# Наша светлость

Карина Демина

Легко ли быть первой леди?

Каждый шаг, каждый жест, каждое слово Изольды — повод для сплетен. И ладно бы дело ограничивалось разговорами, но желтые листовки, несмотря на все усилия Магнуса Дохерти, наводнили Город. Люди верят лжи, а еще призывам к свободе, равенству и мятежу. Кайя пытается избежать кровопролития, но Совет слишком уверен в собственной неуязвимости и не желает идти на уступки. Тень по-прежнему на свободе. А еще лорд-канцлер объявил войну, явно вознамерившись выжить Изольду из Замка, и готов использовать любые средства.

Что остается первой леди?

Выстоять. И принять правила новой игры.

А заодно устроить Зимний бал и две донельзя странные свадьбы.

## Глава 1. Я ВАМ ПИШУ

> Люди, не взрослейте, это ловушка!

> Крик души

…Что я могу еще сказать?

Никогда не умела писать письма. Как словами выразить происходящее вокруг и как вообще отделить, о чем нужно писать, а о чем не стоит? И я пишу обо всем, что приходит в голову.

> «…На днях Кот, забравшись на стол, валялся на бумагах и перемешал все так, что я до полуночи их разбирала. А на столешнице остались пятна от чернил, кажется, не выводимые…

> …Майло поймал мышь и дрессирует ее, уверяя, что мышь — зверь очень сообразительный, просто всячески эту сообразительность скрывает. Хорошо, хоть не крыса. Фрейлины, сначала отнесшиеся к новой задумке с подозрением, теперь участвуют и строят для мыши дом. Вчера они спорили, какая обивка должна быть на мебели — из розового сатина или зеленого.

> Выбрали синий.

> И решили, что мышь определенно дворянского мышиного рода, о чем свидетельствуют крайняя ее чистоплотность и интеллигентность, свойственные лишь людям благородного рождения — тут я бы поспорила, — и потому нарекли ее Лорд Мыш.

> Майло обещал найти ему леди. Чувствую, к концу недели нас ждет мышиная свадьба.

> Пускай.

> …Сенешаль отказывается предоставлять расходные книги, те, что касаются закупок зерна. Я подозреваю, что берет он его втридорога и с этого имеет откат, но доказать без книг не выйдет. Впрочем, зря он надеется, что я отступлюсь от этой темы.

> Постепенно разбираюсь со всем этим хозяйством — зерно, вино, мясо… Ты вообще представляешь, во что тебе обходится содержание двора? Хотя, думаю, представляешь. Это я пока не привыкла.

> И нет, упреждая вопрос, я не скупая. Я хозяйственная.

> Домовитая!

> …Вчера случилась буря. И стекла дрожали так, что я всерьез подумывала спрятаться под кроватью на случай, если вдруг буря прорвется. Не прорвалась.

> Я очень скучаю по тебе.

> Особенно ночью, когда остаюсь одна. Нет, ты не думай — Лаашья по-прежнему дежурит в нашей спальне, хотя мне кажется, что это уже чересчур. Кто бы ни устраивал предыдущие покушения, он явно успокоился. Устал? Или разочаровался в своих способностях?

> Или покинул замок?

> Но мои возражения Сержант не принимает. Он и вовсе превратился в мою тень. Ходит по пятам. Людей пугает. Впрочем, интуиция подсказывает, что от этого Сержант получает огромное удовольствие. Вперит в человека взгляд и смотрит, смотрит… ты сам знаешь, какой у него взгляд. Самые уравновешенные дергаться начинают. А о тех, кто послабее, и говорить нечего.

> И не надоело же.

> Я не жалуюсь, но всякий раз, оставаясь наедине с собой, я думаю о том, где ты. Мне легче, чем многим. Я знаю, что тебя сложно ранить и почти невозможно убить, но… это „почти“ не дает мне покоя.

> Я жду тебя. Я считаю дни, оставшиеся до зимы, уверяя себя, что уже недолго. Сегодня выпал снег. С утра. Это было красиво: белая сеть накрыла замок и старые розовые кусты, те самые, что стоят на моем балконе, сбросили листья. Меня уверили, что нет нужды прятать розы, что они привычные и к зиме, и к снегу, но я все равно волновалась.

> Лучше за них, чем за тебя.

> А снег к обеду сошел. Солнце яркое, блестят водой камни, воздух сырой. И я стараюсь не думать о том, что происходит на границе. Я бы поделилась теплом, если бы знала как.

> Возвращайся.

> Урфин почти все время где-то пропадает, а где — не говорит. Вижу, что устает зверски, отчего становится злым. Я стараюсь лишний раз его не дергать. И скажи, что не надо за мной присматривать, я справляюсь. Пусть лучше поспит пару лишних часов, на него же смотреть больно.

> Тисса и не смотрит.

> Я держу ее при себе во избежание ненужных разговоров. Как-то чересчур уж много в последнее время „случайных“ встреч с Гийомом. Он выглядит отвратительно здоровым. Мне все это не нравится, солнце. Я не могу постоянно быть рядом с ней, а девочка слишком молода, чтобы прислушаться к голосу разума. И про Гийома рассказывать бессмысленно: решит, что клевета. Урфина она не замечает, хотя делает это исключительно вежливо, с достоинством.

> Пора мне вмешаться, но знаю — станет хуже.

> Я еще помню себя такой. У нас небольшая разница в возрасте, и от этого понимания становится лишь страшнее. Странное ощущение, что здесь я повзрослела, и как-то очень быстро. Наверное, это хорошо и правильно, но немного жутко.

> А Урфин, по-моему, нарочно злит Тиссу. С недосыпу или из врожденной вредности, но он ведет себя как подросток, честное слово! Язвительный обиженный подросток. Наверное, ты бы знал, что со всем этим делать.

> Вот, теперь я тебе жалуюсь, так что можешь быть спокоен. Кот пришел утешать. Он почти постоянно рядом. Признавайся, ты и ему поручил присматривать?

> …Я нашла кое-что в тех бумагах. Ты же не против, что я обжила твой кабинет? Мне там уютней, чем у себя, представляю, что ты ненадолго вышел и вот-вот вернешься.

> И работа отвлекает.

> „Золотой берег“, как мне кажется, лишь часть системы. Мне было бы легче, если бы ты позволил дядюшке рассказать то, что удалось наработать. Пока Магнус всячески ускользает от моих вопросов. Он не отказывает, он просто не хочет, чтобы я лезла в эту грязь. И понимаю его позицию, но все же я вряд ли смогу оставаться в стороне. Из замка тоже видны мусорные кучи.

> Это аллегория такая. Местный мусор хорошо прячут.

> Дело в том, что я нашла еще четыре точки. И конечно, это вполне может быть совпадением, поскольку фермы расположены в разных частях протектората — спасибо Урфину за подробные карты, — но уж больно одинаковые схемы используются.

> И те люди, которых казнили…

> …Мне пришлось присутствовать. Я знаю, что это мой долг, и, пожалуй, готова была исполнить…»

Откладываю перо, разминаю затекшие пальцы — почти даже чистые. И буквы стали ровнее. Почерк выправляется волшебным образом — вот что значит регулярные тренировки. Ведь столько всего нужно рассказать… гонец отдыхает до завтрашнего дня, и я благодарна этому человеку за его работу.

Три дня на перекладных лошадях.

Переправа.

И снова путь.

Кайя получит письмо. Знаю, что будет читать и перечитывать. Я сама так делаю, когда становится невыносимо. Выучила наизусть почти, но… лист бумаги. Лиловые строки. Слова, за которыми слышу его голос.

Казнь… я думала, что будет хуже.

Урфин предлагал мне отсидеться, но это было бы трусостью и ошибкой: подданные желают лицезреть нашу светлость, которая оставила приговор в силе. Мы есть закон.

И мы должны видеть, что этот закон исполняется.

Снова корона и цепь — символы власти.

Синий с белым плащ. Длинный балкон — дом принадлежит градоправителю, и балкон, подозреваю, был сооружен именно для подобного рода нужд. Высокое кресло, рассчитанное на габариты Кайя. Но так даже лучше. Мне нужна поддержка, хотя бы от кресла.

Вереница лордов. И я очаровательно улыбаюсь, приветствуя их. Лордов бесят моя наглость и необходимость стоять в присутствии нашей светлости. Но ничего, потерпят. В конце концов, они этот закон придумали. У ног моих, на толстом ковре, устраивается Майло. По левую руку становится Урфин. По правую — Магнус, которому выносят табурет. Магнусу сидеть позволено. Он ведь Дохерти.

И я теперь тоже.

Герольд, тот самый, который объявлял о начале рыцарского турнира, вскинул жезл. И сворой голодных псов заскулили волынки. Качнулась толпа, желая ближе подойти к другому помосту, сооруженному посреди площади. Он невысок и выкрашен в черный цвет.

На помосте — тележное колесо с ремнями, которые палач проверяет тщательно.

— Иза, — Урфин вкладывает что-то в руку, — выпей. Прикажи принести воды и выпей.

То самое волшебное средство, которое рекомендовала Ингрид?

— Спасибо, но…

Не сейчас. Позже, если я пойму, что не справляюсь сама.

Наркотики — зло.

Толпа раздается в стороны. Я вижу горловину улицы, по которой тащится повозка, запряженная парой лошадей. Доносятся крики. Свист. В приговоренных швыряют гнилью. Я радуюсь, что сижу слишком далеко, чтобы увидеть подробности. И огорчаюсь, что не настолько далеко, чтобы не видеть ничего вообще. На них — шутовские наряды. Ярко-красные сюртуки с плечами, подбитыми ватой, отчего фигуры становятся гротескными, кукольными. Колпаки на головах довершают образ.

Я знаю, что это — часть ритуала казни. И проглатываю комок, подступивший к горлу.

Герольд оглашает приговор, перечислив все свершенные преступления, и голоса его хватает на площадь. А вперед выступает палач. Массивный мужчина с окладистой черной бородой, которую он заплетает в косички, украшая каждую бантиком. И это — особая привилегия.

Палача уважают. Не из страха, а… Магнус сказал, что он не причиняет лишней боли тем, кто не должен мучиться. Достоинство ли это?

Приговоренных, отвязав, ведут на помост. И каждый падает на колени, протягивая руки к нашей светлости. Милосердия.

— Не вздумай. — Урфин рядом. — Это ублюдки, каких мало. Когда «Красотку» брали, они поспешили избавиться от груза. Всех — в воду.

«Красотка» — это корабль. Команду его вздернули на месте: виселица по здешним меркам уже милосердие. А этим троим… нет, Урфин может не опасаться. Я не дрогну.

И волынки умолкают. Следующие несколько часов я хотела бы вымарать из памяти. И когда все заканчивается, я понимаю, что не способна встать. Пальцы так сжимали подлокотники кресла, что, кажется, с деревом срослись. Но Урфин подал руку, и я поднялась.

Меня хватило на то, чтобы вернуться в замок и снять корону. Цепь расстегивал Магнус.

— Ласточка моя… — Он поднес вино. Просто вино, терпкое и крепкое, ударившее в голову сразу. — Есть вещи, для которых нужна привычка.

Вряд ли я смогу привыкнуть. Меня знобит. И Магнус спешит долить вина. Верно, наша светлость напьется и заснет, а проснется с похмельем, которое здорово отвлекает от мыслей о правосудии.

— А вы не боитесь однажды казнить невиновного?

— Боюсь. — Магнус гладит меня по голове. — Но это хорошо. Страх заставляет проверять. И перепроверять. Хуже, когда его нет.

Кошмары мне не снятся.

Но писать о казни Кайя… там война, и еще я о смерти. Нет.

> «…Я попробовала нарисовать схему. Пять точек — не так и много. Но есть общие закономерности. Например, расположение. Конечно, я рисую не так хорошо, как ты, но все-таки схемой проще. Кружочки — это фермы. Квадраты — крупные города. А треугольники — города, имеющие порт или являющиеся центрами торговли. Видишь: они сидят на транспортных развязках. И до городов, где можно купить — у меня все не идет из головы та несчастная женщина — людей, недалеко.

> В крупных городах легко потеряться.

> Я, конечно, расскажу Магнусу, но он опять посоветует заняться чем-нибудь другим, более подобающим леди. Знаю, ты подумаешь так же, но меня мутит от вышивки.

> Честное слово, я пыталась!

> Освоила крест и гладь, но потом загнала иглу в палец, и это было неприятно. С лютней тоже как-то не сложилось. Я предупреждала, что слуха не имею, а они все равно…»

— …Эта баллада крайне проста в исполнении, ваша светлость! — Тонкокостный мужчина склонялся предо мной, и нашей светлости виделось, что еще немного и он вовсе переломится пополам. Человек-соломинка в огромном напудренном парике. Может, он поэтому и кланяется, что парик слишком тяжел?

Заморский рыцарь, что пришел
Из северных земель…[1]

Мэтр Голлум — кстати, весьма и весьма похож, особенно печальными очами чуть навыкате, ресниц лишенными, — поет громко, вероятно пытаясь преодолеть стеснение нашей светлости. У него хорошо поставленный тенор, а паучьи пальцы сноровисто перебирают струны.

Это простой инструмент. С ним и дети управляются. Но наша светлость взрослые.

…ухаживал и обещал,
что женится на мне…

— Ваша светлость, вы должны попробовать. Встаньте. Разведите руки и…

Меня заставляют подняться и руки разводят — ощущение, что обнимаю большую невидимую бочку, — а затем показывают, как именно нужно вытянуть шею, дабы звук покидал легкие правильно.

При этом мэтр не умолкает.

Дева-дура, покинув родительский дом с малознакомым рыцарем, уговорившим ее прихватить парочку коней, золотишко и так по мелочи, мчится добывать простое женское счастье. Путь заканчивается на морском берегу.

…Здесь шесть невест я утопил,
И будешь ты седьмой…

Голос мэтра обретает требуемую зловещесть. И фрейлины всхлипывают, жалея бедняжку, которую так жестоко обманули. Обещали жениться, а сами — топить. Непорядочно.

Снимай шелковый свой наряд,
Отдай его ты мне.
Он слишком дорог и богат,
Чтоб гнить ему на дне…

К счастью, мой учитель увлекается балладой. О, сколько страсти в исполнении! Почти вижу маньяка, который требует снять не только платье, но и корсет, и даже нижнюю рубаху. Извращенец чертов. Ладно бы он честные намерения имел, а так же нет, скупостью ведом. Дев-то много, а корсет и перепродать можно. Дамы кивают, соглашаясь, что не тот ныне маньяк пошел.

И бедная дева соглашается, умоляя об одной малости: отвернуться на время стриптиза.

Ах, не пристало лицезреть
Злодею наготу…

Мэтру подпевает Майло, тонкий голосок которого очень женственен. Дуэт срывает аплодисменты, а коварный злодей спешит исполнить просьбу дамы. Да, мир здесь странный: серийные убийцы и те блюдут приличия.

Спиной он повернулся к ней,
Взгляд к морю обратив…

И девушка, не будь дурой, воспользовалась оказией. Один пинок, и коварный злодей летит в пропасть. Правильно. Нечего честную женщину обманывать. Правда, еще несколько куплетов поверженный маньяк цепляется за край обрыва, умоляя спасти и обещая взять в долю. Но дева на уговоры не поддается.

А я вдруг вспоминаю Кайя.

Его уже месяц нет рядом. И в этот момент кажется, что я не выдержу дольше.

Выдержу. У нашей светлости крепкие нервы.

И о тоске писать не стану.

> «…Я учусь, солнце. Пытаюсь во всяком случае. Манеры. Правила. Гербы. Родственные связи. Правильная речь… никогда бы не подумала, что я настолько косноязычна. Риторика. Логика… и ничего в голове не задерживается. Стараюсь, честное слово, но вряд ли я когда-нибудь одолею хотя бы треть того, чего от меня добиваются. Слишком стара я, слишком занудна вся эта наука. Единственное, с чем дело обстоит более-менее успешно, — это танцы.

> Нас взялся учить Магнус. Я подозреваю, что затеял он все не ради меня, но принять участие была рада. Представь, я в паре с Ингрид. Тисса — с Урфином, который в кои-то веки и зевать перестал, и заткнулся, что вообще сродни чуду. Гавин — он все еще сторонится всех, и Долэг. Она очень забавная и умная девочка, пожалуй, еще вопрос, кто из сестер о ком заботится.

> Магнус управляет оркестром и нами.

> Приседание. Поклон. Поворот.

> Все это безумно интересно и забавно, хотя, наверное, никто не понял, почему я смеюсь. Наши танцы совсем другие. А здесь все просто, если не забывать, что за чем следует. Я забываю.

> Скачу ошалевшей козой, но хотя бы в такт музыке. А Магнус говорит, что весь секрет танцев в том, чтобы убрать ногу до того, как на нее наступят.

> Уроки длятся недолго. Но весело всем: Ингрид и та улыбается. Ты, наверное, никогда не видел ее улыбающейся. А Гавин оттаивает рядом с малышкой, когда забывает, что рядом взрослые, и начинает объяснять ей что-то. Он ужасно серьезный при этом. Почти как ты.

> Тебя не хватает. Всегда и везде. Но я уже научилась справляться с собой.

> Снова кляксу посадила. Но переписывать не стану. Я ее усовершенствую. Вот этот цветок, который ты видишь, раньше был кляксой. Знаю, что цветы дарят дамам, но… надо же было что-то с ней сделать? И да, с учителем рисования мы тоже не сошлись во взглядах.

> Уж очень мое яблоко абстрактным вышло… и кувшин… а про модель, которой служила Тисса, вовсе умолчу. Я рисунок ей не показывала — сразу в камин отправила. Так что иных талантов, кроме занудства, во мне не обнаружено. Ты, конечно, не согласишься. Ты же одержимый и не способен оставаться беспристрастным. Но я этому эгоистично рада.

> В любом другом случае я бы ревновала.

> И ревную. Приступами.

> В пустой голове всякие мысли родятся. Я верю тебе, иначе не завела бы этот разговор, но иногда как вспомню некоторые ваши обычаи… и ведь понимаю, что ты мне не изменишь, но все равно зверею.

> Озверелая, я страшна.

> Констебль вот, под руку подвернувшийся, согласился, что надо бы в замке порядок навести. Правда, негодяй этакий, умолял погодить до весны. Весной, мол, ремонт веселее идет.

> Я согласилась.

> И ограничилась реставрацией гобеленов. На очереди война с плесенью, ремонт и замена портьер, а также каминных решеток. С коврами немного пережду, бедный Макферсон рыдает, подсчитывая воображаемые убытки.

> Он, к слову, еще та падла. Извини, но другие слова просто не в состоянии столь же полно отразить истинную его суть.

> Вот ты знал, что реально ты задолжал гильдии ткачей? И портным? И еще сапожникам, камнетесам, краснодеревщикам… да почти всем в этом городе! Интересно, что из казны деньги уходят почти сразу. А вот до адресата добираются спустя полгода. И возникает закономерный вопрос, какими хитрыми путями они идут?

> Кайя, вот сейчас я на тебя зла. Почему ты позволяешь им себя обворовывать? Причем всем! Одни тащат по мелочи. Другие не стесняются брать полной горстью. Они тебя за идиота держат?

> Прости, солнце, возможно, тебе было некогда заниматься счетами, но раз уж я занялась, то доведу дело до конца, чего бы это ни стоило. Подозреваю, любви ко мне не прибавится, но хоть уважать станут слабый женский ум, о котором мне не устают напоминать. И с риторикой своей отстанут. Без нее обойдусь. Так что будь готов к жалобам.

> И возвращайся.

> Пожалуйста.

> Я очень тебя жду…


> P. S. Завтра предстоит встреча с Благотворительным комитетом. Надеюсь на дружеские посиделки в компании почтенных и благорасположенных ко мне дам, но разумом понимаю, что вряд ли встреча пройдет гладко. Не ладится у меня как-то с дамами… но я тебе отпишусь.

> Завтра сяду за новое письмо. Вдруг да получится без клякс?»

Я не посыпаю чернила песком, жду, пока сами высохнут. Несколько страниц, сложенных вместе. Упаковка из плотной бумаги. Бечевка и пятно алого сургуча.

Печать.

И несколько дней ожидания… от письма до письма.

Когда мне хочется плакать, я смотрю на огненного рыцаря. За это время мы научились разговаривать друг с другом без слов. Кот, выбравшись из-под кровати, запрыгивает на колени и трется о щеку. Утешает.

Надо бы Майло предупредить, чтобы посадил Лорда Мыш в кувшин с плотной крышкой, а то не доживет он до свадьбы.


Трактир «Три монеты» пользовался устойчивой репутацией заведения веселого, но в то же время солидного. Здесь не водились карманники, да и шлюхи отличались относительной порядочностью. Повариха была хорошей, прислуга — вежливой, и лишь рваные ноздри да клеймо на лбу вышибалы несколько нарушали общую благостность обстановки. И взгляд раннего посетителя, скользивший по скромному убранству зала, то и дело останавливался на лице.

— Не следует столь откровенно разглядывать его, мой лорд, — мягко посоветовал спутник. В отличие от товарища, чье происхождение выдавали не столько одежда, сколько осанка и пренебрежительный взгляд, второго человека отличала некая особая невзрачность. — Клейменых легко спровоцировать.

— Я сильнее этого отродья, — заметил лорд, все же отворачиваясь. И руку на меч положил. Впрочем, в таверне давно привыкли к прихотям гостей.

— Конечно, сильнее.

— Мне не нравится, как ты со мной разговариваешь.

— Простите, мой лорд.

Кивок, дающий понять, что прощение получено. Спутнику его оно было не нужно, как не нужен был сам этот разряженный и бесполезный человечишко, мнивший себя центром мира, но на самом деле не стоивший и медяка.

Все они только горазды орать о праве.

А люди равными рождаются, как пишут на тех желтых листочках. Впрочем, человек был слишком умен, чтобы связываться с опасными бумажками. О правах пусть высокородные думают, у него же своя работенка имеется.

— То есть вы согласны?

— Да.

Человек давно собирался сменить место жительства, иначе в жизни не согласился бы на подобную работу. Но к тому времени, как тело обнаружат, он будет далеко. А что станется с этим лордиком, уверенным в собственном уме и непогрешимости, его не интересовало.

Старый лэрд слыл большим затейником.

— Задаток.

Кто же бросает кошелек так открыто? Еще бы содержимое вывалил. Но нет, на это ума хватило.

— Там вдвое больше оговоренного…

Хорошо. Деньги в путешествии пригодятся.

— …но вы поставите клеймо. Раб должен умереть рабом.

Все ж таки дурость людская неискоренима. И человек, взвесив полученный задаток — а сумму он назвал достойную заказа, — подумал, что убраться следует не только из города, но из протектората тоже.

К тому времени, как лордик окажется в пыточной, человек обретет новое лицо, имя и дом.

## Глава 2. ОБРАТНАЯ СВЯЗЬ

> Я думала, что без тебя умру… а нет… сижу, ем…

> Опыт первой любви

Седьмой день кряду дождь. Мелкий, холодный, порой перемежающийся со снежной крупой. Воздух пропитался сыростью, и костры гасли даже под навесами. Еда остывала моментально.

Кайя уже и не помнил, когда в последний раз ел что-то по-настоящему горячее.

Дома.

Странно, но прежде он не воспринимал замок домом. Скорее уж местом, в котором он проводил некоторую часть времени. Иногда с удовольствием, чаще всего — без, но тем не менее особой привязанности к нему Кайя не испытывал.

Все изменилось.

К лучшему ли? Легче ведь было без этой обессиливающей тоски. Она то отпускала, отползая за край сознания, и тогда Кайя мог заниматься делами, то вдруг накатывала. И те же дела, на которых приходилось сосредотачиваться, становились спасением.

Берег размыло, и пехота Мюррея увязла в грязи.

Но и своим приходится туго. Ни поесть, ни согреться. Чем дальше, тем хуже.

Лихорадка. Понос. Рвота. Пьяные драки. И убийство шлюхи, которая пыталась обобрать невменяемого капрала. Иссякающие запасы ртути, нехватка докторов и растущее число сифилитиков.

Дезертирство.

Порченое зерно, которым успели отравиться лошади. И гнилое сено.

Выгребные ямы, что наполнялись водой едва ли не быстрее, чем выкапывались. И загаженные окрестные леса. Крепкая лагерная вонь. Вездесущие крысы.

Бароны, не способные договориться друг с другом.

Городские ворота, оскалившиеся шипами. Переговоры, которые выматывали нервы, доводя до края. Дирлетонцы то готовы сдаться, то вдруг меняют условия, точно надеясь оттянуть неизбежное. Зимы ждут? Не понимают, что Мюррей, не закрепившись на берегу, уйдет? А Кайя останется. И будет очень зол.

Он уже зол.

Хотя бы тем, что с потолка капает. Дожди пропитали наружный полог шатра, сделанный из толстых буйволовых шкур, а внутренний, из тонкой шерсти, давно не был преградой. Вода стекала по рубцам швов, наполняя ведра.

Бумаги отсырели, и перо оставляло глубокие раны на поверхности листа. Чернила растекались, но Кайя упрямо продолжал писать.

> «…Здравствуй, сердце мое.

> У нас снова дождь. Все серое. Холодное. Но никогда еще я так не радовался приближению зимы. Ты писала о снеге, но мы находимся южнее, и снег выпадет позже на неделю или две. Я хотел бы, чтобы все закончилось до того, но, боюсь, не выйдет.

> Вчера опять вели переговоры.

> Городской совет настаивает не только на полном прощении, но и на признании Дирлетона коронным городом, что совершенно невозможно. Я не могу оставить мятеж безнаказанным, поскольку это подает дурной пример. А они хотят, чтобы их еще и наградили за глупость…»

Кайя выдвинул встречные условия: штраф в двадцать тысяч золотых дукатов и прилюдное покаяние бургомистра, начальника городской стражи и гильдийных старейшин.

Обошлось бы без крови.

Но еще неделя под дождем, и Кайя, наплевав на все правила, просто выломает ворота.

> «…Видел слонов. Мюррей все еще надеется переправить их через реку, хотя мне эта затея представляется совершенно безумной. Животные слишком массивны, чтобы использовать плоты, а ближайший мост разрушен. Вода же холодна, и я не уверен, способны ли они плавать.

> Ты знаешь точно.

> Ты мне так и не рассказала, чем бабочки от мотыльков отличаются.

> Слоны же огромны. Как четыре лошади, друг на друга поставленные. Говорят, что их шкура столь толста, что стрелы отскакивают, а густая шерсть защитит и от копий. Но меж тем мне представляется нерациональным использование этих животных в качестве наступательной силы. Для переноски тяжестей — возможно. И даже тогда количество потребляемого ими корма значительно превышает то, которое требуется обыкновенным волам или мулам. Что же касается боевого применения, я согласен, что вид этого огромного животного внушает людям ужас, но и только.

> Из того, что мне удалось узнать, слоны крайне неподатливы в управлении, и возница-махут вынужден постоянно спускаться с шеи к бивням, которые он цепляет особым крюком, перенаправляя движение животного. Ко всему молодые слоны пугливы, а порой впадают в состояние безумия, именуемого „муст“. И тогда они крушат все и вся, что только видят на своем пути.

> Мне пока не довелось видеть это животное в бою, но в некоторых трактатах указывается, что использует оно подвижный хобот и бивни. Их даже укрепляют специальными накладками с шипами. На спине слона сооружают особую башню, в которой сидят стрелки и копейщики. Они-то, пожалуй, и представляют реальную угрозу».

Капля, сорвавшись с нити, упала на лист, расплылась прозрачным пятном. Другая же нырнула за шиворот, опалив холодом.

О чем он пишет?

О слонах.

А в прошлый раз — об осадных башнях, которые велел строить, скорее для того, чтобы занять людей и подвигнуть дирлетонцев к размышлениям. И до того — о разнице между легкой и тяжелой кавалерией.

О построении пехоты.

Фуражирах.

Об организации лагеря… шатрах, навесах, патрулях… разновидностях лука. Усовершенствовании конструкции баллисты. Обо всем, что приходило в голову.

Разве интересно Изольде читать такое?

Но Кайя не знал, о чем еще рассказать. Точно не о грязи, которая хлюпает под ногами. И не о пленке льда, что проявляется после полуночи, сковывая живое и неживое панцирем холода. А к утру исчезает. Не о вездесущих крысах, одна из которых обжилась в его шатре и, отличаясь особой наглостью, крала его еду. Не о канавах для мертвецов — их было немного.

Мюррей пробовал силы, накатывал и отступал, медля с основным ударом. Складывалось ощущение, что он решил испытать нервы Кайя на прочность. И город, ощетинившийся было стрелами, вдруг подрастерял былую наглость. Первый штурм унес десятерых. Еще трое скончались от ран.

С тех пор число убитых выросло до полусотни.

Пятерых забрала лихорадка. Четверо отравились. Один утонул в выгребной яме, поскользнувшись на краю. Дюжину унесли пьяные драки.

Еще дюжина растворилась в окрестных лесах, справедливо решив, что жизнь войны дороже.

Троих пришлось повесить. Семерых — выпороть.

Два рыцаря стали жертвами собственной чести, не пережив дуэли. Еще один сверзился с коня и свернул шею. Правда, поскольку при жизни отличался крайне паскудным нравом, то о потере Кайя не сожалел.

Но ведь жене об этом не напишешь!

> «…Также, если говорить об угрозе, то я согласен с Сержантом: нельзя убирать охрану. То, что покушений больше не было, безусловно, меня радует, однако не является поводом терять бдительность. До тех пор пока убийца не найден — а рано или поздно он себя обнаружит, — рядом с тобой каждую секунду должен находиться кто-то, кому я в достаточной мере доверяю.

> Прости, сердце мое, если тебя это утомляет.

> Что же касается ферм, то будь добра, передай как можно более полную информацию о том, что тебе удалось обнаружить, Магнусу. Я попрошу его держать тебя в курсе этого дела, хотя ты совершенно права: он полагает его чересчур грязным и опасным. Если все действительно так, как ты описала — а с „Золотым берегом“ ты не ошиблась, и значит, скорее всего, права и в данном случае, — то ситуация крайне серьезна. Организовать подобное предприятие в одиночку невозможно, следовательно, будут затронуты интересы некой группы людей…»

Письма переправляют подопечные Магнуса. Им можно доверять, но насколько безопасен сам путь? Гонцов пока перехватить не пытались.

Из страха?

Или просто не думали, что в письмах этих может быть что-то серьезное? Изольде хватит ума не распространяться о своих изысканиях.

> «…Сердце мое, я не пытаюсь умалить твои достижения, но лишь хочу защитить тебя. Если кому-то станет известна твоя роль в данном деле или хотя бы факт участия в нем, то я не берусь предсказать последствия. Ненависть людей, потерявших многое, — а я предвижу, что дело будет громким, — беспредельна. Поэтому прошу тебя: осторожнее.

> В пределах замка и города ты — полновластная хозяйка. И сенешаль обязан выдать тебе все бумаги, которые ты только пожелаешь видеть. Констебль — исполнить любой самый безумный твой приказ. Но все, что касается дел протектората, должно проходить через Магнуса или Урфина.

> Похоже, я действительно слишком многое спускал на доверии, чего больше не будет. Спасибо, что ты помогаешь мне и, надеюсь, будешь помогать впредь, поскольку самому мне легче воевать с людьми, чем с цифрами. Однако воздержись пока предпринимать что-либо. Я вернусь и сам спрошу, как вышло так, что люди, принесшие присягу моей семье, ее же обворовывали. Нужны будут лишь явные и однозначные свидетельства вины, которые исчезнут, если ты начнешь задавать вопросы сама.

> Меня печалит то, что ты, похоже, слишком много времени уделяешь вещам утомительным и неприятным. Магнус писал мне о казни. Он был категорически против твоего на ней присутствия, но ты переупрямила дядю, что редко кому удавалось. Мне жаль, что тебе все-таки пришлось увидеть нечто подобное, и если увиденное все-таки сказалось на тебе, если появится дурнота, или плохие сны, или еще что-либо, пожалуйста, не молчи.

> Я хотел бы быть рядом с тобой. Тогда, сейчас и каждую минуту.

> Ты пишешь, что ревнуешь. И я понимаю это чувство, которое прежде было незнакомо. Иногда я начинаю думать о замке, о людях, тебя окружающих, о том, сколь много среди них мужчин. Что ты красива. И одинока. И несмотря на то, что считаешь себя взрослой, наивна. А нравы в замке — скрепя сердце вынужден признать и это — весьма вольные.

> Вот, получилось, что я тебя подозреваю в неверности.

> Это совершенно не так!

> Я верю тебе, но ревность сводит меня с ума. Вчера едва не ударил одного барона, который стал хвастаться тем, как соблазнил жену вассала. Это был грязный и подлый поступок, но прежде я относился к подобным историям куда как спокойней, полагая их вымыслом.

> Они так и не поняли, что меня разозлило.

> Да я и сам не понимаю. Едва не вспыхнул из-за пустяка. Отчего-то мне кажется, что испытываемое мной состояние вполне подходит под определение „муста“.

> Сегодня встретился с Эдвардом. Рука у него по-прежнему крепкая, но булава — не самый удобный вид оружия, хотя щит искрошила в щепу. Наша стычка длилась всего несколько секунд, но мне показалось, что Эдвард рад меня видеть. Возможно, если бы нам удалось договориться о поединке за спорные территории, вся эта возня завершилась бы быстрее. Но правила диктуют мне обороняться, а Эдвард не шлет переговорщиков. Выходит, что даже среди них, пусть бы и тех, кто был знаком со мной прежде, я все равно чужак. Они признают за мной право держать эти земли, но самого лишь терпят, не имея возможности заменить кем-то другим.

> Чудо, что у меня есть ты.

> Подумалось, что строки о поединке ты истолкуешь превратно. Не волнуйся, сердце мое, Мюррей не собирается убивать меня, как и я его. Это запрещено, да и выходит за пределы наших возможностей. Скорее, мы определили бы плотность поля и вектора его распределения, на основании чего и была бы — или не была бы — перенесена граница. К сожалению, я не знаю, как это можно объяснить нормальным языком. Все еще не хватает информации.

> Но я сильнее. Я чувствую это.

> Значит, прямой стычки Мюррей будет избегать. И опять же все затянется до первых морозов…»

Издалека, возможно, что с другого берега реки, донесся рокот грома. И ветер пробрался-таки сквозь слои ткани, покачнув лампу. Из груды сырых мехов, сваленных на лежак, выползла крыса. Она забралась на самую вершину волглой ветоши и уселась, вперив в Кайя красные глазенки.

— О тебе я тоже писать не стану, — сказал Кайя крысе, но та не шелохнулась. — А о чем стану?

Крыса не спешила советовать.

> «…Что же касается свадьбы представленного тобою Лорда Мыш, который видится мне существом в высшей мере ответственным и способным содержать семью, то проследи, чтобы данная церемония прошла с должным размахом. Возможно, в весьма скором времени тебе предстоит организовать другую свадьбу.

> Кстати, Урфин все-таки соблаговолил переслать мне договор о намерениях, который я отправлю с этим письмом. Пожалуйста, ознакомься. И если тебя устраивают предложенные им условия — они соответствуют устному соглашению, достигнутому перед отъездом, — поставь свою подпись. И с этой минуты ты перестанешь нести ответственность за Тиссу. Она и ее репутация — всецело забота ее будущего супруга.

> Но ты все равно присматривай. Урфин, что бы я ни говорил, надежен, но порой из самых лучших побуждений делает вещи, о которых потом жалеет. А поскольку впервые дело касается не моих, но его интересов, я опасаюсь, что он вынужден будет столкнуться с последствиями собственных поступков. Это — болезненный опыт, которого я хотел бы избежать для него.

> Возможно, ты была права, когда говорила, что я слишком надавил на девочку. Но ты, дядя и Урфин — вся моя семья. Я хотел бы, чтобы ее стало больше. И чтобы вы были счастливы. Наверное, порой я тоже из самых лучших побуждений делаю вещи, о которых потом сожалею. Однако в этом случае обратного пути нет. И я лишь надеюсь, что Урфину хватит терпения.

> Дети ведь растут. Взрослеют. Главное, чтобы, взрослея, не теряли душу.

> Ну вот, меня потянуло на отвлеченные размышления, и это верный признак, что мне нечего рассказать, однако я не желаю завершать письмо. Каждое как расставание. На время, но все же болезненное, ведь, дописав, я останусь один…»

Кайя покосился на крысу, которая нагло разлеглась поверх его одеяла. Нет, все-таки один. Крыса в постели — это не компрометирующие обстоятельства.

А дождь усилился. Шелестели капли, пытаясь напоить пропитавшуюся водой кожу. Бежали по швам и ныряли в переполненное ведро. Размокший хлеб покрылся сизой плесенью, но лучше такой, чем выбираться наружу и искать свежий.

Гонец ждет.

Он отдохнул, и лошадь свежа. Завтра… послезавтра… сшивая лигу с лигой, соединяя замок и проклятую пустоту границы.

> «…Хотел бы обнять и поцеловать тебя, но, не имея возможности, тешу себя надеждой увидеть во сне.

> Иза, дамы из Благотворительного комитета — не самые милые существа на свете. Честно говоря, я сам их несколько побаиваюсь, уж больно агрессивно они творят добро. Поэтому не смей печалиться, если что-то пойдет не так. На моей памяти с ними даже Кормак не сумел общего языка найти, хоть бы и глава комитета приходится ему родной сестрой.

> Также отправляю тебе несколько новых набросков. Слон, по-моему, получился похоже. А вот Эдварда рисовал по памяти. Сейчас почему-то он выглядит не таким внушительным.

> До встречи, сердце мое».

Свернуть. Перевязать. Запечатать. Спрятать в кожаную тубу, которая сохранит листы от влажности. Передать человеку, который дремлет над костром в ожидании.

— За службу. — Кайя протянул двойной дукат, но человек помотал головой и продемонстрировал серебряную тамгу. Ему платят исправно.

И брать больше он не станет.

— Тогда спасибо.

Кивок. Свист. Серая лошадка с толстыми ногами появляется из дождливой мути и в ней же исчезает, унося всадника. Влажно хлюпают копыта по грязи.

И звук тоже смывается дождем.

Тоска накатывает с новой силой. Непрошеная мысль лезет в голову: а если расставание это — навсегда? От внезапной боли темнеет в глазах. Алую волну едва-едва получается свернуть до всплеска. И Кайя заставляет себя выдохнуть. Вдохнуть и снова медленно, отсчитывая секунды, выдохнуть.

А крыса, единственная, на ком можно было бы злость сорвать, исчезла. Благоразумное животное.


В доходном доме Матушки Фло всегда было весело, шумно и людно. Расположенный на пересечении трех улиц, одна из которых выводила к кварталу Лудильщиков, а две другие вели к пристаням, он был удобен для многих людей.

Сюда заглядывали сводни, желавшие сбыть свежий товар. Контрабандисты. Ростовщики. Скупщики краденого. Воры. Игроки. Вольные капитаны. Наемники. И просто те, кто готов был рискнуть, ввязавшись в мероприятие незаконное, но сулящее выгоду.

Здесь не принято было разглядывать друг друга, но чумазый мальчишка разбойного вида презрел обычай. На человека в потертой кожанке он пялился секунд тридцать, словно прицениваясь.

— Чего? — спросил человек, засовывая пальцы под шейный платок, верно, завязанный чересчур туго.

— Ты бушь кптан, ктрый рботу ищет? И готов с блой кстью свзаться?

— Я буду.

Мальчишка кивнул, не сводя настороженного взгляда, точно подмечая каждую деталь: и мятую рубаху с потемневшим кружевом, некогда нарядную, но заношенную, и сапоги хорошие, и нож на широком поясе с бляхами. И даже пустой кубок, который залетный капитан не спешил наполнить.

Но монету — правила знает — кинул.

Поймав медяк на лету, мальчишка отправил его за щеку и вытащил обслюнявленный кусок ткани.

— Пслзавтра.

Он исчез, спеша исполнить другое поручение, за которым последует третье и четвертое… Урфин же развернул замусоленный клок. Три корявых знака.

Две цифры.

И круг с рыбой.

Место. Время и слово для встречи. Свои прочтут. Чужие… о чужих здесь не беспокоились.

— Эй, лапочка… — Шею обвили мягкие руки, длинный локон скользнул по шее. — О чем печаль имеешь? Пойдем-ка наверх… развеселю.

Шлюха была уже не молоденькой, но еще симпатичной.

Сколько ей? Восемнадцать? Девятнадцать? Еще месяц-другой, и мамочка выгонит ее из теплой таверны на улицу высвобождая место для других, посвежее, помоложе. Тошно…

— На, — Урфин вложил в ладошку серебряный талер, — купи себе что-нибудь.

— Добрый, значит?

— Какой есть.

— Идем. — Шлюха талер сунула в волосы и, впившись неожиданно крепкими пальцами в руку, потянула за собой. Идем, идем… надо.

Стоило подняться, как девица повисла на шее и горячими губами в ухо уткнулась, зашептала:

— Мамочка на тебя глядит. Сидишь тут третий день… а на девок ни глазиком даже…

Непростительная ошибка, которая могла дорого стоить. И Урфин подхватил девицу на руки. Та взвизгнула и замотал ногами, вроде как отбиваясь, но лишь крепче вцепляясь в шею. Комнатушка свободная отыскалась на втором этаже. И дверь была с запором. Кровать, на которую Урфин девицу бросил протяжно заскрипела.

— Может… — Шлюха похлопала рядом с собой и ноги расставила пошире.

— Спасибо, но воздержусь.

— Что так?

— Жениться хочу.

Она хмыкнула и, вытащив монету из тайника, прикусила.

— И вправду серебро… Меня Мия звать. Или по-другому, как захочешь… женитьба еще никому не мешала.

— У невесты отец строгий. Очень рассердится, если я ей отсюда подарок привезу. — Урфин сел на пол, который с виду был почище кровати. — С чего вдруг помогать взялась?

Мия подпрыгнула пару раз на кровати и застонала. Взгляд у нее был хитрющий…

— А мамочка меня продать хочет. Я ее любимке не по нраву пришлась. Дуры обе.

— Куда продать?

— То ты не знаешь. На ферму.

— Хочешь, уведу отсюда?

Это было бы неправильно. Подозрительно. И опасно. Но оставить девчонку работорговцам — подло.

— Не-а… я не боюсь. — Она вытянулась на кровати и руки за голову заложила. — Небось не хуже, чем тут будет… рожать? Все бабы рожают.

— Рабов.

— А хоть бы и так… ты чужой. Оттуда. — Она указала на потолок. — Думаешь, что раз рабы, так плохо. Там меня кормить станут. Бить никто не будет. А детей в канаву не понесут топить. Вырастят. И выучат, как благородных… и продадут в хороший дом. Небось люди не дураки, чтоб потраченные деньги портить. Будут мои детки жить в тепле и сытости…

— Рабами.

— Ага. Про свободу думать хорошо, когда в животе с голодухи не бурчит.

То, что она говорила, было неправильно. Настолько неправильно, что Урфин растерялся.

— А с тобой что будет, подумала?

Скольких она родит? Пятерых? Шестерых? Десятку? Потом, если не помрет во время очередных родов, станет нянечкой при младенцах… а как не сможет справляться, так и на кладбище.

— А тут со мной что будет? — отозвалась Мия.

И это тоже было правдой. Какое из двух зол следовало считать меньшим?

Урфин не знал.

Вычищать надо оба. Вот только хватит ли сил?

## Глава 3. КОРПОРАЦИЯ ДОБРА

> Мы в ответе за то добро, которое мы творим, следовательно, как никогда актуален тщательнейший контроль его качества…

> Из ежегодной речи председателя Благотворительного комитета, вдовствующей мормэрессы леди Джиневры Арчибальд Флоттэн

Наша светлость нервничала.

До встречи оставалось четверть часа… очень долгая четверть часа… я уже трижды успела пройти вдоль стены, доказывая рыцарю с витража — мой бедный собеседник, сколько всего ему приходилось выслушивать, — что готова встретиться с почтеннейшими дамами.

И вообще зря их опасаюсь.

Это же леди.

Благотворительницы.

Им полагается быть добрыми, отзывчивыми и вообще…

Рыцарь слушал скептически. Сейчас, в приближающемся полдне, солнце расплавило и смешало краски витража так, что фигура выглядела как никогда зыбкой.

— …и если рассуждать здраво, то я в этом мире — не последний человек. Моя поддержка что-то да значит. И на самом деле глупо нервничать! В крайнем случае…

Действительно, а что будет в крайнем случае? Перед носом нашей светлости дверь захлопнут? Не камнями же побьют в самом-то деле. Вернусь к себе. Пореву, наконец, от души по причине конкретной. Разобью чего-нибудь и успокоюсь.

Перспектива, конечно, не самая вдохновляющая, но какая уж есть. Тем более что напросилась я сама. Даже не напросилась — поставила почтенных дам в известность о своем грядущем визите. Ну надоело мне ждать, когда меня на эти заседания пригласить решатся!

Мир требует добра.

А у нашей светлости как раз свободное время имеется.

И группа поддержки.

Ингрид выглядела спокойной, а вот Тисса явно переживала, хотя, по-моему, в последний месяц это было нормальное ее состояние. Она осунулась, побледнела и обзавелась милой привычкой прикусывать губу, словно запирая в себе то, что хотелось сказать.

— Ваша светлость, — мое предложение обращаться по имени Тисса упорно игнорировала, предпочитая держать дистанцию, — выглядят подобающим образом.

Она была вежливой и милой, как механическая кукла, которую настоятельно выдавали за живую. И не могу сказать, что я поняла, в какой момент случилось это превращение. Надо что-то делать, но что?

Для начала поговорить с ней наедине, только момент бы выбрать подходящий…

— Иза, — Ингрид поднялась и расправила юбки, — главное, не принимай близко к сердцу.

— Что не принимать?

Сержант, к чьему постоянному молчаливому присутствию я уже привыкла, занял позицию за левым плечом нашей светлости.

— Ничего не принимай.


Заседал Благотворительный комитет в Бирюзовой гостиной. И бирюзы, надо сказать, на инкрустацию мебели ушло изрядно. Особенно хорош был стол овальной формы с гнутыми ножками и кружевной столешницей. Во главе его восседала председатель комитета, почтеннейшая мормэресса Джиневра Арчибальд Флоттэн.

Разменяв полсотни лет, леди Флоттэн не утратила былой красоты, скорее уж изменила ее согласно представлениям о приличиях. Ее лицо морщины украшали, как трещины украшают благородный мрамор. Рыжий парик подчеркивал белизну кожи. Платье было строгого покроя, приличествующего вдове темно-зеленого цвета. Украшения — из агата. И лишь желтый алмаз выбивался из мрачного ряда.

Меньше всего леди Флоттэн походила на добрую фею.

Да и остальные тоже…

Дамы пили чай и беседовали. Мило. Вполголоса. Пили и беседовали… тонкий фарфор в нежных пальцах. Блюдца. Чашки. Сливки… сахар… Высокий чайник в руках лакея.

Крохотные пирожные на серебряной горке.

И полнейшее безразличие к происходящему вовне.


— …безусловно, это имеет смысл, однако необходимо рассмотреть рекомендации. Мы должны быть уверены, что, предоставляя этой женщине помощь, мы поддерживаем ее, а не подталкиваем к губительному безделью…

Леди передавали друг другу розовые бумажки с виньетками. Кивали головами — и щедро напудренные парики соприкасались беззвучно, — изредка вздыхали.

— Как это печально…

— …весьма печально… я бы сказала, что недопустимо… мы должны сочинить петицию против…

А я стояла, ощущая себя совершенно лишней на этом празднике мирового добра.

— …или вот здесь. У нее трое детей. И муж погиб…

Я тихонько постучала о каминную полку.

— …но следует заметить, что сыну уже двенадцать. Этого достаточно, чтобы пойти работать. А двое вполне в состоянии прокормить…

Нас не замечают? Что ж, придется заявить о своем присутствии.

— Добрый день, дамы, — сказала я и реверанс сделала.

Ингрид утверждает, что сейчас мои реверансы действительно похожи на реверансы, а не на внезапный приступ подагры.

Обрыв разговора. Ледяные взгляды. И приподнятая бровь в молчаливом вопросе: какого такого лешего нашей светлости в сих краях понадобилось и не найдется ли у нее по счастливой случайности дел иных, неотложных где-нибудь в другом крыле замка?

— Я… то есть мы, — не следует забывать об Ингрид и Тиссе, — пришли, чтобы принять участие в работе Благотворительного комитета.

Выделите нам по стульчику, чашке и розовых бумажек с виньетками тоже дайте. Полагаю, в них вся суть, а не в профитролях. Впрочем, от последних наша светлость тоже отказываться не станет.

Молчание длилось и длилось…

— Мы рассмотрели вашу просьбу. — Леди Флоттэн обладала глубоким контральто.

Просьба? Я ни о чем их не просила.

— И сочли невозможным удовлетворить ее…

— Могу я узнать, по какой причине? — Спокойно, Иза, кричать нельзя. Улыбайся. Держи лицо. Если у Тиссы получается, то и у тебя выйдет.

— Благотворительный комитет — организация, от которой зависит благополучие многих людей. И, как вы сами понимаете, наша репутация должна быть безупречна…

Допустим, я понимаю.

— …а вы — угроза для нее. Для всех нас.

— Почему?

Леди Флоттэн соизволила подняться. Что-то знакомое привиделось мне в ее движениях. Эта манера держать спину и поворот головы…

— Потому что особа вроде вас, безусловно, имеет некоторую власть над мужчинами. Они слабы. Безвольны во всем, что касается их желаний.

И этот тон знаком до боли. А уж выражения-то…

— Но женщины — иное дело. Вам здесь не рады и никогда рады не будут.

Это я уже поняла. Осознала, так сказать, всем своим испорченным естеством.

— Вас терпят. Из жалости. И это жалость не к вам, а к вашему несчастному супругу, который, мы надеемся, все-таки прозреет.

И ушлет меня за край мира во имя всеобщего счастья и благоденствия? Не дождутся. А если ушлет, то я вернусь, хотя бы для того, чтобы высказать ему все, что думаю.

— Само ваше присутствие… — она приложила к носу кружевной платок траурного черного цвета, словно от меня воняло, — … действует разрушительно… и мне искренне жаль загубленную душу.

Это у Кайя, что ли? Или я еще кого-то успела толкнуть на путь порока? Если так, то я нечаянно.

— Взять хотя бы эту юную леди…

Тиссу?

Тисса выдержала взгляд леди Флоттэн, преисполненный праведного гнева. Этой вдовушке да в инквизицию бы…

— …которая вела себя столь неосмотрительно, что дала повод мужчине прилюдно выразить свой к ней интерес в нарушение всяческих приличий…

— Знаете, — я поняла, что еще немного и сделаю что-то, о чем буду жалеть, — в моем мире говорят, что старые ханжи получаются из тех, кто в молодости не слишком-то задумывался над вопросами морали…

— Что вы себе позволяете?

— Все что угодно. Особы, вроде меня, они такие. Непредсказуемые. И мало ли, что им в голову взбредет…

Пора прикусить язык. Я ведь не собиралась им угрожать. И надо бы уйти, пока я не наговорила больше, чем нужно. Действительно, что я могу им сделать?

Выставить из замка?

О да, наша светлость — воплощенное зло, изгоняющее бедных пожилых леди, которые радеют об общественном благе, прямо с утра просыпаются и радеть начинают… нет, они в безопасности и прекрасно это понимают. По глазам вижу.

Уходила я без реверансов. Обойдутся.

И за дверью взяла Тиссу за руку. О боги, у этого ребенка ладони ледяные, на ногтях — кайма лиловая, характерная такая, а пульс просто бешеный.

Она сейчас рухнет.

Сержант, коснувшись плеча, указал на низенький диванчик. По-моему, выражение его лица можно было истолковать как сочувствующее. Хотя кому он сочувствовал: мне или Тиссе — непонятно.

Возможно, обеим.

— Садись. — Я надеялась, что не кричу.

Тисса послушно села, не сводя взгляда с запертой двери, точно ожидая, что леди Флоттэн выскочит специально ради того, чтобы высказать Тиссе все, что еще не было высказано.

— Она — озлобленная старуха.

— Именно, — подтвердила Ингрид, до сего момента умудрявшаяся казаться невидимой. Надо бы перенять это полезное умение.

И нюхательная соль как нельзя кстати.

— Нет. Она правильно сказала. Я… я дала повод. И сама во всем виновата.

И губы синеют.

— Так, дыши.

Потом будем нянчиться. Сейчас ее вытащить надо.

— Вдох, считай до десяти, и выдох. Слышишь?

Кивок.

— Вдох! Вот так… выдох. Умница. Еще дыши… правильно все.

Она постепенно успокаивалась и в какой-то момент даже улыбнулась, робко, извиняясь за то, что заставила нас волноваться. Похоже, нельзя затягивать с разговором.


В городе ощущалась близость зимы. Юго вдыхал сырой воздух, наслаждаясь оттенками его вкуса. Отсыревший камень. И дерево. Черная смола, которую привозили в бочках, укрывая их прошлогодним сеном. Алхимики сварят потом кожные зелья, смрадные, едкие. Для этих зелий уже делают кувшинчики с широким горлом, примешивая к красной глине ассурский песок…

На пристани выгружали свежую ворвань в толстых лоснящихся бочках. В старых — варенец, а в новых, помеченных красными крестами, — сыроток.[2] Этот уйдет дороже, глядишь, прямо с пристани. И вонь ворвани перебивала запах рыбьей требухи, которую вычищали из трюмов, полугнилую, мешанную с крысами и остатками хребтов. По воде плыли масляные пятна. И старый шкипер дымил, табаком заглушая горький привкус в легких.

Юго почти дошел до точки — уже виднелись впереди низкие здания складов с разноцветными, многажды латанными крышами, — когда раздалась переливчатая трель.

Шлюхи нырнули в тень.

Матросы ускорили бег, и бочки с грохотом полетели с настила. Шкипер переложил трубку с левого угла губ в правый. А на пристани появились синие плащи.

Юго едва успел убраться с пути.

Редкая цепь, но плащи — это не городская стража. Движутся неспешно, расслабленны, даже ленивы, только впечатление это обманчиво. Лучше не пробовать сбежать. И Юго замирает, сутулясь.

Если охота за ним…

Невозможно. Он вел себя тихо.

Настолько тихо, насколько сил хватало. И недоучка должен был бы расслабиться… не успокоиться — он вовсе не глуп, но расслабиться. Немного.

Оцепление прошло мимо Юго, не удостоив и взглядом. Значит, все-таки склады… типография. Плохо. Уже пятая за прошедший месяц. И с каждым разом новую искать становилось все трудней. Деньги ничто, когда на кону голова.

В другой раз Юго ушел бы — ему не было дела ни до типографии, ни до хозяина ее, которому грозила незабываемая ночь в подземельях замка, ни до прочих глупцов… но имелось одно нехорошее обстоятельство. К счастью, Юго знал, куда направиться.

Пристани — хорошее место для крыс и тех, кто желает остаться незамеченным.


Гудо, прозванный Шепелявым по причине отсутствия некоторых зубов, из-за чего речь его сделалась неразборчивой, не стал ждать, когда Синие выломают дверь.

Лишь только услышав тревожный свисток — не зря, ох не зря Гудо приплачивал местным шлюхам за пригляд, — он подхватил куртку и бодрой рысью кинулся в комнатушку.

Нет, конечно, жаль было бросать все… Станки, почитай, новые. Рамки необкатанные. Шрифты в двойном наборе. И даже пуансоны, с которых уже сам Гудо мог бы шрифт отливать, какой надобно. Не говоря уже о таких мелочах, как запас краски, бумага и те самые листовки, перевязанные и готовые к отправке. Пасквиль, конечно, но… золотой в прямом смысле слово. Лично Гудо ничего не имел против их светлости, которую в глаза не видел. Но бизнес — это бизнес. И если кто-то там в Верхнем замке готов вывалить талер за листовку, то Гудо будет их продавать.

Он выбил доску в полу и выгреб мешочки с золотом. Не так много, как рассчитывал… найти бы ту тварь, которая сдала его. А что сдали, тут Гудо не сомневался: место он сам выбрал, тихое, спокойное, накатанное. И вот тебе, недели не прошло, как выследили, собаки…

Ничего. Гудо матерый.

И с их сиятельством снова никак встречаться не желает. А потому уйдет, не прощаясь.

Он открыл шкаф и, забравшись внутрь, надавил на неприметный рычажок. Задняя стенка раскололась пополам. Гудо пинком расширил щель и оказался в узком проходе. Через пару шагов тот сузился еще больше. Пришлось на четвереньки встать. Ничего, Гудо не гордый и не брезгливый. Крысы сами разбегались, а про то, что хлюпает под его руками, Гудо старался не думать. Главное — золотишко при нем. А есть золотишко и жизнь будет…

Выход был завален мусором, и Гудо пришлось выкапываться наружу. Человек, поджидавший его, не спешил помочь.

— Рад, что ты сбежал, — сказал он, глядя, как Гудо отряхивается от очистков, гнилых веревок и чего-то еще, волокнистого, осклизлого.

Гудо ответил матом. Говорил он искренне, от души, избавляясь от пережитого страха. И замолчал, когда рот вдруг наполнился кислой слюной. А в брюхе закололо… так сильно закололо, что прям невыносимо. Гудо схватился больное место прикрыть, но оказалось, что в боку у него стальное перо торчит.

— Ты… — хотел сказать, но слюны стало слишком много. И она полилась из горла, мешаясь со рвотой и кровью. Ноги подкосились.

— Рад, — повторил человек, ногой переворачивая Гудо на спину, — что ты выбрался.

Он раздвинул немеющие губы и затолкал в рот что-то твердое, круглое…

Десятью минутами позже из лаза появится другой человек. Он выползет и, наткнувшись на тело, выругается: мертвец — не то, чего их сиятельство ожидают.

Впрочем, пенять за медлительность тан не станет. Он пройдется по типографии, касаясь машин, перебирая литеры в ячейках шрифтов. И листовки, лежащие на отдельном столе в связках по дюжине, вниманием не обойдет.

— Хоть бы новое что придумали. — Тан почешет подбородок и наконец обратит внимание на мертвеца. — Ну что, Гудо, свиделись? А я ж тебя, паскуду, предупреждал, что в следующий раз зубами не отделаешься.

Тан обернет руку батистовым платком и сунет в рот мертвецу. Вытащив золотой талер, поднесет его к свету. Монета будет самой обыкновенной, ничем не отличающейся от тех, которые найдут в поясе Гудо. И ни у кого не возникнет желания пояс этот присвоить.

Во всяком случае сейчас, когда их сиятельство видели.

Позже в типографии — оцепление снимут, а тело унесут, но нюх портовых крыс любого размера подскажет им держаться подальше от складов — появится еще один человек, которого если кто и знал, то в жизни в знакомстве этом не сознался бы.

— Мальчик мой, лучше б ты выспался разок, — скажет он, стягивая перчатки из белой лайки. — Это отребье и другие погонять могут.

— Потом. Смотри, что получается.

Урфин сцепил пальцы за головой и потянулся, пытаясь подавить зевок. Спать ему и вправду хотелось, но он уже привык к этому желанию. Сперва дело. Сон — позже.

Когда-нибудь.

Например, после завтрашней встречи, которая кое-что да прояснит по рабским фермам. Но о завтрашней встрече он подумает завтра. Сейчас следовало разобраться с типографией.

— Во-первых, Гудо закололи и в пасть монету сунули. И значит, он был знаком или с Тенью, или с кем-то, ему близким. Во-вторых, посмотри. Здесь почти все новое. Этому сквалыге не просто хорошо платили. Ему тут все обустроили… И я вот подумал, к чему добру пропадать?

Магнус прищурился и взмахом руки велел продолжить.

— Гудо — мелкая мразь. Он никогда не занимался печатью. И значит, их прижало почти в край. Настолько, что они стали искать любого, кто возьмется… Может, пусть найдут? Не мы их, а они нас.

— Что ж, — Магнус прочел верхнюю листовку и скривился, — есть у меня подходящий человечек…

Склад вспыхнул ночью. Хорошо горел. Ярко.


Ничто не вызывает такого прилива энергии, как вожжа, попавшая под хвост.

Нас не пускают в высокоморальную песочницу? Ничего. Построим собственную. Будем конкурировать.

Совет держали в гостиной при апартаментах нашей светлости. Что характерно, тоже за чаем.

И профитролями.

А вот розовых листочков с виньетками не нашлось. Чувствую себя ущемленной в правах, но, похоже, только я. Тисса сидит на полу — при здешней манере укрывать полы толстенными коврами простудиться она не простудится, а Ингрид ей волосы расчесывает. Волосы, к слову, у девочки красивые. Длинные, густые, невероятного пепельного оттенка — до сих пор я думала, что добиться подобного можно лишь искусственным путем. Правда, Тисса волосы прятала, заплетая в косы, а косы укладывая вокруг головы короной. И пепельный превращался в серый, скучный.

Она вообще предпочитала быть незаметной, и с каждым днем у нее получалось все лучше.

— Ингрид, как вообще они работают? — Я наконец села. Все-таки дурные привычки заразительны, и надо бы избавляться от этой манеры метаться по комнате, загоняя мысли в голову. Может, и удобно, но при моих полутора метрах выгляжу я смешно.

Ингрид отложила расческу. Разделяя пепельную волну на пряди, она ловко сплетала их, закрепляя крохотными цветами из золотой проволоки.

Тисса сидела неподвижно.

Надеюсь, она не решит, что Ингрид проявляет излишний к ней интерес. Моя старшая фрейлина по-прежнему верна старой своей подруге.

— Жители города подают прошения. Гильдийным старейшинам или же смотрящим квартала. Могут и лично. Раз в месяц Благотворительный комитет устраивает день открытых дверей, когда принимают прошения от всех желающих. Бумаги рассматриваются. И прошение удовлетворяется или не удовлетворяется.

В принципе все довольно просто и логично, нашу светлость это устраивает всецело.

Осталось уточнить кое-какие детали.

— И много они отсеивают?

— Почти всех. — Ингрид отступила, любуясь делом рук своих. Тонкая сеть удерживала пепельную волну, в которой мерцали золотые звезды. Подав зеркало, Ингрид сказала: — Посмотри. Так тебе идет куда больше. Им важно оказать помощь достойному. А достойных мало.

Тисса смотрела на свое отражение с удивлением, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, словно проверяя, действительно ли та, которая в зеркале, — она.

— Ингрид, сколько в городе людей? — Я испытывала нечто сродни зависти. У меня такая грива если и отрастет, то очень и очень нескоро.

— Много. Около трехсот тысяч.

По здешним меркам действительно много.

— А сколько бедняков?

Молчание. Пожатие плечами. И пауза.

— То есть не считали?

— Это город, Иза. Здесь все сложно. Люди приходят. И уходят. Гильдии заботятся о своих. Или вот смотрители кварталов. Им выделяют деньги…

…которые, полагаю, если и уходят по назначению, то в куда меньших суммах, чем заявляется.

— …на эти деньги строят дома и покупают зерно. И любой, кто прожил в городе больше пяти лет, может просить о помощи. Но порой бывает, что люди врут… часто врут.

— Мой отец знал всех арендаторов. — Тисса не без сожаления отложила зеркало. — И было понятно, кому надо помогать, а кому — нет. Когда сгорел дом Фарлендейлов, он дал пять серебряных талеров на отстройку, разрешил невозбранно лес брать. А вот когда у Стингисона овцы померли и тот пришел денег просить, то выпороть велел. Потому что Стингисон пил много, а за отарой не смотрел и, значит, сам был виноват.

— Именно поэтому, — подхватила Ингрид. — Благотворительный совет требует от просителя рекомендации, заверенные или в гильдии, или у квартального смотрителя. Это гарантирует право на помощь…

…но лишь для тех, кому подпишут бумаги. А ведь подписывают далеко не всем. Это же такой удобный инструмент для шантажа и сведения мелких счетов. Его надо менять, но как? Рассматривать прошения без рекомендаций? Сколько их будет? Не сотни — тысячи. Выслушивать людей, пытаясь понять, кому именно нужна помощь, а кто притворяется обиженным? Я верю всем.

Но сомневаюсь, что на всех хватит денег.

Даже у местной казны имеется предел.

Надо думать над системой, но я не умею!

Ладно, начнем с малого.

— Ингрид, а мы можем достать те прошения, которые Благотворительный комитет не счел нужным удовлетворить?

— Ну… — Она задумалась, хотя думала недолго. — Пожалуй, я знаю, к кому обратиться.

Пока нет своей системы, попаразитируем на чужой. И совесть нашу светлость, что характерно, не заест.

— Нет, милая, не надо глядеть под ноги. Ты же не служанка… — Ингрид критически осмотрела наряд Тиссы. — Иза, вы ведь одного роста? Я думаю, что то твое синее платье… оттенок для тебя неудачный, а ей будет вполне к лицу.

— Я не могу!

— Можешь. — Тут я возражений не потерплю. Надо же нашей светлости хоть кем-то сегодня покомандовать. И вообще, почему мы раньше до этого не додумались?

Платье Тиссе почти впору.

Но до чего же она худая! И сейчас худоба особенно заметна.

— Тисса, — я отчетливо понимаю, что с возрастом ошиблась, — сколько тебе лет?

— Шестнадцать, — отвечает она, слегка краснея. — Будет. Через неделю.

Ну, Урфин, педофил несчастный… и пусть только попробует соврать, что не знал. И Кайя тоже получит. За соучастие.

— Иза, — Ингрид помогает выровнять швы на рукавах, — по меркам нашего мира она уже взрослая.

Про мерки этого мира я уже наслышана. Спасибо.

— Дай-ка это сюда, милая. — Сняв с руки цепочку, Ингрид надела ее Тиссе на шею. — Если тебя уже записали в ряды падших женщин, то хотя бы получай от этого удовольствие.

## Глава 4. ЧУЖИЕ ДОЛГИ

> Не хотите наступать на одни и те же грабли? У нас богатый выбор!

> Рекламная вывеска над лавкой, где представлены новинки сельскохозяйственного инструмента

Письмо на сей раз обнаружилось в книге.

Листок надушенной бумаги, сложенный хитрым образом, вызвал подспудный страх, и Тисса не могла бы сказать, когда и почему этот страх появился.

Не было для него причин…

Письма — это лишь слова. Она ведь сама мечтала, чтобы с ней говорили о любви и чтобы сердце трепетало, а в груди рождалось томление, которому положено было рождаться в подобных случаях.

Но не страх же!

Просто Тисса опять все неверно истолковала. Ее вовсе не преследуют, а…

…а просто пишут письма.

Каждый день. Иногда и чаще.

Оставляют письма среди ее вещей, и леди Льялл не видит в том дурного. Всего-навсего игра. Придворная. Из тех, которыми увлечены все леди, ведь не думает же Тисса, что леди куда более благородного происхождения, нежели она, способны на опрометчивый поступок?

Да и есть ли зло в словах?

Нет.

Но слова почему-то становятся злыми. И Тисса знает, что, как бы она ни хотела спрятаться от них, у нее не выйдет.

> «Моя прелестница, вы пишете мне про обязательства, которые связали вас, и тем наполняете душу мою печалью. Ведь что есть данное слово против истинного чувства? Смею привести вам вердикт Суда Любви, в котором мне довелось принять личное участие. Вопрос был таков: „Возможна ли истинная любовь между лицами, состоящими в браке друг с другом?“ Прения длились долго, и вердикт был вынесен единогласно: „Мы говорим и утверждаем, ссылаясь на присутствующих, что любовь не может простирать своих прав на лиц, состоящих в браке между собою. В самом деле, любовники всем награждают друг друга по взаимному соглашению совершенно даром, не будучи к тому понуждаемы какой-либо необходимостью, тогда как супруги подчиняются обоюдным желаниям и ни в чем не отказывают друг другу по велению долга…“».

Тисса отложила письмо, не смея читать дальше.

Она ведь умоляла оставить ее!

Она твердо и в выражениях изысканных в последний раз два дня подбирала, стараясь выразить именно то, что чувствовала и думала.

У нее есть долг. Перед будущим мужем. Перед сестрой. Перед их светлостью, который принял Тиссу и Долэг в своем доме. Перед леди Изольдой: она добрая и милая. Тисса даже перестала читать листовки, хотя ей предлагали, но теперь это казалось предательством.

Как и просьба Гийома о встрече.

Она же не давала повода!

Не было ведь ни проигранного в фанты желания, ни предрассветных разговоров на балконе, ни слова, ни взгляда, ничего… Почему он не желает оставить Тиссу в покое?

И почему становится таким жестоким?

Когда только переменился?

> «…И мне горестно, что вы отвергаете этот сердечный дар во имя человека, вас недостойного. Он груб, хитер и коварен, как может быть коварен лишь мерзкий раб, но вскоре получит по заслугам…»

Тисса отправила письмо в камин.

Да как он смеет?

Тан, конечно, не самый воспитанный человек, но это же не правильно так о нем писать!

Он грубый. И порой — совершенно невозможный. Тиссе приходится прикладывать немалые усилия, сохраняя образ леди. Он смотрит сверху вниз и при любом удобном случае Тиссу высмеивает. А случаев она предоставляет немало… но не тан же виноват, что у нее не получается быть настоящей леди.

Что же касается происхождения, то здесь и вправду нельзя ничего изменить.

И Тисса впервые за долгое время позволила себе задуматься, как и кто определяет, кем человеку быть. Почему одни рождаются рабами, другие — простолюдинами, а третьи — в благородных семьях.

Это были очень опасные мысли. Хорошо, что никто, особенно леди Льялл, не сумел бы их прочесть. Ей бы мысли определенно пришлись не по вкусу. Девушкам и вовсе не полагалось думать: какой мужчина захочет себе думающую жену?

И Тисса решительно открыла любовную балладу.

Хотя бы там герои обязательно будут счастливы.


Мне снова не спалось. Становится традицией. И рыжий кот, устроившийся в изголовье, мурлыкал, уговаривая не глупить Ночь. И нормальные люди спят. А наша светлость опять круги вокруг кровати нарезает. Мысли покоя не дают.

И главное, роятся, аки пчелы над пасекой.

Фермы и незаконная работорговля. Законная, впрочем, тоже мало приятней.

Воровство из казны.

Благотворительность, оказываемая лишь достойным.

Девочки, которые в пятнадцать лет считают себя уже совсем взрослыми… и двенадцатилетние невесты. Женщина не может убить мужчину.

А мужчина имеет полную власть над женой.

Что я могу сделать со всем этим? И надо ли? Может, мне все это лишь кажется ненормальным? Я ведь чужая… и вообще я не подряжалась миры улучшать! Я только замуж хотела.

Вышла.

И вот теперь не спится.

Реформаторский зуд не дает. Но что я знаю об управлении государством? Только то, что власть бывает законодательная, исполнительная и судебная. И вся у Кайя, но реформы — любые — придется проводить через Совет, а это, подозреваю, дело муторное…

И вообще, прежде, чем изменять что-либо, надо разобраться, как оно работает.

— Лаашья… — Я впервые решилась заговорить с моей телохранительницей.

Ее отмыли и переодели. Ей шли алые шаровары, и, удивительное дело, бирюзовая полотняная рубаха длиной до колен вполне с ними гармонировала. Рубаху Лаашья перевязывала широким поясом с перламутровой чешуей. В косицах ее прибавилось лент, а на запястьях блестели браслеты.

— Лаашья слушать леди.

— Присядь, пожалуйста…

Кресла так и стояли у камина. Я заняла то, в котором обычно сидел Кайя, и указала Лаашье на второе. Подойти она подошла, а вот садиться не стала.

Не положено?

— Я хочу тебя кое о чем спросить. Если, конечно, тебе можно о таком рассказывать. Как у вас принимают законы?

При ней нет оружия, во всяком случае такого, которое я бы заметила. Ножи разве что в широких ножнах, перекинутых крест-накрест наподобие патронташа. Из ленты ножен выглядывают белесые рукояти.

— Есть большой закон. Есть малый закон. Малый закон жить семья. И семья собираться. Думать. Каждый сестра говорить и старший сестра слушать. Тогда решать, как есть хорошо. Когда решить, тогда закон. Большой закон жить все. И старший сестра каждый семья собираться. Говорить. Спорить. Кричать много-много. Потом решать. Белый камень — быть. Черный — не быть закон. Большой мать камни считать.

То есть некое подобие демократии? Обсуждение закона и голосование?

— Но Большой мать уметь говорить сам. Она говорить — есть закон. И закон есть. Кто не хотеть закон, тот умер.

Ясно, с демократией немного поспешили.

— Но так быть мало-мало, — добавила Лаашья и тронула кольца, которые в губе висят. — Большой мать любить всех. Она хотеть, чтобы хорошо быть. Она говорить: не надо сын продавать. Надо сын учить. Корабль строить. Дом строить. Рыба ловить. Много-много делать… красивое. И дочь не только купец резать. Везти вещь на рынок. Деньги быть. Радость. Закон такой — нет. Но Большой мать говорить. Слушать кто — богатый. Я не слушать. Я думать, что сила иметь. И никто не бояться.

А вышло иначе. Я проникаюсь невольным уважением к их Большой матери, леди-протектору, которая пытается изменить привычный уклад свирепых дочерей своих. Вряд ли это тоже просто.

Не продавать сыновей. Торговать.

Жить в мире.

Разве боги войны не должны желать обратного? Как мне не хватает Кайя! Он бы объяснил.

— Лаашья, сядь, пожалуйста. Здесь никого нет. И вряд ли кто-то появится.

Она присела, скрестив руки на груди, вернее прикрыв пальцами рукояти ножей. Малейший шорох, и клинки оставят пригретые гнезда, чтобы поразить цель.

— Леди не знать. Лаашья не думать пугать, но леди быть аккуратный. Купцы нанять охрана. И Лаашья их не трогай. Она жди. Месяц жди. И два. И три. Они думать, что нет Лаашья, и больше охрана не платить. И тогда Лаашья выходить. Всех резать.

То есть она тоже считает, что наша светлость рано расслабилась? А пример жизненный, и надо бы прислушаться к умным людям.

— А бедные у вас есть? Им помогают?

Лаашья задумалась. Ее смуглое лицо было словно сшито из лоскутов, соединенных шрамами-швами.

— Семья кормить каждый в семья. Сестра иметь корабль. Сестра давать кусок добыча семья. И кусок брать сам. Останется — делить. Семья строить дом всем. В дом жить старый. И дети. Старый растить детей. Песни петь. Учить. Семья слабый — кормить мало. Семья сильный — много. Старший сестра судить, кто делать не так…

Что ж, своеобразно, возможно, эффективно, но совершенно понятно, что нашей светлости не подходит. Кажется, пришла пора познавать окружающий мир.

И желательно бы в соприкосновении с этим миром.


Проснулась наша светлость с легкой мигренью — подозреваю, скопившимся за ночь мыслям попросту тесно было в голове, — но в настроении бодром, готовом к подвигам. Благо имелось, куда энергию приложить: прошения принесли в сундуках. Солидных таких сундуках, окованных железом. Я попробовала один такой приподнять. Тяжелый.

И вот что со всем этим добром делать?

— Это за последние полгода, — сказала Ингрид, откидывая крышку.

Пахнуло плесенью. Бумаги, которыми сундук был забит до отказа, отсырели. На некоторых поплыли чернила. И это только те, которые лежали наверху.

Что будет, если копнуть глубже?

Я взяла несколько листов.

…прошу… ходатайствую… взываю о милосердии благородных дам…

…оказать помощь в связи с утратой кормильца…

…выделить средства на обучение…

…постройку дома…

…организацию дела…

…содержание малолетних детей…

…лечение дочери…

Так. Стоп. Разбирать это в одиночку я буду долгие годы… ну или месяцы. Сундуков у меня три. Фрейлин — дюжина. Осталось процесс организовать и возглавить. Для начала информацию попробуем систематизировать.

— Дамы! — Я критически обозрела мой женский легион, понимая, что грядущий поход обещает непредвиденные сложности.

Кайя жаловался на баронов? Есть опасение, что с баронессами и того веселее будет. Ничего, дорогу осилит идущий. Эх, марш военный сыграть некому вдохновения ради.

— Я прошу вашей помощи в одном нелегком, но очень благородном, — неблагородные занятия леди предлагать неблагородно, — деле. Здесь лежат прошения людей о помощи.

— Бедных? — уточнила леди Тианна, накручивая темный локон на палец.

Синеглазая, белокожая, прекрасная, как статуя. И мозгов столько же.

Любовь зла?

— Бедных. — Ингрид ответила за меня, глядя на подругу с нежностью.

Мне завидно. Просто-напросто завидно, хотя и зависть эта с оттенком горечи. Мы с Кайя будем вместе. А они вряд ли. И все, что у них есть, это запрещенная любовь сейчас.

— Надо их рассортировать… разложить. Давайте на этот угол ковра кладем бумаги, где просят денег на лечение. Сюда — все, что касается содержания семьи. Пособий…

…сомневаюсь, что здесь известен подобный термин.

— …то есть где говорится, что погиб кормилец или просто не хватает денег, чтобы жить. Сюда, — я перешла к другому ковру. Ощущение, что собираемся играть в безумные шахматы, — все, что касается открытия своего дела… и обучение… а тут — то, что никуда не подходит. Ясно?

Фрейлины кивнули и переглянулись. Как-то не вижу вдохновения на лицах. Я понимаю, что мышиный особняк — занятие куда более привлекательное, но пора сделать что-то действительно полезное.

— А ваша светлость уверены, что это… — леди Доэн двумя пальчиками взялась за угол листа, — …прилично?

— Уверена.

Так, мое мнение не аргумент? Ничего. Воспользуемся мнением конкурентов.

— Леди Флоттэн занимается благотворительностью. Вы же не считаете, что леди Флоттэн способна сделать что-то неприличное?

Они не считали. Они вздрогнули и посмотрели на сундуки с совсем иным выражением в очах.

— К сожалению, — я надеялась, что сожаление в голосе получилось искренним, — дамы из Благотворительного комитета слишком стары и немощны, чтобы справляться со всем этим…

Сундуки стоят открыты… просто-таки нагло разверсты. Добро ожидает быть сделанным.

— Наш долг — помочь им.

Больше и говорить-то ничего не потребовалось.

Вечер я встречала среди бумажных гор. И выше прочих была та, которую сложили из испорченных прошений. За каждым ведь стояло что-то. Последний шанс. И надежда. А ее в сундук… читали хотя бы? Сомневаюсь.

Серая бумага. Бледные чернила. И чужие просьбы. Сотни чужих просьб. Что мне с ними делать?

Решать.

> «…Солнце мое, я сегодня разбирала чужие надежды. Это так странно — иметь возможность кому-то помочь и иметь выбор, кому помогать. Я не уверена, что у меня получится не ошибиться.

> За каждым прошением мне слышится голос.

> И в какой-то момент мне захотелось оглохнуть. Собрать бумаги, запихать в сундуки и вернуть их на прежнее место. Пусть себе догнивают. Какое мне дело до чужих проблем?

> Ну вот, высказалась.

> Их слишком много! Я гуляла по городу, тогда, с Урфином. И город показался мне богатым. Люди — довольными жизнью. Но теперь у меня ощущение, что каждому человеку нужна помощь.

> Но если отвлечься от нытья, которое хоть и приносит моральное удовлетворение, однако проблему не решит, то у меня возникло несколько идей.

> Во-первых, что касается вопросов строительства и организации дела. Люди, которые обращаются с подобными просьбами, как правило, имеют некую сумму, которой недостаточно. Я предлагаю предоставлять им остаток суммы в долгосрочный заем под некий процент. Возможно, с отсрочкой первых платежей на год или два. Так делают в моем мире. Возникнет вопрос залога и гарантий возврата денег, но если решить их, то такие займы будут выгодны. Думаю, они существуют и у вас, но я не знаю, в какой форме. Полагаю, что многое упирается в процентную ставку.

> Я была бы благодарна, если бы ты подсказал, с кем я могу побеседовать на эту тему. Желательно, чтобы этот человек не стал бы смеяться над моим слабым женским разумом.

> Во-вторых, как ты посмотришь на то, чтобы построить лечебницу? Не могу поверить, что в городе на триста тысяч жителей нет ни одной лечебницы! Хотя, конечно, мои фрейлины могли и напутать. Но если нет, Кайя, ты должен ее открыть! Это, конечно, обойдется недешево, но меня поразило огромное количество просьб о помощи. Как понимаю, пригласить доктора может не каждый, но это же не значит, что люди должны умирать. Да и заработок врача зависит от количества пациентов и не всегда стабилен. Если же ты согласишься платить им некую сумму ежемесячно — отвратительно, но я не в курсе местных заработков, хотя бы приблизительных, — то это было бы выгодно и для них. Я не предлагаю нанять самых дорогих докторов, но хотя бы тех, кто сам ищет работы. Возможно, что в помощь им дать учеников. Им же нужна практика? Думаю, это спасло бы многие жизни.

> К слову, сюда же можно включить третий пункт: много прошений об оплате учебы, в том числе в гильдии медиков. Если удовлетворить эти просьбы, однако с условием обязательной двух-трехлетней отработки в твоей лечебнице, это позволит в довольно короткий срок получить некоторое количество специалистов, которые нужны протекторату.

> Полагаю, Макферсон придет в ужас, узнай он о моих планах разорения твоей казны. Но я воздержусь говорить что-либо, пока не получу ответа от тебя.

> Отвратительно деловым получается письмо. Но настроение у меня такое… никакое.

> Я выходила ждать снег, но его не было. Опять дождь, который к вечеру прекратился. И небо прояснилось, словно дразнится. Оно грозит продлить осень, а мне каждый день дается с боем.

> Иногда я думаю, что можно бросить все и увязаться за гонцом. Тот, кто возит тебе письма, привез бы и меня. Но вряд ли тебя бы эта встреча обрадовала.

> Я не буду делать глупостей, не волнуйся. Но иногда достаточно помечтать.

> Вчера мы переодели Тиссу, и вот что я хочу тебе сказать, дорогой. Впрочем, не только тебе…»

Эта встреча тоже была случайной. И Юго подумал, что в последнее время как-то много их стало — случайных встреч. И если бы он верил в судьбу, то непременно решил бы, что та имеет свои планы на Юго, иначе зачем так старательно сводит его с недоучкой.

Тот шел по улице, держась в тени, с сосредоточенным видом человека, который совершенно точно знает, куда и зачем он движется. Юго успел нырнуть в переулок, хотя, пожалуй, останься он на месте, вряд ли удостоился бы взгляда.

Все-таки одежда и место здорово меняют людей.

И недоучка выглядел иначе, чем обычно. Пожалуй, сейчас в нем ничего не осталось от сиятельного лорда — Юго сдержал смешок — и тем паче рыцаря. Обыкновенный человек. Не богатый, но и не бедный, из мелких купцов или же бывших вояк, хотя одно другому не мешает. Капитан захудалого суденышка, из тех, что равно промышляют и торговлей, и грабежами. Или просто наемник, каковые в городе еще остались. Но главное — свой человек. Чужие так вольно не ходят.

На недоучке потертая куртка со щеголеватыми пуговицами, парочка из которых не то потерялась, не то сгинула в кармане ростовщика, старые, но крепкие штаны. Сапоги вот хорошие, из лосиной кожи. И все равно видно — ношеные. Вместо меча — длинный рыбацкий нож, с которым, Юго был уверен, недоучка управлялся не хуже, чем с мечом.

Куда это он такой красивый собрался?

И как было следом не пойти?

Юго держался в отдалении. И шел, стараясь не слишком цеплять недоучку взглядом. Тот же переступил через нищего, бросил монету другому попрошайке. Отмахнулся от излишне ретивой шлюхи, которая, обиженная на отказ, разразилась бранью.

Мелочи, мелочи…

Что из них важно?

Юго решит. Потом.

Безымянная таверна — вывеску давным-давно обглодали дожди — стояла на углу. Недоучка огляделся, нахмурился: чем-то не по душе ему место пришлось, — но все же вошел внутрь. И Юго, выждав некоторое время, нырнул следом.

Низкая дверь. Высокий порог. Пол земляной, утоптанный и укрытый соломой. Печь чадит, и едкий дым заполняет помещение. Юго зажал нос и глубоко вдохнул, привыкая.

Ну вот что за тип? Вечно его в грязь какую-то тянет… сидел бы в замке.

Недоучка беседовал с человеком самой неприметной внешности. Невысокий, но и не низкий, средней полноты, какой-то серолицый — впрочем, в дыму все немногочисленные посетители таверны были одинаково серолицы, — но даже среди них человек терялся. Юго позавидовал этакому умению, хотя и на него самого внимание обращали редко.

Человек что-то говорил, то и дело останавливаясь.

Доносчик?

Плохо, если так… Юго предупреждал нанимателя, что у любой тайны есть свой срок хранения. Вышел, значит. И не рано ли вышел? Наниматель осторожен. Юго сомневался, что его еще кто-то знает в лицо. Но тогда о чем разговор?

Подобраться ближе?

Опасно.

И чутье подсказывало — ждать. Он и ждал. Смотрел.

Подали вино, и Серый поднял замызганный деревянный кубок, словно предлагая выпить за что-то. Недоучка последовал примеру. И когда он сделал глоток, чутье Юго взвыло.

Трактирщик, подходя к столу, старательно отводил взгляд… и не поднос поставил на стол, а кубки роздал. Разделил.

Чтобы не перепутали.

Серый взял свой первым, не оставляя недоучке выбора. И выпить тот должен, если хочет иметь дело с Серым. А недоучка хочет. Что-то ему такое рассказали… Что?

Выпил.

Оба перевернули кубки, показывая, что не осталось на дне злого умысла.

Идиот! Ну как можно было попасться так глупо! Юго с трудом сдерживался, чтобы не заорать от злости. А недоучку повело. Он, кажется, сообразил-таки, попытался подняться, и у него получилось. Вцепившись в край стола, недоучка простоял несколько секунд, которых хватило, чтобы двое типов успели подхватить тело.

Лишь бы не отрава… не должна быть. Яд — это грубо. Обнаружат при вскрытии…

…наниматель расстроится.

Юго и так уже расстроен. До того расстроен, что готов убить и Серого, и этих двоих, что тащат недоучку из таверны. Держат почти бережно. И на улице вряд ли кто обратит на них внимание: парни не бросили в беде перепившего друга. Молодцы.

Уроды.

Серый выходит спустя минуту. Юго следом. Его по-прежнему не видят, да и сумерки на руку. Осенью темнеет быстро, особенно там, куда и летом солнце заглядывать не спешит.

Переулок… улица… переулок. Вонь крепчает. Пахнет рыбой и смолой. Пристани где-то рядом.

Ругань.

Женский визг. Вой собаки. Парочка шлюх, слишком старых, чтобы работать днем, пытаются привлечь внимание Серого. Тот огрызается…

Пустырь. Слепая стена дома. Дорога, сохранившая остатки мощения. Канава, заполненная жидкой грязью. Место назначения.

Недоучке позволяют упасть. Пинают. Долго, но без особого усердия, и Юго отчасти успокаивается: живой, значит. Мертвецов бить бессмысленно.

— Лицо не трогать. Его опознать должны, — приказывает Серый.

Вытащив из кармана алхимическую свечу, он раскручивает фитиль. Пламя бледное, но ровное. И металлический штырь с печатью накаляет быстро.

А это зачем?

— Поверни, — приказывает Серый. — Да голову ему поверни. И волосы убери.

— Так это… на лоб, может?

— Дурак ты. — Серый присел рядом с телом. Раздалось характерное шипение, донеслась вонь паленой кожи. — Нам что велено? Клеймо поставить. А где, не сказано.

— И чё?

— И ничё. Если на лбу поставить, то любому идиоту ясно станет, что ничего случайного тут нет. А так — вышел благородный лэрд погулять да загулял не туда. Перепил. В драку ввязался и…

Серый поднял камень и с коротким замахом припечатал о затылок недоучки.

Может, все-таки сразу их зачистить, не дожидаясь, пока бедолагу на тот свет спровадят?

— …получил по голове. Чувств лишился. И замерз насмерть. К утру. Сам виноват. Нечего ходить, где не следует. А тело и обобрали. Сними с него сапоги.

Стянули.

— Так это… туда? — указали на канаву, и Юго приготовился.

Нельзя дать недоучке умереть. А в воде при нынешней температуре он долго не протянет.

— Нет. — Серый отверг рациональное предложение. — Утром найти должны.

Хрена им. Нет, Юго плевать на недоучку: сам виноват. Определенно, сам. Но нынешнее представление нарушало планы нанимателя, которые в случае смерти недоучки потребовали бы коррекции и задержали бы Юго в этом мире.

Именно так.

Отсюда и злость.

Он дождался, когда троица разойдется, предположив, что Серый отправится собственной дорогой. И оказался прав. Юго не позволил ему уйти далеко и, настигнув в переулке, ударил в спину. Узкий плоский клинок пробил одежду и плоть, вошел между позвонками. Серому вряд ли было больно, скорее он даже не понял, почему отказали ноги.

Упасть Юго не позволил. Усадил у стены и спросил:

— Что было в напитке?

Серый ответил после секундной запинки. Другой клинок с узнаваемым клеймом на пятке рукояти — Юго собирался оставить для дома Дохерти подарок, — упертый в глаз, стимулировал к беседе.

— Сонное зелье.

Значит, не яд. Хорошо. Плохо, что спрашивать состав бессмысленно: местные травы Юго неизвестны.

— Как долго будет спать?

— Часа два. Три.

Хватит, чтобы замерзнуть. Или ослабеть настолько, чтобы не проснуться. Оставался последний вопрос.

— Кто заказчик?

Ответ был дан. И Юго со спокойной душой вогнал клинок в глаз. Смерть Серого была легкой, пожалуй, даже слишком. Юго, раскрыв рот покойнику, сунул в него тот самый штырь с круглым клеймом. Жаль, раскалять времени не было.

Недоучка лежал ничком. Ощупав затылок, Юго убедился, что рана особой опасности не представляет: разорваны мягкие ткани, но кость цела. И кровотечение на холоде остановилось быстро. Оставалось решить другие проблемы.

Перевернув тело на спину, Юго вогнал в шею дозу стандартного антидота. Подумал и добавил дозу адреналина. Пять. Четыре. Три…

Недоучка дернулся.

Ну же, вставай!

Два…

Флакон с нюхательной солью Юго стащил просто от скуки. Собирался выкинуть, но как-то руки не дошли. И теперь вот пригодилось.

Мерзкий запах заставил недоучку пошевелиться.

Открыть глаза…

Вот так-то лучше. Зрение все еще расфокусировано, и у Юго есть время убраться. Недалеко. Если у недоучки не хватит сил добраться до дома, то придется придумывать еще что-то.

Будет знать, как пьянствовать в сомнительных компаниях.


Урфин очнулся в канаве, поднял его запах. Мерзкий резкий смрад нюхательной соли, которую кто-то настоятельно совал под нос. Урфин попытался отвернуться, но понял, что сейчас умрет.

Холодно.

Настолько холодно, что пальцы онемели. Падает снег. Касается губ, но почему-то не тает. И Урфин пытается эти губы разомкнуть, чтобы слизать снежинку. Пить хочется неимоверно, а снег — это тоже вода.

Надо открыть глаза.

Открыл. Никого. А запах? Ведь кто-то был… ушел.

Зачем?

Куртка промокла… да весь он промок. И в грязи изгваздался… что-то черное, липкое.

Что случилось?

Он помнил пожар. Огонь яркий, слепящий. Жар, от которого шевелились волосы. Запах паленого волоса и дерева. Треск крыши, что проламывается под собственным весом.

А потом?

На попытку разворошить воспоминания голова отозвалась пульсирующей болью. И Урфин все-таки сел. Затем встал. Мышцы деревянные. Кости стеклянные. И мутит… вырвало. Кислым. Винным.

Пил? Когда? Утром — точно нет. Значит, уже вечером. Где?

Пустота.

Но место он знает. Тоже склады, но алхимиков… он проверял их лично. Многие были недовольны. Но Урфином всегда недовольны, это же еще не повод, чтобы убивать.

Хотя вряд ли его действительно собирались убить.

Собирались — убили бы. Нет, все иначе. А как?

Он не знает.

Непослушными пальцами Урфин ощупал голову. На затылке волосы слиплись комом, и малейшее прикосновение к нему отзывалось вспышкой боли.

Надо выбираться… хорош он будет, если сдохнет вот так — в канаве. Вспомнить бы, что случилось… кошелек сняли, сволочи. И нож тоже… сапоги стянули. Правильно. Пьяный — честная добыча. Или недобиток. Та сволочь, которая это сделала, пожалеет. Урфин непременно все вспомнит.

Только сначала дойдет до дворца и согреется.

## Глава 5. НОЧНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ

> Только истинная леди способна долго выдерживать общество настоящего джентльмена.

> Из жизни истинных леди

Тисса проснулась оттого, что кто-то тряс ее за руку. Она хотела завизжать, но узкая ладонь зажала рот.

— Леди, это я, Гавин. Мне очень нужна ваша помощь. Пожалуйста, не кричите… умоляю.

Тисса кивнула — кричать не будет, — и Гавин руку убрал.

— Что ты здесь делаешь?

Сердце колотилось: все-таки пробуждение было несколько необычным, да и само присутствие Гавина в их с Долэг комнате представлялось чем-то невероятным. Как он вошел, ведь дверь запирали?

И почему ночью?

В таком виде?

Растрепанный, босой и одет явно наспех.

— Что случилось?

— Идемте. — Гавин подал халат и домашние туфли. — Скорее.

Он вытянул Тиссу в коридор, а из него — в другой коридор. И шел так быстро, что Тисса с трудом успевала. А если кто-то встретится? Она в таком виде… в халате поверх ночной рубахи. И коса, на ночь заплетенная, рассыпалась почти. И неумытая… Ушедший, она скорее похожа на служанку, чем на леди.

…и хорошо, что похожа, потому что леди по ночам не разгуливают…

— Да куда мы…

— Уже близко, — пообещал Гавин. И не обманул. Он толкнул какую-то дверь — в этой части замка Тиссе бывать не случалось — и велел: — Заходите.

Дверь тотчас закрылась.

Первое, что увидела Тисса, — книги. Полки занимали всю стену, и на них не было пустого места. Книги толстые, в темных переплетах, и тонкие, узкие, вклинившиеся между пухлыми томами. Книги крохотные, с ладонь Тиссы, и огромные, которые она вряд ли сумеет удержать в руках…

Противоположная стена была обыкновенной — с оленьими рогами, перекрещенными мечами и камином. На каминной полке нашлось место массивным часам, которые показывали двадцать минут четвертого. Рань несусветная… у камина стояло кресло. А в кресле сидел тан.

Точнее, Тиссе сначала показалось, что он сидит.

А потом она поняла, что их сиятельство без сознания.

— Гавин!

Она его убьет. Обоих. По очереди. Гавина первым. Он мельче. И он участвовал… в чем, правда, Тисса пока не поняла, но явно в том, что погубит остатки ее репутации.

Гавин, предчувствуя грядущую скорую гибель, попятился:

— Леди, он… пришел вот. Иногда он приходит поздно. Или рано. И бывает, что грязный, как… говорит, это работа такая. А сегодня вот вообще никак. Я хотел доктора позвать. А он сказал, что нельзя. Что ему только согреться надо. Я огонь развел. А он вот…

Тисса видела, что «вот» или уже почти.

Их сиятельство, где бы они ни имели чести пребывать, вернулись в состоянии крайне плачевном. Одежду их покрывала грязь, которая, подсыхая, трескалась и осыпалась на ковер. Цвет ее и омерзительнейший запах навевали мысли о деревенском нужнике и о том, что вряд ли тан искупался в нем добровольно.

— Почему я? — тихо спросила Тисса, понимая, что уйти не сможет.

— Ну вы же леди. И его невеста.

Действительно. Как же она могла забыть?

И обо всем остальном тоже…

…девушке неприлично находиться ночью в покоях мужчины, пусть и жениха.

…неприлично прикасаться…

…и уж тем более делать все, что Тисса сделать собиралась.

Прижав пальцы к шее — очень холодной шее, — она убедилась, что сердце работает. И пульс — странное дело — был учащенным, хотя обычно у людей замерзающих сердце останавливалось.

Заодно выяснилось, что в пути их сиятельство потеряли сапоги и получили удар по затылку. Или сначала был удар, а потом сапоги исчезли?

В городе опасно.

Но разве мужчины когда-нибудь думают об опасности?

— Здесь ванна есть?

— Да. — Гавин — слабая нить, на которой держится репутация Тиссы, — смотрел с надеждой, отчего становилось неудобно. Тисса ведь не героиня баллады, способная чудеса творить. Она просто кое-что помнит. И очень надеется, что этого хватит.

— Набери воды, чтобы была очень теплая, но не горячая. Еще нужно растопить камин так сильно, как получится. И вина нагреть… и есть пуховые одеяла? Лучше, если два или три…

Тисса попыталась вспомнить, что еще делают в таких случаях.

У мамы точно бы все получилось. Она не знала, что столичные леди не изучают лечебное дело, потому что в столице всегда есть доктор. Только их сиятельство с доктором дел иметь не желают.

Еще бы в чувство его привести.

— Ваше сиятельство, — Тисса позвала, не особо надеясь, что будет услышана, — вы должны проснуться.

Нюхательных солей прихватить бы… и ее коробку, в которой еще остались кое-какие травы. Багульник точно был. И чабрец, кажется. Липовый цвет не помешал бы. Ромашка.

С травами Тисса разберется позже.

— Ваше сиятельство… подъем.

Тисса легонько ударила по щеке.

Она, конечно, мечтала отвесить тану полноценную пощечину, но сейчас вдруг стало неудобно. Больных надо жалеть. Ох, но жалость жалостью, а до ванны они с Гавином тана не дотащат — тяжелый. Тисса попыталась с места сдвинуть и убедилась, что сил ее не хватает.

А вот в балладах героини рыцарей с поля брани выволакивали… в доспехе причем.

Иногда и за конями возвращались.

И Тисса, наклонившись, мужественно перекинула руку их сиятельства через плечо. Запоздало подумалось о гневе, в который придет леди Льялл, увидев грязь на халате… и в этот момент рука ожила, как-то хитро обхватила шею Тиссы и сдавила.

Тисса хотела закричать и не смогла.

Сейчас шея хрустнет и… все.

— Гавин! — рявкнул их сиятельство, ослабляя хватку. — Какого хрена тут творится?

И сразу орать. Конечно. Именно Гавин виноват во всем, что с таном произошло.

Тисса потрогала шею. Та была на месте. Голова, что характерно, тоже. И дышать снова получалось. Все-таки надо было не стесняться с пощечинами. Когда еще такой случай выпадет?

— Доброй ночи. — Тисса на всякий случай отступила от кресла. — Гавин сказал, что вы… заболели. И нужна моя помощь. Вы можете встать?

А когда тан злится — она как-то сразу поняла, что их сиятельство и вправду очень-очень злы, — глаза его становятся серыми.

— Вы замерзли. И если не согреетесь, то умрете, — добавила она совсем тихо, испытывая одно желание — сбежать.

— А ты, значит, погреть пришла?

Вот как с этим человеком нормально разговаривать?

Надо успокоиться. Больные люди грубят, потому что им больно. Так мама говорила. А тану, судя по всему, больно постоянно. Наверное, это возрастное, он уже немолодой. Но Тисса потерпит. Ее долг — заботиться о муже.

Хотя он явно против.

— Греть будет ванна. И вино. Горячее.

Их сиятельство все-таки соизволили подняться. От помощи Тиссы отмахнулись, пробурчав:

— Ванна. Вино. Женщина. А я не в состоянии…

— Что «не в состоянии»?

— Ничего не в состоянии. Позор. Гавин!

К счастью, Гавин появился вовремя, чтобы удержать тана от падения. Ну не в одиночку… Все-таки зачем тан таким большим вырос? Это крайне непредусмотрительно с его стороны. Может, поэтому в балладах часто упоминают об изящном сложении героев? Таких, наверное, тащить легче. И коням в том числе.

Над ванной поднимался пар, и Тисса проверила воду. Ну конечно, оставалось их сиятельство только сварить. Ведь сказано же было — теплая, а не горячая. Мама предупреждала, что если вода будет слишком горячей, то сердце может не выдержать.

А у него и так слишком часто бьется.

Пришлось разбавлять холодной.

Их сиятельство стояли, упираясь руками и лбом в стену. Хорошо, что не говорили ничего под руку.

— У вас голова не кружится? — Тиссе, кажется, удалось достичь нужной температуры.

— Кружится.

— Тошнит?

— Уже нет. Ребенок, иди спать. Я сам управлюсь.

Во-первых, вряд ли управится, во-вторых, Тисса всерьез сомневалась, что сумеет заснуть.

— Вы ведете себя безответственно. — Говорить следовало уверенно, но голос предательски дрожал. — И если вы отказываетесь от помощи доктора, то терпите мою.

Вот у мамы получалось разговаривать с больными, ее все слушались, даже папа. Правда, он вечно ворчал, что сам разберется… а мама отвечала, что еще не готова стать вдовой.

— Раздевайтесь, — сглотнув, велела Тисса.

— Для тебя — с удовольствием.

Ох, это не только неприлично. Это недопустимо! Особенно если с удовольствием. Правда, оказалось, что руки их сиятельства не слушаются, и Гавину пришлось стаскивать грязную куртку, а потом и рубашку. Тисса поспешно отвернулась.

Однажды она видела папу без рубашки. Но это было давно. И папа — это же совсем-совсем другое… если бы не разбитый затылок тана, которым предстояло заняться, Тисса немедленно бы вышла.

А получалось, что уйти нельзя. Кто бросает дело недоделанным?

И температуру воды следует постепенно повышать.

Их сиятельство в ванну не забрались, рухнули, выплеснув половину воды на пол и на Тиссу, — ночная рубашка тотчас прилипла к ногам. А тан заорал:

— Горячо!

— Сидите. Вам так кажется. Вы просто промерзли насквозь.

Тиссе пришлось обернуться. Она пообещала, что смотреть будет только на затылок… ну некоторые обещания крайне сложно сдержать. Спину тана покрывали старые шрамы и свежие синяки темно-лилового, черного почти цвета. Густо. Плотно.

Страшно.

Как он вообще ходит-то?

И не просто ходит, но, упершись руками в борта, пытается вылезти из ванны.

— Пожалуйста, потерпите. — Тисса положила руки на плечи и поняла, что удержать его просто не сумеет. — Скоро жар пройдет. Вы должны прогреться. А я — осмотреть вашу голову.

Его трясло то мелкой, то крупной дрожью, переходившей в судорогу. Но это — хороший признак. Мышцы отходят. Всегда больно, когда мышцы отходят. Их надо бы растереть… Тисса пытается, но это то же самое, что растирать камень.

— Гавин, помоги, пожалуйста.

Помогает. Сосредоточенно, не обращая внимания на шипение их сиятельства. И лучше бы кричал в самом-то деле…

— Я добавлю горячей. Выдержите?

Кивок. А пульс еще ускорился, но не настолько, чтобы бояться за сердце.

— Ребенок…

— Что?

— Спасибо.

— Не за что. Сейчас посидите, пожалуйста, смирно.

Тиссе нужны были таз, тряпка и ножницы, потому как она подозревала, что просто расчесать слипшиеся волосы не выйдет. И оказалась права. Все спеклось в черно-бурый ком, который не желал размокать. Их сиятельство терпели молча. Лишь однажды попросили Гавина добавить горячей воды.

Волосы вокруг рваной раны Тисса выстригала аккуратно, а когда достригла, тан — ну неймется ему! — оттолкнул руку и сам ощупал затылок.

— Ты шить умеешь? — поинтересовался он.

— Я пробовала… на овцах.

К людям мама ее не допускала.

— Хорошо. Представь, что я овца.

— Скорее уж баран, — не удержалась Тисса и поспешно добавила: — Овца — девочка, а вы…

— Мальчик. Мальчик-баран. Примерно так себя и чувствую.

В кофре, который принес Гавин, имелся набор игл разной формы и толщины, шелковые нити, ножи и даже струнная пила — ее Тисса только на картинках и видела.

— Извини, но я буду ругаться.

И тан сдержал слово.

К счастью, рана была не такой и длинной, Тисса в пять стежков уложилась. Страшнее всего было прокалывать кожу в первый раз. И она все медлила, уговаривая себя, что это все равно надо сделать, даже если будет больно. А больно будет, потому что Тисса не умеет шить и руки у нее трясутся, но отступать некуда. Второй стежок дался легче. А на третьем тан сказал что-то такое, отчего Тисса едва иглу не выронила… и перестала его слушать.

— Все, — объявила она, отрезая нить. — И вам пора выбираться из воды.

— Сейчас. — Он опять сунул пальцы в волосы, точно проверяя, хорошо ли сделана работа. — Ребенок, глянь, пожалуйста, что у меня за ухом. Жжется…

Он наклонился, чтобы Тиссе было лучше видно.

Не за ухом — на шее.

Красное пятно, размером с медяк. Яркое такое… круг и перекрещенные мечи.

— Это… — Тисса поняла, что сейчас расплачется. — Это клеймо…

Кто-то ударил их сиятельство по голове. Подло. Сзади. И когда тан потерял сознание, избил. Но показалось мало. Еще и клеймо, которое рабам ставят.

И это же навсегда!

Как можно быть настолько жестоким?

— Клеймо, значит. — Тан накрыл ожог большим пальцем. — Вот с-с… сволочи. Ничего. Я злопамятный. Найду — сочтемся. Так, о том, что тут было, никому. Ясно?

Тисса хотела ответить, что само собой не собирается никому рассказывать, и вовсе не потому, что их сиятельства боится. Но вместо слов получился всхлип. И тан обернулся.

— Эй, ребенок, ты чего? Плачешь?

Если бы не спросил, Тисса справилась бы. А тан спросил, и она разревелась.

— Из-за этой ерунды? Оно и стоит-то так, что не увидишь. А волосы отращу, совсем скроется…

Да разве в этом дело? Он же сам будет знать про клеймо. И про то, что Тисса знает. И тот, кто поставил, тоже. И вообще нельзя так с людьми.

— Так чего плакать?

— Мне… мне вас жалко.

Она вытерла глаза рукавом, убедившись, что тот уже мокр и грязен. И кроме земляных пятен виднелись другие — крови. Их-то точно не выйдет застирать. Но это уже не казалось важным.

Надо успокоиться.

Леди не ревут.

Хотя они и не сидят ночью в чужой ванной комнате в то время, когда хозяин этой комнаты изволит принимать ванну.

И выглядят иначе… а Тисса в мокрой грязной рубахе похожа… да лучше не думать о том, на кого она сейчас похожа. Наверное, Тисса никак не леди, если легко забыла, чему ее учили.

Но тана удалось из ванны извлечь, уложить в кровать и напоить горячим вином. Он больше ничего не говорил, но только смотрел как-то грустно. И от этого взгляда ушедшие было слезы грозили вернуться. Уснул он почти сразу, и Тисса решилась-таки обработать ожог мазью, благо в кофре имелось множество средств, и некоторые Тиссе удалось опознать.

— Это дашь завтра утром. — Тисса отставила флакон темно-красного стекла. — Три капли в горячей воде. А это — в обед. Если будет сильный кашель или вдруг лихорадить начнет, зови доктора. Даже если возражать станет. Проводишь меня?

Гавин кивнул. К счастью, на пути никто не встретился. И лишь у самых дверей в комнату Гавин осмелился сказать:

— Мой лорд очень хороший.

Замечательный просто. Если бы он еще и помалкивал иногда…

…и вел себя как подобает лорду…

Хотя разве вправе Тисса требовать от кого-то пристойного поведения, когда она сама недавно нарушила все мыслимые и немыслимые правила?

К счастью, Долэг спала. Бедняжка испугалась бы, проснись одна среди ночи. После ухода девочек в комнате стало совсем пусто… и Тисса, конечно, им не завидовала. Ничуть. Зависть — очень плохое чувство. Она радуется, что у них будет настоящий дом. И семья… и вообще, у Тиссы тоже будет и дом, и семья. Если, конечно, их сиятельство доживут до свадьбы.

Это было бы крайне любезно с их стороны.

— Леди, — этот голос Тисса узнала бы из тысячи, — соблаговолите объяснить, где вы так… интересно провели ночь.


Утро началось не очень хорошо.

К завтраку подали записку от леди Льялл, где сообщалось, что «по ряду уважительных причин леди Тисса не имеет возможности сегодня исполнять возложенный на нее долг, в чем бесконечно раскаивается…».

Слов было много. И смысл как-то среди них потерялся, хотя я трижды прочла послание.

— Возможно, — Ингрид, взяв серую бумагу, пробежалась взглядом по ровным строкам, — сегодня тот день месяца, когда девочке лучше немного отдохнуть.

То есть… о, мне следовало бы самой додуматься. В последнее время наша светлость стала утомительно недогадлива.

Навестить Тиссу? Она смутится. И нервничать будет, что вряд ли на пользу…

Нет. Пусть отдыхает.

Второй неприятной неожиданностью — вернее, я чего-то подобного как раз и ожидала — стал дерзкий побег Лорда Мыш. Обнаружив, что роскошный особняк пуст, фрейлины пришли к единогласному решению — Лорд Мыш предпочел опорочить имя и скрыться, но избежать навязываемого брака. Имелась у меня другая версия, связанная с одной наглой рыжей мордой, которая изо всех сил делала вид, что не возражает против пребывания посторонних мышей на вверенной ему территории. Однако озвучивать версию было бы крайне бесчеловечно. Пусть лучше леди придут к очевидному выводу, что все мужчины, вне зависимости от наличия или отсутствия хвоста, — сволочи, нежели проникнутся неприязнью к Коту.

Майло, раздав фрейлинам бумажные сердечки в утешение, клятвенно пообещал найти другого Лорда, более склонного к брачным узам, но все согласились, что это уже будет не интересно.

В общем, свадьба откладывалась на неопределенный срок.

А бумаги оставались.

И неприятное чувство, что наша светлость что-то упускает из виду. Мыслей было слишком много. Ответственности, свалившейся с небес. И надо бы что-то решать. Сейчас, пока для моих воздушных замков даже фундамент не заложен.

Всем помочь не выйдет: это аксиома. А как выбрать? Как бы цинично ни звучало, но хоть ты кубик бросай. Или бери то, что сверху лежит… Нет, попробуем подойти логически. Те вопросы, которые терпят, потерпят еще немного. Остается то, что касается здоровья и выживания.

— Ингрид, а золотой — это много? — Я попыталась оценить предстоящие расходы.

— Смотря для чего.

— Для жизни. Не моей жизни, — на всякий случай уточнила я, ибо чувствую, что наша светлость живет с размахом. — Обычному человеку. Бедному.

— Много. Двадцать медяков — один серебряный талер. Десять талеров — золотой. Есть еще двойной золотой, но он скорее полуторный, если по весу судить.

— Ты такая умная! — выдохнула Тианна и, взмахнув ресницами, которые были длинны, черны и роскошны, добавила: — Но тебе уже можно.

— А тебе нельзя? — поинтересовалась я.

— Конечно, нельзя. Я ведь замуж еще не вышла, хотя папа уже и договорился.

То есть умнеть можно после замужества? Что за народная примета?

— Женщина не должна быть умнее мужчины. — Тианна приняла изысканную позу. — Это может поставить его в неловкое положение.

И тень улыбки в уголках губ. Кажется, я слегка ошиблась, оценивая эту темноволосую диву. Нужен недюжинный ум, чтобы настолько умело притворяться дурой.

Но с бумагами-то что делать?

Думай, Изольда, думай…

Дело не в том, где взять деньги сейчас. Лорд-казначей, конечно, будет категорически против очередного набега на золотые запасы, но в конце концов, накатав кляузу моему супругу, уступит. Дело в том, где брать деньги постоянно… и как организовать работу, чтобы не приходилось раз в полугодие разгребать завалы.

Ох, ну почему среди всех книг, которые мне случилось прочесть, включая пособие по стервоведению, оптическую физику для любознательных и определитель птичьих яиц — там я только картинки разглядывала, — не попалось ни одного самоучителя вроде «Создаем службу социальной помощи: 5 шагов к успеху».

Или еще вот «100 советов по управлению государством: учимся на чужих ошибках».

Черт, научусь — напишу непременно.

— Это и это, — я указала на меньшие стопки, — необходимо сложить, но аккуратно. Я пересмотрю их на досуге…

…возможно, найдется что-то интересное или, напротив, лишенное смысла.

— …а эти просьбы попробуем удовлетворить. Но сначала подсчитаем, сколько уйдет денег. Тианна, ты будешь нумеровать каждую бумажку и диктовать Ингрид сумму, которую просят. Я потом подобью итог…

…даже если лорд-казначей откажется оплачивать эту мою прихоть — почему-то он все, что я делаю, считает именно прихотью, то напомним ему об одном договоре, согласно которому нашей светлости содержание полагается. В золотом эквиваленте ее веса.

Надеюсь, Кайя поймет правильно.

И вообще, я не заставляла его этот пункт вносить. А инициатива, она всегда наказуема.

— …и то же самое надо будет сделать по лечению.

Здесь, опасаюсь, многие просьбы потеряли актуальность. Ничего, наша светлость исправит ситуацию. Она полна здоровой злости и желания изменить мир. Главное, чтобы мир это выдержал.

И тут я поняла, что меня беспокоит.

Не бумаги. Не жалобы. Не дела и не собственная неспособность с лету во всем разобраться. Отсутствие Тиссы.

Нет, записка запиской, но… почему ее писала леди Льялл? Тисса постеснялась? Хорошо. За все время, что мы знакомы, девочка не прогуляла ни одного дня. Допустим, сегодня исключительный случай, но в одно я не верю — в то, что леди Льялл позволит воспитаннице отлынивать от долга лишь потому, что критические дни выдались совсем уж критическими. Следовательно, произошло нечто куда более серьезное. А я со спокойной душой просто отвернулась.

— Ингрид… — Я присела на стул и усилием воли разжала кулаки. Мир изменять? Глобально? Я и локально справиться не могу. — Если Тисса не… больна, то почему она могла не прийти?

Моя старшая фрейлина, устроившись за столом, наводила порядок среди письменных приборов. Чернильница. Перья. Ножи для перьев. Песок. Графитовая доска с серебряной рамкой, в которую следовало заправлять листы. Сами листы.

— Не знаю. — Пожатие плечами: какая разница.

Не понимаю я их. Ингрид ведь способна испытывать сочувствие. И любить. И вчера она вполне искренне наряжала Тиссу, а сегодня даже не поинтересовалась, что с ней.

И я не лучше.

Реформаторша фигова.

— Возможно, — примиряющим тоном сказала Ингрид, — она в чем-то провинилась и наказана. Это тоже случается. Иза, гувернантка знает, что делает.

Пускай. Но я должна убедиться, что с девочкой все в порядке.


Леди Льялл — волчица в саржевом платье. Серый цвет. Узкий кринолин. Она, как и многие другие, верна старой моде. Два ряда пуговиц по лифу линией Маннергейма. И жесткий воротничок, подпирающий подбородок. Голова запрокинута, отчего кажется, что леди Льялл смотрит свысока.

Возможно, что смотрит.

Ее волосы тщательно уложены, и ни один локон не выбивается из прически. Мне она напоминает ведьму. А я ей?

— Ваша светлость. — Холодный тон и реверанс на сладкое. — Бесконечно рада видеть вас. И к вящему моему сожалению, вынуждена признать, что ваш визит более чем своевременен.

Сержанта она предпочитает не заметить.

Многие так поступают. По-моему, он только рад, и мои попытки наладить общение Сержант пресекает вежливо, но однозначно. Он лишь охрана.

Пусть так, если охота.

— Могу я узнать, что с Тиссой? — Я смотрю леди Льялл в глаза.

Я знаю, что здесь это не принято, но сейчас нашей светлости плевать на глубины этикета.

— Это крайне досадное происшествие, которое опечалило меня до глубины души. Со всей скорбью вынуждена признать, что я не справляюсь со своими обязанностями. Прошу вас уделить мне несколько минут вашего драгоценного времени. Боюсь, предстоящая беседа будет нелегкой.

В классной комнате царил ужасающий порядок.

Два стола. Два стула. Две доски. Два мольберта. Книги на полках выстроены по ранжиру. Ковровые дорожки параллельны друг другу. И лишь инструмент, с виду напоминающий пианино, нарушает строгую симметрию. Впрочем, на блестящей его поверхности ни пылинки.

— Присаживайтесь, ваша светлость, — любезно предлагает леди Льялл.

Куда?

За стол. Словно я ученица… ученица, пусть учителя у меня другие. И не слишком усердная, надо признать. Мне скучно запоминать, чем отличается ложка для икры от ложечки для мороженого.

Сержант держится у двери, не сводя с леди Льялл взгляда. Не нравится ему? Или покушение подозревает? Я представила, как леди Льялл с изящным фехтовальным разворотом тычет в нашу светлость указкой. Или неизящно, но, подозреваю, от чистого сердца обрушивает на макушку вон тот фолиант в коричневой коже. И как-то очень реалистично воображать выходит.

Боюсь я этой женщины. Она же не спешит садиться.

— Я знаю, что ваша светлость не всегда одобряли мои принципы воспитания. Однако весь мой опыт говорит о том, что лишь строгость и твердая рука способны удержать юную душу от неблагоразумных поступков.

Что-то похожее я уже слышала про твердую руку. И последствия ее применения имела счастье лицезреть.

— И нынешнее происшествие лишь убедило меня в собственной правоте.

— Могу я узнать, что же все-таки случилось?

Пока еще нервы остались. Доведут они меня до седых волос… я даже потрогала волосы, точно на ощупь можно было убедиться, что они по-прежнему черны. Во всяком случае, по-прежнему кучерявы.

— Леди Тисса ночью самовольно покинула…

…расположение части…

— …комнату. И вернулась под утро в исключительно неподобающем виде.

А это уже не смешно.

Куда дурочка бегала? Известно куда — туда же, куда бегут, роняя тапки, все юные девицы, — на свидание. О проклятье на мою несчастную голову…

…уйду. В подземелья.

— Она отказалась говорить о том, где была и чем занималась. И я вынуждена была пригласить доктора Макдаффина, чтобы он…

Я прервала ее речь жестом.

— Сержант, выйди, пожалуйста.

К счастью, он спорить не стал, видимо понимая, что разговор переходит в совсем уж интимные области. Мне самой не хочется слушать то, что собирается сказать леди Льялл.

— …осмотрел девушку. Доктор утверждает, что она все еще невинна. И хотя я не сторонница телесных наказаний, однако упрямство Тиссы вынудило меня прибегнуть к крайним мерам.

Я ее убью. Если она что-то сделала с этим ребенком, я ее просто убью. Без суда. Без приговора. И даже без посторонней помощи.

Но выдержки хватило, чтобы расцепить зубы и задать вопрос:

— Где Тисса?

## Глава 6. ПОСЛЕДСТВИЯ

> Не знаешь, что делать?

> Делай что-нибудь, и ответы придут…

> Совет оптимиста

Комнатушка, больше похожая на камеру, и квадрат окна под потолком лишь усугубляет впечатление. Окно прорублено в камне и застеклено весьма символически. Камина нет. Холод такой, что дыхание видно. На стенах изморозь.

Тисса за столом что-то сосредоточенно выписывает из толстенной книги, лежащей по левую руку.

— Ваша светлость. — Она откладывает перо и кланяется.

Точно убью… не ее, конечно, ни один загул не стоит такого наказания. Но, похоже, разговору, который я откладывала до последнего, все-таки суждено состояться.

— Идем, — я беру плащ, который протягивает Сержант, и набрасываю на плечи девочки, — тебе надо согреться…

А мне — успокоиться. Для начала.

Леди Льялл не пытается остановить нашу светлость и правильно делает. Я понимаю, что это — другой мир и здесь свои порядки, что девушкам не положено бродить по ночам, а гувернанткам положено следить за моральным обликом подопечных, направляя их по жизненному пути твердой рукой. Что, возможно, по местным меркам Тисса вполне заслужила наказание. Но… это же садизм! Изощренный бытовой садизм.

Я не позволю над ней издеваться.

Постепенно остываю, благо Сержант, понимая мое состояние, ведет нас кружным путем. И выводит отнюдь не к гостиной, где трудятся фрейлины. Мы идем сквозь Галерею Химер и оказываемся у дверей нашей с Кайя спальни.

— Не думаю, — поясняет Сержант, открывая дверь, — что вам нужны вопросы.

Не нужны. Он прав.

Золотой человек.

Но комнату проверяет с обычной тщательностью. Мне особенно нравится то, что он не забывает под кровать заглянуть: если там когда-то и жил бабайка, то давным-давно переселился. С Сержантом никакая нечисть связываться не захочет, и в чем-то я ее понимаю.

Он деловито разводит огонь в камине, но тот разгорается медленно. И Тисса все еще дрожит. А в глазах такая обреченность, что мне становится страшно. От нашей светлости она тоже ничего хорошего не ждет.

— Девушке следует поесть.

Это я и без Сержанта знаю. Поесть. Согреться. И успокоиться. А мне — понять, как себя вести.

— Пусть Майло сбегает на кухню. Куриный суп… любой суп, который есть. Если нет, пусть сварят. Мясное обязательно. И чай горячий. Хорошо, если есть малиновое варенье. Садись.

Я говорю это Тиссе. И она подчиняется.

— И что за книгу ты переписывала?

— «Наставления для юных леди».

Вспомнив толщину книги, я порадовалась, что никак не юная леди и читать сей монументальный труд нашей светлости не придется.

— И ты все должна была переписать?

— Нет. Только главу, где… — Она запнулась, но все-таки продолжила: — Где рассказывается о том, какая судьба ждет девушек, которые… которые слишком легкомысленны. И позволяют себя скомпрометировать.

Подозреваю, что судьба их страшна. А Тисса, горбясь, продолжает:

— Они совершают падение и оказываются на улице, где вынуждены предаваться разврату… до самой смерти.

А может, все-таки прочесть на досуге сию увлекательную книгу. И запретить во имя спасения невинных душ, которые в эту чушь верят. Только, вспоминая один подслушанный разговор, эта вера — удел избранных. Остальным же закон не писан, и леди Лоу вряд ли когда-нибудь окажется на улице. На ее долю и в замке разврата хватит.

— Тисса, что все-таки произошло? — Я занимаю кресло, в котором обычно сидит Кайя, с трудом преодолев искушение забраться с ногами. Еще бы плед… даже в этой комнате, которую отапливают не только камин, но и спрятанные в стенах трубы с горячей водой, прохладно.

На вопрос мой Тисса отвечать не спешит.

Из страха? Неужели думает, что я ее выгнать собираюсь? Но что ей еще думать? Она знает правила игры и убеждена, что нарушать их нельзя, что за любой проступок последует наказание. А проступок ее столь ужасен, что и гром небесный будет заслуженной карой. И словами эту уверенность не переломить.

Ладно, попробуем зайти с другой стороны.

— Леди Льялл сказала, что ты ночью куда-то ушла, а вернулась под утро. Это правда?

— Да, ваша светлость.

— И где ты была?

Пункт «непотребного вида» я решила опустить.

— Я… я не могу сказать, ваша светлость.

— Тисса, я не собираюсь тебя наказывать. Или осуждать. Я лишь хочу понять, что с тобой происходит.

Молчание. Виновато опущенная голова. И выбора у меня не остается.

— Как далеко зашел ваш с Гийомом роман?

— Гийом? А при чем здесь… — Заминка. И удивление в глазах сменяется искреннейшей обидой. — Вы… вы неправильно подумали. Я бы никогда… я…

Похоже, я действительно немного промахнулась.

— Он… он писал мне письма. Но я не соглашалась встречаться! Я… я просила его оставить меня… трижды, — тихо добавила Тисса, кутаясь в плащ.

А вот о письмах наша светлость впервые слышит. Вот же скотина улыбчивая… письма, значит. Любовные. Надо думать, душевные до умопомрачения. И Тисса не поддалась? Железная девочка.

— Прости, пожалуйста. Мне казалось, что он тебе нравится.

— Сначала — да. — Девочка выдохнула с облегчением. Похоже, тайная переписка ее изрядно измучила. — Он был таким…

— …романтичным.

— Да. Но это все равно было бы неправильно. Нехорошо.

Да здравствует высокая мораль, аки естественная защита юных дев от коварных соблазнителей! Нет, книгу я все же прочту обязательно.

— Сперва я не отвечала ему, ваша светлость. Я думала, что он сам поймет. А он все писал и писал… и… я написала, что нам не суждено быть вместе. И попросила прекратить. А он… — Тисса все-таки решилась протянуть руки к огню. — И я не знаю. Письма стали другими. Злыми. Там были не очень хорошие вещи про других людей.

…что не сочетается со светлым рыцарским образом, который постепенно самоликвидировался. Ладно, вопрос с перепиской замнем: у всякой приличной девушки должен быть свой маленький девичий секрет. Но тайна нынешней ночи осталась неразгаданной. Не сокровища же она искала в осеннем саду!

Думай, Иза…

Если не Гийом, то кто остается, сколь бы ни парадоксальной представлялась догадка?

— Тисса, — я говорила, глядя ей в глаза, — скажи, в твоем… отсутствии виноват Урфин?

Угадала.

По лицу вижу, что угадала.

Вот же сволочь блондинистая. Я не знаю, в какую авантюру он втянул Тиссу, но должен был бы понимать, чем это приключение для нее обернется. Или в очередной раз подумать не успел?

— Я обещала никому не говорить.

— А ты и не сказала. Я сама догадалась.

Подробности же выясним при личной встрече, которая состоится немного позже. Но будет теплой. Я бы сказала — горячей.

Беседу прервал стук в дверь: принесли куриный бульон с солеными гренками, ягнячьи ребрышки под острым соусом, блинчики… в общем, много всего принесли. В двойной порции.

Нет, Сержант — это чудо. Как он узнал, что наша светлость тоже проголодается?

— Ешь. — С огромной охотой подаю личный пример, которому Тисса, однако, не спешит следовать. По глазам вижу — голодна, но держится.

— Ваша светлость, я наказана. И это справедливо.

Да неужели?

— Неважно, что было причиной моего поведения, оно недопустимо. И леди Льялл… она не такая строгая, как вы думаете.

Строгая? Да эта Мэри Поппинс местного разлива меня в дрожь ввергает самим своим видом. С ней я тоже разберусь. Но позже.

— …прежде она никогда не применяла розги…

…не хватало еще…

Стоп. Прежде?

— …я всецело заслужила сегодняшнее наказание. Видите ли… моя репутация и так находилась под угрозой, а после того, что произошло… леди Льялл не просто так появилась. Ей кто-то сказал. Кто-то видел, что я сделала. И теперь все узнают.

Она разом сникла и почти прошептала:

— …и если их сиятельство на мне не женятся, то…

…то это будет последнее, что Урфин не сделает в жизни.

— Женится. Лично прослежу, — уверила я Тиссу, у которой перед глазами явно стояла улица, где отчаявшиеся девы вынуждены предаваться разврату до конца жизни.

— Ешь.

Приказа Тисса ослушаться не посмела. Ела она аккуратно, стараясь не глядеть на меня, словно стесняясь и собственного голода, и самого факта пребывания в спальне наших светлостей. Мне же следовало прояснить еще кое-что.

— Как понимаю, их сиятельство, — чтоб им икалось сиятельнейшим образом, — тебя больше не пугают?

Тисса кивнула, но как-то неуверенно. То есть еще сама не поняла, или пугают, но не так сильно, как прежде? Она разлила чай и, пригубив, поморщилась. Добавила сахара. И еще чая.

— Горький какой-то.

И пахнет весьма характерно. Принюхавшись, я поняла, что с легкой Сержантовой руки чай крепко сдобрили бренди или чем-то вроде. Скорее даже бренди разбавили чаем. Пожалуй, наша светлость воздержится. А Тисса пусть пьет, ей для снятия стресса полезно.

Тисса и пила. Молчала. Потом, наконец, призналась:

— Он… не такой, как я думала.

То есть не совсем, чтобы злое зло, тьма, смерть и разрушение? И проблески совести виднеются где-то на горизонте.

— Но… ваша светлость, зачем я ему нужна? Раньше я думала, что у него нет выбора. Но Долэг сказала, что ей Гавин сказал, что его отец говорил старому лэрду, что имеет двоих дочерей и… и Деграсы — хороший род. Древний. Богатый. Породниться с ними — большая честь.

Гавин — умница. Не знаю, насколько сказанное правда, и уж точно сомневаюсь, что сам Урфин в курсе чужих на него матримониальных планов, но сам факт наличия соперниц весьма способствует пробуждению здорового женского эгоцентризма. И кажется, неведомые мне дочери барона Деграса задели Тиссу куда сильней, чем она пытается показать.

— Может, ты просто нравишься?

— Ваша светлость… — Тисса, позабыв про этикет, держала чашку в ладонях и, склонившись, вдыхала ароматный пар. Вот что алкоголь животворящий с людьми делает. Надо было сразу беседу с чая начинать. — Люди не женятся только потому, что кто-то кому-то нравится. Да и… он же все время надо мной смеется! Я сама знаю, что некрасивая. И что на клавесине играю плохо! У нас не было клавесина. И голоса у меня тоже нет… и манеры не такие, как здесь! Меня мама учила. Журналы выписывала… дорогие… хотела, чтобы я настоящей леди была. А у меня не получается.

Так, пожалуй, с чаем пора завязывать. Нехорошо, конечно, несовершеннолетних спаивать. Вроде и доза небольшая, но после бессонной ночи да пережитого Тиссе и ложки бы хватило.

Кружку отбираем.

Ведем к кровати. Здоровый сон — лучшее лекарство от всего.

Из платья Тисса выпутывается сама и на кровать забирается без возражений, обнимает подушку и бормочет:

— И… и я сдерживаюсь. Я маме обещала, что буду вести себя достойно. Но если бы вы знали, как мне иногда хочется его ударить… — Она мечтательно зажмурилась.

Мне тоже. Но я никому ничего не обещала, поэтому и сдерживать себя не буду.


Магнус разглядывал клеймо долго. Трогать не стал, за что Урфин был премного ему благодарен.

Болело. От макушки до пяток, и пятки, что характерно, тоже болели. Но клеймо ощущалось особо — дергающая огненная метка. И огонь продолжал вгрызаться в кожу, хотя Урфин знал, что такое невозможно. Хотелось содрать клеймо, неважно — со шкурой, с мясом, хоть бы до смерти, лишь бы насовсем.

Магнус не позволит делать глупости.

— Повезло, что не на лбу. — Шутить не получается.

И рука сама тянется к шее. Не трогать. Забыть. Столько всего забыть получалось, так неужели эту пакость из памяти не выкинуть? Подумаешь, еще один шрам.

— Ерунда.

— Не ерунда. — Магнуса не проведешь. — Ты и сам это знаешь. Себе нельзя врать, мальчик мой.

И еще по голове погладил, отчего вовсе тошно стало.

Не надо его жалеть!

— Я лично его искать буду, — пообещал дядя, руку убирая. — А как найду, то долго говорить станем…

Он мечтательно зажмурился, и от улыбки его, безумной, такой, которую Урфин давненько уже не видел, стало не по себе.

А если сорвется?

Тот, кто напал, — просто идиот. И потому, что напал. И потому, что живым выпустил. Ложная цель, на которую нельзя отвлекаться, как бы ни хотелось. Месть местью, но позже. Да и не нужна Урфину помощь: сам управится.

— Ты не прав, дорогой. Он не тебя обидел. Он семью обидел. Такое не спускают.

Урфин и не собирался спускать. Опыта у него, конечно, поменьше, чем у дяди, и надо как-то упущенное наверстывать, раз уж случай подвернулся.

— И если уж о семье речь, то ты когда решение примешь? — поинтересовался Магнус, разминая пальцы. Суставы похрустывали, именно из-за звука многие считали эту дядину привычку омерзительной.

— Я просто не уверен, что в этом есть смысл…

— Не уверен он. Ломаешься, как девка на сеновале, глядеть тошно. Ладно, Ушедший с тобой. Надумаешь — скажи. А сейчас закрывай глаза и вспоминай.

Вспомнить Урфин был бы рад. Он и пытался. С того самого момента, когда, проснувшись, понял, что с трудом может пошевелиться. Вот только события последних дней перемешались.

Он помнил пожар на складах. И казнь тоже, но как будто случившуюся одновременно с пожаром, хотя разум подсказывал, что между событиями прошло изрядно времени.

Какой-то бордель, явно из дешевых.

И нищего, который тянул руку. Руку помнил особенно четко — темную, с длинными желтыми когтями.

— Глаза закрой. — Дядя сел рядом.

Закрыл. Свет все равно пробивается сквозь веки, отдаваясь чередой обжигающих вспышек в голове.

— Давай с того момента, как очнулся. Подробно так. Как лежал?

— На спине.

— Точно?

— Да.

Был холод, идущий снизу. И чтобы перевернуться на бок, пришлось повозиться.

— Нехарактерная поза. — Голос дяди теперь доносился словно бы издалека. — Синяки у тебя и спереди, и сзади. Значит, когда били, ты лежал на боку. Не морщись. Это тебе за дурость, чтоб в следующий раз задницу прикрывал, когда в дерьмо лезешь. Руки и ноги чистые — защищаться не пытался. В отключке был? Наверное. Тогда потом перевернули. Убедиться, что живой?

И поставить клеймо.

Неужели этот удар по голове был настолько силен? Кожа содрана, но… череп цел. И если так, то Урфин должен был бы продержаться хоть сколько-то.

— Запах. — Из темноты проступила утраченная часть мозаики. — Я очнулся, потому что воняло.

— Чем?

Ответ был очевиден, хотя и странен.

— Нюхательная соль.

В этом Урфин совершенно уверен.

— …и сердце колотилось. Как никогда прежде. Меня вырвало. Там.

Кислый вкус во рту. И подгибающиеся руки. Попытки встать на ноги. Кровь на пальцах. Долгая дорога… такая долгая, что Урфин был почти уверен — не дойдет.

— …за мной кто-то шел. Наверное. Я не уверен. Не было угрозы… просто шел.

Знание сформировалось.

— Присматривал.

Кто и зачем?

— Если не примерещилось, — добавил Урфин, поскольку тем своим ощущениям доверял с весьма большой натяжкой.

— Не примерещилось. — Дядино присутствие воспринималось четко. Урфин, пожалуй, мог бы и выражение лица вообразить до мельчайших подробностей. — Интересно получается…

Он все-таки коснулся шеи, и Урфин заставил себя выдержать прикосновение.

— Спокойно. Если бы тебя не подняли, был бы трупом. Пьяная драка. Ограбление. Одно из тех, которые случаются, когда кто-то лезет не туда, куда надо. Такие расследовать бессмысленно. Они так думают.

Дядя бы не отступил. Уж он-то умеет по следу идти. Неважно, сколько на это уйдет времени и крови.

— Это не Тень. Он умнее. Он бы тебя аккуратней убрал. — Магнус повторял собственные мысли Урфина. — Работорговцы? За «Красотку» и «Золотой берег»? Оттого и клеймо?

— Поставили бы на видном месте. Да и эти меня скорее распяли бы. Или убрали без следов.

В протекторате много шахт, озер и провалов. Море опять же. Камень к ногам, и прощай, будущий лорд-дознаватель. Или как вариант — медленная смерть в корабельном трюме, такая, чтобы хватило сил над ошибками подумать.

Но тогда кто?

И главное, как так получилось, что его настолько чисто взяли?

— Это… личное. — Клеймо на шее самый верный признак того. — И дурное. Личное и дурное…

Робкий стук в дверь оборвал нить мыслей.

— Там… — Гавин глядел исключительно на пол, словно чувствовал за собой вину, хотя он-то был ни при чем. — Ее светлость вас желают видеть.

А ей кто донес-то?


В гостях у Урфина бывать мне не доводилось. И следовало признать, что устроились их сиятельство с комфортом.

Неброско. Уютно. Один камин в полстены чего стоит. А вот растения в каменных кадках полить следовало бы. Интересно, эти кусты ему часом не Кайя приволок? Если так, то заревную… впрочем, одного взгляда на Урфина хватило, чтобы, во-первых, проникнуться жалостью, которая зело мешает воспитательному процессу. Во-вторых, осознать — романтикой в ночных похождениях и не пахло, что было довольно-таки обидно: если уж получать, то за дело. В-третьих, призадуматься — не является ли нынешнее плачевное состояние для их сиятельства нормой. Это какой патологической невезучестью или неуемной жаждой приключений обладать надо, чтобы за последние месяцы столько раз вляпываться?

— Ну? — поинтересовалась я, давя в себе змею сочувствия. — Что на этот раз?

— Ничего, — неправдоподобно соврал Урфин, заворачиваясь в меховое одеяло. — Отдыхаю.

А зелень под глазами, стало быть, от переизбытка здорового сна.

Сержант хмыкнул, соглашаясь с моими выводами.

— Иза, а давай в другой раз поговорим?

Предложение мне не понравилось, и я выдвинула встречное:

— Признавайся сам. Не то хуже будет.

— В чем?

— Во всем.

— Во всем — будет долго, муторно и мрачно.

Ничего, наша светлость потерпит. Она в последнее время только и делает, что терпение тренирует. Но Урфин определенно не собирался сдаваться по-хорошему. Я оглянулась на Сержанта, на сей раз решившего с местностью не сливаться, но занять кресло у камина; перевела взгляд на дядюшку Магнуса, который наблюдал за мной с восторгом энтомолога-любителя, узревшего крайне редкий экземпляр уховертки; и снова на Урфина. План действий самозародился, верно, на тлеющих остатках других планов, более революционного характера.

Сдернуть одеяло совсем не получилось — Урфин вовремя успел среагировать, а хватка у их сиятельства оказалась бульдожья, — но и увиденного было достаточно. Его грудь, плечи, живот — одна сплошная гематома. Сизо-лиловая, с красноватыми прожилками, с прорывающейся желтизной, которая обозначала условные границы перехода одного синяка в другой.

Слой мази — резкий запах ее был неприятен — лишь усугублял общее впечатление.

— Иза, ты замужняя женщина… — пробурчал Урфин, возвращая отобранное одеяло на прежние позиции. — Это неприлично.

Кто бы тут о приличиях думал.

И голова разбита. На затылке выделяется полоса стриженых волос и аккуратный шов.

— Садись, ласточка моя. — Магнус уступил стул. — И не вздумай волноваться. Это не опасно.

Ну да… сине-красно-лиловый окрас вообще естественен для их сиятельства.

— Кости целы.

Действительно, что может быть важнее целостности костей?

— Кто тебя так? — Сесть я все-таки села.

— Не помню.

— Тошнит? Голова кружится? — Не хватало еще сотрясения мозга для полного комплекта. Ну вот как можно так с собой обращаться? Он себя, как Кайя, неубиваемым вообразил? Но тошнить Урфина не тошнило. Головокружения, звона в ушах, мошкары перед глазами тоже не наблюдалось. Или врал он убедительно.

— Да нормально все…

Я вижу.

— Гавин, подай-ка чаю, — велел Магнус, потирая руки. Вид у него был донельзя довольный, счастливый даже. Кажется, мысленно добрый дядюшка уже беседует с теми нехорошими людьми, на которых Урфин имел несчастье наткнуться.

— Просто чаю! — уточнила я.

Сержант снова хмыкнул и плечами пожал: мол, он как лучше хотел. Так ведь я и не в претензии, но в этом дурдоме хотелось бы сохранить относительную трезвость мировоззрения.

— Иза… — Урфин скрестил руки на груди, точно подозревал меня в повторном покушении на его одеяло. — Пожалуйста, не рассказывай Кайя.

Совсем не рассказать не выйдет. Пусть бы эту историю и удастся замять для широкой общественности, но Кайя увидит, что я что-то от него скрываю.

И Урфин понял.

— Хотя бы без подробностей. Я сам.

— Хорошо.

— Ты и вправду не переживай, ласточка моя. — Магнус забрал у Гавина поднос с чашками. — Случалось и похуже… завтра уже встанет.

Чтобы новое приключение на задницу примерить?

— …послезавтра, — уточнил Урфин.

Ему чай подали отдельно, травяной и, судя по тому, как их сиятельство скривились, крайне мерзкого вкуса. И правильно. Будет знать, как ночами не спать, по злачным местам шляться и фрейлин юных с пути истинного сбивать.

— Урфин, — я заговорила ласково-ласково, как только могла, и он дернулся, явно подозревая неладное, — скажи, ты случайно не в курсе, куда это Тисса ходила ночью?

— В курсе. Сюда.

Чистосердечное признание облегчает душу и работу следователя.

— Я чего-то не знаю? — оживился Магнус, добавляя в чай сахар. Кусок за куском. И щипцы серебряные напрочь игнорируя. Действительно, пальцами удобней — я сама так делаю, когда никто не видит. — Нет, теперь знаю. И все складывается… чудеснейшим образом все складывается.

Мне бы его оптимизм.

— И что она тут делала? — Нашу светлость сбить с цели не выйдет.

— Мне помогала.

Исчерпывающий ответ.

— Иза, если ты думаешь, что я вчера к ней приставал, то ты меня серьезно переоцениваешь. Мне нужна была помощь. Точнее, я отключился. И Гавин привел девочку.

— Почему?

— Она леди, — тихо ответил Гавин. — Все леди умеют лечить.

Да? Тогда я — несчастливое исключение.

— На Севере, малыш, — Магнус размешал чай пальцем, — там издревле повелось, что женщины лечат мужчин. Не так, как местные доктора, но умеют и шить, и кровь остановить, и жар сбить… всего понемногу. И нам повезло, что у этой птички мама — северянка.

А вот ей так не очень.

— Вы не подумали о девушке. — Голос Сержанта был равнодушен. Ну вот почему он продолжает притворяться железным? — О ее репутации.

Еще не понимает?

Для Урфина репутация — это нечто очень отвлеченное от реальности. И наверное, когда настолько плохо, как ему сейчас, чужие проблемы выглядят мелочью. Подумаешь, слухи… он-то знает, сколько в них правды.

Ничего. Попробуем объяснить иначе. Главное, голос не повышать.

— Даже в моем мире за такую прогулку родители по головке не погладят. А теперь подумай и скажи, как поступит гувернантка, вроде леди Льялл, если девушка заявится под утро в… неподобающем виде. И наотрез откажется говорить, где была. Вот что она должна будет сделать?

Доходит. Медленно, но доходит. По глазам вижу. Из синих они становятся серыми, потом чернеют.

— Где Тисса?

О какой выразительный голос стал!

— У меня. Спит. И у меня же останется до возвращения Кайя. Это на случай, если тебе вновь понадобится помощь в неурочный час. Долэг я тоже заберу…

Кровать большая. Все поместимся. Наедине с леди Льялл я точно их не оставлю.

— Гм… — Магнус отставил чашку с нетронутым чаем. — Возможно, это лучший вариант. Для всех. Гавин, малыш, в следующий раз зови меня. Я не леди, конечно, но тоже кое-что умею.

Вот и замечательно. Совесть разбудили. В вопросы воспитания ясность внесли… ну почти. Сейчас довнесем и вернемся к иным, мирным делам.

— Могу я уволить гувернантку? — Надеюсь, что могу. Но если нет, то отпишу Кайя, и пусть только попробует не согласиться с моим решением.

— Можешь, — ответил Магнус. — Но лучше давай-ка я с ней побеседую. Сама уедет.

И подмигнул мне сначала левым, потом правым глазом.

Чудеснейший человек наш дядюшка. Широкой души и невообразимого спектра умений. Искренне его люблю, хотя бы за то, что избавляет меня от очередной встречи с леди Льялл.

— Иза, она сильно меня ненавидит? — Урфину удалось сесть, и об одеяле забыл, герой несчастный. Куда это он собрался? Каяться? Ну уж нет, обещал два дня лежать — вот пусть и лежит. С совестью общается. Это полезно.

Магнус придерживался того же мнения. А Сержант просто поднялся, подошел, толкнул в плечо и заботливо — вот окружают меня добрые люди — укрыл. Даже края одеяла подоткнул. По виду его понимаю, что фиксацию пациента к кровати он счел бы нелишним проявлением заботы.

Ладно. Наша светлость почти успокоилась, поэтому ответит честно:

— Она тебя не ненавидит. А если бы ты еще поменьше ее высмеивал…

Уходила я с чувством выполненного долга. Магнус, во что бы то ни стало решивший проводить нашу светлость, выбрал какой-то очень уж запутанный и кружной путь. Он раскланивался с каждым встречным, спеша сказать, что погода ныне чудесная, а дамы в этом году и вовсе уродились, чем заставлял людей нервничать. Подозреваю, что во всем этом был какой-то скрытый смысл.

Приглашение мое Магнус отверг, сказав, что в другой раз всенепременно заглянет и на ужин, и на беседу, сейчас же спешит по иному делу…

— Вы не поняли, — констатировал Сержант, когда дядюшка все же удалился.

— Не поняла чего?

— Он показывал всем, что неотлучно был при вас. Леди, которая наносит визит мужчине в отсутствие мужа, вызывает некоторые подозрения.

А раньше предупредить не мог? Господи, это я сейчас с разгона повторила подвиг Тиссы? Только днем? Нагло. Открыто. Бессовестно с точки зрения местной морали.

— Леди не стоит волноваться. Вас уже давно считают любовниками.

Спасибо за откровенность. Очень успокаивает. Я и ответить-то не в состоянии.

То есть я и Урфин…

И как давно?

Наверное, с самого начала… логично, если подумать.

— Магнус просто воспользовался случаем и показал, что это не так. И… — Сержант скрестил руки на груди. — Рано или поздно, но до вас дойдет, что я тоже в списке.

Каком? Ах да, любовников… конечно, такая безнравственная особа, как наша светлость, не удовлетворится одним Урфином. Да и разнообразие личной жизни на пользу.

— Большой список? — Я нервно хихикнула, представив свиток полуметровой толщины.

— Увы, но вам есть еще над чем работать.

Он тоже умеет шутить, и от этого на душе становится легче. Похоже, нашей светлости пора открывать профсоюз падших женщин имени нашей светлости.

…плевать на слухи. Кайя им не поверит…

— Не поверит, — подтвердил Сержант. — Зависимость всегда двусторонняя, иначе не было бы равновесия. Вы так же не сможете принять другого мужчину, как он — другую женщину.

— Откуда ты…

Сержант коснулся герба на груди. Он больше не скрывал, кем является.

— Единственно, я не уверен, что ваш муж знает об этом нюансе. Если я не успел выучиться, то ему не позволили. И я думаю, что семьи не раз пожалеют о своем невмешательстве.

Пожалуй, это был самый длинный и самый странный наш диалог, наверное, поэтому я и осмелилась задать еще один вопрос:

— А ты? Ты был женат?

— Нет, леди. Мне не повезло встретить женщину, к которой я мог бы привязаться… или повезло не встретить. Бывает и такое.

## Глава 7. ПЕРЕКРЕСТКИ

> В Средневековье рыжим было грустно…

> Вывод, сделанный любителем истории на основе длительного изучения протоколов инквизиции

«…Сердце мое, ты не стала описывать мне подробности встречи с Благотворительным комитетом, из чего я заключаю, что встреча эта прошла весьма болезненно для тебя. Я знаю, насколько ядовиты бывают слова, но не знаю, как залечить эти раны.

Могу лишь обещать, что поддержу любое твое решение относительно этих дам, очередное столкновение с которыми ввиду поднятых тобой вопросов неизбежно. Сейчас ты поступила весьма разумно, не став ввязываться в бой.

Твое желание самой заняться вопросами помощи людям и благоустройства протектората я всецело одобряю. Более того, скажу, что исконно это было правом и долгом первой леди перед подданными. К сожалению, по ряду обстоятельств моя мать предпочла передать это право комитету, а сам я был занят совсем другим. И потому сейчас бесконечно рад, что ты сочла занятие благотворительностью достойным того, чтобы потратить свое время и силы.

Единственное, я прошу не пытаться делать все самой. Обратись к Магнусу, у него наверняка имеются на примете люди, которые подходят для создания реально действующего комитета. Это во многом облегчит работу, поскольку мне крайне неловко, что тебе вновь приходится разбираться с последствиями моей несостоятельности как правителя.

Также доведи до градоправителя — он человек разумный и верный нашему дому, — что желаешь получить полный отчет об использовании тех денег, которые ежемесячно выделяются на нужды города. Рекомендовал бы провести встречу со старейшинами гильдий. В прежние времена они служили надежной опорой дома и, понимая, что собственное их благополучие во многом зависит от благополучия города, каждого его жителя, охотно оказывали поддержку начинаниям первых леди.

Расскажи им для начала о лечебницах.

Ты, естественно, можешь — я бы хотел сказать, что должна, но было бы неправильным вменять тебе в обязанность столь хлопотное дело — открыть лечебницу под собственным патронажем. Но ее будет мало. Напомни им о школах. Некогда гильдии не желали тратиться на это пустое, по их мнению, дело. Каждый платил учителю отдельно, и это было невыгодно. Полагаю, если они посчитают, то поймут, что с докторами имеют схожую ситуацию. Болеют все. И гильдийная лечебница будет работать на их же благо, равно как на благо их семей.

Также изложи свою идею по ученикам. Который год они плачутся, что мастерство приходит в упадок, поскольку приходится учить тех, кто не имеет естественной предрасположенности, но обладает нужной суммой. Пусть учат тех, кто действительно талантлив, но не имеет средств. Став подмастерьями или же мастерами, эти люди вернут долг гильдии. Но настаивай, чтобы в контракте стояла конкретная сумма и срок ее погашения. Сумма может превышать обычную не более чем втрое. А срок должен рассчитываться исходя из среднемесячного дохода мастера.

Если что-то из сказанного мной не совсем тебе ясно, то не стесняйся задавать вопросы дяде или Урфину. Также не мешало бы, чтобы кто-то из них помог тебе провести встречу. Я ничуть не сомневаюсь в твоих способностях, но лишь хочу обеспечить тебя хоть какой-то поддержкой.

Впрочем, главы гильдий куда более здравомыслящие люди, нежели дамы из комитета.

И раз уж вновь зашла речь о них, то не волнуйся о деньгах. Я приказал Макферсону отныне прекратить отчисления Благотворительному комитету и предоставить суммы, уходившие прежде им, в полное твое распоряжение. Пожалуй, этот приказ он исполнит с радостью…»


Граница затрещала и разорвалась с натужным дребезжащим звуком. И Кайя отложил перо.

Спустя мгновение, которого хватило, чтобы убрать недописанное письмо в шкатулку, затрубили рога. Вот надо же было на ночь глядя… неймется Мюррею.

Рокот барабанов поторапливал.

То тут, то там раздавались резкие свистки сержантов. Лаяли приблудные псы. И шлюхи спешили покинуть солдатские палатки, унося с собой котлы с недоваренной кашей. Обоз суетливо отползал за шеренгу костров, хотя особой надобности в том не было.

А дождь унялся, все радость.

Прояснившееся небо было бледно-лилового цвета, с тонкими полосами облаков. Крупная луна спустилась к самым древесным вершинам. И зыбкий свет ее искажал мир. Дальний берег стал будто бы ближе, а река — уже. Слоны же, наступавшие боевым клином, виделись вовсе огромными.

Неторопливая походка их, сам вид, величественный и ужасающий, приводил людей в трепет.

— Пехоту к берегу… Пращники — цепью. Лучники тоже. Взять масло и горючие стрелы.

Величие величием, но, если Мюррей рассчитывает на победу, ему придется повозиться.

— Цепи волоките…

Земля на берегу все еще мягкая. Конница увязнет. Да и вряд ли рыцарское копье уязвит зверя. Кайя видел переднего самца. Его огромные бивни, загнутые книзу, были укреплены шипастыми кольцами. Хобот скользил по-над водой, словно животное прислушивалось к реке, выискивая путь. Вздрагивали уши, чересчур короткие для такой громадины.

Уши — определенно слабое место.

Болезненное.

На спине слона возвышалась узорчатая беседка, но разглядеть людей, в ней сидящих, было невозможно. Скорее всего — четверо. Лучники. Метатель копья.

Вскинув хобот, слон заревел. И на голос его лошади отозвались безумным ржанием.

Своевременно. Значит, прав был Кайя, когда решил не использовать конницу.

Цепи с шипами уже пластали по берегу, протягивая меж осклизлых кольев, спеша убраться до того, как слоны выйдут на мелководье. Вспыхнули сторожевые костры, щедро политые маслом. И сырое дерево трещало, дымило, наполняя воздух едкой гарью. Дым стлался по воде, укрывая тени лодок. Лишь мерный всплеск весел выдавал их присутствие.

Слоны — прикрытие.

Пехота уже частью на берегу. На месте Мюррея Кайя высадил бы ее раньше и в стороне от дозоров. А затем, сконцентрировав внимание противника на таранном прорыве, добил бы ударами по флангам.

— Целиться в беседку. В шерсть. В уши.

Хорошо, что дождя нет… Животных было жаль. Почему-то Кайя всегда было больше жаль животных, чем людей. Возможно, потому, что люди знали, на что идут.

Слоны подобрались совсем близко.

С бурой шерсти их лилась вода. Мягкие ступни месили прибрежную грязь, и земля всхлипывала, словно от боли.

Раздались свистки.

И первые стрелы вспороли воздух. Огненные черточки на лиловом небе… жаль, что такое не нарисуешь углем, а с красками Кайя никогда не пробовал. Может, стоит? Стрелы увязли в шерсти, не причинив вреда. Но слоны замедлили движение.

Погонщики торопили их.

И Кайя ломотой в затылке ощутил приближение чужой волны. Но удара не последовало. Мюррей остановил замах, и волна рассыпалась туманом. Барьер его остановил… приостановил. Белая мерзость, видимая лишь Кайя, уверенно продвигалась к рядам лучников, уговаривая их отступить.

Держаться!

Держались. И Кайя, собрав посеянный Мюрреем ужас, вернул его. Не людям — слонам.

Белой поземкой под тарелкообразные ступни. Иллюзией огня, который вырывается с насиженного места и обволакивает кожу, взбираясь выше и выше…

Отчаянно заревел и метнулся влево молодой самец, сталкиваясь с другим животным, едва не опрокидывая и раня длинными шипами на бивнях.

Огонь погас, остановленный чужой волей.

…хороший ход. Молодец…

…спасибо…

Кайя ответил на послание прежде, чем сообразил, что произошло.

Мюррей заговорил с ним?

…ты ответил?

…извини.

…за что? О, вижу пращников. Масло и огонь?

…Да. Пехота уже на берегу?

…Да. Ждешь?

…Конечно.

…Кайя… почему ты не отвечал раньше?

Глиняные горшочки с конопляным маслом летели с куда меньшей изящностью, нежели стрелы, но главное, что в цель. Они лопались с оглушительным хрустом, но Кайя подозревал, что слышит этот звук лишь он.

…Кайя?!

…я не слышал.

…в прошлом году? И весной тоже? Ллойд писал, что звал, но в ответ ты ударил. Он решил, что ты не желаешь говорить, а ты просто никого не слышал?!

…только сейчас. Тебя. Впервые.

Слоны остановились.

Самое время дать приказ лучникам, но Кайя медлил.

И передний зверь, чей хобот был расписан белыми спиралями, качнул головой и поклонился. А затем медленно, точно не веря в происходящее, попятился.

…нам надо встретиться. Пожалуйста, не отказывай. Я знаю, что ничего не исправить, и ты вправе на нас злиться. Но прими хотя бы помощь.

…не понимаю, но буду рад тебя увидеть.

…тогда завтра? В полдень.

> «…Сердце мое, сейчас произошло кое-что донельзя странное, чему у меня нет объяснений. Завтра мы с Эдвардом встречаемся, но не для поединка. Я не уверен, что подобные встречи приняты, и понятия не имею, как себя вести.

> Он считает себя в чем-то виноватым, но я так и не понял, в чем именно.

> В любом случае я буду счастлив увидеть Эдварда хотя бы затем, чтобы поблагодарить за два года спокойной жизни. Вспоминаю, как он учил нас верхом ездить. Урфин желал сразу и непременно галопом, а мне было страшно упасть, потому что конь казался огромным. Я обеими руками вцепился в гриву и никак ее не отпускал. А Эдвард объяснял, что так я все равно не удержусь, только, падая, руку вывихну… Отец решил бы проблему одним подзатыльником.

> Эдвард первый, кто заговорил со мной. Или, как я понял, первый, кого я услышал. Остальные, с кем я встречался, тоже пытались, но я молчал. Более того, в ответ ударил. Я помню, мне показалось, что меня пытаются взломать, и не сдержался, ответив почти в полную силу, тем самым нагляднее некуда продемонстрировал собственное уродство.

> Я очень боюсь сделать завтра что-то не так. Оскорбить случайно. Нарушить какое-то правило, мне неизвестное. Разочаровать… наверное, сильнее я волновался лишь перед нашей с тобой свадьбой.

> Уверяю себя, что к худшему эта встреча точно ничего не изменит, но помогает слабо.

> Прости за это сумбурное письмо, вновь переполненное жалобами. Я отправляю его лишь потому, что так устанавливаю между нами связь, которая поможет мне завтра.

> Мне тебя не хватает».

Этого гостя леди Льялл никак не ожидала увидеть в своей комнате. И будь на месте его любой другой человек, она непременно бы высказалась, что благородные лорды не преступают порог жилища леди без ее на то соизволения. А соизволения леди Льялл никогда бы не дала.

Гостю оно и не требовалось.

Он уселся в любимое ее кресло-качалку, накинув на плечи пуховую шаль. В руке гость держал фарфоровую чашку с чаем и половинку бублика, густо усыпанного маком. Гость бублик жевал, мак осыпался, и темные крошки выделялись на шали, как грязь.

Леди Льялл ненавидела грязь в любых ее проявлениях.

Меж тем сапоги гостя возлежали на ее столике из розового дерева и были отнюдь не чисты.

— Что вы здесь делаете? — От возмущения и невозможности высказать его напрямую, голос дрогнул.

— Ваша светлость, — ответил гость, пальцами выбирая крошки из бороды, — ко мне следует обращаться именно так. Поэтому правильно будет спросить: что вы здесь делаете, ваша светлость?

— Могу ли я узнать, что вы здесь делаете, ваша светлость?

— Вас жду.

Он качнулся, и чай, перебравшись через фарфоровый борт, выплеснулся. На шаль! На такую мягкую, нежную шаль, которую леди Льялл вязала к зиме. Она трижды ходила на рынок, пока выбрала шерсть. И две недели просидела, составляя узор. Она только-только закончила и отложила вязание, позволяя себе любоваться делом рук своих.

Шаль была прекрасна.

Совершенна.

Совершенно испорчена!

— Садитесь, дорогуша, поговорим. — Их светлость указали на низенькую скамеечку, на которую леди Льялл ставила ноги. И это было унизительно, но Магнус Дохерти имел право отдавать приказы.

Он отхлебнул чай и, поморщившись, попросил:

— Сахарку подай. А то чай у тебя горький… и ложечку.

Определенно сегодняшний день испытывал терпение леди Льялл. Ее жизнь, такая спокойная, размеренная, умиротворяюще расписанная по минутам, рассыпалась.

— Вот спасибочки. — Сахар их светлость брали руками, а размешивали ложечкой, словно нарочно задевая тончайшие стенки чашки, которая, между прочим, была расписана по эскизам леди Льялл. И хрустальный звук вызывал судорожное покалывание в висках. — Да ты садись, садись… знаешь, я ведь старый человек. Уставший. Не столько от жизни, сколько от мерзости, которая творится вокруг. А ее много…

Леди Льялл согласилась с этим утверждением. Мир и вправду был полон грязи. Она скапливалась, как скапливается пыль на крышке клавесина и сажа в извивах каминной решетки… она нарастала слоями жира, который леди Льялл оттирала с посуды слоем тончайшего песка. И приклеивалась к подошвам туфель. Мерзкая, мерзкая грязь! С каждым годом борьба с ней отнимала все больше сил.

— А чтоб не утонуть в грязи, надо радоваться. Меня бы вот внуки порадовали. Очень.

Он пил чай, громко прихлюпывая. Ушедший, ну почему его не научили манерам?!

— В таком случае остается пожелать, чтобы ваш племянник в самом скором времени…

— У меня два племянника, — перебил Магнус. — И оба с характером. Ты вряд ли представляешь, как сложно найти подходящую жену парню с характером. Но я справился…

И теперь цель этого пренеприятнейшего визита стала ясна.

— Вы желаете побеседовать о сегодняшнем происшествии?

— И о нем тоже.

— Я действовала в рамках своей компетенции.

— Несомненно. — Их светлость окунули огрызок бублика в чай. — В рамках…

— У вас имеются ко мне претензии?

— Имеются… вопросы. Тебе мало платили?

— Н-нет…

— Моя семья чем-то оскорбила тебя? Дала повод для личной мести?

— Нет. Я… я лишь пыталась привить девочкам правила хорошего тона! Научить их вести себя достойно. Воспитать в них характер и силу!

— И поэтому обворовывала? — Магнус вылавливал куски размякшего бублика и отправлял в рот. — Ты не у них воровала, женщина. У моей семьи. И ее же оскорбила, когда начала таскать письма Гийома. Ты и вправду надеялась остаться в стороне, когда все выяснилось бы? Сидеть!

Он рявкнул, и ноги леди Льялл подкосились. На нее никто никогда не повышал голос. Люди благородные не кричат на собеседника, тем паче — даму. И не вытирают грязные пальцы о чужие шали.

— Я тебе не мешал. Я считаю, что каждый имеет право на выбор. Девочка его сделала. Теперь она часть моей семьи, а я никому не позволю обидеть семью. И потому тебе придется уехать.

— Куда?

— Куда-нибудь. Какое мне дело?

— Вы… вы меня выгоняете?

— Точно.

— Вы не имеете права! Не вы приглашали меня на эту работу и не вам…

— Не мне, — охотно согласился Магнус Дохерти, отправляя кружку в камин. Столкновения с решеткой фарфор не выдержал. Брызнули осколки. — Но ты уберешься сама. И в крайней спешке. Оставишь любезное письмо, где укажешь причину отъезда… матушка заболела.

— Моя мать упокоилась в прошлом году.

— Тогда отец. Тетка. Любимая собака. Неважно. Главное, чтобы было убедительно.

— И зачем мне это делать?

Он не заставит. Магнус Дохерти, конечно, страшный человек, но он не тронет женщину.

— Затем… — Их светлость посмотрели с насмешкой. Все-таки рыжие глаза — это как-то… неправильно. Мерзко даже. — …Что в противном случае я вынужден буду рассказать моему племяннику… младшенькому племяннику, что ты помогала Гийому соблазнять его невесту. Более того, нынешней ночью лично его проводила в спальню. И ваше счастье, что девочка… решила прогуляться.

— Вы следили?

— Присматривал. Гийом же сволочь редкостная. Прям как я, но в отличие от меня выбора людям не оставляет.

— У… у вас нет доказательств.

— А он мне на слово поверит. Мальчик-то вспыльчивый. Сейчас и вовсе на голову ударенный, я бы сказал. И к женщинам, что характерно, уважения не испытывает. То есть испытывает, конечно, но не всех, кто юбки носит, считает женщинами.

— Что бы вы ни думали, но я… никогда не действовала бы во вред своей воспитаннице. — Леди Льялл позволила себе встать. — Если бы не вмешательство вашей светлости, ее брак с Гийомом был бы решенным делом. И это была бы чудесная партия.

Лишь де Монфор мог считать, что, опозорив девушку, избежит брака, в отличие от леди Льялл, он не понимал, сколь серьезно Кайя Дохерти относится к обязанностям опекуна.

— А то, что он мразь, тебя не смущало?

— Любой брак — испытание для женщины. Но ее дети принадлежали бы к славному роду.

— Ясно. В какой-то мере это тебя оправдывает. Такую верность делу я в состоянии понять. Но не простить. К завтрашнему утру тебя не должно быть в городе.

Замок леди Льялл покидала в некоторой спешке и расстроенных чувствах. Разве благородный человек поступит с дамой подобным образом? Это низко. Подло.

И совершенно незаслуженно.

Леди Льялл ценой своей репутации и малого позора хотела спасти глупую девочку от страшной участи. Но та и вправду сделала выбор. И если уж предпочла благородному рыцарю рабское отродье, то, значит, и заслужила жизнь в грязи.


Юго долго раздумывал, стоит ли предупреждать Гийома. Все-таки глупость должна быть наказана, тем более такая, которая обернулась бы неприятными последствиями не только для де Монфора.

Но в будущем он мог бы принести пользу… теоретическую…

И Юго, устав думать, бросил монету.

Гийому повезло.

Записку, обнаруженную в собственном кошельке, тот разглядывал долго, вчитываясь в слова, словно желая найти скрытый смысл. А когда предупреждение дошло, то побелел, посерел и покраснел. Перемена облика доставила Юго некоторое удовольствие, отчасти компенсировавшее факт помощи существу, ее не достойному.

Гийом торопливо скомкал бумажку и сунул в рукав. Движения сделались нервными, а выражение лица — растерянным. Из зала Гийом вышел быстрым шагом и попрощаться забыл.

Вот же идиот…

Разве можно так внимание привлекать?

Юго двинулся следом лишь для того, чтобы убедиться — это недоразумение природы покинет-таки замок. Но Гийом направился вовсе не к конюшням, как следовало бы. Он трусцой преодолел три пролета и остановился перед дубовой дверью с гербом Кормаков.

Надо же, как интересно все складывается.

Юго замурлыкал от удовольствия.

А дверь-то открыли…

Сдадут? Не сдадут?

Все зависит от того, насколько Гийом увяз в чужой игре. На месте лорда-канцлера Юго нашел бы такому союзнику уютную глубокую яму…


Пожалуй, это тело разделило бы участь иных неопознанных тел, отправившись в анатомический театр или же став пособием для юных докторов. Однако герб на рукояти кинжала определил ему иной путь. И неприметный работник мертвецкой, увидев этот герб — кинжал не посмели вытащить из глазницы, — поспешил отправить записку старшему. А тело прикрыл простыней, так, на всякий случай.

Позже он помог перенести тело в повозку и сопроводил в самый замок, бывать в котором прежде не случалось. Груз отправился в подземелья — в городе о них ходили самые разнообразные слухи, но на деле подземелья оказались не столь страшны и даже приличны: сухо, чисто и факелы через каждые десять шагов горчат. Человек подумал, что расскажи он о таком — не поверят.

Только рассказывать было бы неблагоразумно.

— Клади туда, — махнул кривоногий человечек со всклоченной рыжей бородой. Он тоже был вовсе не таким, как описывали. Ниже. Проще. Безопасней с виду. — Да, на стол… не спеши уходить. Вон, присядь. Есть хочешь? Пить? Не стесняйся.

— Благодарю, ваша светлость.

Присев на табурет, человек налил себе вина, взял хлеб и мясо. Отказывать Магнусу Дохерти было бы безумием. Тот же, словно потеряв всякий интерес к лицу, сопровождавшему труп, склонился над телом. Лорд-дознаватель вытащил кинжал и, вытерев клинок о рукав дорогого камзола, сказал:

— Точно, наш ножичек… наш… из коллекции. Вот же люди пошли. Ничего без присмотра оставить невозможно — враз уволокут.

Человек кивнул, соглашаясь, хотя не представлял, какой смелостью нужно обладать, чтобы покуситься на принадлежащее Дохерти.

— А ты молодец… Это ведь ты про висельников писал? Про тех, которые будто бы сами повесились, да с чужой помощью?

— Я, ваша светлость. — Человек едва не подавился. Он, конечно, исполнил свой долг, изложив то странное, с чем вышло в мертвецкой столкнуться, но весьма сомневался, что письмо его было прочитано. А выходит, что было…

— Звать как?

— Ивар, ваша светлость.

— Учился?

— Да, ваша светлость. Два года в гильдии врачей.

— Что бросил?

— Деньги, ваша светлость.

— Собираешь?

— Да, ваша светлость.

— И молодец, ученые люди нам нужны. Иди сюда.

Ивар отложил недоеденные хлеб и мясо — не без сожаления, поскольку мясо ему выпадало редко. Магнус Дохерти указал на труп:

— Что скажешь?

— Лезвие проникло сквозь глазное яблоко, прошло мозг и застряло в задней стенке черепа. Если позволите предположения…

— Предполагай. — Магнус Дохерти расчесывал пятерней бороду.

Ивару было странно глядеть на этого человека сверху вниз. Но первый страх ушел.

— Судя по расположению рукояти, били прямо. То есть…

Магнус протянул кинжал.

— …вот так. — Ивар поставил лезвие перпендикулярно поверхности стола. — И значит, нападавший был или значительно выше жертвы…

…покойник имел средний рост…

— …или же жертва сидела. Как вариант — лежала. И не оказывала сопротивления. Если бы он отбивался, удар не был бы столь точен. Да и следы остались бы… погодите.

Вот что мешало ему некой несуразностью облика мертвеца — неестественным образом приоткрытый рот, перекошенный какой-то, словно покойник желал сомкнуть губы, но уже не имел сил.

Мешал не язык, как оно бывает, но железка престранной формы. Ивар не сразу сообразил, что держит в руке клеймо, а их светлость уже забрали находку.

— Надо же… какое удивительнейшее совпадение. Ты веришь в совпадения, Ивар?

— Смотря какие, ваша светлость.

— И правильно. — Обернув клеймо платком, он сунул его в рукав. — Племянничку подарю. Любит он у меня интересные находки. А ты раздевай этого… удачливого.

Почему мертвеца Магнус счел удачливым, Ивар не понял. Но подчинился, тем паче что их светлость сами принялись расстегивать пуговицы на куртке мертвеца. Вдвоем получилось избавить от одежды быстро. И на спине жертвы обнаружилась еще одна рана. На сей раз Ивар не стал дожидаться приказа:

— Клинок другой. Уже. Тоньше. И не такой длинный. Я думаю, этот удар был первым. Нож вошел между позвонками, перебив спинной мозг. Но при этом не задел артерии.

Магнус кивнул, показывая, что готов слушать дальше.

— У жертвы отказали конечности. Но он не упал… — Ивар на всякий случай еще раз осмотрел голову и руки. — Нет, не упал. Следов нет. Его посадили и… добили?

— Только сначала допросили.

И тот, кто это сделал, воспользовался краденым клинком.

— Ты еще что-то сказать хочешь?

Ивар хотел, но не знал, стоит ли, потому как сомневался в правильности собственных выводов.

— Тот… кто напал… я думаю, что он был невысоким. Посмотрите, где расположена рана. Если бить снизу вверх, то клинок застрянет в верхнем позвонке. А рана относительно чистая, то есть вытащили его легко. И кинжал оставили специально… мне так кажется.

Магнус Дохерти вдруг улыбнулся и хлопнул по плечу:

— Молодец. И раз уж ты такой глазастый, то есть у меня к тебе предложение…

…от которого отказаться не выйдет. Мысленно Ивар распрощался с надеждой стать доктором. А он уже скопил треть взноса.

— …полезен мне был бы человек, который с мертвецами говорить умеет. С живыми-то проще. С живыми я и сам как-нибудь.

— Я… не говорю. Просто смотрю и думаю.

— Смотри. Думай. И записывай, что видишь и до чего додумываешься. Ты ж и так записываешь? Глядишь, со временем крайне занятная книга выйдет… полезная в нашем деле. А я уж подсоблю, чем сумею.

— Б-благодарю, ваша светлость.

— Да не за что.

Мертвец со стола наблюдал за Иваром, подталкивая сказать последнее, о чем по-хорошему следовало бы молчать.

— Он из серых… видите рубцы на запястье? Треугольником.

Магнус Дохерти склонился над левой рукой мертвеца.

— Я про них мало знаю… так, наемники. Ходят слухи, что безымянной таверны держатся. Но я не уверен, что это правда.

— Выясним, Ивар. Выясним. Ты отдыхай… или что?

— Мне бы вскрытие. И зарисовать. — Если уж не выйдет сменить работу, то хотя бы исполнять ее следует со всем тщанием. Так Ивара учили. Да и, стыдно признаться, но за два года в мертвецкой ему стала интересна смерть как тема.

— Рисуй, малыш. Рисуй… только поешь для начала.


Безымянная таверна сгорела под утро. За ней занялся и квартал. Публичные дома, игорные заведения, лавчонки, где торговали и хламом и контрабандой… синие плащи шли плотным строем, позволяя пересекать цепь шлюхам, нищим и мелкому отребью, но вылавливая тех, кто значился в особых списках.

Вешали на улице: Магнусу Дохерти не требовались ни суд, ни доказательства вины.

К утру полыхнуло и на других окраинах.

Терпение старого лэрда иссякло.

Смотрящие запросили о мире, сдав три типографии и хозяина таверны, который изволил каяться во многих грехах, чем изрядно облегчил совесть, но не участь. Он клялся, что не признал в залетном капитане их сиятельство, в противном бы случае самолично остановил творимое бесчинство… имена исполнителей были названы.

Сами исполнители — задержаны.

Но тот, кто знал заказчика, был мертв. И это обстоятельство несколько печалило Магнуса, хотя имелось у него предположение…


— Не подскажете ли вы, любезный Кормак, куда подевался юный Гийом?

— С чего вы взяли, что мне это известно?

— С того, что вам известно, что мои люди проводили его буквально до ваших дверей.

— Как любезно с их стороны. Охраняли?

— Наблюдали.

И опоздали всего на четверть часа. Люди не виноваты. Магнусу следовало отдавать более внятные приказы.

— Вы же сами руководили обыском, дорогой Магнус. Я не прячу Гийома. И не понимаю вашего… неестественного к нему интереса. Уж не связан ли он с несчастьем, которое произошло с их сиятельством? — Лорд-канцлер был до отвращения любезен. — Никак вы подозреваете бедного юношу в причастности к этому делу?

— Да почему подозреваю? Я практически уверен.

— А доказательства?

— Чистосердечное признание.

— Оно у вас имеется? — Лорд-канцлер взмахнул руками в притворном удивлении.

— Оно у меня появится… со временем. Вы же знаете, что не важно, сколько времени пройдет. Я умею ждать.

## Глава 8. СТАРЫЕ НОВЫЕ ЗНАКОМЫЕ

> После свадьбы мы сразу уехали в свадебное путешествие.

> Я на Север, жена на Юг, и прожили там три года в любви и согласии.

> Из откровений о счастливой семейной жизни

Тиссе было стыдно.

Нет, не так: Тиссе было невыносимо, ужасно, душераздирающе стыдно!

От стыда хотелось провалиться под перину, и кровать, и еще ниже, в самые кошмарные подземелья, где никто и никогда Тиссу бы не обнаружил.

И там она бы вволю поплакала над собственной глупостью, репутацией и прочими крайне важными вещами. Однако перина была мягка и плотна, а замок крепок. Оставалось лишь натянуть одеяло на голову и притвориться, что Тиссы вовсе не существует.

Вот только под одеялом было жарко, душно и потно.

И Долэг не позволит отлеживаться.

— Вставай. — Она не стала сдирать одеяло, но, оседлав Тиссины ноги, принялась щекотать. — Вставай, вставай, вставай… Иза уже встала.

Ужасно… мало того, что вчера Тисса уснула прямо на кровати их светлости, так и проснулась исключительно затем, чтобы поесть, переодеться в сорочку и вновь уснуть. И сегодня она все возможные правила приличия уже нарушила.

Но было плохо: голова болела, хотелось пить, а язык распух. И глаза слезились. Умереть бы сейчас… тогда и позора не было бы. Но так легко Тиссе не отделаться.

И она со стоном села.

Ушедшего ради… что с ней происходит?

— Ну ты и страшная! — Долэг всегда знала, что следует сказать в успокоение. — Леди Иза сказала, чтоб ты, как проснешься, умывалась. Ванна там… пошли, я покажу. Вставай!

О нет… Нет, нет, нет! Тисса не имеет права пользоваться ванной их светлости!

И вообще здесь находиться.

— Мы теперь будем тут жить. — Долэг, забравшись на край огромной латунной ванны, открыла воду. — Ну, пока лорд Кайя не вернется.

— Их светлость. — Первые слова дались с трудом.

Долэг стянула ночную рубашку и велела:

— В ванну лезь. Ты так выглядишь, что я бы на тебе точно не женилась.

Зачем она про женитьбу сказала? Это слово вдруг возродило в памяти вчерашний разговор во всех его ужасающих подробностях. Мало того что Тисса про письма Гийома… и письма Гийому рассказала, так и на будущего мужа нажаловалась… Ушедший, пусть пучина ванны ее поглотит.

Желанию не суждено было сбыться. Хотя в целом несколько полегчало.

Долэг помогла выбраться из ванны, подала полотенце… с монограммой их светлости. И платье, если Тисса не ошибалась, тоже принадлежавшее леди Изольде.

— Садись, — мрачно сказала Долэг, берясь за гребень. И Тисса закрыла глаза, пытаясь представить, что ее ждет. Определенно — ничего хорошего.

И это в высшей мере справедливо.

— А где их светлость?

— В кабинете сидят. Ей письмо пришло. И бумаги про тебя… леди Иза тебя ждет. Не вертись, а то хуже будет.

Куда уж хуже-то?

За огромным столом их светлости леди Изольда выглядела еще более хрупкой, чем обычно. Она почти потерялась среди бумаг, книг, свитков и карт, которые свисали на пол, прижатые лишь серебряной чернильницей.

Леди Изольда читала письмо и улыбалась. Она почти всегда улыбалась, но сейчас как-то иначе, особенно тепло, как будто не бумаге — человеку.

— Ваша светлость? — Колени Тиссы подкашивались, а руки дрожали.

— Доброе утро… точнее, день, но все равно добрый.

Леди Изольда спрятала письмо в шкатулку, а ту — в ящик стола. И как-то сразу стало понятно, что она точно не отправит письмо в камин, а будет хранить и перечитывать. Возможно, выучит наизусть… или уже выучила. Тисса попыталась вспомнить хотя бы одно из тех, которые сожгла столь немилосердно. Но голова была пуста, а совесть — свирепа.

— Садись. И успокойся, ничего страшного не произошло. Леди Льялл понадобилось срочно уехать. И вы с сестрой временно поживете здесь. Во избежание дальнейших инцидентов.

— Д-да.

Ничего не произошло? Но Тисса же помнит…

— Это, — леди Изольда передала гербовый свиток, — договор о намерениях. Я думаю, что тебе следует с ним ознакомиться. Пожалуйста, прочти внимательно.

Тисса читала.

Много слов. Некоторые непонятны, хотя отец позволял ей читать договора об аренде, и купле-продаже, и другие разные, но… этот отличается.

Он неправильный!

Это женщина должна приносить мужу приданое, а не…

У Тиссы и вправду будет свой дом? И содержание.

Обеспечение Долэг.

Суммы невообразимы. Зачем столько? И зачем это ему вообще?

Тисса молча вернула бумаги.

— Все хорошо? Я подписываю. — И леди Изольда взялась за перо, держала она его как-то не так, неудобно. Ей, наверное, непривычно пользоваться перьями. В ее мире используют… А что используют в ее мире? Тисса решительно не представляла, чем можно заменить такую обыкновенную и привычную вещь, как хорошее гусиное перо.

Но вопрос требовал ответа, и Тисса вынуждена была сказать правду:

— Нет.

— Почему?

— Это… нечестно. — Тисса вцепилась в подлокотники. — Из-за тех писем… которые Гийом… и которые я… писала. И принимала тоже. Читала.

— Ну и на здоровье, — спокойно ответила леди Изольда и пощекотала кончиком пера нос. — Тисса, главное, что дальше писем дело не зашло. Но вообще, если тебя это волнует, то есть два варианта. Мы идем и сознаемся в переписке. Или молчим и забываем, что она вообще была.

Признаться?

Рассказать обо всем?

Да ни за что! Леди Изольда — одно дело, а тан… если узнает, он придет в ярость.

— Все ошибаются, Тисса. Главное, чтобы ошибки не повторялись. Магнус считает, что Гийом нанял тех людей, которые…

…избили тана. И поставили клеймо…

…он ведь писал про раба… и про справедливость… Тисса должна была понять. Предупредить.

Сделать хоть что-то, а она…

Почему-то очень явно вспомнилась рука, обхватившая шею. Узнав о письмах, тан просто довершит начатое и будет всецело прав.

— Не надо ничего говорить. Пожалуйста.

— Хорошо. — Леди Изольда поставила широкий небрежный росчерк. — И не бойся Гийома. Сюда он вряд ли вернется. А если вернется, то… подземелья у замка глубокие.

О да. Найдется там место и для Тиссы.


Ох, не была я уверена в том, что молчание — верный выбор.

А сказать…

Урфин взбеленится. Точно взбеленится, жертва самолюбия. В лучшем случае гадостей наговорит. В худшем… о худшем лучше и не думать. Нет, ударить Тиссу он не ударит, но вот договор разорвать вполне способен. Причина ненавидеть Гийома у него, тут сомнений нет, веская. Но ведь эти двое сами сцепились, без посторонней, так сказать, помощи. И девчонку в свои разборки втянули.

— Гийом тебя не любил. — Возможно, то, что я скажу, жестоко, но Тиссе следует знать правду, сугубо для профилактики рецидивов влюбленности. — Никогда. Ни секунды. Подозреваю, что он любит лишь себя самого. А на тебя обратил внимание, поскольку это сделал Урфин. Соблазнить невесту врага — это старый мужской способ нагадить ближнему своему.

Вот только вряд ли Гийом учел непробиваемую порядочность Тиссы. Небось надеялся на быструю победу. И письма, подозреваю, были щедро пересыпаны признаниями в любви да обещаниями чудесного будущего на двоих. Положа руку на сердце мне бы в ее возрасте этого хватило.

Может, зря я ругаю здешнее воспитание?

— И тебе следовало бы сразу рассказать о письмах…

— Да, ваша светлость.

Бестолковое сожаление: не знаю ни одной девицы, которая бы донесла на тайного поклонника, тем более если душа желает высоких материй, а поклонник более чем симпатичен.

Сволочь только… но это вообще с поклонниками частенько происходит.

— Я надеюсь, если подобное повторится…

…не приведи Ушедший…

— …то ты поступишь правильно.

…или хотя бы отвечать не станешь… а улики — в камин. Он все проглотит.

— Да, ваша светлость.

Опять не складывается беседа.

— Изольда. Или леди Изольда, если тебе воспитание иначе не позволяет.

А Гийом-то небось взбесился, когда юная дева нагло проигнорировала расставленные силки, отмазавшись наличием жениха в перспективе. И не это ли стало поводом для новых разборок?

— Тисса, я не считаю тебя виноватой в чем-то. Нечестной. Или плохой. Ты сделала глупость, но не самую страшную…

…очень на это надеюсь.

— …и сейчас тебя мучит совесть. Это тоже нормально. Но будь разумной девушкой…

…интересно, существуют ли такие?

— …и не позволяй тому, чего нельзя изменить, ломать себе жизнь. Лучше исправлять то, что исправить можно.

Эх, с какой это напасти я столь стремительно поумнела? Не хватает для полноты образа подагры и такого противного старческого скрежета в голосе, который прорезается при регулярном чтении нотаций и выдаче премудрых советов.

Пора прекращать.

— Как исправить? — В голосе Тиссы полнейшая безысходность.

Мир ужасен. Жизнь окончена. И все прожитые годы твердят о том, что нынешняя ситуация выхода не имеет. Разве что в петлю. До чего знакомо…

— Для начала — позавтракать. Потом нанесем визит их сиятельству…

…уже подозреваю, как они обрадуются, представ пред очами невесты в крайне негероическом обличье…

— …торжественно вручим бумаги…

Вздох. Совесть, она такая. Пока привыкнешь — намучаешься.

— …потом займемся финансами и делами государственной важности.

Это беднягу совсем не вдохновило. Ничего, пусть привыкает, подозреваю, что дружить нам придется семьями. И лучше бы дружба была искренней.


Мюррей появился в полдень.

Пришел один, переправившись на какой-то очень уж ненадежной с виду лодчонке, которую бросил на берегу. И доспех не надел.

Он стал старше и почему-то ниже — теперь едва доставал до подбородка.

Тоньше.

Слабее. Кайя держит эту мысль на коротком поводке и душит желание выяснить, насколько слабее.

…это нормальный инстинкт. Контролируй, пожалуйста.

Кайя старается.

А привычка к пестрым нарядам осталась.

Щеголеватые сапоги ярко-алого цвета с тупыми носами и массивными пряжками. Шаровары, расшитые серебряной нитью. Куртка с бахромой по рукавам. Соболиная шапка с длинным хвостом, который сливается по цвету с собственными волосами Эдварда. По-прежнему не стрижется, заплетая косу. И атласная лента с бантом не выглядит смешно.

На лицо все равно придется смотреть. И Кайя решается.

Прежнее. Сухое, словно вырезанное из кости. Смуглая выдубленная кожа с росписью мураны. Нос изящный, несмотря на старый перелом. Левый глаз из-за шрама застыл в вечном прищуре, а все так же ярок. И насмешка прежняя.

…малыш, ну ты и вырос, однако! Здравствуй!

…здравствуй, Эдвард.

Неуклюжая попытка обняться. Обоим равно неловко. И неприятно. Он — чужак. Территория ничья, но все равно — чужак.

…Кайя, ты же меня выслушаешь?

— Конечно. — Кайя отвечает и вслух тоже.

Он еще не привык, что разговаривать можно без слов.

— Тогда веди. Посидим. Поговорим. — Мюррей принимает правила. Он двигается плавно, нарочито медленно, словно опасаясь, что Кайя с инстинктами не совладает. — Кажется, нам многое следует обсудить. Кстати, твои люди мне не доверяют.

…ты враг…

…для них? Или для тебя тоже?

…не для меня. Я не понимаю, Эдвард.

…недоразумение… мы разберемся. Вдвоем. Хорошо?

Шатер вычистили и привели в порядок. Свежий ковер. Пара гобеленов, реквизированных из чьего-то сундука, — Кайя прежде не раз задумывался, зачем таскать с собой всякую ерунду вроде гобеленов и серебряной посуды — жаровни, канделябры… почти и прилично получилось.

— Готовился? — Эдвард поправил покосившуюся свечу и достал из-под полы флягу. — Я тоже. Если ты не откажешься со мной пить.

— Не откажусь.

Кайя предлагали охрану. И прислугу. И вообще сменить его шатер, который, по совокупному мнению баронов, был, конечно, заслуженным шатром, с честью исполнявшим свой долг, на другой, более подобающий высокому званию их светлости.

И его грядущего гостя.

— Кайя, — Эдвард поставил два кубка и разлил вино, — сначала я должен… проклятье, я всю ночь думал, что тебе скажу, но так и не придумал. Мы виноваты… нет, прежде всего я виноват перед тобой… перед вами.

— В чем?

— Я давал слово вас защищать. Учить и защищать. Если понадобится, то ценой жизни. Красиво звучит, только когда понадобилось, оказалось, что это — лишь выражение такое… что есть высшая цель и надо проявить благоразумие. Подчиниться.

Это был не тот разговор, на который Кайя рассчитывал.

— Назревал кризис… его еще пытались предотвратить. И уж точно не хотели усугублять. Твой отец был нестабилен. Он сам решил, что умнее прочих, сможет на двух стульях усидеть.

— Не вышло.

Шрамы зудели. Вот всегда, когда речь о чем-то, что Кайя хотел бы забыть, они напоминают о своем существовании.

— Не вышло, — эхом отозвался Эдвард. — И ему дали громоотвод. После Фризии я пытался тебя забрать. Но они испугались, что будет еще один кризис, который наверняка развалит всю систему. Оракул же гарантировал твое выживание.

И сдержал слово. Оракул не ошибается.

Он просто не берет в расчет желания отдельных элементов системы.

— Все было не так и плохо.

…врешь.

…немного.

…я не прошу меня простить, потому что такое простить нельзя.

…тебя я никогда не винил. И остальных тоже. Если все так, как ты говоришь, у вас не было выбора.

…за мной долг крови, Кайя. Ты примешь его?

…если тебе станет легче.

…спасибо. Ты говоришь лучше, чем вчера. Кайя, мы думали, что ты молчишь, потому что не желаешь иметь с нами ничего общего. И решили, что это — твое право.

— Я не слышал.

Эдвард помотал головой и коснулся виска.

…нужна тренировка. Говори так. Я уже понял, что ты не слышал. Он с тобой не разговаривал?

…нет.

…но? Я слышу сомнение. Это хорошо. Спектр эмоций тоже важен.

Это не те эмоции, которыми следует делиться.

— На. — Эдвард вложил кубок в руку. — Я только теперь понял, почему тогда ты написал письмо. Не попросил, хотя мы были на расстоянии разговора, а написал. Это было странно, но… я решил, что письмо — только предлог. Для твоего дружка. Как, к слову, он поживает? По-прежнему в каждой бочке затычка?

— Есть такое.

— Еще злится на меня, что на цепь посадил? И за остальное тоже? Ладно, дело не в этом. Говорить начинают в двенадцать. В тринадцать. Пятнадцать — уже поздно. Тебе?

…двадцать девять.

…именно. А ты только сейчас сподобился. И получается замечательно. Значит, проблема не во врожденном дефекте. Ты ведь догадываешься о причине. Я слышу это. Что он с тобой сделал?

Солгать? Промолчать? Но какой смысл в разговоре, если Кайя будет молчать?

…взлом… взломал… взламывал…

Отрезать эмоции не выходит.

И вроде бы все пережито. Забыто. Или хотя бы спрятано в такие глубины разума, откуда точно не выберется. А оно вдруг выплеснулось гноем из обиды, унижения, оглушающего чувства собственной беспомощности.

— Когда? — Эдвард отводит взгляд.

Уйдет. Сейчас завершит разговор на вежливой ноте и уйдет. Все станет как прежде. Только яснее, потому что исчезнет неопределенность. Кайя ведь с самого начала знал, что так будет.

— Первый раз в тринадцать. Дальше… по-разному. В последний год почти ежедневно.

— Зачем?!

Кайя и сам пытался понять, почему-то казалось, что если найдется объяснение, то станет легче. А оно все не находилось.

Отец не пытался контролировать.

И не лез в память, разве что из любопытства, вытряхивая то одно, то другое воспоминание, делая его нарочито ярким, неживым.

Не принуждал к чему-либо — мелочи, вроде нарушенной координации, не в счет.

— По-моему, ему просто нравилось это делать. — Единственный ответ, который был правдой.

— И ты молчал?

— Кому и что я мог сказать?

Никому. Урфин и тот не знал. Он наверняка догадывался. Злился. Нарывался. И становилось только хуже. До него никак не доходило, что некоторые пощечины лучше сносить молча.

— Да и что бы изменилось, Эдвард? Оракул молчал, следовательно, угрозы системе не было. Что до меня, то… я привык. Со временем.

Научился предугадывать. Расслабляться, пропуская первый удар. И даже стоять на ногах, неважно, контролировал их или нет. Свыкся с легкой тошнотой после.

Эдвард сел и, вытянув ноги, уставился на сапоги.

— Я никогда еще не чувствовал себя настолько мерзко.

— Пройдет.

— Привыкну. Со временем. Это да… — Сняв шапку, он провел по волосам. В белой гриве седина незаметна. Но Эдвард уже не молод, хотя и не стар.

Жив ли его отец?

Старый Мюррей был добрым человеком. Вот только, как выяснилось, доброта мало что значит, когда речь идет об интересах мира. Возможно, так и правильно, хотя все еще обидно.

А Изольды нет, чтобы пожаловаться.

— За встречу, — грустно произнес Эдвард, поднимая кубок. А Кайя и забыл, что держит в руках.

Вино было южным и легким, со вкусом абрикосов, лета и чего-то еще, прочно забытого.

— За встречу.

…Кайя, могу я и дальше с тобой говорить?

…да, конечно.

…кто знает о взломе?

…Оракул. Ты. Доверяю.

…Кайя, не пытайся контролировать мысли. Просто говори про себя. Я услышу. И эмоции не спеши отсекать. Со временем научишься.

…совсем плохо?

…совсем неплохо. Ты всегда быстро учился. И сейчас получается. Практика нужна, вот и все. Но нашим сказать следует.

…зачем? Чтобы посочувствовали?

…чтобы помогли. Ллойд сказал, что весной ты был нестабилен. Он долго отходил от твоего удара, хотя клянется, что не провоцировал. А я не вижу признаков срыва. Напротив, ты удивительно спокоен с учетом ситуации. Где правда?

…не знаю.

Эдвард уставился в бокал. Он молчал, но не закрывался, позволяя считывать эмоции.

Вина. Полынная горечь. Серый цвет.

Злость с запахом мяты, резким, неприятным.

Тоска. И недоумение.

…Кайя, тебе это не понравится, но я должен понять, что он с тобой делал.

…взлом?

Не в этот раз. Кайя больше не позволит делать с собой такое. Он старше.

Сильнее.

Эдвард опытней. И если дойдет до схватки, то результат не определен. Чутье требовало напасть первым.

— Успокойся. — Мюррей отставил кубок. — Я не хочу тебя взламывать. И не стану. У тебя есть выбор. Ты уже взрослый и понимаешь, что происходит. Хочешь отказаться — отказывайся. Но все последствия будут на твоей совести.

Он был прав. Отказаться — просто. Эдвард промолчит. И не будет предлагать во второй раз, предоставив Кайя самому разбираться с собой.

Он стабилен.

Ллойд ошибся.

Или нет?

Кайя едва не сорвался в городе. Не хватило малости… А если однажды все-таки контроль слетит? Если он просто не замечает, что раскачка уже началась? Например, то самое инстинктивное желание вцепиться Эдварду в глотку — симптом?

— Больно не будет. Неприятно — да. — Эдвард снял куртку, оставшись в длинном черном колете. Он закатал рукава рубахи, хотя нужды в этом не было. — Сам знаешь. Закрой глаза. И попытайся расслабиться.

Сам же и хмыкнул над нелепостью собственного совета.

В прикосновении не было нужды, но холодные пальцы у висков отвлекали. Вдох. Выдох. Сердце привычно замедляется, оно помнит короткую остановку на переходе от одного сознания к другому. Но Эдвард не давит. Его присутствие почти неощутимо и длится, кажется, минуту, а то и меньше.

— Выдыхай. — Эдвард не убирает руки, но заставляет наклониться. — Шрамы откуда?

— Да… старая история.

— Похоже, мы не в курсе многих старых историй. Ты стабилен. Ты более стабилен, чем кто бы то ни было.

Тогда почему Эдвард вновь отворачивается и старательно вытирает пальцы о рукава куртки, замшей счищая несуществующую грязь.

…на что это похоже?

Кайя всегда хотелось знать.

…на последствия ковровой бомбардировки…

Серая земля в рытвинах и ямах. Каменное крошево. Искореженные деревья, чьи корни смотрят в небеса. И огромная железная машина, наполовину погребенная под завалом. Низкий корпус, нелепо вывернутая башня с дулом, направленным в низкое небо. Россыпь снарядов и серебристая проволока растяжек.

…шрамы. Сплошные шрамы. Он многого тебя лишил.

Эдвард допил вино одним глотком.

…знаю. Я не способен к тонкой работе. Точечные удары. Воздействие. Или взлом. Пытался. Допрос. Убил.

Снова не получается говорить. И Кайя переходит на нормальную речь.

— Основные функции не пострадали.

…ты говоришь о себе, как о машине. Это неправильно. Ты живой. Имеешь право нервничать. Но сейчас успокойся и говори. Практикуйся.

…учишь?

…еще и не начинал. Но я бы не отказался с тобой поработать. Ты знаешь, зачем он поставил блок?

…что?

…блок. Связка. Я же показал.

Тот железный монстр с вывернутыми гусеницами, который почти сроднился с землей.

…именно.

…Я не знал, что он есть. Зачем — тоже не знаю. Ты можешь понять?

…могу попытаться. Если позволишь более плотно проникнуть. Я попробую на прочность, но возможно, что будет больно.

— Потерплю.

Теперь Кайя казалось, что он ощущает в своей голове этот блок. Ржавое железо. Клочья трака. И темные тела неразорвавшихся бомб.

Эдвард действует жестче.

Он разрезает пласты сознания, забираясь все глубже. Рассчитывает найти корни и перерезать.

Не выйдет.

Сердцебиение ускоряется. Обрыв.

Легкие отказывают на полувдохе.

И зрение отключается. Слух.

Падение… темнота навстречу. Колодец. Кайя не любит колодцев. Дно у них твердое. И стены тоже. Камень ранит, но боли нет. Ничего нет. Наверное, смерть так и выглядит.

Изольда расстроится.

Эта мысль останавливает падение. А затем следует рывок, с которым приходит невыносимая, уродующая боль.

— Дыши, чтоб тебя. — Кайя позволяют упасть на четвереньки, но поддерживают. — Вот так, дыши… сейчас все пройдет.

— Ты…

— Молчи пока. Отдышись. Цепляйся за меня. Садись.

Эдвард помогает подняться. Он бледен до серости. И не скрывает страха. А из носа кровь течет, и Мюррей вытирает ее рукавом.

— Как голова? Болит?

Нет. Скорее ощущение пустоты. И ржавого монстра, который остался на прежнем месте. Он пустил корни слишком глубоко.

— Кайя, клянусь жизнью, что только прикоснулся к блоку. А он рванул.

— Он… не хотел… чтобы сняли.

Дыхание возвращается. И сердце работает нормально. А ведь странно: Кайя уже привык к тому, что убить его невозможно. Извне. Изнутри, выходит, очень даже легко.

— Твой папаша… — Эдвард опускается на стул и, запрокинув голову, сжимает пальцами переносицу. Кровь должна бы остановиться, но она продолжает течь. Кажется, его тоже крепко задело, и Кайя чувствует себя виноватым. — …Был гребаным психопатом.

…ты слышишь?

…да.

…нельзя молчать. И оставлять блок нельзя. Я в одиночку не потяну. Но если вдвоем или втроем, то вполне выкорчуем.

…кто еще?

…Ллойд. У него хорошо получается резать. И Берштень. Возьмет на себя физиологию.

…хорошо. Когда?

…раньше весны не получится. Надо создать стабильную нейтралку. Можно здесь. Или на Изгиборе. Равноудаленная точка. Согласен?

…да.

Кровотечение останавливается, и Эдвард трясет головой. Он зол и растерян, но не пытается скрывать эмоции.

…Кайя… в этот раз я еще одну странность отметил. Местами шрамы почти разгладились. Ты восстанавливаешься, но очень странно, как бы извне. Я думаю, поэтому ты и заговорил. Чего я еще не знаю?

…я женился.

В удивлении Эдварда видится вопрос. Но Кайя не знает, что рассказать ему про Изольду. А память как назло подбрасывает картинки весьма личного характера. И Мюррей фыркает, сдерживая смех:

— Тебе все-таки надо учиться фильтровать речь… но поздравляю. Рад, что получилось.

Он искренен и не дожидается встречного вопроса.

— Ллойд после той встречи… решил тебя стабилизировать. Система просчитала варианты.

И подключила Урфина, который полагает, что действовал самостоятельно.

— Да, без гарантии, но шансы на успех были весьма высоки.

Как реагировать на подобную откровенность? В очередной раз им сыграли по правилам системы. И Эдвард смотрит так изучающе. Ждет чего-то.

Чего?

Возмущения? Гнева? Вспышки?

Ллойд мог просто распорядиться, а не затевать эти игры за спиной.

— Тебе ведь не стало хуже, — спокойно заметил Эдвард. — Сейчас я могу свидетельствовать, что ты стабилен. И находишься в своем уме.

…а все, что было до этого?

…я не лгал.

Только всей правды не говорил. Но обижаться на него глупо.

…возвращайся домой. И по тому, что я вижу, — не расставайся с ней. Держи рядом. Попытайся упрочить связь, связь сама, чем дальше, тем прочнее будет становиться. Я передам нашим, чтобы тебя не дергали.

Вернуться? Слишком хорошо, чтобы это было правдой.

Уехать. Забыть обо всем.

О городе, который продолжал играть в осаду.

О границе.

Баронах. Войсках. Работорговцах. Тени. Чужом маге…

…с местными я сам разберусь. Скажи, чего ты хочешь, и они примут условия. И прости. Я сделал то, что должен был.

…понимаю.

…Ледяной дом помнишь еще? Формально он в пределах нейтралки. И я жду вас там после зимнего праздника. С Алькой познакомишься. И с малым моим… Родители опять же обрадуются. Они тогда поссорились. Мама полгода с отцом не разговаривала, сам понимаешь, насколько это страшно. Скажи, что приедешь. Пожалуйста.

…обязательно.

Холить обиды не имеет смысла. А Изольде понравится Ледяной дом.

Наверняка.

## Глава 9. О НОВЫХ СОЮЗАХ

> Ложь не считается ложью, если является ответом на вопрос, который не должны были задавать.

> Первое правило политика

Нелегкая это работа — над златом чахнуть. Вот смотрю я на лорда-казначея и пытаюсь понять, что же оторвало его да в этакую рань от занятия столь привычного и достойного.

— Надеюсь, ваша светлость уделит мне несколько минут драгоценного времени? — Сказано это было с высочайшим почтением и без издевки, что весьма меня смутило.

Как-то сразу начинаю подозревать нехорошее в этом милом человеке.

Помимо сюртука с гротескно зауженной — корсеты носят не только женщины — талией и молодецким размахом подбитых ватой плеч, он пленял взор нашей светлости обилием драгоценных камней. Из белой пены кружев торчала какая-то по-индюшачьи синюшная шея, казавшаяся чересчур уж тонкой для массивной головы. Любезный Макферсон отказался от парика и блистал законной лысиной, окруженной валом рыжеватых волос. Пожалуй, лишь цвет их да особый кошачий разрез глаз были единственными чертами, которые свидетельствовали о родстве его с Ингрид.

— Буду бесконечно рада, — ответила я столь же серьезно.

Пусть теперь он во мне нехорошее подозревает.

— Мы могли бы побеседовать в более… уединенном месте? — Макферсон поклонился, мазнув манжетой по полу. Нет, конечно, полы здесь чистые — относительно чистые, — но все равно как-то нервирует эта их привычка.

Я оглянулась на Сержанта, тот кивнул, но указал сначала на себя, затем на дверь. То есть беседа состоится, но не здесь и в его присутствии, чему наша светлость, безусловно, рада.

А вот лорд-казначей — нет.

Но возражать не стал.

Комната, выбранная Сержантом, как нельзя лучше подходила для тайных бесед и зарождающихся заговоров. Она была невелика, если не сказать тесновата. Единственное окно, забранное решеткой, — намек заговорщикам на возможные перспективы? — выходило на стену, а соседняя башня заслоняла солнце. Полумрак разбавляли редкие свечи. Обстановка сдержанная. Серьезная. Дубовые панели. Винно-красная обивка на креслах. Золотой позумент. И массивный каменный зверь, возлежащий на круглом столе.

— Присаживайтесь. — Я заняла кресло с гербом дома.

Сержант встал сзади и сбоку. Я не могла его видеть, но само присутствие успокаивало. Вряд ли меня попытаются убить, во всяком случае физически. Но лучше уж с охраной, чем без.

— Вам не следует меня опасаться, ваша светлость.

— Меры предосторожности…

— Да, конечно, понимаю. После всего, что вам выпало пережить… вы сильная женщина. Хотя по вам и не скажешь.

Все страньше и страньше. Чего это он такой галантный вдруг?

— И я хотел бы заключить с вами союз, — закончил Макферсон.

Он сидел в кресле свободно, но не развязно, видом и позой демонстрируя, что хотя наша светлость и не вызывает прилива верноподданнического трепета, но всяко сочтена собеседником, достойным уважения.

— Смею полагать, что этот союз будет выгоден для обеих сторон. Позвольте быть с вами откровенным?

— Будьте.

Чего уж человеку в маленьких радостях отказывать? А к мерзости я привыкла.

— Ваше появление обрадовало меня не больше, чем радует внезапный насморк. Уж не сочтите за грубость, леди, но так оно и есть. Выход новой фигуры в старой игре, где игроки знают друг друга почти столь же хорошо, как знают себя, чреват непредсказуемыми последствиями. Вы чужды нашему миру. Ваше поведение, манеры, вернее, полное их отсутствие, небрежение к условностям… и то необъяснимое влияние, которое вы оказываете на Кайя. При вашей-то не слишком выразительной внешности.

Макферсон поставил локти на широкие подлокотники. Пальцы же соединялись. Мизинец с мизинцем. Безымянный с безымянным… завораживающе медленные, змеиные жесты.

— Я был против этого брака из сугубо утилитарных причин: нет хуже ситуации, когда любитель, пусть из побуждений самых лучших, портит игру профессионалов. Вы оказались рядом с самой серьезной фигурой на доске, имея над ней почти неограниченную власть. Это, знаете ли, пугает.

Бедный. То-то запуганным выглядит. Но каков монолог! Проникновенный. Видно, что человек всю ночь готовился, пока наша светлость отдыхала от трудов праведных.

— Вдруг бы вам взбрело в голову что-нибудь… странное?

— Что к примеру?

А то вдруг оно все-таки взбрело, но я степень странности недооцениваю.

— К примеру, помиловать женщину, которая убила мужа… всего-навсего прецедент, но вы вряд ли способны оценить, какой простор он дает для грамотного законника. Ваше слово создало ситуацию, когда убийца способен уйти от наказания.

— Вас беспокоит это? Или то, что несчастная была женщиной?

— Ни то ни другое. — Макферсон улыбнулся. Улыбка у них с Ингрид тоже одинаковая, отчего мне как-то неуютно. — Мне, признаться, все равно. Главное, что вы не пытаетесь с ходу законы менять.

Надо же, а я полагала, что это недостаток.

Хороший правитель мудрые указы на ходу сочиняет. А я, сколько ни пыталась — а ведь пыталась, имеется за нашей светлостью грешок пустого мечтательства, — дальше «за сим повелеваю» не зашла.

— Если вам все равно, почему же вы так возмущались?

— Мне было интересно. — Пальцы разошлись, что разводные мосты, но тотчас устремились друг к другу. — Насколько серьезны ваши полномочия. И какой поддержкой вы обладаете.

То есть небольшая проверка?

— Я наблюдал за вами, ваша светлость. Насколько это было в пределах моих возможностей, — кивок в сторону Сержанта. — И вынужден признать, что в ближайшей перспективе вы собираетесь значительно усложнить мою и без того непростую жизнь. Вы вплотную занялись счетными книгами, и если я что-то понимаю, а я далеко не глуп, то не только теми, которые касаются замка.

— Боитесь?

— Опасаюсь. Некоторые… мои поступки могут быть истолкованы превратно. Леди, суд надо мной… даже обвинение, которое не дойдет до суда, но поспособствует отстранению меня от должности, будет крайне невыгодно для вас. Моя дочь должна была рассказать, что Макферсоны и Кормаки всегда… настороженно относились друг к другу. В настоящий момент сложился паритет. Если же ваше неосторожное вмешательство его нарушит, то вы окажетесь наедине с Кормаками. Это сильный род с прочными связями. К ним примкнут и сомневающиеся, и те, кто еще недавно клялся Макферсонам в верности.

А Кормак меня ненавидит. Точнее, его дочь. Хотя, вспоминая старушку-благотворительницу, следует признать, что ненависть ко мне — семейная традиция Кормаков.

— Вы верно все поняли, ваша светлость. И учтите одно обстоятельство. Кормак все еще не спешит устроить замужество дочери. Это значит, что ваша свадьба никак не повлияла на его планы.

Брак заключен по правилам.

Есть договор.

И Кайя, который куда надежнее всех бумаг и правил.

— Леди, не делайте ошибки, оцените противника верно. Если способ есть, он будет применен.

— И вы предлагаете союз?

— Мне необходим покровитель… ввиду некоторых грядущих проблем. Вам же пригодятся голоса в Совете, да и при дворе тоже. Конечно, Север вас поддерживает, но северяне консервативны по сути своей и далеки от местных реалий.

Он сволочь. Старая хитрая сволочь, которая почуяла запах жареного и теперь ищет способ прикрыть алмазную задницу. Я — неплохой щит.

Только щиты после использования выбрасывают.

Верить ему нельзя.

И не верить тоже, потому как сейчас и здесь он не лгал. Кормаки меня сожрут. Совет поставит Кайя ультиматум, и… он вынужден будет воевать. А пролитая кровь не пойдет на пользу отношениям.

— В свою очередь я готов поспособствовать в реализации некоторых ваших планов. К примеру, тех, которые касаются нового благотворительного комитета. Леди Флоттэн пришла в ярость, узнав, что вы запустили руку в ее бумаги. И знаете, мне это доставило невыразимое удовольствие. А с еще большим удовольствием я предоставлю вам право распоряжаться деньгами, что ежемесячно выделяются на помощь нуждающимся.

И вот что дальше? Поблагодарить его, пожать руку и уверить в своей вечной дружбе?

В щечку поцеловать?

Да меня вырвет.

— А теперь, ваша светлость, позвольте вас оставить. Был рад беседе.

— Погодите. — Я знала, что ответ ему не нужен: не поверит словам. — Вам ведь невыгодно, если Кормак придет к власти? И если его дочь…

Слова застревают в горле. Я не ревную.

Я боюсь.

— Невыгодно, — согласился Макферсон. — Опасно даже. Если вы внимательно читали Родовую книгу, то знаете, что от моего рода остались я, Ингрид и Нияр. У Кормака пятеро сыновей и семнадцать внуков. Не считая боковых ветвей, которые проросли в чужие роды. И эти роды опять же охотно пойдут за лордом-канцлером. А вы не представляете, во что способна вылиться старая вражда.

— Почему вы решились на этот разговор сейчас?

— Первый вариант — мне хочется избежать беседы с вашим мужем. Второй — прежде, чем заключать союз, следует убедиться, что союзник его стоит. Выбирайте тот, который вам больше по нраву. И еще… если вы все же сочтете мое предложение достойным внимания, ваша светлость, то я соглашусь уступить опеку над моим внуком Ингрид. Она этого долго добивалась. И будет очень вам благодарна. Вы ведь цените человеческую благодарность?

Вот скотина! Сказочная! Фэнтезийная даже!

И хрупкого под рукой ничего нет. А зверь на столе и вовсе неподъемен.

— Этому человеку нельзя доверять. — Сержант позволил себе нарушить молчание. — Но можно его использовать. Главное, спиной не поворачиваться.

Это я уже и сама поняла.

Нет, ну что за мир мне достался? Где эльфы, влюбленные вампиры, драконы и могучие маги, которые тупо хотят завоевать все и вся? Артефакты мощи невиданной? И чтоб меч в руке, нож в зубах да подвигом под хвост… главное, просто все: на тебя нападают, ты убиваешь.

Поднапряжешься, ткнешь волшебной палочкой в изуверское око и мир спасешь.

А тут… политика.

Советники, один другого сволочней.

Мигрень на них всех. И геморрой при обострении запора.


В самом дымном углу таверны скорбел над пустеющей кружкой маленький человечек. Он выделялся среди прочих редких посетителей какой-то особой неустроенностью. Куртка его пестрела многими латками, а на спине и вовсе разошлась по шву, выставляя драную рубаху. Широкие штаны, кое-как заправленные в голенища древних сапог, были грязны, пояс походил на тряпку, и единственной относительно новой вещью была шляпа — с широкими полями и высокой тульей, на которую человечек прикрепил перья: два фазаньих и одно соколиное.

Сидел он пятый день кряду и если поначалу испытывал некоторое беспокойство — конечно, отказаться от предложения старого лэрда он не смог бы, — то ныне беспокойство сменилось скукой.

Тихо все в городе.

Жутко.

Нехорошая такая тишина. Чужая. И человечек то и дело поводил плечом, отчего швы на латках трещали, грозя новыми прорехами.

Паренек во франтоватом сюртуке, явно снятом с чужого плеча, появился из-за боковой двери, за которой находились кухня, погреб и некие иные комнаты, содержимое которых в другой раз представляло бы интерес для старого лэрда.

— Плешка! — Паренек раскинул руки, точно желая обнять человечка, но не обнял. — Ты ли это? Я слышал, что тебя на кол посадили!

— Отсидел и вернулся.

Человечек тронул перья на шляпе.

— Все так же весел?

— А чего грустить, Шкыба? Садись, коль пришел.

Паренек уселся и свистнул. Владелец таверны, человек с пониманием, тотчас подал пузатый запотевший жбан, миску с солеными свиными ушами и печеные крендельки с тмином.

Шкыбу знали.

Побаивались. А ведь был-то поганец поганцем, только и способный, что кошек гонять. Ныне, похоже, в люди выбился. Видать, и вправду крепко старый лэрд пристани прошерстил, если такая мздря фарт держит.

— А зубы твои где? — Шкыба оскалился и постучал ногтем по желтоватым резцам.

— Залогом оставил. И ты не скалься. Мало ли как оно повернется… там всем местечка хватит.

Плешка дернулся, вспомнив ту, самую первую камеру, куда — теперь он это отчетливо понимал, — водили его сугубо вразумления ради. И ведь хватило полчаса, чтобы вразумиться да возблагодарить Ушедшего, что руки от крови чистые.

Крови старый лэрд не прощал.

— Ты это… не шкерься тут. — Шкыба налил себе пива.

Ох и пахло же оно… свежим хлебом, дрожжами. А уж белая шапка пены и вовсе хороша была. Свернув трубочкой свиное ухо, Шкыба посыпал его солью, зачерпнул мизинцем тертого чеснока и горчицы, вымазал по краю и смачно, с хрустом, впился зубами.

Надо было сразу соглашаться… глядишь, и зубы уцелели бы.

— Ешь. Пей. — Шкыба махнул рукой, и Плешка не стал отказываться: гордыми да голодными пусть благородные сидят. А он человек простой.

Был простой.

— И рассказывай, об чем на верхах шепчутся. — Взгляд у Шкыбы вдруг стал жестким, колючим. — И не криви рожу. Пустыми с нахлесту не лазют.

Есть, пожалуй, следовало быстро, пока перо в бок не прервало этот последний и тем особенно замечательный ужин.

— Не крипши. Бить погожу. — Шкыба облизал верхнюю короткую губенку. На реденьких усиках осталась пена. — Старшие сказали про мир говорить. Серых больше нет в городе. И не будет. Так и передай. Мы сами с ними разбору иметь будем. С ихнего самоуправства большие убытки хорошим людям приключились. И приключаются.

Плешка кивнул и, перекинув свиное ухо на стол, достал ножичек. Резать приходилось меленько, и оттого Плешка не торопился.

Не убьют, значит.

Но возьмут на пригляд и годик погулять позволят, а то и два, потом же, когда город поутихнет, то и устроят «несчастный случай». Ныне старый лэрд крепко их поприжал. То-то на улицах тишь да гладь… боятся, песьи хвосты. А и видеть не видели, чего бояться надо.

— Ему нужен тот, кто листовки печатает.

— Которые? Про бабу? Или про то, что люди равными родились?

— Лэрд думает, — с Плешкой он, конечно, мыслями не делился, но те были довольно-таки очевидны, — что это один и тот же человек.

— А и… хрен бы с ним.

Пива Шкыба самолично подлил, в знак особого своего расположения.

— Хорошо ведь пишет, ирод. Ты вот, Плешка, никогда не думал, отчего ты внизу, в канаве ползаешь, а лэрд наверху баб на перинах тискает?

— Много думать — вредно для головы.

— Ага… много их, благородных, стало. Ты, я, другие вот гнием… недоедаем. Недопиваем. — Шкыба зачерпнул горсть крендельков. — А им все и сразу. Несправедливо это.

— Ты серьезно?

Крендельки приходилось размачивать в пиве и пережевывать деснами.

— Все люди равные, Плешка. Руки, ноги, голова… дерьмо опять же у всех одинаковое. И тогда выходит, что остального тоже надо, чтобы по-равному.

— А протектор?

Нехороший разговор. Не такой, какой должен был бы состояться, но Плешка вдруг ощутил странную, доселе неведомую обиду: разве ж виноват он, что родился в борделе, что при нем и рос, а после и вырос до улицы. Там его учили. Выучили. И вышвырнули в каменный мешок подвалов замка.

За что, спрашивается? За поддельные векселя…

И картинки непотребного содержания. Нет, за векселя-то больше.

— Протектор он не человек, — завершил мысль Шкыба. — Но над людьми поставлен. И должен делать то, чего людям хочется. Всем, а не только этим!

Он громко хряснул кружкой по столу, и хозяин, рванувшийся было на звук, остановился, а после исчез за дверью.

— Народ должен править, — горячо зашептал Шкыба. — Ты, я… вот он…

И Плешка, представив себе мир, где правят такие, как Шкыба, испытал настоящий ужас.

— Да… но пока правят они.

Нельзя ссориться с этим человеком.

А вот рассказать о нем следует. Старый лэрд не дурак, придумает, как Шкыбу с его мечтами об управлении миром зацепить.

— …и мое дело — исполнять, чего велено.

— Так исполняй. Мы ж не против…

На седьмой день сидения в таверне — теперь хозяин по своему почину выставлял пиво и свиные уши в угощение — объявился тот, кого Плешка ждал. Он был чужаком, явно из тех залетных наемников, что мечутся из протектората в протекторат, не умея зацепиться в одном месте. Наглые. Неспокойные. Они создавали много шума, неудобств, но рано или поздно находили вечный приют в придорожной канаве.

— Ищешь? — спросил наемник.

— Ищу.

— Есть работенка. Если не забоишься.

— А куда мне больше-то бояться? — оскалился Плешка пустыми деснами. — А что за работенка?

Наемник наклонился и, забрав пиво, прошептал:

— Слово благое людям нести.


Тиссе неожиданно понравилось заниматься учетом.

Нет, она, конечно, умела и складывать, и вычитать, и умножать. Делить, впрочем, тоже: леди должна вести домовые книги. Но то, чем Тисса занималась сейчас, ничуть не походило на скучные задачи леди Льялл, где требовалось рассчитать, во что обойдется покупка трех фунтов сахара, пинты патоки и дюжины яиц… или про то, сколько сатину уйдет на платья для четырех леди, если…

Конечно, все это было важно: и сахар, и яйца, и сатин, потому как когда-нибудь Тиссе вести хозяйство, но то, чем она занималась сейчас, позволяло ощущать собственную нужность.

Задание было простым. Перед Тиссой возвышалась стопка прошений, которые следовало внести в книгу. Номер, который уже был поставлен. Имя просившего и людей, давших рекомендации. Запрашиваемую сумму. И даты, когда прошение было подано. Зарегистрировано. Рассмотрено. Исполнено.

Последняя графа оставалась пустой, но Тисса надеялась, что это ненадолго. Леди Изольда решительная. У нее получится все сделать так, как она желает. Тиссе очень бы этого хотелось…

…ей вообще в последнее время хотелось странного.

Например, стать красивой.

Или чтобы голос ее вдруг переменился волшебным образом, сделавшись «подобным пению весеннего ручья».

Или хотя бы научиться двигаться, как Ингрид, чтобы и с достоинством, и каждый жест будто бы движение одного растянутого танца…

А главное, что Тисса сама не понимала, зачем ей все это надо.

Нет, она прекрасно осознавала, что внешность у нее самая обыкновенная: возникающие сомнения развеивало ближайшее зеркало; что голос ее слишком груб и при всем старании — бедная леди Льялл старалась изо всех сил — не обретет нужную тонкость и высоту; что движения ее излишне порывисты, да и вовсе не наделена Тисса врожденной грацией.

Правда, в журнале для леди писали об одном верном способе…

Это глупость.

И у Тиссы есть занятие поважней, чем с книгой на голове расхаживать.

Но прошений осталось немного… и момент удобный — никогошеньки нет.

Если только попробовать.

Она же никому плохо не сделает. Просто убедится, что способ — ерунда и совершенно не подходит Тиссе.

Отложив перо, она встала из-за стола и прислушалась.

Тихо.

Леди Изольда беседует с лордом-казначеем. Фризиец, чье имя по-прежнему было для Тиссы загадкой, при ней. Ингрид и фрейлины в Розовой гостиной… Долэг — в классных комнатах сражается с клавесином.

И Тисса, сняв с полки тяжеленный фолиант в деревянном переплете, возложила его на голову. Подвигала, пытаясь поймать ту самую волшебную «точку равновесия» и руки убрала, готовая в любую секунду спасти книгу.

Фолиант был тяжелым.

И на голове держался довольно-таки уверенно.

Теперь следовало выпрямиться… поднять подбородок, дабы приобрести вид «горделивой лани» — отрешенный и трепетный. И плечи развернуть. Руки в стороны.

Хорошо, что зеркал в кабинете не имелось: Тисса подозревала, что если она и похожа на лань, то весьма и весьма отдаленно.

А теперь шаг. Шажок… и книга покачнулась, но удержалась на месте. Второй шаг. И третий. И так, как учили, чтобы от бедра и носочек вперед тянуть. Он должен был выглядывать из-под юбки. Но вот беда, Тисса никак не могла разглядеть — выглядывает или нет. Она косила глазом, не смея шевельнуть головой. И так и этак… непонятно. Наверное, ноги у нее не такие, какие должны быть у леди.

Ничего. Зато книга не падает.

И вообще не все так и сложно. Что до носочка, то Тисса придумала, как быть: она немного приподнимет юбки, совсем чуть-чуть. Благо нынешний фасон платья дозволял это сделать, не сильно нарушая осанку.

Может, способ и не такой уж дурацкий?

Ага, и носочек виден… если ногу выше поднять. Правда, идти таким шагом презатруднительно, но Тисса упрямо дошагала до стены, развернулась и…

— Бу! — сказал тан и подхватил падающую книгу.

— В-вы!

— Я.

Тисса открыла рот, чтобы сказать все, что думает о людях, которые входят без стука и вообще приглашения, подсматривая за леди, которые… тренируют осанку. Но стоило представить, как она выглядела со стороны… и выглядит… рот сам собой закрылся.

Ушедшего ради, пусть их сиятельство промолчат. Сделают вид, что ничего странного здесь не происходило… но ведь не промолчат. И не сделают. Снова станут смеяться.

— Не знаю, чем ты тут занималась, но это было… увлекательно.

Стыдно-то как…

Тан перевернул книгу и прочел название:

— «Размышления об искусстве благородной войны». Тяжелая.

Это Тисса и без него знала. Сейчас, без книги на макушке, хотелось парить. И одновременно провалиться сквозь землю.

— Я… — Все-таки заговорить придется. — Прошу прощения, что вы застали меня в неподобающем виде. И обещаю, что подобное больше не повторится.

Потому что второго такого позора Тисса не переживет. Тан же вернул книгу на полку и, смерив Тиссу взглядом — она тотчас осознала, что по-прежнему держит подол платья поднятым, обнажая ноги едва ли не до колен, — произнес:

— Я совсем тебя запугал?

— Н-нет…

А юбка мятая… Правильно мама говорила, что Тисса — ходячее недоразумение.

— Совсем. Идем. — Он протянул руку, и Тиссе ничего не оставалось, кроме как принять ее.

— Я не уверена, что мне можно уходить…

— Я уверен.

— Но я должна… доделать…

Как будто невыполненная работа способна была остановить этого человека.

— Ты должна, — сказал тан, наклонившись к уху, — слушать меня.

Это было верно.

Договор подписан. И теперь долг Тиссы — во всем повиноваться будущему мужу и господину.

— Да, ваше сиятельство.

Ну вот, опять что-то не так сказала: разозлился, хотя и попытался скрыть. Но Тисса отчетливо почувствовала раздражение. Плохо. Хорошая жена не имеет права раздражать мужа.

## Глава 10. О РАЗНОМ

> А я думал, что дети — просто сказочные чудовища.

> Из откровений одного единорога

Дядюшка Магнус с сосредоточенным видом мучил счеты. Самые обыкновенные счеты, если не принимать во внимание, что костяшки были вырезаны из слоновой кости, а рама инкрустирована янтарем. Менее солидный агрегат нашей светлости использовать было бы неприлично.

— Доброе утро, — сказала я, понимая, что утро совсем даже недоброе. Настроение после беседы с Макферсоном было отвратительнейшее, в основном от понимания, что говорил лорд-казначей сущую правду и этот союз мне выгоден.

— Ай врешь. — Магнус потряс счетами над ухом. — Побледнела вся… высохла… Кайя вернется и будет мне пенять, что недосмотрел. Пойдем-ка, ласточка моя, прогуляемся… поболтаем о том о сем. О всяком.

Сейчас мне хотелось одного: забраться под одеяло и лежать, закрыв глаза, до самого вечера, а потом до утра, и так каждый день из оставшихся до встречи.

Слишком их много…

Но Магнус прав, нет хуже — хандре поддаваться, тем более что давненько я наружу не выбиралась. Скоро стану истинной леди, которая если и выглядывает на улицу, то лишь в окно.

— А Тисса где?

— С Урфином. — Счеты упали на стопки бумаг. — Вечером появится. Не гляди так на меня. Ничего он с ней не сделает. И сам при деле, и за девочкой присмотрит.

Вот это меня и пугает.

Ладно, будем считать, что наша светлость хотя бы предупреждена. Уже прогресс.

— Только, — Магнус прищурился на оба глаза, — тебе бы переодеться… я вон там принес.

Теплые шерстяные чулки. Простая юбка из плотной ткани. Блуза. Длинный жакет и шуба. Высокие сапожки на толстой подошве.

— Мы идем в город?

Магнус кивнул.

Ура, мы идем в город!

— Это небезопасно, — попытался было возразить Сержант, но уверенности в голосе не хватило.

Переодевалась я быстро и в кои-то веки без посторонней помощи. Предстоящая прогулка — о боги, как я устала в этой каменной, пусть просторной, но клетке — окрыляла.

— Шарфик, ласточка моя. — Магнус за время моего отсутствия успел преобразиться. На нем были черные штаны с желтыми латками, явно сделанными для виду, красные сапоги, широченные голенища которых складывались гармошкой, полушубок из ярко-рыжего меха и высокая шапка с тремя хвостами, по виду кошачьими.

В руках он держал суковатую палку, отполированную до блеска.

Сержант остался собой. Только шинель натянул.

— Кайя Дохерти это не понравится. — Сержант сделал последнюю отчаянную попытку вразумить нас.

— Конечно, не понравится. Если расскажешь. А не расскажешь, то и нервничать не станет. Нервничать ему вредно. Он у меня такой впечатлительный…

Шарфик пришлось завязать. И шапочку, вязанную из белого пуха, нацепить. Хорошо, что без помпона. Пух колол уши, и шея чесалась, но наша светлость готова была терпеть.

Выходили тайным ходом. И Сержант продолжал ворчать, но вполголоса и как-то беззлобно. Магнус кряхтел, пеняя на запустение и пауков. Я же несла свечу.

Луч света в темном… прямо в образ вживаюсь.

А вышли все равно у ворот.

Свежо. Светло.

Небо яркое, синее и безоблачное. В воздухе танцуют первые снежинки обещанием скорой встречи. И я понимаю, что смеюсь. Просто так, без повода.

Хотя небо и солнце — сами по себе повод.

— Ну что, дражайшая дщерь моя. — Магнус говорит скрипучим голосом. Он меняется, становясь выше, осанистей. Палку выставляет вперед, вцепляясь в навершие обеими руками, и идет медленно, с купеческой солидностью. — Теперь тебе придется помогать престарелому батюшке… и братцу твоему, скептически настроенному.

Сержант поднял воротник шинели, наотрез отказываясь признавать это внезапное родство.

Мы шли по мосту…

И спускались ниже, останавливаясь якобы для того, чтобы престарелый батюшка — подкосили годы человека — дух перевел. Город жил. Сейчас мне казалось, что я лучше понимаю его, нежели в прошлый раз.

— В центре-то чистенько. — Магнус остановился у того самого фонтана, где я прошлый раз кормила карпов. И рыбы вновь выглянули, разевая толстогубые рты. — И гильдийные, которые покрепче, держат свои кварталы. Им невыгодно грязь разводить. А вот ближе к берегу, там иной народец обретается.

— Но мы туда не пойдем, — сказал «братец» таким тоном, что стало ясно: попробуй Магнус устроить экскурсию по злачным местам, Сержант просто силой отволочет меня в замок.

— Не пойдем, не пойдем. Экий пугливый…

Мы остановились у коробейницы, и Магнус долго торговался, выбирая пироги с зайчатиной. Он и вправду походил на старого, не слишком-то удачливого купца, который точно знает, что медяки на дороге не валяются.

— На от, сынок, — самый большой пирог Магнус сунул Сержанту, — скушай. А то лицо у тебя уж больно злое. Это от голода. Или от несварения.

Сержант молча впился в пирог.

А вкусно.

И медовуха, которую разливали из котла прямо на улице, пришлась кстати.

Торговали и баранками, и медовыми пряниками, стеклянными бусами, лентами и шпильками, позолоченными украшениями — пришлось примерить массивные цыганские серьги — и кремами, будто бы сваренными по личному тайному рецепту нашей светлости. Мне гарантировали, что любого, самого упертого мужика приворожат, с их светлостью вон сработало же…

Правда, дальше Магнус слушать не позволил, дальше потащил. А жаль, мне было любопытно, чем еще наша светлость местный ассортимент обогатила.

И могут ли они считать себя причастными к выпуску линии элитной косметики.

— А куда мы идем? — запоздало поинтересовалась я, уворачиваясь от торговца лентами.

Товар тот повязывал на колесо, а колесо крепил к палке. И ленты свисали атласными змеями, шевелились, переплетались и очень раздражали Сержанта.

Он не выдержал и, отвлекшись от поглощения пирога — а может, я и вправду человека недокармливаю? — пообещал все ленты запихать… в общем, нехорошее пообещал.

Наша светлость на всякий случай не расслышала.

— Да тут рядышком. — Престарелый папочка палкой ткнул в подозрительного типа, чересчур уж нагло пялившегося на меня. — Ты ж хотела лечебницу открыть, вот и пойдем посмотрим домик… другой… третий.

— А откуда вы знаете?

Я про лечебницу говорила лишь Кайя.

— Племянничек отписался. Четыре листа инструкций. Зануда. Как ты с ним уживаешься-то? И тебе тоже написал… в столе найдешь.

— И вы промолчали?

— Конечно. — Дядюшка оперся на мою руку. — Ты бы читать села. Потом страдать. Потом — искать Урфина…

То есть его еще и искать придется?

— …вот вернемся и прочтешь.

В чем-то дядюшка был прав.

— А теперь, дражайшая дщерь, рассказывай, чего от тебя старый упырь хотел… Пряничек будешь?

Буду. Мне достался петушок на палочке. Сержанту — заяц с сусальными ушами, которого он разглядывал долго, недоумевая, как вышло так, что он, человек серьезный, стоит посреди улицы с пряником в одной руке и недоеденным пирогом в другой.

Решил закусывать пирог пряником.

Тоже выход.

И я стала рассказывать, стараясь не давать выхода обиде и возмущению. Магнус слушал и вел. Мы свернули на узкую улочку, вдоль которой вытянулись желтые дома, расписанные треугольниками, квадратами и кругами. Витал сильный запах приправ и почему-то шоколада. Впрочем, вскоре загадка прояснилась: прямо на улице стояли котлы. Сверкали бронзой начищенные бока, горели алым угли, и толстые женщины в белых передниках, ревниво поглядывая друг на друга, мешали шоколад.

Черный… и черный с корицей… с орехами… с изюмом… курагой… молотым печеньем… молоком…

— Шоколадницы. — Магнус останавливался едва ли не у каждого котла, позволяя себе снимать пробу, кряхтел, хвалил, тряс кошельком и ворчал, не в силах определиться с выбором.

— Хватит! — взмолился Сержант, получая калебас с горячим шоколадом.

— Пей, дорогой, а то замерзнешь. И ты, ласточка моя…

Ну, меня уговаривать не надо. Я люблю шоколад, тягучий, горьковатый, с привкусом костра и меда.

— …а Макферсон, конечно, дрянной человечишко, но дело говорит. За ним многие стоят.

— Но он вор.

— Все воруют. Главное, чтобы не зарывались. А эти привыкли к спокойной жизни. Расслабились. Макферсон первым понял, что меняться пора. Снимешь его, появится другой, но тоже жадный. А не приведи Ушедший, еще и дурак… хуже нет, чем жадный дурак.

— То есть стоит заключить союз?

— Стоит рассказать Кайя. Вместе и решите, как быть.

Пожалуй, это был самый разумный совет.

— Ну вот и пришли. Как тебе?

Мы стояли перед огромным зданием о двух крылах, колоннах, поддерживающих портик, и пафосной лестнице, которую стерегли мраморные быки.

— Это?

Я моргнула. Нет, я надеялась, что получится приобрести или арендовать дом, желательно достаточно большой, чтобы вместить нескольких врачей… для начала пятерых или шестерых, которые бы просто принимали людей и выписывали бы рецепты.

Но это…

— Три этажа. И чердак можно обустроить, если нужда возникнет. Задний двор широк, чтобы поставить каретный сарай и конюшни. Докторам придется выезжать, и лучше, если не придется искать транспорт. Левое крыло легко перестроить под тех, кому требуется постоянный уход. В правом разместим докторов и подмастерьев. Возможно, и вправду откроем классы.

Все верно. И правильно. И лучше, чем я могла бы предположить.

— А не слишком ли это… роскошно.

— Ласточка моя, — Магнус на мгновение расстался с купеческой личиной, — твоя лечебница не имеет права не быть роскошной. Ты — леди Дохерти. Все, что ты делаешь, ты делаешь от имени семьи. И это не может быть сделано в половину возможностей.

То есть без пафоса не выйдет?

— Этим, — он указал на здание, — ты заявишь, кто ты есть.

И почему мне кажется, что эта заявка многим придется не по вкусу? Хотя бы тем людям, которым здание принадлежит. Но Магнус с легкостью отмахнулся от аргумента, в его представлении аргументом не являвшимся.

— Все, что построено на земле Дохерти, принадлежит семье Дохерти и может быть использовано по ее усмотрению. С выплатой, конечно, компенсации. И поверь, они уйдут. Изольда, мне кажется, что ты несколько недооцениваешь собственные возможности. Боишься требовать. А пока ты не потребуешь, тебе никто и ничего не даст. Напротив, будут уверять, что ты права не имеешь.

То есть мне сейчас предстоит подняться по лестнице, раскланяться с быками и владельцем здания, а потом вежливо попросить съехать?

— Я говорю не о банке, с ним я сам разберусь. Я говорю обо всем остальном. Не повторяй ошибок Кайя. Не позволяй забыть, кто правит в этом городе…

О да, осталось понять, как именно этого добиться.

Впрочем, чем больше я думала, тем четче понимала — Магнус прав: это здание идеально подходит для лечебницы.


Рука у тана была теплая и крепкая, шаг — быстрый, а намерения неясные. О них Тисса старалась не думать, хотя бы потому, что мысли сворачивали к той несчастной ванной и ночному купанию. Приличной девушке следовало бы забыть обо всем, что она видела, и Тисса искренне старалась. Но, видимо, она уже не могла считаться полноценно приличной девушкой.

— А… а могу я узнать, куда мы направляемся? — Поспевать за их сиятельством было нелегко, но если они думают, что Тисса станет жаловаться, то не дождутся.

— Можешь.

— Ваше сиятельство… — Тисса будет вежлива. Очень-очень вежлива. — Не будете ли вы столь любезны сообщить мне о цели нашего… путешествия.

Он остановился. Развернулся и посмотрел так, что, не держи он за руку, Тисса сбежала бы.

С другой стороны, хотя бы остановился.

Дух перевести можно.

Если получится. Потому что дух в непосредственной близости от него отказывался переводиться. И вообще дышать оказалось сложно. А еще Тисса почувствовала, что краснеет.

Вот почему бы ему не поболеть еще немного? Такой тихий был… добрый… вежливый… или это присутствие леди Изольды сказывалось?

Ох, что она про Тиссу подумает…

— Ребенок, — их сиятельство изволили смотреть в глаза, и увернуться от взгляда было никак не возможно, — ты извини, что я над тобой смеялся. И смеюсь. И буду смеяться. Я не со зла. Привычка такая.

— Смеяться?

— Да. Предпочитаю, чтобы плакали другие.

— Те, кто вас… обидел?

— Они в первую очередь.

Вот как-то сразу и поверилось. Даже жаль стало тех людей, но потом Тисса вспомнила, как выглядел тан, и жалость сменилась злостью: сами виноваты.

— Я честно постараюсь себя сдерживать, — пообещал он.

Как-то не очень искренне. Наверное, и сам не верит, что получится обещание сдержать.

— А идем мы тебя перевоспитывать.

Определенно не получится… сдержать.

— Вы полагаете, я плохо воспитана?

— Слишком уж хорошо. — Когда их сиятельство не насмехались, то они были вполне… нет, о таком приличные девушки тоже не думают. — Меня это пугает.

И как его понимать? Тисса не встречала еще людей, которых бы пугало хорошее воспитание. Тем более сомнительным представлялось, что тан в принципе способен испытывать страх.

— Поэтому попробуем научить тебя плохому.

Что ж, с талантами их сиятельства много времени не понадобится.

— Есть тут одно интересное место…

На вершине Голубиной башни и вправду когда-то размещались голубятни, где выращивали сотни и сотни птиц самых разных пород. Были здесь и изящные агараны, и турманы, и гривуны с курчавым оперением, и крупные лагоры с мохнатыми ногами, типлеры, барабанщики, дутыши и многие другие. Их названия сохранились на фресках, еще целых, но покрытых густой сетью морщин, на старых дорожных клетках, убрать которые тан не потрудился, на деревянных подставках с чучелами чемпионов…

— Выкинуть руки не доходят, — признались их сиятельство. — Да и не особо мешают. Не боишься?

Мертвых голубей?

Приятного, конечно, мало, но и пугающего ничего нет. Это только маленькие девочки верят в страшную сказку про ожившее чучело. Тисса тоже верила. Давно. И часами просиживала под лестницей, пытаясь застать тот чудесный миг, когда линялое чучело старого медведя, добытого еще дедушкой Тиссы, пошевелится.

Глупость какая…

— Не надо выкидывать. — Тисса вдруг представила, что того медведя, с которым она почти подружилась, кто-то взял и выбросил за ненадобностью. И от этой мысли стало грустно.

От того ее дома ничего уже не осталось.

И зачем вспоминать?

— Садись.

Их сиятельство указали на кресло. И Тисса, присев, огляделась.

Места много. И много мебели, собравшейся, казалось, из разных уголков замка и совершенно не сочетающейся друг с другом. У самой двери возвышался шкаф с короной и медальонами. А чуть дальше — изящный трельяж на гнутых ножках. Имелись здесь козетки и пуфики, подушки с кисточками, брошенные на шкуры, которые заменяли ковер, и солидное, словно трон, кресло.

Круглый стол.

Ужасающего вида секретер с множеством отделений.

И даже матросский сундук, охраняемый разъеденным ржавчиной замком.

С потолочной балки свисала пара морских фонарей. Но света было достаточно — он проникал сквозь окна, которыми пестрела стена. Большие и маленькие. Забранные ставнями и стекленые. С узорчатыми решетками и витражами.

Круглые.

С оплавленными краями. И потеками запекшегося камня у рам.

— Ну… — Их сиятельство несколько смутились, что было совершенно ново. — Я тут немного… экспериментировал. Одно время. Получилось не совсем то, чего хотел.

— А чего вы хотели?

Леди умеет поддерживать беседу на самые странные темы.

— Светильник создать. Магический. В Хаоте такие видел. Это как… большой светляк в стекле. Света много. А можно сделать, чтобы и тепло давал. Выгодно.

— И у вас получилось?

Вряд ли, потому что тепла жаровни определенно не хватало. И Тисса с трудом сдерживала дрожь. Вот предупредил бы, она бы хоть шаль взяла.

— Получилось… — Тан указал на стену. — С полсотни где-то получилось… нестабильных энергетических образований. Эта часть выгорела начисто… и стена, как видишь. Но в целом неплохо вышло. Удобно даже.

Тисса кивнула, надеясь, что другого ответа от нее не ждут. Ну вот насколько безответственным человеком надо быть, чтобы так рисковать! Он ведь и сам чудом уцелел!

— Не одобряешь?

— Ваше сиятельство, я не могу одобрять или не одобрять ваши поступки.

Он хмыкнул и, запустив руку в волосы, произнес:

— Видишь. Слишком хорошо воспитана. А дрожишь-то чего?

Издевается?

Определенно издевается.

— Извините, но здесь несколько прохладно.

Это ведь не жалоба… это факт. Прохладно. Ему-то хорошо в сапогах… кожаные, а не из тонкой ткани. И сюртук теплый. Во всяком случае, теплее платья будет.

Тан молча достал из шкафа что-то белое и меховое, вытряхнул это на кресло и велел:

— Сюда садись. С ногами забирайся.

Леди не забираются в кресло с ногами, и уж тем более на снежных соболей. Мех был мягким, нежным, как пух… безумно дорогим. Тисса видела такой лишь однажды. Ему не место в старом шкафу полузаброшенной башни.

Соболя требуют обращения бережного.

Но их сиятельство имели на сей счет собственное мнение. Они сели на пол, вернее, на подушку с золотым кисточками и лениво потянулись. А потом, прежде чем Тисса успела сообразить, что происходит, ее правая нога оказалась в тисках пальцев.

— Когда я что-то говорю делать, надо это делать, — сказал тан, снимая туфельку. — Не дергайся. Замерзла… Вот и почему молчала?

Он растирал ступню, бережно, но в то же время сильно.

И неприлично.

Недопустимо.

Но умирать со стыда почему-то не получалось.

— В-ваше сиятельство…

— Еще раз так ко мне обратишься и… — Ой отпустил ногу. — И я тебя поцелую.

Нечестно!

— Вторую давай.

Перечить Тисса не посмела. Вообще следовало утешиться тем, что тан имеет полное право делать все, что ему заблагорассудится, даже если желания у него странные.

— Вот так хорошо. — Он завернул Тиссу в меховую шаль. — Во-первых, у меня есть имя. И было бы мило с твоей стороны иногда про него вспоминать. Во-вторых, не надо меня бояться. Я не причиню тебе вреда, ребенок. Я тебе жизнью обязан, понимаешь?

Она не боится. Ну почти, потому что если тан узнает о тех письмах, то вряд ли простит… и надо бы рассказать. Возможно, сейчас, пока он добрый.

Разозлится, конечно.

Но вдруг не станет убивать?

Покричит… и что потом? Договор подписан, и деваться ему некуда. Он женится на Тиссе и будет ее ненавидеть, потому что она сама себя уже ненавидит, причем даже не за письма, а за ложь.

— Что случилось?

Зачем он спросил?

— Просто… вспомнилось нехорошее.


Урфин не представлял, о чем разговаривают с шестнадцатилетними девушками, даже если они очаровательны, милы и хорошо воспитанны. Особенно если милы и воспитанны.

И вся затея с каждой секундой выглядела все более глупо.

Притащил.

Зачем?

Показать дырявую стену, чучела голубей и трубу подзорную? Не подумал даже, что она не одета для подобного рода прогулок. Не приведи Ушедший, еще простудится.

— Выбрось нехорошее из головы, — посоветовал Урфин.

Тянуло погладить, но девочке определенно неприятны его прикосновения.

Привыкнет.

Со временем.

А если нет, то что? Как-то вот в теории все выглядело проще.

— Ты же не обедала еще, верно?

Осторожный кивок. И следит за каждым его движением, заранее подозревая в недобром. Сам виноват: нечего было пугать, доигрался на свою же голову. Но ведь тогда не бросила, не сбежала, хотя видно было, что хочется сбежать, и значит, не все так уж плохо, как кажется.

— Есть лучше, глядя на море.

Урфин развернул кресло к самой большой пробоине, ныне превращенной в окно. Вот что ему всегда нравилось в Голубиной башне, так это вид. А Кайя еще матерился, когда увидел, что от башни осталось. Стены два дня остывали.

Непроизвольный выброс плазмы.

Хорошо, что рвануло уже снаружи… Урфин помнил момент, казалось бы, удачи, когда на ладони распустился первый огненный шар, чтобы спустя мгновение разделиться надвое… а те два вновь распались. И тогда он понял, что не в состоянии контролировать процесс.

Зато окна получились впечатляющие.

В тонкой кованой раме было море и небо, словно отражение друг друга. Корабли. Паруса. Белый альбатрос, зависший у самого солнечного круга. И тонкая змейка талой воды по стеклу, словно слеза.

— Очень красиво, — шепотом сказала Тисса. Она глядела в окно с таким выражением лица, которое бывает у людей, вдруг вспомнивших о чем-то важном и очень личном. — И… так похоже.

— На что?

— У нас на башне тоже было окно, из которого море видно… не такое большое. Но если забраться…

…с ногами и на неширокий подоконник, прилепиться к стене, выворачиваясь настолько, насколько получится вывернуться, с одной целью — выглянуть наружу. Пусть и в старый леток… или в бойницу, которая была здесь вместо окон. Главное — увидеть эту бескрайнюю синь. Корабли, что уходят и приходят, следуя невидимым нитям морских дорог.

На картах они проложены по бумаге.

И Урфину казалось, что на море тоже видны. Если присмотреться. Он и смотрел, сколько выходило.

— Здесь так много кораблей… — Она все-таки встала с кресла, хорошо хоть шаль с собой прихватила. И босиком, конечно. — В Тиссель тоже отовсюду приходили. С Севера чаще, конечно, но и с Юга бывало что. Иногда бросали якорь в нашей бухте. Она удобная…

…для контрабандистов, потому как прочим нет нужды останавливаться на пути к порту, что находится — если Урфин правильно помнил карту — меньше чем в двадцати лигах к югу.

— А откуда вы узнали? — Тисса обернулась и посмотрела с подозрением.

— Что узнал?

— Что я море люблю.

Не знал, но запомнит. Мало ли для чего пригодится.

— Догадался, — соврал Урфин. — А будешь хорошо себя вести, и подзорную трубу дам. Есть тут окно, из которого порт как на ладони. Наблюдать за людьми и кораблями интересней, чем просто за кораблями.

Улыбка у нее очаровательная. Живая. И наверное, в этой вылазке имеется смысл, который дойдет до Урфина позже. Магнус ведь говорил, что у него инстинкты вперед головы работают.

— А теперь обедать.

Леди едят аккуратно. Даже когда тарелку приходится держать на коленях, а вместо столового ножа предлагается охотничий, и салфетки отсутствуют, равно как прочие мелочи жизни.

Но леди едят аккуратно.

Медленно.

Мало.

Тщательно скрывая, что все еще голодны.

— Ешь. — Урфин выдерживает обиженный взгляд. — Все. До последней крошки.

Подчиняется.

Он в ее возрасте не стеснялся того, что постоянно голоден. И ел все, что попадалось под руку, даже пшенку, которую голубям запаривали. Ничего была, твердовата, но в целом ничего. Кто придумал, что в четырнадцать лет ужин необязателен и хватит хлеба с маслом… Урфину хватало ума не верить в эту чушь. Но молчание вновь становится напряженным, и Урфин просит:

— Расскажи, пожалуйста, как вы жили.

— Обыкновенно. Как все. Папа. Мама. Я и Долэг. И еще дедушка был… он мне корабли показывал. Рассказывал, откуда они и что везут.

…и что оставляют на берегу бухты. А потом старик, надо полагать, умер, и связь с контрабандистами разорвалась. Денег не стало…

— Я еще думала, что однажды уплыву.

— Куда?

— Куда-нибудь. Глупо, да?

Нет. Но если просто сказать, то решит, что Урфин опять издевается.

— Мне тоже хотелось убраться на край мира. Там бы не нашли. У меня и план был. Пробраться на корабль. Спрятаться в трюме. Сбить ошейник. И затеряться в другом городе, где никто меня не знает. Я стал бы свободным человеком.

Не отвернулась. И не отшатнулась. А в глазах не отвращение. Жалость? И проклятая метка вдруг вспыхивает. Болезненная алая точка за ухом как напоминание о том, кто он есть.

Как-то Урфин не привык, чтобы его жалели.

— Почему вы не сбежали?

— Потому что не хотел бежать один.

А вдвоем не вышло.

Но это не тот разговор, который следует продолжать.

Подзорная труба слишком тяжела для девичьих рук, и Урфин долго ищет треножник, который совершенно точно где-то был, но где, он не помнит. Как-то выясняется, что давно пора было бы навести порядок. Вот зачем ему медвежий капкан? Хорошо, что не взведенный. Или свирель… свитки, кажется, что-то полезное. Звездный атлас. И мешок овса, изрядно облюбованный мышами.

Но треножник все-таки находится.

Окно расположено так, что смотреть в него сидя не выйдет, хотя Тисса и не верит. Она вертится, пытаясь найти подходящую, пристойную позу на лежаке, но в конце концов любопытство побеждает.

— Вы это нарочно! — ворчит, прилипая к трубе. — Ух ты… и вправду как на ладони. Там строят что-то!

Склады, пострадавшие при пожаре.

— А люди совсем не маленькие даже… у дедушки была труба, но старая. И видно было не все…

Из складок меха выглянула ножка. Узенькая ступня с поджатыми пальчиками, тонкая щиколотка и мягкая линия голени.

— И что ты видишь?

Тянуло пощекотать ступню. Или дернуть за косу… ну, за ленту, которая из косы выглядывала. Лента бы выскользнула, волосы рассыпались.

— Мм… йолы[3] вижу. Рыбаки.

— Почему?

— Ну… йолы обычно рыбаки используют, особенно когда паруса не ставят. Сейчас как раз сезон на сельдь. Наверное, улов привезли. Галера еще стоит… нет, две… северяне. Они, как правило, меха везут. А баркентина, наверное, с юга… ага… чай привезла. Или пряности. Еще не разгружалась, но по осадке груз легкий. Ткани еще могут быть…

Надо же, какие знания. Дедушка научил?

— Странно… — Она перевернулась на бок, словно от перемены позы что-то менялось.

— Что странно?

— Ну… такое… там барк стоит. Древний совсем и… — Подвинувшись, Тисса указала на трубу. — Видите? Не в самом порту. В заливе. Вон там…

Барк был виден. И вправду древность. Даже издали корабль выглядел ненадежным, готовым рассыпаться от любого мало-мальски серьезного удара волны.

— …по флажкам если… они вывесили, что идут на Юг. И с грузом мехов.

— И?

— А вы смеяться не станете?

Вот когда эти зеленые глазищи были так близко, Урфину становилось совсем не до смеха.

— Мех — ценный груз. А у этого в трюмах наверняка сыро… плесень… и меха пострадают. — Тисса облизнула губу. — Еще по осадке… меха легкие. А этот…

Урфин пригляделся: точно. Едва ли воду бортами не черпает.

— Не понимаю.

Зато он понял прекрасно. Меха — золотая марка. Высокие пошлины. Склочные торговцы, с которыми никто не хочет лишний раз связываться. Груз не тронут.

— Ребенок, ты чудо… но теперь мы очень и очень спешим.

## Глава 11. ЛОСКУТНАЯ

> — Я жду с минуты на минуту гонца. Взгляни на дорогу, кого ты там видишь?

> — Никого.

> — Мне бы такое зрение — увидеть никого, да еще на таком расстоянии.

> Диалог дамы с дозорным

Тиссу обняли. Поцеловали в макушку. Обули. Обернув соболями — шаль волочилась по земле, как мантия, — потащили прочь.

И что это значит?

Она опомнилась, лишь оказавшись в уже знакомой комнате.

— Вы оба ждете меня здесь. — Их неугомонное сиятельство переодевались быстро и не думая о том, что леди не должна видеть… хотя успокаивает что синяки почти сошли. А шрамы вот остались и тот, который за ухом, наверняка тоже. — Запоминай. — Урфин протянул руку, и Тиссе пришлось завязывать манжеты старой рубашки. Он опять собрался в город? Мало было? — Если дядя потом спросит, то я неотлучно был при тебе. Ясно?

Нет.

— Да.

Со вторым рукавом Тисса справилась быстрее. Пуговицы на жилете сам застегнул.

— Я вернусь через час или два… скоро, в общем. Гавин, присмотри. И развлеки. Еда есть. Вода тоже. Все, радость моя, скоро буду. Поцелуй на удачу.

И этот невозможный человек наклонился, а Тисса, ошалев от происходящего, не нашла ничего лучше, кроме как поцеловать его в щеку.

— И как это следует понимать? — спросила она, когда в двери с оглушительным скрежетом повернулся ключ, и Гавин вздохнул:

— Их светлость запретили лорду выходить из замка. Но, наверное, что-то случилось…

…из-за Тиссы.

Тот корабль что-то значил. И теперь ей придется врать не только тану, но и старому лорду.

Обучение плохому проходило крайне интенсивно.

— А запирать зачем?

Тисса подошла к двери и подергала за ручку, убеждаясь, что ей не почудилось: дверь определенно заперта.

— Если, — Гавин сглотнул и отступил, — если кто-то вдруг будет вас искать, то он подумает… решит… что вы и мой лорд…

И Тисса поняла. Она не завизжала сугубо потому, что от возмущения пропал голос. За что с ней так? В чем она провинилась?

— Вы… вы не сердитесь, пожалуйста, — взмолился Гавин.

Тисса не сердится. Она в ярости. Любому терпению есть предел. Но это… это же запредельно просто! Запереть ее здесь, чтобы все подумали… дверь она все-таки пнула.

Не очень удачная идея — пинать дверь, когда на ногах домашние туфельки.

Больно!

И слезы потому, что больно. Надо было этого человека в ванной утопить! А она еще переживала, что врать приходится. Больше переживать не станет. Плакать тоже. Сейчас успокоится, допрыгает до кресла — Гавин мог бы и помочь, — проверит, целы ли пальцы, и решит, как отомстить. Планы, приходившие в голову отличались кровожадностью и малой вероятностью осуществления.

— Вы ведь не выдадите его? — Гавин наблюдал за Тиссой настороженно, точно ожидая от нее подвоха.

— Выдам. Обязательно.

Потому что подло так поступать!

И нога болит.

— Не надо! Он хороший! Он очень хороший… он умный, и добрый, и…

И следующие полчаса Тисса слушала, с каким замечательным человеком она связала свою жизнь. Их сиятельство обладали неиссякаемым списком достоинств — и как в одного человека вместились-то? — о которых Гавин рассказывал с искренним восторгом. У него и глаза-то сияли… впору поверить, что их сиятельство тщательно скрывают от Тиссы другое свое обличье — благороднейшего человека.

— Гавин, — Тисса поняла, что слушать больше не способна, — если ты не замолчишь, я заору. Громко. И кто-нибудь придет на помощь.

…выбьет дверь…

…их светлости донесут, что тан ослушался приказа…

…а Тисса соучаствовала и, более того, сама стала причиной побега. Она же корабль увидела…

— Ты же не выдашь. — Гавин сел на пол и скрестил ноги.

Где это Тисса подобную позу видела? О нет, двух танов она не выдержит.

— Не выдам.

В конце концов, вдруг случится чудо и об этом приключении никто, кроме Гавина не узнает?

— Тебе не надо бояться. Мой лорд не позволит тебя обидеть.

Чудесно. Вот только верится слабо. Да и никто не обижает Тиссу. Просто получается все как-то нелепо.

— А он скоро вернется? — На часах была половина пятого.

— Если повезет, то скоро.

Хотя бы лгать не стал.

Стало тихо. Слышно было, как трещат дрова в камине и щелкают шестеренки в часах. В трубах урчала вода, а откуда-то издалека доносились звуки клавесина. Этот инструмент Тисса никогда не осилит. У нее пальцы толстые и неповоротливые.

— И что мы будем делать?

Гавин пожал плечами и почесал переносицу:

— А что ты хочешь?

Чтобы дверь открылась, а их сиятельство вернулись, осознав, что поступили нехорошо.

Или еще какое-нибудь чудо.

— Не знаю… — Взгляд скользнул по книжным полкам.

Вряд ли там отыщутся баллады о любви… или хотя бы стихи. Тан не походил на человека, который стихами увлекается. Да и вообще обрадуется ли он, узнав, что Тисса в его библиотеку руки запустила?

С другой стороны, сам виноват.

И если совсем-совсем трогать нельзя, то Гавин скажет.

— Тут всякие есть. — Гавин поднялся и, подобрав шаль, о которой Тисса напрочь забыла, сложил ее. — Есть про то, как корабли строить. И еще про дома… про всякие земли. Что там растет и что живет. Есть с рыцарями… и вот про животных. С картинками.

Тисса согласилась на животных, но фолиант пришлось вытаскивать вдвоем. Обтянутая черной кожей с россыпью заклепок, книга выглядела ужасно зловещей.

И на столе не поместилась.

С другой стороны, ковер теплый и мягкий, а платью хуже все равно не будет. Гавин на правах хозяина открыл книгу.

— Здесь про всех-всех зверей есть… вот, смотри. Это — саблезубый тигр… они в Самалле водятся. Мой лорд там был и охотился даже. У него и шрам есть.

Шрамов на его лорде было с избытком. И Тисса очень боялась, что после сегодняшней прогулки добавятся новые. А рисунки были красивыми. Подробными. И очень настоящими.

Махайродонт выглядел почти живым.

У дедушки была его шкура и ожерелье из длинных изогнутых клыков. Он тоже бывал в Самалле, но почему-то не слишком любил рассказывать об этом.

— Медведь… они разные есть. И на Севере живут самые большие из всех. Ну, не там, где мой дом, а еще дальше. Там, где всегда лед.

Огромный зверь с непропорционально маленькой головой стоял на задних лапах. Было что-то человеческое в его позе и взгляде.

— А это моа — слоновья птица… они траву едят. Но огромные-огромные…

— Ты уже читал?

Тисса лишь картинки разглядывала.

— Учил.

— Зачем?

Вряд ли рыцарям пригодятся такие знания.

— Ну… мой лорд сказал, что глупо не учить, если можно выучить.

И Гавину оказалось достаточно.

— Гиена.

Он побледнел и как-то очень быстро перевернул страницу, но потом передумал и вернул гиену назад. Отвратное существо с массивными плечами, тонкими задними лапами и низко посаженной головой.

— Они очень свирепые. И сильные. У них зубы такие, что… ломают кости. Пахнут мерзко. Гийом всем своим сказал, что месяца не пройдет и ты будешь принадлежать ему.

Тисса моргнула, пытаясь осознать только что услышанное.

— Я знаю тех, кто ему служит. Гийом любит хвастать. И умеет красиво говорить. Женщинам это нравится. Но ты не приходила. И он разозлился.

Настолько, чтобы нанять убийц. А если бы Тисса согласилась тогда?

— Не слушай его. — Гавин лег на живот и подложил руки под подбородок. — Он… жестокий.

— Он тебя бил?

— Он всех бьет. Я думал, что везде так… рыцарь должен уметь переносить трудности. Стойко.

Какой из него рыцарь? Он же маленький еще. Всего на пару лет Долэг старше. Круглолицый и курносый. Лохматый вечно, как будто гребень потерял. Рыцари не такие… А какие? Раньше Тисса думала, что знает.

— Если холодно. Или есть хочется. Или мерзко… плакать нельзя. Только хуже будет. Надо быть сильнее. И я пытался. Честно. А потом он запер меня с гиеной.

Вот с этим чудовищем в пятнистой шкуре?

— Гиена была очень голодной и злой. Ее посадили на цепь, такую, чтобы хватило почти до самого края клетки. А на меня ведро крови вывернули.

Тиссу замутило.

— Она чуяла кровь и рвалась. А я стоял.

— Долго?

— Всю ночь. Было очень страшно. Я думал, что цепь не выдержит. Или крепление. Или вдруг она сумеет как-то вывернуться… у меня ведь ничего из оружия.

— И ты сбежал? Потом?

Гавин кивнул и перевернул страницу, скрывая чудовищное существо. Он все-таки рыцарь, если может о таком рассказывать. Тисса не дожила бы до утра — умерла от ужаса прямо на месте.

Она вообще жуть до чего трусливая. Пауков боится. И мышей. А тут — целая гиена.

— Мне было стыдно, но… я не мог там оставаться. Он бы снова меня отправил.

— Почему его не судили?

И почему не нашлось никого, кто остановил бы… это же неправильно, когда такой человек остается безнаказанным.

— За что? — Гавин глядел с грустью. — Я ведь целый. Ни царапины даже. Он так папе и ответил. А если я боюсь животных, то значит — трус и толку с меня не выйдет. И что я, наверное, даже не Деграс… что только ублюдки и рабы настолько трусливы. Папа очень разозлился.

И отдал Гавина в оруженосцы их сиятельству. Тан не обижает Гавина. Если бы обижал, Гавин не стал бы так его хвалить. И говорил бы совсем иначе.

— Почему ты мне раньше не сказал? Про… Монфора.

Наверное, потому что у Гавина были сестры и он их любит так же, как Тисса любит Долэг.

— Ты бы мне не поверила.

Пожалуй, что так. И Тиссе стыдно. Ну почему она такая наивная?

— Не расстраивайся. — Гавин раскрыл страницу со странствующим паладином. — Я тоже сначала не верил, что Гийом такой. Думал, что пугают на новенького… а они всерьез.

Зверь был нарисован с удивительной точностью. Он был именно таким, каким его Тисса запомнила. Огромным, ужасающим мощью и в то же время беззащитным. Тогда паладин смотрел на Тиссу, а она — на него, умоляя не трогать ее. Как будто бы зверю была интересна бестолковая девчонка.


Следующее здание было куда менее роскошным, без колонн, быков и даже лестницы. Сложенное из красного кирпича, оно выделялось ярким пятном на фоне окружавших его бело-желтых строений. Двускатная крыша со шпилем. Тяжелый флюгер, уверенно развернувшийся к морю, и флагшток с золотым полотнищем.

— Посольский ряд, — сказал дядюшка Магнус и сморщился. — Был когда-то. Когда мой братец еще не разогнал послов… хорошее было место.

Он затряс головой, точно пытаясь избавиться от чего-то, мне не видимого.

— Три этажа… и подвалы глубокие. Есть у меня человечек, которого сильно совесть мучает. Поспособствует он хорошему делу.

Магнус потер руки и огладил бородку, возвращаясь в купеческое обличье.

— Видишь, ласточка моя, и вор может быть полезен… если найти подход к человеку.

Надеюсь, мне не придется использовать дядюшкины методы.

— Тут раньше тополя росли… белые… — Дядюшка все-таки обернулся. — И шелковица… вкусные ягоды были. Куда подевалась?

— Спилили, — нарушил молчание Сержант. — Вы спилили.

— Да? Не помню. Надо посадить… чтоб как раньше.

Мы свернули на улицу Бондарей, где воздух был сладким на вкус, а мед продавали в крохотных глиняных горшочках, предлагая пробовать, — липовый, цветочный, горчичный и донниковый, черничный и валериановый, над покупкой которого наша светлость всерьез задумалась: нервы от этой жизни скоро ни к черту станут. А нам уже совали на деревянных палочках ежевичный мед, прозрачный, как свежерасплавленный воск, и желтовато-мутный кенафовый, розоватый клеверный и почти красный — мятный.

И дядюшка самозабвенно пробовал. А наша светлость раздумывала над тем, что все-таки надо выяснить, почему послы до сих пор не вернулись, а также не связано ли их отсутствие с той неуверенностью, которую испытывает Кайя перед другими протекторами.

— Это было смутное время. — Сержант держался рядом, напрочь игнорируя зазывал. — Многих убили. Зачищали домами.

— И ты?

— Да. Был приказ. — Он вдруг нахмурился и повторил: — Приказ был. Нельзя ослушаться.

В сутолоке на меня наткнулся мальчишка, который тут же был пойман Сержантом за шиворот и выдворен прочь.

— У вас же не было с собой ничего ценного? — поинтересовался мой охранник.

Как-то определенно разонравилось ему это место.

Самая большая ценность моя — тамга, которая куда удобней кольца. Да и снять ее вряд ли получится. Но в карманы я полезла скорее по привычке, чтобы вытащить желтую бумажку.

— Вам не стоит это читать.

Спасибо за предупреждение, оно запоздало — я уже зацепилась за первые строки.

О да… вот так неожиданно и узнаешь о себе много нового.

Наша светлость глубоко безнравственна и цинична… развратна… не сказать больше, хотя автор этого текста определенно не стеснялся в выборе слов, описывая то, как весело я провожу время в отсутствие супруга. Ему, бедному, тяжело вдали от устраиваемых мной оргий, в которых принимает участие весь двор. Еще немного, и я поверю, что Кайя сбежал на войну, дабы избежать потери нравственности.

Он — персонаж положительный. О благе народа радеет.

А наша светлость радеть мешает. Отвлекает оргиями. Тратится бездумно на наряды. И вообще живет в роскоши, когда честные люди голодают…

Спокойно, Изольда.

Скушай меду валерьянового. А лучше — пустырникового. Расслабься, вдохни глубоко и прикуси язык. Леди не ругаются матом.

Я сложила бумажку и спрятала в карман.

— Выкиньте, — посоветовал Сержант.

Ну уж нет. Подобными образчиками эпистолярного жанра не разбрасываются. Перечитаем на досуге и подумаем, кто это меня так сильно любит. И ладно бы только меня — список был бы внушителен, — но пасквиль направлен против всех.

Чуется за ним мне этакий призыв к равенству и братству.

А еще закрадывается подозрение, что бумажки эти ходят давненько… Уж не за них ли Кайя типографию сжег? Если так, то правильно сделал.

— Дорогой батюшка, — злость позволила нашей светлости остаться в образе, — скажи-ка, что ты знаешь об этом?

Я продемонстрировала бумажку и получила удовольствие лицезреть другое лицо Магнуса. Честно говоря, с трудом не отшатнулась.

— Свеженькое, — сказал он, пробежавшись по тексту. — Но ничего нового. Слова другие, а смысл тот же. Не бери в голову.

О да, меня тут во всех грехах обвиняют, за исключением разве что каннибализма и некрофилии, а мне в голову не брать?

— Этим занимаюсь я. И Урфин.

— Получается?

— С переменным успехом. Ласточка моя, эти бумажки лишь инструмент. Мы ищем человека, который этот инструмент использует. Этот человек живет в замке. И находится рядом с тобой.

Дядюшка Магнус остановился перед очередным строением, которому суждено было переменить хозяина во имя общественного блага.

— Почему вы так решили?

Магнус ошибается. Тот, кто это писал, желает равенства. А в замке подобная безумная идея никому и в голову не придет.

— Ты невнимательно читала. Заметь, там очень детально описываются твои наряды. И уверяю, стоимость их указана точно. Приводится перечень блюд, которые готовит дворцовая кухня… меню, кстати, недельной давности.

Нет, я не хочу верить…

— Иногда он писал вещи, которые может знать лишь тот, кто видел тебя. А ты, ласточка моя, ведешь довольно замкнутую жизнь.

Еще сказал бы затворническую.

Оргии в келье…

Но до чего же тошно. И страшно. Близкий? Насколько близкий? Тот, с кем я разговариваю. Каждый день или реже. Кого считаю если не другом, то уж во всяком случае приятелем или хотя бы симпатизирующим мне.

Фрейлины. Слуги. Некоторых я знаю по именам. Камеристка, которая по-прежнему держится холодно, стараясь лишний раз не попадаться на глаза.

Охрана.

Сержант. Урфин.

Этак и вправду параноиком стать можно.

— Мы найдем его, — пообещал Магнус, разглядывая особняк. — Но на это потребуется время.

Я не стала спрашивать сколько. Много. Но Магнус не остановится, в этом я совершенно уверена.

— Вы поэтому хотите, чтобы лечебница была большой?

И весь город увидел, что наша светлость не только платьями — боги, я не знала, во что они обходятся! — душу греет.

— Догадливая ласточка.

— Думаете, поможет?

— В какой-то мере…

То есть чуда всенародной любви ждать не стоит? Ладно, я же не ради любви все затевала.

— Умные будут верить тому, что видят, — сказал Сержант, засовывая руки в рукава шинели. — Тот, кто пишет, дает лишь слова. И многие знают, что слова опасны. Глупых больше. Но теперь им будут говорить разное. Появится выбор.

Любить или ненавидеть.

Благодарность человеческая — ненадежная штука. Разве что… мысль пришла в голову неожиданно. Если уж пытаться ее получить, то от тех людей, которые могут быть полезны.

— Скажи, — обратилась я к Сержанту, — в городе много военных?

— Постоянный гарнизон в несколько тысяч. Там есть кому лечить.

Допустим, но это не отменяет права выбора.

— Если отвести крыло… — Особняк предстал передо мной в новом обличье. Я мысленно провела разделительную линию, аккурат меж двух обнаженных дев, поддерживавших над входом гранитную рыбину. — Для тех, кто служит… дому. Солдаты. Командиры. Городская стража. И не только они, но и их семьи. Ведь есть же у людей и жены, и дети, и родители… и хорошо, чтобы лекарства для таких людей продавали дешевле.

Я боялась, что меня не поймут. Но Магнус постучал палкой по кованой решетке, окружавшей особняк, и заметил:

— Пожалуй, это будет правильно… интересно даже будет. Есть у меня знакомый, который хотел бы совесть облегчить благим деянием.

Подозреваю, знакомых у Магнуса хватит на то, чтобы облагодетельствовать весь город.


Их сиятельство не вернулись ни через час, ни через два, ни через три…

За окном стемнело, и Гавин зажег свечи.

Ужинали вдвоем, и где-то это было даже неплохо. Впервые за долгое время Тисса не думала о том, чтобы сидеть в изящной позе, следить за осанкой, руками, каждым сказанным словом, чтобы не есть больше, чем дозволено есть леди.

Холодное мясо подогревали на свечах, хотя Гавин и предлагал воспользоваться спиртовкой, но Тисса не решилась. Живы были еще воспоминания о выплавленных в камне окнах. Мало ли какие у их сиятельства спиртовки…

— А ты совсем не такая, как я думал, — сказал Гавин, облизывая жирные пальцы. Ел он руками, и Тиссу подмывало последовать его примеру. Но она боялась испачкать платье.

Ему и так досталось.

— Какая?

— Злая.

Тисса злая? Почему?

— Ну… ты все время смотришь вот так. — Гавин встал и, вытянув шею, задрал подбородок. И прищурился. Неправда! Ничуть не похоже!

Или похоже?

Лань горделивая или как там было… Тисса фыркнула, представив себя такой и еще с книгой на голове.

— И не улыбаешься никогда. А говоришь, как будто тебе слов жалко.

Он и голос передразнил, причем так, что Тисса, не выдержав, рассмеялась. А ведь леди не хохочут… но здесь не было никого, перед кем надо было притворяться леди.

— Теперь ты мне больше нравишься. — Гавин нарезал яблоки на четвертинки, избавлял их от косточек и, насадив на длинную шпагу, совал в камин. Огонь шипел, глотая горячий сок, а Гавин ловко скидывал опаленное яблоко на блюдо, посыпал сахаром и корицей. — Почему ты не всегда такая, как сейчас?

— Потому что… я должна быть леди.

Эти яблоки были почти так же хороши, как запеченные в костре. Только дым имел другой запах.

— Зачем?

— Я обещала.

— Твоя сестра говорит, что…

— Она еще маленькая. Ей многое прощают. И она думает, что так будет всегда. Но она вырастет и поймет.

— Что поймет?

Наверное, Тисса не сказала бы это кому-нибудь другому. Но Гавин был почти своим.

— Что нам сбегать некуда. Мы должны соответствовать. Быть такими, какими нас желают видеть.

Хорошо хоть откровения вкус яблок не испортили. Когда еще получится так отдохнуть. Тисса и на их сиятельство злиться перестала.

Он и вправду не такой уж страшный… забавный иногда.


Мы возвращались.

Я устала ровно в той мере, чтобы быть счастливой от предвкушения встречи с ванной и кроватью. И эта усталость странным образом придавала веры, что все у нас получится.

Лечебница откроется в самом скором времени.

Дядюшка отыщет злодея.

Кайя вернется…

…вернулся.

Я услышала его присутствие на мосту и даже раньше, сперва не поняв, что со мной происходит и откуда это ощущение безумного всепоглощающего счастья.

— Куда вы… — Сержант не успел договорить, сам все понял и пробурчал: — Магнус, сами с ним объясняться станете. Я изначально был против этой затеи.

Снова были ворота, и замок, и статуи, и Кайя, который стоял, скрестив руки на груди.

— Дядя! — Его голос выражал всю гамму эмоций. — От тебя я такого не ждал! Это безответственно — выходить в город без…

Обожаю, когда он читает нотации.

— …Иза, в сложившихся обстоятельствах это…

…я же волновался. Я тебя звал… я хотел искать…

…ты вернулся.

…вернулся.

И я поверила.

Он был настоящим, мой рыжий сердитый супруг, который принес с собой запах дороги и вкус дыма на губах.

…я так скучала.

…я тоже. Я грязный.

…и мокрый.

— Ласточка моя, под крышей вам было бы удобнее… о девочках я позабочусь.

— Дядя, не думай, что разговор окончен. У меня есть к тебе вопросы.

Магнус лишь руками развел: зануда, мол. И я рассмеялась от счастья. Пусть ворчит. И спрашивает. И делает что угодно, но я не отпущу его больше, до самой весны не отпущу.

…ты устал? Голодный? Есть хочешь?

…устал, но все равно голодный. И есть тоже хочу. И все хочу.

А на плечи садятся снежинки: зима все-таки решила не нарушать условия игры. Она пришла вслед за Кайя.


Когда часы пробили полночь, Тисса поняла, что скрыть ее отсутствие ну никак не выйдет. Появилась мысль, что их сиятельство вовсе не вернутся.

— Давай я тебе постелю? — предложил Гавин.

Ему тоже хотелось спать, но он мужественно сидел рядом с Тиссой, пытаясь о чем-то говорить.

— Не надо. Иди отдыхай. А я еще посижу… немного.

Спать в кровати тана она точно не собирается.

— Я все равно постелю.

Гавин упрямый. Тисса тоже. Ей и в кресле вполне удобно. Шаль мягкая, и если свернуть ее, то получится что-то вроде подушки. Но Тисса точно не заснет до утра…

Будет огнем любоваться.

Рыжий, он выцветал, пока не стал белым, а затем — синим. Ярким, как море… близким. Мелькнула и исчезла мысль, что человек, которому нравится море, не может быть плохим.

## Глава 12. ДЕЛА БЛАГИЕ

> Ни стыда ни совести… Ну совершенно ничего лишнего!

> Из рекомендации работодателю некой весьма специфической личности

Счастье — это просто.

Элементарно даже.

Я лежала, слушая сердце Кайя, и чертила узоры на его груди. Узоры складывались черными лентами и таяли.

— Иза, когда ты так делаешь, я не могу сосредоточиться.

О да, можно подумать, наша светлость чего-то иного добивается. Мы не склонны к нотациям сейчас. И в принципе тоже, но сейчас как-то особенно не склонны. А потом тянемся и щекочем шею губами.

— Иза…

Мне нравится, как он произносит мое имя. Имя тоже в кои-то веки не вызывает раздражения. И-за. Два слога. Кайя… еще два. Дважды два… нет, слишком сложно для сегодняшнего вечера.

— Ты не должна была уходить из замка…

Угу. Мы раскаиваемся. И готовы тотчас загладить вину… погладить, пусть не вину, но мужа тоже можно. Он давно у меня не глаженный. Кайя вдруг переворачивается, подминая меня.

Произвол!

— Теперь ты меня выслушаешь.

Уже слушаю. Но руки-то у меня свободны… я же не руками слушаю. Я вот даже в глаза смотрю верноподданнически. Этого Кайя не выдерживает.

— Иза, я все равно выскажусь… завтра.

Всенепременно, дорогой.

— …и у тебя волосы отросли.

— Плохо?

— Нет, хорошо…

Замечательно. И просто.

Обыкновенное такое домашнее счастье. И хочется, чтобы нынешняя ночь тянулась вечно. Но засыпаю я все-таки первой. Правда, сон тревожный: мне страшно, что Кайя исчезнет.

Но он ведь обещал остаться до весны.

Это долго.


Юго слышал возвращение протектора.

Он отдыхал в своем тайном месте. Пожалуй, человеку стороннему оно показалось бы совершенно непригодным для отдыха и даже опасным: Юго устроился между двумя зубцами замковой стены, той, которая открывалась на море.

Здесь замок вырастал из скалы, постепенно меняя цельно-каменную плоть на наряд из гранитных блоков, сшитый цементирующим раствором. За обрывом кипело осеннее море, и ветер, поднимаясь по скале, рвал когтистыми лапами стены. Год за годом, век за веком он ранил их, внося в свежие трещины моховую заразу. И та расползалась зеленым кружевом.

Юго нравилось море. И ветер.

И холод, который исходил что от камней, что от неба.

Здесь он засыпал спокойно, ничуть не опасаясь упасть, — доверял знанию собственного тела. Во сне Юго видел зиму и слышал ветер.

Это было чудесно.

Вьюга напела ему о возвращении.

Трещины поползли по льдистой картине его мира, вытащенной из воспоминаний. Изморозь плавилась, стекая водой, и эти слезы — огонь, огонь — разрушали Юго. Он очнулся на самом краю, впившись руками в камень, почти нависая над бездной. И море уже разверзло пасть, желая поглотить глупого человечка. Отползал, прижимаясь брюхом к осклизлому граниту.

— Интересный способ передвижения. — Наниматель появился, и Юго мысленно взвыл: кто приглашал? Такие места созданы для одного, и теперь Юго придется искать другое.

— Тебя не звали.

— Дерзишь?

Юго поднялся и вытер ладони об одежду.

— Не следует приходить туда, куда тебя не звали. Если тебя заметят, то спросят, что тебе здесь понадобилось. Запомнят. Даже если не спросят, то запомнят. Таким, как ты, не место на краю.

— Такие, как я, давно на краю.

Пафосно, но в чем-то верно.

— Кайя вернулся. — Наниматель не осмелился подойти к зубцам. Край реальной пропасти и выдуманной — две большие разницы.

— И когда?

— После зимнего бала. Через две-три недели. Когда на Белую скалу придут паладины.

Очередной символ? Как же Юго утомляют символы и эти попытки обрядить подлое в общем-то дело в красивые одежды высшего смысла. Хорошо, что он перед собой честен: придет время — выстрелит.

Без смыслов. Знаков. Символов.

— Эй! — Юго не знал, зачем он собирался сказать то, что собирался. — Мир уже меняется. Возможно, тебе следует остановиться?

Такие не останавливаются. Закостенели в собственных обидах, которые переносят на других.

— Слишком медленно, — ответил наниматель.

Убрался-таки, испоганив замечательную ночь запахом лилий. Юго посмотрел вниз. И смотрел долго, раздумывая над очередным странным фактом: ему не хотелось принимать участие в чужой и безумной затее.

Объект. Недоучка. Другие тоже стали близки.

Юго надеялся, что это не помешает ему исполнить обещание.


Бриг носил гордое название «Быстроходный», и, вероятно, были времена, когда название это соответствовало истине. Однако долгая жизнь не пощадила морского коня. Борта его, не единожды выдерживавшие удары волн, покрылись коростой известняка, водорослей и мелкой морской живности. Ее не счищали, видимо опасаясь, что без этого внешнего панциря бриг рассыплется.

Его снасти — старая упряжь. Паруса — грязные тряпки, бессильные поймать ветер.

И все же Урфин боялся, что бриг уйдет.

Недаром же они выбрали такое место, в стороне от пристаней.

Им и прилива ждать не надобно. Будет опасность — уйдут.

Или груз спустят за борт.

Ожидание выматывало. Положа руку на сердце, Урфин никогда не умел ждать, предпочитая действовать быстро и точно. Однако подобраться к бригу незамеченным до темноты не выйдет.

Девочка, наверное, обиделась… бедняга Гавин. Хороший парень, толковый, хотя еще диковатый. По-прежнему Урфина сторонится, слушает внимательно, но понять — слышит или нет — невозможно. Хорошо, шарахаться перестал от каждого резкого движения. И плохо, что не доверяет настолько, чтобы заговорить.

К барку крались.

Лодки стражи — узкие тени на черной воде — скользили так тихо, как могли. Весла погружались в воду почти беззвучно. Люди придерживали оружие. И сами молчали.

Понимали.

Гавин, конечно, додумается не ждать рассвета. Кровать предложит, но ведь она откажется. Будет сидеть в кресле, пока не уснет. Упрямая.

Желтело пятно корабельного фонаря.

Слышны были голоса матросов. Кто-то играл на тростниковой дудке, и мелодия была печальна. Глухо ударился борт о борт, и старый барк застонал. Однако он стонал часто, терзаемый невыносимыми болями в местах старых ран, и все привыкли к его бесконечным жалобам.

Зря.

…Гавин точно девчонку не бросит. Дождется, пока она заснет, и сам в другом кресле устроится. Нехорошо, конечно, получилось. Но выбора не было.

Крючья впились в гнилые борта, натянулись веревки под грузом человеческих тел. Стражники карабкались молча, хотя уже можно было не таиться.

Захлебнулась дудка. Кто-то закричал. Кто-то упал в воду.

Все закончилось быстро.

Два десятка будущих висельников лежали вдоль борта. Дядя будет рад… наверное… позже, когда поймет, что Урфин вынужден был действовать именно так, как действовал.

Груз.

Сырость трюма. Воздух со вкусом плесени. Спертый. Затхлый. Фонарь и тот горит еле-еле. Но света хватает, чтобы разглядеть деревянные брусья, вытянувшиеся вдоль бортов. И цепи с кандалами, через брусья протянутыми.

Вот почему они стояли: корабль был полон лишь на треть.

Сорок три человека. Женщины. Девушки. Девочки. Эти содержались отдельно. Их даже остригать не стали, берегли. Никто не плакал. Спасению если и радовались, то осторожно.

Сорок три — слишком мало. Не дадут тоннаж достаточный, чтобы корабль настолько просел.

— Ищите, — приказал Урфин, чувствуя, что нынешняя ночь будет полна сюрпризов.

— О! Капитан! — Девица провела руками по голому черепу. — Я ж тебе говорила, что не надо меня спасать!

— Кто ты?

Это лицо определенно было знакомо Урфину.

— Мия. Не узнал?

Нет. Да… вспышка боли ослепила. Мия. Таверна. Лестница наверх. Скрип кровати. Смех. Разговор какой-то… у нее изо рта пахло кошачьей мятой. Шлюхи жуют ее, чтобы клиенту приятней было.

— Ну вот. Забыл девушку… да я не в обиде…

Голос издалека. И огненный коловорот перед глазами. Дядя был прав: не следовало выходить из замка. На подставленную ладонь сыплются капли крови. Яркие. Красные, как… что? Не помнил.

— Ваше сиятельство, — капитан стражи отвлекает от огня, — вам надо на это глянуть.

Урфин послушно идет следом. Палуба как-то сильно уж раскачивается под ногами. Не хватало еще отключиться. Но нет, постепенно головокружение уходит.

А посмотреть и вправду стоило: в трюме за ложной переборкой в длинных ящиках лежали пушки. Бронзовые звери с длинными харями, заботливо укутанные соломой.

Снаряды к ним имелись.

О, Ушедший, этого еще не хватало!

Но теперь ясно, почему корабль просел так глубоко. Пушки немало весят.

— Всех в замок. — Урфин облизал губу, соленую от крови. — Команду — отдельно. Рабов — отдельно. Этих накормить. Дядя разберется.

Ему и самому бы вернуться, но нельзя… надо проследить, чтобы барк перегнали на закрытую пристань. И чтобы разгрузили: пушки отправятся в замок. Гильдии оружейников придется узнать имя мастера, их изготовившего.

А он определенно был мастером или почти уже: литье хорошее. Не пожалели истратиться на медальоны по обеим сторонам стволов. Урфин провел ладонью по выпуклым литерам.

«Свобода» в одном коробе.

«Равенство» — в другом.

И короткое рыло крупнокалиберного «Братства».

Мир уверенно продолжал сходить с ума.

Домой Урфин вернулся в третьем часу ночи. Он открыл дверь тихо, но Гавин — все-таки на полу улегся, стервец, — услышал. У парня слишком чуткий сон, чтобы это было нормальным. Он сел и взглядом указал на кресло.

Тисса спала, закутавшись в белые меха, обняв их, словно подушку. Белый кокон, из которого только и выглядывают что макушка да тонкие руки.

— Иди отдыхай, — сказал Урфин одними губами. — Я сам.

Гавин кивнул. Передвигался он по-кошачьи бесшумно. Вот не то чтобы эти умения были не по нраву Урфину, скорее уж заставляли задуматься, по какой это причине они появились. И результат раздумий вызывал неизменное глухое бешенство.

Но сейчас Урфин не мог злиться.

Девочка оказалась совсем легкой. И проснуться она не проснулась, только замурлыкала что-то ласковое, отчего на душе стало совсем уж хорошо.

От ее волос пахло земляникой. Он тысячу лет не ел земляники… некогда было. Всегда некогда.

И Урфин, положив Тиссу на кровать, позволил себе сделать то, что хотелось, — вытащил желтую ленточку из косы. Она и вправду выскользнула легко, словно поддаваясь. Коса рассыпалась — не без помощи Урфина — на серебристые пряди, которые будто живые ласкали ладонь.

Если попросить отрезать одну… на память.

Откажет.

Возмутится, удивленно приподняв брови.

Или подчинится с молчаливой и такой раздражающей покорностью. И Урфин, вытащив нож, срезал локон. У Тиссы их много. Авось не заметит.

Впрочем, помимо волос стояла другая, куда более деликатная и насущная проблема: спящих девушек Урфину раздевать не приходилось.


Тисса проснулась оттого, что с нее настойчиво пытались стянуть платье. Она моргнула, не понимая спросонья, где находится и что следует делать: возмутиться, испугаться или просто закричать. Но не успела ничего — рот закрыли.

— Тише, ребенок, — сказали ей на ухо шепотом, от которого стало совсем не по себе. — Это я.

— В-вы… в-вернулись?

— Как видишь. Будь хорошей девочкой, подними руки…

— В-вы живы? — Руки Тисса подняла, хотя и не успела сказать, что это платье снимается совсем не так, — у тана имелись собственные представления. А еще изрядно силы.

Ткань жалобно затрещала.

— Что вы делаете?

— Только самые бестолковые дети ложатся спать в одежде, — с упреком произнес тан, кидая платье — порвалось или нет? — куда-то под кровать. — Больше так не делай. А теперь чулки…

— Я не буду спать здесь! Я пойду…

Подняться ей не позволили. Их сиятельство перекинули через Тиссу руку и прижали к себе.

— Ребенок. Сейчас три часа ночи. И ты никуда не пойдешь. Ты сейчас ляжешь в постель и будешь спать. Хорошо. Крепко. С разноцветными снами. А завтра мы вместе пойдем. И я сам все объясню Изольде. Она не будет тебя ругать. Тебя — точно не будет.

— А вас?

— А меня будет. Возможно, все-таки сломает нос, как обещала.

Леди Изольда нежная и хрупкая! Зачем про нее такое говорить?

— Тисса! — Когда тан говорил шепотом, то от голоса его по коже бежали мурашки. Или от дыхания? Ему нарочно надо наклоняться настолько близко. — Если я и дальше буду тебя раздевать сам, то до сна дело может и не дойти.

— Почему?

— Потому что.

Как-то это угрожающе было сказано, хотя все равно непонятно. И пальцы тана, словно невзначай коснувшись щиколотки, двинулись выше, по шву чулка. Медленно так двинулись.

— Я щекотки боюсь, — на всякий случай предупредила Тисса, испытывая огромнейшее желание спрятать ногу под одеяло. Обе ноги.

И руки тоже.

— А разве щекотно?

Ну вот зачем говорить ей в шею? Или не говорить… нет, лучше пусть говорит, чем целует. Хотя неприятно не было. Скорее уж любопытно очень.

— Вы меня домогаетесь?

В этом Тисса была почти уверена. Тем более что пальцы добрались до подвязки и теперь очень осторожно, бережно потянули вниз. Шелк соскальзывал, и случайные прикосновения к коже вызывали совсем не те ощущения, которые положено испытывать приличной девушке в подобной ситуации.

— Еще нет, но скоро начну. — А голос у него изменился как-то. — И что, ни слез, ни обмороков?

Насмехается? Как будто не знает…

— Вы… вы вправе поступать так, как считаете нужным.

Он вдруг отстранился — резко, Тисса едва не упала на спину — и, вручив чулок, велел:

— Умеешь ты осадить. Дальше — сама. Чтобы когда вернусь, ты лежала в кровати и желательно спала.

— Я вас обидела?

— Нет, ребенок. Это скорее я тебя обидеть могу. А мне бы не хотелось.

Тисса опять ничего не поняла, но на всякий случай кивнула. И когда тан ушел — вот что она такого сделала, чтобы его разозлить? — стянула несчастный чулок. Почему-то хотелось плакать, но слезы в данный момент были совершенно неуместны.

А волосы растрепались.

И ленточка потерялась.

Из-за ленточки сейчас расстраиваться глупо — наименьшая из ее проблем, но Тисса все равно расстроилась и до крови почти губу прикусила. Вот почему с ней всегда происходят какие-то несуразицы?

Ленточка отыскалась на кровати.

Если велено спать, то следует спать. Вот только волосы заплести, а то утром не расчешешь… про утро вообще лучше не думать. Будет стыдно.

Уже стыдно.

А к завтрашнему вечеру… об этом лучше не думать. Все равно ничего уже не изменить.

Забравшись под одеяло, Тисса свернулась калачиком и закрыла глаза. Если заснуть не выйдет, то она хотя бы притворится. Она лежала, лежала и действительно почти уже задремывать начала, когда вернулся тан. Он лег рядом и, обняв, тихо спросил:

— Спишь?

— Нет, — честно ответила Тисса.

— Зря.

Она не нарочно. И постарается исправить, но сон опять ушел, а молчать было невыносимо.

— А тот корабль… Вы успели?

— Успел. Я боялся, что они снимутся с якоря раньше, чем мы известим прибрежную стражу. Но выяснилось, что барк простоял бы еще несколько дней. И в принципе можно было бы не спешить. Зачем ты опять косу заплела?

— Так спать удобней. — Тисса хотела перевернуться: разговаривать спиной к собеседнику невежливо, но ей не позволили.

— Пожалуйста, не ерзай, — попросил тан. — Я избытком нравственности не страдаю.

В этом Тисса убеждалась неоднократно. Благородный человек уступил бы кровать Тиссе, но… тан ведь тоже устал. Он уже немолод. Хотя и не сказать чтобы стар.

Но Тисса спиной слышит, как быстро и часто бьется его сердце. И это нехороший признак: тану следует принимать настойку боярышника, но он же обидится, если предложить.

Ему не нравится быть больным.

— Что они везли?

— Рабов. Незаконных. Поэтому пришлось ждать темноты. Если бы они заметили нас, то предпочли бы избавиться от груза.

Как? И Тисса поняла.

— Я уже видел такое. Людей выбрасывают за борт в цепях. Цепи тяжелые, и выплыть не получится. А нет тел, нет и улик. Но сейчас нам повезло, и никто не пострадал.

А Тисса на него еще и злилась. Сидела. Думала всякие гадости. И дважды мысленно поругалась.

— И что с ними будет?

— С работорговцами? Их казнят. А рабов отпустят, только… — Он вздохнул как-то совсем уж печально. — Найдется кто-нибудь другой… или третий… я столько этих кораблей видел. Иногда кажется, что все, что я делаю, лишено смысла. И в этом мире ничего уже не исправить.

Неудивительно, что у него сердце беспокойное за такими заботами… еще и Тисса ведет себя неправильно. Она бы и рада иначе, но не знает как.

— Ничего не исправить, если не пытаться исправлять. Так дедушка говорил.

— Он был умным человеком. А ты закрывай глаза. Давай я лучше расскажу тебе что-нибудь не столь мрачное? Однажды я попал в мир, созданный из огня. Там реки лавы текут по красному камню, а небо цвета крови. Их солнце белое, большое и очень жестокое. Оно слишком близко к этому миру и давит на него, а если и исчезает с небосвода, то ненадолго. За несколько минут реки остывают и даже покрываются тонкой коркой. А камень хрипит и трескается.

Когда-то Тисса любила сказки.

Но их сиятельство не походили на престарелую нянюшку, которая рассказывала истории про альвов, сумеречников и прочих выдуманных существ. Хотя нянюшка полагала их отнюдь не выдумкой. И всегда оставляла блюдце молока для полной луны: чтобы волосы у Тиссы лучше росли и не темнели. А на ножку кровати привязывала красную нить, от кошмаров…

— Я возвращался туда раз за разом. Странно быть драконом… маг не проламывает мир, но как бы становится частью его, кем-то или чем-то, что способно выжить.

— Драконов не существует.

Как лунных кошек, сонников и цокотушек, которые крадут железные гвоздики из подков и обувных подметок.

— Существуют. Там. Они рождаются в жерлах вулканов из углерода. Изначально они — кристаллы, которые растут, пока не становятся достаточно большими, чтобы появился разум. А разум кристалл изменяет в сущность. Я уже был взрослым… почти взрослым.

Он был драконом? Чешуя, когти и крылья? Пещера с сокровищем и прекрасная дева… у нянюшки драконы всегда прекрасных дев воровали. Правда, потом появлялся благородный рыцарь и дракона убивал.

Хорошо, что это сказка.

— У меня были крылья, способные выдержать напор солнечного ветра. И когда начиналась гроза, а в месяц горячего солнца грозы бывали постоянно, я поднимался. Высоко. Выше других. Мое тело пылало и плавилось, я почти сгорал и, падая, нырял в озера лавы. Они казались прохладными. Мне жаль, что я не умею рисовать так, как Кайя. Я бы нарисовал для тебя этот мир.

— Вы… никогда туда не вернетесь?

— Скорее всего.

Ужасно. Он с такой нежностью говорит о том мире… быть драконом. И летать выше других. Там, наверное, не имело значения, что тан родился рабом. Вряд ли драконы знают, что такое рабство. Так Тиссе казалось. И титулы им не важны.

Они свободны в своих желаниях.

А тан взял и отказался.

Зачем?

— У этого мира тоже есть свои плюсы, — сказал он, точно подслушав мысли Тиссы. — А я не настолько самодостаточен, чтобы долго оставаться драконом.

Он все-таки уснул первым. И Тисса тихонько лежала, думая о том, каково это — ходить по всем мирам и каждый раз возвращаться туда, где тебя считают недостойным низким существом.

Это было неправильно.

## Глава 13. ЛЮДИ

> Чем шире грудь, тем больше змей пригреешь…

> Народная мудрость

А нотацию мне все-таки прочитали. Рано поутру придавили локтем к кровати и на ушко проникновенным душевным голосом изложили все то, что, как говорится, накипело. Наша светлость повела себя безответственно, когда покинула безопасные покои, выглянув в совершенно небезопасный город. В изложении Кайя наш поход представился чем-то вроде безумной прогулки юных антропологов по землям, заселенным племенами каннибалов.

Еще львы и гориллы… крокодилы… в общем, ужасы всякие в невероятных объемах.

Их светлость волновались.

Переживали.

И даже собирались лично начать поиски, что было чревато для города новыми потрясениями…

Совесть слушала. Молчала. Улыбалась этак ехидненько. Наверное, это было совершенно неправильно, но виноватой я себя не ощущала.

— Я устала быть здесь без тебя, — говорю, когда Кайя наконец замолкает. — Постоянно прятаться — это же не выход.

— Наверное.

Он все еще хмурится. Вот зануда.

А волосы и у него отросли. До самых ресниц. И на макушке дыбом стоят, отчего вид у их светлости совершенно несерьезный. В рыжих глазах — немой укор, который все-таки меня пробивает.

— Прости. — Я совершенно искренна.

И Кайя кивает. Он меня даже целует, очень нежно, но все же ощущается некоторая отстраненность.

Вот и все, закончилась ночь, и да здравствуют дела повседневные. Впрочем, сбегать Кайя тоже не спешит, он ложится на живот, подпирая кулаками подбородок.

— Иза, что со мной не так?

— А что с тобой не так?

По-моему, все более чем так. Я сажусь рядом — сидя, его гладить удобнее. Волосы жесткие, а кожа горячая, раскаленная, и откуда-то я знаю, что на сей раз это — верный признак чего-то нехорошего. И плечи напряженные. Ну вот, что уже случиться успело?

А главное, когда?

— Когда я ехал, то думал только о том, чтобы поскорей здесь оказаться. А теперь лезет всякое…

Самоед рыжий.

— Гони… всякое.

Не прогонит. И если так, то будем разбираться вместе.

…рассказывай…

Сомневается? Но наша светлость теперь не слезет. Ей страдания в постели не нужны, и вообще требуется знать, кто в очередной раз обидел супруга.

…Эдвард… я еще плохо говорю… наша встреча… я писал…

…я не успела прочесть письмо.

…не читай. Расскажу.

Это действительно похоже на слова, которые не звучат в голове, но просто появляются там, как мысли. Но очевидно, что это не мои собственные мысли и не мои же эмоции.

По ним-то и ясно, что разговор этот Кайя дастся большой кровью.

…мы встретились. Я услышал его, как слышу тебя. Он попросил о разговоре. Оказывается, они все пытались до меня достучаться. А я был глухим.

…все — это протекторы?

…да. Так говорить — нормально.

А Кайя не умел. И теперь считает себя уродом. Глупость какая.

…не глупость. Это только часть того, что я не в состоянии делать. Помнишь Мюрича?

Еще бы. Такое вряд ли забудется.

…Эдвард просто заглянул бы в его сознание. Я так не могу. Я даже стенку проломить не могу, когда от меня эмоции прячут. Точнее, могу, но это убьет человека. Раздавит.

…у тебя и без этого все прекрасно выходит.

Его благодарность — морская волна, согретая солнечным светом.

…я думал, что я просто урод. Не дано. И среди нас возможны генетически дефективные особи.

…больше так не думай. Не смей!

А вопрос про богатый лексический запас мы оставим на потом.

…не буду, сердце мое. Дело в другом. Мой отец…

…был сволочью… извини за прямоту.

…вы с Эдвардом одинаково думаете. Наверное, все так думают. Он меня взламывал.

Сколько боли. Почему-то вижу ее грязью, спекшейся кровью, гноем, который проступает на коже. Чернота поверх черноты, и мурана бледнеет, уходит вглубь Кайя. Я пытаюсь стереть грязь. Под моими ладонями она плавится… и это не галлюцинация.

Я точно знаю, что могу помочь.

И не знаю, каких богов благодарить за эту возможность.

…тогда на турнире ты испугалась, что я могу тебе внушать…

…я была глупой…

…нет, нормальный протектор способен внушить некоторые мысли. Или какие-то вытащить на поверхность. Другие — спрятать. Переключить внимание человека. Или же этого человека подчинить. Сломать полностью сопротивление. Тогда можно все. Человек будет осознавать происходящее, но не иметь возможности сопротивляться.

Это мерзко. До того мерзко, что у меня дыхание перехватывает.

…поначалу я еще пытался. Это было глупо. Лишняя боль. Он все равно был сильнее. Я никому не рассказывал об этом, даже Урфину. Стыдно было.

…за что?

…просто стыдно. Иррационально.

Пытаюсь представить, как кто-то взламывает мой разум, подчиняя всецело, и чувствую тошноту.

Успокоиться. Надо взять себя в руки. Вряд ли Кайя легко о таком рассказывать.

Потом поору от бессильной злости.

…от взлома оставались следы. Шрамы. Отсюда моя неполноценность. Эдвард сказал, что я восстанавливаюсь. Меня восстанавливают. Ты.

Я? Это каким же образом?

Тем самым, которым и сейчас действую. Боли еще много, ее придется убирать очень долго, но когда-нибудь она иссякнет.

Хочу в это верить.

Прижимаюсь щекой к плечу Кайя. Мне хочется защитить его от того, что с ним было раньше. Или хотя бы сделать так, чтобы прошлое перестало точить об него зубы.

…и мне желательно не расставаться с тобой.

…ничего не имею против.

…я буду тебя слышать все лучше и лучше. И ты меня. Связь позволит знать, где ты и что с тобой, но… Эдвард сказал, что не стоит об этом рассказывать. Ты можешь испугаться. Его жена испугалась. Сбежала. Трижды. Она думала, что перестанет быть собой. Не сможет жить на двоих. Нельзя спрятаться. Нельзя солгать. Нельзя промолчать, даже когда хочется.

Я понимала, о чем он говорит. Жить душа в душу хорошо в метафорическом плане, реальность же имеет свои нюансы. Быть абсолютно открытой… каждую минуту… каждой мыслью. Смогу ли я так?

…если я сейчас уеду, пережду еще некоторое время, то все останется, как есть сейчас. Я не хочу тебе лгать. Иза, решай, ты хочешь, чтобы я ушел?

Искалечив себя окончательно?

Я же понимаю, что он, альтруист несчастный, богом войны притворяющийся, врет как сивый мерин. Вернее, как рыжий… и отнюдь даже не мерин.

Ему будет плохо.

А мне?

Я вспомнила прошедший месяц и поняла, что не выдержу новой разлуки.

— Только попробуй, — сказала я вслух. — Я тебя за руку водить стану, чтобы ты не сбежал. Ясно?

— Ты должна хорошо подумать.

— Я подумала.

— Нет, Иза, все очень серьезно. Обратного пути не будет.

Напугал. У нас уже нет обратного пути и, если я правильно понимаю, никогда не было. С первой встречи и с первого взгляда.

— Кайя, теперь я точно тебя никуда не отпущу. Слышишь?

Слышит. Щурится и потягивается совершенно по-кошачьи.

— А за ухом почешешь тогда? Ты когда-то обещала. — Наконец-то улыбка. Почешу. Поцелую. Обниму. Сделаю все, чтобы тебе, бестолочь этакая, легче стало.

И Кайя остывает. Успокаивается. Почти.

…есть еще кое-что…

А я и не знала, что по этой мыслесвязи и картинку передать можно. Прелесть какая! Только вот пейзаж очень неживописный. Равнина, снарядами изрытая. Мертвые деревья. Сухая трава. Следы ожогов и черные воронки. Ржавый танк, выглядящий до отвращения реальным. Разорванные траки, раскуроченные колеса. И те же подпалины на броне. Земля связала его корнями и камнями, точно пытаясь проглотить, но не имея сил. Я ощущала, что танк все еще жив.

Более того, мне становилось страшно от этого ощущения.

…это то, что у меня в голове. Ментальный блок. Видишь, он очень старый.

Танк в голове.

У Кайя в голове танк.

А у меня только тараканы…

…это образ восприятия, сердце мое. Сознание переводит информацию в доступную форму.

…то, что вокруг…

…последствия взломов. Если бы я не сопротивлялся, область поражения, вероятно, была бы меньше. Он создавал блок. Это не ограничение на память, потому что я помню все… или думаю, что помню. Но память блокировать проще. И вид другой был бы. Дверь, к примеру. А это…

…сторож.

…почему?

…не знаю. Он следит за мной. И за тобой. Наверное, больше за тобой.

…пожалуй, да, согласен. Сложная форма — сложная конструкция. Повреждения — свидетельство моих с ней конфликтов. Военная техника — косвенный признак способности агрессивного на меня воздействия.

…насколько?

…до летального исхода. Эдвард попытался его просканировать. У меня отказало сердце.

От такой наивной прямоты я подпрыгиваю на кровати. У него отказало сердце? У моего неубиваемого мужа отказало сердце?! Да оно и у меня от такой новости сейчас остановится.

…и легкие тоже. Я полагаю, привязка осуществлена ко всем основным системам органов. Иза, ты не волнуйся.

Конечно. Сейчас вот дыхание восстановлю, запру в себе пару ласковых слов для того идиота, который едва не сделал меня вдовой. И для второго, слишком честного, чтобы промолчать.

…он не специально. Мы просто хотели проверить, насколько блок крепко привязан. А охранная система сработала. Эдварду тоже досталось.

Мало досталось! Я не знаю, сколько, но все равно мало!

Кайя, пытаясь меня успокоить, трется щекой о ладонь. И кто-то тут нотации читал по поводу авантюр с недопустимой степенью риска?

…все равно пришлось бы проводить разведку. Весной его попытаются снять. Тише, сердце мое, не бойся. Там будет не один Эдвард. Над телом возьмут контроль. Зону отрежут и аккуратно все снимут. Это совершенно безопасно.

Вот почему я ему не верю?

— Кайя, а это тебе надо?

Танк ведь не год и не два существует. И ведь уживались как-то. Зачем рисковать?

— Я чувствую его. Раньше не знал, и было легче. А сейчас постоянно, как будто… как будто отец не ушел после взлома. Он тут. — Кайя прижал мою ладонь к своему виску. — И продолжает меня ломать. Я ведь даже не знаю, что делает этот блок.

— И существует ли он.

— Что?

…Кайя, насколько ты веришь этому человеку… ну не человеку. Эдварду?

…доверяю я тебе, Урфину и дяде. Все. Что касается Мюррея, то мне пришлось быть откровенным.

…тогда я не понимаю. Ты впустил его в свою голову, едва не умер, а теперь мучаешься. Он тебе рассказал, как понимаю, много интересного. Но что из этого правда? А раньше где он был?

…ты несправедлива, сердце мое.

…почему? Ты не слышал других протекторов и в этом вся проблема? А письмо они не могли написать? Или послать парламентера? Вариантов тысяча, если уж так хотели с тобой поговорить. Да и о нашей свадьбе весь протекторат знал. Сомневаюсь, что здесь нет ни одного человека с… той стороны.

…это не принято. Послы — да. Шпионы — нет. Это как если бы я подкупил слуг, чтобы они рассказывали мне про то, как Урфин живет.

…хорошая, кстати, идея.

…Иза, блок есть. Я… слышу его. И я хочу, чтобы меня от него избавили.

Он не отступит. Но и у меня веры к протекторам не прибавляется. Чем больше думаю, тем более дерьмовой выглядит вся эта история. Как Сержант сказал? Семьи пожалеют о невмешательстве?

И не получилось ли, что эта их жалость стала причиной внезапно протянутой дружеской руки.

Где они все были, когда Кайя действительно нуждался в помощи?

…когда ты злишься, ты пылаешь. Это очень красиво. Сердце мое, я понимаю твои сомнения. И да, Мюррей появился не случайно. Весной я был несколько… агрессивен. И моя неуравновешенность подвигла их на поиск стабилизирующего элемента. Урфина использовали.

Неуравновешенность? Стабилизирующий элемент?

Экспериментаторы фиговы. А просто взять и помочь? По-человечески?

Сначала бросить Кайя в компании садиста-психопата. Отвернуться. Забыть о существовании, позволить чувствовать себя ничтожеством. И наконец, послать парламентера.

Полагаю, кандидатуру выбирали тщательно.

…на это глупо обижаться. Тем более что без их помощи я от блока не избавлюсь.

Кажется, я услышала лязг и скрежет. Башня старого танка поворачивалась, желая взять на прицел глупца, который хотел убрать этот подарок прошлого.

— Сердце мое, — Кайя обнимает меня, бережно, точно опасаясь, что я вот-вот исчезну, — главное, что теперь у меня есть ты. Без тебя я бы точно умер. Уже поэтому я буду играть по их правилам. Во всяком случае, пока не разберусь, что там к чему.


Плечо затекло, потому что на нем лежали. Открыв глаза, Урфин несколько секунд разглядывал светловолосую макушку, пытаясь сообразить, кому она принадлежит и как этот кто-то очутился в его кровати.

Вспомнил.

И едва сдержал смех. Вот уж правда: научил плохому. Хорошо хоть недоучил.

Тисса спала крепким сном человека с чистой совестью и твердыми принципами. И хорошо бы, чтобы сон продлился еще часика два. За это время Урфин попытается исправить то, что еще поддается исправлению. И хотя подмывало остаться, дождаться пробуждения, он очень осторожно убрал ее руку с груди и высвободил плечо, подсунув вместо него подушку. Тисса не шелохнулась.

А выражение лица по-детски умиротворенное, счастливое даже. Интересно, что ей снится?

Дом? Обыкновенная семья?

Урфин не представлял себе, какой должна быть обыкновенная семья. Он видел их только издали, а теперь вдруг отчетливо осознал, что вряд ли из всей этой затеи хоть что-то выйдет.

С другой стороны, отступать уже поздно, и, главное, желания нет никакого.

Подняв платье — выглядит так, точно его силой сдирали, что в принципе соответствовало действительности, — Урфин аккуратно повесил его на спинку кресла. Туда же отправились чулки.

Значит, он вправе поступать так, как считает нужным? И в этом все дело? Еще немного, и Урфин поверил бы…

За дверью, которую он прикрыл очень осторожно — не хватало еще разбудить, — ждал Гавин. И вид у него был нехарактерно мрачный. Сразу барон вспомнился: вот что значит семейное сходство.

Гавин молчал.

Урфин ждал, изо всех сил стараясь не расхохотаться, — нечего ребенка обижать. А настроение что-то не в меру веселое, давненько такого не бывало.

— Ну? — Урфин все-таки понял, что придется первым начинать беседу.

Гавин набычился.

— Говори уже. Не трону.

И ведь страшно ему до зубовного скрежета, а молчать не станет. Упрямая деграсовская натура. Барон, пожалуй, порадовался бы.

— Вам не следовало обижать леди. За нее некому заступиться.

А тон такой, что того и гляди совесть очнется, хотя она — дама воспитанная, не лезет, куда не просят.

— Ну почему некому? Ты и я. Уже двое.

На легкость тона Гавин не настроен. В его понимании все более чем серьезно, и позицию следует уважать.

— Гавин, я точно не собираюсь ее обижать. И никому не позволю этого делать. Надеюсь, недоразумение разрешено?

Кивок.

— Извините.

— Да не за что тебе извиняться. Я рад, что у тебя хватило духу не промолчать.

Мальчишка дернул носом и подбородок задрал, пытаясь казаться выше. Надо будет лошадь ему подобрать, и к оружейникам заглянуть не мешало бы: деревянные мечи хороши, но пора и железо осваивать.

— Я не трус.

— Никогда и близко не думал. Гавин, я понятия не имею, что у тебя с Гийомом не сложилось… и выяснять не стану, потому что это будет не совсем честно с моей стороны. Если захочешь, то расскажешь сам. — Конечно, нехорошо детей обманывать: история вышла громкая, и Урфин без труда узнал подробности. Куда сложнее оказалось сохранить спокойствие и не вмешиваться. — Но я рад, что твой отец доверил мне тебя учить.

— Спасибо.

Недетская краткость. Ничего, со временем отойдет. Хорошо бы Гийому к этому времени объявиться, уж больно счет к нему велик.

— Так, — Урфин указал на дверь, — если вдруг проснется раньше, чем я вернусь, то ванну и завтрак можно. Уходить — нельзя. Скажешь, что я запретил.

Сомнительно, чтобы Тисса решилась уйти в рваном платье, но с запретом — оно надежней.

— А вы куда? — Гавин помог одеться.

— Сознаваться.

— В чем?

— Во всем… или почти.

Настроение было до отвращения радужным. Еще немного, и Урфин в дворцовый парк побежит ромашки собирать просто так, без особой на то надобности. Впрочем, он слабо представлял, какая надобность может подтолкнуть его к столь алогичному поведению.

Изольда завтракала, что было хорошо, поскольку сытая женщина всяко безопаснее голодной. И завтракала не одна… кажется, Урфин многое успел пропустить, и с ромашкам придется слегка погодить.


До Белой скалы Юго добрался вплавь.

Если бы его кто-то увидел, то счел бы безумным. Возможно, решил бы спасать, тем самым облегчив работу, — благородство наказуемо. Но осенью на берегу было пусто. Волны уже слизали налет инея с седой гальки и отступили, бросив на берегу влажную ветошь водорослей, дохлого краба и парочку раковин. Юго подобрал одну, нарядную, со многими шипами, — подарит кому-нибудь.

Нанимателю. Глядишь, станет добрее.

Раздевшись, Юго минуты две стоял у кромки воды, позволяя ветру исследовать тело.

Хорошо…

Море то отступало, то кидалось под ноги, норовя облизать ледяную кожу. Первый шаг — первый ожог. Нырок. Крик, который получается запереть в горле. Вкус соли. Слезы — все-таки Юго давно не обнимался с зимой.

Стихия играет. Тысячелапый зверь, который то подхватывает Юго, желая вышвырнуть на берег, то обнимает, обвивает скользким телом своим, точно пробуя на вкус.

Плыть недалеко — всего-то около километра. И Юго почти не устает.

Белая скала и вправду бела. Не мрамор, не лед, но что-то иное… Юго не сразу понимает, что это. Он становится на колени, нюхая странный материал, пробует его на вкус.

Мел?

Нет. Но похоже.

Белая поверхность испещрена многими линиями, которые складываются в странный узор. Бабочки? Бабочки. Каменные вианы, кажется, так их называют.

Остров невелик. Его посещают, но редко — причал для лодок успел покрыться слизью, а настил и вовсе гнилой. Но кострище выделяется черным пятном. И старый навес все еще прочен.

Возможно, сюда не следовало приходить, но Юго должен почувствовать место.

Он ложится под навес и закрывает глаза, прислушиваясь к ветру, к морю, к самому миру, который еще не знал, что ему предстоит в очередной раз меняться по воле человеческой.

Почему они просто не могут жить?

Юго не позволили. Он пытался, долго, пока не понял, что слишком изменен, чтобы быть нормальным. Но эти-то… Наниматель твердит о высшей цели, а на самом деле он просто мстит. И ладно бы человеку — некоторые люди стоят мести. Но мир-то разрушать зачем?

Черная туча принесла первый снег.

До зимнего бала оставался месяц.

И две недели.

Это много. Если наниматель передумает, то… Юго, пожалуй, будет рад.

## Глава 14. ПЕРЕМЕНЫ И ПЕРЕМЕННЫЕ

> Если вас обещают окружить заботой и вниманием, хорошенько подумайте, как вы будете из этого окружения выбираться.

> Мудрый совет

Нельзя сказать, чтобы нынешнее утро располагало к приему гостей, но вид у их сиятельства был виноватый, но в то же время сомневающийся, отчего мне вдвойне подозрительней становилось…

Хотя гостей мы и не ждали.

Ох, сдается, не Кайя стал причиной нынешнего визита. Он-то рад, и я рада, что он рад. И кажется, мой муж совсем успокоился, во всяком случае, аппетит не пострадал — их светлость с огромным удовольствием потребили и свой завтрак, и мой, и возмутиться успели, что еды мало.

Но вопрос не в Кайя.

— Иза! — Урфин от предложения к завтраку присоединиться — смена блюд вторая, но сдается, что не последняя, — отказался. И присаживаться не стал. Стоит себе такой суровый, неподкупный и прекрасный, как чужая совесть. Сапоги сияют. Выправка военная. Тон мрачный. — Я хочу тебе сказать, что эту ночь Тисса провела у меня.

Молодец, Изольда, возьми печеньку за догадливость. Заодно и рот заткнешь до поры до времени.

А Кайя жевать перестал.

— Я ее запер.

А вот это что-то новое.

…Иза, ты понимаешь, о чем он?

…нет.

— Мне срочно понадобилось вчера уйти. Я ее запер. А вернулся поздно. Решил никого не беспокоить…

О да, если бы Кайя не появился, я была бы совершенно спокойна за Тиссу.

Кайя перехватил руку с кубком.

…не надо. Если ты подписала договор, то он имеет право поступать так, как считает нужным. Хотя я, конечно, не одобряю.

Я тоже не одобряю, но швырять в Урфина кубком не собиралась. У меня, может, от таких новостей в горле резко пересохло.

— Я осознаю, что это было безответственно с моей стороны…

Мне не почудилось? Урфин говорит про ответственность? Он новое слово выучил!

— …и ты беспокоилась…

На его счастье, я не успела.

— Но если ты хочешь что-то сказать, то скажи мне.

Скажу. Только пусть способность говорить вернется. И ведь сама виновата… надо было проследить. Поверила Магнусу. Они с Урфином одной крови. Авантюристы несчастные.

— Тиссу я не позволю обижать никому, — тихо завершил покаянную речь Урфин. Еще бы каблуками щелкнул в качестве эмоциональной точки. Но и без каблуков получилось… выразительно.

Обижать не позволит? Он это всерьез? Более чем.

Нет, желание защитить понятно, но от меня-то зачем? Я ведь не чудовище…

Кайя утаскивает с моей тарелки печенье, целиком окунает в мед и, только сунув в рот, снисходит до объяснения.

…он просто за нее боится. Как я за тебя, только он пока не отдает себе отчет в этом. И хорошо, что боится. Ему полезно думать еще о ком-то, кроме себя.

Если так, то ладно.

— Где она? — спрашиваю, понимая, что мое мнение о данной ситуации уже мало кого волнует.

Договор подписан.

Урфин имеет право… я надеюсь, он хотя бы осознает, что эти его права — обоюдоострое оружие. Силой легко все испортить. Нет, он не сволочь и вреда ей не причинит.

Нарочно, во всяком случае.

— Спит.

— Сядь уже куда-нибудь. — Кайя подвигает к себе кувшин с молоком. Пьет прямо из горла, крупными глотками, отфыркиваясь при этом. Кот, выползший из-под стола, наблюдает с неодобрением и надеждой: не может такого быть, чтобы в человека столько и сразу влезло.

В Кайя влезает.

Он слизывает молоко с губы и произносит:

— Во-первых, ты теперь сам за нее отвечаешь. Не передо мной. Не перед Изольдой. Перед собой. Ясно?

Кивок. И Урфин все-таки присаживается.

— Во-вторых, что делать теперь, решать тебе. И будь добр, подумай, прежде чем что-то решить. В-третьих, девочки здесь оставаться не могут. Я не настолько добрый, чтобы уступать свое место. Но и у тебя им жить пока не стоит. Бывшая комната Изольды свободна. Ты займешь мою.

…ага, помнится, там очень удобная и малолюдная лестница имеется. Романтика…

— В-четвертых, мне надо поговорить с тобой и дядей. Лучше бы одновременно.

— И разговор не из приятных?

Урфин перестает улыбаться. Он не эмпат, но слишком давно знаком с Кайя, чтобы понимать его без слов.

— Боюсь, что так.

…тебе не обязательно…

…обязательно, сердце мое. Пока я не пойму, как работает блок, я уязвим. А они знают меня лучше, чем кто бы то ни было. Кроме того, у меня есть кое-какие вопросы к дяде.

— И о чем беседа? — Урфин подпер кулаком подбородок. — Не то чтобы я против… скорее завидую. По-доброму.

А в очах небесных проскальзывает что-то мечтательное, выбивающееся из сложившегося образа. Как-то вот тянет меня порасспросить о подробностях ночи, но неудобно.

И вряд ли ответят.

— Иза… а можно тебя еще кое о чем попросить?

Киваю: можно. Мы сегодня добрые.

— Мне бы платье… то есть не мне, а… вчера оно немного… помялось. Необратимо. Да и вообще, одежды для… Ты поняла, да?

Я поняла. И снова прикусила язык, запирая вопрос о том, как это платье взяло да помялось, настолько крепко помялось, что возникла острая нужда в новом. А еще несколько слов, знать которые леди не положено.

— И не надо так смотреть! За кого ты меня принимаешь?!

Ух, сколько возмущения и сразу. А за кого я его принять должна после этаких откровений?

— Я ее будить не хотел, а платье… короче, я пойду, наверное.

— Стой.

Платьев у меня хватает и остального тоже. Правда, Гленна опять будет недовольна тем, что наша светлость столь щедро имуществом делится… мое имущество, чего хочу, то и делаю.

И хочется верить, что Урфин и вправду ее не обижал.

…не обижал. Глупость сделал — это да. Теперь пусть исправляет. Не мешай ему, ладно?

…не буду.

Отдаю одежду Урфину.

— Кстати, настоятельно рекомендую своего портного…

Надеюсь, намек будет понят верно. Нет, мне не жаль одежды, но вряд ли Тиссе приятно все время носить чужие вещи. Раз уж Урфин берется окружать ее заботой и вниманием, то пусть начинает с очевидного.

— Спасибо большое. За все. Я… вечером свидимся. И удачи вам сегодня. Шакалья стая небось уже ждет…

О чем он говорил, я поняла позже.

Главный зал и знакомо жесткий трон, на котором приходится сидеть прямо. Корона. Цепь. И рука Кайя надежным якорем. Лорд-канцлер кривится, не скрывая неодобрения: их светлости не пристало столь открыто проявлять свои чувства. Но я же обещала, что не отпущу его.

Не сейчас.

Подданные желают поприветствовать их светлость и выразить радость по поводу их возвращения. На меня они не смотрят. Оказывается, люди умеют выражать отношение, даже не глядя.

Стыдятся.

Недоумевают.

Любопытствуют — неужели правда все, о чем в листовках писали? И я понимаю, что каждый из них что-то да читал. Перечитывал. Обсуждал.

…когда ты узнала?

…вчера. В городе. Мне подбросили.

Кайя мрачнеет, но я не позволяю ему говорить.

…вам не следовало молчать. Я понимаю, что вы хотели защитить меня, но это мое право — знать, что обо мне говорят. Я не сержусь. Наверное, я совсем не умею на тебя сердиться, чтобы всерьез, но, Кайя, посмотри на них. Не знай я, в чем дело, я бы и дальше терялась в догадках, почему они себя так ведут. Понимаешь? Я была как девочка, которая гуляет по минному полю. Хотя ты не знаешь, что такое мины…

…знаю.

…откуда? Или это тайна? Ты иногда говоришь такие вещи, которые… не пойми неправильно, я не считаю тебя глупым, но странно… здесь ведь другое время совсем.

…я думал, что ты поняла.

…что?

Он легонько сжимает руку. Но даже этот жест не остается незамеченным. Кормак зол. На миг он перестает контролировать выражение своего лица, и я вижу, насколько он меня ненавидит. Только не понимаю причин. Ведь не из-за горячей же любви к дочери, стеклянное сердце которой разбито навеки.

…что мы с другого листа. Изначально. Я знаю не так много. Общие факты. Была война… войны… попробую показать.

Мир, нарисованный черной краской на черном же холсте. Редкие алые пятна — не то сполохи, не то кровь. Разрывы. Раны. Что по железу, что по живому, хотя живого почти не осталось. Горячая земля. И металл, который плавится.

…нас создали, чтобы остановить. Опоздали. Мир нельзя было спасти. Люди, которые остались, ушли на соседний лист. Свободный. Почти. Цивилизация примитивного уровня с явными признаками деградации. Здесь находился исследовательский центр. Давно. До войны.

Что-то серое, неясных очертаний.

…я его не видел. Сейчас там Оракул и библиотека. Если бы я рос нормально, я бы отправился туда учиться. Но отец не позволил.

Раздражение. Сожаление. И снова чувство вины, которое, похоже, неискоренимо.

…а сейчас? Почему ты не отправишься сейчас?

…я слишком старый. Не могу выйти за границы протектората. Никто из нас не может выйти за границы своего протектората. Поле мураны держит. Ослабевает только на нейтральной территории.

…граница?

…да. Там сталкиваются два поля. Эффект экотона. Оба слабеют. Мы можем контактировать. И двигать поле. Иногда, если поле нарушено, можно проникнуть на чужую территорию, но это довольно неприятно и воспринимается как вызов. От вызова нельзя уклониться.

То есть Кайя сидит на цепи? На длинной цепи, которой хватает до самой границы? И это тоже считается нормальным?

…теория концентров. Наша основная функция — отводить агрессию и максимально ее гасить. Граница воюет. Центр спокоен. В норме.

…то есть вы воюете…

…воюют люди. Мы присматриваем. Создаем благоприятные условия для реализации социально негативных сценариев в контролируемой среде. И ограничиваем войну. Лучше сотни убитых, чем тысячи и сотни тысяч. Мечи и копья, чем порох и мины или атомные бомбы… естественные болезни, а не созданные людьми. Я знаю очень мало, сердце мое, но достаточно, чтобы понять, насколько наша война милосердней тех, которые были.

Наверное, мы целую вечность смотрим друг другу в глаза.

Бог? Он не бог.

А кто?

Эхо сгинувшего мира?

Элемент чужого эксперимента?

Человек, которого я люблю. Так ли важно остальное?

Кайя целует мою руку, и в этот миг я чувствую на себе взгляды. В них… ревность?

Как я раньше не поняла. Их бог перестал принадлежать исключительно им. Он вспомнил, что и сам живой, а это недопустимо для сущности высшего порядка.

Нехорошо со стороны нашей светлости так поступать.

…не думай о них.

…не буду. Не понимаю только, зачем вам это?

…не нам. У нас не было выбора. Те, кто нас создал, рассчитали, что гибель мира тем вероятней, чем больше разрыв между скоростью социальной и технической эволюции.

…и где они?

…умерли. Давно. Они начали эксперимент. Мы продолжаем. Оракул координирует работу.

Чудесно. И сколько этот эксперимент длится? А главное, теперь я понимаю, что мир нынешний безумен глобально, но легче от этого не становится.

…кто такой Оракул?

…машина. Искусственный разум. Его задача — сбор и анализ информации. Прогнозы. Вмешивается Оракул, лишь когда возникает непосредственная угроза системе. Миру.


Кайя помнил Оракула, хотя та встреча длилась едва ли больше минуты. Но это лицо, серое, лишенное всякого выражения и нечеловеческое при всей его старательности подражать людям, долго преследовало его в кошмарах. Что было странно, ведь Оракул не нес в себе непосредственной угрозы.

— Уровень физического ущерба приближается к критическому, — сказал Оракул, и Кайя не понял, кому он говорил. — Следовало учесть повышенную эмоциональность объекта.

Это отцу. А объект — Кайя. Странно, что он в состоянии понимать, о чем идет речь. Голова гудит. Перед глазами — пелена, сквозь которую видны двое: Оракул и отец.

Тот держался в стороне от Оракула. Брезговал? Боялся?

Отец ничего не боялся.

— Воздействие будет прекращено.

Не просьба. Не приказ, но факт. Оракул не сомневается, что данный факт примут к исполнению. Однако снисходит до объяснения. Впрочем, его сложно понимать. Каждую фразу приходится расшифровывать. А Кайя слишком больно.

Но он рад, что не в колодце.

Там тесно.

Здесь — есть где драться. И есть за что.

— Лишение объекта стабильной эмоциональной привязки негативно скажется на психике объекта и сценарии развития данной локации.

— Я понял. — Голос отца дрожит от злости. Но он подчинится. — Я больше не буду трогать мальчишку. Не так сильно он и пострадал бы.

Оракул поворачивается к Кайя.

— Необратимых изменений нет. Отмеченные нарушения психики являются реакцией на протяженный стресс.

Кайя не знает, как вести себя с этим существом. Тянет и напасть, и спрятаться, пережидая его визит. Благодарности нет, хотя Кайя понял, что Урфин будет жить. С ним все в порядке. Его оставят в покое, и это приносит невыразимое облегчение.

Но благодарности все равно нет.

Оракул слишком другой.

Он не моргает и, кажется, вовсе не имеет век. Черты его лица совершенны, а само оно обладает идеальной симметрией, которая несвойственна живым объектам, и оттого красота создает ощущение уродства.

— Необходимо ликвидировать информационные пробелы. Понимание объектом цели повышает эффективность исполнения объектом функций.

— Я не могу отпустить его. Ты же знаешь.

Кайя — не Оракул, но тоже знает. Его не выпустят. Из замка — возможно. Из протектората — нет. О побеге не стоит и мечтать. И Оракул соглашается.

— Физическое присутствие объекта не является обязательным. Информация будет предоставлена в достаточном объеме и доступной для восприятия объектом форме.

— Хорошо.

— Установленная реакция на объект вступает в противоречие с имеющейся в базе информацией о присутствии прочной эмоциональной привязанности, возникающей между генетически общными субъектами. Информация является статистически достоверной. Причины исключения?

— Ты хочешь знать, почему я не люблю своего сына?

Хороший вопрос. Кайя он всегда интересовал.

Но узнать ответ не вышло: Кайя отключился.


Юго был задумчив. Он определился с позицией — место на вершине башни было удобным и в достаточной мере малолюдным, чтобы не опасаться случайных ненужных встреч. Но все же кое-что беспокоило.

Расстояние.

Ветер.

Время.

Юго попадет в цель, но вот гарантировать ее выживание, как того желает наниматель… он откажется изменить план. Слишком долго его вынашивал, холил, лелеял, носился со своими символами, пока почти не утратил связь с реальностью.

И Юго злился на то, что дал свое согласие: надо будет завязать с подобными играми.

Злость нельзя запирать.

Особенно в толпе.

Как же он их ненавидит. Приступами, но сегодня особенно сильно. За слепоту. За глупость. За готовность растоптать все то, что имеют, в угоду сиюминутному капризу. Считают себя во всем правыми… ряженые глупцы. Мужчины. Женщины. Одинаково безлики. Марионетки в чужих руках. И то, что эти куклы смеют чего-то хотеть, заставляло Юго сильнее сжимать челюсти.

Из-за них ему придется стрелять.

Нож с тонким коротким клинком прятался в рукаве. Лезвие острое. Прикосновения легкие. Ткани рассекаются беззвучно. Золоченая парча. Тяжелый атлас. Муар. И бархат с крепкой серебряной нитью…

Не замечают.

А заметив, обвинят друг друга.

— …до чего она нелепа в этом наряде, — шипит женщина, прикрывая лицо веером. Юго знает ее имя, да и многое о ней: злая и неумная.

Игрушка.

Он останавливается сзади, испытывая почти непреодолимое желание воткнуть клинок в спину. В левую почку. Или в правую. Одинаково смертельно в условиях этого мира. Она не сразу почувствует боль, но ощутив, удивится — откуда?

— …развратная тварь… всего-то и надо было — потакать его похоти…

— Что ж у вас не сработало-то? — нарочито вежливым тоном осведомляется женщина в красном.

И Юго сдерживает себя.

Нельзя убивать. Это привлечет внимание. А Красная продолжает:

— По-моему, дорогая, вы просто завидуете. И мой вам совет: постарайтесь сдерживать зависть. Над вами весь двор смеется.

— Мы посмотрим, кто будет смеяться последним. Мой отец…

— Скоро отправится в отставку.

Прежде золотоволосой не осмеливались перечить. И уж тем более столь нагло. Юго нравилось смотреть, как злятся другие. Пожалуй, это его успокаивало.

— Вы, дорогая, чересчур долго ставили себя выше других. И не удивляйтесь, что теперь эти другие отнесутся к вам безо всякой симпатии. Напротив, многие рады, что вы… оказались в столь неловком положении.

Клинок исчез в рукаве.

— Да как вы смеете! — Сколь эмоциональное шипение.

— Смею. Вас больше не боятся. И… еще один совет. На вашем месте я бы всерьез озаботилась поисками мужа. Вы рискуете быть самой старой невестой на зимнем балу.

Юго рассмеялся.

Про себя.

Все-таки женщины были очаровательными существами.


К концу приема Изольда устала.

Она старалась сидеть прямо и вести себя так, как подобает леди, но Кайя слышал ее усталость. Эхо ноющей спины, затекшей шеи, онемевших рук, тяжести короны и прочих неудобств.

Корону надо будет сделать другую. Полую.

И цепь облегчить. Все-таки Изольда чересчур хрупкая, чтобы выдерживать полный ее вес.

…я справлюсь.

…конечно, сердце мое, ты справишься. Ты со всем замечательно справляешься. Но это не значит, что тебя надо мучить. Потерпи. Уже недолго осталось.

Получается создать прикосновение.

Изольда отвечает солнечным зайчиком на ладони. В зале нет солнца, но Кайя ощущает это желтое пятнышко света в руке.

…расскажи, что здесь было.

Когда говоришь, время идет быстрее.

И она немного отвлечется.

Изольда хмурится, молчит, выбирая, о чем именно говорить. Рассказывает она осторожно, тщательно подбирая слова, но с эмоциями совладать не в силах.

…Макферсон. Вор. Лжец. И союзник, хотя Изольде претит сама мысль о подобном союзе. Но ей отчаянно нужна поддержка, хотя бы чья-то. А за Макферсоном — половина Совета стоит. И сделка обещает быть выгодной.

…лечебница и банк, владельцев которого вот-вот поставят в известность о выселении. Наверняка придут жаловаться на самоуправство. Закон на стороне Кайя. И дядя прав — город должен увидеть, что леди Дохерти думает о нуждах города.

Лечебница будет открыта: банк подыщет себе другое место.

Многие останутся недовольны. Кормак, которому принадлежит две трети банка, особенно.

…Благотворительный комитет. Давно следовало бы заняться делами города вплотную. И встречу с гильдиями провести следует в кратчайшие сроки. Их слово многое значит для горожан.

…Урфин. Нападение. Гийом. Плохо, что его не нашли. Появится в ближайшем времени. И будет требовать справедливости по закону. А перед законом он чист: нет ни одного свидетеля, который подтвердил бы его вину.

Дядя будет в ярости. Урфин обидится.

Но они должны понять, что Кайя не вправе нарушить закон.

Стоп. Ржавая туша в голове дернулась и заскрежетала, пытаясь вырваться из земляного плена.

Слишком просто.

Очевидно.

— Ваша светлость! — Голос лорда-канцлера обрывает нить понимания. И Кайя прячет догадку. — Мне необходимо с вами поговорить.

Всем необходимо с ним поговорить. Но вряд ли Кормак скажет что-то новое: в своих посланиях он был предельно откровенен. Ему сложно будет понять, почему Кайя не верит.

— Сейчас.

Кайя сам снимает с Изольды корону и, не удержавшись, проводит по волосам, заправляя темную прядку за ухо. К уху же наклоняется, хотя в этом нет надобности, но Кайя слишком долго был вдалеке от нее и теперь ему сложно не прикасаться.

— Ты подождешь меня? — шепчет и дует на покрасневшую кожу, на которой остался отпечаток звеньев цепи.

— Всегда. Кайя, не позволяй ему портить себе настроение.

Он попробует.

— Ваша светлость! — Кормака не хватает дойти до двери. Он зол и не пытается скрыть злости — бурый цвет и запах спекшейся крови. Бойня. — Вы ведете себя неподобающим образом. Вы показываете всем, насколько зависите от этой…

— От моей жены.

Тон его осаживает.

А может, следовало бы дать высказаться? И потом отправить к границе инспектировать очередной гарнизон…

— От женщины, — поправляется Кормак. — Сейчас вы как никогда напомнили мне вашего отца.

Неудачное сравнение. Кайя никогда не хотел быть на него похожим.

— Только он был умнее. Он умел отделять личные интересы от государственных.

О да, Кайя на собственной шкуре ощущал это разделение. И неужели Кормак ничего не понимал? Или предпочитал не видеть, как поступают многие люди? Закрыть глаза, отвернуться вовремя и вычеркнуть неприятный инцидент, свидетелем которому получилось стать, из памяти. Что может быть проще?

— Вы же выставляете себя на посмешище, во всем потакая особе, которая…

— Я читал ваши письма.

— И не поверили?

— Именно.

— Я служил вам верой и правдой…

— Вы служили себе, Дункан. Интересы вашей семьи всегда стояли на первом месте. И когда они расходились с интересами протектората, вы предпочитали забывать о последних. Вы не занимались откровенным воровством, скорее уж с выгодой использовали собственное положение. И беспокоитесь сейчас вы не обо мне или протекторате, но о собственной власти, которой, как вам кажется, стало у вас меньше.

Запах бойни стал крепче, отчетливей и тошнотворней. Кайя отстранился, желая поскорей избавиться от этого человека. Желательно раз и навсегда.

— Надеюсь, вы подадите в отставку. По состоянию здоровья.

— Этого не будет, Кайя.

Следовало ожидать. Но Кормак слишком самоуверен. Что он знает? Он был близок с отцом. И по-своему добр с Кайя, но Кайя отдал долг доброты сполна.

— Вы можете отправить меня в отставку. По закону. Если две трети Совета поддержат это решение.

## Глава 15. ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

> Сходила замуж… ничего такого.

> Утренние размышления

Тисса проснулась рано, но лежала, притворяясь спящей, потому что не представляла, как должна вести себя приличная девушка в подобной ситуации. Впрочем, вряд ли девушка, очутившаяся в чужой постели и, более того, странным образом не испытывавшая стыда по этому поводу, могла и дальше считать себя приличной.

Следовало бы смириться уже.

Пучина порока разверзлась до свадьбы и — о ужас! — выглядела не столь страшной, как ее описывали, а в чем-то даже интересной. Хотя, наверное, Тисса еще не всецело осознала глубину своего падения.

А их сиятельство спали.

Дышали во сне ровно. Размеренно. И Тиссе нравилось слушать это дыхание. А еще кожа у него — он не удосужился надеть сорочку — была приятно теплой и мягкой.

Тисса убрала бы руку, если бы не боялась разбудить.

Сон у таких людей чуткий очень.

И она просто лежала, раздумывая надо всем и сразу…

…почему-то дом вспомнился. Лето. Залив. И белый мелкий песок. Следы на нем стираются ветром или волной, а иногда исчезают сами по себе. Песок всегда горячий. Разве по такому можно ходить в башмаках? И шерстяные чулки — как мама не поймет, что летом слишком жарко, чтобы быть леди? — отправляются на траву.

Вода у берега прозрачная. Видны камушки и мелкие рыбешки, которые сперва прячутся, но если стоять на месте, то подплывают к самым ногам и тычутся в пальцы. Щекотно.

Хорошо.

…мама снова сердится и выговаривает скрипучим злым голосом, что Тиссе следует повзрослеть. Она уже не ребенок…

…а тан называет ее именно так и, кажется, сам верит в то, о чем говорит.

…Тисса взрослая и должна понять, что она — леди. А леди имеют долг перед своим родом и родом будущего супруга, которого отец скоро найдет. Еще год или два, ведь Тиссе уже тринадцать…

…шестнадцать. Но этого никто не заметил, как не заметили в прошлом году, что ей исполнилось пятнадцать.

…четырнадцать. Птичье гнездо на старой яблоне. Тисса лезет выше и выше, пробираясь сквозь бело-розовое кружево цветов. Ей просто интересно, вылупились птенцы или нет. Она замечательно умеет лазить по деревьям. Надо только выбрать ветку попрочней. Уцепиться и подтянуться… а гнездо пустое.

Старое.

Внутри — осклизлый пух и черный жук с длинными жвалами. Тисса боится жуков. И пятится назад. Вниз. С ветки на ветку. И домой… платье все грязное. Мама будет ругать: ведь Тисса обещала ей, что забудет про всякие глупости и займется вышивкой. Чтобы отца обрадовать.

Он скоро вернется.

Тисса сдержала слово. Почти. Ведь один раз уйти — не считается. Просто очень тяжело все время сидеть, а еще нитки путаются постоянно…

…больше ей не больно вспоминать.

…мама болеет. У нее разбилось сердце, и Тисса хотела бы склеить его. Она сбегала бы в деревню за самым лучшим клеем, который варят из рыбьих голов и зеленых водорослей, но этот клей соберет фарфор. А сердце куда тоньше фарфора.

Мама пишет письма. Много. Но на них нет ответа. А маме с каждым днем хуже.

Каждый день Тисса сама надевает неудобное платье. И чулки. И волосы зачесывает так, чтобы ни один волосок не выбивался из косы. Она приходит в мамину комнату и садится у окна с вышивкой.

— Ты стала совсем взрослой. — Мама говорит это и почему-то плачет. Наверное, Тисса опять что-то не так сделала.

…она всегда все делает не так. И вчера тоже. Но если бы тан объяснил, чего он хочет, Тисса постаралась бы исправиться.

…человек в черной куртке приходит на закате. У него и волосы черные. И лицо смуглое, некрасивое. Он разговаривает с матерью долго, а Тисса стоит под дверью, чувствуя, что от этого разговора все переменится. Человек в черной куртке дает им попрощаться.

— О вас позаботятся, — шепчет мама, обнимая и ее и Долэг. — Обещайте, что будете вести себя хорошо. Подобающим образом.

Тисса обещает. Она не хочет уезжать с человеком в черной куртке, но мама непреклонна.

Так будет лучше.

Она, поднявшись с постели, укладывает вещи, которых немного. Выезжать приходится на рассвете. Дорога длинная, а человек в черной куртке не разговаривает с ними. Он вообще точно не замечает их, и к лучшему, потому что Тисса боится его.

И города. И замка.

И женщины с худым строгим лицом. Она окидывает Тиссу неприязненным взглядом и говорит:

— Леди, вы отвратительно грязны. Не представляю, как можно было настолько себя запустить. Взгляните на ваши руки. На ваши волосы. На вашу одежду. Я неприятно поражена, что особа столь взрослая не в состоянии следить за собой.

— Простите.

В этот момент Тисса понимает, что это место никогда не будет ее домом. Она сбежать хотела, но… куда? И мама права — Тисса давно уже взрослая.

Вот только тан продолжает называть ее ребенком. И ей совсем не хочется возражать.

…о смерти мамы сообщает леди Льялл. И Тисса плачет, хотя плакать нельзя: леди должны сдерживать эмоции. Тем более что плакать нет причин. О Тиссе заботятся, и слезы — это проявление неблагодарности. Ей следует взять себя в руки, забыть все, что было прежде, и учиться жить по-новому.

Она старается.

А тан все-таки проснулся, и Тисса испугалась, что сейчас придется говорить, а она не знает, о чем принято говорить утром с мужчиной, и будет выглядеть полной дурой.

Уж лучше выглядеть спящей дурочкой.

Тан поверил. Он встал и еще долго ходил по комнате и даже смотрел — Тисса ощущала его взгляд и мысленно умоляла уйти куда-нибудь. У него же столько всяких дел имеется!

А Тисса как-нибудь сама здесь…

И он ушел.

Выбравшись из постели, Тисса убедилась, что выглядит она преотвратительно — впрочем, как еще может выглядеть человек по пробуждении? — а платье безнадежно испорчено, не говоря уже об остатках репутации Тиссы. Весь замок наверняка знает, где она провела ночь.

Этого не простят.

Вот как ей теперь быть?

Для начала — умыться. Найти иголку с нитками. Зашить платье…

Сбежать до возвращения их сиятельства.

Не получилось: Тиссе запрещено уходить. Тиссе следует принять ванну, которая уже наполнена, и позавтракать. А дальше, глядишь, тан вернется. Хорошо бы до наступления темноты.

— Он тебя не обидит, — сказал Гавин, вручая пушистое полотенце размером с простыню.

Он — возможно. И даже в его отсутствие Тиссе было спокойно, о плохом не думалось.

А ванна была большой… огромной даже. Не ванна — настоящее озеро с каменными гладкими берегами. Тисса легла и попыталась дотянуться ногой до противоположного края. Почти получилось. Дома ванну построили уже на памяти Тиссы. Мама настояла. А дед ворчал, что траты неразумны, кому надо, тот в бане помоется. Мама возражала — мыться в ванной удобнее. Только воду все равно грели на кухне и носили в ведрах.

Тут же прямо из крана… и настолько горячая, насколько захочешь.

А на полочке, которая вытянулась вдоль ванны, стояли флаконы, флакончики, склянки и глиняные кувшинчики, еще что-то, совершенно не мужского вида. Неужели тан всем этим пользуется? Тисса хихикнула, представив, как их сиятельство натирают лицо «составом, способствующим обретению кожей изысканной белизны». Или волосы подкрашивают… нет, как-то это не увязывалось с его характером.

Любопытство одержало победу над совестью.

В первом флаконе обнаружилось мыло, цветочное, но без резкого запаха. А вот содержимое глиняного горшка с плотной крышкой имело весьма характерный вид и запах. Папа такую мазь использовал, чтобы рубцы размягчить. Дегтярная мазь — от кожного воспаления… спиртовой настой родиолы — для скорейшего заживления мелких ран. Дальше смотреть стало неудобно, и Тисса, сняв флакон с мылом, нырнула в воду.

С головой.

Она не собиралась, просто, когда садилась, не рассчитала, что ванна эта настолько скользкая. Хорошо, что затылком не приложилась. Но вот коса намокла, и, значит, придется мыть, сушить, расчесывать… леди Льялл вечно ворчала, что Тисса не желает поступить, как поступают нормальные девушки — остричься накоротко и носить парики. И порой начинало казаться, что леди Льялл права.

Тисса уже выбралась из ванны и, согнувшись под краном, выполаскивала из волос остатки мыла, которое, как назло, не желало выполаскиваться, но только пенилось и щипало глаза, когда раздался очень вежливый стук.

Тисса знала, что она неуклюжая. Еще узнала, что нервная ко всему. А пол — мокрый, сама же воду расплескала. Кран — твердый. И не надо было резко распрямляться — от боли потемнело в глазах. Ноги же вдруг потеряли опору, и от падения Тиссу удержали лишь чьи-то руки.

— Спокойно. Это всего лишь я.

Слова тана Тиссу ничуть не успокоили, наоборот даже…

— Стоишь?

Стоит. Зажмурившись. Мыло глаза ест. Затылок болит. И волосы мокрые во рту.

— Вы… — Тисса выплюнула волосы, но глаза не открыла. — Вы не должны были сюда заходить!

— Вообще-то я одежду принес. И ушел бы.

На плечи легло что-то мягкое, большое. Полотенце? Похоже, главное, его много, хватит, чтобы завернуться и глаза вытереть.

— Больно? Стой смирно. — Тан заставил наклонить голову. Затылок он ощупывал аккуратно, и Тисса терпела, хотя в принципе боль почти уже прошла. А вот шишка наверняка осталась.

— Ничего. Жить будешь.

Это Тисса и без него поняла.

За краткое время общения с таном она четко поняла: от стыда умирают сугубо в балладах.

Он вышел и вернулся с табуретом, который поставил у ванны, и велел:

— Садись.

— Зачем?

— Волосы тебе дополоскать надо же.

— Я… я сама.

Как будто его можно остановить. Тиссу усадили на табурет, заставили наклониться — в полотенце она вцепилась, моля лишь о том, чтобы все это поскорей закончилось. Сама виновата. Нечего было совать нос в его вещи…

— Ты меня купала, так что возвращаю долг.

— Я… не купала.

Ему тогда согреться надо было! И все. А Тиссе уже жарко. И стыдно до невозможности.

Он же не спешил. Зачем-то вымыл волосы еще раз. Не доверяет Тиссе? Потом смазал их чем-то, что выполаскивал очень долго и тщательно. Сам же вытер, осторожно завернул в полотенце и только после этого Тиссу отпустил.

— Жива? — поинтересовался тан. Он смотрел с улыбкой, но без насмешки, и Тисса кивнула: жива. — Вот и хорошо. Пожалуй, нам следует серьезно поговорить. Но для начала ты оденешься. Только, умоляю, медленно и без попыток себя покалечить. Хорошо? Вот и умница.

Тан принес свежее белье, и чулки, и сорочку, и платье, и даже туфельки к платью. Лучше не думать о том, где он это все взял и что подумала леди Изольда. Тисса одевалась медленно, во-первых, было бы смешно вновь поскользнуться и расшибить лоб. Во-вторых, предстоящий разговор ее пугал. Но отсиживаться вечность не получилось бы. Тисса подозревала, что, если она слишком уж задержится с одеванием, их сиятельство появятся, дабы оказать посильную помощь.

А ведь на них уже и злиться не получалось.

Ее ждали стол, накрытый к завтраку, и тан, уже к завтраку приступивший. Никакого воспитания…

— Извини, я голоден был. Садись.

Тисса села.

— Ешь.

— Я… мне…

— Не хочется? — Он отложил вилку и нож и, сцепив руки в замок, подпер подбородок. — Ребенок, если ты не начнешь есть нормально, я буду трижды в день тебя кормить. С ложечки.

Представив процесс, Тисса замотала головой.

— Вот и договорились. Ешь. Теперь о том, что было ночью… в общем, я не очень умею говорить о такого рода вещах, но ясность внести следует.

О нет! Тисса не желает ясности, а желает забыть обо всем… ну почти обо всем… или хотя бы помнить так, чтобы не краснеть при этом.

— В том, что происходит, нет ничего дурного. Я могу жениться на тебе хоть сейчас, хотя это было бы не совсем ко времени.

— Тогда не надо. Если не ко времени.

Тисса как-нибудь переживет. Скандалы, они ведь только сразу неприятные, а потом что-нибудь другое случается и все забывают. Про Тиссу тоже забудут… если вести себя тихо и правильно.

Она умеет вести себя тихо и правильно.

— Я хочу, чтобы ты поняла: я не отступлюсь от своего слова. Поэтому не надо волноваться о том, что я поведу себя недостойно.

Тисса и не думала ни о чем подобном.

— Теперь дальше. Ты представляешь, откуда берутся дети?

— Д-да…

Леди Льялл рассказывала. Вкратце.

— И откуда же?

Он нарочно Тиссу мучит? Девушки не говорят о подобном с мужчинами! Они вообще о подобном не говорят.

— Муж разделяет с женой ложе. Долг жены покориться желанию мужа.

— Ясно.

Что именно ему стало ясно, Тисса не поняла, но тан определенно утратил аппетит, а также желание сидеть на месте. Он встал и обошел стол, очутившись за спиной Тиссы.

А у нее волосы мокрые! Хвост к спине прилип. Она вытирала-вытирала, но они все равно мокрые… и вообще неспокойно Тиссе, когда тан за спиной стоит.

— Ложе мы разделили, но уверяю, детей пока не будет. Для этого нужно чуть-чуть больше…

Тан коснулся шеи и прочертил линию от плеча до уха…

— Это нормально и естественно, когда мужчина испытывает влечение к женщине. Или наоборот. Тогда ему… или ей хочется прикасаться к объекту своего влечения.

— Вы… — Говорить, когда его пальцы нежно гладят ухо, совершенно невозможно. — Испытываете ко мне… влечение?

— Именно. Но мне не хотелось бы, чтобы ты всего лишь подчинялась моему желанию. Это неправильно. Я бы сказал, в чем-то унизительно.

— И что мне делать?

— Слушать себя. Если что-то покажется тебе… неприятным. Или ты поймешь, что не готова принимать какие-то мои действия, тебе следует сказать об этом. Я остановлюсь. Во всяком случае, честно попробую.

Сейчас он разговаривал с Тиссой как со взрослой. И ждал взрослого ответа.

— Мне… не неприятно.

Тисса не знала, насколько ответ этот был взрослым, во всяком случае он был честным. Тан же, наклонившись, поймал мочку уха губами.

— Поощрять меня тоже не следует.


Чем хороши семейные ужины, так это возможностью лицезреть семью в полном составе. И кажется, я уже действительно считаю всех этих людей семьей.

Мой задумчивый супруг разглядывает содержимое тарелки. Кормак изрядно испортил ему настроение, но Кайя пока не готов говорить, а я не тороплю.

Дядюшка Магнус прекрасен в новом наряде оранжевого цвета с алым позументом.

Неестественно жизнерадостный Урфин. И Тисса, отчаянно избегающая смотреть мне в глаза.

Семья, определенно, престранная, но какая уж есть.

…Иза…

Кайя иногда зовет просто для того, чтобы я откликнулась, словно опасается, что эта связь между нами вдруг исчезнет. И сам знает о невозможности подобного, но все равно зовет. А я откликаюсь. Мы — две горы, между которыми заблудилось эхо.

Я пытаюсь нарисовать ему картинку. Он улыбается, но улыбка усталая.

Ему бы отдохнуть нормально, но ведь не дадут же.

…у меня к тебе просьба.

…все что угодно.

…неосмотрительное обещание, сердце мое. Вдруг она будет непристойна?

…было бы интересно. Но боюсь, Кайя, нет в мире более порядочного существа, чем ты.

И откуда такой тоскливый вздох?

…что случилось?

…кажется, я догадался, зачем блок. Ограничение. Я не могу нарушить закон.

…какой?

…подозреваю, что любой, официально принятый. Я пока не проверил…

…не смей!

Если правда то, что Кайя говорил про чертов танк, то эта проверка может закончиться летальным исходом. Как-то не готова я к тому, чтобы пустить мужа на эксперименты.

…не волнуйся. Вряд ли все будет действительно столь уж печально. Скорее всего, я просто не смогу. Возможно, испытаю некоторое… неудобство.

…боль?

…если стану упорствовать. Но я должен знать.

И как он собирается проверять? Пробежаться ночью по клумбе? Или пойти с Урфином на дело, пирожки воровать? Окна дворцовые бить?

Какие глупые мысли в голову лезут.

Это от волнения.

…я могу и ошибаться. Но если это действительно ограничитель, то довольно сложный. Я ведь не догадывался о его существовании, хотя иногда… случались ситуации, когда я пытался действовать своей волей. Но если проанализировать их, то принятые мной решения напрямую не противоречили букве закона.

…то есть поводок длинный?

…скорее узда. Как у лошади. Только я сам свой всадник. Мне надо будет поговорить обо всем этом с дядей и Урфином. Ты не могла бы занять девушку? Она милая, но я пока не готов обсуждать при ней свои проблемы.

Вот тебе и неприличная просьба. Но Кайя прав: его история — слишком личное дело.

…конечно. Тем паче, что я все равно хочу с ней поговорить, и… я про ее день рождения забыла. Представляешь? Мне теперь стыдно очень. Я помнила. И подарок приготовила, а потом как-то оно все завертелось… буду извиняться. Это же надо настолько безголовой стать!

Мне действительно стыдно, хотя все и вправду случайно получилось. Но я даже не знаю, принято ли здесь вообще дни рождения праздновать.

…не думаю, что на тебя сильно обидятся. Урфин мог бы и напомнить.

Ох, не думаю, что он в курсе.

И значит, теоретически обиженных будет минимум двое.

Кайя качает головой: мол, глупости я думаю. Наверняка так и есть: глупости. Но умности совершенно не думаются, потому что слишком много всего… нехорошего.

Не стоит портить семейный ужин такими вещами.

— Ласточка моя, а ты уже подумала, каким будет зимний бал? — Дядюшка Магнус ковыряется вилкой в зубах, но без особого энтузиазма, скорее уж по привычке, чем из желания поддержать образ. А вот взгляды на Урфина бросает весьма выразительные. Кажется, этим двоим будет что сказать друг другу. — А то слышал я, будто бы к нему уже и готовиться начали… дай, думаю, спрошу, а то вдруг ты не в курсе.

Я не в курсе. Я вообще понятия не имею, что это за бал такой.

— Вот… удачно, выходит, спросил.

— А… мне обязательно?

У меня тут на руках комитет благотворительный, который так толком и не заработал, лечебницы открытие, счетные книги недосчитанные и еще фермы рабские… какой бал?

— Боюсь, что обязательно. — Магнус откладывает вилку. — Я понимаю, ласточка, что тебе не с руки им заниматься. Цветочки. Птички. Ленточки. Тебе другого охота, но зимний бал особый. Его еще Невестиной Ярмаркой называют.

Кажется, начинаю понимать.

Но до чего же нашей светлости неохота…

— И когда?

— Через месяц.

О нет! Значит, завтра мне предстоит заняться приглашениями? А потом и вправду лентами-цветами, размещением гостей? Меню… салфетками, кольцами для салфеток, посудой, столовым серебром…

За что?!

…приглашения рассылать не надо. В эту ночь всякий, кто имеет титул и не связан обязательствами… или связан, но еще не состоит в браке, является нашим гостем. Тебе помогут, Иза. Но Магнус прав: ты должна заняться балом. Прежде его устраивали дамы из Благотворительного комитета.

А я думала, что хуже быть не может!

…но сейчас у замка появилась хозяйка. Это должны увидеть.

— Не волнуйся, ласточка моя. Распорядители знают, как и что делать. Это не свадьба, бал проводится ежегодно. Ты лишь скажи, каким желала бы видеть замок.

— А каким он был? В прошлом году?

Молчание…

— Я… — Кайя потер мочку уха, — как-то не обратил внимания. Но вроде бы цветы были розовыми. И еще бантики. Точно были бантики.

Урфин кивнул. Магнус руками развел: мол, что ты хочешь от мужчин? Хорошо, если вообще заметили, что бал этот имел место.

— В прошлом году был Сад невинности. Зал украшали розами пятнадцати сортов… всех оттенков белого. Белый — цвет невинности. — Тисса говорила все тише и тише, пока совсем не замолчала.

Что ж, тема для беседы у нас имеется. У мальчиков тоже. Это расставание будет недолгим, но мне жуть до чего не хочется выпускать мужа из виду.

…я буду рядом.

Говорю просто так.

…я знаю.

Поднимаюсь и протягиваю Тиссе руку. А Урфин тотчас подбирается.

— Иза…

— Мы просто побеседуем. О Садах невинности…

Урфин краснеет? Пытается во всяком случае. Кажется, меня неправильно поняли, но настроение внезапно улучшается. Все-таки чудесная у меня семья.


В маленькой гостиной уже подали чай.

Комната-табакерка: обитые тканью стены и панели розового дерева. Обилие лепнины — завитки, виньетки, медальоны. Высоченные вазы с павлиньими перьями. Изящная, почти игрушечная мебель. Засилье фарфоровых безделушек.

И стеклянный шар с водяной лилией.

Тисса присаживается на краешек кресла, глядя исключительно на лилию. От меня ждут моралей? Нет уж, нашей светлости надоело. И вообще, у нее жених имеется, вот он пусть и воспитывает. Представив процесс, я с трудом сдержала смешок.

Заговорила первой все-таки Тисса:

— Мне очень жаль, что вчера я… ушла без предупреждения.

Вздох.

— Магнус предупредил.

— …и все бросила.

— А у тебя был выбор? — Я разливаю чай по фарфоровым чашечкам, которыми только в куклы играть. Кажется, поняла, чем мне не нравится эта комната — она не для людей, для игрушек. И я сама начинаю ощущать себя этакой куколкой.

— Их сиятельство были… настойчивы.

Ей идет улыбка. И кажется, вчерашний день был прожит не зря.

— Тисса, — протягиваю ей чашку, — я не собираюсь тебя ругать или упрекать в чем-то. Сейчас за тебя отвечает Урфин, и я понимаю, что ты должна ему подчиняться.

А их сиятельство не всегда предугадывают последствия собственных поступков.

— Но если вдруг случится, что он тебя обидит… случайно. Или ты почувствуешь, что что-то идет не совсем так. Или понадобится совет… да что угодно. Я всегда буду рада тебе помочь.

Проникновенно получилось, но вот поняли ли меня?

— Спасибо.

Всегда пожалуйста. Тисса пьет чай маленькими глотками. И нельзя не признать, что она, в отличие от нашей светлости, в обстановку вписывается.

Шкатулка лежала на каминной полке между двумя фарфоровыми дамами, которые перемигивались друг с другом, заслоняя личики веерами. Фигурки были расписаны с удивительной тщательностью, и дамы казались живыми.

— С днем рождения тебя. — Я протянула шкатулку, надеясь, что подарок ей понравится. Нет, Тисса в любом случае будет очень благодарна, но хотелось бы, чтобы подарок ей действительно понравился. — Извини, что с опозданием.

— Это… мне?

— Тебе.

Кажется, ей давно не дарили подарков. Тисса принимает шкатулку очень бережно. И не сразу решается открыть. Я не мешаю. Я помню, какое это удовольствие — угадывать, что лежит внутри коробки. Сразу столько вариантов, один другого безумней. Угадать получается через раз.

— Я правда не знаю, принято ли у вас праздновать дни рождения.

— Только если в семье…

А семьей Тисса пока меня не считает. Да и не только меня, но надеюсь, со временем все изменится.

В шкатулке — гребни удивительной красоты. Белая кость. Лунный камень. Серебро. Резьба. Чеканка. И каждая вещь — произведение искусства. Кажется, их не только для расчесывания волос используют.

— Я… очень вам благодарна. — Она все-таки решается посмотреть на меня. И взгляд долгий, выжидающий, но Тисса решается: — И… я бы хотела спросить… я не могу понять, чего он от меня ждет! Он сказал, что не хочет, чтобы я только подчинялась. Что его это оскорбит. А как тогда мне себя вести? И что делать? Чего он хочет?

Глобальный женский вопрос, на который до сих пор нет внятного ответа.

— А чего ты сама хочешь?

## Глава 16. КОРАБЛИ И ПУШКИ

> — Сэр, мы окружены!

> — Отлично! Теперь мы можем атаковать в любом направлении!

> Военные истории

Кайя говорил, стараясь блокировать эмоции. Получалось. Почти.

Дядя морщился.

Урфин сидел неподвижно, вцепившись в подлокотники кресла, точно опасаясь, что если выпустит их, то снова сделает какую-то глупость.

Главное, кратко вышло. И по существу.

— Хорошо, что ты молчал. — Урфин первым заговорил, отрывая пальцы от кресла. — Я бы действительно напортачил…

…например, попытался убить.

Кайя и самому эта мысль приходила в голову. Да она, можно сказать, засела в этой голове занозой. Только как убить того, кто почти неуязвим?

И во много раз сильней.

Опытней.

— Неважно, что было тогда. — Врать самому себе Кайя не любил, но дядя в кои-то веки не стал указывать на ложь, отвернулся только. Ему стыдно, хотя он и понимает, что ничего не смог бы сделать.

— Надо понять, что со мной происходит сейчас. И как быть дальше.

После беседы с Кормаком танк ожил. Кайя чувствовал железо, которое ворочается, пытаясь выбраться из земляной ямы. Искалеченные колеса елозят по мягкому грунту, лишь глубже зарывая неподъемную тушу.

Магнус сутулится. Он выглядит почти так же плохо, как тогда, много лет назад, когда Кайя его нашел. Но хотя бы без безумного блеска в глазах.

— Мне… следовало бы… догадаться.

Он вертит в руке вилку, постепенно сминая сталь в кольцо. И рукоять из камня крошится.

— Я не виню тебя. Или тебя, Урфин. Вы бы не смогли его остановить. А под руку попасть — вполне.

Выронив вилку, Магнус запускает пальцы в бороду. Он молчит долго, но губы шевелятся, точно дядя беседует с кем-то, не то жалуясь, не то выговаривая.

— Моя память… Кайя, я не знаю, что от нее осталось. Я думал, что пострадали только те воспоминания, которые… после…

Он не произнесет этого вслух, и Кайя понимает почему.

— Там кровь и огонь. Огонь и кровь. Ничего хорошего. А раньше… не знаю. Да, ты стал много спокойней. И связь важна. Расставаться… расставание будет болезненным для вас обоих. И да, тебя проверяли, племянничек.

И поскольку отпустили живым, то следовало считать, что проверку Кайя прошел. А ведь обрадовался, как щенок, вдруг радугу увидевший.

— Не переживай. — Дядя взял нож и закрутил его спиралью. — Они боятся тебя так же, как боялись моего братца. Но раз уж предложили помощь, то надо пользоваться.

— А если сделают хуже? — Урфин никому не верит. И Кайя в чем-то разделяет его сомнения.

Этот блок не мешал жить. Но не получится ли так, что вместо одного поставят другой?

— Оракул, — сказал Магнус. — Он выступит контролером. И гарантом.

— И продемонстрирует мое недоверие.

— Именно. У тебя нет причин им доверять. Переговори с Мюрреем на эту тему. Требование законно. И к слову о законности. Боюсь, твоя догадка верна. Особенно если учесть…

Он не договорил, замер, задумавшись, растягивая стальную спираль в ленту.

— Совет никогда не имел такой власти, как сейчас. Я не мог понять, зачем мой братец его вообще создал. И ждал, когда тебе надоест играть в демократию и ты разгонишь…

Кайя надоело почти сразу. Совет связывал по рукам и ногам. Болото, которое высасывало силы. Любая идея обрастала возражениями, словами, чужими страхами, недовольством. И этот снежный ком приходилось проталкивать, лавируя в узких переходах человеческих взаимоотношений.

Учиться врать.

И обещать намеками, не давая твердого слова.

Использовать чужих врагов. И сдерживать ярость, в очередной раз подсчитывая голоса.

Торговаться. Уступать в обмен на уступки.

Урфин знал это лучше, чем кто бы то ни было. Он и сказал то, о чем думали все:

— Кайя, они эту власть добровольно не отдадут. Ты не заставишь Совет принять закон, который ограничивал бы полномочия Совета.

Это Кайя понимает. И выходит, что единственный шанс — принять помощь Мюррея. Дядя прав: присутствие Оракула гарантирует, что вмешательство не будет избыточным. Значит, осталось дожить до весны… не так уж и долго, если подумать. Протянул же он как-то двенадцать лет. И пару месяцев продержится.

Если только…

— Нет. — Магнус умел ловить опасные мысли. — Сам даже не пробуй. Хуже нет, чем воевать с собой.

— Но теоретически?

— Теоретически… да, теоретически ты способен вырваться.

…Кайя ведь пробовал. Он уже конфликтовал с блоком, и тот пострадал в результате этого конфликта, но остался жив. Возможно, если усилить воздействие, то…

Воспоминания о смерти были свежи. А дядя продолжил:

— Вырвешься. Если разрушишь себя до основания. Рискнешь не только памятью, но и личностью. И шансом на возвращение. Фактически тебе придется убить себя. И воскреснуть, если сумеешь. Это нехороший план, мальчик мой. Забудь о нем.

Кайя постарается.

Он уже забыл. Почти. Железная громадина застыла, обессилев. Но Кайя все равно слышал ее четко, четче, чем раньше. Если закрыть глаза, то, пожалуй, он способен мысленно прикоснуться к холодной броне, ощутить ее неровность, трещины на краске, острые края ран и ржавчину на них.

Земля проникла под днище танка, сливаясь с железом, вытягиваясь в жгут нерва, который уходил в глубь… чего?

Разума? Или еще ниже? До глубинных слоев коры, до самых инстинктов?

Отец хорошо поработал. Тщательно.

Он действительно не верил, что Кайя справится сам. А Совету, выходит, верил?

Кормаку?

Насколько лорд-канцлер в курсе ситуации? Но насколько бы ни был, он опасен. И самое время рассказать об опасности. Дядя найдет способ решить проблему.

Радикально.

И данное решение оправданно, но… Кайя не в состоянии его озвучить. Он пытается, скорее ради того, чтобы понять, насколько беспомощен. Нет боли. Нет изменения физиологических ритмов. И если дядя до сих пор увлечен разглядыванием тонкой полоски стали, то нет и внешних проявлений этого ментального паралича.

Проблема в том, что санкционировать убийство незаконно?

Или в том, что Кормак защищен?

…Кайя, что происходит?!

…все в порядке, сердце мое.

Почти.

Надо оставить эту мысль. Выдохнуть и вернуться к беседе. Забыть про Кормака. На время. И желательно убрать его… не физически, раз уж подобный вариант невозможен по какой бы то ни было причине. Повод… Кормак тоже не всевластен, иначе не допустил бы свадьбы. Правила этой игры установлены давно. И Кайя остается лишь принять их.

Пока.


Осенью быстро темнеет. И в покоях нашей светлости зажигают свечи. Они пахнут медом и дают неровное зыбкое освещение. Сегодня мне мало света, и я сама украшаю восковыми колоннами рога канделябров.

Мне холодно.

И знаю, что холод этот рожден страхом за Кайя. Сейчас он нервничает куда больше, чем утром. Пытается мне что-то рассказать, но не может. И теряет связь совсем.

Злится.

Расхаживает по комнате, потом успокаивается сразу и вдруг.

— Ложись, — я опускаюсь на пол у камина, — просто ложись. Тебе надо отдохнуть. Когда ты в последний раз отдыхал?

— Вчера.

Кайя подчиняется. Он вытягивается рядом с каминной решеткой и кладет голову мне на колени.

— Закрой глаза.

Пламя пробирается сквозь железные прутья, рассыпает дорожки рыжих искр и вылепляет призрачные фигуры. Огненный рыцарь наблюдает за нами.

Я перебираю жесткие рыжие пряди, изредка касаясь шрамов. И Кайя успокаивается. Я слышу это — стальные тиски где-то внутри него ослабляют хватку, позволяя дышать, думать и слышать.

…ты снова есть.

…конечно. И есть. И буду. И вообще тебе от меня не избавиться.

Дергаю его за волосы.

…за что?

Притворное возмущение. И я поддерживаю игру:

…каждая уважающая себя женщина должна проесть мужу плешь.

Кайя фыркает и признается:

…Иза, я боюсь. Теоретически возможна ситуация, когда я не смогу тебя защитить…

…и ты ничего не добьешься, если и дальше будешь думать об этом.

…знаю. Завтра я поговорю с Сержантом. Если однажды он скажет тебе, что нужно уходить, обещай, что подчинишься.

…ему тоже доверяешь?

…да. Урфина и дядю попытаются убрать первым ударом. Сержанта пока не принимают как серьезного игрока. Он держится в тени. Считают наемником. Максимум — попробуют перекупить или взять на испуг…

Не представляю, чем можно испугать Сержанта. Не родилась еще та бабайка…

…он спрячет тебя до весны. Как только блок будет снят, я избавлюсь от Совета. Здесь давно пора навести порядок. И в городе тоже… он умер, когда мне было семнадцать. Я сперва не мог поверить, что его и вправду больше нет. А когда поверил, то расплакался.

Не представляю Кайя плачущим и не желаю представлять.

Я глажу лицо, и мурана играет в прятки, то отползая к вискам — кожа Кайя белая, как у всех рыжих, прозрачная, — то заливая щеки чернотой.

…понял, что все закончилось. Похороны — в тумане. Мой выход к людям — помню, что боялся жутко корону уронить. Она была такой тяжелой… я что-то говорил. Обещал. Потом — Совет. И проблемы… столько проблем.

И все свалились на мальчишку, которому бы отойти от всего, что с ним было.

…граница бунтует. Дороги под разбойниками. Они не то что караваны вырезали — на деревни нападали. Побережье горит. Пираты захватили Шепилл, это третий по величине город, и объявили независимость. Зерна не хватает, потому что сеять некому. Зато хватает беглецов, которые уже и не знают, куда им бежать, — всюду одно и то же. Голод. Война. А за пределами протектората их не ждут. Убьют. Или сделают рабами… Я не знал, за что мне взяться.

…а твои лорды? Разве они не должны были как-то… что-то делать?

…лорды требовали наведения порядка. Желательно на их землях. Они принесли вассальную присягу и желали, чтобы я исполнил взятые на себя обязательства. В лучшем случае давали войска. С войсками тоже сложно. Мне не верили. А я умел драться, но не командовать.

Я слышу его грусть и свободной рукой дотягиваюсь до его ладони.

…первые два года я воевал. Метался с одного угла протектората в другой. Только-только порядок наведешь, а оно опять все разваливается. Я пытался быть всюду, а не выходило.

Разноцветные картинки чужих воспоминаний.

Дохлая лошадь, которую рубят на куски, потому что мясо не должно пропасть. Дым над остатками домов. Мертвецы. И оглушающий лязг. Металл уродует металл, а людям остается терпеть.

…извини, сердце мое. Этого ты не должна была видеть.

…я хочу.

…потом вернулся Урфин и стало легче…

…а где он был?

…мир смотрел. Не сердись на него. Он так долго мечтал стать свободным. Как я мог его удерживать?

Никак. Я понимаю. И Урфина тоже: если долго рваться на свободу, то сложно остановиться, эту свободу получив. Но мне все равно тоскливо, потому что хуже нет, когда самые близкие уходят, оставляя наедине с войной. Это не предательство, это вынужденный шаг, но… я рада, что Урфин вернулся.

…помимо свободы были и другие причины. Я пытался его защитить и отправил к Мюррею. А Мюррей… воздействовал. Он хотел удержать Урфина от побега, и у него получилось. А потом, когда все всплыло, Урфин разозлился. Зато он нашел Магнуса. Дядя был… не в себе.

Но Кайя нашел способ привести его в норму. Еще одно чудо, которое оказалось ему по плечу.

Вот только во что обходились эти чудеса?

…хуже всего было с мелкими бандами. Люди отвыкли работать на земле. Зачем? Имея копья или нож, можно взять все, что тебе хочется. Если пиратов мы разбили, мятежи подавили, то эти… они появлялись из леса. Грабили. Жгли. И снова исчезали. Местные с ними не справлялись… зачастую не хотели справляться. Куда проще получить часть добычи и вовремя закрыть глаза. А случалось, что и рыцари не брезговали «народным весельем». Это они так называли… знаешь, не понимали порой, за что их приговорили к смерти. Смертей было много. Я действовал жестоко… дядя, если случалось, был еще хуже.

…но были причины?

…тогда казалось, что да. Насилие не остановить добрым словом. Я понимал, что должен что-то делать, и видел один путь. Но порой… для меня это было слишком.

Картинка обрывается раньше, чем я успеваю разглядеть что-либо, кроме опушки леса — сумрачный ельник за узкой полосой берез. Света много. И ощущение жары. Смрада, от которого к горлу подкатывает тошнота. Но я давлю ее.

Я ведь знала, что Кайя не святой. Он предупреждал, что руки у него в крови, да и… я ведь не лучше. Я приговорила тех людей к смерти и смотрела, как они умирают, мучаясь вопросом, имею ли моральное право решать чью-то судьбу.

А кошмары не снились.

…мне снились. Долго. Всякие.

…и теперь?

…уже нет. Но та война, которая была здесь, отличается от прочих. На границе просто поддерживается напряжение. Там все по правилам. Много ограничений. И я почти не вмешиваюсь… это как турнир, только большой.

Я понимаю, что он пытается сказать. Бокс и драка в подворотне, когда до крови, до последнего удара, чтобы выжить.

…теперь я могу позволить себе турниры. Но… Иза, прошло не так много времени, чтобы люди привыкли жить спокойно. Да, города отстроены. Дороги почти безопасны. И третий год кряду мы не закупаем чужое зерно. Люди работают. Я дал им шанс, они воспользовались. Из страха. Но многие еще помнят, каково это — жить по праву силы. Сейчас им кажется, что тогда были замечательные времена свободы, которую я отобрал…

…злой какой.

…не для тебя.

Я убираю волосы со лба Кайя и провожу мизинцем по переносице, касаюсь ресниц, и Кайя щурится.

…сердце мое, в последнее время столько всего происходит, что я уже не уверен, сумею ли справиться со всем.

…сумеешь.

Кайя больше не один. Но он снова вот-вот упадет в те свои мрачные мысли, и я не знаю, чем его удержать.

…хочешь, расскажу, что мы с Тиссой придумали?

…хочу.

Я отражаюсь в рыжих глазах. И наклоняюсь, пытаясь разглядеть отражение. Как-то оказываюсь в кольце его рук и рядом на ковре.

— Нечестно!

— Зато приятно, — мурлычет Кайя на ухо. — Рассказывай… и про Сад невинности тоже. Ты видела, что Урфин покраснел? Он никогда не краснел! Даже когда мы в бордель впервые попали…

Кайя совершенно неприлично ржет.

О! Вот так неожиданно и узнаешь подробности из жизни… бордель. Вдвоем. Оно, конечно, вместе весело шагать… и бордели посещать… и как-то меня пробивает на смех. Уж больно занятная картина вырисовывается.

Кайя в борделе.

— Это была его идея! — Мой муж спешит оправдаться.

Конечно, кто бы сомневался. А Кайя сугубо в качестве моральной поддержки отправился. Ну или помочь по-дружески, если вдруг случится нужда…

Хохочем оба. Долго. Почти до слез…

— Урфин не обидит ее. — Кайя упирается лбом в мой лоб. Мы смотрим друг на друга, и я вижу себя его глазами. — На войне случается… всякое. Там сложно остаться человеком, но Урфин никогда не позволял себе воспользоваться ситуацией. Я даже не о насилии, скорее о том, что женщины, пытаясь выжить, готовы на многое. Это не для него. Он слишком хорошо знает, каково это — зависеть от кого-то.


Двадцать пять пушек.

Две сотни снарядов.

Порох, отсыревший, несмотря на солому и овечью шерсть, которой были обернуты бочонки.

— Жадность до добра не доводит, — сказал Магнус.

Он лично осмотрел каждую пушку, цокая языком не то от восхищения, не то от раздражения, что этакое мастерство идет во вред протекторату и самому мастеру. Вряд ли его получится пощадить.

У пушек были имена помимо тех, которые Урфин уже прочел.

Справедливость. Возмездие. Закон. Сила.

— Пафос. — Дядя щелкнул по носу бронзового монстра, которому предстояло погибнуть, не исполнив предназначения. — И глупость. Твоя, мой мальчик, непроходимая глупость. И не смей отводить глаза, когда я с тобой разговариваю.

— Магнус, я… — Оправдания вряд ли помогут.

Дядя и так проявил чудеса терпения, дождавшись, когда останется наедине с Урфином. Если так, то обычным выговором дело не ограничится.

— Внимательно слушаю, дорогой.

И стеком по руке так выразительно похлопывает. Как-то прежде за дядей не наблюдалось привычки со стеком ходить.

— Я боялся, что они снимутся с якоря. Исчезнут. Был шанс их взять, и я…

Короткий удар пришелся по бедру. Было не столько больно, сколько обидно.

— За что?!

— Тебе, поганец ты этакий, было велено в замке сидеть.

— Да я здоров, как…

— Неужели?

Стек ожег плечо. И этот удар был более чувствителен, чем предыдущий.

— За то, что дяде врешь, — назидательно сказал Магнус.

Донесли. Вот что за люди! Никому нельзя верить.

— Подумаешь, кровь носом пошла. Ерунда… но мы же его взяли.

— Его бы и без твоей помощи взяли. — Магнус присел на ствол. Лишенные колес, пушки в полутьме удивительно походили на бревна с глянцеватой металлической корой. — Когда ж ты поймешь, что не твое дело за каждым лисьим хвостом бегать? Для этого гончаки имеются. Борзые. И прочие полезные собаки. А тебе надобно этим собакам след показать да капканы на нужных тропах поставить.

Дядя был прав. И сейчас сказанное им было до отвращения очевидным.

Следовало просто распорядиться.

И ждать.

Гадая, точно ли понят приказ. Добросовестно ли будет исполнен. Не случится ли ситуации непредвиденной, когда чужие ошибки угробят дело…

— Я понимаю тебя. — Дядя указал на вторую пушку, кажется «Верностью» нареченную. Находилась она вполне в досягаемости стека, и это слегка нервировало. — Но учись доверять своим людям. Иначе ничего не выйдет. Ты просто не сможешь делать все сам.

— Да. Прости.

Магнус только отмахнулся:

— Ты даже не потрудился узнать, когда корабль пришел.

— Боялся спугнуть.

— Ну да… они накануне якорь бросили. И не было нужды спешить. А вот понаблюдать — это да… это бы надо. Пушки не увозили из города. Их сюда привезли.

Урфин закрыл глаза: он идиот.

Пушки привезли. Собирались сдать.

Кому? Тому, кто желает поднять восстание. Тени нужен этот груз, и… и он явился бы за ним лично. Или отправил доверенного человека, через которого дядя вышел бы на Тень.

А Урфин вмешался. Людей спасал… герой одного вечера.

— Бывает, когда считаешь себя самым умным. И лезешь наобум.

Урфин кивнул. Что он мог сказать? Что не ждал от корабля иного, чем пара десятков человек, нуждавшихся в спасении… или не очень нуждавшихся, если вспомнить ту девушку… как ее звали…

Лицо. Имя.

Комната.

Вспышка боли. Клок тряпки в руке… приглашение. Он должен был куда-то пойти. Предлагали работу… Какую? Надо вспомнить. Мальчишка еще был. Грязный.

Пощечина приводит в чувство.

— Ну вот, а говоришь… — Дядя зажимает переносицу, заставляя запрокинуть голову. Затылок опускается на что-то металлическое, и Урфин понимает: он сидит на земле, точнее, полулежит, и в голове мерзковатая слабость. — Здоровый он… как кутенка утопить можно.

Магнус ворчит не зло.

— Вспоминалось.

— Молчи уже, вспоминальщик.

Дышать приходится ртом. На губах соленое — наверняка кровь.

— А ты думал, что все оно даром пройдет? Все твои переломы, синяки, шрамы… Железным себя вообразил? Так и железо предел прочности имеет. Ты к своему подошел вплотную. И если сейчас не угомонишься, то может случиться так, что однажды тебе просто не хватит сил, когда они и вправду нужны будут. Держи. Скоро остановится.

Кровь все шла. Тонкой струйкой сползала по губам. И снова Магнус прав. Слишком много было за последние месяцы всего. Да и раньше хватало. Но как отдыхать, если все не стабильно…

— У тебя много врагов, мальчик мой. Дай им только повод.

— Не дам.

Урфин выживет назло всем. Прежде ведь получалось. На одном упрямстве, а теперь… теперь, пожалуй, он даже знает, чего ради стоит выживать.

— И ты же понимаешь, что теперь дал им удобную мишень.

Это он о чем?

О Тиссе.

— Я не позволю…

— Уже позволил. Весь замок в курсе, где она провела эту ночь. Ей не простят. В лучшем случае она перестанет для них существовать.

В худшем… Урфин знал, насколько ядовитыми могут быть слова.

— И свадьба ничего не изменит, если только…

Магнус весьма выразительно замолчал, позволяя самому додумать.

— Ты меня шантажируешь, дядя.

Кровь остановилась. И Урфин оторвал голову от холодной бронзы. Магнус сидел, постукивая стеком по голенищу сапога, и усмехался.

— Сугубо по-родственному, мальчик мой. Сугубо по-родственному… А что делать, если ты такой упрямый? И дружок твой такой же чистоплюй… нельзя заставлять, нельзя заставлять. Нельзя, но иногда можно и нужно, для твоей же пользы. — Он протянул руку. — Подумай еще вот над чем. При том, что происходит… при наших законах… лучше иметь действительный титул, чем его не иметь.

Возможно.

Урфин все равно отказался бы, будь он один. Прошло то время, когда титулы имели для него значение. Но есть Гавин, которого шпыняют тем, что служит рабу. И Тисса — ее вовсе съедят, а Урфин не сможет быть при ней каждую минуту, чтобы защитить. Долэг, за нее он тоже отвечает, пусть девочка и слишком мала, чтобы разбираться в происходящем…

Как получилось так, что Урфин перестал принадлежать себе?

И почему это обстоятельство не вызывает у него раздражения?

И, вытерев кровь с губы, он сказал:

— Я согласен.


Новые покои — могла ли Тисса когда-то предположить, что будет жить в них? — были чересчур велики. И роскошны.

В них почти ничего не изменилось… разве что ковер другой. И темных панелей, укрывавших стену спальни, Тисса не помнит. Гардеробная почти пуста. Шкатулки исчезли с туалетного столика. И ванную комнату давно не проветривали, а сырость способствует появлению плесени.

На подоконнике — забытая корзинка с рукоделием… канва, тесьма, ленты, нити… иглы и бисер. Леди Изольда никогда не уделяла должного внимания занятиям, считающимся достойными леди.

Она спросила, чего хочет сама Тисса.

Разве это имеет значение?

У нее глупые желания. Например, чтобы вчерашний день вернулся. И ночь тоже.

Утро.

Или хотя бы открыть неприметную дверцу, которую Тисса сама вряд ли увидела бы, и подняться по лестнице до другой двери. Тан уверил, что будет рад ее визиту, но… так не принято.

А так, как принято, у Тиссы не получится: слишком много нарушено правил. Ей не простят. Но знание этого уже не пугало так, как прежде.

Белую коробку, перевязанную красной лентой, доставили вечером. Незнакомый лакей, глядя в глаза, сказал:

— Подарок от леди.

Он с усмешкой наблюдал, как Тисса берет коробку. Руки не дрожали. Зачем, если Тисса давно ждала такого дара.

— Спасибо. Передайте леди, что я благодарна им за заботу.

Еще несколько дней тому назад она не решилась бы ответить. И расплакалась бы… наверняка расплакалась бы. Лакею было бы что рассказать хозяйкам. Он еще ждал, надеясь увидеть признаки вины, раскаяния или хотя бы страха.

Тисса понимала это отчетливо, как и то, что ей не нужно больше бояться. И каяться не в чем.

— Уходите, — велела она.

Ушел.

Красный бант поддался легко. Кто его завязывал? Леди Лоу? Или Тианна, которая завтра перестанет замечать Тиссу, впрочем, как и остальные, за исключением, быть может, Ингрид. И леди Изольды.

Тисса сняла крышку.

В коробке, на ложе из розовых лепестков — темно-красные, почти черные — лежала фарфоровая тарелка, расколотая пополам.

## Глава 17. ВОДОВОРОТ

> Столько вокруг осведомленных людей! Так и хочется иногда спросить:

> «Как у меня дела?» и «Что у меня нового?»

> …из разговора

Наша светлость желает создать зиму.

С белыми покрывалами снегов, с алмазной крошкой наста и блеклой луной, чей свет разбавляет лиловые краски сумерек. С черными многозвездными ночами и вьюгами. Хрусталем луж. И обиндевевшими елями…

Зимний бал — он не только для людей.

Кайя одобрил.

Впрочем, подозреваю, он одобрил бы любую, самую безумную мою идею. Оставались сущие мелочи — придумать, как ее воплотить. И воплотить, несмотря на всеобщий — подозреваю — протест.

— У тебя все получится. — Мой муж свято уверен, что у нашей светлости хватит сил.

И нельзя его подводить.

А я закрываю глаза и пытаюсь представить себе зал… темный потолок и свечи вместо звезд. Изморозь на колоннах… зеркала и белые полотнища с рисунками.

Кайя берется за бумагу. Он делает наброски быстро и довольно-таки точно.

— Тебя не раздражает, что я…

Копается в моей голове?

Нет, не раздражает, хотя прежде голова казалась неприкосновенным личным пространством, и вот теперь я готова расстаться с ним без малейшего сожаления. А живых цветов, пожалуй, не будет. Мне видятся темные ветви в узких и высоких вазах. Где их взять?

— Это не твоя забота. — Кайя откладывает очередной лист. И просит: — Полежи, пожалуйста, смирно.

Рукой еще придавливает, словно опасается, что назло ему встану. Не встану. Но меня-то рисовать зачем? Тем более в виде, совершенно неприличном по здешним меркам. Наша светлость валяется на полу в одной сорочке, босоногая и растрепанная, но сосредоточенная — ужас. Между прочим, мой первый бал… и я почти умею танцевать.

— Не получится. — Кусок угля скользит по листу, и вид у Кайя превдохновенный. — Ты — замужняя дама.

Ага, степенная. И обремененная обязательствами, понимаю. Мой удел — сидеть на троне, сражаясь с короной, цепью и затекающей спиной. Улыбаться, притворяясь счастливой. И вспоминать таблицу умножения в попытке убить время.

— Без короны и цепи, но в целом верно. Не расстраивайся. Будут и другие балы, которые нам все равно придется посетить. Гильдийный… или городской. Он проходит прямо на площади, но уже весной. Или летний… Еще урожая… и тот, что устраивают торговцы…

Да, искусство танца придется совершенствовать в срочном порядке. Может, сидение на троне не такая плохая мысль? Всего-то и надо, что спину держать прямо и улыбаться.

…Иза, я думаю, что после зимнего бала нам следует уехать.

Кайя не отвлекается от рисования, для стороннего наблюдателя, если таковому вдруг случилось попасть в комнату, мы просто занимаемся своими делами. Я лежу, Кайя рисует.

Но я слышу серьезность того, что он хочет сказать.

…Мюррей приглашал к себе. Его поместье стоит на границе, которая относится к условно нейтральной территории. Мы сможем оба находиться там.

…зачем?

Мне не нравится эта идея. Настолько не нравится, что я сама удивляюсь внезапному раздражению, которое возникает при мысли о встрече с Мюрреем.

…достать меня вне города сложнее в разы. И я хочу пообщаться с Эдвардом более плотно. Скажем так, чем дольше контакт, тем более точно я оцениваю собеседника. Одно дело — встреча на границе и мои эмоции, которые мешали адекватно воспринимать Мюррея, и совсем другое — постоянное общение. Ему будет много сложнее врать. А мне — проще получить нужную информацию. И поставить кое-какие условия. Полагаю, он не сразу согласится.

…но согласится?

…мне нужна их помощь. Им нужна моя стабильность, вернее, стабильность в регионе. Думаю, в конце концов мы найдем общий язык.

…а ты не боишься, что он тебя…

…убьет? А тело закопает в зимнем саду?

Я представила, как неизвестный мне Мюррей, тихо матерясь, копает яму, достаточно глубокую, чтобы вместить труп Кайя, и фыркнула.

…нет. И в заложники меня он взять не сможет.

…а меня?

…никто из протекторов не посмеет тебя тронуть. Это абсолютное табу. Напротив, при необходимости тебе обязаны будут оказать любую помощь. Так принято. Если они не будут беречь чужую семью, то однажды не уберегут свою собственную.

Все равно не верю. И не хочу никуда ехать, но определенно поеду, если это нужно Кайя.

…спасибо. Мы недолго там пробудем. Неделю или две, вряд ли дольше. Потом мы отправимся в поездку по стране. Люди должны тебя увидеть. Я хотел отложить все на конец весны, но придется изменить планы. Поездка — хороший предлог задержаться на Севере. Тамошние бароны очень самолюбивы, и мы вынуждены будем посетить каждый замок…

О да, вижу, сколь эта печальная перспектива угнетает моего супруга.

Макферсон сказал, что северяне меня поддерживают…

…именно, сердце мое.

…а город? Замок? Что будет с ним?

…за два месяца ничего страшного. Мне и прежде случалось отсутствовать. Вообще-то прежде я проводил здесь от силы два месяца. Душно очень. Если поднимется мятеж, я его просто подавлю. Но полагаю, что в том представлении, которое затевается, нам отведены главные роли. Поэтому наше отсутствие — лучший выход. Городу будет спокойней. Да и на Севере мне нравится. Только… не надо пока никому говорить об отъезде. Мы примем спонтанное решение. Позже.

Кайя откладывает уголь, а рисунок убирает за спину.

— Покажи!

Наша светлость зря, что ли, позировала?

Отказа мы не примем! И попытаемся отнять… опрокинуть их светлость на ковер легко, тем паче они сопротивления не оказывают. А рисунок прячут.

— Покажи… а не то… я тебя укушу.

— Покушение? — Он хмурится, сдерживая смех. — Покушение на мою жизнь приравнивается к государственной измене.

Это говорит человек, которого не берут ни яд, ни сталь, ни даже совесть?

Какой ненормальный на него покушаться-то будет?

— Иза! — В правой руке Кайя рисунка нет. И в левой тоже. И под спиной не прячет. А куда подевал? Ну мне же действительно любопытно… — Будешь говорить с распорядителем, помни, что ты здесь — хозяйка.

Я-то хозяйка. Но картинка где?

— Не спускай оскорблений. Никому.

Кайя протягивает лист.

— Опять льстишь? — Я разглядываю рисунок долго, пытаясь поверить, что я и вправду такая.

— Вправду, — отвечает Кайя. — Мне лучше знать.


Наниматель был в ярости, и Юго с наслаждением наблюдал, как меняется его лицо. Наконец-то он видел этого человека вне всех масок. Голым. Беззащитным.

Не контролирующим себя… пожалуй, появись сейчас кто-то, кроме Юго, он был бы удивлен.

— Ты должен вернуть груз… — Наниматель дергает головой, и Юго слышит хруст шеи. Пожалуй, он не отказался бы, чтобы этот хруст был чуть более выраженным. Характерным.

В принципе убить нанимателя легко.

Он беспечен. Считает себя неуязвимым, полагаясь на силу договора. И в чем-то определенно прав. Юго не тронет нанимателя до тех пор, пока договор не исполнен.

Но после…

Юго собирался вернуться домой. И еще собирается… наверное.

Наниматель останавливается. Оборачивается. Глаза горят. Ноздри раздуваются. Чудо, а не человек… и ведь понимать должен, что требует невозможного.

— И как ты себе представляешь? Груз охраняют. Попробуешь отбить — будут только рады. Как много твои люди выдержат в подвалах Магнуса?

Юго испытывал настоящее удовольствие, представляя себе эти подвалы… несмотря на примитивность мира, местные техники допросов отличались изрядной фантазией. Пожалуй, он не отказался бы поприсутствовать как-нибудь… не в качестве допрашиваемого, естественно.

— Или выкрасть? Незаметно? Две дюжины пушек… из-под носа охраны… попробуй. — Юго разломал яблоко и протянул половину нанимателю. — Это будет забавно.

— И что ты предлагаешь?

— Забыть.

Глупо было связываться с работорговцами — жадные, недалекие люди. Опасные союзники, но, видимо, нанимателю не удалось найти других. Не все болеют мечтой об изменении мира.

А яблоко оказалось кислым и сочным. В мире Юго не растут яблоки, только каменные ели. И серые грибы, которые прячутся под снегом. Их сложно загарпунить, но если уж получается, то по грибнице можно вытянуть десятка два, а то и три… грибы воняют. Сколько ни вываривай их, все равно воняют.

— Скажи, — Юго облизал пальцы и принялся за вторую половину, которой наниматель побрезговал, — как у тебя хитро получается? Собираешься всех равными сделать… мир улучшить… а меняешь людей на пушки. Не тошно с работорговцами работать?

Он знал ответ, слышал его уже неоднократно, но интересно было: вдруг да дойдет до человека, что неоригинален он в своем убеждении, будто бы цель оправдывает средства.

— Они все станут свободными. Потом.

Наниматель сжал кулаки:

— И да, мне тошно. Но если мир состоит из дерьма, мне не остается ничего, кроме как это дерьмо использовать.

Конечно… Юго разжевал горьковатое яблочное зернышко.

— Если из нужника не выглядывать, тогда да, мир будет казаться из дерьма сложенным.

— Ты забываешься!

— Разве? Это ты забываешься. По договору я должен сделать один выстрел. И я его сделаю. Все же остальное — от скуки… но мне не настолько скучно, чтобы я рисковал своей головой ради бездарно потерянных пушек.

— Дело только в этом?

Какая разница, в чем дело. Главное, скоро Юго освободится от своих обязательств.

Надо хорошо подумать о том, чем заняться дальше.


Распорядитель — человек солидный, в возрасте, всецело проникшийся осознанием собственной значимости и незаменимости. От его фигуры веяло чиновничьим спокойствием и той снисходительностью, которую люди высшие испытывают к тем, кому не повезло достичь их высот.

Строгий наряд из темно-синего атласа, отделанный серебром, подчеркивал стать фигуры, и наметившееся брюшко выглядело этаким важным элементом образа, равно как и белый куделькастый парик, щедро посыпанный серебряной пудрой. Он прибавлял к немалому росту распорядителя еще сантиметров пятнадцать. Пожалуй, распорядитель был выше многих людей, и в иных обстоятельствах его рост и масштаб фигуры подорвали бы душевное спокойствие нашей светлости. Ну не любит она тех, кто массой подавляет. Кайя — исключение.

Кайя удостоил лорда-казначея аудиенции. И мне жуть как хотелось поприсутствовать при этом разговоре, но, увы, меня ждала собственная битва.

Враг явился не один. Свита была под стать многоуважаемому мэтру Труву: пятеро помощников, судя по всему, выбранных на сию должность исключительно за внешнее сходство с распорядителем, два пажа, карлик с книгой и пяток левреток в меховых попонках.

— Подготовка к балу уже начата, — произнес распорядитель, присаживаясь на атласный диванчик. Он вальяжно закинул ногу за ногу, демонстрируя роскошные банты на панталонах и остроносые, по последней моде, туфли. Пряжки их, усыпанные драгоценными камнями, сияли.

И наша светлость еще переживает, что на платья тратится?

— Вашей светлости не о чем беспокоиться.

— Наша светлость не беспокоится. — Я очаровательно улыбнулась и тоже села.

Под ноги кинулись левретки и пажи, норовившие левреток поймать. Помощники выстроились по росту и застыли. А карлик, на шее которого поблескивала серебряная полоска весьма характерного вида, открыл книгу. От массивного фолианта к ошейнику тянулась тонкая, но прочная на вид цепочка.

— Уверяю вас, все будет сделано в наилучшем виде…

— Нисколько не сомневаюсь.

— Тогда могу я приступить к своим обязанностям? — Распорядитель окинул меня взглядом, от которого затошнило.

— Конечно. Как только мы с вами обсудим, каким будет предстоящий бал.

— Но…

— Меня уверили, что вы весьма профессиональны. — Я старалась не обращать внимания на собак, пажей и помощников. — Не откажите в любезности. Взгляните на наброски…

Зря, что ли, Кайя старался?

— Общая концепция представляется…

— Боюсь, я уже имею довольно четкие инструкции.

В этом наша светлость не сомневалась.

— И какие же?

Должна же я знать, чем конкуренты дышат!

— Я не уверен, что уполномочен…

— Уполномочены.

Пока. Ну вот не нравится нашей светлости этот господин, возможно, мы относимся к нему с предубеждением, но я нигде не клялась быть справедливой к людям. Он же мялся с кокетством престарелого ловеласа, с трепетом ресниц и румянцем на щеках, с томными взглядами и губами сердечком.

Антипатия крепла.

— Представьте дивный сад… — он взмахнул рукой, и левретки зашлись истошным лаем, — во всем его великолепии… множество цветов. Розы, азалии, белые фрезии, и антуриумы, и орхидеи… Арки из живого плюща. Птицы… мы уже заказали двести серебряных клеток…

— Чудесно. И жаль, что заказ придется отменить. На розы, азалии и арки тоже.

— Почему?

— Потому что не будет никакого сада.

И не скажу, что мне было грустно об этом говорить. Скорее уж я поняла, что наша светлость — существо мстительное и в чем-то мелочное. Оставили человека без антуриумов с орхидеями и радуются.

— Возьмите. — Я во второй раз протянула рисунки. — Все будет так, как скажу я. И не иначе.

Даже если придется взять в заложники левреток. Они улеглись у ног распорядителя, уставившись на меня круглыми глазами. Изредка то одна, то другая собачонка скалилась, но рычать не смела. Уже спасибо. Подозреваю, останавливало их молчаливое присутствие Сержанта, а вот мэтр Трув на него внимания не обратил. Наверняка привык не замечать лишних людей.

— Боюсь, вынужден разочаровать вас. — Распорядитель отмахнулся от меня платком. — Ваша просьба глупа и неуместна.

— Боюсь, это не просьба. Приказ.

Я выдержала его взгляд, насмешливый, преисполненный холодного презрения.

— А вы уверены, что вправе отдавать подобные приказы? — Верхняя губа мэтра Трува приподнялась, а уголки рта опустились. Он не ненавидит нашу светлость, скорее уж не понимает, зачем должен тратить свое драгоценное время на беседу и, уж тем паче, объясняться.

— Уверена.

Несколько секунд мучительных раздумий и снисходительное:

— Леди, вас, наверное, ввел в заблуждение ваш статус. Иногда людям… незначительным случается подняться высоко. Они начинают думать, что могут многое… и больно ранятся, пытаясь использовать эти возможности. Давайте не будем ссориться.

— Давайте, — охотно согласилась я, глядя исключительно на алмазные пряжки. Нога распорядителя покачивалась, тень от нее скользила по горбатым собачьим спинкам и паркету.

Если тень доберется до моих юбок, меня вырвет.

— Предоставьте серьезные дела тем, кто в них разбирается. Я же в свою очередь пойду вам навстречу в ваших… милых прихотях.

Это каких же?

— Для меня не проблема найти скучающей даме приятного… собеседника, обладающего многими выдающимися умениями. Или собеседников, если на то будет желание… устроить все без лишней огласки… к вашему удовольствию.

От подобной наглости я потеряла дар речи. А мэтр Трув, вероятно, принял молчание за одобрение. Он подался вперед, прижимая ладони к груди, и низким проникновенным голосом продолжил рекламную кампанию.

— Я понимаю, каково молодой красивой женщине выносить одиночество…

…Кайя!

Он далеко, и вряд ли я докричусь, но злость придала сил.

…что случилось? Спасать?

…распорядителя. Я его сейчас уволю…

— …природа берет свое…

…он предлагает мне любовника. Или любовников. На выбор. Приятных и обладающих многими умениями. Без лишнего шума.

…убью.

— …вы чувствуете себя оскорбленной тем вниманием, которое ваш муж уделяет…

Взмах ресниц, горестный вздох, и я замираю, предвкушая сенсацию.

— …своему другу. Конечно, вы не могли знать того, о чем многие опасаются говорить вслух… эта свадьба всех удивила, но теперь понятно, что истинная леди никогда не потерпела бы того, что приходится терпеть вам. И могу ли я осуждать…

Злость сменилась истерическим весельем. Вот оно как… достойное объяснение, нечего сказать.

…Кайя!

…уже иду…

…да не спеши. Мне тут рассказали… признавайся, ты женился на мне, чтобы прикрыть свой роман с Урфином? Вы толкаете меня на путь порока. Истинная леди такого не стерпела бы. А я вот терплю… противные.

…точно убью.

Я совершенно неприлично хрюкнула, пытаясь сдержать смех, а потом прекратила пытаться и расхохоталась. Боги всех миров… да они готовы придумать что угодно, лишь бы не признавать очевидного.

— Вы… — говорить, смеясь, было сложно, — вы уволены.

Распорядитель в первую секунду не понял, что я говорю о нем.

— Уволены, — пришлось повторить. — Но я вам благодарна. Знаете, только сейчас поняла, насколько вы все здесь нелепы. Ваша мораль, нравственность… нет, в самих понятиях нет ничего дурного. Но вы их извратили до невозможности. Вы готовы сжечь любого, кто нарушит приличия. И закрываете глаза, если это делают тихо. Меня давно уже тошнит от вашего лицемерия, но… смех — хорошее лекарство.

Ух, что-то нашу светлость на откровения пробило.

Мэтр Трув поднялся, нарочито неторопливо — люди солидные избегают ненужной суеты — поправил парик и манжеты, поклонился.

— Рад был побеседовать с вами… вы действительно настолько забавны, как о вас говорят. И наивны. Вы не можете меня уволить.

Я обернулась к Сержанту, пытаясь понять, как он отнесся к удивительной новости. Он покачал головой и сказал, оправдываясь:

— Я не с ними, леди. У меня свои… увлечения.

Ага, представляю, какие именно. Нашей веселой компании без своего зоофила никак не обойтись… о боги, я давно так не смеялась.

Оскорбленный в лучших чувствах, окруженный помощниками, пажами и левретками, мэтр Трув шествовал к двери. Медленно, точно надеясь, что я передумаю. В хвосте процессии плелся несчастный карлик в серебряном ошейнике.

Если бы мэтр Трув двигался чуть быстрей, он бы успел уйти…

Дверь распахнулась перед его носом.

Кайя выглядел спокойным. Внешне. Он хорошо научился притворяться, но я-то видела красные сполохи на коже.

…Кайя, не злись. Он просто-напросто глупый человек и…

…он человек, оскорбивший тебя и меня. Это недопустимо.

— Ваша светлость! — Распорядитель поклонился низко и почтительно, перехватывая рукой излишне ретивую собачонку, которая сунулась к сапогам Кайя с определенно недобрыми намерениями. — Безмерно рад вас видеть!

— Я тоже рад.

Левретка оказалась на руках помощника, что и послужило сигналом для остальных. И никакой суеты, рычания, лая… теперь я понимаю, что всю эту возню сугубо для меня устроили.

Нервы испытывали.

— Возможно, вы объясните… вашей милой супруге…

— Сегодня к вечеру вы покинете город. Навсегда. Если вздумаете вернуться, я вас повешу, — спокойно сказал Кайя, обходя распорядителя. — Тем, кому станут интересны причины вашей отставки, передайте, что, прежде чем открывать рот, необходимо тщательно обдумывать те слова, которые собираетесь произнести.

Встав за спиной, Кайя положил руки мне на плечи.

— …а также передайте, что приказы ее светлости следует исполнять.

— Вы… вы совершаете ошибку. — Мэтр Трув сумел-таки заговорить. Он слегка побледнел, но и только, словно не до конца веря, что его действительно отправили в отставку.

— Это вы ее совершили. И еще… вашего секретаря я оставляю их светлости в качестве компенсации за то, что ей пришлось выслушать.

Мэтр кивает. Он пятится к двери, не сводя с меня ненавидящего взгляда, кажется, обвиняя во всех своих бедах. И левретки притихли… Что с ними будет? А с помощниками?

Карлик остается на месте.

…Акуно — умнейший человек. И в курсе всех дел Трува. Он поможет тебе с организацией бала. Возможно, что не только бала.

…это карлик?

Акуно смотрит под ноги. По лицу его сложно понять, как он относится к перемене хозяев. Полагаю, что пока он разницы не видит.

Что ж, Изольда, поздравляю. Ты стала рабовладелицей.

…я уверен, ты будешь относиться к нему как к человеку.

Кайя щекочет шею.

…про то, что он сказал…

…ну… я же лучше Урфина?

…Иза!

…неужели хуже?

Если так, то обижусь. И пойду драть космы и глаза выцарапывать… разлучницей обзову. Или разлучником. Так, надо взять себя в руки и перестать смеяться.

Акуно смотрит.

…я думал, что они об этом уже забыли.

…то есть это не новая фантазия?

…ну… нам случалось ночевать в одной палатке. И под одним одеялом: В одном стогу тоже. Вдвоем — оно теплее как-то. Вообще мы много времени проводили вместе. Вот и пошли разговоры. В них нет правды.

…в этом я не сомневалась. Я тебя вообще зря выдернула.

…мы уже закончили с Макферсоном. Хорошо, что он пришел к тебе. Мне нужна его помощь, но теперь получается, что именно он — слабейшая сторона, и условия договора диктовал я. Ты не возражаешь, если я останусь?

…буду рада.

— Акуно, присаживайтесь. — Я улыбнулась. Не представляю, как следует вести себя с рабами.

Наверное, так же, как с другими людьми.

— Вы позволите, ваша светлость? — Акуно присел на край софы и протянул руку к рисункам. — К сожалению, должен предупредить, что некоторые заказы не получится отменить. Изменение сценария приведет к дополнительным тратам.

— Это не страшно. — Кайя садится рядом. На долю мгновения их с Сержантом взгляды пересекаются, и Сержант, кивнув, уходит.

— Тогда, я полагаю, начнем с того, что не стоит менять… размещение гостей останется прежним?

— Да.

— И задействованные в мероприятии помещения мы не будем подвергать кардинальным перестройкам?

— Не будем.

Уже люблю этого маленького делового человечка. Разложив книгу на коленях, Акуно делал пометки.

…а я могу отпустить его на волю?

Прозвучало, как будто речь идет не о человеке, но о диком животном.

…да. Но я попросил бы тебя подождать немного.

…до весны?

Кайя пожимает руку. Я понимаю его и без слов: мы должны пройти по краю. Закон и право. Сцилла и Харибда этого мира. А наша светлость посредине.

— Изготовление тканевых драпировок не займет много времени. — Рисунки Акуно разглядывает внимательно. — И если позволите, то мы можем использовать серебряные клетки, раз уж они заказаны. Льдистые цириллы будут чудесно смотреться. А затем ваша светлость одарит ими избранных дам.

…и тем самым избавит дворец от внезапного избытка пернатых.

— Рекомендовал бы вам подумать над использованием ледяных скульптур. Как мне кажется, это всецело вписывается в вашу задумку. И сделает ее более завершенной. Еще цветы… их все равно доставят. Часть отправим на украшение гостевых комнат. Но что, если заморозить некоторые композиции?

Розы во льду?

А также фрезии и что там еще было?

Этот человечек понимает меня, как никто другой. Кроме, пожалуй, Кайя… Кажется, мы сработаемся.

## Глава 18. О ПРАВИЛАХ

> Что ж, небо штопать — дело нужное, хорошее…

> Рассуждения одного обывателя о сущности государственных дел

Теперь Тисса знала, каково быть бесплотным духом.

Она читала книги о призраках, обреченных блуждать по коридорам древних замков, неприкаянных душах, которых никто не видит, а если и видит, то лишь затем, чтобы отшатнуться в ужасе. Прямо как про саму Тиссу писали.

Было неожиданно больно.

Несправедливо.

Рассеянные взгляды, словно сквозь нее. Шепоток за спиной. И фрейлины, если случается нужда оказаться рядом с Тиссой, подбирают юбки, точно брезгуют и этого случайного к ней прикосновения.

Только леди Изольда осталась прежней. Она не замечает, что происходит: слишком счастлива и слишком занята. Тисса хотела бы поговорить с ней, но не решилась.

Да и что сказать?

Никто не обижает Тиссу. Ее просто не видят.

Дважды присылали подарки. У Тиссы получалось принимать их с улыбкой и словами благодарности, хотя потом, ночью, она все равно плакала, зажимая косу зубами, — не хватало хлюпаньем Долэг разбудить.

Она еще маленькая… не понимает.

Она учится играть на клавесине. И танцевать. Манерам. Счету. Чтению и письму. Географии. Языку ашшарцев, на котором ведут торговлю… и Тисса не понимает, зачем ей этот язык, но если тан решил, то почему бы и нет. Вдруг Долэг и вправду выйдет замуж за ашшарца, который увезет ее из этого города в другой, где люди не такие злые.

Надо успокоиться. Надо улыбаться. И найти себе занятие, раз уж леди Изольде сейчас не нужны фрейлины. Вот только все из рук валится.

— Тисса! — Долэг появилась раньше обычного. Уроки уже закончились? Или что-то произошло?

Произошло.

Долэг смотрит, поджав губы, с неодобрением, которого прежде не было во взгляде.

— Тебе вот… просили передать. Что ты опять натворила?

— Ничего.

На сей раз холщовый мешочек, в котором спрятан круглый гладкий камень, не драгоценный — самый обыкновенный, речной. Он отсвечивает зеленым, намекая, что приличные девушки предпочтут смерть позору.

— Они сказали, что мне не следует с тобой больше разговаривать. Что с тобой никто не разговаривает. Почему?

А если и Долэг замолчит? Будет как другие?

Этого Тисса точно не вынесет.

— Ты куда? — Долэг скрестила руки на груди, сделавшись похожей на маму. А что она сказала бы? Согласилась бы с прочими? Маме важно было, чтобы Тисса вела себя как леди…

Она обошла Долэг и открыла дверцу, которую давно хотела открыть. По лестнице поднималась бегом, боясь, что решимости не хватит. И остановилась перед другой дверью. Тан ведь сам сказал, что будет рад… если его нет, то Тисса уйдет.

Хотя бы попробует.

Она не хочет, чтобы Долэг от нее отвернулась.

Тан был у себя. Он сидел в кресле-качалке. Плед на коленях. Доска, перекинутая через подлокотники. Книга. Чернильница. Перо, которое тан жует с крайне задумчивым видом. Он не сразу и обернулся-то.

— Добрый вечер… — сказала Тисса, понимая, что больше не сумеет произнести ни слова.

— Добрый. Теперь точно добрый.

Их сиятельство отложили перо, доску поставили на пол, а плед бросили в кресло. Они были босы и одеты по-домашнему просто. Волосы мокрые…

— Я не помешаю?

— Ты? Никогда.

Наверное, можно выдохнуть. Он не сердится. И возможно, не рассердится, когда услышит, зачем Тисса пришла.

— Я хотела спросить… вы тогда сказали, что… — Каждое слово давалось с трудом. И тан не торопил. — Что можете на мне жениться в любой момент. И я…

— Хочешь, чтобы я женился?

Тисса кивнула.

— Сейчас?

— Да…

— Боюсь, не получится.

Вот и все. Мир кувыркнулся, и влажный камень в ладони, кажется, все, что Тиссе осталось. Не следовало сюда приходить.

— Извините. Я… наверное, пойду.

— Нет.

Тисса и забыла, что он способен перемещаться так быстро.

— Так, радость моя, посмотри-ка в глаза. — Тан поднял подбородок. — Совсем тебя затравили?

Смотреть ему в глаза было страшно. Серые. И значит, злится.

— Что это? — Он отпустил Тиссу, но лишь затем, чтобы разжать ее такие онемевшие пальцы. — Камень? И что он означает?

— Ничего.

— Врать ты по-прежнему не умеешь, что хорошо. Но пытаешься, что плохо.

Тан отнял камень и разглядывал его с таким любопытством, как будто никогда прежде камней не видел. Или пытался отыскать таинственную надпись?

— Ну? Я ведь могу пойти порасспросить. Думаю, отыщутся знающие люди.

О нет, этого еще не хватало.

— Он значит, что такой, как я, лучше умереть…

Камень вписался в стену с мерзким звуком, от которого Тисса зажмурилась. Вот и результат: теперь тан в ярости… он схватил Тиссу за плечи и тряхнул так, что зубы клацнули.

— Но ты не собираешься делать глупости? Отвечай.

— Н-нет…

У нее на такое смелости не хватит. Наверное, ни на что уже не хватит.

Ее вдруг обняли.

— Не бойся. Ну, прости, пожалуйста. Я не хотел. Сам испугался, что ты всерьез говоришь. Ну же, открой глаза.

Тан держал крепко, и гладил, и уговаривал успокоиться, и странное дело — Тисса больше его не боялась. Почти.

— Поговорим? — Тан подтолкнул Тиссу к креслу, но сел сам, а ее усадил на колени. — Это ведь раньше началось?

— Да.

Смотреть на него Тисса не осмеливалась и смотрела на свои руки. Обыкновенные такие руки. С царапиной свежей — когда только успела… Вчера, когда вышивать пыталась? Или уже сегодня?

— И когда я вчера спрашивал, все ли в порядке, ты сказала неправду?

— Да.

— И позавчера?

— Извините.

— Не надо извиняться. Но на будущее, ребенок, если вдруг случится, что кто-то или что-то тебя расстраивает, то ты сразу об этом говоришь мне. Хорошо?

— Да.

— А теперь давай подробно и по порядку…

Тисса дала себе слово, что плакать не станет. Но все равно расплакалась, хотя изо всех сил сдерживала слезы. Просто как-то само вышло. И плечо у тана такое удобное… как будто предназначено для слез. Хорошо, что он ничего не говорит. Если бы смеяться начал, Тисса точно не пережила бы. А он только по голове гладит, как будто она маленькая. И от этого слез только больше.

— Все будет хорошо, девочка моя. Обещаю. — Он наклонился и потерся о щеку щекой. А потом губами поймал слезу. И выпил слезы.

Разве так делают?

— Все будет хорошо… вот так, посмотри на меня, пожалуйста.

Глаза уже и не серые… лиловые какие-то. Не как у человека.

Тан провел большими пальцами по мокрым ресницам, по щекам и шее.

— У тебя губы мокрые.

И нос, наверняка, красный, распухший… ужасно.

— У тебя замечательно мокрые губы.

А у него — нежные очень. И совсем все не как в тот раз, на балконе.

Тисса, кажется, начинает понимать, чего ей хочется. Только не знает, можно ли… наверняка так не принято. Хотя с этим человеком никогда не получается так, как принято. И ее тянет прикоснуться. Например, к волосам. Они мягкие и все еще мокрые. А там, где сострижены были, отрастают уже. Рубец шва прощупывается, и разгладить бы его.

— Даже так? — Он отстранился, и Тисса убрала руку.

— Ну вот, надо было молчать.

Тан не спешил ее отпускать, напротив, обнял так, что дышать стало тяжело. И плед, про который Тисса забыть успела, вытащил. Укутал зачем-то до самого носа. От пледа пахло шерстью, деревом и еще лавандой, которую сыпали в сундуки от моли. И этот цветочный запах ничуть не раздражал.

Было почти хорошо.

— Успокоилась?

— Да. Извините.

Слезопад и вправду прекратился. Вот что Тисса за человек такой? Ей бы сейчас расплакаться, объяснений потребовать, но она ощущала странное умиротворение. Ей давно не было настолько спокойно. Тисса бы, возможно, всю жизнь просидела бы вот так. И еще голову на плечо положить можно.

А тан снова ленточку развязал.

— Я же говорил, не надо извиняться. — Он расплетал косу аккуратно, с видом сосредоточенным, точно дела более важного и не имелось. — Тем более когда ты ни в чем не виновата.

— А зачем вы мне волосы обрезали?

— Я?

Какое искреннее удивление. Тисса даже на секунду усомнилась, права ли она, подозревая тана. Но кто еще? Не Гавин же… и не Долэг.

— Захотелось, — признался тан. — Не думал, что заметишь.

Ну да… если бы еще от основания, она бы и не заметила. А вот прядь, от которой осталась половина длины, очень мешала при плетении.

— Мне… не жалко. Я могу сплести вам кайдаш. Это такое кольцо из волос… мама говорила, что на Севере так делают, когда… в общем, делают.

Тисса очень надеялась, что тан не будет выяснять, зачем делают кайдаш. Не рассказывать же ему, что тот, кто его носит, говорит всем, что обручен.

— Сплети, — тан запустил пятерню в Тиссины волосы, — если не сильно пострадают…

— Совсем не пострадают.

— Я никогда таких длинных не видел…

— Их никогда не стригли.

Даже в детстве, когда Тиссе случалось сбегать и возвращаться с полной косой репейника или набирать колючей череды, которую нянюшка выбирала по семечку, выравнивая пряди костяным гребнем, похожим на те, что подарила леди Изольда. Только они, конечно, куда как более роскошны. И все равно тепло не из-за роскоши, а из-за сходства.

— Леди Льялл говорила, что придется…

…и грозилась взяться за ножницы, если Тисса сама не образумится, но почему-то медлила угрозу исполнить. Наверное, не хотела пока тратиться на парики.

— Не смей даже думать. — Он все-таки оставил волосы в покое. — А теперь поговорим серьезно. Во-первых, я еще недостаточно хорошо тебя знаю и не пойму, что тебе плохо, если ты мне об этом не скажешь. И мне бы очень хотелось, чтобы ты не молчала. Не доводила себя до такого состояния. Понятно?

— Да.

Он не сердится. Наверное.

Или все-таки сердится? Но как ей было рассказать о том, о чем не принято говорить вслух?

— Во-вторых, те… или подозреваю, что та, которая затеяла эту игру, не имеет ни малейшего права тебя осуждать. Поверь, трети из тех, кто от тебя отворачивается, самое место в борделе. Впрочем, в отличие от шлюх эти работают за идею. Вторая треть хочет быть похожей на первую, но смелости не хватает. Оставшиеся вышли из употребления, завидуют первым, презирают вторых и поэтому рьяно пекутся о морали.

Да как тан может говорить такое!

Может. И говорит. А еще кресло раскачивает, и от этого разговор становится менее гадким.

— Вы… ошибаетесь.

— Нет, ребенок. Просто ты у меня слишком светлая, чтобы замечать подобное. И не надо. Я сам побеседую с ними на досуге. Думаю, успокоятся. Но охрана тебе нужна.

Тисса не без сожаления оторвалась от плеча и посмотрела на тана. Зачем охрана? Тисса не настолько важный человек, чтобы ее охранять.

— Нужна-нужна, — сказал он. — Мне так спокойней. Сегодня тебе камень прислали. Завтра — гадюку…

Тан определенно преувеличивает. Но лучше не спорить. И сесть как сидела, потому что от его взгляда Тиссе становится жарко. Или от пледа? Или от того, что сам он горячий очень. Рубашка даже промокла, прилипла к коже. И стала видна повязка, перетягивающая грудь.

— Это в-третьих. — Тан перехватил руку, не позволив коснуться повязки, и положил себе на шею. — Сейчас я действительно не могу на тебе жениться. Не потому, что не хочу. Хочу, и даже очень.

Под ладонью бился пульс. А пальцы дотягивались до волос, которые отросли до самого ворота. И завивались еще… не так сильно, как у леди Изольды, но забавно.

Только вот повязка была.

— Что с вами случилось?

И не больно ли ему Тиссу на руках держать? Возможно, тану лучше прилечь.

— Пока не могу сказать. Но клянусь, что ничего страшного. Все добровольно… почти.

Что значит «почти добровольно»? И насколько оно действительно не страшно? У мужчин странные представления о страшном. Мама говорила, что если за ними не присматривать, то они убьются сугубо из врожденного мужского упрямства.

— Мы с дядей должны закончить одно дело… и я смогу дать тебе куда больше, чем сейчас. Надо, чтобы все было законно. А это требует времени.

Он запрокинул голову, позволяя Тиссе добраться до затылка. И если так, то ему не было неприятно?

— Как они все взвоют, когда узнают… а потом заткнутся раз и навсегда. Надо только немного подождать.

Тисса будет ждать столько, сколько нужно. Разве у нее есть другие варианты?

— Вам… не больно? — Она все-таки решилась коснуться повязки, пусть и через рубашку, но все равно понятно, что повязка слишком тонкая и, значит, рана не серьезна.

Это хорошо.

На нем и так столько шрамов, что и думать страшно.

— Не больно.

И упрямый человек снова переложил Тиссину руку на прежнее место, велев:

— Гладь дальше.

Она с удовольствием. Ее слегка убаюкивает и тишина, и тепло его тела, и мерные движения кресла, которое едва слышно поскрипывает под двойной тяжестью. Тан молчит. Тисса не знает, что сказать. И пора бы уйти, она и так слишком много времени отняла. Но Тиссе жуть как неохота уходить.

— После бала, — сказал тан. — Наша свадьба состоится после зимнего бала. Только, боюсь, гостей будет не так много. У тебя есть родственники, кроме Долэг? Или кто-то, кого бы ты хотела видеть?

— Леди Изольду.

— Это само собой…

— Ингрид?

— Пожалуй, я не против… Что ты о ней думаешь?

— Она холодная.

— Надо же, точное определение. Полагаю, в ближайшее время она тебе много интересного расскажет.

О чем? Ингрид красивая. Иногда — добрая. Но она держится в стороне не потому, что Тиссу презирает, скорее уж по старой привычке. Ей ведь долго пришлось жить привидением. И она справилась. И собственная слабость выглядит позорной.

— Тисса, тебе нет нужды бояться, что я буду на чем-то настаивать.

Он говорит о… о том, что случается после свадьбы. И о том, о чем Тисса старалась в последнее время не думать, хотя не думать о таком было сложновато.

Но ведь нельзя так! Свадьба для того и нужна, чтобы…

— Я хочу тебя защитить, — сказал тан. — Остальное — как будешь готова.

Странный он человек все-таки. Откуда Тиссе знать, что она готова? Или не готова? Вот с пирогами — это просто. Протыкаешь щепкой и смотришь, налипло ли тесто на деревяшку. Но Тисса ведь не пирог!

Ей понять надо.

И как это сделать?


Бал… бал — это красиво.

Дамы в кружевах. Кавалеры. Вальс. Цветы. Все вокруг вежливые и счастливые. Свечи горят. Юные дамы тренируются в стрельбе глазками. Старые девы недовольно хмурятся. А матери, тетушки и прочий заинтересованный люд раскидывает матримониальные сети в поисках того самого, единственного, достойного руки кровиночки.

Ну или как-то так. Нет, наша светлость, конечно, предполагала, что все будет куда менее романтично, но вот чтобы настолько… за прошедшую неделю у меня сложилось впечатление, что весь мир объединился в желании мне напакостить. И порой — из самых лучших побуждений.

Взять, к примеру, три сотни льдистых цирилл — крохотных пташек с изумительной красоты оперением, умилительных по отдельности и невыносимых в свежесотворенной стае. Желая угодить нашей светлости, птиц доставили раньше срока, добавив забот по содержанию. Нежным птахам ни в коем случае нельзя мерзнуть, равно как и перегреваться.

А еще они питаются исключительно свежими фруктами…

И орут так, что оглохнуть можно.

Дерутся.

Норовят издохнуть… и вот вроде бы есть кому заняться галдящей ордой, но все равно каждый день приходится пересчитывать поголовье. И решать, как же так развесить клетки, чтобы птички не изжарились среди свечей.

Свечи тоже доставили восковые и не лучшего качества. А скульпторы с маниакальным упорством отказывались ваять ледяных зверей ввиду их пошлости, желая созидать исключительно обнаженных дев как символ нагой красоты. Но наша светлость подозревала, что глубокий символизм останется недопонятым.

Зеркала сделали не того размера…

Полотна, которыми надлежало драпировать стены, и вовсе почему-то покрасили в черный…

Ковровые дорожки поела моль. А с доставкой вина вышла заминка, но Кайя категорически отказывался открывать погреба, утверждая, что морально не готов расстаться с достоянием предков столь варварским способом. Вина у него, видите ли, особые, предназначенные исключительно для внутрисемейных нужд.

И устроил дегустацию.

Для ближнего круга. Вина были и вправду хороши, хотя бы те, которые наша светлость смогла еще продегустировать. По-моему, после того, как я отправилась спать, дегустация превратилась в банальную попойку. Во всяком случае, на следующий день и Кайя, и Сержант, и Урфин имели крайне печальный вид. А на ментальном уровне и вовсе только треск стоял, да такой, как будто у меня в голове радио испорченное врубилось. Тоже удовольствия мало — к своей головной боли чужую добавлять.

И ведь подействовал же этиловый спирт на Кайя. Где его устойчивость к ядам, спрашивается?

Впрочем, злиться на Кайя не выходит. Если у меня неделя нервная выдалась, то он и вовсе чудом держится в войне с Советом.

Совет против возвращения Кайя. Их светлость не должны были бросать войну и прочие важные для протектората дела незавершенными. Совет понимает, что стало причиной подобного поведения. Негодует. И народ поддерживает Совет в его негодовании. Наша Светлость вредят протекторату своим недостойным поведением, о котором знают уже все, и только их светлость продолжает наивно верить и позволять мне вмешиваться в дела государственной важности.

Совет против создания лечебницы.

Нет, не в принципе, но на месте конкретного банка. Он тоже полезен городу, а для лечебницы и окраина подойдет…

Совет против создания нового Благотворительного комитета.

Зачем, когда старый работает неплохо. А наша светлость своим беспардонным вмешательством нанесла тяжкое оскорбление достойнейшим дамам, которые многие годы беспристрастно и самоотверженно стояли на страже общественного блага.

И раздача денег беднякам — это глупость несусветная!

Они же их потратят!

Совет против вмешательства Кайя в дела частных лиц при недостаточных на то основаниях. «Золотой берег» принадлежал весьма уважаемым людям, и если возникли вопросы к уплате данными людьми налогов, то следовало эти вопросы решить мирным путем. Казне готовы были компенсировать ущерб. Надо было лишь озвучить сумму. Совет настоятельно не рекомендует повторять подобные действия…

Совет против произвола, учиненного лордом-дознавателем в городских кварталах. И обращает внимание, что именно действия Магнуса Дохерти вызвали народное недовольство. Нельзя сжигать чужие публичные дома и вешать людей без суда и следствия. А еще безосновательно преследовать некоторых рыцарей, вынуждая их скрываться…

…Кайя должен признать, что нет ни одного веского доказательства причастности де Монфора к тому досадному происшествию, которое имело место быть…

…Кайя должен согласиться, что вся вина лежит на Урфине, чье поведение всегда отличалась неосмотрительностью. И в общем, не надо шляться ночами по подворотням…

…Кайя должен взять де Монфора под свою защиту, поскольку дело даже не в нем, а во многих молодых и достойных представителях древних родов, которые в результате коварных происков людей низких и подлых больше не чувствуют себя в безопасности…

Совет против повышения закупочных цен на зерно, хотя хлебные склады города в этом году были заполнены лишь на две трети. Если крестьяне не желают сдавать зерно по установленным ценам, следует их заставить.

Совет против реконструкции трех городских кварталов. Узкие улицы? Плохая, а то и вовсе отсутствующая канализация? Обилие крыс? Заболевания? Высокий уровень смертности как результат? Помилуйте, люди всегда умирают. И это совершенно естественный процесс…

Совет против создания регулярной пожарной команды, наподобие той, что имеют гильдии оружейников, кузнецов и пекарей. Вернее, не совсем против: если другие гильдии пожелают последовать благому примеру — а Совет готов отметить сию инициативу выдачей благодарственных бумаг главам гильдий, — то город будет рад. Но вот содержать подобную структуру самому городу нецелесообразно… почти так же нецелесообразно, как содержать лечебницу.

Люди от этого болеть не перестанут. А бюджет пострадает.

Конечно, Совет всецело разделяет желание Кайя улучшить жизнь в протекторате и выступает с рядом собственных инициатив.

Совет за предоставление детям возможности работать без ограничения возраста. Почему бы и нет? Право на труд неотъемлемо и священно. И Кайя следует признать, что дети должны помогать родителям в меру собственных сил…

Совет за усиление городского гарнизона и возвращение существовавших некогда ограничений на присутствие простолюдинов в пределах Верхнего замка. И желательно вовсе сделать так, чтобы низшие сословия обитали исключительно в отведенных для них кварталах. Это снизит напряженность и уровень преступности в Верхнем замке…

Совет за право людей распоряжаться собой, включая продажу себя в вечное рабство в случае появления подобного желания. Это позволит решить проблему бедняков без привлечения дополнительных средств. Тот, кто не сумеет самостоятельно содержать себя, пусть ищет хозяина…

Конечно, Совет за признание заслуг Кайя перед протекторатом. И, выражая волю народа, глубочайшее признание и любовь к своему лорду, желает воздвигнуть памятник на городской площади.

Конный.

Проект и смета уже одобрены. И скульптор готов приступить к работе, если их светлость…

По-моему, это стало последней каплей.

— Памятник! — У Кайя не осталось сил на злость. — Вот зачем мне памятник?

Наша светлость согласилась, что совершенно незачем. Ей супруга в одном экземпляре хватает.

— Иза, я не понимаю. Им не жаль денег на памятник, но они не желают тратить их на город. Я пытаюсь объяснить… я уже говорю на том языке, который им понятен. Что люди — это тоже капитал. И ресурс. Ресурсы надо беречь, но им кажется, что этот ресурс бесконечен! Люди, в отличие от золота, иссякнуть не могут!

Он уставал — от этой войны, от необходимости раз за разом доказывать, объяснять, пробиваться… и отступать. Совет накладывал вето на решения Кайя. Кайя отказывался признавать законными решения Совета.

— Потом мы дойдем до компромисса. Я в чем-то уступлю им. Они — мне. Это торговля. — Кайя рассказывал мне не все, я знаю. А я не настаивала, понимая, что здесь вряд ли чем-то смогу помочь. — Но лечебница будет открыта. Здесь мне их одобрение не нужно… как и с комитетом. Фермы тоже я в покое не оставлю. Здесь закон на моей стороне.

Я знала, что Кайя думает о цепи, на которой сидит. И бесится от понимания, что не замечал эту цепь столько лет. А теперь цепь душит.

Ограничивает.

— Гийому нечего предъявить, — признается Кайя и ложится на ковер. Кот, в последнее время подобревший к хозяину, забирается на шею, топчется, ворчит и вытягивается рыжим меховым воротником. Волосы Кайя сливаются с шерстью. — Я пытался… приказать.

И не смог.

Знаю. Я слышала. Напряженный мучительный звон в ушах, который нарастал, превращаясь в гул, и в какой-то миг связь между нами просто исчезла. Признаться, это испугало.

— Больше не делай так, пожалуйста. — Мне приходится гладить и кота и Кайя. Не знаю, кто из них мурлычет, но получается душевно.

— Дядя понял. Урфин… кажется, тоже. Не думаю, что де Монфор объявится.

…дядя рамками закона не связан. И найдет способ решить проблему, не подставляя меня.

…тем более не надо было себя мучить.

…надо. Иза, я много думал… над всем. Мы очень надеемся на чужую помощь. И я хотел бы, чтобы мне помогли. Но не случится ли так, что эта надежда будет пустой? Блок уходит глубоко. Как быть, если его не снимут?

…а как ты был до этого?

…примерно как сейчас. Только без тебя. Поэтому я не любил здесь задерживаться. Легче было воевать со слонами, чем с этими…

Кот перебирается выше, пытаясь улечься на макушке Кайя. И тот терпит, что весьма справедливо с кошачьей точки зрения. Люди созданы для удобства котов.

А Кайя — для удобства лордов.

…Тайный совет созвал я, выбрав тех, кто хоть что-то да делал. И я же его распустил. Но Большой совет был создан отцом. Законным образом я могу избавиться от него лишь в случае, если большинство проголосует за роспуск Совета.

То есть никогда.

Пожалуй, хороший повод, чтобы напиться. Вернее, отвлечься на дегустацию. Ночью мне все-таки снился памятник, бронзовый Кайя с котом на голове.

Я пыталась доказать, что образ верен.

Совет голосовал против.

Чтоб их всех…

## Глава 19. ПРИЛИЧИЯ

> Чтобы стать неудачником, кретином и последней сволочью, достаточно всего лишь один раз отказать женщине!

> Жизненное наблюдение

Инспектировать комнаты, в которых предстояло разместить гостей, я отправилась в компании молчаливой Ингрид, Акуно и Лаашьи.

— Сержант пил, — сказала она мне. — Голова болеть. Горло болеть. Сержант злой. Сержант пить мало. Вчера — много. Песня петь. Грустный.

Песню я слышала. Голос у Сержанта был… баритон оперных мощностей, от которого нашу светлость не спасли ни стены, ни запертые двери, ни подушка. Ничего, позже припомню и порушенные сны, и круги под глазами. И тоску неясного происхождения.

Лаашья по случаю принарядилась в новую рубаху из алой парчи, которая чудеснейшим образом гармонировала с ярко-желтыми необъятных размеров шароварами. Черный платок, красные сапожки, бусы, кости, серьги, браслеты… в отличие от Сержанта, она не собиралась оставаться в тени.

Кажется, это злило Ингрид. Во всяком случае, моя старшая фрейлина держалась в стороне от Лаашьи и подчеркнуто не обращала на нее внимания. Хотя точно так же она в упор не замечала и Акуно.

Вот уж золотой человек, без его помощи я бы точно не справилась. Вот только человеком по местным меркам он не является. Так, ценное имущество.

Первый класс, согласно реестру.

В документах прилагалось описание, которое я прочла, борясь с тошнотой. Пожалуй, так описывали бы породистую лошадь или собаку, тщательно перечисляя «физические изъяны» и «особенности экстерьера». Даже замеры проводились: окружность головы, расстояние между глазами, длина носа… и так далее по списку.

— С позволения леди я внес бы некоторые изменения в план предыдущего года. — Акуно держался без подобострастия, словно бы вообще не замечал ошейника. Свыкся? Или же предпочитал не думать о том, что не в его власти изменить? — Вынужден заметить, что в прошлом году мы имели некоторые… проблемы.

— Какие?

Замок преображался. Медленно, нехотя, но все-таки преображался. Зима вползала робкими штрихами белизны, темной гладью зеркал и кованой паутиной, что появилась благодаря Акуно.

В паутину удобно было крепить свечи.

— Слишком мало мест. Некоторым девушкам пришлось спать на полу.

Только этого мне не хватало…

Зимний бал — мероприятие в высшей степени специфическое. И для поддержания нравственности, а также в целях, полагаю, экономии, все невесты, не имевшие собственных покоев в замке, размещались в общих спальнях, куда в срочном порядке стаскивались кровати и соломенные матрацы. Выбивались пуховые подушки, проветривались одеяла. Замковая прачечная готовила сотни комплектов белья… одинаковых, ведь в теории этой ночью все девушки были равны.

Но некоторые, как известно, равнее других.

И дочь тана не будет спать на полу, в отличие от дочери какого-нибудь приграничного рыцаря, у которого все достояние — герб, древний замок и полтора коня.

— И если ваша светлость не возражают, то я бы воспользовался еще некоторыми комнатами, например…

Он на ходу открыл гроссбух, в котором, подозреваю, содержалась вся информация обо всех помещениях замка, а также мебели, столовом серебре, фарфоре, стекле, портьерах, гобеленах, постельном белье и прочих наиважнейших вещах.

— Пользуйся, Акуно. — Я потерла виски. Все-таки радио в голове — еще то удовольствие. — Пользуйся всем, чем сочтешь нужным воспользоваться.

— Ваша светлость излишне мне доверяют.

Акуно и кланяется с достоинством. Большой маленький человек.

— Я постараюсь не обмануть доверие вашей светлости, и… если бы я имел честь видеть вашу светлость раньше, я выбрал бы другое оформление для свадьбы вашей светлости.

Ингрид фыркает, значит, все-таки замечает карлика, но обращаться с низшими существами чересчур утомительно. Даже ее свободные взгляды не столь уж свободны.

— Спасибо, по-моему, все было замечательно…

…вернее, как-то наша светлость не особо по сторонам смотрела. Как там? Цветочки вроде бы розовые? И бантики?

— Ваша светлость добры.

И мудры. И прекрасны со всех сторон. Мы помним. И лучше делом займемся, чем выслушивать подобное, тем паче что прибыли по месту назначения.

Комната-казарма. От прежней роскоши остались шелковые обои с узором из виноградной лозы, тяжелые портьеры темного бархата да каминная решетка, начищенная до блеска. Сиял и паркет. А вот кровати смотрелись неуместно. Выстроенные вдоль стен в два ряда, они вызывали странное чувство протеста.

— Двадцать мест. Конечно, можно было бы поставить теснее…

Куда уж теснее? Здесь и так развернуться негде.

— …но это доставит лишние неудобства, тем более что ванная комната одна. Однако девушкам будут предоставлены тазы и рукомойники.

Это на одну ночь. В конечном счете этой ночью вовсе не принято спать.

— …также рекомендовал бы вашей светлости лично запретить гувернанткам и камеристкам оставаться здесь и занимать места, отведенные…

— Были случаи?

— Были, — соглашается Акуно. — Некоторые девушки… не могут постоять за себя.

Такие, как Тисса. Она без возражения отправилась бы на пол, уступив место чужой служанке. И молчала бы, потому что тем, кто стоит выше, возражать не положено.

Правила титулов, родов и крови пустили глубокие корни в местных душах.

— Тогда запретим. И еще. Надо назначить женщину… гувернантку, камеристку, я не знаю, как это называется, такую, которая следила бы за порядком. Которая не позволяла бы одним девушкам обижать других. Ее указания должны исполняться беспрекословно.

— Иза, многие девушки привыкли к определенному… комфорту. — Ингрид трогает вазу, в которую позже поставят цветы. Азалии, или фрезии, или уже не знаю, что там положено по плану. — И будут недовольны.

— В таком случае они имеют полное право остановиться в другом месте.

Я не собираюсь потакать капризам одних в ущерб другим. И если уж устраивать общежитие, то хотя бы с комендантом и воспитателями.

— Акуно, доведи, что жалобы принимаются исключительно в письменном виде.

Камин и не такое переваривал…

— Да, ваша светлость… Мы можем идти дальше?

Полторы дюжины комнат, каждая из которых — отражение предыдущей. И еще столько же подготовить… для мужской части все проще. Акуно уверил, что традиционно там возникает одна проблема — острых алкогольных отравлений. И доктора уже предупреждены.

А вопрос с вином все еще не решен… и с главным залом…

С птицами…

С дорожками, посудой… меню… размещением слуг…

…лечебницей…

И встреча с главами гильдий уже завтра, а я так и не решила, о чем буду говорить. Нет, я знаю о чем, но не знаю как. Не умеет наша светлость, несмотря на исключительный ее разум, речи писать. Кайя будет со мной, и это успокаивает, но… надо, чтобы они хотя бы подумали над моими предложениями.

А значит, предлагать следует кратко и внятно.

— Леди! — Лаашья вдруг шагнула вперед и так резко, что я едва не врезалась в ее спину. Спина была не по-женски широкой. Рубашка прилипла, обрисовывая мышцы, и перекрещенные ремни ножен смотрелись весьма уместно. Как и ножи в руках.

— Уймите свою дикарку. — Этот голос заставил меня вздрогнуть. И начало завтрашней проникновенной речи вмиг выветрилось из головы. — Не смешите достойных людей.

— Лаашья, это леди Флоттэн. Она не причинит мне вреда.

Физического. Леди не дерутся. Они копят яд, а затем отрыгивают его на собеседника с очаровательнейшей улыбкой. Ножи исчезли. Лаашья отступила, но, как мне показалось, не слишком поверив, что леди Флоттэн не представляет угрозы.

— Доброго дня. — Я решила быть вежливой.

Ингрид последовала примеру, но осталась милостиво незамеченной.

— Вряд ли. — На леди Флоттэн был наряд из черного крепа с кружевной отделкой. Широкие юбки. Идеальных очертаний талия в оковах корсета. Массивный воротник, подчеркивающий тонкость шеи, и гагатовый фермуар с вкраплениями бриллиантов. — День, омраченный встречей с тобой, по определению не может быть добрым. Что ты творишь?

— Где?

— Здесь!

Полагаю, речь идет не о коридоре. Здесь только ковры сняли для большей их сохранности. Кстати, надо будет и о мужском крыле распорядиться. Красота красотой, но ведь заблюют же…

— Могу я узнать, что конкретно вам не нравится?

Я не издевалась… разве что самую малость, понимая, что леди Флоттэн не нравилось все, начиная с нашей светлости и ею же заканчивая. Подозреваю, в глазах очаровательнейшей благотворительницы я была воплощением всех казней египетских.

И меня это до невозможности радовало.

Леди Флоттэн молчала. Веер в ее руке раскрывался и закрывался с опасным шелестом. И я обратила внимание, что спицы веера очень тонкие. Острые. Опасные на вид.

Лаашья успеет ударить раньше, но… труп почтенной вдовы накануне бала — это не то, что придаст мероприятию нужную изюминку.

— Конечно, я благодарна вам за все то, что вы делали для протектората. — Я говорю, глядя в ее глаза, блеклые, злые, как сама зима. — Но теперь я готова освободить вас от этой непосильной ноши. В вашем возрасте следует себя беречь.

Сказала и укол совести ощутила. Не надо становиться похожей на них.

Леди Флоттэн наклонилась ко мне и прошелестела:

— Ты — маленькая дрянь, которая думает, что ей все сойдет с рук лишь потому, что она умеет ублажать мужчину… а он слишком бесхребетен, чтобы указать тебе на место.

Вот Кайя она зря трогала.

— …но найдутся другие неравнодушные люди.

— Не сомневаюсь. — Я выдержала ее взгляд и нашла в себе силы улыбнуться. — И все эти милые люди забыли, что являются лишь гостями. По-моему, крайне невежливо со стороны гостя вести себя так, как ведете вы. Посему, будучи хозяйкой в этом доме, я прошу вас избавить меня от вашего бесценного общества.

И все-таки хорошо, что Лаашья рядом. С ножами… да и в принципе… определенно леди Флоттэн желала бы моей смерти. Медленной. Мучительной. И чтобы побыстрее.

Не дождутся.

Достали.

— Ты меня… выставляешь из замка? — прозвучало с некоторым удивлением, словно дама только сейчас осознала возможность подобного исхода.

— Да. Уж будьте так любезны.

И совесть на сей раз молчит…

Очередной порции яда наша светлость дожидаться не стала, у нее имелись еще дела. Вряд ли леди Флоттэн привыкла к подобному обращению… лишь бы веер в спину не метнула. Я прямо чувствую, как между лопаток кожа чешется, небось от взгляда ласкового.

— Ты… — донеслось в спину. — И твоя маленькая шлюха… еще до весны вас не станет.

— Вы мне угрожаете? — Оборачиваться я не стала.

— Я тебя предупреждаю.

— Спасибо.

Она просто сказала. Со злобы. От невозможности промолчать и съесть унижение, которое обычно выпадало на долю других. И на самом деле она ничего не знает о весне, о планах Кайя, о том, что нельзя полагаться только на чужую помощь.

Надо дотянуть до бала, а потом мы уедем.

И моя на Мюррея злость уже почти прошла. В конце концов, вряд ли он хуже этих, а если и вправду даст Кайя свободу, то я всем сердцем полюблю сего замечательного человека.

— Ты сильно рискуешь, Иза. — Ингрид коснулась моей руки, привлекая внимание. Пальцы у нее были холодные. Неужели боится? — Многие сочтут тебя… несправедливой. Осудят.

Плевать. Я не собираюсь и дальше глотать оскорбления.

— У тебя и без того врагов хватает. Не давай лишнего повода.

Прости, Ингрид, но на сей раз твой совет неуместен. Врагов не станет меньше, если я проявлю слабость. Скорее уж они окончательно обнаглеют.

— Акуно, позаботься, пожалуйста, чтобы покои леди Флоттэн тоже задействовали в подготовке бала. Думаю, там прекрасно разместятся человек сорок…

— Да, ваша светлость.

Как мне показалось, карлик улыбнулся.


Урфин точно знал, что эта женщина примет его приглашение хотя бы затем, чтобы удовлетворить собственное любопытство. И поиздеваться, если случай выпадет.

Когда-то она ему нравилась… больше, чем просто нравилась.

Все ошибаются.

— Вы так на меня смотрите. — Леди Лоу протянула руку, позволяя поцеловать. Шелковая перчатка холодна, как змеиная кожа, и все же это ее прикосновение в чем-то нежное, двусмысленное.

Ей хорошо такие удаются.

— Любуюсь, — честно ответил Урфин.

Она и вправду стоила того, чтобы на нее смотреть. Смена облика ей не повредила, наоборот: лишенное привычного слоя пудры лицо больше не походило на маску. Собственные волосы Лоу — бледное золото, в котором проблескивает роса алмазных капель. И сетка, их удерживающая, незаметна. Золото с золотом сливается. Прическа выглядит небрежной, но эта иллюзия.

Все в ней — обман.

— Ваше внимание мне льстит.

Легкая улыбка с оттенком грусти. И очередное, уже явно неслучайное прикосновение.

— Да неужели? Мне казалось, вы меня ненавидите.

— Мне жаль, что мы тогда друг друга неправильно поняли. — Она умела говорить тихо, заставляя прислушиваться к каждому слову, наклоняться из опасения упустить что-то важное.

Урфин помнит.

И взгляды из-под ресниц, с тоской, с мольбой о защите. Разве можно отказать?

Ей нравилось смотреть, особенно в зеркала, которые с готовностью отражали ее совершенство. Или на худой конец в чужие глаза — в них она ловила восхищение. И, лишенная его, бледнела. Поэтому и таскала за собой девочку-тень.

Та и сейчас сидела на соседней скамье, неслышимая, невидимая… раньше у Урфина получалось забывать о ее присутствии. Сейчас он с трудом притворялся равнодушным.

— Но мы еще можем все исправить?

— Конечно, можем. — Урфин убрал ее руку с плеча. — Начнем с моей невесты…

— Твоей невесты… ты так быстро обзавелся невестой. А когда-то говорил, что никто, кроме меня, тебе не нужен. Помнишь, обещал сделать что угодно, лишь бы я была счастлива? Ты так легко раздаешь обещания.

— С тебя пример беру.

Леди Лоу отстранилась, скорее позволяя разглядеть себя. В этом платье из тонкого, слишком уж тонкого кашемира, она выглядела раздетой, хотя никто не мог бы упрекнуть, что платье открывает больше дозволенного. Скорее уж память дорисовывает то, что скрыто.

И Урфин удавил бы память, если б мог.

— Оставь Тиссу в покое.

— Иначе?

Очередная игра, в которую его вынуждают ввязаться.

— Просто оставь в покое. Дорогая, я знаю, что ты — злобная тварь и ненавидишь меня столь же искренне, сколь я тебя презираю, но при этом забываешь один момент. Я — не Кайя. Меня не остановит ни то, что ты по какому-то недоразумению считаешься женщиной, ни то, что я с тобой когда-то спал.

Не поняла. Слишком уверена в себе, в отце, в могуществе рода, в непоколебимости своего положения.

— Ты по-прежнему неравнодушен.

Почти приглашение.

— И мы могли бы заключить союз… ты бы помог исправить ошибку, которая случилась по твоей же вине. А я… я бы тоже что-нибудь для тебя сделала.

Рука касается бедра и на бедре же остается, но медленно скользит вверх.

— Ты меня хочешь.

— Конечно, — глупо отрицать очевидное, — ты красивая женщина. И я с превеликим удовольствием отымел бы тебя еще раз. Или два. Или как получится, но, видишь ли, есть один… нюанс. От таких, как ты, всегда есть риск подцепить что-нибудь нехорошее. А у меня сейчас здоровье слабое. Дядя беречься велел.

От пощечины Урфин увернулся и руку перехватил, сжал крепко, позволяя ощутить силу.

— Пожалеешь. — Леди Лоу продолжала улыбаться и смотрела прямо в глаза. — Мне еще не отказывали.

— Неужели? А мне показалось, что я и здесь не первый.

— Не хотелось бы тебя разочаровать, но ты нигде не первый. Или ты думаешь, что одна женщина чем-то лучше другой? Не будь таким наивным. Мы все умеем притворяться…

Он не стал уклоняться от поцелуя. Нежного, по-девичьи робкого.

Ядовитого.

— Радость моя, — Урфин вытер губы, — ты никогда не думала о том, что будет с тобой, если ты перестанешь быть такой… красивой?

— Угрожаешь?

— Нет. Просто с женщинами вроде тебя порой случаются… всякие неприятности.

— Какие же?

— Сифилис… красная рожа… это когда кожа шелушиться начинает и облезать. Или вот серая гниль, от которой выпадают волосы, зубы, а внутренности превращаются в кисель. В городе сейчас настоящий рассадник болезней, а твои друзья далеко не все разборчивы в связях. Я волнуюсь.

— Как мило с твоей стороны. — Леди Лоу вытащила из корсажа свернутые трубочкой листы. Тончайшая бумага, почти прозрачная, такую используют для снятия копий, и бледные чернила. Запах духов, пыльца золотой пудры. Красная ленточка. Она тщательно готовила этот подарок, и принимать его — безумие. — Возьми. В благодарность за заботу… мне кажется, ты оценишь.

Письма. Копии. И самое разумное — отправить их в камин.

— Жаль, конечно, что остальные Гийом унес с собой. Там много интересного…

Леди Лоу махнула рукой, подзывая тень, которая с радостью кинулась к ногам подруги.

— Знаешь, — леди Лоу коснулась светлых волос тени, и та засияла от счастья, — я никак не могу избавиться от мысли, что вот таким ты был бы удобнее в использовании… возможно, когда эта издохнет, я куплю себе мальчика. Светловолосого. Синеглазого…

Урфин все-таки сбежал. От этого смеха, от пустого взгляда тени, в котором не было ничего, кроме безграничной любви к одному-единственному человеку, от собственного страха.

Он врал, когда говорил, что не помнит кокона. Свет. Вспышка за вспышкой пробивается сквозь сомкнутые веки. И невозможно высчитать ритм. Урфин начинает, но сбивается. Гул, который нарастает, подавляя способность двигаться, чтобы оборваться в тишину, в звук, ощущаемый скорее разумом, чем ухом. Движение в неподвижном мире. И пространство безгранично расширяется… нет больше ни верха, ни низа.

Ничего. Включая самого Урфина.

И писем. С первых слов становится ясно, чьи они.

У девочки аккуратный почерк. Буква к букве. Строка к строке.

Не стоит читать чужие письма, особенно такие… нежные. И по-девичьи глупые. Бестолковые, как она сама.

…я умоляю вас забыть мое имя…

…и более никогда не беспокоить меня, если в вашем сердце есть…

У Гийома нет сердца.

И писем других не существует. Скорее всего. Имейся у Лоу что-то посерьезней, она бы не отказала себе в удовольствии поделиться. А если так, то… Что делать? Потребовать объяснений? Или забыть? Забыть не получится, а притвориться можно. Хотя бы попробовать.

Решить на месте.

Урфин вошел без стука, нарушая очередное правило, но к проклятым мирам все правила.

Тисса стояла вполоборота в шали из желтого шелка поверх сорочки. Руки подняты. Поддерживает копну волос, смотрит в зеркало, не замечая Урфина. У ног ее — смуглый парень, которого тотчас захотелось убить просто за то, что он здесь и сидит.

— …а талию предлагаю сделать чуть более завышенной. И не следует бояться декольте…

…всего-навсего портной.

Изольда его рекомендовала, но Урфин не предполагал, что этот портной настолько молод.

— Здесь… — Если бы парень коснулся Тиссы не деревянной палочкой, но рукой, Урфин бы эту руку сломал. — …Пустим атласную ленту. Сзади — три складочки и небольшой шлейф, который можно украсить…

— Шлейф. — Урфин понял, что еще немного, и он все-таки потеряет контроль над собой. — Шлейф — это хорошо…

Тисса обернулась. И ее взгляд, ее улыбка развеяли наваждение.

Письма… это глупость, повторения которой Урфин не допустит. А Гийом в любом случае не жилец.

— Мы… закончили? — спросила она.

— Да, леди. — Портной, поднявшись с колен, поклонился. — Но вы все-таки подумайте хорошо. Отказаться вы всегда успеете, а вот сшить бальное платье за несколько дней будет сложно…

Он ушел в спешке, забыв на ковре несколько булавок, белый лист с наброском и ленту.

Кажется, испугался.

И улыбка Тиссы тает. А в глазах появляется беспокойство.

Нельзя напугать ее еще больше. Спрячется. И будет снова вежливой, тихой, неживой.

— Что с вами?

— Ничего. Вспомнилось… неприятное.

— Не надо вспоминать неприятное. — Она подошла и коснулась щеки. — У вас кровь идет.

Точно. Опять льется из носа, а Урфин и не заметил. Вид у него сейчас наверняка жалкий. Защитник… себя защитить не способен.

— Идемте. Вам надо прилечь. — Тисса, придерживая шелковую завесу. — Урфину отчаянно хочется, чтобы та съехала, — берет его за руку. И вырываться, возражать нет желания.

Козетка для него тесновата, но если перекинуть ноги через гнутый бортик, то вполне терпимо.

— Запрокиньте голову, пожалуйста. Я сейчас.

Отсутствует она недолго и возвращается с миской холодной воды. Переоделась. И невольная мысль мелькает, что халат держится на одном пояске, который легко развязать. И девочка не станет сопротивляться. Она не поймет даже, что происходит, но… это подло.

Отжав хвост полотенца, Тисса пристраивает его на переносицу и пытается зажать пальцами, но силенок у нее маловато. И Урфин сам сдавливает нос. Она же вытирает кровь, осторожно, точно опасаясь причинить боль.

— Не испугалась? — Голос гнусавый, отчего самому смешно становится.

— Нет. У папы тоже часто такое случалось. Ему много раз нос ломали. И сосуды стали слабыми. Лопались… мне не следовало оставаться наедине с… ним. Но позвать было некого…

— Я не сержусь.

Уже — нет. Вопрос, как надолго хватит.

— Вы бы не возражали, если бы я… наняла компаньонку? Та женщина, которая учит Долэг манерам. Она вдова и очень милая. Она согласилась бы… если, конечно…

Самому следовало бы подумать. Идеальный вариант с его-то характером. А еще лучше запереть. Чтобы решетки на окнах. И замок на двери. Лучше два. Постоянный присмотр, конечно. Только вот… когда Урфина самого запирали, он душу готов был отдать, лишь бы выбраться. Нет, цепь — не выход. А что тогда?

— Тисса! — Урфин убрал полотенце. Кровотечение, кажется, остановилось, но подняться ему не позволили. — Ответь, пожалуйста, честно. Тебе нравится Гийом?

Вот зачем было спрашивать? Закушенная губа. И вид совершенно несчастный.

— Раньше — да… я не знала, какой он. И какой вы.

Что ж, сам хотел правды. И хотя бы не лжет… не похоже, чтобы лгала.

— И какой я?

Вместо ответа Тисса протянула колечко. Неширокое. Гладкое на ощупь. Серебряное с виду, но в отличие от металла — теплое. Кайдаш.

И если так, то не один Урфин приступами ревности страдает.

Хотелось бы думать.


Юго смотрел, как умирают пушки.

В чем-то их было жаль: красивые, беспомощные перед людьми и невиновные, если разобраться. Оружие лишь делает то, для чего предназначено.

Как Юго.

Он стоял достаточно близко, чтобы слышать стон металла под тяжелой рукой протектора. Юго, конечно, знал, что они сильны, но вот увидеть воочию… и, главное, никаких смущений поля. Кайя Дохерти не использовал магию.

Он просто убивал пушки.

Искореженный металл продадут оружейникам. И бронза очистится огнем, сменит форму, возродится в новом образе. Будет ли тосковать о прежней жизни? Вспомнит ли вообще, чем была? И, возвращаясь в замок, Юго новыми глазами смотрел на бронзовые подсвечники. И ручки. Дверные завесы. Декоративные мечи и прочие, несомненно, нужные вещи. Неужели и они когда-то были оружием?

А наниматель не выдержал: он наблюдал за смертью оружия из окна. Издали. И все же был впечатлен.

Передумает?

Скорее, уверится, что поступает верно.

— Он чудовищен. — Наниматель не обернулся. Они уже достаточно долго были знакомы, чтобы научиться чувствовать друг друга. — Теперь ты понимаешь? Это монстр.

— И воплощение зла.

— Да.

Наниматель не понимает юмора. Или Юго разучился шутить.

— Мы справимся и без пушек. — Наниматель обернулся. Сколько же ненависти в его глазах. И фанатичная уверенность в собственной правоте. — Если ты все сделаешь правильно.

— Я не промахнусь.

А Кайя Дохерти достаточно силен, чтобы выжить. Во всяком случае, Юго на это надеялся.

## Глава 20. БЛИЖЕ К НАРОДУ

> У нас в стране всего хватает, другое дело, что не всем…

> Из дискуссии о справедливости распределения материальных благ, разгоревшейся в трактире «Кот и ключи» между подмастерьями гильдии кузнецов и гильдии ткачей

Я снова нервничала.

И грызла ногти. Отчаянно уговаривала себя прекратить — где это видано, чтобы высокопоставленная особа ногти грызла? — но, прекратив, нервничала еще сильней.

Главы гильдий — это не благотворительницы. Это суровые, умудренные опытом мужи. С сединами. Морщинами. И твердыми убеждениями, среди которых, подозреваю, центральное место занимает постулат, что женщине вредно много думать.

А тут я со своими идеями.

И Кайя не возвращается… он рядом, я чувствую, могу позвать, но это — полная капитуляция. Выходит, что без Кайя наша светлость ни на что не способна.

— Ты выглядишь более чем достойно. — Ингрид помогла надеть цепь и корону. — Спасибо.

— За что?

— За сына… я его несколько лет не видела. Совсем большой стал. И меня не помнит.

Макферсон сдержал слово, но вряд ли его можно уважать за это. Он откупился ребенком, как и собственной помощью от наказания, умудрившись при этом остаться в рамках закона. И, честно говоря, меня пугает одномерная гибкость этих рамок.

— Тебе не позволяли с ним видеться?

— Иза, у нас это… скорее нормально. — Ингрид поправляет волосы, которые и вправду отросли к вящему огорчению куафера. Он все еще не может понять, чем нашей светлости парики не угодили. Парик — это ведь так удобно.

Не говоря уже о том, что красиво.

Он как-то принес мне клетку, сплетенную из чужих волос, с канарейкой внутри.

И дерево, украшенное живыми розами. Их можно менять по мере увядания, но прическа останется свежей и оригинальной.

Или вот корабль…

Вариантов тысячи, а наша светлость упорствует. И многие дамы следуют ее примеру, лишая куафера законного дохода.

— Дети принадлежат мужу. Или родственникам мужа. Или родственникам жены, если ее род более знатен. Поэтому у нас не принято привязываться к детям.

Интересно, как это у них получается? Что-то я не представляю, чтобы можно было не привязаться.

И… вот мы с Кайя больше как-то не поднимали эту тему, но я вдруг представила, каким будет наш ребенок. Рыжим. Определенно рыжим. И хорошо бы спокойным, как Кайя. Возможно, станет морщить нос, задумавшись над Очень Важной Проблемой. Или вздыхать горестно, когда эта самая проблема представится вдруг неразрешимой.

Уж совершенно точно, что не привязаться к нему не выйдет.

— От женщины требуется исполнить свой долг. — Ингрид смотрит на меня с насмешкой, словно ей удалось заглянуть в мои мысли и они ее развеселили наивностью. — Детьми занимаются няньки. Кормилицы. Гувернантки и гувернеры. Я видела сына лишь по вечерам, когда мне разрешали подниматься в детскую. Но многих это устраивает…

Не меня. Я уж точно не собираюсь отдавать ребенка кому бы то ни было.

Представляю, чему его здесь научат из самых благих побуждений.

— Однако я рада, что мой сын теперь со мной. Хотя бы ненадолго.

— Почему ненадолго?

— Ему пора учиться. Мальчики рано уходят из дома… так принято. И если Деграс ответит на мое письмо, то Нияр отправится на Север.

— А ты… хотела бы поехать с ним?

Мне будет не хватать Ингрид, но имею ли я право удерживать ее?

— Конечно, — она безмятежно улыбнулась, — но меня не поймут. Он должен взрослеть, как взрослеют другие, иначе не сможет выжить потом.

А моему сыну тоже придется однажды уехать? Так принято. Так правильно.

— Не думай о том, чего нельзя изменить. Будущее наступит в свое время… а тебе пора.

Пора?

Уже?

А где Кайя? Я не смогу одна… я не справлюсь.

Хотя куда нашей светлости деваться?

Подбородок выше, улыбку шире, и от короны руки убрать. Тяжелая, глядишь, не свалится… и, главное, побольше уверенности в себе. Знать бы еще, где ее берут.

Гильдийные старейшины ожидали нашу светлость в зале, главным украшением которого являлся стол из черного мрамора. И колонны… куда ж без колонн-то? Сводчатый потолок. Массивные люстры. Свечи. Камин. Жерла воздуховодов черными пятнами. У этого замка есть уши, и он не стыдится следить за обитателями.

…Иза. Я скоро буду. Ничего и никого не бойся.

Я не боюсь. Я паникую и от паники никого и ничего не вижу. Ну, кроме стола и пары высоченных стульев, украшенных гербом дома Дохерти.

Мне на тот, который чуть поменьше.

И снова без подушечки. Да уж, чтобы усидеть на троне, нужна не только голова, но еще и свинцовая задница. Ничего, со временем обретем.

Старейшины при моем появлении встают. Кланяются. Не мне, Изольде, но короне и цепи, символам власти.

— Добрый день, многоуважаемые мэтры! — Я сажусь, и старейшины следуют моему примеру. — Я бесконечно рада приветствовать вас в моем замке.

Именно так. Это мой дом. И мой город.

Лучше бы им согласиться.

Нестройный хор голосов уверяет, что многоуважаемые мэтры также счастливы лицезреть нашу светлость. Их с полсотни. Гильдий первого круга всего двадцать пять, но некоторые прислали двоих или троих представителей.

Количество мест за столом ограничено. Ранг определен давным-давно. И символы, вырезанные на граните, словно говорят, что ничто и никогда не изменит этого порядка.

Даже сам этот зал не используется для иных целей.

Нерационально как. Но символично.

По правую руку Кайя — мэтр Ортис, глава гильдии оружейников, дебелый мужчина с несколько женскими чертами лица. На нем застыло выражение растерянное и даже несчастное, словно мэтр не понимает, почему и как оказался в этом престранном месте. Его можно было бы принять за человека недалекого, которого легко обмануть, и полагаю, находились глупцы, которые пытались. Но вот жесткий цепкий взгляд мэтра разрушал образ. Слева от меня — старейшина золотых дел мастеров, мэтр Эртен. С ним мы уже знакомы, и я улыбаюсь этому человеку вполне искренне. Он кивает в ответ.

— Я пригласила вас, чтобы обсудить некоторые проблемы…

…боги, где Кайя? Я не умею произносить речи!

Меня не учили быть политиком!

— …которые, как выяснилось, имеют место быть. И попытаться вместе найти такое решение, которое пойдет на пользу городу.

Глава гильдии врачей, мэтр Далли, степенный старик с длинной бородой, заплетенной в косу, хмурится. Трое купцов, одинаково тучных, неповоротливых и бородатых, косятся друг на друга с явной враждебностью. А ткачи и вовсе словно бы дремлют…

— Будем рады служить дому Дохерти, — отвечает за всех мэтр Ортис. И голос у него женский, высокий с визгливыми нотами. — Мы рады, что ваша светлость обратили внимание на нужды города.

Любезность в ответ на любезность. Обольщаться не стоит, но я успокаиваюсь. Эти люди охотно или нет, но выслушают меня. Они настроены скептически, но все же не спешат отворачиваться, обдав презрением. И значит, бояться нечего.

— Насколько я слышала, у всех гильдий есть общая беда. Не хватает талантливых учеников. Таких, из которых со временем выросли бы мастера, равные учителям…

Лестью дело не испортишь.

— …и вы вынуждены брать в ученики всех, кто имеет достаточно денег, чтобы заплатить за учебу. Вне зависимости от наличия таланта. Верно?

— Да, ваша светлость. — Мэтр Далли обладает неожиданно звучным басом, что никак не увязывается с общей хрупкостью фигуры. — Мы все находимся в сложном положении. Гильдия не имеет права отказать тому, кто жаждет знаний и готов за них платить.

— …даже если платит криворукая бездарь… — добавил мэтр Ортис.

— …или глупец, уверенный, что в торговле нет ничего сложного…

— …а к нам идут мечтатели…

Тема и вправду оказалась довольно болезненной. Я позволила им говорить, вслушиваясь в обрывки фраз. И лишь мэтр Эртен молчал, словно происходящее вокруг его не касалось, но когда страсти накалились — кажется, на противоположном конце стола кто-то на повышенных тонах доказывал, что пекари ничем не лучше мясников, — поднял руку. Кулак мэтра Ортиса тотчас ударил по столу, заставив покачнуться посеребренные канделябры. И воцарилась тишина.

— Ваша светлость, — мэтр Ортис поднялся и поклонился, — вероятно, хочет сказать, что гильдии могли бы брать талантливых учеников из тех, кто не имеет денег на уплату взноса. Однако ваша светлость должны понимать, что, сделав исключение один раз, мы вынуждены будем делать его снова и снова…

— Всецело согласна с вами. И хочу предложить немного… иной вариант. Учить не бесплатно. Учить в долг. Гильдия заключит с перспективным учеником договор, где будет прописана сумма и срок возврата этой суммы по окончании учебы…

— А в случае, если он не сумеет вернуть долг? — поинтересовались откуда-то издали.

— Мэтр Ортис, что происходит с должниками?

— Они сами становятся имуществом. — Глава оружейников вернулся на место. — Стоимость обученного раба в любом случае покроет затраты гильдии…

— Даже при условии ограничения срока рабства. — Кайя все-таки появился, и старейшины поспешили приветствовать их светлость.

…вижу, у тебя все прекрасно получается.

…о да, я натолкнула людей на мысль, как законным образом обратить других людей в рабство. Ты считаешь, что это замечательно?!

…сердце мое, это же было очевидно с самого начала.

…не для меня.

Чувствую себя полной дурой. Действительно, удачно получается: гильдия вкладывается в образование людей, а потом эти образованные люди становятся имуществом гильдии.

…Иза, не сердись. По нашим законам должник сам является имуществом. Чем больше он знает и умеет, тем большую представляет ценность. Это стандартный риск. И те, кто решатся воспользоваться договором, будут о нем знать. Нам лишь останется пресекать злоупотребления. То есть проследить, чтобы цены не завышали, а сроки возврата долга были реальны. И ограничить предельный срок рабства.

В его изложении все выглядит просто. Я же… чувствую себя так, словно предложила раздавать детям конфеты с ядовитой начинкой. Будут злоупотребления.

Люди, сидящие за столом, не плохи, не злы, но умеют считать деньги. И найдут обходные пути.

Со временем.

И Кайя ввяжется в очередную войну за справедливость, уже на новом фронте.

…я этого не боюсь.

Его прикосновение ободряет. И я нахожу в себе силы успокоиться. В следующий раз наша светлость учтет некоторые особенности местных реалий.

— Добрый день, многоуважаемые мэтры. — Кайя садится, накрывая мою руку ладонью. — Рад вновь видеть вас здесь. Смотрю, вы уже приступили к обсуждению.

— Надо полагать, ваша светлость поддерживают эту идею?

— Да. Более того, дом Дохерти готов взять на себя часть расходов. Мы испытываем постоянный дефицит оружейников, докторов, стекольщиков, портных, сапожников, лудильщиков, аптекарей… список огромен.

Молчат. Смотрят. Ждут. И по лицам не понять, считают ли упрек справедливым.

— Мы выплатим гильдиям суммы, необходимые для обучения нужного нам количества специалистов. Позже лорд-казначей свяжется со старейшинами. Мы не берем на себя труд определять степень таланта, доверяя это мастерам.

Ох как тихо стало…

— Мы надеемся, что они воспользуются возможностью, чтобы найти тех, кто действительно достоин вашего времени.

— А взамен?

— Взамен — до выплаты долга мастер работает там, где, по моему мнению, он нужен.

— Бесплатно?

— Нет.

В общем, как-то разговор пошел… хорошо так пошел. Бурно. Временами до крика, но без кулаков, хотя, подозреваю, многие были бы не против.


— Терпишь?

— Терплю. — Урфин подал чистую тряпку, которую Магнус спустя секунду швырнул в угол. Там уже собралось изрядно таких, вымазанных в крови, краске и ароматном гаяровом масле. Оно успело пропитать кожу, придав ей специфический желтый оттенок, а заодно и невыводимый аромат роз. На отдушку алхимики не поскупились.

Хорошую сделали. Сутками держится. Урфин уже успел возненавидеть розы.

— Не кривись. Были еще лилии. И эти… цветы страсти. Хочешь цветами страсти пахнуть? — Магнус вернулся к иглам и ножам.

— Я ничем не хочу пахнуть!

Гаяровое масло способствовало заживлению ран и закрепляло рисунок. С годами краски не поблекнут, а рубцы не разгладятся. Но вот другая особенность масла, которую многие считали основной, делала сам процесс нанесения рисунка невыносимо мучительным. Каждое прикосновение ножа отзывалось такой болью, что Урфин начинал понимать, почему гаяры судят о воине по количеству татуировок.

Им бы определенно понравилось.

— А я тебе предлагал Кайя позвать. — Дядя действовал быстро и точно. Прикосновение зубила. Удар молоточка. И снова прикосновение. Удар. Прикосновение… расслабиться не выходит. И боль воспринимается чередой вспышек. Когда кажется, что терпеть дальше не выйдет, Магнус возвращает инструмент в стакан со спиртом и берется за краски.

Сам смешивал.

Да, среди гаяров ему цены бы не было, стал бы великим тохунга-та-моко.

На верхней части, которая начала уже подзаживать, образовывались рубцы, аккуратные, ровные.

— Сегодня-завтра закончим. Потерпи уж, хорошо?

Терпит. Что ему еще делать остается? Только терпеть и мечтать о чудесном моменте избавления… знал же, на что соглашался.

— Сейчас перерыв, отдышишься и продолжим. На вот. — Магнус прикладывает к коже полотенце, пропитанное травяным составом. Прохладное. Снимающее боль. — Держи, держи… сейчас отойдет немного.

Хуже боли только зуд заживающей кожи. И Урфин уже не уверен, что все это когда-нибудь закончится. Магнус разливает остывший чай, добавляет мед и еще что-то, но только в один стакан, который протягивает Урфину.

— К вечеру отойдешь, — обещает дядя. И Урфин соглашается.

Если позвать Кайя, то боли не будет. Вообще.

— Мне придется уехать. Я бы уже уехал, но…

…но возится с Урфином и, значит, считает это дело важнее прочих.

— …с тобой закончить надо. А эти обождут. Ты пей чаек, пей. Он не сразу подействует.

Горький. И запах такой, смутно знакомый.

— Дело в пушках?

— В том, кто и где их делает. Капитан мало знает. Его дело — забрать груз, доставить и обменять. Забирал на Кишаре…

…Урфин знал это место. Опасная вода. Иглы рифов. Отмели. Сильные течения. И удобные тайные бухты, найти которые может лишь свой человек. На берегу не проще — плоскогорья. Пещеры. Козьи тропы… хотя по козьей тропе такой груз не протащить. Значит, пользовались большой дорогой. Такие тоже имеются. К Кишару сотни дорог идут.

— Вряд ли бы везли совсем уж издалека. — Дядя задумчиво пощипывал бороду. Пальцы его окрасились лазурью и серебром, частицы которого оставались на бороде. — Интересно, что неподалеку от Кишара ферма одна находится, из тех, к которым приглядеться бы надо… и городок примечательный. Маленький городок. С плавильнями… шаесская бронза. Ортис так и сказал. Он жук хитрый, но тут врать не станет.

Боль и вправду отступала, а вот чай, похоже, не действовал. Только вяжущая горечь осталась во рту.

— Если ты прав, — язык сделался непослушным, — то они давно уже убрались оттуда.

— Не скажи, мальчик мой. Ты недооцениваешь жадность человеческую. Свернуть ферму не так-то просто. Там же бабы. Беременные. Родившие. Младенцы. Молодняк… не кривись, тебе придется с этим дело иметь. И уже пора учиться злость сдерживать.

— Это чай.

— Ага, конечно, чай. Не тронут их до последнего, убытков побоятся. Да и с пушками тоже… для литья много чего надо. Был бы Тень, он бы не поскупился, вырезал всех. А эти пожадничают. Ты ж корабль видел? Что, голова кружится? Бывает. Покружится и на место вернется… вот правильно, приляг.

— Я… должен… ехать.

— Нет, дорогой. Ты тут останешься. Не обижайся, но так надо.

Крепкий был у дяди чаек. И вроде бы понятно все, что происходит вокруг, а тело легкое, чужое.

— Плавильни Кормаковы, — тихо добавил дядя, возвращаясь к инструментам. — И ферма, через третьи руки, но его. А если получится найти хоть что-то…

…то сбудется заветная Урфинова мечта: избавиться от старой сволочи.

— …но надо действовать очень аккуратно. А ты пока не умеешь. И нет, я не думаю, что Кормак действительно с этим связан. Он слишком умен, чтобы так подставляться. Но если уж случай выпал… закрывай глаза, дорогой. И думай о чем-нибудь хорошем…

Прикосновения ощущались. И боль была, но какая-то очень далекая, несерьезная. Скорее уж, она мешала окончательно провалиться в сон, позволяя слушать спокойную дядину речь.

— Вы, главное, здесь глупостей не натворите. Это в первую очередь тебя, дорогой мой, касается. Не геройствуй. Сиди тихо. Наблюдай. Думай. Будет кто любопытствовать, дай понять, что у меня очередной срыв. Займись Советом. Пора их проредить… используй Макферсона. У него наверняка имеется, что Кормаковым людям предъявить. Собирай. Ищи свидетелей. Бумаги. Исполнителей. Кайя говорить не стоит. Незаконно это… но давно пора было сделать. Вычисли, кого надо убрать, чтобы остальные присмирели. И думай, мальчик мой.

Урфин думал. Каждую минуту прокручивал в голове список, пытаясь понять, где именно ошибся, его составляя. Пяток имен, но все несерьезные. Урфин к каждому присматривался и… отбрасывал.

Возвращал.

Снова отбрасывал.

Составлял список наново, понимая, что идет тем же путем.

Тень умен. Хладнокровен. Состоятелен. Его денег хватает на типографии. И на наемников. На пушки… или здесь равноценный обмен? Или те, кто предложил такой обмен, рассчитывают на смуту?

Смута выгодна.

Недолгая. Долгую Кайя не допустит, но даже временное ослабление власти дает простор для действия. Потери спишутся. А рабы всегда в цене. Особенно если грамотно использовать ресурс.

Работорговцы поддержат бунт…

— Спокойно лежи, что ж ты… — Дядя не позволяет подняться, хотя вряд ли у Урфина хватило бы сил. Надо сказать. Это важно. Пока помнит.

С памятью в последнее время что-то не так.

Но это важно.

Нельзя уезжать. Бунт состоится. Слишком рискованно откладывать. И на месте Тени Урфин рискнул бы. Пушки — для устрашения. В условиях города от них толку мало. Разве что как демонстрация силы. А вот реальная сила — это наемники.

И толпа.

— Конечно, дорогой, я слышу. Бунт — это временная неприятность. Да и… если не выйдет предотвратить, то используем. Народное недовольство — хороший повод, чтобы обрезать полномочия Совета. И приписать пару-тройку трупов. Но лучше, если не допустить крови.

Как? Кажется, Урфин говорит вслух.

— Учись использовать ресурсы. В твоем распоряжении гарнизон, городская стража, рыцари…

Это верно, но…

Дядя подносит чашку, заставляя допить остатки травяного варева.

— Не все ж тебе по воронам из рогатки… пора и за серьезные дела браться.

А если Урфин не справится. Не получится… получится… нельзя было пить чай. В голове пустота, хотя и думается на редкость легко. Никто из пятерки не подходит. Надо шире.

Тень…

…девушка с пустыми глазами. В них любовь…

…женщины одинаковы…

…если посредник… Тень беспола… нельзя было упускать. Урфин попытался поймать мысль, которая была невероятно важна. Но дядино бормотание спугнуло ее.

Нож вскрывает кожу. Будет чесаться. Мысль ушла. Важная. Урфин вспомнит.

Ему очень надо вспомнить.


Встреча со старейшинами шла именно так, как планировал Кайя. Шумно. Бурно, но в целом скорее толково. Эти люди нравились ему больше Совета, хотя бы тем, что не замыкались в собственной значимости, отвергая все и вся, что расходилось с их представлениями о правильности мира.

Они слушали.

Спорили.

И все-таки готовы были идти на уступки, если таковые казались разумными.

…Иза, ты очень устала?

…немного.

Кайя и сам слышал, но ему нравилось спрашивать просто потому, что он мог говорить с ней, а Изольда — отвечать. И ответы ее несли отпечатки ее же эмоций. Усталость. Сомнения. Предвкушение скорой свободы. И много-много мыслей о том, что еще нужно сделать. Слишком уж много.

…сейчас все закончится, но мне придется остаться.

…надолго?

Сожаление. И понимание.

…ужин. И возможно, дольше. Надо решить некоторые вопросы, но в твоем присутствии они не станут говорить.

…потом расскажешь?

…обязательно.

…тогда ладно. Нам с Акуно есть чем заняться… знаешь, кажется, я ненавижу балы. Мне всегда казалось, что это красиво, а тут… кошмар полный. Кайя, послушай, ты мог бы узнать осторожно, это Урфин запретил Тиссе на бал идти? Мне просто сказали, что она отказывается шить платье. А времени уже почти не осталось. И если он, то почему? Это как-то… неправильно. И вообще он моего портного напугал! Отелло фигов. Единственного, между прочим, вменяемого портного на весь этот город! Где я второго найду? Я не хочу опять в корсеты!

Она хмурилась, скорее от общей усталости, чем от злости. Кайя знал это состояние, когда для отдыха уже не хватает просто сна, а нужно что-то большее.

Уехать.

На Север.

И плевать, чего хочет Мюррей, — Ледяной дворец понравится Изольде. Сделанный из стекла и белого мрамора, он оживает именно зимой. Кайя помнит серое зеркало озера, замерзающего в первые же дни. Молчаливую стражу елей. И обындевевшие березы, ветви которых украшают бумажными фонариками. Скрытые зеркала, отражающие лунный свет, в котором дворец кажется выше, изящней.

Хрустальный флюгер.

Урфин еще мечтал добраться до него…

Алые грозди рябины.

А потом дальше, по санному пути. Чтобы наст скрипел под полозьями, кони взбивали снег в мелкую труху, и время от времени летело над трактом залихватское:

— С дороги!

Непременные бубенцы на сбруе. И одеяла из медвежьей шкуры. А в ногах — печка.

У Кайя получается передать ощущение тепла и дороги.

…всегда мечтала на санях покататься. Извини, что злилась. Ты-то ни в чем не виноват. Это у меня не выходит справляться.

…выходит. Ты слишком строга к себе. Ты хочешь всего и сразу, а это тяжело, особенно когда остальные против.

Потом будут фьорды. Изрезанный берег. Море, которое в грозу становится черным и стелет волны на скалистые простыни дна, готовое принять обессиленные схваткой корабли. Замки с высокими стенами, узкими бойницами и редкими окнами в донжоне. С длинными очагами, вдоль которых стоят столы. И места хватает всем, от баронов до слуг. На открытом огне жарят кабанов и быков, кур, перепелов и прочую живность, а старики поют песни о былых временах.

В этих песнях много правды.

Кое-что Кайя узнавал из них.

…не жди меня сегодня, ладно? Ложись спать. Я действительно не знаю, когда все закончится.

…это из-за листовок?

Да. А еще — пушек, которые доставили в город. И проповедников, что появлялись на улицах, говоря, что Ушедший создал всех людей равными. А если так, то правильно будет и все, что люди имеют, поровну делить. Гильдии не могли их не слышать.

И надо бы, чтобы услышали другое мнение.

Остаются трое. Мэтр Эртен, мэтр Ортис и молодой еще — относительно молодой — мэтр Вихро, глава гильдии кузнецов. Эти-то и принимают решения. Рано или поздно, но остальные пойдут за ними. Разве что кроме докторов и алхимиков, вечно считающих себя непричастными, стоящими выше прочих.

Старейшины не торопились говорить.

Они приняли приглашение, как принимали прежде, с достоинством и без душевного трепета, что, по мнению Совета, свидетельствовало о неспособности осознать ту высокую честь, которая им оказывается.

Ужин шел своим чередом.

Неторопливая беседа о посторонних вещах. Осторожные шутки. И вежливый смех. Похвала повару… и лишь по окончании трапезы мэтр Эртен заговорил:

— Городу лечебница нужна. Это хорошее дело.

Для него Кайя велел принести особый стул с твердой спинкой. У старика еще тогда спина побаливала, а после дня в Каменном зале и вовсе должна была бы разболеться.

— Мы поддержим. — Ортис занял место напротив Кайя.

Он не стеснялся смотреть в глаза, и, пожалуй, Кайя это нравилось. А Совет считает, что гильдиям не место в Верхнем городе, забывая, что гильдии этот город и построили, кормят и способны обрушить, хотя под обломками погибнут сами.

— И мы поддержим. — Кузнецы не отстанут от оружейников. Вечное соперничество, расколовшее некогда единую ветвь.

— Спасибо.

— С учениками другое дело… — осторожно начал Вихро. — Кто-то может решить, что ваша светлость вмешивается в дела гильдий. Ваша светлость платит сейчас ученикам, чтобы через несколько лет иметь собственных мастеров, которым будут больше прислушиваться к вашей светлости, чем к старейшинам.

Мэтр Ортис кивнул, соглашаясь, что подобное мнение если и не высказывалось, то явно мелькало в головах гильдийцев. Они тоже боятся за власть и в этом схожи с лордами.

— Мне просто нужны люди, которые бы работали. Не на меня. На других людей. И мне странно, что гильдии этого не видят.

Видят. Но им выгоден постоянный дефицит. Он означает, что мастера не останутся без работы и работа эта будет оценена по достоинству.

Им не нужна конкуренция.

И старейшины молчат, предоставляя Кайя возможность говорить.

— Я надеюсь, гильдии поймут, что мною движет забота о городе. Но я хотел бы побеседовать о другом.

— О пушках? — Ортис потер щеки, которые год от года становились более пухлыми и розовыми. — Нехорошее дело… уходили ученики. Уходили подмастерья. Никто не хочет ждать, пока освободится место. Два-три года — это хорошо. А если десять? Или дольше? Если у него не хватает таланта мастером стать? А он думает, что хватает? И тут ему говорят — наплюй, иди и будешь свободен.

— То есть кто-то из ваших?

— Возможно. Ваша светлость, я не хочу лгать. Но и отмалчиваться не стану. Я бы все понял, но чтобы пушки… в родной дом пушки!

Он и вправду был расстроен, этот человек, которого многие считали забавным. Поговаривали, что Ортис имеет привычку наряжаться в женское платье, но при этом добавляли, что странность эта никак не сказывается на таланте. Его руки творят волшебство.

— Город звучит иначе, — сказал Кайя, обводя взглядом людей, на чью поддержку рассчитывал гораздо сильней, чем на поддержку Совета. — Он более склонен… к мятежу.

— Это чужаки. — Мэтр Эртен говорил очень медленно, видно было, что слова даются ему с трудом. А когда его не станет? Кто займет его место? И будет ли этот мастер хоть вполовину столь же талантлив? — Они приходят и говорят, что мир устроен неверно. Что многое имеют те, кто ни на что не способен. А те, кто способен, вынуждены тяжело работать. Их слушают. Кайя, я знаю, что ты не желаешь зла городу. И люди тебе не безразличны. Но в этих словах есть правда.

— С каждым годом лорды позволяют себе все больше. И закон на их стороне. — Голос мэтра Вихро срывается. — Гильдии тоже имеют право решать!

— Или быть услышанными. — Оружейник в этом вопросе солидарен с кузнецом.

Право быть представленными в Совете, вот чего они добиваются.

Говорить. Слушать.

Менять законы, кажущиеся им несправедливыми.

Но Совет категорически против, единогласен как никогда в своем нежелании делиться властью.

— Если ваша светлость хотя бы раз осудит лорда…

— Если гильдия хотя бы раз даст мне свидетеля, способного выступить в суде. Вы щедры на жалобы, но не более того. Ты, Ортис, говорил, что с тебя требуют взятку за разрешение строить новые цеха. Но стоило мне предложить расследование, как проблема уладилась. А ты, Вихро? Ты же предпочел взять деньги с того барона, который изнасиловал девушку, но не просить у меня суда. Вы требуете, чтобы я воевал, но отказываетесь дать оружие. И как мне быть?

Молчат. Уверены, что худой мир все же лучше доброй ссоры. А с лордами ссориться себе дороже. Но если оставлять все как есть, то ничего не изменится. Вот только перемены нужны, как воздух.

— Я не хочу войны в городе. И войны с городом. Те, кто к ней призывает, не будут проливать собственную кровь. Они пошлют на улицы мальчишек, которые достаточно глупы, чтобы поверить в свою силу. И мне придется этих мальчишек убивать. А те, кто уцелеет, пойдут под суд. Бунт — это измена. Измена — это смерть. Таков закон.

Эртен молчит. И Ортис отворачивается, верно прикидывая, кто из молодняка уже почти готов выступить против лордов. Наверняка говорунов гоняют. Бьют. Порой, вероятно, калечат. Но слово сложно удержать в границах.

— Гильдии не позволят своим воевать, — сказал Эртен.

— Мы удвоили количество стражи. — Вихро ерзает, ему явно хочется сказать больше, но он не решается.

— Гарнизон тоже будет увеличен. — Кайя знал, что эта мера не поможет против тех, кто твердо решил умереть во имя свободы. — Но лучше, если войны не будет.

## Глава 21. ГРАНИ МИРА

> И человек тоже был ужасно диким.

> И навсегда ему остаться диким, если бы не женщина.

> «О роли женщин в становлении цивилизации». Трактат, признанный вольнодумным и запрещенный к распространению как подрывающий устои общества

Прежде Тисса видела ашшарцев лишь на картинках. И капитан был сразу и похож, и не похож на те картинки. Невысокий и смуглый до черноты, с длинной бородой, заплетенной в три толстые косы, он глядел на Тиссу с явным интересом. И ей хотелось спрятаться за тана, который и затеял этот ужин.

Когда он сказал, что в порту стоит корабль его старого доброго знакомого, человека в высшей степени интересного, которого он пригласил на ужин, Тисса подумала, что увидит кого-то, похожего на дедушку. Солидного, степенного господина…

А тут ашшарец.

— Бесконечно рада встрече с вами, — сказала Тисса, когда к ней вернулся дар речи.

Ашшарец щелкнул языком и улыбнулся.

А зубы у него позолоченные!

И вообще золота на капитане столько, что удивительно, как он не падает под тяжестью. На руках браслеты до самых локтей поднимаются — широкие и тонкие, украшенные камнями и причудливой резьбой. С колокольчиками и подвесками. В левом ухе — три серьги, а в правом — целых пять. И в носу тоже посверкивает крупный камень.

Золотые цепи на груди лежат сплошным панцирем, сминая драгоценные шелка.

За спиной ашшарца прячется чернокожий мальчик.

— Ай, хорошая женщина, Шихар. Сама белая. Волосы белые. Только тощая очень. Женщина толстой быть должна. Чтоб на ней лежалось мягко.

Зачем на ней лежать? Тисса мысленно прикинула, что если тан на нее ляжет, то, скорее всего, раздавит. Или он что-то другое имел в виду?

— Полегче, Аль-Хайрам. А ты его не слушай. — И тан сделал то, чего в приличном обществе не делают: обнял Тиссу. Ей сразу стало спокойней, хотя в черных глазах ашшарца мелькнуло что-то насмешливое. — Он шутит.

— Шучу, юная леди. — Аль-Хайрам склонился, коснувшись раскрытыми ладонями лба. — Я в мыслях не имел вас задеть. Но, напротив, я бесконечно рад, что мой старый друг решил обзавестись семьей. У нас говорят, что мужчина без семьи подобен ветру над пустыней. Ни сила, ни слабость его никому не нужны.

Определенно Тисса должна была сказать что-то в ответ, но обычные любезности, вычитанные из «Ста советов о том, как достойно принять гостей», никак не подходили к случаю. А от себя Тисса говорить боялась — у нее одни глупости в голове.

— Болтать он может долго. У самого три жены…

— Ай, взял бы и четвертую, — сказал Аль-Хайрам, глядя в упор. — У кого другого… да, у другого точно забрал бы. А может, и заберу? Все в Ашшаре станут говорить про Аль-Хайрама, который у Шихара жену украл… много славы будет.

— Посмертной.

Кажется, их сиятельство всерьез разозлились. А Тисса опять себя виноватой чувствует. Особенно оттого, что глаза ашшарца совсем не на лицо смотрят… и ведь она сама в этом платье сомневалась, все казалось, что вырез слишком уж смелый.

— Не злись, Шихар. Я тебе приятное сделать хотел. Зачем жена, которую никто украсть не хочет? Я гость в твоем доме.

— Ты гость в моем доме, — отозвался тан и, отпустив Тиссу, поклонился точь-в-точь, как ашшарец. — И прошу разделить со мной хлеб и вино.

— Ай, погоди. Какой гость без подарка?

Аль-Хайрам щелкнул пальцами, и мальчишка вышел вперед. Согнувшись пополам, он протянул Тиссе шкатулку. Широкая и длинная, высотой она была с ладонь. Умелый резчик покрыл бока ее удивительными узорами, а в крышку вставил крупный алый камень.

Тисса не была уверена, что имеет право принять этот подарок. Но мальчик стоял. Ашшарец смотрел с откровенной уже насмешкой, и тан, вздохнув, сказал:

— Бери. Это тебе.

Шкатулка оказалась довольно-таки тяжелой. И что в ней? Любопытство проявлять неуместно. Леди к лицу сдержанность.

— Благодарю вас от всего сердца. — Тисса надеялась, что этих слов будет достаточно.

— Там книга, юная леди. На моей родине такие книги дарят невестам.

Тан произнес что-то на языке, которого Тисса не поняла, но явно он не спасибо говорил. Кажется, тан снова злился. И тогда почему разрешил принять подарок? И не лучше было бы отказаться?

Но дедушка говорил, что ашшарцы очень обидчивые и мстительные.

— Ай, Шихар, вот поэтому ваши женщины мужчин боятся. Красивые, но холодные, как рыбы…

Тисса теплая. Она тайком руку потрогала. Определенно теплая.

— Так что вместе почитаете.

Он подмигнул Тиссе и рассмеялся, громко и не обидно. И Тисса почти совсем успокоилась. До тех пор, пока не обнаружилось, что тан решил устроить ужин по ашшарскому обычаю. И стола в комнате не было, зато имелся ковер из гладкого шелка, расчерченный квадратами, а в каждом квадрате стояло серебряное блюдо. И есть полагалось руками… а сидеть на подушках. Тан и вовсе лег, голову Тиссе на колени пристроив.

— Собственник, — сказал Аль-Хайрам и снова рассмеялся.

Он вообще смеялся легко и много, ничуть не боясь проявлять излишнюю веселость.

— Кто бы говорил. Ашшарцы женщин в… доме запирают. Строят специальный, где только женщины и живут. И дети еще. Мужчинам, кроме мужа, туда хода нет. А если случается женщине выйти из этого дома, то она должна надеть особую одежду и лицо закрыть.

— Только близким родичам и друзьям можно жену показать. — Аль-Хайрам зачерпнул из тарелки что-то бело-красное и, скатав шарик, отправил в рот. — Бывает, правда, что друзей после такого становится меньше… не вози жену в Ашшар. Украдут.

Он сам стал рассказывать про Ашшар. Про пустыню, где песок белый и тонкий, как снег. Днем он раскаляется, а ночью замерзает. В нем прячутся змеи и скорпионы, а также песчаные блохи, чей укус вызывает бешенство. Человек теряет разум и видит вокруг чудовищ, которых пытается сокрушить… и если человека привязать и держать три по три дня, то он вернется в разум. Но беда в том, что укушенные обретают невиданную силу. Их проще убить, чем связать.

Аль-Хайрам знает, о чем говорит. Его тоже кусала блоха, он был молодым и неопытным, а Шихар — молодым и сильным. Он остановил Аль-Хайрама. А тан возразил, что остановила лопата, ему же только и надо было, что держать покрепче. И смеялись уже оба.

Даже мальчишка, устроившийся за спиной ашшарца, и тот улыбался. Он был очень тихим и незаметным. И наверное, так надо… все тут знают, как надо, кроме Тиссы.

Она же, как ни старалась, не могла не смотреть на золотые зубы ашшарца, тем более что передние и камушками украшены были.

Как только держатся?

И главное, зачем? Разве удобно есть такими зубами?

Но если Аль-Хайрам и испытывал неудобство, то виду не показывал. Он все говорил и говорил. Про то, что должен Шихару за тот случай жизнь. И потом еще одну, потому что когда Аль-Хайрам крал первую жену, то нукеры прежнего ее мужа — нехороший человек, жестокий и старый, зачем такому красивая жена? — схватили Аль-Хайрама. И быть бы ему мертвым, когда б…

— Ешь. — Тану все-таки надоело лежать, и он сел, скрестив ноги.

…а Шихар — это такой зверь, который в горах водится. Большой зверь. Хитрый. Шкура у него белая, а глаза синие, как камень фируза. И многие хотели бы шкуру добыть, но зверь верткий и зубы большие. Когти так и вовсе — каждый с кинжал.

Тан поставил на колено блюдо с длинными хлебцами и десятком крохотных, едва ли больше наперстка, мисочек. Тан разломил хлебец пополам — внутри он оказался полым — зачерпнул из одной мисочки, затем из другой и протянул Тиссе.

— Не руками, — сказал он.

А как? О нет! Чтобы Тисса еще раз согласилась на его предложение… на любое его предложение…

— Не упрямься, ребенок. Так принято.

И что Тиссе оставалось делать? Было вкусно. Хлеб хрустящий, солоноватый, а начинка и сладкая, и кислая тоже. И еще немного фруктовая… а тан протягивал вторую половину. Острую.

— Запей. Вот умница.

Чашки были без ручек и какие-то округлые, гладкие, как галька, а главное, что Тиссе опять же пришлось пить не самой.

Тану определенно нравится выставлять ее в глупом виде.

— Я же обещал, что буду тебя кормить. — И смотрит еще прямо в глаза. Были бы одни, Тисса нашлась бы, что ему сказать. Но не при госте же…

А тот словно и не видел ничего предосудительного, продолжая говорить.

…о Красных островах, что выросли на берегах вулканов. Там делают вино из морских ягод, которое на вид как деготь, но, однажды попробовав, уже не сможешь пить другие вина. Поэтому Аль-Хайрам пробовать отказался. Он ведь разумный человек.

…о земле Кшитай, где земли заливают водой, потому что только в воде растет орех, которым кормятся все. Он кислый, но очень сытный, и одного зерна хватает, чтобы человек неделю не хотел есть. Но Аль-Хайрам думает, что это глупо. Еда ведь приносит удовольствие, а разве разумный человек будет отказываться от удовольствий?

…о стране Мунд, известной своими шелками. Ткани делают из коконов особой бабочки, и нить изначально столь тонка, что лишь очень нежные пальцы способны ее распутать. Поэтому шелковниц в раннем детстве ослепляют и лишают слуха. Так их руки обретают удивительную чувствительность…

— А вы почему не едите? — шепотом спросила Тисса.

Вот и надо было ей любопытничать?

— Самому не принято. А ты не кормишь.

Смеется? Тогда почему Аль-Хайрам сам ест… или потому, что он гость? И без жены. А у тана Тисса есть. И получается, что она поступает неправильно.

Ашшарец это видит.

И потому будет над таном смеяться. Или, что еще хуже, уважать перестанет.

— Если вы хотите…

— Хочу.

Не следовало и надеяться, что тан ответит отказом. Он отставил блюдо и взял другое, по виду ничем не отличающееся от первого.

— Там женская еда, — пояснил он. — Она не такая острая. Держишь?

Блюдо было тяжелым, но в то же время удобным. И дальше как? Разломить пополам… а внутрь? Выбор огромен и непонятен. Что-то красное, по виду похоже на мясо. И зеленое. И еще желтое, комковатое. Тан определенно не собирается помогать. Наблюдает с явным интересом.

Ладно, в конце концов, не Тиссе это есть.

Красное и белое неплохо сочетаются по цвету. Или лучше желтое?

А если три и сразу?

Останавливать ее не собирались. И пережевывал тан тщательно, с задумчивым видом, только из глаз почему-то слезы текли.

— На, — Аль-Хайрам протянул Тиссе пиалу. — Пусть запьет, а то…

Выпил одним глотком, и пришлось доливать еще. Раза четыре.

— И как? — заботливо поинтересовался Аль-Хайрам.

А тан только рукой махнул, похоже, говорить он пока не мог. Тисса несколько опасалась того момента, когда дар речи все-таки к нему вернется.

Но она же не специально!

— Женская любовь что огонь. — Ашшарец подал другой кувшин, с длинным узким горлышком, которое ко всему изгибалось, словно шея цапли. Тисса чудом умудрилась наполнить чашку, не разлив ни капли. — Слабый огонь не согреет. А с сильным не каждый справится.

В кувшине, судя по запаху, было вино. И пил его тан маленькими глоточками.

Аль-Хайрам же, разом забыв о происшествии, продолжил рассказ.

…об островах, которые кочуют по морю, а следом за ними плывут и нарвалы, и гигантские черепахи. Из их панцирей островитяне строят дома…

…о землях, которые видят солнце лишь несколько дней в году, а прочее время там царят тьма и холод. Но в холоде растет удивительный сизый мох. За него хаотцы готовы платить алмазами по весу…

…о чудовищах, что обитают в морских глубинах… о ловцах, которые строят огромные корабли, настоящие плавучие города, а не корабли, и выходят в море бить чудовищ, потому что поклялись истребить всех…

Тисса слушала краем уха, ей было страшно за тана. А если она его отравила? Нечаянно, но…

— Все хорошо. Не волнуйся, — сказал он каким-то осипшим голосом. И поднос убрал. Вероятно, есть ему расхотелось.


Первая партия листовок была отпечатана. И Плешка не без гордости взирал на дело рук своих. Конечно, содержимое желтых бумажек ему не нравилось. Ну вот уродился Плешка таким непонятливым, сколько уж лет прожито, а все в толк взять не может, чем это одним людям интересна жизнь других людей. И ладно бы просто смотрели, так нет же, влезть норовят с советами предобрыми…

…такие вот добрые когда-то присоветовали Марийке на ферму запродаться, раз уж все равно залетела. И кормят там, и поят, и сухо… Кто знал, что груз по дороге скинут?

Свои ж потом и рассказали. Не про Марийку, конечно, кто там знал, как ее зовут. Баба и баба… много таких, неприкаянных в мире, никто убытку и не заметит. Нет, не то чтобы Плешка так уж душой к шестнадцатилетней шлюшке, по соседству обретавшейся, прикипел, что жизни без нее не мыслил, скорее уж злость брала на дуру, которой вздумалось с судьбой в кости играть.

И на тех умных, подсказавших выход.

Вот бывает же, что есть человек, а потом раз вдруг и нету…

Неправильные это мысли. И Плешка старательно гнал их, заставляя себя гордиться проделанной работой. А что, оттиски вышли хорошие. Текст аккуратненький, буковка к буковке. Краска легла ровно, даром что такой трактаты печатать, а не пасквили…

— Молодец, — сказал тот самый наемник, который и принес заказ. Он отзывался на кличку Шрам, хотя шрамов на лице или руках не имел.

Нехороший человек. Мутный. Говорит много, да два слово через одно — вранье, какого поискать. И ведь складно выходит… герой войны… еще той, прошлой, о которой в городе вспоминать не принято было. Послушать его, так кровь за лордов лил, едва всю не вылил, когда другие — тут Шрам поглядывал на Плешку хитровато, с намеком — в городских стенах отсиживались. А теперь, стало быть, ненужный стал. На обочине жизни… выражался Шрам по-благородному, красиво.

Только Плешка к его-то годам меж людей потерся, наловчился за лицами хари видеть. Если Шрам за что и воевал, то за собственную выгоду. Небось куражился по лесам, пока хвост не прищемило, потом в наемнички подался, да только и там ныне прежней вольницы нету. Вот ему и тесно…

— Деньги? — С такими, как этот, Плешка предпочитал говорить о деле и только о деле.

Почудилось — ударит. Но нет, на стол плюхнулся кошель.

— Сегодня заберем.

— И куда?

— А тебе-то что за дело?

— Ну… — Любопытство в подобных делах и вправду проявлять не пристало, Плешке вдруг почудилось, что знает Шрам. И про старого лорда, и про собственные Плешкины надежды раз и навсегда развязаться с этакой жизнью, и про страх, от которого кисти ломит не хуже, чем на дыбе. — Если тебя повяжут, то моей голове на плахе быть.

Он надеялся, что причина покажется достаточно веской.

— Ничего. Тебе за риск платят.

Не поверили…

— Людям раздадим… людям надо просвещаться. — Шрам захохотал и, вытащив из-за пазухи свиток, кинул на стол. — Вот тебе. Надо сделать двадцать тысяч… для начала.

Плешка развернул свиток.

— Читай-читай. Думай. Смотри. Лучше с нами быть, чем с этими…

Нет, конечно, Шрам сказал это просто так, без двойного умысла, иначе бы не золотом — сталью рассчитались за услугу. И Плешка вернулся к свитку, озаглавленному «Слово о правах и свободах человека».

…Люди рождаются свободными и равными в правах…

Это не походило на все то, что он печатал прежде.

…Народ является источником любой власти. И никто не вправе требовать себе власти над самим народом…

— Нравится? — поинтересовался Шрам.

Нет. Слишком опасно, потому как этим словам легко поверить, но Плешка опасался и думать о том, к чему приведет подобная вера.

…Закон есть выражение воли народа, и каждый имеет право участвовать в его создании. Закон един для всех, и все люди, вне зависимости от сословия или достатка, равны перед ним.

— Сколько времени тебе понадобится?

— Много. Двадцать тысяч — это… Надо шрифты чинить и… оттиски тоже… машины вот… они могут целый день, но надо… — Плешка понял, что ему не уйти от ответа. Сказал первое, что в голову пришло: — Месяц…

— Ну… месяц нас вполне устроит. — Шрам поднял руки. — Работай, мастер. И будет тебе счастье.

Рожденные равными, люди занимают посты и публичные должности сообразно собственным добродетелям и способностям. Всякий же, кто выступает против воли народа, является его врагом. И только уничтожив врага, народ обретет истинную свободу…

Тем же вечером Плешка выйдет из полузаброшеного рыбацкого домика, где человек случайный, не знающий о глубоких подвалах, не найдет ничего, помимо паутины и крыс. Он направится в столь же неприметный бордель и передаст копию свитка мальчишке вместе с запиской.

Ответ придет под утро: Плешке надлежит продолжить работу.

Синие плащи будут готовы принять и груз и тех, кто за ним явится.

Вот только опоздают.

Тому, кто говорил о свободе, хватит и половины от заказа.


Аль-Хайрам ушел, сказав напоследок:

— Смотри, ревностью и ее и себя обжечь недолго.

— Я не…

Ложь. И Аль-Хайрам отвечает смехом. Ашшарцы вообще готовы смеяться по любому поводу, и раньше эта их привычка казалась Урфину забавной, как и многие другие.

Встреча с самого начала была ошибкой. С первого взгляда, который Аль-Хайрам на девочку бросил. Оценивающего. Внимательного. Такого, который отметил и волосы, убранные под сетку, и тонкую шею с голубоватой нитью вены. Крохотное приоткрытое ушко и нежный изгиб плеча. Тень под ключицей. И мягкий абрис груди. Ткань платья показалась вдруг вызывающе тонкой. А еще вырез… неосторожное движение, и платье опустится чуть ниже, приоткрывая белое плечико.

Аль-Хайрам не отказывал себе в удовольствии смотреть.

И говорил, говорил… Урфин знал, чем эти рассказы заканчиваются, но девочку свою он отдавать не намерен. Именно так. Его. И отдавать не намерен.

Эта мысль, разделенная надвое, но цельная своей сутью, успокоила.

И Аль-Хайрам, несмотря на веселье, все понял верно.

— Я… — после ухода гостя Тисса поникла, — все сделала не так, да?

— Ты все сделала так.

Она больше не сжимается в комок от прикосновения. И позволяет себя обнять, выдыхая с явным облегчением. Ей было страшно оступиться, нарушить очередное нерушимое правило, которые пришлось нарушать, потому что ашшарские правила местным не соответствуют.

Тоже следовало бы подумать.

— Дедушка говорил, что ашшарцы очень обидчивые. И мстительные.

— Это для чужаков.

Аль-Хайрам давно уже среди тех немногих людей, которых Урфин готов считать почти своими. Но не настолько своими, чтобы повторять нынешний не самый удачный опыт.

— Есть люди, с которыми мне приходится вести дела.

Она не стала возражать против возвращения к столу. И послушно опустилась на подушки.

— И когда я принимаю их согласно обычаям их страны, то проявляю уважение. Это ценят. Ложись. Боишься?

— Нет.

— Ты можешь уйти. Если хочешь.

И наверное, для обоих будет лучше, если она уйдет. Вот только упрямства в ней ничуть не меньше, чем любопытства.

— Нет, — отвечает Тисса. — Чем я вас накормила?

Взгляд внимательный, изучающий. И читается в нем, что Урфин сам виноват, что в принципе верно.

— Перцем. Трех сортов.

Он это надолго запомнит. Даже свежие шрамы от такого угощения болеть перестали.

— Все хорошо. — Она не прячется от прикосновения, но пытается взглядом следить за пальцами, которые описывают полукруг по щеке, касаются уха — серег девочка не носит. Не хочет? Или у нее нет?

Конечно, откуда у нее серьги…

По жилке на шее, прислушиваясь к пульсу, который учащается.

— Ашшарцы считают, что чем острее еда, тем крепче любовь. Так что ты сказала ему, что очень сильно меня любишь… мне было приятно.

Когда отдышался.

Кожа на шее очень мягкая, прозрачная почти.

— Вам было приятно есть перец? — Какое недоверие в глазах. Но ни тени страха, и если так, то можно позволить себе чуть больше. Главное, не слишком много.

— Мне было приятно, что он думает, что ты меня любишь. Там это важно. Ашшарец не украдет женщину, если не уверен, что она сможет его полюбить.

Ткань мягкая, шелковистая. И первое прикосновение к груди — очень острожное — остается незамеченным.

— А как он узнает, что…

Тисса задерживает дыхание. Но закрыться или убежать не пробует. И страха в глазах по-прежнему нет. А Урфин ощущает и тонкую шерсть, и батист нижней рубашки, которой точно и нет, и горячую кожу, что, кажется, отвечает на прикосновения.

И вот какого он творит?

— Просто. Она или любит другого, или полюбит ашшарца. Мне остановиться?

— Не… знаю.

— Тебе плохо?

— Нет.

Отвратительная честность, которая дает слишком много свободы.

— А так? — Накрыв грудь ладонью, он поглаживает большим пальцем сосок, контуры которого постепенно прорисовываются под тканью. Ответа нет, и Урфин решается. Наклонившись, обнимает губами, сдавливает легонько. И судорожный выдох — лучший ответ.

Ее грудь легко отзывается на ласку.

И пора бы прекратить, но стоит ли? В конечном счете если девочка не против, то… она не понимает, что с ней происходит. Доверяет. Будет подло воспользоваться этим доверием.

Ее кожа сладкая на вкус. Особенно та бледная, которая на горле.

И Тисса запрокидывает голову, позволяя горло целовать. Хорошая девочка…

— Не испугалась? — Урфин губами касается губ.

— Я взрослая.

К сожалению, больше, чем он себе представлял. Два года… ну да, Урфин не знает, насколько его еще хватит, но не на два года точно.

— А целоваться не умеешь.

Обижается. Серьезная какая. И смешная. Смотрит с упреком, ладошками в грудь уперлась, но не то чтобы отталкивает, скорее не знает, куда ей руки деть.

— То, что вы делали… это так принято?

— Скорее возможно. Тебе не понравилось?

Дергает головой. Значит, скорее понравилось, чем нет, но признаваться в таком стыдно. И переубедить пока не выйдет. А вот лежать с ней в обнимку — не самая лучшая идея.

Лезет в голову… всякое.

— И потом… тоже так будет?

— По-разному будет.

Ответ слишком обтекаемый, и Тисса ждет объяснений. Как-то оно прежде проще было. Урфин точно знал, чего хотел, равно как и женщины, с которыми случалось встречаться.

Никогда у него еще не требовали объяснить, что происходит.

— Боюсь, в первый раз я причиню тебе боль. — Как вообще на подобные темы разговаривать принято? Или Изольду попросить, чтобы просветила? Мысль была трусливой, но весьма заманчивой. Или…

…кажется, Урфин нашел выход.

И надо будет поблагодарить Аль-Хайрама за подарок, который в первую минуту показался вызывающе наглым и даже оскорбительным. Все-таки ашшарцы — мудрый народ.

Особенно это на расстоянии ощущается.

— В той книге, которую тебе подарили…

…хмурится и губу закусывает.

О да, два года — это Урфин крепко себя переоценил. Но ведь все казалось правильным. Логичным. И куда ушла логика?

— Мне не следовало принимать?

— Боюсь, от подарков отказываться не принято. Ашшарцы… отличаются, как ты сама видела. Они такие же люди, но с другой культурой. И в этой культуре многие вещи, которые у нас считают запретными, как раз естественны. Не только у них… люди вообще очень разные.

— Вы много где были.

К сожалению, не там, где должен был бы. Перед миром сложно устоять. Цепь сняли, и вот он, во всем великолепии. Десятки стран. Сотни путей, каждый из которых давным-давно проложен в голове. И как было устоять перед искушением?

А еще обида эта детская…

Если бы Кайя попросил остаться… но он лишь сказал, чтобы Урфин не лез на рожон. Но эти мысли точно не к месту и не к разговору.

И Тисса ждет.

— Та книга о том, что происходит между женщиной и мужчиной. Она на ашшарском, полагаю, но помнится, картинки были весьма подробные.

И есть опасение, что эта книга полетит в камин. Или в Урфина.

Юным девам, воспитанным под гнетом морали, не подсовывают подобное чтение. Остается надежда на врожденное любопытство, которого у девочки явно избыток.

— Вы хотите, чтобы я…

Ну уж нет, приказывать Урфин точно не станет.

— Я хочу сказать, что если тебе интересно, то загляни. Или не заглядывай. Или загляни и закрой, если сочтешь, что тебя это каким-то образом оскорбляет.

Кивок, но какой-то неуверенный.

— Только читай тогда, когда одна будешь. Твоя сестра еще мала. А компаньонка, боюсь, не поймет.

Она и вправду милая женщина, которая порывалась сопровождать Тиссу. И хорошего ее воспитания хватит еще на полчаса ожидания… за полчаса многое успеть можно.

Урфин не без сожаления разжал руки. Пришло весьма отчетливое понимание того, что в следующий раз он не сможет остановиться.

— И еще, Тисса… — Стоило отпустить, и она сразу вспомнила о приличиях. Покраснела, побледнела, платье принялась оправлять, как будто опасаясь, что на нем останутся свидетельства его прикосновений. — Я знаю, что ты не собираешься идти на бал. И догадываюсь о причине. Это несерьезно.

Для нее как раз серьезно.

— Держи.

Протянутый сверток решилась взять не сразу, небось гадала, насколько допустимо принимать и этот подарок. Бестолковый ребенок, слишком взрослый, чтобы и вправду как к ребенку относиться.

— Ты пойдешь на этот растреклятый бал. — Урфин помог развернуть бумагу. — Даже если мне придется за руку тебя вести. Но я надеюсь, что не придется. Никогда и никому не показывай слабость.

— Это же…

Кружево. Не белое, скорее цвета сливок, с характерным тусклым золотым отсветом.

— Отдай это своему… портному. Пусть что-нибудь придумает.

— Вы знаете, сколько это стоит?

Много. Хайерское кружево. Ручное плетение на шелковых нитях. Урфину довелось видеть, как его делают. Медленно. Месяц работы и в результате — кусок размером с детскую ладошку. Но и на этот товар, слишком редкий, чтобы предлагать многим, имелся покупатель. Вот только Аль-Хайрем без сожаления отказал ему.

— Я… не могу. Это слишком… дорого.

— Подарки не возвращают.

Вздох. Ну вот, сделал приятное. Теперь думает, чем она ему обязана.

— Вставай. — Урфин протянул руку. — Тебе пора отдыхать. И выбрось из головы всякие глупости. Считай, это я хочу похвастать.

— Чем?

— Тобой.

Определенно это не самая лучшая идея.

## Глава 22. ЗИМА

> Настоящий мужчина должен уметь правильно поджечь избу и разогнать коня, чтобы женщине было чем заняться на досуге.

> Женское восприятие роли мужчин в жизни

Юго наблюдал за тем, как преображается замок. Он словно открывался, позволяя зиме подойти ближе. И та кралась на мягких лапах, терлась о стены, оставляя на камнях льдистый подшерсток, дышала в окна инеем. Снег выпал в одну ночь. Много. Густо. И выбеленный мир стал чист, как при рождении.

Юго не сумел удержать себя. Он забрался на вершину башни, одной из многих в замковой короне, чтобы искупаться в сугробе. Колючие поцелуи ветра — что может быть лучше?

А потом зиму пустили на порог.

Белые холсты с осколками картин. Дерево.

Дорога.

И снежная крошка на полу.

Зеркала, которые крадут друг у друга отражения, чтобы спрятать их в стеклянной черноте, как зима прячет окна озер.

Юго приходил в зал каждую ночь, дожидался, когда обитатели замка засыпали, и приходил. Смотрел. Слушал. Поправлял то, что мог поправить, не будучи замеченным.

— Она специально, да? — спросил он у кота, единственного собеседника, который не раздражал, вероятно, тем, что был лишен возможности отвечать. — Конечно нет. Она не знает про меня. Никто не знает. Беспечные дети на снегу… в моем мире детей оставляют, когда не могут прокормить. Смерть от холода милосердна.

Кот ходил за Юго по пятам не то из любви, не то от недоверия. Но стоило протянуть руку, чтобы коснуться рыжей — слишком рыжей для этого места — шерсти, как кот отпрыгивал. Однажды зашипел.

— Понимаю. Я тоже не люблю, когда ко мне прикасаются. Знаешь, наверное, если бы не Хаот, я бы умер. На снегу. Не веришь? Я раньше любил мечтать.

И не любил зеркал. Юго и сейчас избегал их, зная, насколько легко поверить отражению. Оно — ложь, пусть невольная, ведь зеркало показывает лишь то, что видит само, но все равно вокруг слишком много лжи.

— Я придумал себе родителей, которые лишились меня и хотят найти. Зовут. Поэтому мне так больно. Мир тянет назад… таких было несколько. Почти все сошли с ума. И я не исключение, но я хотя бы жив. Я даже нашел дорогу домой.

Зачем Юго говорит это? Никогда прежде он не испытывал потребности рассказывать о себе, пусть бы и тому, кому рассказывать безопасно.

— Там вечная зима. Есть та, которая позволяет дышать, и та, что приносит ночь и холод, от которого замерзают птицы. Но снег всегда… волки. Пустота. Моя мать давным-давно мертва. Вероятно, ее убили вербовщики. Они частенько так делают, чтобы оборвать наиболее прочную нить.

Юго сел на пол, и кот устроился перед ним. Зеленые глаза тускло мерцали в темноте.

— Они не учли, что мой мир сам по себе жаден. В нем слишком мало тепла, чтобы им делиться. Редкий случай, когда Хаот сам отступил. Они пожирают миры, но от моего отказались.

Кот отражался в зеркалах, а Юго — нет. Вернее, была тень, но размытая, нечеткая.

— Я и сейчас слышу его зов. Но он не настолько силен, чтобы причинять боль. Это странно.

Бал послезавтра. Замок полон людей. Громких. Шумных. Склочных. Они шепчутся, передавая друг другу сплетни, кривятся презрительно и в то же время тянутся к рукам, выпрашивая подачку.

Ненавидят друг друга, зачастую беспричинно, заочно.

И кланяются, уверяя в искренней любви.

Они придут в зал и разрушат столь тщательно созданную зиму. Будут смотреть. Трогать. Обсуждать. Разрушать недовольством, которое и причин-то других не имеет, кроме собственной их фантазии.

— Твой хозяин наивен и добр. И мне немного жаль, что придется причинить ему боль. Я постараюсь стрелять аккуратно. Он выживет, но наивность и доброту утратит. Боль… преображает.

Кот зевнул, точно собирался ответить, но передумал в самый последний миг — бессловесной твари не следует выходить из образа.

— Меня наняли, чтобы разбудить чудовище. Думают, что готовы к встрече с ним. Только знаешь что? Поведение чудовищ редко соответствует человеческим ожиданиям.


Город не желал засыпать.

Он и прежде проявлял упрямство, отступая перед силой, пряча алые всполохи раздражения в подвалах, подземных ходах и прочих норах, которые одинаково рьяно копают что крысы, что люди. И, затаившись, ждал, когда ослабнет на загривке хозяйская рука.

Кайя не отступал.

Он пил из города гнев, вплетал в черные плети мураны, пропускал через себя и отдавал перерожденным. Уговаривая успокоиться, Кайя играл колыбельную на невидимых струнах, что протянулись от храма к окраинам.

Хватало ненадолго.

День за днем приходилось повторять. Усиливать давление. Захлебываться мерзостью, которая, точно назло, поперла из глубин. И не помогали усиленные патрули, гильдийная стража, гарнизон, раздувшийся вдвое. Напротив, это лишь подзуживало строптивый город.

Зима. Пора спать.

Никто не воюет зимой. Ведь морозы, ветра и снег за толстыми стенами дома. А в доме очаг. Разве этого мало, чтобы остаться? Огонь созидающий.

Согревающий.

До весны.

И стоит прилечь. Песни вьюги лучше слушать в теплой постели. А то и вовсе не слушать — соврет, поманит за собой и бросит на бездорожье, чтобы обнять ледяными крыльями. Прикипит к губам — не отпустит. Залюбит до смерти.

К чему уходить?

Дома держись, человек. Семьи.

Не надо воевать. Спи, город… хотя бы сегодня.

И он все же поддавался на уговоры. Смежив веки, закрывал гневливые глаза окраин, разводил костры и разрешал песни, долгие, тоскливые, которые хороши лишь зимними вечерами. Но утром — Кайя ощущал это каждый день — наступало пробуждение. Кто-то сыпал стальные иглы в зимнюю постель города, и тот, ворочаясь, сдирал о сталь шкуру. И плакал от внезапной обиды, а к вечеру на смену слезам приходил гнев.

Тяжело. Когда-нибудь у Кайя не хватит сил сдерживать гнев. И отъезд уже выглядит почти предательством. Какое из зол выбрать?

Остаться? Будет война.

Уехать, и тоже, скорее всего, будет война. Единственный шанс, что тот, кто затеял представление, не станет тратить накопленные силы на удар по пустому замку. Гнев без постоянной подпитки иссякнет сам собой, и спустя неделю-две люди станут удивляться тому, что с ними было.

Хочется верить, что все будет именно так.

— Неспокойно? — Урфин знал ответ. Он и сам слышал, пусть иначе, чем Кайя.

Недаром две последние недели почти не выходил из подземелья. Читал донесения. Раскладывал. Отдавал приказы. Мерил шагами Магнусову комнату, пытаясь скрыть нервозность, и все равно злился, чувствовал себя запертым, хотя Кайя не стал бы останавливать, вздумай он выйти.

Сегодня Урфин явился сам. И был мрачнее обычного.

— Я четверых человек потерял. — Он сгорбился в кресле и руки к огню вытянул. — Магнус ведь рассказывал про типографию? Получалось. Мне казалось, что у нас получается. На агента вышли. И первую партию листовок сдал без проблем. Мы отследили, кому именно. Задерживать пока не стали. Ждали, что заказчик объявится или хоть кто-то важный, тем более что заказали кое-что и вправду серьезное.

Урфин кинул на стол сложенный вчетверо лист.

А вот и те иглы, которые мешают городу уснуть. Колючие слова, в которых многие видят совсем не то, что написано. Правда у каждого своя.

— Мы следили. Ждали. Держались поодаль, боясь спугнуть. Время до срока еще оставалось, но все равно присматривали. А в результате потеряли четверых и груз. Если бы я там был…

— Трупов было бы пять.

— Мне нравится, что ты в меня веришь. — Упрямство не позволяло Урфину согласиться с очевидностью вывода. — Я бы…

— Твои люди не были новичками?

Магнус новичков к такому делу не допустил бы. И Урфин прекрасно понимает, о чем речь.

— Они были менее опытны, чем я.

— Но достаточно опытны, чтобы ушел хоть кто-то.

— Их сняли одновременно. — Урфин поднялся тяжело, словно был много старше, чем на самом деле. Непросто терять людей. И он еще долго будет пережевывать случившееся, пытаясь понять, где же совершил ту самую ошибку. — Их выследили и сняли. И да, я понял. Нашего агента раскусили. Или сдали, вероятно, с самого начала сдали. А Тень просто воспользовался случаем.

Это его и бесит.

Даже не столько потеря людей, которые доверились Урфину, сколько осознание того, что его обошли. Использовали. И сделали это с издевательской небрежностью.

— Я своими руками дал ему оружие! — Урфин сгреб лист, смял и швырнул в камин. Огонь отпрянул от подношения, но тут же потянулся любопытными рыжими лапами. Края бумаги пожелтели, поползли черными дырами, и в конце концов пламя проглотило слова. — Я! Своими руками!

Он выдыхает сквозь сцепленные зубы.

— И ты лишил его пушек. — Кайя знает, что утешение слабое, но хоть что-то.

— Ну да… в городе от них мало пользы.

— Ты не прав. — Про пушки Кайя думал. Ему было жаль убивать их, поскольку оружие не виновато в том, что задумали люди. — Пушки — символ. Им не нужно стрелять. Им нужно быть. Иллюзия мощи. Люди бы в нее поверили. Без пушек будет много сложнее поднять на бунт…

Но не остановятся. Лживые обещания подарят городу неспокойные сны.

— Сегодня мы возьмем всех, кто хоть как-то засветился. Я этот город по камню переверну…

Перевернет. Наверняка задействовал всех доступных людей. Но наперед знает, что эта охота вряд ли будет удачна. И Урфин подтвердил догадку:

— Все внизу. Тень ведет. И выигрывает. А это опасная дорога, очень легко поверить в собственную неуязвимость. И когда-нибудь он оступится. Он ведь молод. — Урфин возвращается на место и садится, упираясь локтями в колени. Сцепленные руки держит перед собой, смотрит на них, точно пытаясь сосредоточиться. — Не старше тебя и меня. Возможно, моложе. Тени не живут долго. А у него есть тень. И деньги, чтобы оплатить все. Он самостоятелен, поскольку не приходится отчитываться за траты. Возможно, он потратил все или почти все состояние. Зачем? Я вижу только одну причину.

— Месть? — Перебрав все варианты, которые пришли только в голову, Кайя остановился на этом.

— Месть. Не тебе конкретно. Всем. Знаешь, это страшно, но в чем-то я его понимаю. Мне самому тошно от того, что здесь творится. Порой хочется, чтобы замок провалился сквозь землю. Просто перестал быть со всем дерьмом, которое в нем накопилось.

— Замок не виноват.

— Не смотри так. Это не я… я понимаю, что война ничего не решит. Я видел ее живьем. И ты видел. А вот он… — Урфин замер. — Он не представляет, что затеял. В теории — да. А живьем… Кайя, у меня такое ощущение, что я почти понял. На краю уже… а за край не получается. Бегаю по кругу. Не замечаю очевидного. Я знаю, что я близко. Но не знаю к чему!

К пробуждению.

Город снова заворочался во тьме, сквозь сон огрызаясь на людей Урфина, которым вздумалось сунуться в заклятые места.


Послезавтра бал. И отступать некуда. Все будет как будет…

Ледяные статуи. Замороженные цветы. Клетки. Птицы. Зеркала и свечи.

Наша светлость старалась, но подозревает, что старания эти пропадут втуне. Акуно просит не волноваться. А у меня не выходит.

Я не могу не думать о том, что скажут.

О леди Флоттэн, чье искреннейшее желание помочь оказалось неверно понято нашей жестокосердной светлостью.

Обо мне — особе с напрочь отсутствующим чувством вкуса.

О Кайя, который потерял разум и потакает любым моим прихотям…

О бедных девочках, чьи хрустальные надежды на бал в цветах разбиты, а мечты опорочены…

В общем, много о чем. До сегодняшнего дня я была слишком занята, чтобы отвлекаться на досужие разговоры, ведь помимо бала имелись лечебница и комитет, который все-таки начал работать. И благодарить за это следовало Акуно, нашедшего нескольких, по его выражению, в достаточной степени порядочных людей, чтобы за ними не требовалось постоянного надзора.

Банкиры съезжали.

Доктора упрямились, не желая принимать участия в мероприятии, которое не считали таким уж необходимым. Докторов мало. Больных много. И нет нужды искать новых, уж тем паче отвлекаться на работу в лечебнице… а я не находила аргументов, достаточно веских, чтобы убедить.

Акуно подсказал выход: мы можем взять подмастерьев, особенно тех, которые пребывают в этом звании лет пять-десять. И докторов оступившихся, попавших по воле судьбы в долговое рабство. Их немного, но это лучше, чем ничего. Есть и рабы, которых учили медицине. Редкость, и стоить будут дорого, но если иначе не выйдет, то придется платить. Для начала надо не так много, а дальше наша светлость что-нибудь придумает…

На самом деле, если я так думаю, то у меня в принципе появилось время думать, что само по себе замечательно. Первый спокойный вечер… даже фрейлины собрались. С ними тоже что-то надо делать. Зачем мне этот высокородный цветник, от которого никакой пользы, но только ощущение вечного подглядывания? Подозреваю, многие сплетни рождаются с легкой руки моих придворных дам.

И сейчас сидят, шепчутся… Тисса, как обычно, отдельно ото всех, и только Майло вертится рядом с ней, делает вид, что распутывает нитки, но, по-моему, от его услуг больше вреда, чем пользы. И Тисса нарочито хмурится, но, поймав притворно-виноватый взгляд нашего пажа, не выдерживает.

У нее хорошая улыбка. Открытая.

И, кажется, у них с Урфином все налаживается, потому что девочка стала много спокойней.

— Если будешь стоять у окна, тебя продует. — Ингрид подошла сзади, она ступала по-кошачьему тихо, крадучись, и порой эта ее манера заставляла меня вздрагивать. Но вряд ли Ингрид и вправду хотела меня напугать. Скорее уж привычка — вторая натура.

А окна здесь и вправду далеки от совершенства, и тянет от них зимним холодом.

— Как твой сын? — Мы садимся вдвоем, рука к руке. Ей идет платье из темно-зеленой плотной шерсти. В чем-то строгое, но подчеркивающее изящество фигуры.

— Спасибо, хорошо. Он начал называть меня мамой.

Ингрид протягивает шаль, и забота ее приятна.

— Тебе следует быть рядом с ним.

— Возможно, — легко соглашается она. — Я буду. Позже. Я… хотела тебя спросить. Ты не будешь против, если я уеду?

— Совсем?

Не знаю, как справлюсь без нее, но, наверное, справлюсь. Задерживать точно не стану.

— Нет. Я все еще жду ответа. И Деграс согласится. Он хороший человек, надежный. Но до Севера далеко, и я… я хочу поехать с сыном.

Простое желание, исполнить которое я буду рада.

— Если тебе нужна еще какая-то помощь, то я с радостью.

Ингрид явно колебалась, гордость боролась с необходимостью и проиграла.

— Тамга. Я не уверена, что она мне пригодится, но с нею как-то спокойней.

— Ты имеешь в виду… — Я продемонстрировала серый браслет. Как обычно, прикосновение к его поверхности — я так и не поняла, из какого металла он сделан, — успокоило.

— Нет, Иза, что ты. Обычную. Это пластинка из металла с гербом дома. Вроде пропуска. И какая-никакая, но гарантия защиты. Если твой муж сочтет нужным, то…

Наша светлость постарается, чтобы счел. Ингрид многое для меня сделала, и будет неправильно отказать ей в подобной мелочи.

— Охрана мне не нужна, — поспешила добавить она. — У меня свои люди.

Майло уронил клубок и нырнул за ним под юбки Тиссы, та взвизгнула и расхохоталась. А фрейлины тотчас умолкли. Потом повернулись друг к другу и зашептались с новой энергией. Вот что-то не нравилось мне в этой картине. Этакая пастораль с гнильцой. Не вижу, но чувствую неладное.

— Ингрид, объясни, что происходит?

Она долго обдумывает ответ, в какой-то момент мне начинает казаться, что Ингрид промолчит или же спрячется за вежливой, лишенной смысла формулировкой. Но она все же отвечает:

— Зависть. И раздражение. Общество не любит, когда кто-то не прислушивается к мнению общества. Когда я решилась сюда вернуться и жить так, как хочу я, многие возмутились. Женщины вроде меня должны знать свое место.

Полагаю, меня это тоже касается, и разговор становится более чем интересен.

— В какой-то момент я перестала существовать для общества. Поначалу это довольно тяжело… многие не выдерживают.

— То есть…

— Ее объявили… скажем так, особой, не достойной внимания. — Ингрид умеет улыбаться так, что улыбка эта выглядит мертвой. — С ней не следует разговаривать и вообще замечать. Она словно умерла.

Зато я живее всех живых.

— То есть они…

Щебечущая стайка фрейлин, бесполезных по сути своей существ, которые считают себя выше прочих уже лишь потому, что родились в нужной семье, выражают мнение общества?

Кажется, этот мир никогда не разучится втыкать мне под кожу иглы.

— Не держи на них зла, Иза. — Ингрид касается руки. — У них нет выбора. Они боятся. Любой, кто посмеет заговорить с отверженным, к отверженным и присоединится. А у девочки хватило силенок не обратить внимания на эти глупости. Она идет на бал…

Полагаю, не по собственной инициативе. И все-таки накатывает, по-черному, волнами душной злобы, понимания собственного бессилия. Меня окружает болото, и страшно оттого, что я могу стать его частью. А ведь почти и стала, если ничего не заметила… и можно оправдываться тем, что я почти и не видела фрейлин, что они существовали как-то сами по себе, вне праздничной подготовки, что слишком много всего навалилось на нашу светлость…

Только оправдания не помогают.

— Ингрид, уведи их отсюда, пока я… не сделала чего-то, о чем буду жалеть. И постарайся довести до понимания, что я не согласна с мнением… общества. — Наша светлость научилась говорить обтекаемо и сдерживая эмоции. Но в этой войне не будет нейтральных сторон. — И если кто-то не согласен уже со мной, то он может считать себя свободным от обязанностей. Зачем вообще нужны фрейлины?

— Ну… — Сейчас улыбка Ингрид была живой. — В основном затем, чтобы приносить сплетни.

Ясно. Без сплетен наша светлость как-нибудь обойдется.

Ингрид справляется быстро. Я не слышу, что она говорит, кажется, приказываю себе не слушать, но спустя минуту в гостиной остаемся мы с Тиссой. Она все понимает верно.

— Мне следовало сказать, да?

— Да.

— Вы…

— Ты.

— Ты сердишься? — Она откладывает вышивку и наклоняется, чтобы подобрать клубок.

— Не на тебя. Мне жаль, что так получилось. И я не уверена, что смогу хоть что-то изменить.

Даже если издам-таки указ, что будет смешно и нелепо.

— Не надо менять. Теперь все хорошо… совсем хорошо, — добавила она. — Мне уже все равно, что они думают. У меня есть Долэг и… остальные тоже.

Это, надо полагать, про Урфина.

И если так, то признаю, что недооценила очарование их сиятельства.

Скрипнула дверца шкафа, выпуская кота. Он прятался от фрейлин, горевших желанием облагородить это дикое животное посредством бантов, береток, камзолов, сшитых по мерке, и даже платьиц с оборками. Животное заботы не ценило. И как-то, отвоевывая право оставаться дикарем, изволило ранить когтям леди… какую-то леди. Я вдруг поняла, что не помню ни лиц, ни имен — слишком уж все одинаковы.

Нашей светлости жаловались на бесчинство Кота. И наша светлость обещали провести с ним беседу на тему того, как следует обращаться с высокородными дамами… но потом забыли. У них и без бесед хватает, о чем думать.

Кот огляделся и, убедившись, что платья не грозят, принял вид независимый и горделивый, подобающий истинному хозяину гостиной.

— Больше не боишься?

Меня понимают с полуслова.

— Не боюсь и… боюсь. Он же… он уходит, а я думаю о том, что однажды… Когда отец уезжал, даже ненадолго, мама менялась. Она становилась невыносимо строгой. И еще все время повторяла, что отец обязательно вернется. Если мы будем ждать, то он вернется. А он… умер.

Кот останавливается между нами, не в силах выбрать, кто ему интересней.

— Я ведь не настолько глупа, чтобы совсем ничего не понимать. Не слышать. Это… вокруг меня. С каждым днем все тяжелее. Как… как небо перед штормом. И если шторм случится, то тан не будет в стороне стоять. Он в центр полезет.

С этим я спорить не стану. И ответить нечего, потому что я сама ощущаю приближение. Шторм. Или снежная буря. Стихия, бороться с которой не в силах человеческих. Одна надежда — выжить.

— Что мне делать? — Тисса смотрит на меня так, как будто я знаю ответ. А единственное, что в голову приходит, банально до невозможности.

— Жить. Пока еще есть время.

А на улице зима. И снег… и я не выходила из замка, кажется, тысячу лет.

…Кайя…

Теперь он слышит меня далеко и отзывается сразу.

…да?

…вы там очень заняты? Если не очень, то пошли гулять.

…куда?

…в сад. Или в парк. Или во двор. Куда-нибудь.

…ночь ведь.

…именно. Ночь, зима и снег. Когда еще такое случится?


Парк. Сугробы. Луна. Лиловые тени деревьев на алмазной корке наста. И черный лабиринт под белой снежной шапкой. Обындевевшие кусты сплетаются колючей стеной, которая в первое мгновение пугает. Но я решаюсь ступить под арку, некогда увитую плющом, а ныне оскалившуюся ледяными зубами.

…догоняй!

Кайя хмыкает и отворачивается. Ненадолго, но мне хватает, чтобы спрятаться. Во всяком случае, это мне кажется, что я прячусь.

В лабиринте десятки укромных местечек… лавочки есть. Фонтан. И замерзший пруд. Каменные горшки с грудами снега словно огромные мороженицы. В детстве я любила есть снег и грызть сосульки. Помнится, в школе мы сбивали их камушками, а потом разламывали на куски, чтобы по-честному. Вкусно было. Сейчас, не удержавшись, я зачерпнула горсть.

Жаль, по морозу снег рассыпчатый и не выйдет построить крепость. Или хотя бы снеговика слепить. То-то бы все удивились, особенно смотритель парка. Вряд ли он привык к снеговикам.

Снег тает, и он по-прежнему вкусный.

— Горло болеть будет. — Кайя меня все-таки нашел.

— Хочешь?

Я готова поделиться вкусным снегом. И не только снегом, но всем, что имею, хотя, если разобраться, имею я не так много.

— Хочу.

Кайя пробует осторожно, долго думает и говорит:

— Холодный.

Это же снег, конечно, он холодный. В этом и весь смысл.

— Ты зануда… ложись.

— Зачем?

— На звезды смотреть будем.

Сугроб мягкий, невесомый. Это как нырнуть в облако ледяного пуха. И Кайя все-таки падает рядом.

…не замерзнешь?

…не дождешься. Посмотри, какое небо.

Кайя без перчаток. И без шапки. И кажется, он действительно не ощущает холода.

…ощущаю. Просто он мне не опасен. Смотри, там созвездие Галеона. Его капитан пытался вернуться домой, но с грузом шелка на корабль попала желтая лихорадка. Все умерли. А галеон продолжал плыть. Это был очень верный корабль, вот только без капитана он заблудился сначала на море, потом на небе. А это — Охотник. И Лань. Он так долго бежал за ней, что не заметил, как оторвался от земли.

…догнал?

…нет. Если он ее догонит, ему незачем будет жить.

Чужие звезды на чужом небе. Мириады ярких точек, которые смотрят на меня глазами этого мира. Он ведь принял нашу светлость, так стоит ли бояться?

Я не боюсь.

…а я боюсь.

Кайя не позволяет лежать на снегу долго. И вправду, на Кайя лежать удобней. И рыжие глаза, кажется, отсвечивают в темноте.

…боюсь, что однажды снова останусь один. И сойду с ума.

…не думай об этом сегодня.

…не буду.

Невыполнимое обещание. Белые снежинки садятся на его лицо и тают. Вода на щеках почти слезы, но сейчас если плакать — то от счастья.


Зима изменила эту часть парка, укрыв дорожки и газоны, выровняв единым белым полем. И лишь огромные туи поднимались на нем. Словно кто-то стер с шахматной доски черные клетки, оставив заблудившихся пешек в недоумении.

Тисса чувствовала себя странно. Пожалуй, одна она бы испугалась.

— Ты не устала? — в очередной раз поинтересовался тан.

Он спрашивал об этом каждые две минуты.

— Нет. И… нет, я не устала. И не замерзла. И руки тоже не замерзли. И нос. И вообще я уже не ребенок!

Ну вот, теперь она еще и накричала, как будто тан виноват, что Тиссе за него страшно. И что времени у них совсем мало осталось — Тисса знала это, хотя не могла бы сказать, откуда пришло знание. И что скоро все закончится, а оно, каким бы ни было, не началось даже.

— Ребенок, — возразил тан. — И взрослая. Только все равно ребенок. С женщинами такое случается.

Стянув варежку, он поднес Тиссину руку к губам.

— Не злись.

— Я не злюсь. Я… — Стыдно говорить, но Тисса должна. Послезавтра бал… а потом свадьба… и Тисса не может так врать. — Я должна вам кое-что сказать. Это… неприятно.

Если он разозлится и бросит Тиссу, то будет прав.

— Вы спрашивали про Гийома…

Неправильно. Не здесь. Не сейчас.

— …он мне писал письма. И я ему тоже. Там были всякие… глупости. Особенно в первом.

— А во втором?

— И во втором тоже…

Вот сейчас все и закончится. Тан скажет что-нибудь язвительное, попрощается и уйдет навсегда. Тисса ненавидела себя и за ложь, и за правду.

— Ребенок… — Тан наклонился, и Тисса зажмурилась, как будто это могло ее спасти. — Успокойся. Я знаю.

Что?

А обниматься в шубе неудобно.

— Ну-ка посмотри на меня. Я их читал. Ну не совсем чтобы их… копии. Не вырывайся, все равно не отпущу. Я искал Гийома. Ищу до сих пор. И не успокоюсь, пока не найду. Так что забудь о нем.

— Откуда у вас…

— Есть люди, которые в достаточной степени ненавидят меня, чтобы поделиться подобным. Им казалось, что мне будет интересно.

— И… как?

— Было интересно.

Он еще и смеется.

— Если серьезно, то у меня одной причиной больше его убить.

Вот в это Тисса поверила сразу и безоговорочно.

— Я понимаю, почему ты их писала. Сам виноват. И все равно ревную. Наверное, буду ревновать до конца жизни. Но ты моя. И ни Гийому, ни кому бы то ни было еще я тебя не уступлю. Понадобится — посажу под замок.

— В пещере.

— Почему в пещере?

— В сказках драконы всегда прячут прекрасных… дев в пещере. — Тисса прекрасной себя не ощущала, скорее уж полной дурой, которая зря мучилась.

— Это мудро со стороны драконов. — Тан смотрел в глаза, и отвести взгляд было невозможно. — Я дознаватель. По характеру. И буду следить. Злиться. Не доверять, потому что доверять не умею. Но я рад, что ты решилась рассказать.

А вот Тисса уже и не знает. Что от этого изменилось, если он знал? Разве что самой стало легче.

— Забудь о Гийоме. Хотя… мне ты таких писем не писала. Про многоуважаемого и горячо почитаемого… и еще там, помнится, про стеснение в сердце было.

Он все-таки рассмеялся! Громко, во весь голос, и Тисса не выдержала:

— Прекратите…

Она толкнула легонько, а тан вдруг упал и ее за собой утянул в пушистый снег. И перевернулся, придавив Тиссу своим весом, не больно, но не вырвешься.

— …пожалуйста.

— Неправильно просишь.

— А как правильно?

— Подумай. — Тан помогать не собирался. И ждал чего-то, но чего — Тисса не понимала. Она коснулась его щеки, которая была теплой, горячей даже, и сняла снег, налипший на волосы.

— Урфин, я… мне жаль, что я это писала. И что ты читал.

По глазам не понять, то ли она сказала.

— А мне жаль, что на морозе целоваться нельзя. Губы потрескаются.

Но он все-таки поцеловал Тиссу.

Совершенно непоследовательный человек!

## Глава 23. БАЛ

> Вечерами графиня подходила к роялю и, перебирая тонкими пальцами теплые клавиши, тихо, вполголоса материла настройщика.

> Из мемуаров одного камердинера

Все началось еще до заката, с церемонии представления.

И корону пришлось-таки надевать. Кажется, наша светлость потихоньку привыкает к бремени власти, во всяком случае, голову получается держать ровно.

Улыбаться дружелюбно.

Настроение почти хорошее.

Обстановка — более-менее знакомая. И люди все те же… доброжелательные до оскомины.

Сегодня нашим светлостям представляют юных дев и рыцарей, которым впервые случилось попасть ко двору.

Девы смотрят на меня с ужасом. Рыцари — с интересом, который раздражает Кайя. Но раздражение вижу лишь я: мой супруг наловчился держать подобающее случаю выражение лица. У него легко получается притворяться статуей.

Имя за именем. Семья за семьей.

Девочки тринадцати-четырнадцати лет. Мальчишки чуть постарше, но все равно слишком молоды, чтобы обзаводиться семьей. Но, кажется, я начинаю понимать: в этом мире все чересчур зыбко, чтобы медлить.

…Эллерот. У него семь дочерей, и эта четвертая. На ней то же платье, которое было на ее сестре в прошлом году. И значит, сестру удалось выдать замуж…

У девушки приятное лицо. Но наряд с широким кринолином, бантами и открытыми плечами явно был шит не на ее фигуру. Она чересчур худа и субтильна. Голос тихий. Мы не разбираем слов, но отвечаем так, как пристало ответить: наша светлость исключительно рада знакомству со столь достойной молодой особой. Сколько ей?

…четырнадцать. За ее старшую сестру неплохо заплатили. И похоже, Эллерот знает, кому предложить дочь.

…тебе не тошно?

Тошно, я вижу. И ответ знаю наперед.

…именно. Закон на его стороне. И я пытался изменить закон, но… что я могу, если они сами хотят использовать собственных детей? Мой отец меня ненавидел, и порой мне кажется, что эта ненависть честнее их притворной заботы. Они растят детей, как скот, чтобы потом заключить очередную выгодную сделку.

…мы это изменим.

…но почему так, Иза? Объясни! Дело в том, что люди могут позволить себе иметь столько детей, сколько захотят?

Девушку сменяет рыцарь. Ему что-то около двадцати, и он отчаянно старается выглядеть старше, солидней. Но щетка усов над губой и куцая бороденка плохо вяжутся с кучерявыми волосами и по-детски пухлыми щеками.

…а у вас? Кайя, сколько у вас может быть детей?

Рыцарь читает оду в честь нашей светлости тонким срывающимся голосом и преподносит белую розу в знак чистоты намерений… мы принимаем с благодарностью, вполне искренней.

Какой женщине не нравятся цветы.

…один. Редко — двое. С большим перерывом. Я должен был тебе сказать.

…вот и сказал.

Ну… я ведь не собиралась заводить пятерых или шестерых.

Один. Двое в лучшем случае. С перерывом. Не так и плохо, если разобраться.

Рыцарь уходит, и появляется очередная юная дева, менее юная, чем предыдущая, и куда как более дева, чем девочка. Темные волосы, русалочьи, с поволокой глаза. Ее семья явно в деньгах не нуждается: платье на девушке по последней моде. Я бы сказала, с усовершенствованием этой самой моды. Белый шелк, расписанный золотом, свободно ниспадает по фигуре, позволяя разглядеть мельчайшие подробности этой самой фигуры. Он то льнет, то соскальзывает, меняясь, создавая ощущение чего-то текучего, зыбкого.

…кто это?

…Амелия Андерфолл. Единственная дочь тана Андерфолла. Тот, кто на ней женится, унаследует и земли, и титул, и немалое состояние.

Девушка знает себе цену и смотрит на меня с вызовом.

Ну да, она молода и омерзительно собой хороша. Темные волосы, перевитые серебряной лентой. Невинное личико. Зеленющие глаза… и недетская томность во взгляде, предназначенная не для меня. Голос грудной, глубокий.

…будешь на нее так глазеть, с кровати прогоню.

Нет, я не ревную. Почти.

…на пол?

…на пол.

…на полу места много… просторно…

Это что за намеки на уровне ощущений? И даже не сказать, чтобы двусмысленные, и даже не сказать, чтобы намеки. Неприлично при подданных о таком думать!

Ладно, сочтем обещанием. И пусть только не исполнит.

…исполню. Теперь уж дело чести.

О да, к вопросам чести их светлость относятся крайне серьезно.

…полагаю, она не по мою душу прибыла. Андерфолл — глава Геральдической палаты и в курсе некоторых… изменений. Думаю, решил воспользоваться ситуацией.

…и кто жертва?

…Урфин.

Мне и сказать-то нечего.

Амелия Андерфолл удаляется. В ее движениях нет ни поспешности, ни скованности. Она знает, что юна, хороша собой, состоятельна и родовита. Она привыкла получать то, чего желает, и я даже думать не хочу, почему у этой юной стервы возникло желание столь странное. Но Тиссу обидеть не дам.

…если он позарится на эту… Амелию, я его лично придушу.

…сердце мое, я сам буду очень разочарован. А душить ты не умеешь. Я видел.

Это когда же? Кажется, нашу светлость до удушения подданные еще не довели, пусть и возникает порой желание, но я его сдерживаю.

…и удушение — в принципе крайне неконструктивный способ. Слишком долго и ненадежно. Обычно ломают шею, но на это у тебя не хватит сил.

…и что посоветуешь?

Какая конструктивная у нас беседа. А главное, что Кайя весьма и весьма серьезен.

…яд или сталь. Небольшой клинок, который легко спрятать. В прямом бою ты не выстоишь, не стоит и пытаться. А вот для одного удара возможность почти всегда имеется. Бить лучше в шею — там артерии. Или в подбородок. Как вариант — в висок, но в этом случае нужно приложить силу, чтобы пробить кость. Еще можно сзади, тоже в шею, между позвонками. Следующая удобная цель…

…дай догадаюсь, сердце?

…нет. Не пробуй. Если наткнешься на грудину или ребро, то лишишься оружия. Ты не проломишь кость. Под ребра. Слева или справа. Сзади или спереди — неважно. Ранения в область живота всегда болезненны и крайне опасны. Кроме того, внутреннее кровотечение быстро ослабит противника. И выглядят они довольно мерзко. Это деморализует…

Что-то не вижу я себя в образе воительницы, швыряющей кинжалы направо и налево. Я скорее визжать буду и брыкаться, но вот чтобы кого-то сознательно в висок пырнуть…

…сердце мое, я не хочу даже думать о том, что это тебе когда-нибудь пригодится. Охрана будет защищать тебя до последнего, но…

Но и Сержант не всемогущ и уж тем паче не бессмертен. А паранойя мешает просто зачеркнуть тот вариант, когда я останусь одна.

…прежде, чем ударить, убедись, что тебя не видят. Скорость реакции у тебя много ниже, чем у тренированного воина, и единственный шанс — неожиданность. И думай, куда бить. Учитывай возможность того, что твой соперник может носить защиту. Держать нож лучше двумя руками. И не колебаться. До того, как решишься, — можно. Если же решилась — исполняй.

Кайя замолкает. Молчу и я, раздумывая над тем, что вряд ли смогу ударить человека, зная, что бью насмерть. Это… неправильно.

…но возможно. Иза, то, что я сейчас сказал, это вариант крайнего случая, когда других вариантов просто не останется. И я сделаю все, чтобы такой крайний случай никогда не наступил.

Я верю.

Кому еще верить, как не Кайя… и церемония продолжается. За ней последует торжественный ужин. А там и бал начнется.

От заката до рассвета.

Но рядом с мужем я не боюсь вампиров.


И все-таки Тиссе было не по себе.

Конечно, она больше не прячется на балкончике, откуда видна лишь часть огромного зала, мечтая о том, как однажды сама окажется на балу. Чтобы в красивом платье. Чтобы все на нее смотрели и удивлялись тому, какой она стала. И чтобы она шла, гордо подняв голову, никого вокруг не замечая…

Исполнилось.

Оказалась.

В платье. И платье было таким, что Тисса долго раздумывала, имеет ли она вообще право его надевать. Муар и кружево. Два оттенка белого дополняют друг друга. Простой покрой, в чем-то строгий даже. Ни бантов, ни лент, и единственной кокетливой уступкой моде — паутинка воротничка, что крепился к платью на жемчужных пуговках. Они же украшали рукава и сетку, под которую пришлось убрать волосы, — платье требовало открытой шеи.

В этом наряде Тисса выглядела более взрослой. И совсем не такой, как она привыкла.

Но смотрели на нее не из-за платья… вернее, из-за него тоже, обсуждая, во что обошелся наряд. И чем Тисса его заслужила. Наверняка удивлялись тому, какой стала, но без восхищения — реальность и мечты во многом расходятся. Оставалось идти, гордо подняв голову и никого вокруг не замечая.

Но как спрятаться от людей среди толпы? И не только взгляды, но и слова настигали Тиссу.

— …совратил…

— …и прилюдно, представляете… а потом, говорят…

— …какой позор…

Им нравится ее обсуждать. От разговоров, а не от жары на щеках вспыхивает румянец, в глазах появляется жадный, какой-то животный блеск. И люди тянутся друг к другу, желая поделиться новостью.

— …их видели даже на лестнице, где… ни стыда…

— …ни совести. — Тан опять подобрался незаметно. — Представляешь, даже на лестнице. Как ты думаешь, нам понравилось бы на лестнице?

— Не уверена. — Рядом с ним Тисса могла улыбаться. — На лестницах всегда сквозняки.

— И свидетелей много.

Вид у тана был донельзя серьезный, но Тисса по глазам видела, что ему весело. А все вокруг замолчали. И смотрят так… выжидающе. Им нужен новый повод?

Урфин готов его дать.

— Ты и вправду очень взрослая в этом платье. — Он целует раскрытую ладонь, в очередной раз нарушая все правила, что не ускользает от глаз общества. — А перчатки мне не нравятся. Холодные.

— Так положено.

— Если положено, то я потерплю.

Терпения его надолго не хватит. А руку отпустить не спешит. И хорошо, потому что Тиссе нужна опора. Следовало признать, что в мечтах балы куда как приятней.

И все-таки как они смотрят… лед и то теплее взглядов.

— Не вздумай давать слабину. — Урфин держался так, словно не видел в происходящем ничего особенного, да и происходящего не видел. — Они ждут от тебя слез. А ты улыбайся. Зли людей. Это весело.

Тисса не была уверена, что сумеет получить удовольствие от такого веселья.

Урфину идут темные тона. И нынешний наряд выделяется среди прочих простотой. Ни камней, ни украшений, пуговицы и те костяные.

— Не говори, что я похож на приказчика.

Не похож. Приказчики другие. Они подобострастны с теми, кто имеет деньги, и жестоки, порой намеренно, со всеми остальными. У приказчиков волчьи глаза и сладкие улыбки.

Тисса помнит, как они приходили разорять замок.

— Нет. Ты похож на себя.

А еще немного на дракона, если бы тому вздумалось принять человеческий облик, и Тиссе странно, что никто, кроме нее, не замечает этого сходства. Наверное, потому, что люди уверены: драконов не существует.

— Куда ты меня ведешь?

Среди колонн, людей и ледяных животных легко потеряться.

— Танцевать. Люди ждут.

— Я не… умею.

— Умеешь. Я знаю. Не думай о том, что на тебя смотрят.

Как?

— Слушай музыку, — подсказал Урфин.

Павана. Медленный, тягучий напев. Медовый танец, обманчиво простой в своей неторопливости. Скользящие шаги и тени в зеркалах, которые норовят передразнить Тиссу. Павана требует изящества. И непринужденности. Той легкости движений, которая выдает истинных леди или же достигается многими часами тренировок.

Лань горделивая…

Хотя бы не сбиться с шага… и фигура сменяет фигуру. Слушать. Считать. Все получится. Получается.

Наверное.

— Видишь, не так и страшно, — сказал Урфин, когда музыка смолкла. — А теперь поклонись гостям, и я разрешу тебе сбежать.

И тут Тисса осознала, что произошло. Она не просто танцевала павану.

Первый танец вечера.

И других пар не было.

— Спокойно, ребенок. Улыбайся шире, людей это бесит.

— Вы… мы… почему?

Оркестр заиграл аллеманду, но, к счастью, их сиятельство сочли долг исполненным.

— Ну на кого-то надо было возложить почетную обязанность. — А взгляд лукавый. Наверняка он знал, что придется открывать танцы, но почему не предупредил? — Не хотел тебя напугать. Ты слишком серьезно все воспринимаешь. Идем.

— Куда?

— Мм… в укромное место. Надо же дать повод для сплетен.

Его уже дали. Только что. И Тисса почти не переживает. Как-то у нее силы закончились переживать.

— Мне надо кое о чем рассказать.

Нельзя хватать леди за руку! И тянуть ее за собой, заставляя идти неприлично быстро… ему легко, а у Тиссы платье… прямая юбка не предназначена для того, чтобы в ней бегать. И кружева очень хрупкие… и потом скажут наверняка, что ее волоком волокли. Возможно, за волосы, как дикари…

Стало смешно.

И Тисса, кажется, поняла, куда они идут.

Среди арок, украшенных мерзлыми розами, кованых ворот и металлических лоз, на которых стояли сотни свечей, скрывались ниши. Укромные, укрытые тенью, они были той частью замка, которой он не спешил делиться со многими. И лишь оказавшись внутри, можно было оценить сумрачный их уют.

Леди Льялл уверяла, что порядочная девушка не позволит увлечь себя в подобное место…


Лорд Андерфолл искал встречи с того самого дня, когда рисунок был окончен, а документы подписаны и заверены должным образом. Урфин вежливо уклонялся. Вот только лорд Андерфолл привык доводить задуманное до логичного финала. И, заступив дорогу, поклонился:

— Доброй ночи… Урфин. Безмерно счастлив увидеть вас.

— Не могу сказать о себе того же.

— Позвольте представить свою дочь Амелию…

Она и вправду столь хороша, как о ней говорили. Вот только взгляд на этом детском личике знакомый до безумия. Тисса беззвучно вздохнула: вот бестолковый ребенок.

— …и просить вас уделить мне несколько минут вашего драгоценного времени.

— Я спешу.

— Леди нас простит. Верно?

Простит, конечно. Она всех прощает. И шелковая ладошка выскальзывает из пальцев. Во взгляде растерянность, и Урфин не выдерживает, касается мизинцем носа.

— Я скоро, радость моя. Никуда не уходи.

Главное, из поля зрения не выпускать, потому что неспокойно. Слишком много вокруг… всяких. Смотрят. Раздевают глазами. И руками не отказались бы, появись такая возможность.

Лорд Андерфолл не исключение.

Он немолод. Толст. Три подбородка на кружевном жабо. Щеки обвисли, налились краснотой, которая говорит, что с сердцем у лорда нелады. На лбу и веках — красные веточки сосудов. Виски блестят испариной. Губы лоснятся.

Но лорд богат. Он не боится демонстрировать богатство. Бархат и парча. Золотое шитье. Широкая цепь с медальоном, центр которого украшает огромный рубин. И цепи поменьше, пришитые к сюртуку. Перстни. Браслеты. И лорнет на ручке из слоновой кости.

Лорнет прижимается к глазу, лорд выдыхает, облизывает губы, восстанавливая утраченный их блеск, и признает:

— А девушка весьма… недурна, ваша светлость. У вас хороший вкус.

— У меня хороший удар и слабые нервы.

Дребезжащий смех и покачивание пальцем. Урфина принимают за ребенка? Думают, что он шутит?

— Быть может, она подходила вам раньше, но сейчас все изменилось…

Амелия обходит Тиссу по кругу, неторопливо, не столько разглядывая ее, сколько показывая себя. И останавливается так, чтобы заслонить от Урфина.

— …и вы должны согласиться, что…

— Я вам ничего не должен. И позвольте сберечь наше общее время. Я не приму ваше предложение.

— Вы его даже не выслушали.

— Нечего слушать. Да, я теперь третий в книге лордов. В перспективе стану вторым. Вас это вполне устроит, потому что, в отличие от Кормака, вы мыслите здраво. Выдать вашу дочь за Кайя не выйдет, а за меня — вполне. Конечно, она и в его постель забраться попробует. Попозже, когда меня приручит. А она уверена, что приручит всенепременно.

Андерфолл крякнул и переложил лорнет из правой руки в левую. А ладонь вытер о бриджи.

— Вы еще так молоды, а уже так циничны…

Урфин счел это за комплимент.

— Но согласитесь, что титул — ничто без поддержки. Вам она пригодится. Я богаче многих мормэров… и не менее влиятелен. Вы же понимаете, что деньги дают многое.

Например, ощущение безнаказанности. Урфин проходил это на собственной шкуре. И шрамы свербели, напоминая, что шкура не желает повторения урока.

— Ваша девочка хороша, но и что? Ни имени. Ни рода. Ни голосов в Совете, которые станут голосами дома Дохерти. Насколько я помню, у их светлости сейчас большие затруднения с некоторыми… проектами. Они выглядят разумными. И я с радостью поддержу их… не только я…

Почему они все считают, что Урфина так легко купить? И цена все та же: деньги и власть. Власть и деньги. Одно ради другого в вечном круговороте.

— Я даже готов компенсировать девочке причиненные неудобства. Подыщем ей мужа… с хорошим приданым это будет несложно сделать. И потом, вам ли с вашей репутацией не знать, что свадьбой жизнь не заканчивается. Амелия далеко не глупа. Она не будет лезть в дела мужа.

У нее собственные найдутся, и от Урфина потребуется лишь ответная любезность — не вмешиваться.

— Если же вас волнует мнение лорда-протектора, то уверяю, он по достоинству оценит мою поддержку.

— Я не думаю…

— Вы не думаете. — Лорд Андерфолл вздохнул, и массивный живот его от этого вздоха затрясся, ткань сюртука затрещала, грозя выпустить высокородные телеса на всеобщее обозрение. — В том и дело, что вы не думаете о последствиях. Вы позволяете эмоциям брать верх над разумом. Симпатичная мордашка надоест, а вот деньги и связи не обесценятся. Поэтому, прежде чем делать что-то, дайте себе труд оценить последствия поступка. Хотя бы раз в жизни.


Юго гладил ледяного медведя. Прозрачное тело его плавилось, и зверь исходил на слезы, которые стекали в серебряную чашу. В чаше плавали живые кувшинки, белые звезды, которым суждено было замерзнуть в ледяной воде.

— Все умирают, — шептал Юго медведю, понимая, что не будет услышан. — Боль пройдет. После смерти. Любая боль проходит после смерти.

Он знает точно.

Нет, он не поднимал мертвецов и не преображал живое в неживое, как это делают хаотцы, но видел, как меняется выражение глаз человека в момент гибели.

Прежде ему нравилось убивать, касаясь плоти жертвы.

Нож.

Петля.

Или просто горло, которое легко сдавить.

Он пробовал если не все, то многое и в конечном счете отступил на расстояние выстрела. Не потому, что боялся быть пойманным, скорее уж люди утомляли настолько, что, даже убивая, хотелось держаться от них подальше.

— Мама, он мне не нравится! Он же старый совсем!

— И хорошо. Быстрее умрет.

Чудесная непосредственность. У женщины тяжелая нижняя челюсть и взгляд матерой волчицы. Такая не станет полагаться на судьбу и будет права. Юго нравились решительные.

— …ты посмотри, какая хорошенькая!

— …хорошенькая. — Седовласый лорд в камзоле, чьи рукава характерно лоснились, разглядывал дебютанток. — А толку-то? Жениться надо с умом…

— …я не хочу… не буду…

— Не реви. — Звук пощечины скрывает музыка. — Хочешь и будешь. Отец уже обо всем договорился…

— …да она дура…

— …зато с состоянием. Или ты думаешь, что мы до конца жизни будем твои долги выплачивать?

И они испоганили зиму вот этим?

Притворство улыбок. Гримасы счастья. Позы… торг, который продлится до рассвета. И позже, но уже за закрытыми дверями.

— …сколько вашей дочери?

— …ваше состояние и наш титул…

Чуму бы им… или сыграть на дудочке, но не колыбельную. Танец. До упада. До конвульсий. До смерти. И пальцы нырнули в рукав, коснувшись инструмента.

Юго остановился, споткнувшись взглядом о человека, которого не должно было быть.

Гийом де Монфор собственной персоной.

И как только решился покинуть укрытие? Стоит. Озирается. Ищет кого-то… или, напротив, желает избежать встречи. Кажется, он нервничает, но не уходит.

Зачем он здесь? Не по своей воле, определенно. И если так, то Кормак решил начать игру?

Юго подобрался поближе.

У него есть еще две недели, за которые, он подозревал, случится многое.

## Глава 24. ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ

> То, что вы называете любовью, — это немного неприлично, довольно смешно и очень приятно.

> Из дневника пожилой леди, чье имя осталось неизвестно

Часы на Круглой башне пробили полночь. Двенадцать ударов, каждый из которых проламывает морозную тишину ночи. Здесь все иначе, чем в зале, которого словно бы и нет. Разрисованные инеем стекла и седые стены отгораживают Тиссу от людей. И музыку запирают внутри.

Снаружи холодно, но Тисса скорее понимает это, нежели чувствует.

Она разучилась чувствовать.

И кажется, ей самой нужен клей из рыбьих костей и водорослей, тот, который подходит для тончайшего фарфора.

— …очаровательное платье. — Леди Амелия Андерфолл удивительно хороша собой. Наверняка многие сочтут ее столь же красивой, как леди Лоу. Тем более что леди Лоу не явилась на бал.

— Благодарю вас.

— Не стоит благодарности. Сколько оно стоило?

Тисса не знает. И ей странно, что леди Амелия позволяет себе задавать подобные вопросы. Тисса ведь не интересуется стоимостью ее наряда, который, признаться, выглядит слишком уж вызывающим. Нет, Тисса не вправе осуждать кого-то, и если леди Амелии дозволили надеть это платье, более того, никто не спешит отвернуться, выказывая презрение, то, стало быть, все в рамках приличий… но Тисса не представляла себя в чем-то подобном.

Слишком облегающем.

Слишком… прозрачном. Как будто леди Амелия позабыла надеть нижнюю сорочку.

— А где кольцо? Тебе не подарили или ты не надела? Ты понимаешь, что кольцо придется вернуть?

Кольца не было. Урфин о нем словно забыл, а Тисса не решалась напомнить.

— Чего вы от меня хотите? — Тисса заставила себя смотреть в глаза леди Андерфолл и улыбаться, потому что людей это злит. Но Амелия не спешила злиться, напротив, ответила с искренней улыбкой:

— Хочу, чтобы ты мне помогла, а потом исчезла. И папа это устроит. Ты знаешь, кто мой папа?

Глава Гербовой палаты.

И человек с на редкость неприятным взглядом. Аль-Хайрам тоже смотрел на Тиссу так, что она не знала, куда спрятаться, но тогда ей не было противно. Сейчас же ощущение, что кожи касается нечто жирное, липкое, несмываемое.

— Мой папа первым узнает обо всех изменениях в Родовой книге. Иногда это очень полезно.

— Я вас не понимаю.

— Потому что дура. — Амелия не собиралась быть вежливой. Вежливость для равных. А Тиссу ровней себе она не считает, скорее уж злится оттого, что вынуждена снизойти до этого разговора, без которого Тисса прекрасно обошлась бы. — Этот… теперь Дохерти. Мормэр. И хорошая партия. Не для тебя, конечно.

Взмах рукой. Брезгливо сморщенный носик, и Тисса окончательно теряется.

Этот… про Урфина?

— Папа сказал, что если я за него выйду, то стану второй леди протектората. Лучше бы первой, но… посмотрим. Скажи, с ним очень противно спать? Конечно, он выглядит лучше, чем я ожидала… Что ему нравится? И вообще, как лучше себя вести? Не молчи.

Амелия легонько ударила по руке веером, подталкивая к ответу. Она не привыкла к отказам.

— Боюсь вас разочаровать, но этот брак вряд ли возможен. — Тисса не верила, что говорит подобное.

— Почему? Уж не из-за тебя ли? — Смех-колокольчик, вернее, горсть стекла, которое в душу сыпанули. Она так уверена в своем отце… а тот — глава Гербовой палаты. И знает больше остальных. Он богат, родовит, и… и Амелия действительно лучшая партия. — Не переживай. Папа найдет тебе кого-нибудь подходящего. Ему многие обязаны… вот увидишь, он к вечеру разрешит все проблемы… ты только не плачь. Я не хочу, чтобы меня обвиняли в чьих-то слезах.

Двенадцатый удар, и тишина.

Но длится она недолго, Тисса не успевает ничего решить, хотя вряд ли от нее что-либо зависит. Ей просто надо собраться с силами, чтобы улыбаться, когда ей скажут…

— Бестолковый ребенок, я же велел ждать меня. А ты сбежала. Неужели вправду думаешь, что я тебе сбежать позволю?

Зачем он пришел? Лучше бы прислал кого-нибудь… например, лорда Андерфолла. Он бы известил Тиссу об «изменившихся обстоятельствах», кажется, так принято говорить. И был бы настолько неприятен, что Тисса улыбалась бы единственно из нежелания показать этому человеку слабость.

— На мороз. В одном… злости на тебя не хватает. — На плечи ложится что-то большое и мягкое. Теплое. — Идем.

Тисса не спрашивает куда, она идет, но, кажется, слишком медленно, и Урфин злится. На него и смотреть не надо, чтобы понять, — точно злится. Опять. И на руки подхватывает, окончательно позабыв о приличиях.

— Что вы… куда вы…

— Заговорила. За шею держись.

Выражение лица такое, что Тисса предпочла подчиниться.

— Руки ледяные… еще одна такая выходка, ребенок, и я точно за розги возьмусь.

Перед ними расступаются. Наверняка смотрят. Шепчутся, обсуждая новость… Какую именно? О да, сегодняшний бал будет богат на сплетни. Их хватит даже не на год — на годы.

Ложная портьера. Неприметная дверь. Комната для двоих с полукруглым потолком. Почти все пространство занимает низкий диван весьма преклонных лет. И железная стойка с короной свечей. Пахнет пылью, плесенью и лавандой, сухие веточки которой лежат на изголовье дивана.

Тиссу положили на диван, и он заскрипел, возмущаясь тем, что кому-то вздумалось тревожить его многолетний покой.

— Вашей светлости не следует…

…вести себя подобным образом, потому что вряд ли это поведение придется по вкусу новой невесте. А Тиссе его и вовсе не простят. Ей ничего не простят.

Единственный выход — уехать.

Куда?

Попросить Аль-Хайрама, чтобы украл? Безумная мысль, и Урфин точно возьмется за розги, если узнает.

— Прекрати. Пожалуйста. — Шелковые перчатки полетели в угол, туда же отправились туфельки. — Забудь все, что наговорила тебе эта стерва. Вот знаешь, что меня бесит?

Тисса не знала и не уверена была, что хочет узнать.

— Твоя покорность. Ты даже не пытаешься сопротивляться.

— Что мне следовало сделать? — Тисса порадовалась, что голос звучит ровно.

— Для начала дождаться меня. И спросить, что я думаю по поводу этого балагана.

Надо же, как она замерзла. Руки. И ноги тоже. И кажется, все тело до самого нутра, которое тоже в ледышку превратилось. Наверное, еще немного, и Тисса стала бы ледяной статуей. Сейчас холод впивался в ступни тысячами иголок, и Урфин, растирая их, причинял почти невыносимую боль.

— И… что вы думаете?

Урфин не ответил. Он оставил ноги Тиссы в покое и взялся за руки.

— Ты понимаешь, что могла умереть? Или ты этого и добивалась?

— Там… просто воздуха не было.

Не стало как-то и вдруг. И даже на балкончике Тисса не сразу смогла вдохнуть. А потом ей было страшно возвращаться.

— И… и вообще, что вам от меня надо?

Пожалеть? Она обойдется как-нибудь. У нее тоже гордость есть. Наверное. Где-то.

Урфин поднялся, неторопливо расстегнул сюртук, повесил его на подлокотник дивана и плащ сдернул. Холодно же! Но жаловаться Тисса не станет.

— Встань, радость моя. — Он сел к огромному неудовольствию дивана и, похлопав себя по ноге, велел: — А теперь садись. И не спорь, я сейчас не в настроении спорить.

Он вообще не в настроении. И отпустить не отпустит. Но хотя бы теплый… как печка, только лучше.

— В ванну бы тебя отправить. Потом в постель. А потом, как отогреешься, в угол. — Ворчит, но уже не зло. И плащом накрывает. — И я тебе говорил, что мне надо. Дом надо, чтобы можно было вернуться и забыть обо всей мерзости, которая творится снаружи. Тебя надо. Целиком. От макушки до пяток. И пятки тоже, они у тебя чудо как хороши.

Врет. Обыкновенные у Тиссы пятки. Круглые и розовые. А на левой шрам — когда-то давно на острую раковину наступила. Неделю потом хромала…

— Еще надо, чтобы ты мне дочку родила. Когда-нибудь потом. Можно и сына, но дочку лучше.

— Почему?

— Ну… сына придется воспитывать. Характер у меня скверный. И у него будет не легче. Станем ссориться. А дочку я буду баловать…

— Нельзя баловать детей.

— Можно. И нужно. Иначе вырастают вот такими, пугливыми, в себя не верящими.

Он гладит спину горячей рукой, и дрожь унимается. Еще холодно, но этот холод не опасен.

— Ну так как, согласна? А то у меня аргументы закончились. Во всяком случае, те, которые на словах. — Он дует на шею, и дыхание обжигает.

— А как же…

— Забудь.

— Но… если все так, как она сказала, то вам действительно следует… подумать.

— Вот в кого ты такая упертая, а?

В папу. Мама, во всяком случае, так утверждала, а дедушка говорил, что как раз-то характера папе и не хватает, иначе в жизни бы с мамой не связался. И Тисса в него, в деда пошла. Значит, с нее будет толк.

Наверное, он был бы разочарован.

— Да, Магнус меня усыновил. Я согласился на эту авантюру ради тебя, твоей сестры и еще Гавина. Детей, которые будут. Сейчас мне плевать на титул, но раз уж здесь без него не выжить, пусть будет. Я собирался тебе сказать сам…

…но не успел. И теперь все получилось не так, как должно было быть.

— И да, Андерфолл предложил мне свою дочь. А с ней деньги, связи и поддержку в Совете. Тисса, даже если бы не было тебя, я бы отказался. Меня однажды в жизни продали. И второго не будет.

Если прижать ладони к его груди, то они согреются быстрее.

— Ледышка. Больше так не делай, ладно?

— Не буду.

— Вот и умница. Знаешь, почему опасно брать деньги у ростовщика?

Потому что вернуть придется вдвое, а то и втрое. Так дедушка говорил. И Урфин с дедушкой согласился.

— Именно. Он предлагает поддержку, но на самом деле защищает собственные интересы. Каким бы честным ни был титул, но Андерфолл не забудет, кто я есть. И мне не позволит. Моя роль — озвучивать в Совете его пожелания. И следить, чтобы они исполнялись. Он заставит меня отрабатывать этот долг каждую минуту оставшейся жизни. Что до его дочери, то из маленьких стервочек вырастают большие и злобные стервы… стервы с возможностями.

Он замолчал, явно задумавшись о чем-то важном. И Тисса сидела тихо, боясь помешать этим мыслям.

— Ребенок… скажи, у многих женщин есть тени? Из тех, кто постоянно в замке обитает?

— У леди Лоу. Ингрид. Тианны. Сольвейг… наверное, почти у всех.

— Кроме тебя? Почему у тебя нет? Денег не хватило?

— Я… не знаю. Наверное. Я их только здесь увидела.

— И как?

— Очень страшно. — Первая встреча с тенью, кажется принадлежавшей леди Лоу, обернулась для Тиссы ночными кошмарами. В них она переставала быть собой, как будто кто-то вытаскивал душу, заполняя пустоту пухом, и вот Тисса больше не человек, но подушка. Пух был мягким, уютным, Тисса радовалась, что ей так хорошо, ничего больше не надо… а просыпалась с криком.

Других будила. Потом привыкла, научилась не замечать, как делали остальные.

— Забудь. — Урфин поцеловал ее в висок. — И я все еще жду ответа. Ты выйдешь за меня замуж?

А разве у нее есть выбор?

Наверное, если он спрашивает. Но Тисса не желает выбирать.

— Да.

— Правильный ответ.

— А если бы…

— Мне пришлось бы тебя совратить… — он поглаживал шею, и не только шею, явно намереваясь исполнить угрозу, а Тиссе совершенно не хотелось его останавливать, — …или шантажировать… или еще что-нибудь сделать. Но добровольное согласие — наилучший вариант. Этот воротник мне жутко мешает… твой портной мне мстит. Определенно.

Прикосновение губ к плечу. Дыхание по коже.

И кажется, Тисса окончательно потеряла стыд, если ей нравится. Рука, которая скользит по чулку и, добравшись до края, останавливается.

— Тэсс, ты понимаешь, что еще немного и…

— Да.

Она знает, что произойдет. Теоретически. Рисунки в книге Аль-Хайрама были крайне познавательны… ей ведь разрешили смотреть. Правда, Тисса осмелилась не сразу. И дважды книгу закрывала, но всякий раз возвращалась. Стыдно. Странно. Интересно. Рисунки порождали на редкость непристойные сны, в которых Тисса сама себе признаться стеснялась.

— Я… — говорить, глядя ему в глаза, было сложно, — так хочу.

Кивок. И в ответ короткое:

— Не здесь.

Урфин поправил подвязку и юбку тоже… он снова был деловит и сосредоточен, что вызывало у Тиссы желание отвесить ему пощечину, хотя поводов он и не давал.

Странно быть женщиной.

— Вставай. — Он спихнул Тиссу с колен. — Пойдем.

— Куда?

— Жениться. Погоди… забыл совсем.

Тисса не поняла, откуда появилось кольцо. Тонкий ободок с угольно-черным камнем. Он был небольшим, но завораживал совершенством граней и неестественно глубоким цветом. Словно кусок бездны заключили в платиновую оплетку.

— Вот так лучше. — Урфин надел кольцо на палец Тиссы. — Алмаз из огненного мира. Первая вещь, которую удалось перенести.

Камень был горячим. Не обжигающе, но ощутимо, чего не бывает с камнями. И если так, то не выйдет ли однажды, что из кольца родится дракон?

Но Урфин опасения отверг со смехом:

— Зачем тебе дракон? У тебя есть я.

О да, Тисса согласилась, что это стоящая замена.


Особой необходимости в присутствии Сержанта не было. И он держался в стороне от разряженной толпы, привычно подмечая тех, кто в теории мог представлять опасность. Сержант и сам не понимал, по какому принципу он выделяет этих людей среди прочих, собравшихся в великом множестве, но просто привык полагаться на чутье.

Да и люди были забавны.

Парень в синем камзоле с подбитыми ватой плечами — тщетная попытка придать сутулой его фигуре необходимый мужественный вид — слишком долго смотрит на Изольду. И скалится. Что-то говорит приятелю, который поспешно отворачивается, словно опасаясь быть причастным к непристойной фразе.

Девица в белом платье раздраженно обмахивается веером. Страусовые перья. Алмазная крошка. И алмазный же холодный взгляд… поклонники держатся послушной стаей. Но девице мало.

Кого упустила?

Кто бы это ни был, но его не простят.

Мальчишка-паж пристроился у шлейфа тучной дамы, слишком занятой поучением дочери, чтобы замечать кого-либо. Что он делает? Если Сержант правильно понял, то привязывает к шлейфу дохлую крысу на веревочке.

Не следует мешать чужому веселью.

Троица рыцарей, явно больше увлеченных выпивкой, нежели поиском невест, окружила ледяного быка, которого изваяли весьма натуралистично…

— Доброй ночи. Вам тоже здесь скучно?

Рыцари подталкивали друг друга, и, наконец решившись, самый пьяный потянулся к бычьим яйцам. Поскольку скульптура возвышалась на постаменте, то вожделенные яйца были не такой простой целью.

— Меня зовут Меррон.

Справедливая, значит.

Высокая. Для женщины. Пожалуй, одного с Сержантом роста, что позволяет глядеть прямо, и во взгляде читается вызов.

Нескладная. Для женщины. Сухопара. Резковата. Прямая шея. Слишком широкие плечи. И сильные руки с очерченными мышцами, что по местным меркам вовсе не приемлемо. Грудь отсутствует, но она не пытается скрыть этот недостаток, восполняя пустоту за корсажем ватными подкладками. Скорее уж выпячивает его, надев платье с довольно откровенным вырезом.

Некрасивая. Для женщины. Вытянутое лицо с плоскими скулами. Нос длинный. Рот большой.

Но что-то в ней есть.

— Сержант.

— Это не имя. — Девушка не уходила.

Глаза у нее темно-карие, вызывающе узкие, вздернутые к вискам.

…в дворцовом саду росла дикая вишня. Вызревала поздно, собирая скворцов со всей округи. И ягоды у нее были точь-в-точь такого же цвета. На вкус — сладко-горькие, терпкие.

— Какая разница? — Сержант отвернулся, чтобы увидеть бесславное отступление рыцарей. Бык сохранил свое достоинство.

— Никакой, — согласилась Меррон.

Платье красное. Какая дебютантка наденет на зимний бал красное платье? И столь откровенно подчеркивающее недостатки фигуры? Та, которой отчаянно не хочется выходить замуж.

Сколько ей? Шестнадцать? Семнадцать? Еще не понимает, что внешность — это лишь одно из условий сделки. И как бы она ни старалась, избежать свадьбы не выйдет.

— От кого прячешься?

— От тети. — Меррон почесала веером спину. — Извините, но жутко неудобно… А вы тоже считаете, что девушке неприлично надевать красное? А женщине — иметь мозги?

— Сколько тебе лет?

— Двадцать!

И поэтому считает себя взрослой, опытной и умудренной жизнью. Тетушка же слишком любит племянницу, если до сих пор не сбыла с рук. Наверняка возится, увещевает, терпит стоически глупые выходки вроде этого платья.

— Мозги есть у всех, — сказал Сержант. — Вот только пользуются ими немногие.

Надулась. Уставилась, не зная, о чем еще говорить. Уйти гордость не позволяет…

— Вы… против равноправия?

— Кого и с кем?

— Всех. Со всеми. Люди рождаются одинаковыми. И значит, они равны! Имеют одинаковые права!

Сколько эмоций. И румянец вспыхивает во всю щеку.

— Какие, например?

— Всякие. — Меррон сунула кончик веера в рот. — Право на свободу. И право на власть…

В висках заломило. Ну уж нет, этот разговор пора прекращать, но девушка была рада поделиться мудрыми мыслями.

— …право жить так, как хочется!

— Кому?

— Каждому свободному гражданину!

— Девочка… — Сержант позволил себе наклониться и обнять ее. Тощая. Ребристая. И довольно-таки сильная. Вырывается молча и уперто. — Мне вот, свободному гражданину, хочется взять тебя и отнести на конюшню. Задрать тебе юбку и…

— Вы не посмеете…

— …выпороть. Хорошо помогает от всякой дури. Хотя не исключаю, что другим свободным гражданам может захотеться чего другого… ты уже взрослая, понимаешь. А есть еще третьи, которые охотно выдерут из твоих ушей серьги. И четвертые, им просто нравится убивать… пятые… ты себе не представляешь, сколько всяких разных желаний появляется у людей, когда они думают, что свободны от всего. Чести. Совести. Закона. Абсолютная свобода — страшная вещь.

Сержант все-таки выпустил ее, только придержал, чтобы не упала.

— Вы… вы не понимаете! — Отступать Меррон не собиралась. И глаза сверкают гневно. Почти красивая стала. — Есть высшая справедливость!

— Где?

— Благо для всех! Люди вместе решают, как им быть! И…

— И всегда найдется кто-то, кем пожертвуют. Не бывает блага для всех, Меррон. Для большинства — еще возможно. Но не для всех.

— То есть свободы выбора нет?

— Есть. В определенных рамках. Ты можешь выйти замуж. А можешь остаться старой девой и разводить кошек.

Не отшатнулась, не зашипела возмущенно, но взяла за руку и сказала:

— Идем.

— Куда?

— На конюшню… или еще куда-нибудь.

Более чем откровенное предложение, от которого в кои-то веки не хотелось отказываться. Грудь у Меррон имелась, очень чувствительная, с темными крупными сосками. И впалый смуглый живот, который нервно вздрагивал от каждого прикосновения.

А вот о маленьком нюансе затянувшегося девичества могла бы и предупредить.

С другой стороны, почему бы и не жениться… хуже не будет.


Наша светлость все-таки с предубеждением относится к людям, которые разглядывают ее столь откровенно. Ощущение, что просто облизывают взглядом.

— Ваша светлость выглядят неимоверно очаровательно. — У толстяка, обвешанного золотыми цепочками, как елка гирляндами, потные руки и влажные губы. Перчатка и та промокает. — Ваш стиль одежды… многое открыл.

…лорд Андерфолл.

…родственник той девушки?

…отец. Получил отказ от Урфина и пришел взывать к моему разуму.

— Ваша светлость, — верноподданнический взгляд устремлен на Кайя, — не соблаговолите ли вы уделить мне толику вашего драгоценного времени?

— Внимательно вас слушаю.

— Но…

Он готов говорить, однако присутствие нашей светлости считает излишним. Государственные дела не для женских ушей, а судя по выражению лица, дело было из наиважнейших.

— Говорите. — Кайя не в настроении играть в тайны. Их светлость тоже не любят сальных взглядов. — Или не говорите. Ваше дело.

— Это касается вашего…

— Кузена?

…это с каких пор?

…дядя давно хотел усыновить Урфина. А тот сопротивлялся. Но дядя всегда добивается того, чего хочет.

Усыновил, значит. Дитятко двадцати осьми годочков от роду. Сиротинушку горькую…

…в законе нет ни слова о возрасте. И честно говоря, я рад. Они ведь похожи.

— Он поступает крайне необдуманно, отвергая поддержку, которую я мог бы оказать вам… — Обтекаемые фразы, но смысл понятен: продайте вашего мальчика в заботливые руки, и будет вам счастье.

…ты думаешь, что…

…молодость у дяди была бурной. Но он никогда бы не бросил своего ребенка. Тем более не позволил бы продать.

— Если вы хотите оказать мне поддержку, то я с огромной благодарностью приму ее. — Кайя говорит, глядя поверх головы лорда Андерфолла. — Но вы пытаетесь меня купить.

Угадал. Но гордиться здесь нечем.

Лорд Андерфолл привык покупать, неважно что, на все цена найдется. И он считает, что предложил достойную.

— Что до моего кузена, то он вправе сделать свой выбор. И он его сделал. Обернитесь.

Все-таки жаль, что я лишена удовольствия видеть выражение лица многоуважаемого лорда.

Да, наша светлость мелочна и мстительна. Бывает.

…Кайя, а почему только сейчас? Он ведь мог и раньше.

…мог. Магнус — старший в роду. Не в протекторате, а в семье, понимаешь? И он несет ответственность за поступки всех членов семьи. Возможно, он не готов был отвечать за Урфина. Но точно будет зол, что пропустил свадьбу. Наверняка заставит повторить.

Повторим. Я буду рада.


На Тиссу смотрели. Все. Она считала взгляды, сбивалась, начинала счет наново. Презрение. Удивление. Зависть. И раздражение. Возмущение тоже…

Оркестр смолк.

Толпа окружила. Им любопытно, просто-напросто любопытно.

— Я, — голос Урфина звучит достаточно громко, чтобы слышали все, — Урфин Дохерти, беру Тиссу Макдаггин в жены. И здесь, перед всеми…

Плащ, уже знакомый, согретый ее же теплом, опускается на плечи.

— …клянусь беречь и защищать ее.

Под тяжестью плаща Тисса опускается на колени. Она представляла свою свадьбу совсем другой, но… эта тоже чем-то неплоха.

Урфин помогает подняться. Этот его поцелуй злой и жадный, и Тисса понимает причину, лишь поймав на себе еще один взгляд. Насмешливый.

Гийом де Монфор салютует кубком, поздравляя со свадьбой.

О нет! Только не сейчас.

— Не бойся. Сегодня я не уйду. — Урфин сжал руку, скорее сам успокаиваясь, чем успокаивая Тиссу.

Сегодня. А что будет завтра?

Тисса не знала.

Но зимний бал недаром проводят в самую длинную ночь, и сегодняшняя все продолжалась и продолжалась… Их поздравляли. Леди Изольда и их светлость — искренне. Остальные — из вежливости, но тоже было приятно. Потом был темный коридор и лестница, которую Урфин не смог пропустить, потому что репутацию надо оправдывать… и другой коридор.

Его прежняя комната, в которой появилась новая кровать.

Вино. Камин.

Клубника как маленькое чудо зимой. И шпильки, одна за другой выскальзывающие из волос.

— Если ты передумала, я уйду.

— Нет.

Тисса не передумала. Ей немного не по себе, но… это ведь пройдет. А у него на груди новые шрамы, мелкие, что рисовые зерна, они складывались в знакомый рисунок. Синий щит и белый паладин. Шрамы только-только зажили, и Тисса прикасается к ним осторожно. От кожи неуловимо пахнет розами.

Платье опускается на пол. И сорочка отправляется следом.

Зима опускает флаги.

— Ты очень красивая. Не надо бояться.

Ее изучают. Шершавыми подушечками пальцев. Губами. Языком. Убивая остатки стыда. Загоняя сердце влет. До вздоха, до всхлипа, до стона, который не получается удержать в себе. Разве должно быть вот так? Выходит, что да… и почти не больно. Разве что неудобно самую малость.

## Глава 25. ЗАТИШЬЕ

> Даже если у вас паранойя, это еще не значит, что за вами не следят.

> Жизненное наблюдение

Их светлость явились, когда солнце не только взошло, но и крепко оседлало небосвод. Хотя в кои-то веки я презрела сие обстоятельство, оставшись в постели.

Во-первых, спать я легла поздно.

Во-вторых… выходной у меня. Будет. Надеюсь. Эх, где он, трудовой кодекс, хотя бы для избранных, чтобы там законное воскресенье, и отпуск, и социальные гарантии. Мечты, мечты…

Вчерашний бал для меня завершился перед рассветом. И закрывала я его в гордом одиночестве, ибо Кайя отправился раздавать дружеские долги согласно местным обычаям. Сержант тоже исчез, и душевный, а с ним и телесный покой нашей светлости выпало охранять десятку стражников под мудрым руководством Лаашьи. Как ни странно, оцепление получилось в высшей степени эффективным. Желающих общаться со мной резко поубавилось, и ночь прошла спокойно, что было довольно-таки подозрительно. А утром вернулся Кайя и рухнул в кровать как был, в одежде и сапогах. И руки у него были леденющими… Вот зачем такими руками за ноги хвататься!

— Изыди!

Изыдет, конечно. Ждите больше. Сгреб меня в охапку, прижал к себе и пробормотал:

— Теплая. Моя.

Кому ж еще этакое счастье надо-то?

— Пил? — Я прижала ладони к его щекам. Где ж он так вымерз?

— Грелся, — признался Кайя. — Немножечко. Я трезвый… честно.

Верю.

— Так и будем лежать?

— Будем.

Нет, мне в принципе удобно, только пуговицы здорово мешают. Пуговицы здесь делают солидными, из золота или серебра, инкрустируя костью, расписывая эмалью или простенько, со вкусом, вставляя драгоценные камни. И вот теперь я животом всю эту красоту ощущаю.

— Сержант сказал, что женится.

Дурной пример заразителен?

— На ком?

— Зовут Меррон. Из Хейдервудских. Странная, честно говоря, девушка. — Пальцы Кайя путешествуют по моему позвоночнику. — На балу познакомился.

И сразу жениться? Решительный он человек. Просто до одурения. Или это ночной согрев так на мыслительные процессы повлиял?

— Сказал, что хуже все равно не будет.

Отличная мотивация. Для фаталиста — в самый раз.

А вот на ягодице мне мишень рисовать не надо!

— Это не мишень. Это цветочек.

Что ж, цветочек существенно меняет дело.

— Раздевайся. — Я расстегнула воротник.

— Зачем?

И вот к чему эти провокационные вопросы?

— Ты раздевайся. Потом придумаем. Вообще я решила, что у нас сегодня выходной.

— Это как?

— Это как будто нас здесь нет. Ни для кого.

Гости или спят, или похмельем маются. Дела ждут. И один день для двоих — это же немного.

— Хорошо. — Кайя блаженно зажмурился. — Ванна. Еда. Жена. Спать. И опять есть… много. Я прожорливый.

Очаровательное признание. Наша светлость заметила. А план хорош. Ванна. Есть. Спать. Есть… и снова спать. А если станет скучно, что-нибудь придумаем.


Нет, Меррон, естественно, любила тетю. Очень любила, потому что не любить милейшую Бетти было решительным образом невозможно. Но все-таки порой эта любовь подвергалась испытанию.

Если бы тетушка злилась, Меррон было бы легче.

Она бы тоже разозлилась и высказала все, что думает по поводу этих неудачных попыток выдать Меррон замуж. Но Бетти категорически не умела злиться! Она всегда пребывала в настроении хорошем или же очень хорошем, иногда, как вот сейчас, слегка опечаленном.

— Где ты была? — В огромных голубых глазах виделся упрек, и Меррон отвела взгляд.

— Я… пряталась.

— А я тебе говорила, что не следует надевать это платье! Ты выглядела вызывающе…

…она выглядела именно так, как хотела выглядеть.

И сделала то, что хотела сделать!

И не важно, что по этому поводу думает тетушка Бетти. Ее взгляды давным-давно устарели, а Меррон категорически не желает пополнять ряды старых дев. Кошек разводить? Не для нее!

— …и оно тебе не очень идет, — стыдливым шепотом призналась тетушка.

Ей-то к лицу были любые наряды. В тридцать пять тетушка выглядела много моложе. Ее светлая — безо всяких кремов светлая! — кожа была гладка, черты лица — приятны, а фигура и вовсе имела идеальные, с точки зрения Меррон, очертания.

Сама-то она на доску похожа… и надо иметь смелость, чтобы признаться в этом.

Меррон призналась еще тогда, когда поняла, что замуж ей не выйти: то небольшое приданое, которое удалось собрать, не искупало некрасивости Меррон, как и дурного, с общей точки зрения, характера.

— Не расстраивайся, дорогая. — Бетти не умела укорять подолгу, и от этого становилось вдвойне совестно, как будто бы Меррон тетушку обманывала. Но она же не врала!

Она имела право поступать так, как читала нужным.

По-взрослому.

Ей уже двадцать, и следует признать, что эти годы прожиты зря. И осталось не так много времени, чтобы сделать мир лучше!

А тетушка все говорила и говорила. Про бал, который был конечно же восхитителен, — но у тетушки Бетти все балы восхитительны! Про их светлость — причем Меррон не очень поняла, которую именно. Главное, что с привычным восторгом. Про гостей… про чью-то там свадьбу, случившуюся так неожиданно, что все очень удивились, потому как ждали другой невесты… но тетушка все равно рада за молодых, ведь свадьба — это очень важно.

И поэтому крайне неосмотрительно проводить ее вот так, без подготовки… свадьбу Меррон тетушка подготовит сама. Не следует сомневаться, что рано или поздно найдется тот, кто оценит Меррон по достоинству. Тянуло встрять в тетушкину речь, сказав, что один такой нашелся, только все равно потом ушел. Оно и к лучшему, потому что Меррон не представляла себе, как следовало вести себя после того, что было.

Зато теперь она женщина.

Правда, зеркало не показывало никаких изменений, но осознание собственной исключительности — Меррон сделала то, на что ни одна слабая духом девица не решилась бы, — грело душу.

А согретая душа требовала отдыха.

И тетушка Бетти согласилась, что сон — лучшее лекарство от всех неприятностей. Почему-то она считала, что Меррон переживает из-за отсутствия женихов. Ха! Засыпала она с чувством выполненного долга и осознанием скорых перемен в жизни.

К сожалению, перемены оказались слишком уж скорыми и вовсе не такими, как хотелось Меррон.

Ее разбудила Летти, верная тетушкина камеристка, которая втайне Меррон недолюбливала, считая взбалмошной, наглой и неблагодарной девицей, способной лишь изводить тетушку капризами. Но сейчас Летти улыбалась так, что Меррон заподозрила неладное.

— Скорее, леди, скорее… вам надо умыться… одеться…

Даже сделала вид, что не замечает, что Меррон опять от ночной рубашки избавилась. И платье подала лиловое, с тремя рядами оборок по лифу — портной настоятельно рекомендовал их как альтернативу ватным вкладкам, которые Меррон наотрез отказывалась использовать. У платья было два ряда позолоченных пуговиц и крупный бант на том месте, где у нормальных женщин имелась задница.

— Садитесь, я вас расчешу…

И расчесывала быстро, умело, почти не дергая. А раньше постоянно жаловалась, что, дескать, не нарочно, просто волос у Меррон густой и непослушный.

Лиловая лента для волос.

Тетушкины любимые духи… все это было в высшей степени странно.

— Что происходит?

— Тетушка ждет тебя…

И не одна. В крошечной гостиной — комнаты тетушке предоставил кто-то из ее многочисленных поклонников, ухаживания которых благочестивая вдова принимала со сдержанным достоинством, — милейшая Бетти поила чаем Сержанта.

Вот уж кого Меррон не ожидала увидеть.

Он смешно смотрелся в этой комнатушке среди розовых подушечек, белых фарфоровых кошек и пасторальных картин. Сам серый. Блеклый какой-то. И мрачный донельзя. А Бетти мрачности не замечает. Щебечет… сахар, сливки, малиновое варенье… в их поместье замечательная малина растет. Ягоды — с кулак. А уж сладкие до невозможности и очень полезные.

— Добрый день. — Меррон решила, что будет вежливой хотя бы для того, чтобы не огорчать тетушку.

— Меррон, милая!

Сколько радости… даже для тетушки перебор.

Но главное, что здесь делает человек, с которым Меррон мысленно попрощалась? Он окинул Меррон внимательным взглядом — сразу стало стыдно и за бант, и за оборки, и ленту в волосах — и кивнул.

— Я так за тебя рада!

Совсем непонятно. Сомнительно, чтобы Бетти испытала радость, узнав о подробностях вчерашней ночи.

— Что происходит?

Меррон улыбалась, правда осознавая, что улыбка ее вовсе не столь дружелюбна, как у тетушки. Летти вовсе говорила, что Меррон на людей скалится, отчего люди испытывают глубокое душевное волнение. Но если Меррон возьмет на себя труд потренироваться перед зеркалом час-другой, лучше третий… или неделю, то она научится хотя бы выглядеть дружелюбно.

— Я на тебе женюсь, — сказал Сержант, подставляя чашку.

Сливок тетушка добавила от души.

— Что?

— Это же просто замечательно! — Тетушка Бетти смотрела на Сержанта влюбленными глазами. Конечно, нашелся тот самый, предсказанный ею, сумевший оценить скрытые прелести Меррон. Хотя, вспоминая о том, что было, следовало признать — прелести, если таковые в принципе имелись, были максимально открыты.

— Нет!

— Что «нет»? — И чай пьет с этаким издевательским спокойствием.

— Я не выйду за него замуж!

— Почему? — искренне удивилась тетушка, и в голубых очах ее мелькнула печаль. — Меррон…

— Я имею право выбрать!

Она — не корова, которую можно вот просто так купить… ах нет, взять с доплатой. Женщина тоже человек!

— Ты вчера выбрала. — Сержант отставил чашку. — Сегодня мой черед.

Да если бы Меррон знала! А взгляд какой равнодушный. Мертвый взгляд. И с ним вот жить? Меррон не про взгляд, про человека. Одно дело — ночь, ей местами даже понравилось, но совсем другое — замуж. Он же деспот! И в равенство не верит! И значит, что… что…

Меррон не додумала, что именно это значит.

— Да я скорее умру!

На тетушку это всегда действовало. И сейчас она побледнела, представив, что Меррон возьмет и отравится уксусной эссенцией, как сделала одна родственница дальней родственницы тетушкиного мужа.

— Возможно… — Бетти обратила растерянный взгляд, полный мольбы, — не находилось еще человека, способного устоять перед этим взглядом, — на Сержанта. — Стоит немного… подождать… дать вам время…

— Прекрати.

Это не тетушке — Меррон. И мертвые глаза ненадолго оживают, но выражение их не удается истолковать, но Меррон вдруг становится страшно.

— Ваша племянница вас шантажирует. Вы ее избаловали. Позволяете все, что ей хочется, а она считает, что так и надо.

— Да как ты…

— Сядь. — От этого спокойного голоса колени подкосились. — Ты не привыкла думать ни о ком, кроме себя. Я даже не понимаю, на кой мне эта женитьба, но раз уж так вышло, то делать нечего.

— К-как вышло? — Щеки тетушки пунцовели, а губы дрожали.

Вообще, как смеет этот человек Бетти пугать?! По какому праву он вообще сюда явился?! Меррон ничего от него не надо! И вообще ни от кого не надо! Она сама по себе!

— Вчера ваша племянница сделала мне интересное предложение…

Сволочь!

— …и я согласился, полагая, что она отдает себе отчет в своих действиях.

— Меррон!

Тварь. Вот же тварь! И главное с улыбочкой… ему нравится унижать других!

— Тетя, я…

— Переспала с первым встречным. — Сержант допил чай. — И теперь отчаянно ищешь виноватых.

— Я тебя ненавижу!

— Посмотрим.

Не на что смотреть! Да Меррон скорее и вправду уксуса напьется, чем замуж за подобное существо — назвать его человеком язык не поворачивался — выйдет.

— Со своей стороны, я привык отвечать за свои поступки. И поэтому настаиваю на свадьбе.

Тетушка только и смогла, что кивнуть.

Предательница! Ничего, вот уйдет Сержант — а когда-нибудь он уйдет, — и Меррон выскажет тетушке все, что о ней думает. Или нет… кричать бессмысленно. А вот слезы помогут.

Раскаяние.

Меррон пообещает, что больше никогда-никогда так делать не будет.

Тетушка всегда верила ее обещаниям.

— Вот договор. — Сержант достал примятые бумаги, положил на колено и попытался разгладить рукавом. Дикарь. И хам. Сволочь беспринципная. — Прочтите.

Тетушкина дрожащая рука берет бумаги. Бетти ничего не понимает в подобного рода документах! И вообще, если кто должен читать, то Меррон! Это же ее будущего касается.

Нет, такого будущего ей и даром не надо, но интересно же!

— Вы… — Голос у Бетти срывается. — Вы действительно…

— Да. Но боюсь, что этот титул уже не наследуется, хотя я имею законное право взять любой из вымерших. Мне предложено три танства на выбор.

Титул? Вот у него еще и титул имеется? Да кто это вообще такой!

Но тетушка не задает вопросов, она дочитывает до последней страницы и берется за колокольчик. Летти тотчас появляется на зов. Небось подслушивала под дверью и злорадствует.

Она всегда утверждала, что Меррон однажды переступит черту и опозорит тетю.

— Принеси, пожалуйста, перо и чернила.

— Нет!

— Да, Меррон. — Печаль в тетушкином голосе невыносима. — К сожалению, ты не оставила мне выбора. И поверь, для тебя так будет лучше.

Вот почему все берутся решать, что именно будет лучше для Меррон? Почему никто не удосужится спросить ее саму? Она же не дура! И не ребенок! И не рабыня, которую можно передать из рук в руки по договору… У нее права есть!

Но резкий, нервный даже росчерк — а прежде тетушка писала очень аккуратно, тщательно выводя каждую буковку, — поставил крест на свободе.

— Элизабет, вы позволите побеседовать с вашей племянницей наедине?

Надо же, какая внезапная вежливость. И встает, подает руку, помогая тетушке подняться. Провожает к дверям, ничуть не сомневаясь, что Меррон дождется возвращения. Конечно, куда ей деваться-то? Уксус. Или вены вскрыть, как непокорная героиня в той истории… чтобы ванна с розовыми лепестками. И записка, где Меррон не будет обвинять этот жестокий мир…

Пусть все терзаются и плачут, вспоминая, как несправедливы были.

— Я предполагаю, о чем ты думаешь. — Сержант не стал садиться. Он стоял рядом с Меррон, скрестив руки на груди и разглядывая ее пустыми глазами. — Самоубийство — глупость.

О да, но красивая же!

— Ты сделаешь больно своей тетке, хотя тебе ведь не привыкать. Ты только и знаешь, что мучить ее.

Неправда! Меррон тетушку любит.

— Ты бесишься оттого, что сама не способна понять, чего же тебе надо. А страдает близкий человек. Это неправильно.

Вот только не надо вести нравоучительных бесед!

— Близкие люди недолговечны. Особенно если их не беречь.

— Да что ты понимаешь!

Меррон не в силах была дольше терпеть этот произвол. Она вскочила, желая одного — броситься прочь. Ну или пнуть этого хама.

— Ничего, наверное.

— Ты… ты пришел и вот так просто…

— Пришел. И просто.

Похоже, с ним даже поругаться нормально не выйдет. И как жить?

— Меррон, если ты и вправду любишь свою тетку, то хотя бы раз в жизни подумай не о себе, а о ней.

То есть позволить избавиться? Что ж, Меррон последует столь мудрому совету! Если тетушке Бетти надоело притворяться, что Меррон ей небезразлична, то так и быть: Меррон уйдет.

Гордо.

Независимо.

Она слышала о том, что многие люди, даже знатного происхождения, отказывались от титулов и имен во имя справедливости. И если так, то Меррон примкнет к ним в благом деле усовершенствования мира. А когда мир изменится, то… то тетушка поймет, что заблуждалась. И еще прощения попросит.

Меррон простит. Она же не злопамятная.


То, что семейная жизнь — испытание тяжкое, Тисса осознала ночью. Ну не привыкла она, чтобы на нее руки клали. И ноги тоже, между прочим, претяжеленные. И еще одеяло, в которое норовили Тиссу завернуть, а ей оставалось выпутываться из ушных складок. И сопение в ухо. А уже утром Урфин и вовсе прижал Тиссу к себе, да так крепко, что всякое желание сопротивляться отпало.

Она так и заснула, утомленная борьбой и странно довольная.

А проснулась от взгляда.

— Здравствуй. — Урфин был одет и выбрит и вообще выглядел так, будто собирался уходить. — Я не хотел тебя будить, но…

— Тебе пора?

А она растрепанная. И вообще голая, что недопустимо.

Ужас совершеннейший!

Стыд и…

— Знаешь, а мне нравится, что ты все еще краснеешь. — Урфин провел ладонью по волосам. — Не надо прятаться.

Тисса не прячется. Одеяло — это для душевного спокойствия. И вообще, ей в ванну нужно. Переодеться. Себя в порядок привести, тем более что…

— Тэсс, как ты себя чувствуешь?

То, что он такой странно тихий, Тиссу пугало.

— Хорошо.

Урфина ответ не устроил. Он притянул Тиссу к себе, вместе с одеялом, и поцеловал в лоб. Отстранился. Заглянул в глаза и смотрел долго, непонятно, что пытался увидеть.

— Тебе нужен… доктор? Послушай, Тэсс, я знаю, что иногда девушки, особенно молодые, после первой ночи с мужчиной чувствуют себя плохо. И им действительно нужна помощь. Если так, то скажи мне, пожалуйста.

— А если нет?

— Если нет, то я не буду тебя мучить. Обычай ради обычая — это глупо. Док напишет все, что надо, хотя мне и плевать на бумаги. Поэтому решай сама, хочешь ли ты видеть дока.

Тисса вспомнила те осмотры, которые проводились раз в полгода, и неприятное, выворачивающее душу наизнанку прикосновение чужих рук. И взгляд леди Льялл, которая неизменно присутствовала при процедуре, и ощущение грязи, собственной неправильности, остававшееся после всего.

Доктор был хорошим человеком. Он всегда разговаривал ласково. И боли не причинял. А в тот последний раз, когда леди Льялл назвала Тиссу развратной, он потребовал замолчать.

Платок свой дал, чтобы не плакала, хотя Тисса и не собиралась.

Доктор добрый, но…

— Я бы не хотела.

— Хорошо. Но пообещай, что если вдруг ты поймешь, что что-то не так, или хотя бы заподозришь, ты позовешь дока.

— Обещаю.

— Умница. — Урфин держал крепко, хотя Тисса и не пыталась вырваться. Она старалась не думать о том, что Урфин сейчас уйдет. И когда вернется, неизвестно. — Теперь еще кое о чем…

Наверняка неприятном.

— Завтра ты уезжаешь.

Что?

— Спокойно. Ты и Долэг. Отправитесь на Север.

Зачем Тиссе на Север? Ей и здесь нравится, сейчас так очень даже нравится.

— В городе становится неспокойно. Кайя увезет Изольду и вас. До весны.

— А ты?

Ответ известен, иначе Урфин не завел бы этот разговор. Наверняка он знал об отъезде вчера или даже раньше. Но молчал!

— А я останусь.

В неспокойном городе, из которого бежит даже протектор?

— Вот ты и сердишься. Умеешь, значит. Не спеши судить. Кайя здесь как… мишень. И для всех будет лучше, если эту мишень убрать. Его отъезд многим поломает планы, и я этим воспользуюсь. Я теперь Дохерти. Это развязывает руки, особенно когда нет ни Кайя, ни Магнуса.

— А если с тобой…

Если с ним что-нибудь случится, то… то случится и с ней.

— Со мной все будет хорошо. — Урфин умеет говорить так, что Тисса верит. — Я ведь не один. Есть гарнизон. Стража. Мои люди. Я не собираюсь воевать сам. Только и буду что командовать…

Врет. Не удержится. И если случится мятеж, то полезет в самую его гущу.

— Да и дядя скоро вернется. Неделька-другая, и я отправлюсь за вами. Ты, главное, жди меня.

— Конечно.

Нельзя плакать. Слезы — манок для горя. А Тисса не желает, чтобы случилась беда. Она лучше будет верить в хорошее и улыбаться. Ждать.

Ждать она умеет.

— А теперь отдыхай. Я ненадолго…

Конечно.

— Тэсс, еще одно. Я не хочу тебя запирать, но, пожалуйста, никуда не уходи.

— Неспокойно?

Тисса понимает, что дело не в ней, а в леди Амелии и ее отце, в Гийоме, который вдруг появился, во всех тех людях, что присутствовали вчера на такой странной свадьбе.

— Неспокойно, — согласился Урфин. — Сюда сунуться не посмеют. И за дверью дежурит мой человек. Если что-то понадобится, скажи ему. А дверь… лучше запереть.

Ключ он вложил в руку Тиссы.

— Я попрошу твою компаньонку привести сюда Долэг.

— Спасибо.

Без него стало тихо и как-то очень страшно, хотя Тисса знала, что бояться здесь нечего. Но в голову лезли всякие кошмарные мысли, и бурое пятно на простыне внушало уже не стыд, но ужас и отвращение.

Вообще-то Тисса думала, что крови будет больше.

Сняв простыню, она сложила ее и спрятала под перину, понимая, что поступает крайне глупо, но Тиссе надо было сделать хоть что-то.

Принять ванну — на полочке добавилось склянок с цветными этикетками. Цветочное мыло. И масло тоже. И крем. И еще что-то, о чем Тисса имеет весьма смутное представление. Это для нее?

Наверное.

А платье — совершенно точно. Тисса не помнит, чтобы его заказывала. Алая парча, расшитая маками. Необыкновенно широкие рукава на завязках. Прямая юбка. И два ряда рубиновых пуговиц, но не спереди, а сзади, так что Тисса долго мучается, пытаясь их застегнуть. Спасает Гавин.

Он долго стучит, путано объясняя, что их светлость — странно, что Урфин теперь тоже светлость, — велели о Тиссе заботиться и помогать во всем.

С пуговицами, к примеру, справиться.

Или расчесать волосы.

— Я умею. — Гавин и вправду ловко управляется с костяным гребнем. — Я сестрам всегда расчесывал.

Он выглядит счастливым, и Тисса улыбается его отражению в зеркале.

Зеркало тоже появилось недавно.

Как и та соседняя комната с гардеробной. В комнате пока не было другой мебели, кроме комода и секретера с сотней ящичков. В них обнаружились монетки и бусины, бумага, перья, серебряная чернильница в виде толстой жабы и длинная-предлинная цепочка, в каждое звено которой был вставлен камень. А еще совершенно удивительный нож для бумаг — полупрозрачный, не то из камня, не то из кости выполненный.

— Ты… присмотришь за ним? — Тисса не сомневалась, что Гавин в курсе поездки.

— Конечно.

Слабое утешение. И разговор оборвался. Ели тоже молча, почему-то стыдясь смотреть друг другу в глаза. Как будто Тисса, уезжая, кого-то предавала…

Еще день. Целый день впереди! И Тисса попробует уговорить Урфина оставить ее. Долэг — да, пусть уезжает с леди Изольдой, но Тисса должна остаться в замке…

— Нет. — Гавин покачал головой. — Нельзя. Тогда он будет думать о том, как защитить тебя.

…и не сможет думать о том, как защитить себя.

Почему все так сложно?!

Стук в дверь прервал этот поздний и затянувшийся завтрак. Долэг! Наверняка будет задавать вопросы, которые не должна задавать юная леди. А Тиссе придется выдумывать ответы… или делать вид, что она не должна отвечать.

Но хотя бы она перестанет думать о плохом.

Однако за дверью стояла Гленна. Черное платье. Белый чепец. Личная камеристка леди Изольды всегда выглядела должным образом. Но сейчас вид ее почему-то напугал Тиссу.

— Их светлость желают вас видеть, — сказала Гленна тоном, полным ледяного презрения. — Немедленно.

— Но…

Тисса не должна уходить.

— Леди, вашим поведением на балу крайне недовольны. Вы нарушили все мыслимые и немыслимые правила. Если ваша репутация вам не дорога, то следовало подумать о репутации ее светлости. Поэтому мой вам совет. Не испытывайте далее их терпение. Возможно, тогда вам удастся спасти и себя, и свой брак.

## Глава 26. СЛОМ

> Если вам кажется, что дела обстоят хуже некуда, не спешите отчаиваться — всегда есть куда.

> Жизненное наблюдение

Нельзя идти.

Нельзя не пойти.

Урфину не понравится, если Тисса ослушается его. Но не будет ли хуже ослушаться леди Изольду? Если она и вправду сердита, то… но вчера ведь все было хорошо! А сейчас вдруг… у Гленны такой взгляд, что ни тени сомнения не возникает — все плохо.

Если Тисса поступит по-своему, то будет еще хуже. И возможно, что не только ей.

Что же случилось?

Лорд Андервуд. В нем дело. Конечно же в нем. И в его предложении, которое Урфин отверг… и леди Амелия обижена. А их светлость лишились поддержки.

Тисса должна была осознать серьезность ситуации, а она позволила себе…

— Я пойду с вами. — Гавин не носил меча, но на поясе его висел кинжал внушительных размеров, и Тиссе отчего-то стало спокойней.

Глупость какая…

Но когда Гавин протянул нож для бумаг, тот самый, прозрачно-костяной, знаком велев спрятать в рукав, Тисса подчинилась. Она не собирается нападать на леди Изольду, просто… просто ей страшно.

Все женщины делают глупости, когда боятся. Наверное.

Гленна стояла за дверью.

Заметила ли она что-либо? Теплый клинок прижимается к коже, обещая защиту. От кого? И где охранник, которому следовало бы быть?

— Поспешите, леди. — Сухой голос, нехороший. — Я не могу ждать вечность. У меня и иные обязанности имеются.

— Извините.

Гавин запер дверь. И надо было записку оставить, но уже поздно. Гленна рассердится, если попросить ее подождать еще немного. Она уже уходит, не сомневаясь, что Тисса проявит благоразумие, последовав за ней. И Тисса следует. Гавин держался поблизости.

Он всего-навсего мальчишка, и… и все равно спокойней, когда он рядом.

Надо взять себя в руки.

Гленна свернула в боковой коридор, на лестницу, которой пользуются слуги. Подниматься пришлось недолго: вскоре Гленна остановилась перед дверью самого обыкновенного вида. С изнанки замка многое выглядело иным, в том числе и двери. Они были лишены украшений и схожи друг с другом даже в мелочах, вроде потемневшего дерева и зеленоватых, давно нечищенных ручек.

— Прошу вас. — Гленна распахнула дверь, и Тисса, выпрямившись, подняв голову — она не собирается плакать, — шагнула за порог.

Она слышала, как дверь закрылась, но, ослепленная светом — в комнате было множество окон, и зимнее солнце расщедрилось не ко времени, — не видела ничего и никого.

— Уходим…

Гавин дернул за рукав, заставляя отступать к двери. А она оказалась заперта.

— Я вами покорен…

Комната-клетка. Стрельчатые окна. И железные рамы.

— …взят в плен, раздавлен…

Камин погас. И пепел постарел, разлетелся по полу. Серые клочья на некогда белом ковре.

— …опутан тенетами нежных слов…

Стол, накрытый для двоих. Диван. И пара картин, повернутых к стене. Сюда если и заглядывали люди, то давно. Того же, кто медленно — он знал, что Тиссе некуда бежать, — приближался, вряд ли можно было назвать человеком.

Он улыбался. И выглядел как рыцарь из баллады. Оделся в белое. В правой руке — роза. В левой — бокал. Его вернули на стол, а розу протянули Тиссе.

Она спрятала руки за спину.

— …но в них лишь ложь и пепел обещаний. — Завершив катрен, Гийом розу уронил. — А такое нельзя простить.

— Вы… вы должны открыть дверь.

Есть и вторая. За его спиной. И тоже наверняка заперта… Кричать? Кто услышит здесь?

Но почему Гленна?

Что Тисса ей сделала? Что она вообще им всем сделала?

— Если хочешь, попробуй убежать.

Не выйдет. Тисса осознала это так же отчетливо, как и то, что умолять де Монфора бесполезно. Он — гиена, только без цепи. И стоит ли плакать, если слезы ему в удовольствие?

— Вы не останетесь безнаказанным.

— Посмотрим.

— Вы должны немедленно отпустить нас, и тогда я умолчу об этом досадном происшествии.

— А ты осмелела. — Гийом коснулся щеки, и Тисса заставила себя выдержать это прикосновение. — Разбаловалась… женщин нельзя баловать. — Пальцы скользнули по губам. — Иначе они начинают думать, что им позволено все…

И Гавин не выдержал. Он бросился на Монфора молча, как-то по-звериному, пытаясь и сбить с ног, и ударить ножом.

Что мог мальчишка против коронного рыцаря? Гийом встретил его пинком. А вторым отбросил и, не позволив подняться, наступил на руку. Надавил, заставляя выпустить нож.

— Ну и чему тебя научили? Вставай.

— Прекратите! — Тисса все-таки закричала.

Гавину позволили подняться. Почти. Носок сапога впечатался в живот, опрокидывая навзничь.

— Давай, — Гийом подобрал нож и, повертев в руках, отбросил, — или ты только и можешь, что жаловаться?

— Нет!

Тиссу не слышали. Она попыталась остановить Гийома, повиснув на его руке, но тот просто стряхнул Тиссу. Даже бить не стал.

Вцепившись в волосы, Монфор заставил Гавина подняться и подтащил к окну.

— Здесь высоко. Внизу камни. Ты когда-нибудь видел людей, упавших с крепостной стены? От них мало что остается. Месиво из костей и мяса…

Он распахнул окно, впуская ледяной ветер и снег.

— Вот что бывает с наглыми мальчишками, которые следят за приличными женщинами… он пытался за нами подсмотреть, дорогая. И сорвался со стены. Видишь, как я забочусь о твоей репутации.

Монфор смотрел не на Гавина — на Тиссу.

Жадно.

Страшно.

— Отпустите его. Пожалуйста.

Чего бы он ни хотел, Тисса сделает. Постарается. Может быть, потом она не сможет жить дальше, скорее всего, что не сможет. Но Гавин не должен умереть из-за нее.

— Хорошо. Но свидетели нам ни к чему.

Резкое движение. Голова Гавина сталкивается со стеной. Глухой удар. И Гийом разжимает руку.

— Он жив. Пока. И будет жив, если не станешь капризничать. Ты же не станешь капризничать?

— Нет.

Тисса старалась не смотреть на тело. Жив. Конечно, жив. Он ведь рыцарь будущий, а у рыцарей крепкие головы. И значит, все будет хорошо. Хотя бы для него.

— Видишь, как все просто. Стой. Не двигайся.

Надо подчиняться. Замереть. Не думать о том, что он рядом. Не вслушиваться в шаги… он сбоку. И сзади. Близко, настолько близко, что дыхание само обрывается.

— Красивые волосы. Зачем ты их прятала раньше? Можешь не отвечать.

Тисса рада. Она не сумела бы произнести ни слова. А рука Гийома ложится на шею, сдавливает, точно примеряясь, легко ли ее сломать.

Главное, чтобы не очень больно…

Отпускает. Отступает. И вдруг оказывается рядом. Наклоняется к Тиссе, заглядывает в глаза. Гийому нужен ее страх. Его у Тиссы много.

Недостаточно.

Холодное прикосновение пальцев. Тиссе кажется, что они оставляют на коже след, который не выйдет оттереть, как бы она ни пыталась.

Запустив руку в вырез платья, Гийом сжимает грудь.

Больно!

— Улыбнись. Ты же помнишь, о чем мы договаривались?

Помнит. Улыбается. Ненавидит. Вот, оказывается, на что это похоже. Ей всегда казалось, что ненависть — это глупо и если хорошо постараться, то можно простить любого врага. Нельзя.

Гийом наматывает волосы на вторую руку и дергает, заставляя запрокинуть голову.

— А теперь ты меня поцелуешь, правда?

Подчиняться просто, если думать о другом. О том, что руки у него заняты, а у Тиссы свободны. Что в рукаве у нее нож, который легко соскальзывает в руку, а на Гийоме нет кольчуги.

Он стоит так близко.

Увлечен.

Не целует — кусает до крови. Пускай.

Тисса заставляет себя смотреть в глаза. Ему ведь так надо, чтобы она боялась. А ей очень страшно: Тисса никогда не убивала людей.

Она ударила так, как учил дедушка: снизу вверх и налегая всем весом на рукоять, вдавливая клинок в неподатливое тело. Кажется, слышала, как хрустит ткань и что-то внутри Гийома. Он попытался отшатнуться, но запутался в волосах Тиссы.

Рванулся, выдирая пряди. С кровью. И пусть.

— Ах ты тварь…

Красное на белом. Красиво даже. И нож остался в руке, уже не белый и не прозрачный. Скользкий только, приходится сжимать обеими руками. А Гийом не думал падать. Он стоял, трогая живот, точно не в силах поверить, что так глупо попался.

— Я ж тебя…

Шагнул к Тиссе, и она ударила во второй раз… в третий… в четвертый… она не считала. Само как-то получалось. Вынимать и бить. Снова и снова. За страх. За боль.

За то, чтобы Гавин остался жить. Монфор все равно бы избавился от него… потом, наигравшись с Тиссой. Ей бы тоже оставил открытое окно — подсказка и выход. И значит, она все сделала правильно.

Зачем-то она отползла к камину, оставляя на ковре кровяной след. Отпечатки рук и просто пятна. Нож выпал, и Тисса подобрала его. Она не может остаться без оружия! Тиссу все-таки вырвало на старую золу. И она расплакалась.

Теперь уже можно… наверное.

Когда открылась дверь, Тисса не знала, сколько времени прошло, наверное, не очень много, ведь кровь на ее руках еще не успела свернуться, — она сказала то, что должна была:

— Кажется, я его убила.

— Что ж, — ответил ей лорд-канцлер, — боюсь, это был крайне неосмотрительный поступок, леди. Теперь вас будут судить.


Юго едва не пропустил представление. Признаться, он задремал, поддавшись всеобщей расслабленности, которая случается с людьми после мероприятий длительных, отбирающих силы и физические и эмоциональные. В опустевшем зале не осталось зимы, лишь только грязь и вода, наверняка утерявшая память о том, что когда-то имела иную форму.

Замковые коридоры, погруженные в привычный полумрак, дышали покоем.

И потому вооруженные люди, которые определенно спешили куда-то, весьма заинтересовали Юго. Он не стал задавать вопросов, но просто отправился следом, стараясь держаться в отдалении.

На людях были красные плащи с гербом Кормака.

И странная безлюдность коридоров обретала новый смысл.

Юго, сумев остаться незамеченным, собирал детали чужой мозаики.

Лорд-канцлер. Свеж, бодр и очень доволен.

Тисса. Она явно не в себе. Взгляд растерянный. Рассеянный. Вряд ли Тисса понимает, что происходит вокруг. На одежде кровь — красное на красном сложно разглядеть, но у Юго опыт. И этот запах — свежей смерти — ни с чем не спутать.

Кольцо из стражи смыкается.

Уводят. Юго остается. Ждет.

Доктор. Носилки. Два тела. Мальчишка жив и пытается встать, но ему не позволяют. А вот Гийом определенно мертв. И Юго мысленно аплодирует лорду-канцлеру: такого союзника, как де Монфор, можно использовать лишь в качестве удобного трупа.

Конечно, девочку жаль… Если Юго что-то понимал, то в ближайший час ее сломают, и ломать будут грубо. Ограниченность времени влияет на выбор методов. А форсированного допроса она не выдержит. Недоучка расстроится… плохо, очень плохо. Кормак не представляет себе, на что способен расстроенный маг со склонностью к стихийным выбросам силы.

И Юго, вздохнув, принял решение.


Ее подняли. Куда-то повели. Тисса не понимала, куда именно. Она хотела остаться с Гавином, но лорд-канцлер сказал, что Гавину нужен врач, а не Тисса.

Ее ждут.

Где? И зачем?

Чтобы судить.

И стража нужна, чтобы Тисса не сбежала. Она не собирается, она понимает, что совершила убийство, а убийство не должно оставаться безнаказанным.

Лестница вниз. Длинная. Старая. Узкие крутые ступеньки, а голова так кружится… дышать почти нечем — все съедают факелы. И камень, камень, только камень вокруг. Тисса опирается на него рукой и на мгновение приходит в себя.

— Где мы?

Не отвечают.

— Я должна увидеть мужа…

— Ему сообщат.

Но это обещание не успокаивает. А Тисса начинает думать о том, что именно сообщат.

Она убила человека… взяла и убила. Ножом.

Столько крови… красное на красном не видно почти, особенно здесь, где нет света. Но ткань промокла и прилипла к коже. Мерзко. Наверное, Тиссу снова стошнило бы, если бы было чем. А так только лестница под ногами закачалась. Упасть не позволили. Подхватили, сдавили грубо, тряхнули.

— Леди, возьмите себя в руки… — Голос издалека.

И позволяют наконец присесть. Пощечина отрезвляет. Тиссу никто и никогда не бил по лицу.

— Назовите ваше имя, — спрашивает лорд-канцлер. Он ведь знает, но, наверное, по протоколу положено. Тисса в суде. Так быстро?

Страшное место. Снова камень, и чувствуется, что его много вокруг. Скала проглотила Тиссу и всех этих людей, которые спрятались в зале, думая, что это они используют скалу.

Люди знакомы. Тисса видела их прежде, но издали.

Древний старик, который дремлет, обняв трость, — лорд Оукли.

Человек в бархатном сюртуке, наброшенном поверх грязной рубахи, — лорд Грир.

А тот, что с бутылью вина — прижимает к груди нежно, поглаживает длинное горлышко и небрежный жест этот вызывает рвотный спазм, — лорд Фингол. И Саммэрлед здесь же… Кэден и Нокс… Все они собрались здесь, чтобы судить Тиссу? И приговорить, ведь совсем рядом с Тиссой, внимательно разглядывая, словно заранее пытаясь определить, сколь много возни с ней будет, устроился лорд Хендерсон. Палач.

— Ваше имя. — Окрик заставляет Тиссу вздрогнуть.

— Тисса… — Она хотела назвать имя отца, но вспомнила, что вчера — это было так давно! — получила новый род и новое имя. — Тисса Дохерти.

Она сидит на табурете, который слишком мал и почему-то неустойчив, и Тиссе приходится делать усилие, чтобы сидеть ровно. Но, как ни странно, это усилие не позволяет ей вновь сорваться в слезы.

Семь мормэров… восемь, если считать с лордом-канцлером, собрались, чтобы рассмотреть ее дело. И единственное, что Тисса может, это вести себя достойно.

— Сколько вам лет?

— Шестнадцать.

Лорд Кормак не стоит на месте. Он обходит лордов, касаясь каждого, и лорды кивают в ответ на прикосновение, словно соглашаясь с чем-то. Лишь Хендерсон остается недвижим. Он словно спит с открытыми глазами.

— Леди, чему вы улыбаетесь?

— Я?

Разве Тисса улыбается? Она совсем не чувствует своего лица. И трогает щеки, пытаясь понять, правду ли сказал лорд-канцлер. Пальцы бурые какие… все еще липкие.

— Вы, леди. Вас так развеселила смерть де Монфора? За что вы убили его? Его ведь убили вы?

— Да.

Глупо отрицать очевидное.

— За что?

— Он пытался… он хотел… — Тисса поняла, что не сможет им рассказать. — Меня…

— Обесчестить, — мягко подсказал лорд Хендерсон.

— Да.

— Неужели? — Ей не верят. — Леди, по вам не скажешь, что кто-то пытался вас обесчестить. Ваша одежда в полном порядке, разве что несколько испачкана. Но я не наблюдаю ни малейших признаков насилия.

Лорды закивали, соглашаясь, что девушка, которую пытались обесчестить, должна выглядеть иначе.

— Он меня поцеловал…

Ушедший, до чего глупо это звучит!

— То есть Гийом де Монфор вас поцеловал, а вы ударили его ножом? Вам не кажется, что это несколько… чересчур.

Он ведь тоже улыбается. Одними глазами. И неужели никто не видит этой улыбки? Или Тиссе мерещится? Здесь все так зыбко — света очень мало.

— Леди, не стоит врать уважаемым людям… — Лорд-канцлер останавливается перед Тиссой, заслоняя всех прочих. И в какой-то миг кажется, что в этом огромном зале нет никого, кроме Тиссы и Дункана Кормака. — Все ведь было иначе. Вы состояли с де Монфором в любовной связи…

— Нет!

— …и не желали, чтобы ваш супруг узнал о любовнике…

— Неправда! Он не… не мой любовник.

— А чей тогда?

И Тисса поняла, что знает ответ, который всецело устроил бы лорда-канцлера. Все очевидно. Просто. Но неужели они все здесь думают, что Тисса пойдет на такое? Папа говорил, что сложнее всего решиться на что-то. А когда решение принято, то всего-навсего надо не отступать.

Тисса решение приняла мгновенно.

— Я… я убила Гийома де Монфора, защищая свою честь.

Она произнесла это настолько твердо, насколько сумела.

— Леди, вы, кажется, не понимаете всей серьезности ситуации. — Лорд-канцлер подошел ближе и, взяв Тиссину руку, нажал на запястье, заставляя раскрыть ладонь. — Ваши руки в крови. Вы сами признались в убийстве. Добровольно. При свидетелях. Вы знаете закон. Вас казнят. И ваш единственный шанс на снисхождение — правда.

— Я сказала правду.

— Нет, вы солгали. Кого вы защищаете, Тисса? — Он сжал запястье сильнее.

— Я не…

— Леди Изольду, верно? Это ведь с ней Гийом состоял в преступной связи. И после возвращения мужа леди испугалась, что правда выплывет наружу. А вы взялись уладить это дело, так?

— Нет!

— Вам обещали взамен титул? Покровительство семьи? Безопасность?

Больно! Ноготь Кормака впивается в кожу и вот-вот прорвет.

— Вас обманули. И Дохерти вынуждены подчиняться закону.

— Отпустите!

— Вам больно? Поверьте, эта боль ничтожна по сравнению с той, которую вам предстоит вынести. У вас очень нежная кожа… на такой плохо заживают ожоги. А палачи, чтоб вы знали, безжалостны по сути своей. Час или два, и от вашей красоты ничего не останется…

— Прекрати пугать девочку, Дункан. — Негромкий голос прерывает речь лорда-канцлера. — Ни ты, ни кто-либо иной не имеет права применять к ней пытки. Или принуждать к чему-либо. Отпусти.

Как ни странно, но Кормак подчиняется, отступает на шаг, позволяя высокому человеку в черном камзоле — говорили, что от иных цветов он отрекся, — подойти к Тиссе.

Если он прикоснется, Тисса упадет в обморок.

Прикоснулся. Не упала. Но позволила себя поднять.

— В кресле тебе будет удобней. Думаю, ты хочешь воспользоваться своим правом не отвечать на вопросы без присутствия мужа.

Тисса кивнула. Она не знала, что у нее есть такое право.

— Ты соображаешь, что творишь? — Кормак не собирается так просто отступать. И Тиссе страшно, настолько, что рука, лежащая на ее плече, рука палача, кажется единственно надежной опорой. — Или думаешь, что она из благодарности все тебе расскажет?

— Я думаю, что она рассказала все, что нужно. Дункан, я долго терпел твои выходки, говоря себе, что вмешиваться не стоит. Не мое это дело — забота о чужой морали.

Рука исчезла, и Тисса почувствовала себя беззащитной.

— Но то, что происходит сейчас, выходит за всякие рамки.

— Я использую момент.

— Который сам, полагаю, и создал. Не дрожи, милая. Скоро все закончится.

— Сомневаюсь.

— Дункан, ты же не настолько глуп, чтобы ввязаться в открытый бой. Конечно, там, за дверью, твои люди. И мои люди. И не имеет значения, кто кого одолеет. Ты уже не успеешь ничего сделать. Вот, милая, накинь на себя. — Черный сюртук, протянутый палачом, сохранял еще его тепло и запах. Ромашка. Шалфей. И черная горечавка, которую потребляют при сильных болях.

— Не вмешивайся, Хендерсон.

Кто подал голос? Кто-то из тех, сидящих за столом, готовых пытать ее ради лжи, которую они выдали бы за правду. Тисса уверена, что лорд-канцлер не шутил.

Его взгляд остановился на факеле, словно прикидывая, долго ли промолчит Тисса, если засунуть в огонь руку. Наверное, недолго. И ее снова тошнит, но уже от понимания того, что с ней случится, если лорд-палач передумает.

Их же много, а он один. И болен.

— Я уже вмешался. Прости, милая, что с опозданием, но мне надо было время, чтобы собрать людей. Дункан у нас только язык силы и понимает. Если бы я вмешался раньше, он бы тебя увел. А сейчас мои люди не позволят никому покинуть зал.

Лорд-палач не выглядит больным, скорее уж уставшим. Разве что характерная припухлость век и некоторая желтизна кожи выдают его состояние.

— И чего ты добился? — Дункан Кормак сцепил руки в замок. Хрустнули пальцы, напоминая о том, что ждет Тиссу, если она не будет послушна.

— Не смотри на него, милая. И не слушай…

— В убийстве она призналась. Этого хватит.

— Совсем скоро здесь появится твой муж…

— И если ты, Хендерсон, думаешь, что муж ее спасет или Кайя Дохерти поступит не по закону, то ошибаешься.

— Пусть себе орет. Вот, выпей. Один глоток и не больше. — Хендерсон протянул серебряную флягу. Содержимое ее пахло травами, но Тисса все же осмелилась отпить. Один глоток. Чтобы сердце успокоить.

— Закон однозначен в данном случае.

Закрыть глаза. Не видеть. Не слушать. Не думать о том, что с ней будет. Наверное, Ушедший очень разозлился на Тиссу, если так перевернул всю ее жизнь.

Жаль, что Урфину будет больно. Он не заслужил.


Увидев Нишхата, Урфин понял, что случилась беда. Нишхат, которому полагалось находиться совсем в другом месте, сидел за столом и тряс деревянный стакан, явно намереваясь отыграться. Судя по стопке медяков и снятому поясу, Нишхат появился довольно давно, но Урфин сам велел его не беспокоить.

Нишхат и не беспокоил.

Ждал.

И не слишком-то обрадовался, когда ожидание закончилось. Кости он все-таки метнул, и два кубика — белый и черный — покатились по сукну. Урфин слышал, как они сталкиваются друг с другом — сухой такой звук, и как хлопает охранник, подгоняя кости, и как хрустят, сминаясь, бумажные листы в кулаке.

— Что ты здесь делаешь?

Голос прозвучал точно со стороны. И Нишхат оторвал-таки взгляд от стола.

Две шестерки. Черная и белая. Равновесие.

Выигрыш.

— Вы… сами велели мне… — Кажется, до него начало доходить. — Явиться… незамедлительно…

— Я?

Нишхат попятился, задев стол. И монеты полетели на пол. Медь, сталкиваясь с камнем, звенела, а вот бумага ложилась беззвучно.

— Я велел тебе охранять мою жену. Где она?

Дядя говорил, что Урфин должен учиться доверять своим людям. И Нишхат был надежен. Казался таковым. И вот что получилось.

— Тарк… это Тарк сказал, что вы всех собираете. В город надо… всех… — Нишхат не стал уворачиваться от удара, но упал и свернулся клубком, прикрыв голову руками. — А он хромой. Там пользы никакой… и вы сказали, чтобы он меня сменил.

Тарк. Из своих. Из тех, с которыми у одного костра выживать приходилось. Такие не врут без веской на то причины. Чем его взяли?

Купили? Урфин никогда не обижал своих людей деньгами. Но некоторым всегда мало.

— Найти.

Приказ будет выполнен. И Нишхат первым побежит искать, потому что только так сам выживет. Но Урфин подозревал, что Тарк уже мертв.

Жаль, что убивать дважды нельзя.

## Глава 27. ДНИ ГРОЗЫ

> Однажды в студеную зимнюю пору…

> Начало недоброй сказки

Наша светлость дремала, устроившись под теплым боком мужа. Я слышала, как гудит ветер за окном и замок вдыхает зиму сквозь трубы, чтобы выдохнуть горячий, пропахший огнем и пеплом воздух. Поскрипывало стекло. И совсем рядом отсчитывало время сердце Кайя.

Он не спал, думая о чем-то своем, на сей раз далеком и безболезненном.

— Спишь?

— Не-а. — Я почти не соврала и перевернулась на бок. Плечо Кайя в чем-то удобней подушки. И обнять нашу светлость не только можно, но и нужно.

— Иза, я тебя никогда не спрашивал, но… тебе не хочется вернуться домой?

Так, а это что за новость? Наша светлость категорически против депортации!

— Отослать хочешь?

— Даже если бы это было возможно, боюсь, я бы тебя не отпустил.

Я бы себя сама не отпустила, но все равно приятно слышать.

— Тогда почему спрашиваешь?

— Там твой дом.

Был когда-то давно. Наверное, еще когда мама жила. А потом все вдруг рассыпалось и мир выскользнул из рук. Он отвернулся от меня или я была первой? Какая, впрочем, разница.

— Мой дом здесь. — И наша светлость не имеет в виду конкретные покои конкретного замка. Скорее уж, мир — это не столько место, сколько люди. Самый важный человек сейчас рядом. Притаился, вслушивается в мои эмоции. Мазохист несчастный.

— Расскажи о своем мире, пожалуйста.

…зачем?

Мне не жаль, но этот внезапный интерес выглядит подозрительным.

…просто так. Я никогда не спрашивал Урфина о том, где он был и что видел. Иногда он рассказывал сам. Мне было интересно. И еще завидно. Я никогда не выйду не то что за пределы мира, но даже за границы протектората. С одной стороны, необходимости нет. С другой…

Он чувствует себя запертым.

…да. Я читал о других странах. Обычаях. Но в слова нельзя вместить все.

…а я могу показать?

…если хочешь.

Хочу. Но не уверена, получится ли. И я сама, кажется, не знаю, каков мой прошлый мир. Разный.

Закрываю глаза, пытаясь вспомнить. Память — старый сундук, в котором хранится всякий хлам, и мне не думалось, что он будет кому-то интересен.

Вот автострада вечером. Я в автобусе. Смотрю в окно, прижимаясь лбом к стеклу, и грязная занавеска гладит щеку. Цепочка огней. Машины. Запах бензина и разогретого колесами асфальта проникает в салон, добавляя вони. Кто-то ругается. Кто-то говорит по телефону так громко, что все пассажиры, связанные необходимостью попасть к пункту назначения, оказываются в курсе чужих дел. И старушка в замызганной куртке — жара, а она в куртке — принимается давать советы.

Вот улица. И фонарь, который в кои-то веки горит, освещает стоянку. Машин много, и некоторые вползают на газон. Песочница, лишенная песка.

Вот город, почему-то серый, несмотря на обилие рекламных плакатов. Желтые прямоугольники витрин. И снова люди… девушка в кожаном плащике, полы которого разлетаются. Под плащиком ажурное платье, которое на ком-то другом выглядело бы вульгарным, но девушка молода и красива. Удачлива, в отличие от меня.

Женщина с сумками… подростки… мужчина внушительных габаритов и букет роз.

О чем я думала?

Наверное, ни о чем.

Вот старый корпус университета. Подвал. Аудитория освещена наполовину. Доска стара, и цвет ее неопределим, белые меловые буквы почти не видны, но Матроновна упрямо выводит слова. Округлый учительский почерк. Старая трикотажная юбка. И строгий жакет длиной до середины бедра. Ее фигура квадратных очертаний, что диссонирует с почерком и мешает мне слушать.

Вот конюшни и лошадь. Рыжий песок манежа. И рыжий жеребчик на корде, из новеньких… мама что-то говорит, но я далеко и не слышу слов.

Солнце. Жарко. И тянет сбежать на реку.

Маму это расстроит. Ее взгляд то и дело останавливается на мне: нельзя выпадать из поля зрения. Но мне тринадцать, и я уже взрослая. Хочу свободы.

Четырнадцать. Прыщи. Гормоны. Первая любовь, которая безответная… но про любовь, наверное, не стоит. Пусть это было давно. Тем более что маме он не нравился…

…а я понравился бы?

…да.

…ты очень ее любила.

…конечно. Это же мама. Любила и… и в последний год ее жизни мы много ссорились. Я все пыталась понять, почему она не хочет бороться. Почему позволяет марать свое имя. И прячется ото всех, как будто и вправду виновата. Я требовала, чтобы она начала воевать. А она умерла. И это тоже меня разозлило. Как она могла вот так? Взяла и ушла. Бросила.

Никогда и никому не говорила этого.

Да и кому было сказать? Машке? Или соседкам, которые все еще шептались, гадая, была ли моя мать виновата. А я сражалась с одиночеством, оглушающим, бескрайним, как Вселенная, загоняя его на окраину души. И загнала, но не победила.

…теперь я понимаю, что у нее просто не осталось сил бороться. И чувствую себя виноватой.

…я довольно долго не узнавал свою мать. Она появлялась редко, всегда в окружении фрейлин. Все леди были такие одинаковые. И я путался. Мать злилась и наказывала учителей. Учителя жаловались отцу. Потом я сообразил, что леди, которая входит в комнату первой, и есть мать. А если меня приводили, то следовало кланяться той, что сидит выше других. Когда я попал к Мюрреям, то все не мог понять, что леди Алоизе от нас нужно. Почему она приходит пожелать спокойной ночи. И приносит молоко с печеньем. Расспрашивает о том, как день прошел… обнимает. Жутко боялся сделать что-то не так.

В его воспоминаниях леди Алоиза — женщина, сплетенная из солнечных лучей, яблочного аромата и тополиного пуха.

…возвращаться было больно еще и поэтому. И я начал думать, что, возможно, случилась ошибка, что моя настоящая мать — леди Алоиза… мне хватило ума задать вопрос учителю.

…он на тебя донес?

…он испугался. Я вряд ли остановился бы в своих расспросах. А порка — хорошее средство от глупости. Иза, твоя мать тебя любила. А ты любишь ее. И это главное. Остальное, что случалось между вами, не имеет значения.

Наверное, он прав. И прошлое изменить не в моих силах, единственное, что я могу, — не допускать больше ошибок, не требовать от тех, кто меня любит, больше, чем они могут дать.

…Кайя, она ведь еще жива? Леди Алоиза?

…да. Я хочу с ней встретиться. Не представляю, что скажу и надо ли вообще что-то говорить. Обрадуется ли она… я ведь совсем другой теперь.

…ты замечательный.

…поверь, это исключительно твое видение.

Ну да, мы оба страдаем предвзятостью. Хотя почему страдаем? Я от своей предвзятости немалое удовольствие получаю. И почему-то кажется, что эта незнакомая мне женщина примет Кайя таким, каков он есть.

Вежливый, но настойчивый стук раздался несколько не вовремя. Ну вот, законный выходной, полагаю, можно считать завершенным. И Кайя ворча выбрался из постели.

Он открыл дверь.

Наша светлость слышала голос, кажется, Сига, и тон не понравился. Что-то случилось, и это что-то заставило Кайя потемнеть.

…все плохо?

…возможно.

Он и отозвался не сразу. Дверь закрыл и бегом бросился одеваться, причем одежду подбирал прямо с пола. Я помогла найти сапоги — один под кроватью, второй почему-то на столе. Как попал?

…что случилось?

…не знаю точно. Пришел твой паж. В слезах. Говорит, что Тисса убила де Монфора. И ее увел Кормак. Ты останешься здесь.

…нет.

…Иза, не спорь.

Застегиваю пуговицы, которых опять слишком много, и Кайя отмахивается даже от этой помощи. Он спешит. И мысли, оказывается, можно передавать сжато.

Кайя не знает, что происходит в замке.

Насколько это опасно.

Возможно, придется применять силу. Кайя нужна свобода маневра.

Меня будут охранять, но я должна проявить понимание и не пытаться покинуть комнату. Все равно не выйдет. Как не выйдет кому-либо, кроме Кайя, войти.

То есть наша светлость под домашним арестом?

Да.

Как надолго?

Неизвестно. Кайя очень извиняется… и как только хоть что-то станет ясно, он мне сообщит.

— Кайя, пожалуйста, будь осторожен.

Кивок.

И горькое послевкусие. Страх? Да. Кайя боится, что услышанное окажется правдой.


Ворота в Каменный зал заперты.

Перед воротами — люди. Злые. Готовы сцепиться друг с другом, не хватает лишь повода.

Замок взбудоражен: кто-то позаботился о том, чтобы наполнить его слухами. Осиный рой людских эмоций жалил, как никогда, и Кайя, стиснув зубы, терпел.

Три шага до двери.

Люди отступают.

Два шага.

Прячут оружие. Капитан в красном плаще пытается что-то сказать, но замолкает и с поклоном открывает дверь. Вовремя. Кайя не хотелось бы ее ломать.

В зале восемь человек и Тисса. И ужас, от нее исходящий, чувство вины, стыда не оставляют надежды на ошибку.

Она и вправду убила. От нее пахнет кровью, которая уже успела свернуться, и девочка, сама того не замечая, царапает ноготками ладонь, обдирает коричневые чешуйки. Но хотя бы цела. И кажется, исключительно благодаря Хендерсону.

Он держится рядом с креслом, скорее для того, чтобы обозначить свою позицию и отношение к делу, нежели из реальной способности помочь. И Кайя впервые чувствует боль, которая пробивается сквозь щит отрешенности, столь привычный для лорда-палача.

Кормак тоже стоит, опираясь обеими руками на столешницу.

Дремлет Оукли. Прочие ждут. Макферсона нет. И людей, ему преданных, тоже. Хендерсона позвали для соблюдения принципа формального большинства, не рассчитывали, что старик нарушит обычный свой нейтралитет.

— Мне казалось, я распустил Тайный Совет. — Кайя удается говорить почти спокойно, но девочка все равно сжимается. Жаль, что ее нельзя увести.

И где Урфина до сих пор носит?

— Конечно, ваша светлость. — Поклон лорда-канцлера издевательски учтив. — Мы не думали нарушать ваш приказ. Однако, надеюсь, вы помните, что по закону, если обвинение выдвинуто против мормэра, или же его супруги, или же детей, то вести дознание и судить могут лишь равные по титулу…

Эмоций нет. Очередная дверь, которую взломать Кайя не позволят. Остается верить словам, тону, выражению лица… Кормак долго учился управлять ими.

— А дело представлялось нам достаточно очевидным, чтобы… не отвлекать вас до тех пор, пока оно не будет закончено.

…Иза, где Урфин? Пусть найдут. Срочно. В Каменный зал.

Далеко. Глухо. И Кайя не уверен, будет ли услышан.

…все плохо?

Ответ-эхо. Но он есть, и нить связи все еще жива.

…очень. Тисса цела. Напугана. Урфин должен держать себя в руках. Не дать повода для параллельного обвинения. И не напугать ее еще больше.

— Дознание ведет лорд-дознаватель. Или лицо, его замещающее.

— Ваша светлость шутит? — Приподнятая бровь, отмечающая удивление. Урфина к этому делу не подпустят, возможно, и к лучшему.

— Или же я. — Кайя обвел взглядом зал.

Смолчат? Да. Смотрят на Кормака, ожидая подсказки. Шакалье прикормленное, разжиревшее и ошалевшее от собственной безнаказанности. И виноват во всем Кайя, потому что слишком тяжело было с ними бороться, куда легче найти врага в ином месте. Дела вовне… а замок год от года зарастал нелюдью.

— Если вашей светлости так будет угодно. — Мормэр Грир говорит достаточно громко, чтобы слышно было каждому. Человек-марионетка. И доволен ролью. — Мы лишь хотели избавить вас от неприятной обязанности осудить девушку.

— Суд еще не состоялся.

Состоялся. Здесь. И приговор читается в глазах лордов. Возможно, им где-то даже жаль Тиссу, но ничего личного. Всего-навсего политика.

— Состоится. Надеюсь, скоро. — Из рукава лорда-канцлера появился белый кружевной платок, которым он неторопливо вытер пальцы. — К сожалению, я вынужден буду взять на себя роль обвинителя.

Можно было не сомневаться, что Кормак не упустит случая развлечься.

— И по какому праву?

— Родственному. Три дня тому де Монфор и моя дорогая дочь сочетались браком… и теперь мне предстоит сообщить ей новость, которая разобьет ей сердце…

…хуже и быть не может. От имени скорбящей дочери Кормак потребует открытого процесса. Тиссу прилюдно утопят в грязи. И будут делать это медленно, с удовольствием. Хватит ли у нее сил выдержать?

— …надежда на справедливость — ее единственное утешение. Только осознание того факта, что ваша светлость никогда и ни в чем не преступят закон, позволит нам преодолеть скорбные дни.

Старый лорд улыбался.

Скорбные дни? Да Гийом лишь пешка, которой пожертвовали, чтобы загнать Кайя в ловушку.

Он не может осудить Тиссу.

Он не способен не осудить ее.

— Кормак, вы понимаете, что делаете? — Кайя слышал, как ворочается железный монстр в голове, сминая нервные клетки остатками колес. И сама мысль о сопротивлении причиняла боль. Пока вполне терпимую. Если усилить нажим… еще немного. До шума в ушах. До светляков перед глазами. До оборвавшейся связи — Изольда поймет, что так было надо.

До кислого кровяного вкуса во рту.

— Я — да. А вот вы, ваша светлость, похоже, нет.

Лорд-канцлер протянул платок… но взять не получилось. Кайя не в состоянии был пошевелиться. Предостерегающе кольнуло под сердцем.

— Вон! — Говорить с трудом, но вышло. Только голос был сиплый, надорванный.

— Обвинение настаивает, чтобы преступницу охраняли надлежащим образом. Мы не можем позволить убийце скрыться…

— Не переживай, Дункан. — Хендерсон позволил себе вмешаться в разговор. — Я лично позабочусь о безопасности леди.

Хендерсон. Кривая башня. Каменный мешок для избранных, в котором давненько не случалось гостей. Нижние камеры? Нет, нельзя, чтобы это походило на камеру… есть гостевые покои. Там уже добрую сотню лет никто не жил, но убирались регулярно. Мебель старая. Довольно холодно. Но временно. Все временно. Если Кайя не найдет выход, то сквозняк станет меньшей из проблем.

Кормак предложит сделку.

И какой бы выбор Кайя ни совершил, он проиграет.

Выбирать нельзя. Иначе надо.

Но хотя бы эти ушли… Куда? Неважно. Когда? Кайя не помнит. Были люди. Людей нет. Только девочка, Хендерсон и Урфин. Появился.

Хорошо, что появился.

До чего больно. Нервы — раскаленная пряжа, которую выворачивают ледяными спицами.

— Прекрати…

Кайя не понял, кто это сказал. Надо усилить нажим.

Сознание отключилось.

Он очнулся в кресле с четким пониманием того, где и по какой причине находится. Боли не было. Сердце работало нормально. И только шея зудела, странно так, непривычно. Кайя поднял руку — движение приходилось фиксировать в сознании — и коснулся шеи. Липкая.

В крови.

— Выпейте. — Хендерсон подал кубок и пояснил: — Вода.

Соленая. Или горькая? Вкус меняется с каждым глотком, и на последнем Кайя понимает, что вода в принципе вкуса не имела, как и положено воде.

— Думаю, вам стоит побеседовать с леди, а мне — подготовить гостевые покои. — Хендерсон удалился, не дожидаясь разрешения.

Умный человек. Верный. Только больной. И вряд ли чем-то еще сумеет помочь.

А блок остался.

Судя по ощущениям, он не изменился даже. Что ж, Кайя должен был попробовать. Но если этот путь закрыт, остается другой.

— Тисса… — Язык онемел, и Кайя не представлял, насколько разборчива его речь для нормального человека. — Расскажи, пожалуйста, что случилось. Подробно. Настолько подробно, насколько сможешь.

Урфин хотел возразить, но зацепился за взгляд и кивнул. Другого варианта нет. Пока во всяком случае. А девочка молчит, закусив губу. Смотрит с откровенным ужасом.

Ну да, выглядит Кайя сейчас весьма пугающе.

— Не надо меня бояться. Я не причиню тебе вреда.

Не верит. Она уже приговорила себя. Плохо.

— Скажи, пожалуйста, что ты ела на завтрак?

Вздрагивает от вопроса, бросает беспомощный взгляд на Урфина, точно разрешения спрашивает, но все-таки отвечает. Хорошо, главное, что в принципе отвечает.

— Ты ждала, что придет сестра?

Кивок.

— Но пришла не она, так?

Снова кивок.

— А кто?

— Гленна… — И Тисса, судорожно вздохнув, начинает говорить. Тихо, запинаясь на каждом слове, явно стесняясь всего, с ней случившегося.

Сволочи… выбрали слабейшего. Где только родовая честь, о которой так любят напоминать? А Урфин хорошо держится. Понимает, что сейчас ему срываться нельзя. Только улыбка с каждой фразой становится все более и более безумной. Но Тисса на него не смотрит — на платье, на руки, на что угодно, но не на Урфина. И ее чувство стыда горчит, как темный эль.

— …я подумала… решила… он бы все равно убил Гавина… и я бы тоже умерла… потом… так лучше, если сначала он… а я не боюсь смерти.

Ложь. Боится, но решилась и теперь не отступит.

— Ты ударила один раз?

— Нет. Два… больше… много…

Несчастный случай с падением на нож отпадает.

— Ты просто испугалась, верно?

Кивок и вздох.

— Что было потом?

Появление Кормака. Судилище. Вопросы, которые задавали. Чужая партия, прерванная Хендерсоном донельзя вовремя.

И это Кайя называют чудовищем?

— Я… не знала, что могу не отвечать им. — Тисса все-таки решается взглянуть на мужа.

И Урфин спешит успокоить:

— Все хорошо. Ты правильно поступила.

Только незаконно. И во взгляде Урфина читается вопрос. Есть ли шанс победить?

Нет.

Но бой будет кровавым. Настоящим. Иначе Кормак не поверит.

— Я распоряжусь, чтобы тело отнесли Ивару.

…шансов почти нет, причина смерти будет очевидна. На первый взгляд. Но сложно представить, чтобы Кормак не подстраховался. Нож в рукаве — случайность. Лорд-канцлер не любит случайностей.

— Пусть твои люди ищут Гленну. Здесь и в городе тоже. Если надо, объяви награду. Любую.

Вряд ли она еще жива. Но попробовать стоит.

— Леди должен осмотреть доктор…


У Тиссы получилось сдерживать слезы. И говорить, хотя, казалось, она не в состоянии произнести ни слова. И еще не думать о том, что с ней будет.

Почти получилось.

…головы рубят топором. Тисса видела его — огромный, с вычерненным клинком и длинной рукоятью…

…а у лорда-палача слабые руки. Говорят, что если у палача слабые руки, то с одного удара он шею не перерубит. И тогда будет больно…

…у нее нет черного платья, которое было бы прилично надеть на казнь…

…Урфин не бросит Долэг…

…и быть может, со временем простит и Тиссу. Она же не знала, что так все получится…

…а если не простит? Если поверит, что она виновата? Пришла на свидание… она же писала письма… и призналась, что де Монфор ей нравился… Как ей верить?

…но платье нужно без воротника. Воротник мешать станет. И куда принято голову поворачивать? Влево или вправо? Или зависит от того, как плаха стоит?

Этот вопрос показался вдруг невыразимо важным, куда важнее всех прочих вопросов, тем паче что Тиссе их перестали задавать. Она сидела тихо-тихо, трогая шею, пытаясь понять, как именно принято рубить — высоко или низко? И не будет ли с ее стороны наглостью попросить, чтобы на плаху постелили ткань, черную, к примеру. Или неважно какую.

Ну ей просто очень не хотелось прикасаться к мокрому, пропитанному чужой кровью дереву.

Это ведь несложно…

— Ребенок, ты встать можешь? Цепляйся за шею. Обними крепко, вот так, умничка моя…

Урфин не сердится?

Сердится. Глаза темные. И морщинки вокруг прорезались, как будто он изо всех сил пытается не щуриться. Улыбка тоже какая-то не такая. Но хорошо, что он здесь. Тиссе спокойней. И спросить можно. Урфин должен знать про плаху наверняка…

— Выброси глупости из головы. — Он шептал, но Тиссе казалось — кричит. — Я никому не позволю тебя обидеть.

У него не получится. Тисса понимает. Это Урфину с их светлостью кажется, что по их взглядам ничего прочитать нельзя.

Тисса ведь призналась. И признание повторит перед судом.

Их светлость не желают судить Тиссу, но тоже не имеют выбора. Это ведь будет неправильно — приказать, чтобы Тиссу отпустили. Но их светлости хочется, и, наверное, поэтому ему плохо. Тисса видит. За это ей тоже стыдно, и она отворачивается, прижимаясь к продымленному сюртуку Урфина.

Он же продолжает говорить:

— А если совсем прижмет, то попрошу Аль-Хайрама тебя украсть. Он по этому делу большой специалист…

Подниматься высоко, и Урфин ступает медленно. Он сильный, но ведь Тисса и сама идти способна. Не отпускают. Стража — серые плащи — держится поодаль, но совсем не исчезнет.

— …уедем жить в Ашшар. Там зимы не бывает. Всегда солнце и жарко очень, но если у моря, то жара терпима…

Коридор. Люди. Те самые, что были на балу. Они уже слышали о происшествии — а можно ли назвать убийство происшествием? — и теперь пришли снова посмотреть на Тиссу.

— Не обращай на них внимания. Ты храбрая девочка. И все правильно сделала.

Путь до подъемника долог, и Урфин ускоряет шаг.

В кабине тесно. И слышен натужный скрип ворота. А если не выдержит? Выдерживает.

Снова коридор. И снова подъемник. Остается половина стражи. Остальные исчезают в темных поворотах. Встречает лорд Хендерсон, и Тиссе надо поблагодарить его за заботу, но голос вдруг пропадает.

— Я взял на себя смелость вызвать доктора Макдаффина.

— Спасибо.

— Здесь спальня, гостиная и небольшая библиотека. Есть ванная комната. Камин недавно растопили, поэтому, возможно, пока будет прохладно…

Он не похож на палача, скорее уж гостеприимный хозяин. И камера камерой не выглядит.

— Девочка моя, — Урфин наконец отпускает Тиссу, но стоять ей сложно, и Тисса сама цепляется за его руки, — потерпи еще немного. Все почти закончилось.

Ну вот зачем он врет? Все только-только началось.

— Давай мы снимем это платье? Вот так… — Урфин помогает раздеваться. Правильно, Тисса не справилась бы. А на сорочке бурые пятна особенно заметны.

Доктор начинает осмотр с головы…

— Гавин жив? — Тиссе очень надо знать.

— Жив, леди. Синяки. Ушибы. Несколько дней полежит и будет в полном порядке.

Тогда все замечательно.

Столь же тщательно изучают руки и шею… потом приходится снимать сорочку, но стыда уже нет. Только холодно очень. Доктор оставляет на столике склянку из темного стекла.

А Урфин не позволяет одеться. Он несет Тиссу в ванную комнату. Вода горячая и пахнет медом. От запаха и пара кружится голова.

— Я сама могу помыться…

Урфин не возражает, он просто поступает по-своему. И Тиссе остается закрыть глаза. Мягкая губка скользит по телу. Льется вода на плечи. И волосы тяжелеют… с мокрыми возни много.

— Сейчас покушаем и спать. — У него такой же ласковый голос, какой бывал у мамы, когда Тиссе случалось болеть. Но сейчас она здорова!

Ее растирают шершавым полотенцем и заворачивают в другое, мягкое.

— Я не хочу есть!

При мысли о еде Тиссу тошнит. Она вспоминает почему-то Гийома, белый сюртук и красную кровь. Бурое месиво и омерзительный непередаваемый запах.

Кажется, ее вот-вот вырвет.

— Тише. — Тиссу поддерживают. — Дыши ртом. Давай-ка вдох и выдох. Как я говорю. Вдох и выдох… и снова вдох. А покушать надо. Давай хотя бы суп?

Откуда здесь взялся суп? Но Урфин держит миску и ложку.

— Открой рот. И глотай. Вот умница.

Суп очень горький и пахнет травами. Наверняка в нем то средство, которое доктор оставил.

— Невкусно? Надо, девочка моя. Правильно. Еще ложечку…

— Я не должна была его… я никогда и никого…

— Понимаю. Но у тебя не было выбора.

Был. Только Тисса не решилась его принять.

— Не было. — Урфин заставляет проглотить еще ложку супа. — И ты ни в чем не виновата. Виноват Гийом. И виноват я. Мне не следовало доверять тебя кому-либо. Не следовало оставлять его в живых… еще тогда, на турнире. Благор-р-родство проявлял.

А глаза совсем черные.

— Не следовало уходить…

Суп все-таки закончился. Тисса не знала, как должно было действовать лекарство, но она просто перестала что-либо чувствовать. Стало как-то все равно.

Настоящая кукла.

И куклу укладывают в кровать. Под пуховым одеялом — слегка пахнет плесенью — прохладно, но Урфин, разувшись, ложится рядом.

— Закрывай глаза.

— Я… убила… я преступница.

Он должен это понять и не пытаться спасти Тиссу. Это невозможно. Только Урфин понимать не желает.

— Ты — мой свет. Я без тебя заблужусь в темноте и снова стану чудовищем.

Он говорит это, губами касаясь губ. И это не поцелуй, но тоже хорошо.

Только засыпать Тисса не хочет. Она боится снов.

Напрасно.

Во сне ее много света и синее-синее море. Там жарко, но в Ашшаре всегда лето…

## Глава 28. СУД

> — Свидетель, что вы можете сказать по делу?

> — Ничего.

> — Совсем ничего?

> — Совсем ничего.

> — Очень важное свидетельство!

> Из протоколов судебных заседаний

Кривая башня — исконная вотчина лорда-палача. Каменные глыбы, которые держатся под собственным весом. Крохотные окна. Вечный сквозняк даже там, где окон нет.

Редкие камины и высокие ступеньки. Лестница липнет к стенам, поднимается петля за петлей. В пустоте центра натянуты тросы. Подъемник поставили не так давно, и пользуются им мало. Здешние обитатели считают его ненадежным. Лестница — другое дело. Она одна и освещена скупо. Узка.

Такую удобно охранять. И люди Кормака уже успели занять позиции.

Люди Хендерсона не мешают. Но и не позволяют подняться выше третьего уровня. Путь вниз отрезан. Подъемник тоже будет проверяться. Остается лишь наверх, к гостевым комнатам, выше которых расположены покои лорда-палача.

У Кайя есть к нему вопросы, и от ответов зависит многое.

Хендерсон не удивлен визитом. Он не кланяется, но как-то кособочится, прижимая обе руки к правому подреберью. От него несет болезнью и гнилой плотью, запах ощутим, и странно, что никто прежде не обратил на него внимания.

— Да, я болен, — признается он, указывая на кресло. — Осталось уже недолго. Но, полагаю, что поговорить вы пришли не об этом.

На столике у камина шеренга склянок. И Хендерсон привычно смешивает их содержимое в высоком алхимическом стакане.

— Я пришел выразить вам благодарность за помощь.

— Не стоит. Кайя, извините, но мое состояние позволяет мне говорить прямо. Я и так слишком долго откладывал разговор… неприятно, знаете ли, когда люди меняются. Дункан, Магнус и я некогда были довольно близки. Мы росли вместе. Учились вместе. Сами понимаете, насколько прочны такие связи.

Хендерсон опустился на сооружение из гнутых трубок, поверх которых была натянута парусина.

— Дункан был умен и старателен, что не осталось незамеченным. Его место… ждало его. Так бывает. Есть люди, рожденные драться. Есть те, кто умеет обращаться с властью или с теми, кто ею обладает. Ваш отец тоже был… одинок.

Не следовало вспоминать о нем сейчас.

— На него возлагали большие надежды. Возможно, непомерно большие. И он искренне пытался соответствовать. Дункан же стал для него и другом и советником. Пожалуй, если бы сумел, он стал бы и воздухом, которым ваш отец дышит.

Сам Хендерсон дышал с трудом. Он повернулся на правый бок, неестественно вывернув руку.

— Конечно, он не собирался делиться влиянием. Полагаю, что во многом благодаря его заботам ваш отец заключил брак с вашей матерью, хотя все должно было быть иначе… если вы понимаете.

— Понимаю.

Сейчас — более чем когда-либо раньше.

— Совет был тоже его идеей?

— Да. — Хендерсон поморщился, не то от боли, не то от этого разговора. — Как и некоторые другие… ваши затруднения. Они ведь имеют место быть? Иначе вы бы уже избавились и от Совета, и от Дункана. Полагаю, он не способен вами командовать, но в то же время имеет рычаги давления. И девочка — один из них. Верно?

Что ж, стоит ли отрицать очевидное?

— Кайя, я занял эту должность по просьбе моего старого друга. Магнус клялся, что мои руки будут чисты настолько, насколько это вообще возможно. И могу сказать, что за все восемь лет мне не пришлось казнить человека, в чьей виновности я не был бы уверен. Но сейчас…

Хендерсон поворачивает рычаг, заставляя конструкцию сжиматься. И движение ее вновь причиняет боль.

— Дайте руку. — Просьбу Кайя Хендерсон исполняет. Его боль имеет оттенок горечи, и ее не так и много, но больше, чем способен вынести человек.

Хендерсон не закрывается.

Странно, что за его дверью нет чудовищ. Скорее уж, ожидание. Он не боится умереть, но желает оказаться по ту сторону мира. Его ждут, и встреча будет радостной. Если, конечно, Хендерсон сумеет остаться человеком. Он будет помогать. Не ради верности дому, но ради себя и той, которая спросит за совершенное зло.

— Я не думаю, что дело дойдет до казни. — Кайя вычищает боль до капли. — Кормак устроит суд. Для этого все затевалось. Гийом — расходный материал. Он бы в любом случае умер и так, чтобы дать повод для обвинения. Приговора. И сделки.

— А вы пошли бы на сделку?

— Не знаю.

— Играйте по его правилам. Победить вы не сумеете: не хватит опыта и подлости. — Веки лорда-палача обрели прозрачность, и, даже закрыв глаза, Хендерсон испытывал раздражающее воздействие света. — Но сомнений в серьезности вашего… противостояния возникнуть не должно.

Хендерсон прав в том, что выиграть у лорда-канцлера на поле закона не выйдет.

Слишком мало места для маневра.

— Урфин, не стесняйтесь. Чувствуйте себя как дома… — Хендерсон говорит это, не открывая глаз. Сейчас он похож на мертвеца, но Кайя не сомневался, что, когда придет время, лорд-палач с честью исполнит возложенный на него долг. — Надеюсь, ваша супруга отдыхает?

— Спит.

— Хорошо… постарайтесь вернуться к ее пробуждению. Или, быть может, леди Изольда изъявит желание навестить девушку? Это место… плохо сказывается на людях, особенно столь чувствительных.

Это разумный совет. Девочку с ее страхом и чувством вины нельзя оставлять одну. Да и в Кривой башне, пожалуй, безопаснее будет.

— По закону члены семьи могут разделять все тяготы заключения… — К Хендерсону постепенно возвращались силы. Его кожа розовела, дыхание выравнивалось. Еще немного, и травы скроют болезнь до следующего приступа. — Дункан не станет вмешиваться, пока будет уверен, что контролирует ситуацию. Он будет следить за всеми, кто входит и выходит из башни. Благо сбежать отсюда невозможно…

Один подъемник. Одна лестница. И выход лишь на крышу.

— Да и как бежать, если ринутся стаей по следу. Будете до скончания дней по дорогам колесить, без дома и приюта, точно цыгане…

Урфин присел в свободное кресло и, подперев кулаком подбородок, уставился на Хендерсона. А тот говорил неторопливо, взвешивая каждое произнесенное слово:

— …дикий, кстати, народ. Беззаконный. Контрабанду возят… всякую… честных людей под суд подводят. А уж на ярмарках чего творят! Вы когда-нибудь видели, как цыгане коня продают?

Кайя надеялся, что Урфин все правильно понял, потому что сказанное нельзя было сформулировать иначе: цыганские кони не были напрямую связаны с убийством де Монфора.

Часом позже в подземелье Магнуса — слишком своевременен был его отъезд, чтобы Кайя поверил в такое совпадение, — состоится другой разговор.

— Ты понимаешь, что за тобой будут следить? За каждым шагом. За каждым словом. Малейший повод, и мне придется тебя запереть.

Урфин и так чувствовал себя запертым. Он молча кружил по комнате, не отрывая взгляд от полированной поверхности стола. Кайя очень надеялся, что выдержки хватит, чтобы выслушать до конца.

— Будет суд. И будет казнь. Иначе не выйдет. Отправишься в ссылку. В Ласточкино гнездо. Отсутствовать будешь недолго. Вернешься к весне… нехорошее время. Многие старые люди болеют. И к лету состав Совета претерпит некоторые изменения.

Кивок и вопросительный взгляд: верно ли понято сказанное.

Верно.

Не Кайя первым переступил границу законной войны.

— Сначала навести Изольду. У нее есть предмет, хранение которого незаконно. Ты дознаватель. Изыми. Уничтожь.

— Сколько времени у меня в запасе? — Урфин почти успокоился. Теперь он знал, что делать. И оставалось надеяться, что выдержки хватит.

— Две недели плюс-минус пара дней.

— Кайя… — Кулаки Урфина упираются в стол, точно он желает проломить полированное дерево. — В списке осталось два имени. Лоу или Ингрид.

Женщины?

— Не удивляйся. Поверь, женщины тоже умеют играть в политику. И если уж ненавидят, то от души. Они обе умны. И достаточно хладнокровны. Обе не ограничены в средствах.

Но женщины!

— За последние годы Лоу приумножила состояние Кормаков. А Ингрид — собственное. И обе — за счет торговли с Хаотом.

Ветер свободы и равенства, рожденный на просторах иных миров? Похоже на правду.

— Они работали с посредниками и могли вызвать мага.

— Который исчез.

— Не исчез. — Урфин покачал головой. — Залег. Он рядом где-то. Ждет. И это он помог мне. Наверняка я нужен живым. Вопрос лишь в том, насколько Кормак в этой игре. Он старый шакал. И я не поверю, что не следит… Будет мешать? Или поддержит?

— Доказательства?

Вопрос, лишенный смысла. Доказательств нет и не будет.

— Войну на два фронта мы не потянем. — При ином раскладе Кайя, возможно, рискнул бы, но Кормак внимателен, Тень — умен или, вернее будет сказать, умна, а цена ошибки неприемлемо высока. — Пусть присматривают. Если тебя планировали отвлечь, то дай понять, что это получилось.

Урфину не придется притворяться. У них и вправду получилось.


В охоте на ведьм главное — указать всем ведьму. И стая ринется по следу. Ату ее, ату…

По закону.

По праву сильного.

Потому, что есть возможность сделать больно тому, кто долго раздражал. И не важно, какой ценой. Кто из них вообще думал о цене?

Не знаю.

Порой мне начинало казаться, что я нахожусь на дне песчаной ямы, пытаюсь выбраться, кричу, а люди, стоящие на краю, лишь наблюдают, гадая, выйдет или нет.

В этой ловушке места хватит всем.

Урфину, чья улыбка день ото дня становится все более безумной. И ясно без слов, что он будет драться до последнего, не важно с кем. Он у черты и переступит ее не задумываясь.

А за чертой — чума, которая не различает правых и виноватых. Всех заберет — и обвиняющих, и сочувствующих, и просто мучимых любопытством, отстраненных. Будут спрашивать — за что. За все, наверное. И странно, что люди не понимают этого. Или понимают, но по привычке верят, что Кайя защитит?

Он попытается. Наверное. Ему тоже хватило места на дне моей ямы. Кайя сжигает в камине тряпки, пропитанные темной кровью. Сначала он пытался скрыть от меня, что делает, но понял — бесполезно. Я слышу эхо и этого боя. Вижу, что с ним происходит. И не могу остановить.

Потребую прекратить, и он… прекратит?

Нет?

Не знаю, потому что молчу. Я тоже принимаю эту цену. И все, что могу сделать, — быть рядом.

Кайя остается на ночь у себя. К нему вернулись кошмары, и он боится навредить мне. Во сне их светлость плохо себя контролируют. Но я слышу его сны и прихожу на их зов, забирая себе. Что еще мне остается делать?

Я не боюсь его демонов. Мы знакомы.

Беловолосый мальчишка, неуловимо похожий на Гавина, разве что заносчивый и резкий. Правда, очень быстро — мертвый, но все равно заносчивый. Его зовут Йен. Он уверен, что все получилось донельзя глупо и Кайя виноват — отобрал будущее. Йен бы стал рыцарем, сильным и справедливым, таким, которым гордилась бы семья.

Кайя даже не извинился.

Это совершенно непорядочно с его стороны.

Я пытаюсь убедить Йена, что и на той стороне нужны рыцари. Он смеется в ответ: какие рыцари в стране, где нет войны?

Но с Йеном мы почти дружим. Куда хуже дорога. У нее нет начала и нет конца. Серый камень от горизонта до горизонта. Лошадь. Я ощущаю каждый удар копыта, и запахи — гари, крови, гниения, — и звуки, которых множество. И все как сквозь слой ваты. В какой-то миг вата исчезает и сознание — мое? Кайя? — затапливает чужая боль.

— Видишь, что бывает, когда чувства берут верх над разумом?

Я знаю, кто это говорит, и хочу взглянуть на него. Но это выше моих сил.

— Не мы убили всех этих людей. А Биссот, решив, что стоит над законом. Запомни, закон превыше всего.

Нет.

Но меня не слышат. Голос тонет в граните. Метры и метры вокруг. Кольцо темноты. Связанные руки. И надо выбраться во что бы то ни стало. Собственный крик оглушает. Но времени совсем нет.

Не знаю, догадывается ли Кайя о моем вмешательстве и есть ли от него хоть какая-то польза, но я просто не могу бросить его наедине с демонами. К сожалению, с теми, которые в реальной жизни, справиться сложнее.


Тарк мертв.

Гленна мертва.

Несчастный случай на лестнице. И доказать обратное не выйдет.

Гавин жив: разбитая голова и несколько ушибов. Хуже всего — чувство вины, которое заставляет парня замкнуться и молчать. Он тих и незаметен, старается услужить, и это старание — соль на свежие раны.

Нишхат вторые сутки сидит у двери. Урфин не желает его видеть, но и ударить не способен, потому что бить следует себя. Он не справился, не защитил семью. И все, что происходит сейчас, — результат его ошибки.

— Мой капитан! — Нишхат поднялся и с поклоном протянул нож.

— Уходи.

Урфин не в том настроении, чтобы оценить красивый жест.

— Нет. Или вы. Или свои.

Приговорили, значит. И отменить этот приговор не по силам даже Урфину. Нишхат может бежать и тогда, возможно, спасется.

— Чего ты от меня хочешь?

— Шанс. Искупить. Или честную смерть. Я… наши говорят, что будем башню брать.

— И что, пойдут? — Безумный план.

— Пойдут.

Безумные люди. Преданность или дурость?

— Пусть заткнутся и сидят тихо. Штурма не будет…

Нишхат держит нож, только лезвием к себе повернул. Воткнет под ребра, не задумываясь, искупая не свою вину. И если так, то… тот, кто однажды оступился, получил опыт. Он не позволит снова себя обмануть. А Урфину нельзя светиться в городе.

— Мне нужно, чтобы ты нашел женщину…


…зал суда. Балкон. Притихший Майло трет красные глаза. Он слишком взрослый, чтобы плакать при всех. И носит в кармане плоский камень с дырочкой. Майло отдаст его Тиссе, потом, когда все будет хорошо. Мне бы его уверенность.

Процесс открытый. На этом настоял Кормак, ведь люди должны убедиться, что их светлость примет единственно справедливое решение.

— Назовите ваше имя и род занятий.

— Ивар Дагби. Работаю в мертвецкой. — Парень молод и несчастен оттого, что вынужден говорить перед всеми. — Провожу вскрытия. Изучаю тела и следы на них.

— Какие? — Кормак почти дружелюбен, он кивает, точно поддакивая Ивару, показывая, что всецело понимает и суть его работы, и ту нежеланную ответственность, которая вдруг легла на его плечи.

— Всякие. Удушения. Утопления. Отравления. Виды ран… смерть изменяет тело. Я пишу трактат.

— И вы проводили вскрытие Гийома де Монфора?

— Да.

— Кто распорядился?

— Я. — Кайя редко подает голос, предоставляя право говорить Урфину. Тому надо с кем-то драться, иначе нервы не выдержат.

— Вы ведь не доктор?

— Я учился три года.

— Всего три года…

— И два года работы в мертвецкой. У меня большой опыт.

— Всего два года работы вы полагаете большим опытом? — Он не скрывает насмешки, сомнения в голосе, заставляя Ивара оправдываться.

— Я многих вскрывал!

— И по какому праву? Насколько я знаю, только для того, чтобы получить звание подмастерья, должно пройти семь лет…

Незаконно. И опасно.

— Я не называю себя доктором. И не лечу живых пациентов. Я лишь определяю причину смерти. — Ивар наклоняется чуть вперед. Он чувствует за собой правоту и отступать не собирается.

— И что же стало причиной смерти Гийома де Монфора?

— Внутреннее кровотечение, вызванное многочисленными проникающими ударами в полость живота. Повреждение желудка, кишечника и печени.

Ивар зол, и злость заставляет его кричать. Вот и все. Каждый человек в зале слышал это эмоциональное признание. Правдивое. И несомненно, заслуживающее доверия, ведь если их светлость верят своему человеку, то и лорд-канцлер поверит.

— Сколько было нанесено ударов?

— Семь.

— Семь ударов! — Кормак играет на публику. Он воздевает руки, и тень глумливо повторяет жест. Тень на стене огромна, она достает до самого потолка, точно готова обрушить его на головы тех, кто не внемлет. — Каждый из которых смертелен! И нас уверяют, что она защищалась?

Она сидит прямо. И я не представляю, каких сил это стоит. Урфин рядом, он ни на кого не смотрит, обнимает Тиссу, хотя бы так защищая ее от всего вокруг.

Я знаю, что он говорит, будто все закончится хорошо.

Рядом с ней Урфин меняется. Он становится спокоен и даже весел, беспечен где-то. В эту беспечность легко поверить, и Тисса делает вид, будто верит. Ей не хочется огорчать мужа.

— Расположение и сила ударов говорят, что девушка находилась в состоянии высочайшего душевного волнения! — Ивар уже кричит, но ему не перекричать остальных. В это не поверят, да и нет в местном законодательстве смягчающей статьи.

Я читала законы.

Искала выход, хотя понимала, что Урфин и Кайя выучили этот проклятый Кодекс наизусть.

Все просто до омерзения. Женщина не может убить мужчину.

Ни при каких обстоятельствах… Самозащита? Женщина не имеет права защищать себя. Для этого есть другие мужчины. Зови на помощь. И если вдруг никто не придет, то подавай в суд на обидчика.

Потом, если останешься жива.

А не останешься — родственники проследят за тем, чтобы справедливость восторжествовала.

— Кроме того, мной обнаружены косвенные признаки отравления…

— То есть? — Кормак смотрит на Ивара со снисхождением, как на человека, пусть и невольно, но оказавшего услугу. — На клинок был нанесен яд?

— Нет!

Яд на клинке не согласуется с версией трагической случайности. Зато соответствует планам Кормака.

— Он пил вино.

— Прошу отметить, что в… комнате была найдена начатая бутыль вина и два бокала. А также белая роза. — Трагическая пауза. Людям позволяют самим сделать вывод.

Вино. Роза. Яд и сталь. Трагический финал неудачного свидания.

О да, в моем мире Кормак сделал бы карьеру адвоката. Настолько умело орудовать правдой… если бы лгал, было бы проще. Но лорд-канцлер слишком умен, чтобы идти этим ненадежным путем.

Правда куда более страшное оружие.

— Ваше имя?

— Гавин Деграс. Я… оруженосец мормэра Урфина Дохерти. И я… свидетельствую, что Гийом де Монфор имел намерение причинить леди вред.

Он держится прямо настолько, насколько это возможно для мальчишки его возраста. И говорить старается громко, но силенок не хватает.

— Неужели? И в чем это выражалось?

Молчание.

— Вы вошли в комнату. Там находился де Монфор. Один?

— Да.

— Что он сделал?

Гавин медлит с ответом, но он под присягой и слова не нарушит даже ради Урфина. Тяжело быть порядочным человеком.

— Начал читать стихи.

— И еще что?

— Дал леди цветок… Он бы ее ударил! Он собирался ее ударить! Я знаю!

Но кто поверит мальчишке?

— И что вы сделали?

— Я на него напал.

— С ножом?

— Да.

— Ваша светлость, прошу учесть, что у де Монфора не имелось при себе оружия. Если не считать таковым розу. Гавин Деграс, не вы ли носили цвета де Монфора еще в прошлом году?

— Я.

— И не вас ли он выгнал, обвинив в трусости, небрежении обязанностями и воровстве?

— Я не трус! И не вор!

Гавин срывается на крик. Он понимает, что все почему-то перестало быть похожим на правду, хотя он не произнес ни слова лжи. Но еще слишком мал, чтобы сообразить, в чем же ошибся. И заранее винит себя.

— Не вы ли, убегая, увели с конюшни лошадь, принадлежащую де Монфору, равно как и сбрую? Оружие? Разве это не является воровством? Точно так же нападение на безоружного человека является подлостью.

— Он собирался меня убить!

— Но вы живы. Монфор ударил вас, что естественно для человека, который защищался.

— Он сказал, что выбросит меня из окна, если леди не сделает так, как он хочет!

— Неужели?

Одно слово, но сколько недоверия. И после всего сказанное Гавином выглядит как беспомощная попытка оправдаться. Вор и трус клевещет на бывшего наставника… а Гийома любили, особенно дамы.

— И что же случилось дальше?

— Я… не знаю. Он ударил меня по голове. И я…

— Ударил? Или оттолкнул? А вы упали сами? Но это не важно. Главное, что ваше свидетельство, и без того весьма сомнительное, не представляет ни малейшего интереса. Вы же не видели, как случилось убийство…

— Он плохой, — говорит Майло, прижимаясь к перилам. — Пусть он умрет.

Пусть.

Только наша светлость не знает, каким богам молиться о смерти Кормака.


Страшно было лишь в первый раз. Зал огромен, но сделан так, что малейший звук наполняет его пустоту, словно отражается от синих полотнищ с белыми паладинами. Тисса слышит свои шаги. И шелест юбки. И скрип скамей. И голоса, далекие, сливающиеся в монотонный шум. Не голоса даже — прибой.

— Не бойся, я рядом. — Урфин держит за руку.

Тисса ведь не ребенок, чтобы потеряться, да и теряться здесь негде. Но близость его успокаивает.

Он рядом.

Вечерами, когда возникает безотчетный страх, а из окна тянет холодом, Тисса набрасывает шаль, ту самую, из белых соболей, но все равно не может согреться. Урфин делится своим теплом. И рассказами о мирах, которых бессчетное множество. Почти сказки, только лучше. Тисса позволяет себе верить, что все действительно будет хорошо.

Ненадолго.

Пока он рядом. Урфин остается на ночь, ложится рядом, обнимает и уговаривает заснуть. Но часто сам засыпает первым. И Тисса лежит тихонько, опасаясь разбудить — сон у него чуткий, — смотрит. Запоминает. Они обязательно встретятся, потом, позже, в мире, где нет войны. Иногда Урфин говорит во сне. Отрывисто, зло, и слов не разобрать, но стоит прикоснуться, как он просыпается.

— Что случилось?

— Ничего. Все хорошо.

Кивает и крепче прижимает к себе.

— Тогда спи. — И снова засыпает первым. От усталости.

Когда Урфин уходит, появляется Изольда. Тиссу боятся оставлять одну, и она благодарна за такую заботу. В одиночестве приходит страх — Тисса ведь не героического характера, чтобы совсем не бояться смерти. Изольда приносит бумаги, которые приходится разбирать и переписывать, бухгалтерские книги, счета… Тисса не представляла, сколько всего надо, чтобы открыть лечебницу.

— Мы заказали кровати, столы, шкафы…

…еще посуду — кастрюли, сковороды, тарелки, миски, вилки и ложки…

…перья для подушек…

…солому, которую придется в матрацах менять…

…ткань на белье…

О работе думается легко, и Тисса рада, что ее помощь действительно нужна. Тиссе надо успеть сделать хоть что-то хорошее. И она старается изо всех сил. Времени так мало. И вынужденные перерывы в работе — Тисса должна присутствовать на суде — крадут его.

Вот скамья, выкрашенная в черный цвет, она стоит слева от прохода. Справа — белая, для обвинения. Сегодня лорд-канцлер привел леди Лоу, и Тиссе стыдно смотреть в глаза женщине, у которой она украла мужа. Гийом был… нехорошим человеком, но, возможно, она видела его другим?

— Не верь. — Урфин опять угадывает ее мысли. — Она играет.

Строгое платье и бледная кожа, темные круги под глазами, от которых глаза кажутся вовсе бездонными. Взгляд устремлен на Тиссу. В нем нет гнева, но лишь молчаливый упрек. Неужели можно вот так играть?

Леди Лоу позволяют говорить, и зал молчит, опасаясь упустить хоть слово. Слышен скрип перьев. Тисса знает, что уже к вечеру эта проникновенная речь попадет в газеты, которые охотно следят за происходящим в суде.

Там, за пределами замка, тоже есть люди, которым хочется знать.

…Гийом де Монфор был противоречивым человеком. Его принципиальность, нетерпимость к чужим слабостям, стремление всячески их преодолевать снискали ему дурную славу, хотя всеми его поступками двигали исключительно благие намерения…

— Еще немного, и я сам поверю, что эта сволочь имела прекрасную душу. — Урфин избегает смотреть на леди Лоу, а ее взгляд устремлен на лорда-протектора.

Он выглядит неживым. Живой человек не способен часами сохранять неподвижность. Жутко. И Тисса не в состоянии отделаться от ощущения, что ему тоже плохо. Она помнит Каменный зал и тонкий шнур черной крови, выползающий из уха.

В жизни де Монфор лишь однажды оступился. И совершенная ошибка терзала его совесть, побуждая к признанию…

Трагическая пауза.

…о преступной связи с замужней женщиной, имя которой леди Лоу не смеет назвать. Но предполагает, что раскаяние несчастного ее супруга и стало мотивом для убийства, поскольку…

— Прежде, чем вы продолжите, — голос лорда-протектора глух, — любые домыслы, порочащие честь и репутацию моей жены, произнесенные прилюдно, я буду считать официально выдвинутым обвинением.

Шепот катится от передних рядов к задним. И писец замирает, не зная, следует ли запечатлеть и эти слова.

— Поскольку разум моей жены полностью открыт для меня, то я потребую равного открытия и от того, кто выдвинул обвинение. К сожалению, опыт показывает, что мое вмешательство влечет за собой смерть. Однако закон учитывает возможность, а не последствия. Так что вы хотите нам рассказать?

— Он и вправду может… — Тиссе казалось, что она говорит шепотом, но все вновь повернулись к ней, и, значит, шепот был громким.

— Может. И сделает, если его вынудят. Он бы с удовольствием вывернул Кормака наизнанку. Или припугнул бы, но Кормак потребует ответной меры.

Меры?

— Ребенок, мы все здесь заложники закона. Если Кайя тронет Кормака, или его дочь, или хотя бы кого-то со стороны обвинения, Кормак потребует заглянуть в твой разум.

А это Тиссу убьет.

— Мы ждем, — напомнил лорд-протектор.

— Я… я хочу сказать, что мой муж искал встречи с Тиссой Дохерти. Думаю, желал принести ей свои извинения. Он шел на эту встречу с миром. Но был сначала отравлен, а потом заколот. И она созналась в убийстве! Добровольно. Перед восемью свидетелями. Вот правда, от которой вы не сможете отвернуться.

## Глава 29. СТАЙНАЯ ОХОТА

> — А я вообще не выйду замуж. Так спокойней, правда? Хочу пряники ем, хочу — халву.

> Девичьи беседы

У Меррон убежать не получилось. Точнее, она передумала, потому что, во-первых, здраво рассуждая, понятия не имела, куда бежать и чем заниматься, во-вторых, любое мероприятие требовало хотя бы минимальной подготовки. Меррон — отнюдь не глупая дурочка, которая бросается с головой в авантюру.

Свою авантюру Меррон хорошенько продумает.

Но потом случилось Ужасное Происшествие!

Так выразилась тетушка Бетти и, упав на диванчик, потребовала веер и нюхательную соль, которая была подана незамедлительно. Меррон тоже желала знать о происшествии. А как узнать новости, если ее заперли, и глупая Летти молчала, лишь щурилась и вопросы игнорировала?

С падшими женщинами она, видите ли, не разговаривает.

Падшей себя Меррон никак не ощущала, скорее — незаслуженно обиженной. Подумаешь, невинность… в ее возрасте оставаться невинной девой уже как-то и неприлично. Тетушка сама так говорила! И ладно, если в тетушкином понимании потеря этой самой невинности прочно связывалась с замужеством, но у Меррон свой взгляд на вещи!

В общем, замуж она категорически не желала, а вот новости знать хотела.

Тем более такие!

Леди Дохерти зарезала Гийома де Монфора! Насмерть! Нет, нет, не та леди, которая супруга лорда-протектора, а…

Новостей у тетушки имелось столько, что хватило до самого ужина. И Меррон послушно выпила капустный сок, очень полезный для цвета кожи, ни слова не сказала о биточках из моркови и вареном сельдерее — тетушка надеялась, что у Меррон все-таки вырастет грудь. И даже ненавистные сырые яйца — смягчают голосовые связки и придают голосу нужную бархатистость — были употреблены залпом.

Выходит, Меррон пропустила столько всего интересного, пока сидела, раздумывая над своим поведением, — чего над ним думать? Обыкновенное поведение…

Она видела ту самую леди Тиссу. Леди как леди. Маленькая. Беленькая. Вся какая-то… трепетная. Наверняка от малокровия — у половины местных дам Меррон симптомы малокровия отмечала. И явной дистрофии. Но дело-то не в болезнях, которые тетушка считала столь же пристойными и даже приличествующими леди, как мигрень, а в том, что малокровная леди человека зарезала.

— Двадцать пять раз ударила! — Бетти, представив себе сие действо, вновь лишилась чувств. В обмороки она падала красиво, томно — сказывался немалый жизненный опыт. И в себя приходила быстро.

Но двадцать пять раз…

Нет, определенно Меррон ничего не понимает в людях. Но двадцать пять раз кого-то ножом пырнуть — утомительно.

— Они любовниками были. — Взяв стебель сельдерея, тетушка Бетти откусила кусочек. И даже это у нее получалось изящно. — И де Монфор решил все мужу рассказать…

…если так, то он идиот полнейший. Меррон видела того самого мужа. Тоже лорд как лорд, из тех, которые всех прочих людей заочно презирают. Он и глядит-то сверху вниз, с насмешечкой… впрочем, Гийом не лучше.

И странно все, если подумать. Но жуть как интересно.

Тем более что Бетти решила посещать суды, вероятнее всего, не из желания добраться до правды, а потому, что все общество собиралось быть. Тетушка Бетти не могла себе позволить отстать от общества.

И Меррон с собой взяла. Не сразу, но после раскаяния — почти искреннего, если бы Меррон знала, что этот дурак жениться захочет, обошла бы десятым кругом. Еще пришлось обещать быть с женихом любезной. Договор договором, но тетушка явно опасалась, что сбежит.

Такая партия…

Какая — непонятно. Ведь не похож был на всех этих разряженных, надменных, думающих только о выгоде… да, определенно, Меррон плохо разбирается в людях.

Места им достались не самые удобные, все-таки тетины поклонники были ограничены в возможностях, но слышно было все или почти все. И Меррон слушала! Когда ей еще случится на настоящем суде побывать! И чтобы таком…

— Вот увидишь, ничего ей не будет. — Соседкой тетушки была леди Мэй, которая от тетушки отличалась разве что цветом глаз и пристрастием к искусственным цветам, которые леди Мэй вплетала в волосы в огромных количествах.

— А я слышала, что осудят.

— Ну да, а потом помилуют. — Леди Мэй приносила на заседания мешочки с орешками или же сухариками, а тетушка — флягу с ледяным чаем. Обе — расшитые подушечки, потому что долго сидеть на казенных лавках было ну никак не возможно. — Вот что значит удачно выйти замуж!

Это говорилось для Меррон, у которой на пальце до сих пор не было колечка, — и слава Ушедшему! Вдруг Сержант передумает? Мужчинам свойственно непоследовательное поведение.

С Меррон орешками делились и чаем, и ей не хотелось огорчать тетушку и леди Мэй, однако и есть орешки, когда поиск истины идет, казалось неправильным.

И честно говоря, ей было жаль Тиссу Дохерти.

Меррон пыталась представить, как она каждый день идет мимо всех этих людей… и все смотрят, шепчутся, обсуждают, во что она одета, и правильно ли держится, и почему муж до сих пор не бросил…

Жуть жуткая!

Но жалость жалостью, а закон законом! И по всему выходило, что лорд-канцлер прав? Нельзя убийцу жалеть? Разум должен восторжествовать над эмоциями. Иначе получится, что этак любого пожалеть и оправдать можно.

— Ваше имя… — С этого вопроса начинается выступление каждого свидетеля.

— Ллойд Макдаффин. Доктор медицинских наук.

Меррон вытягивала шею, чтобы рассмотреть доктора. Она и сама хотела бы стать врачом. У нее ведь талант, так говорил тетушкин давний друг, тоже доктор. Он и учил Меррон, несмотря на тетушкино возмущение: зачем приличной юной леди много лишних знаний? А он отвечал, что знания вовсе не лишние, выйдет замуж и будет мужа лечить… детей опять же… Меррон же, когда тетушка не слышала, говорил, что руки у нее хорошие, правильные и глаз острый. Ей бы многое удалось, родись она мужчиной.

А женщин-докторов не бывает.

— Я проводил осмотр Тиссы Дохерти после… происшествия. — Жаль, Меррон не видно выражения лица доктора, а если привстать, то сзади зашипят. — И могу засвидетельствовать, что леди не могла состоять в преступной добрачной связи с де Монфором, поскольку…

Ушедший, им и это обсудить надо?!

Меррон покосилась на тетушку: обычно готовая сомлеть при малейшем признаке непристойности, Бетти слушала выступление доктора жадно, словно бы ее жизнь зависела от понимания, когда именно леди Дохерти лишили невинности. И какими повреждениями это сопровождалось. А лорд-канцлер как назло не позволял скрыться за врачебными терминами, заставляя разъяснять каждый.

До чего же мерзко!

И не отпускает ощущение, что суд этот совсем не ради истины затевался…

— …то есть два синяка и несколько потерянных волосков, по вашему мнению, являются достаточным доказательством совершенного насилия?

— Не совершенного! Но попытки…

— Той самой попытки, о которой нам невнятно твердят. Насильник приходит на встречу. Читает стихи. Дарит цветы. Пьет вино, по утверждению доверенного лица вашей светлости, отравленное. И умирает…

Сегодняшнее заседание закончилось довольно рано, и Меррон подумала, что даже рада этому обстоятельству, хотя остаток дня придется провести взаперти. Но хотя бы тетушка уйдет — леди Мэй пригласила ее на чай. Иначе тетушка принялась бы обсуждать наряды и то, почему приличные девушки попадают в неприятные ситуации и как этого избежать.

Однако планам суждено было измениться: у тетушкиных покоев ждал гость. И Меррон была не слишком-то рада видеть его.

— Доброго дня! Я бесконечно счастлива, что вы наконец о нас вспомнили! — Бетти сделала реверанс, и Меррон последовала ее примеру: не надо ссориться с тетей, пока суд еще не завершен.

— Дела.

Какие у него дела быть могут? Меррон давно усвоила, что делами в замке занимаются исключительно слуги. Или те, кто не способен себе слуг позволить.

Может, Сержант из их числа? Богатым он не выглядит. А сегодня так и вовсе вырядился по-простому: изрядной потертости штаны, кожаная куртка, застегнутая наглухо, высокие сапоги. Не то уезжает, не то вернулся. И главное, что при оружии. На поясе — короткий меч. А с другой стороны — рыбацкий нож с длинным лезвием.

— Вы тоже на суде были? Удивительное развлечение…

Дернулся, точно пощечину залепили. И во взгляде мелькнуло этакое, гадливое. Не по вкусу, значит, развлечения высокого общества. Меррон учтет.

— Я заберу Меррон. К вечеру она вернется. Я прослежу. Идем.

Очередная команда, и тетушка знаками показывает, что лучше бы Меррон подчиниться. Она и подчиняется. Мог бы, кстати, и руку предложить. Меррон бы, конечно, отказалась, но факт остается фактом: ее будущий муж — хам и невежда.

— И для тебя суд — развлечение? — спросил, даже не обернувшись.

— А для кого нет?

— Ну да…

И молчание. Можно подумать, Меррон это все затеяла.

— Куда мы идем?

— На конюшню, — ответил Сержант. И, как выяснилось, не шутил.

Замковые конюшни были огромны и роскошны, пожалуй, более роскошны, чем тетушкины комнаты. В них, во всяком случае, полы не мраморные.

Пахло сеном, свежими опилками, хлебом…

— Это Снежинка. — Сержант открыл дверь денника, и Меррон убедилась, что если и есть на земле лошадиный рай, то он находится здесь. Столько места! Сюда пять лошадей вместить можно, а если таких, как Снежинка, то и семь.

Она была маленькой, изящной и до невозможности очаровательной.

— Снежинка, это моя невеста. Ее зовут Меррон.

Сержант на полном серьезе представлял Меррон своей кобыле. И та, подойдя ближе, окинула Меррон ревнивым взглядом. Потянулась к волосам, коснулась губами и фыркнула.

— Одобряешь?

— А тебе ее одобрение надо?

Похоже, надо.

Интересно, а если он ненормальный, то получится ли у Меррон отказаться от брака? Но Меррон разжала кулак, предлагая Снежинке несъеденные орешки. И та брала их с ладони аккуратно, бережно даже.

— Я таких никогда не видела. — Меррон, осмелев, провела по шее.

— Таких больше нет. Снежинка последняя.

И она немолода.

— Сколько ей?

— Двадцать.

Много для лошади. Но, кажется, говорить об этом не стоит. Сержант смотрел на лошадь с такой нежностью, с которой никто и никогда не смотрел на Меррон.

И вряд ли посмотрит.

Ничего, Меррон обойдется. Она привыкла.

В деннике обнаружилась соломенная гора, на которую Меррон присела. Стыдно признаться, но ей всегда нравились конюшни. Здесь было свободней, чем дома, и, главное, лошадям нет дела до того, как ты выглядишь и насколько соответствуешь ожиданиям. Лошади слушали Меррон, а она слушала лошадей. И ездить верхом научилась рано, по-дикому, если верить тетушке.

Сержант вышел и вернулся со скребками. Куртку снял, пояс с оружием. Он чистил и без того вычищенную до блеска лошадь, что-то приговаривая шепотом, точно пытаясь убедить. А Снежинка и кивала, и трясла головой. Спорила?

Наблюдать за ними было интересно.

И когда Сержант закончил, Меррон огорчилась: пора возвращаться. Тетушка спрашивать станет… И что ей соврать? Правде в жизни не поверит.

— Орехи откуда? Она их любит. — Сержант присел рядом. Теперь от него отчетливо пахло лошадью, но это не было неприятно.

— Угостили… многие приносят с собой.

— Развлекаться?

— Да.

— Там шестнадцатилетняя девочка, которая посмела вступиться за себя.

— И убила.

— Ну, она же не знала, что следует уважать права других людей, — сказал как-то очень зло. А ведь ничего смешного в правах нет!

— Она нарушила закон! И по закону…

Сержант вдруг повернулся и, впившись в плечи Меррон, развернул к себе:

— По закону я могу многое с тобой сделать…

Когда он злой, то даже интересно. А что, если его поцеловать? Меррон попробовала. И укусить за губу. За шею тоже. Кожа сухая и жесткая.

— Женщина, что ты творишь?

Меррон пока не уверена, но идеи у нее есть. В конце концов, она неплохо ездит верхом, и конюшни ей нравятся… вот только платье, похоже, крепко пострадает. И да, без него определенно лучше.

Сорочка тоже лишняя.

Но странное дело, впервые Меррон не испытывает стыда за собственное, такое несовершенно тело…

— Теперь ты на мне точно не женишься. — Она выдыхает это в сжатые губы Сержанта.

По словам тети, мужчины избегают развратных женщин. А этот только рассмеялся:

— Нет, дорогая. Так не пойдет. Ты меня завлекла в укромное место. Обесчестила… развращаешь… А теперь еще и замуж идти отказываешься? Что с моей репутацией станет?

Похоже, тетушкин жизненный опыт следовало признать неполным.

— Выйдешь… куда ты денешься.

Проклятье, а она уже почти согласна…


Тисса не плакала. Не кричала, требуя немедленно все прекратить. Не обвиняла, опять простив за все и сразу. Не оттого ли было невыносимо тяжело смотреть ей в глаза?

Урфин смотрел.

Заставлял себя улыбаться, говорил какие-то глупости, которые придумывал на ходу. И повторял раз за разом, что не надо бояться. Он не позволит ее тронуть. Все получится. А если нет, то… Гавин и Долэг на корабле Аль-Хайрама. Кайя уберет Изольду, а остальных не жаль.

Разве что дока, который не выдержал и все-таки сорвался на крик, пытаясь дозваться. Правда? А кому она нужна. Вот вывернуть чужую жизнь наизнанку, убедиться, что тот, кто рядом, ничуть не лучше тебя и твоего соседа, — это да… док попытается бороться и погибнет. Этого не оценят. Привыкли к чужим жертвам. И еще тот паренек, проводивший вскрытие. Он и вправду умеет разговаривать с мертвецами.

Паж Изольды… другие дети… детей в замке немного, и они не виноваты.

Как и люди, живущие за стенами замка. Чуму стены не удержат.

А Урфина не удержат люди.

И лучше бы у него получилось все так, как он задумал. Ждать уже недолго, но выдержит ли Тисса? И сумеет ли простить потом, когда все закончится?

— Назовите, пожалуйста, ваше имя.

— Амелия. Леди Амелия Андерфолл.

Сегодня на ней строгий наряд, даже чопорный. Достойная юная леди, чья репутация сверкает, как свеженачищенное серебро или, скорее, посеребренная латунь.

— Зачем она здесь? — Тисса не шепчет, но голос ее стал очень тихим.

И разговаривает мало, сама не замечая, как гаснет. Это еще не смерть, но близко. И Урфин сходит с ума от бессилия и еще потому, что действительно с ума сойти нельзя, — безумие означает проигрыш.

Слишком многие следят за каждым его шагом.

Ждут, когда оступится.

— Она пришла мстить.

— Мне?

— Нет, Тэсс, мне.

Ладони сухие, холодные. И на левой уже проступает красное пятно. На шее появилась сыпь, однако Тисса ее словно и не замечает. Но уже завтра сыпь поднимется на щеки, потом коснется лба. Кожа набрякнет и сделается жесткой, шелушащейся.

Если бы был другой выход…

— Расскажите, что вы видели? — Кормак весьма любезен.

Вчера он так искренне выражал сочувствие по поводу неудачного брака. Надеялся, что Урфин сорвется? Ударит? Даст повод себя запереть?

Разочарован ли? Или просто усилит нажим?

— Я… присутствовала на зимнем балу, который был совершенно чудесен! — Восторг леди Андерфолл неуместен, но понятен. И ей прощают восторг.

— И там вы познакомились с мормэром Дохерти и его невестой?

— Да! Я была так рада, что отец представил меня!

— Она говорит неправду. — Тисса сжала пальцы, и Урфин не устоял перед искушением — поцеловал их. Смотрят? Пускай.

— Конечно, она говорит неправду. Но она хорошо управляется с собой. И Кайя не видит, что ложь — это ложь.

— И что было дальше?

Вздох. Поникшие плечи. Дрожащие руки прижаты к груди. Амелии не хочется рассказывать, но она осознает, сколь важно помогать суду.

— Их светлость отвлекли, а леди Тисса не пожелала говорить со мной. Наверное, я ей не понравилась. Она ушла… а мне было так неудобно. И я пошла следом.

— Что вы увидели?

— Мне неловко… — Совершенно неловко, и румянец на щеках — лучшее тому подтверждение. Теперь каждому видно, что Амелия — невиннейшее существо, помимо воли втянутое в чужие интриги.

Сожри ее чума!

— …но я видела, как леди Тисса говорит с другим мужчиной. И он целует ей руки…

— Вы узнали мужчину?

— Да… я видела его на турнире. Гийом де Монфор.

— Вы слышали, о чем они говорили?

— Да, но…

Кормак хмурится: леди должна понимать, что в месте, подобном этому, неуместны тайны.

— Леди Тисса сказала, что сегодня встретиться не выйдет, но вот завтра она придет в условленное место и… и исполнит обещание.

— Какое?

— Я не знаю!

Сколько печали, обиды, возмущения. В это и вправду легко поверить.

— Благодарю вас, леди Амелия. Леди Тисса. — Голос-хлыст. Кормак — хороший оратор и опытная сволочь, которая знает, как и с кем говорить. — Не ответите ли, что же вы пообещали Гийому?

— Ничего. Я ничего не обещала.

— Неужели? — Кормак протянул руку, и секретарь подал ему папку. — Или вы попросту запамятовали? Например, о письмах…

— Я…

— Моя жена воздержится от комментариев.

— А вы? Вы, ваша светлость, — Кормак соизволил поклониться, но сделал это так, что всем стало ясно, насколько издевательским и несправедливым он считает факт наличия титула, — вы читали эти письма?

— Читал.

Тисса замерла под рукой. Неужели думает, что Урфин поверит в эту ерунду? Глупая беззащитная девочка, которую угораздило выйти замуж за бессильного идиота.

— И что вы думаете?

— Думаю, что письма леди Амелии куда как откровенней. Хороший слог. Богатое воображение. И такой, знаете ли, опыт чувствуется… жаль, что она никак с выбором не определится.

— Вы лжете! — А вот ярость вполне искренна. И Кормак морщится: ему не по вкусу люди, которых легко вывести из равновесия.

— А вы так небрежны к поклонникам, что оставляете им столь компрометирующие бумаги. Учитесь у леди Лоу, она письмами не разбрасывается. Предпочитает личные беседы. Но да, письма у меня есть. И при необходимости буду рад их предоставить…

Невесомая ладошка ложится на руку, заставляя замолчать. Спасибо. Еще немного, и Урфин позволит больше, чем должен бы.

— Подделка!

Именно так и скажут: подделка. Урфин желал опорочить светлый образ леди, дерзнувшей сказать правду на суде.

— Неважно. — Кормак жестом прерывает словесный поток, который готов низвергнуться на голову Урфина. — Это отношения к делу не имеет…

А красных плащей в башне стало вдвое больше обычного.

Суд подходит к логическому завершению, и Кормак пытается перекрыть путь к побегу. Их пропускают, но расступаются нарочно медленно и держатся на расстоянии удара. Но все еще не смеют подняться выше третьего пролета.

Там — территория Хендерсона.

Его люди предпочитают скрываться в тени, но достаточно самого факта их присутствия.

— Их стало больше. — Тисса нарушает молчание, лишь оказавшись за запертой дверью. И засов на ней она задвигает сама. — Почему?

— Кормак показывает силу.

Кивок и просьба:

— Помоги мне раздеться. Пожалуйста. Душно очень… там. Оно все… еще надолго?

— День-два — опрос свидетелей. Осталось немного. Слуги там… те, кто тебя видел или Гийома. Потом перерыв. Приговор…

Она истончилась, сделавшись до того хрупкой, что прикасаться страшно.

— Меня не могут оправдать. — Тисса проводит ладонью по шее, неровной, покрасневшей коже, которая уже начала подсыхать. — Что ты задумал?

— Больно?

— Нет. Но… это опасно. Для тебя.

Теперь ее волосы пахнут этим местом — старым, обреченным. И потускнели от горя. Позволяя себя обнимать, Тисса замирает на его руках, и дыхание ее настолько слабо, что Урфин поневоле прислушивается к каждому вдоху.

— Просто поверь, что я тебя не брошу. Что бы ни случилось, я тебя не брошу. — Он целует пальцы, такие тонкие, что странно, как они вообще удержали нож. А если бы не удержали?

— А если тебя убьют?

— Не посмеют… ты потерпи, уже недолго осталось. Пожалуйста. Ради сестры, если не ради меня.

Приносят ужин, и снова приходится следить, чтобы Тисса ела. Она устала, но изо всех сил пытается казаться бодрой. Садится у камина и закрывает глаза.

Ее шкатулка с гребнями здесь, и халат из мягчайшей шерсти, и платья, и круглое зеркало в кованой раме, шкатулки с украшениями и лентами, книги… Урфин не знает, что еще принести, чтобы ей стало легче.

Хотя бы ненадолго.

И сегодняшняя корзинка, оставленная в углу, лишь попытка отвлечь.

— Зачем? — Тисса задает этот вопрос каждый раз и уже знает ответ.

— Просто так. — В гребнях и шпильках нет ничего сложного, и Урфину нравится расчесывать ее волосы, хотя сейчас он ощущает себя предателем. — Я ведь так ничего не подарил тебе на день рождения.

В корзинке — белый кучерявый барашек, игрушка, которую покупают детям. И Тисса улыбается, по-настоящему улыбается. Вот уж действительно — ребенок. И, проведя пальцем по кожаному ошейнику, читает:

— Мальчик.

Ее смех согревает. И Урфин целует светлую макушку.

— Чтобы ты не скучала, когда меня не будет. На следующий год я что-нибудь получше придумаю.

Повисает неловкая пауза. Тисса не уверена, что этот год будет. Но несчастного барашка прижимает к себе так крепко, что становится завидно.

— А… у тебя когда день рождения?

— Не знаю.

Костяной гребень скользит по шелковым прядям. И наверное, надо говорить, но сегодня как-то тяжело придумывать что-то.

— Тогда еще не было такого строгого учета. Детей не отмечали. Разве что количество, когда продавать случалось. Ну или вообще по дюжинам. На хозяйстве дети не нужны, вот их и отдавали задешево.

— Куда?

— На фермы. Там уже доращивали. Ребенок, я этого ничего не помню. Случалось просто говорить с людьми, да и вообще разбираться… в вопросе. Обычно продавали тех, что постарше, но мне повезло уйти года в два… примерно.

— И ты… не знаешь, кто твои родители?

— Это не имеет значения.

Не для Тиссы. Она оборачивается и смотрит с таким ужасом, что Урфин прикусывает язык: думать надо, что говоришь. Девочка не привыкла к тому, что людей выращивают на фермах и родители — не самая нужная в жизни вещь.

— Смирно сиди. Косу плести буду.

— Ты же не умеешь.

— Научусь.

Отворачивается и вправду замирает, но ненадолго.

— Ты… не любишь, когда тебя жалеют.

— Не знаю. Но меня жалеть незачем. Мне не было плохо. Меня никто не бил, не унижал, не морил голодом. Нарочно, во всяком случае. У меня были учителя, которых не каждый себе позволит. И Кайя. Видишь, получилось. Я талантливый?

— Очень.

Краснота добралась до уха.

— Расскажи еще… пожалуйста.

Расскажет. О Ледяном замке и Мюрреях. О возвращении и страхе, который вызывал отец Кайя. Об ошейнике, что стал вдруг значить куда больше, чем Урфину хотелось.

А вот о Фризии и дороге с крестами ей знать незачем.

И о коконе.

Цепи, на которую Эдвард его посадил.

О тренировках Кайя и сломанных костях, крови через горло и ненависти к тому, кто мучит обоих. О том, каким возвращался Кайя и как он забыл, что умеет рисовать… нет, не стоит.

О Магнусовой библиотеке, пожалуй, можно. Пыльные полки и книги, каждая как дверь в другой мир. И о Ласточкином гнезде, которое Тисса скоро сама увидит. Железный камень в короне скал… дорогах… глупостях… Урфину никогда не хотелось рассказывать о себе. Но Тисса готова была слушать.

И заснула она на этот раз спокойно.

## Глава 30. ПРИГОВОР

> — Вы подлец.

> — Да, но жить мне это не мешает.

> Из диалога о достоинствах и недостатках

Старые привычки не забываются. И пожалуй, Кайя было легче, чем остальным, — он помнил, как правильно жить в кошмаре.

Четко отделять кошмар ночной от дневного.

Держать барьер между собой и миром, настолько прочный, насколько это возможно.

Давить эмоции, отодвигая на край сознания. Ограничивать разум, отрезая заодно и блок. Кайя не способен его преодолеть, но запереть в себе — вполне. Позволить телу самому использовать заученные позы, жесты и фразы.

Избегать людей, которые дороги.

Избегать людей вообще, поскольку они, не замечая происходящего с Кайя, делятся собственным недовольством, повышая риск непроизвольного всплеска.

Ломать.

В этой войне Кайя терпел поражение. Бессмысленные стычки. Барьер. Давление. Нарастающая тяжесть, звон в голове, переходящий в ультразвук. Грохот. Безвкусная кровь на губах.

Темнота.

Возвращение. И легкая дезориентация напоминанием о том, что все может быть гораздо хуже. Иногда отказывала рука, почему-то всегда левая. Порой рвало, и подолгу, поэтому Кайя перестал есть. Однажды, очнувшись, он понял, что не способен говорить — забыл значения слов. В другой раз выяснилось, что напрочь не помнит, как следует дышать. И вспоминал минут пять, радуясь тому, что это время способен продержаться без кислорода. Слишком много связей, которые не преодолеть самостоятельно. Но Кайя должен пытаться. От него ждут помощи, хоть какой-то, а он единственное, на что способен, — держаться в стороне.

Суд. Фарс.

Гниль вокруг. Всегда была, но Кайя предпочитал не видеть Больше такой возможности не было. И с его места открывался на удивление замечательный обзор. Зал суда. Люди… Неужели вот их он должен защищать? От кого? Друг от друга? От их же глупости и жадности?

Мстительности?

Его долг — заботиться о подданных, но… но почему они не способны сами позаботиться о себе?

Легче становилось по ночам. Привычное падение в кошмар обрывалось — Кайя знал, кого за это благодарить, и каждый раз давал слово закрыть дверь, но к вечеру оказывалось, что у него не хватает на это сил. Наверное, он трус, если позволяет Изольде так рисковать.

Этой ночью она осталась.

Забралась под руку, свернулась калачиком и уснула. Кайя слышал ее сквозь сон, и не только ее, но чужой мир, какой-то очень шумный и бестолковый.

Предметы. Люди. Запахи.

Осколки воспоминаний. Кресты. Строение с круглой крышей, увенчанной опять же крестом. Внутри темно и душно. Картины. Золото. И заунывное пение. Человек в нелепых одеждах размахивает лампой или чем-то, на нее похожим. За ним тянется сизый дым.

Человек обходит деревянный ящик, в котором лежит мертвая женщина. У нее лицо Изольды.

Похороны?

Это ее мать, и Кайя видит похороны. Отсюда ощущение одиночества.

Когда умерла его собственная, Кайя испытал лишь досаду, что придется задержаться в городе, тогда как побережье ждет. Подумалось даже, что сделала она это сугубо для того, чтобы не отстать от Аннет: вечное соперничество с закономерным итогом.

Сейчас он смотрел, не в силах отвернуться, как ящик накрывают крышкой. Несут. Опускают в яму. Сырая земля сыплется сверху с отвратительно громким звуком. И руки мокрые. Не его руки — Изольды.

Ей мучительно страшно оставаться одной.

— Я здесь. — Кайя не уверен, слышат ли его.

Но кресты исчезают, и появляется река, синяя и мирная. Берег с недостроенным замком. И человек, в руках которого кукла в розовом платье. У человека лицо Мюрича, одно это вызывает ярость.

Во сне ей легко дать выход.

— Прочь! — Достаточно слова, чтобы стереть ублюдка.

Выходит, не только ему снятся кошмары.

Утром Изольда сказала:

— На нашей кровати однозначно удобней.

С этим Кайя спорить не собирался.

— И… ты же видел. Ты мне нужен не меньше, чем я тебе.

Следовало отказать. А еще лучше — отослать к Мюррею с охраной, но… Кайя больше не верил в надежность охраны.

— Знаешь, наверное, я никудышная жена. — Изольда лежала тихо, точно опасаясь, что сейчас ее прогонят. И будь у Кайя хоть немного совести, так бы он и сделал. Но совесть определенно закончилась, и он лежал, позволяя себе еще минуту отдыха. Или две.

Без умения использовать такие минуты Кайя не выжил бы.

— Почему?

— Если бы я была хорошей женой, я бы запретила тебе делать то, что ты делаешь. Мне следует тебя остановить. Не знаю как, но… но не отворачиваться. Кайя, я не хочу, как остальные, делать вид, что ничего не происходит. Поэтому не сбегай. Пожалуйста.

— Не буду.

Ей легко обещать, тем паче что Кайя сам желает того же. Вот только не всегда следует потакать собственным желаниям.

— Но я должен хотя бы попытаться.

— Я знаю. И Урфин знает, что ты делаешь все возможное. И Тисса. И никто не ставит тебе в вину то, что ты не можешь просто закрыть этот… балаган. Они омерзительны. Даже не Кормак, его я хотя бы понять могу. А все остальные… Как ты здесь жил?

По привычке.

По правилам.

По дорожкам, проложенным кем-то другим. Слабое оправдание.

— Иза… — Когда все закончится, Кайя отвезет ее на остров.

Там нет людей. И вообще ничего, кроме снега и окаменевших бабочек.

Паладинов, которые в это время подходят к берегам. Ледяного ветра. Огня.

Тишины.

Раз в год там можно вернуться в себя, потом, когда все закончится. Но сначала он должен сказать.

— Завтра я вынесу приговор. Если не ошибся, то скоро появится Кормак. Он предложит выход. Прошение Тиссы о помиловании будет поддержано Советом, если я разорву свой брак. Они найдут достаточно свидетельств твоего недостойного поведения.

Следовало выразиться иначе, потому Изольда дышать перестает. Но не спрашивает, ждет продолжения.

— Прошение будет подано к вечеру. Я откажу.

— Что?

— Я откажу. Так надо. Условие неприемлемо. А попытка помиловать вызовет очередную затяжную войну. И мне придется пойти на уступки. А я больше не хочу уступать. Поэтому откажу. Урфин вспылит. И я запру его в Круглой башне. До казни. После он уедет из города. Если и ты прилюдно оспоришь верность моего решения, я буду вынужден тебя наказать.

Изольда умница и все понимает правильно.

— Как?

— Запру. В Круглой башне хватит места на двоих. Также тебе придется присутствовать на казни, опознать тело после. К сожалению, свидетельства Урфина будет недостаточно, Долэг слишком мала, а иных родственников у девушки нет. И никого, кто бы знал ее так же хорошо, как ты.

Кайя знал, что она не откажет. И вопросов опасных, способных насторожить тварь в голове Кайя, задавать не станет. Поступки Кайя не противоречат закону, равно как и мысли.

— Тебе будет неприятно. Но я настаиваю.

— Деспот, — сказала Изольда и, дотянувшись, поцеловала.

— Чудовище.

Ему опять не поверили.

Лорд-канцлер появился именно тогда, когда Кайя уже начал сомневаться в собственных прогнозах. И эта вынужденная пауза — Кормак наверняка не случайно тянул время — вызвала глухое раздражение. Лорд-канцлер выглядел ровно так, как во все предыдущие дни, — безупречно.

Темный костюм, не траур, но почти. Золотая цепь с медальоном канцлера.

Трость с навершием в виде когтистой лапы.

Без парика и пудры он кажется старше, чем есть на самом деле. Седина. Морщины. И эта неестественная неподвижность осанки, которая против воли внушает, что человек прикладывает немалые усилия, дабы казаться молодым и бодрым.

— Доброго дня желать не стану. — Кормак соизволил поклониться, медленно, не сгибая спину. И будь в кабинете иные зрители, кроме Кайя, они бы уверились, что лорд-канцлер слишком стар для таких формальностей. — Ваша светлость готовы меня выслушать?

— Вполне.

Продолжая играть спектакль — Кормак медленно, обеими руками опираясь на трость, опустился в кресло, — лорд-канцлер не перешагнул ту черту, которая отделяет драму от комедии.

Хороший актер.

И держит паузу, словно собираясь с мыслями.

— Вы неважно выглядите, Кайя. Прекратите себя мучить.

— Прекратите меня мучить.

— Вы переоцениваете мои усилия. Я лишь пользуюсь ситуацией, которой было бы странно не воспользоваться. И я никогда не был врагом вам. Напротив, мне казалось, что мы прекрасно друг друга понимаем. Следовало сказать, что понимали на протяжении двенадцати лет.

— На протяжении этих двенадцати лет вы реализовывали через меня собственные амбиции. Признаю, что в сложившейся ситуации есть немалая моя вина. Я слишком много внимания уделял внешним делам, забывая о внутренних. Это будет исправлено. Не сразу, но постепенно.

— Полагаете, у вас получится?

— Надеюсь.

Кормак слишком умен, чтобы бросаться обвинениями или угрозами.

— Вы повзрослели, но так ничего и не поняли. Вы не принадлежите себе, Кайя. И не имеете права поступать лишь так, как хочется вам.

У серебряной лапы длинные когти, изогнутые, хищные. И эта деталь, пожалуй, единственное, что выдает истинную натуру Кормака.

— В первую очередь я принадлежу моей семье. Во вторую — протекторату, поскольку ради благополучия моей семьи буду делать все, от меня зависящее, чтобы жизнь была спокойной. Но я не ваша собственность, Кормак. И не Совета, как бы вам этого ни хотелось.

Чужие эмоции, которые прорываются сквозь завесу сдержанности, дурно пахнут. Как правило.

И Кормак не исключение. На сей раз хотя бы не бойня — кислый запашок. Гниль? Болезнь? Нечто, с чем Кайя не хотелось бы сталкиваться без щита.

— Если бы вы могли приказать мне, вы бы это сделали. Но раз уж нам все-таки приходится разговаривать, — Кайя добавляет в голос нотку презрения, потому что именно презрения от него ждут, — то я слушаю вас.

— Зачем слова, если ваша светлость и так все прекрасно поняли. У девочки будет один шанс, и, поверьте, я воспользуюсь своим правом присутствовать на казни.

— Никто не собирается ограничивать ваши права. Напротив, я рад, что мы оба стоим на страже закона.

Лорд-канцлер поднялся, позабыв о трости и притворной слабости. Ему удавалось скрывать раздражение — неужели рассчитывал на легкую победу? — но это отнимало много сил. На маску уже не оставалось.

— В таком случае, я надеюсь, что вы надежно запрете вашего друга. — Кормак повесил трость на сгиб локтя.

— А разве он совершил что-то противозаконное?

— Прекратите. Мы оба понимаем, что его… таланты делают его потенциально опасным.

— Таланты любого человека делают его потенциально опасным. Я не могу запереть всех.

Пожалуй, Кайя способен получать от этой игры своеобразное удовольствие. Прежде он не замечал за собой подобного.

— То есть вы готовы пожертвовать здоровьем и благополучием многих сотен людей? — уточнил Кормак.

— Вы — человек и готовы жертвовать людьми и почему я должен поступать иначе? Но если у вас есть неопровержимые доказательства готовящегося преступления…

— Четыре человека, которым я поручил осторожно… поинтересоваться душевным состоянием вашего многоуважаемого кузена, мертвы.

Это что-то новое.

— Убиты?

Если Урфин настолько подставился, то Кайя ему лично шею свернет.

— Несчастный случай. Упали с лестницы. Все четверо.

— С одной?

— С разных. — Кормак все-таки умеет злиться. Морщины становятся глубже. Веки почти смыкаются, а верхняя губа приподнимается, обнажая и зубы и десны.

— В таком случае вам следует вплотную заняться лестницами. Возможно, их слишком рьяно натирают мастикой. Если же вы имеете иные предположения, то обратитесь с ними к дознавателю. Пусть разбирается…


Юго старался не выпускать из виду человека в зеленом камзоле, некогда весьма роскошном, но давным-давно поистаскавшемся. Бархат обрел характерный лоск, на локтях протерся, а золотые пуговицы сменились позолоченными. Хозяин камзола был еще не стар, но и молодость его — судя по веточкам капилляров на массивном носу, весьма бурная, — осталась позади.

Он нервничал.

Шел, то и дело останавливаясь, оборачиваясь, словно чувствовал за собой слежку.

Юго это нравилось.

Первого он убрал потому, что кого-то хотелось убить, а объект имел продолжительную беседу с лордом-канцлером, что являлось достаточным мотивом для Юго.

И давешний проигрыш в карты, а также специфическая репутация объекта, славившегося злоязычием, позволяли сделать определенные выводы. Юго выводы сделал и решение принял. Лестница оказалась непреодолимым препятствием для объекта. А Юго переключил внимание с недоучки на Кормака. Всяко интересней.

Некоторое время он всерьез раздумывал над тем, чтобы убрать самого лорда-канцлера, но после от подобной идеи отказался — не следует вмешиваться в чужие игры при недостатке информации о правилах их проведения. Вот и оставалось, что наблюдать.

И содействовать понемногу.

Пятый остановился у лестницы, обойти которую не представлялось возможным. Он долго мялся, не решаясь сделать шаг, но после, вцепившись обеими руками в перила, все-таки ступил на зеленый ковер. Ковры появились недавно, видимо, в тщетной попытке снизить уровень бытового травматизма.

Постояв секунд десять, объект облегченно выдохнул и спустился еще ниже.

За лестницей начинался коридор, который вел к Кривой башне. Недоучка появится через полчаса и столкнется с объектом в уединенном коридоре. А там — пара небрежных слов, вспыхнувшая ссора, дуэль с печальным финалом… нет уж.

Во-первых, это нарушит планы нанимателя и затянет исполнение договора.

Во-вторых, Юго испытывал по отношению к недоучке некое странное, не поддающееся логическому анализу чувство. Сложно сказать, являлось ли оно симпатией — Юго прежде не приходилось симпатизировать людям, — скорее уж чем-то, вынуждающим действовать в интересах недоучки.

В той мере, насколько это было возможно.

Без договора.

Без определенных условий.

Юго позволил объекту достичь подножия лестницы, сам же спустился быстро, беззвучно и, не снижая скорости, ударил. Длинная игла пробила старый бархат и кожу, вошла в тело глубоко, но лишь затем, чтобы оставить каплю яда.

Объект так и не успел понять, что случилось и почему он не способен дышать.

Упал.

И умер. Как невыразимо печально!


— Свобода. Равенство. И братство! — Малкольм говорил вполголоса, но, удивительное дело, его слова набатом отзывались в сердце Меррон. — Есть лишь две силы — народ и его враги. Все те, кто пьют кровь народа, питаются его плотью и уничтожают его…

Она, завороженная речью, смотрела на этого невысокого, но такого яркого человека, в глазах которого пылало пламя грядущих свершений. И думала о том, что есть в мире высшая справедливость, пусть бы и свойственны ей весьма извилистые пути.

— Иные говорят о том, что следует покорно ждать перемен. Однако разве наша покорность не оборачивается детскими слезами? Кровью невинных, которая ежедневно, ежечасно проливается, пока мы здесь…

Здесь — это в гостиной леди Мэй, горячо любимым сыном которой Малкольм являлся. Конечно, Меррон сомневалась, что леди Мэй в курсе того, какие беседы ведутся в его салоне, открытом лишь для избранных, но радовалась, что ее саму в круг избранных включили.

Все случилось весьма неожиданно.

В тот вечер она несколько опасалась возвращаться к тетушке, поскольку внимательный ее взгляд всенепременно обнаружит некоторую… неряшливость в одежде. Да и солому, как подозревала Меррон, не удалось всю выбрать. Она приготовилась защищаться, однако Бетти лишь вздохнула и велела заварить мятного чая. Для успокоения нервов. А к чаю — небывалое дело! — сама принесла медовые пряники, изгнанные из рациона за исключительную их вредность.

— Такова женская доля, дорогая моя, — сказала она, отщипывая кусочек пряника. — Приходится терпеть… всякое.

Ну кое-что из всякого Меррон готова была терпеть и в дальнейшем. Однако тетушка, почти уже впавшая в меланхолию, которая приключалась с ней периодически, особенно часто под осень, не нуждалась в ответах. А пряники оказались кстати.

Меррон всегда отличалась неприличным для леди аппетитом.

— С другой стороны, положение… — Тетушка отщипнула от пряника крошечку. — Мэй как узнала, за кого ты сговорена…

…это Меррон сама была бы не прочь узнать. Но у Сержанта спрашивать не станет. Назло.

— …сразу вспомнила, что у нее две дочери. И сын. Они тебя ждут завтра.

— Зачем?

— Литературный салон.

О нет, опять обсуждать любовные стихи с трепещущими душами да истомленными сердцами? Меррон никогда не могла понять, почему женщинам полагается восхищаться подобной ерундой.

И ведь тетушка тратилась на эти стишки… а на медицинскую энциклопедию новейшего издания денег пожалела. Ни к чему девушке читать подобные мерзости на ночь. И вообще неприлично интересоваться подобными вещами.

Интересно, а по договору Меррон положено что-нибудь «на булавки»? Хорошо бы… Сержант, конечно, сволочная зануда, но вряд ли будет следить за тем, что Меррон читает.

— Я обещала, что ты непременно заглянешь…

Меррон заглянула.

И осталась.

В гостиной леди Мэй — те же рюшечки, кружавчики, подушечки и фарфор — читали совсем не любовные баллады. В первый же день хорошо поставленным голосом Малкольм продекламировал новую Декларацию прав человека, а потом поинтересовался, что Меррон по этому поводу думает.

Еще никто и никогда не слушал ее столь внимательно!

Без насмешки.

Без издевки.

Без снисходительности во взгляде, которая означала, что суждения Меррон по-женски глупы. А когда она завершила речь, чуть более сумбурную и эмоциональную, чем того хотелось, сказал:

— Я рад, Меррон, что не ошибся. Сегодня мы нашли еще одного единомышленника.

В литературном клубе состояло семь человек. И Меррон. Из женщин лишь она и сестры Малкольма, девушки строгого и даже чопорного вида, который вводил их матушку в заблуждение. Стоило леди Мэй покинуть свои покои — она тактично не мешала молодежи развлекаться, — как в тонких пальчиках сестер появлялись черные мундштуки, а Малкольм извлекал портсигар.

Открывались окна. Зажигались ароматические свечи, от которых у Меррон начиналась мигрень. Однако она терпела. Все ведь терпели, а здесь, в их узком избранном кругу, не следовало выделяться.

Меррон курить не пробовала. Она только представляла, каково это — держать горький дым во рту и тем более в легкие пускать. Легкие — очень чувствительный орган. И для вдыхания дыма природой не предназначенный.

Да и… честно говоря, выглядели сестры престранно.

— Зачем это вам? — спросила Меррон, наверное, на третьей или четвертой встрече, когда осмелела достаточно, чтобы спрашивать.

— Свободный человек стоит над предрассудками, — ответили ей. И, доказывая собственное утверждение, сестры поцеловались. Не по-сестрински. А потом протянули руки к Меррон. — Присоединяйся.

Когда же она отпрянула, засмеялись. Вообще после сигарет они становились такими странными…

— Они лишь хотят сказать, что любой человек сидит в клетке своих предрассудков. — Рядом оказался Малкольм, который был более чем серьезен. — И необходим поступок, чтобы из этой клетки выйти. Нарушь правила один-единственный раз, и ты уже не будешь прежней.

— Тогда я их нарушила.

На свою голову…

— Неужели? — А вот насмешки в его глазах Меррон не вынесет. — Матушка считает тебя эксцентричной, но весьма положительной особой. Говорит, что если ты, несмотря на то что…

— Некрасива. — Меррон давным-давно смирилась с данным фактом.

— С ее точки зрения. Но ты сумела сделать выгодную партию. И служишь моим сестрам живым примером.

Сестры, позабыв о Меррон, целовались. Все-таки это довольно мерзко. Интересно, а со стороны Меррон, когда целуется, так же глупо выглядит? Если да, то жуть…

— Боюсь, эта партия составилась без моего согласия.

Как-то само собой вышло, что Меррон рассказала обо всем, что случилось на балу. И после. И потом еще про суд…

— Обыватели, — согласился Малкольм. — Они видят во всем лишь развлечение. Даже моя мать, чудесная женщина, ограниченна. В этом не ее вина, но вина общества, в котором она живет. Это общество давным-давно прогнило…

Он подвел Меррон к окну, у которого дремал Сандерс, молчаливая и совершенно безынициативная личность. Зачем он вообще приходит? Вот Тилли — другое дело. Видно, что он болеет за общее дело.

— Но у него есть шанс измениться, потому что есть ты и я… они…

Они существовали как-то за пределами доверительного круга.

— И только от нас зависит, каков будет новый мир. От того, насколько готовы мы жертвовать собой ради светлого будущего. Но боюсь, Меррон, ты не можешь больше сюда приходить.

— Почему?

Потому что некрасива? Или не курит?

— Не сердись. Но твой муж — страшный человек. Палач. Убийца. Цепной пес Дохерти. И предатель своего народа. Фризиец, который вместо того, чтобы отомстить врагам, служит им верой и правдой.

Так вот почему герб незнаком Меррон! Он чужой! А Меррон учила только местные… но фризиец… настоящий.

И… и сколько Сержанту лет? Фризия уже двадцать лет как перестала быть. И он, наверное, маленьким совсем был… или не был? Он мог воевать, но не стал, предав тех, кто умер во имя свободы?

А еще насмехается над тем, что Меррон говорит.

— Узнай он о том, что происходит здесь, и мы все погибнем.

Но она же не собиралась рассказывать… с ним вообще сложно о чем-то поговорить.

— Я… я буду молчать. Я клянусь, что буду молчать! Пожалуйста…

Не надо ее прогонять. Меррон сойдет с ума взаперти. Она не сможет вернуться к романам и сплетням, зная, что где-то кто-то готовит перемены миру. Без нее.

— Буду… во что бы то ни стало!

Ей поверили. И доверие грело ничуть не меньше, чем взгляды Малкольма, которые нет-нет, да задерживались на Меррон чуть дольше дозволенного. Ах, почему на балу она не выбрала его?

— …и только решительные действия способны переломить ситуацию! Мы должны заявить о своих правах! О правах народа, голосом которого являемся…

И когда Меррон протянули сигаретку, она взяла.

Табак был сладким… стало легко и воздушно. Но думалось почему-то не о Малкольме, а о Сержанте. Палач? Разве у палачей бывают настолько нежные руки?

И лошадь его любит… лошади видят людей.

Наверное, этими мыслями, расслабленными, тягучими, Меррон и накликала встречу. Он ждал у тетиных дверей, прислонившись к стене, почти слившись со стеной. И лишь когда схватил за руку, разворачивая, Меррон его увидела.

— Ты…

— Я. — Обнял по-хозяйски, поцеловал и отпрянул. — Где была?

А голос такой… злой. И руку сжимает уже так, что больно.

— Отпусти.

— Не раньше, чем ты скажешь, в каком чудесном месте тебя угостили травкой.

Сержант втянул Меррон в комнату, на Летти рявкнул — она исчезла тотчас, а тети, к счастью, рядом не было.

— Ну, я слушаю.

— Да иди ты…

— Еще и ругаешься? Женщина, мне все равно, какие бредовые мысли бродят в твоей голове, пока они не начинают тебе же вредить. — Сержант сел и дернул Меррон так, что она почти упала ему на колени, а потом перехватил и перевернул на живот. И зажал как-то хитро, что и не дернешься.

Кричать? Не дождется!

— Сколько выкурила?

И отвечать не станет.

— Сколько?

Шлепок был звонким и болезненным. Он ее бьет? Он ее… бьет?!

— Вон! — Это было сказано не Меррон, хотя и она бы убралась. — Сколько?

— Одну! И то… я попробовала.

— Где взяла?

Сержант не стал повторять вопрос. Сволочь! Гад! Тварь… да Меррон и в детстве не пороли! А он… при Летти! Она терпела, стиснув зубы, считая удары, чтобы за каждый расплатиться.

И слезы — это от злости.

— Упрямая. — Сдался он первым. И хватку ослабил, позволяя Меррон сползти с колен.

Руки, значит, нежные… палач. Как есть палач.

Она поднялась, кое-как разгладила юбку, дурацкую, с лентами и бантами.

— Две-три сигареты. — Сержант и не подумал помочь, хотя Меррон не приняла бы помощи, — и ты уже не можешь без них обходиться. Десять-двадцать, и теряешь способность рассуждать здраво. Ты становишься куклой. А куклы долго не живут. Кто дал тебе эту гадость?

Лжет. Понял, что силой Меррон не сломить. Но она не дура… и не предаст тех, кто ей доверился.

Сержант поднялся. И Меррон отпрянула. Она не хотела на него смотреть, но смотрела почему-то только на руку. А где ремень?

Должен быть ремень. Он всегда был. И так еще покачивался при каждом шаге.

Дохлая змея.

Меррон с детства ненавидела змей…

…и что-то еще, чего не должна вспоминать…

Но несуществующий ремень качается, и… и колени сами подогнулись. Кто-то другой внутри Меррон заставил ее сесть, сжаться в комок и прикрыть голову руками. Она знала, что так безопасней.

Если по рукам… и только бы не пряжкой. От пряжки дольше болит.

— Меррон…

Голос издалека. Если сидеть тихо-тихо, то ее не найдут. Всегда находил. Но вдруг повезет.

— Меррон, вставай… это я. Я больше тебя не трону, слышишь?

Ложь. Но подняться заставляют. Держат крепко. Гладят. Слезы вытирают. Откуда? Меррон никогда не плакала… и не будет. Что он с ней сделал? Или это из-за сигареты?

Меррон не будет курить.

— И правильно. Умница. А теперь скажи мне, кто тебя обидел?

Нельзя. Никому нельзя ничего говорить. Будет хуже. Этому — особенно. Он палач. И предатель. Меррон ему верить начала, а он — предатель…

И просто сволочь.

— Конечно. И еще какая. Но со временем привыкнешь. Где твоя комната? Сейчас ты ляжешь спать и…

Нельзя! Нельзя спать в кровати! Только когда он уезжает, а в другое время — прятаться. В шкафу вот хорошо. А лучше — на чердаке. Конюшня — безопаснее всего. Лошади предупреждают, когда он идет. Лошади умные.

— Конечно, — соглашается Сержант. — Умнее некоторых женщин будут. Закрывай глаза. Я здесь.

— А он?

— А его нет.

— Он придет.

— Тогда я его убью.

Меррон ему не поверила, но появилась тетя, и все стало хорошо. Тетя никому не позволит тронуть Меррон, она ведь обещала.

Очнулась Меррон в постели. Было утро, и пахло горячим шоколадом. Ворковала Бетти, как-то очень жизнерадостно, но взгляд упорно отводила. Это что, выходит, Меррон вчера в обморок грохнулась?

— Тебе стоит отдохнуть, дорогая, — сказала Бетти.

Ну уж нет, целого дня в постели Меррон не выдержит! И вообще чувствует она себя превосходно. Тетя, конечно, не поверила, но отговаривать не стала. И платье самой позволила выбрать.

Странно как…

А Сержант, конечно, гад. Меррон ему каждый шлепок припомнит, нечего с ней, как с ребенком… Впрочем, когда в салоне предложили сигарету, Меррон посмотрела на сестер и отказалась.

Дело не в Сержанте, просто свободный человек свободен оставаться в своем уме.

## Глава 31. ТОЧКА НЕВОЗВРАТА

> Со временем все будет хорошо. А вот с нами всякое может случиться.

> Еще одно жизненное наблюдение

Тисса знала, каким будет приговор, но все равно, услышав его, произнесенный спокойным, равнодушным голосом, будто и не человек говорил, упала бы. Урфин не позволил.

— Верь мне. — Этот шепот потонул в гуле голосов. Люди, позабыв о том, где находятся, спешили обсудить новость.

Тиссу Дохерти казнят.

Она виновна в убийстве. И, несмотря на смягчающие обстоятельства, должна умереть.

Закон суров.

Жалеют ее? Тисса не знала. Вряд ли. Она ведь убийца. И пыталась очернить память де Монфора, которого многие любили. Урфин сказал, что похороны были многолюдными и саван укрыли лепестки роз. Кажется, кто-то сочинил балладу о несчастном рыцаре и коварной возлюбленной…

В балладах нет ни слова правды.

— Родная, ты идти можешь?

Может.

— Давай лучше я? — Урфин готов в очередной раз бросить вызов им всем, не понимая, что именно этого и ждут.

— Я сама. Пожалуйста.

Его рука — надежная опора, которой достаточно, чтобы Тисса прошла мимо лорда-канцлера. Он кланяется, глядя с такой ненавистью, словно Тисса не оправдала каких-то скрытых его надежд. О да, ей следовало плакать и молить о пощаде.

Не дождутся!

Она найдет силы улыбаться.

Леди Лоу в черном наряде — строгий траур ей к лицу.

Леди Амелии, которая смотрит свысока, думая, что доказала собственное превосходство. А возможно, расчистила себе путь к цели. Ее взгляд легко прочесть, и Тисса удивляется, почему не делала этого раньше.

Людям, которые подаются вперед, желая разглядеть ее.

Казнь будет закрытой, к вящему их огорчению. И значит, сегодня последний шанс увидеть преступницу. Они вернутся домой и будут рассказывать о том, как Тисса улыбалась. Значит, не раскаивалась. Не сожалела.

А может, просто обезумела?

Наверное, она близка к сумасшествию, но что с того?

Еще будут говорить, что Тисса сделалась ужасна, про ее лицо и руки, покрытые сыпью, про красную коросту на щеках и шее, про набрякшие, ставшие неподъемными веки… Урфин убрал все зеркала. Наивный. И без них все ясно.

Его хватило до подъемника, там, в тесноте — четыре человека в серых плащах ни на шаг не отходили от Тиссы, не то стерегли, не то охраняли, — Урфин подхватил ее на руки.

— Храбрая моя девочка… и не плачешь.

— Наверное, слезы закончились.

— Такого не бывает, чтобы у женщины слезы закончились. Ты просто устала. Сейчас отдохнешь…

…и наплачешься вволю.

В башню их впустили, хотя людей в красных плащах стало еще больше. И заняли они уже четыре пролета. А если поднимутся еще выше?

Их много. Они сильны. И подчиняются Кормаку, который за что-то Тиссу возненавидел. Знать бы за что, она же почти с ним незнакома…

— Не обращай на них внимания, ребенок. Они того не стоят.

У Урфина получалось легко, он просто шел, и люди сами убирались с пути. Но все равно, когда закрылась дверь, дубовая, перетянутая металлическими полосами, Тисса выдохнула с облегчением.

— Кормак пугает тебя. И пытается вывести из равновесия меня. — Урфин посадил Тиссу на кровать, а сам опустился на пол. И получилось, что она смотрит сверху вниз. — Ему нужен повод, чтобы меня запереть. И сегодня я дам ему этот повод.

Наверняка это связано с тем, что он задумал.

— Нельзя обманывать чужие ожидания.

Он поцеловал Тиссину руку, покрытую сыпью.

— Тебе ведь не больно?

— Нет. Но… что будет дальше?

— Меня запрут. Думаю, где-нибудь внизу. И два дня тебе придется побыть с Изольдой. Потом… перед казнью, нам снова позволят увидеться.

Казнь? Нет, Тиссе не страшно. Разве что самую малость. Конечно, ей хочется жить, но если не выйдет, то жалеть о сделанном Тисса не станет.

— Пожалуйста, слушайся Хендерсона. Даже если Кормак будет говорить, что соблюдение протокола не обязательно, что он не желает тебя мучить, настаивай. Это очень важно. Скажи, что если тебя осудили по закону, то ты желаешь и чтобы казнь также была законной.

Не следует спрашивать больше. Урфин рассказал то, что должен. Остальное… Он не доверяет Тиссе? Или опасается, что в наивности своей она его выдаст? Или не его, а кого-то кроме?

Наверняка замешаны многие. И если план их, каков бы он ни был, провалится, то эти люди пострадают. Значит, Тисса должна вести себя именно так, как от нее ждут.

Раньше у нее получалось.

— Может, ты просто позволишь мне умереть?

Смешно было думать, что он согласится, и Урфин покачал головой:

— Нет, дорогая. Ты мне дочку обещала. Ради чего я косички заплетать учился?


Я знала, где найти Кайя, — в его кабинете, в кресле у погасшего камина. Кажется, его дня три как не чистили, с той самой поры, как Кайя рявкнул на служанку, велев убраться.

Убрались.

А пепел оставили. И вот мой муж сидел в кресле и смотрел в черный зев.

— Идем. — Я взяла его за руку, холодную и тяжелую. Почему-то подумалось, что у мертвецов тоже тяжелые руки, и мысль эта показалась страшной.

Кайя поднялся. Он позволил увести себя в нашу спальню и на кровать сел без возражений. Я стянула сапоги и велела:

— Раздевайся.

— Иза, я не…

…не настроен на нежности. Это я прекрасно понимаю, но дело не в них, а в том, что ему следует отдохнуть по-человечески. И выбросить из головы те мысли, которые в ней явно перебродили.

Я молча принялась расстегивать сюртук. Пуговицу за пуговицей. Кайя не мешал. А рубашку сам стянуть попытался, но запутался в рукавах и рванул. Ткань затрещала.

— Тебе надо уйти. — Голос глухой, взгляд в сторону.

— Уйду, — согласилась я. — Позже. Ложись на живот.

Массаж я делать умею, были и такие курсы в анамнезе моих душевно-рабочих метаний, но выяснилось, что руки у меня слабые. Два человека в день — верхний предел, а вот Кайя и за трех сойдет по совокупной массе.

— Расслабься. — Я провела ладонями по спине.

Расслабится он, конечно. Шея деревянная, плечи тоже. Мышцы оледенели, но лед мы растопим. Тепла у меня хватает, чтобы поделиться.

Через руки. Через кончики пальцев, к которым тянется мурана. И я вижу уже не ленты — тончайшие нити, пронизывающие кожу и сосуды, прорастающие в кости и сплетающиеся черным узором нервной системы. Ей тоже было холодно и неуютно.

Она ведь не виновата, что люди злы.

…не знаю, что ты делаешь, но продолжай, пожалуйста.

…продолжу. Переворачивайся.

Рыжий кот, выбравшись из очередного темного тайного угла, запрыгнул на кровать. Он следил за мной, а Кайя периодически трогал лапой, точно проверяя, жив ли тот.

Жив. Сердце бьется в сети черных нитей. И легкие оплетены ими, словно плющом. Но меня это не пугает, напротив, я знаю, что нити во благо. Они отогреваются.

И Кайя тоже.

Он засыпает, и этот сон лишен снов, что тоже хорошо. Я ложусь рядом, а кот устраивается над плечом. Он явно не желает оставлять нас без присмотра.

Два часа спокойного сна — это много. И я никому не позволю украсть даже минуту.

Я улавливаю момент пробуждения за долю секунды до того, как Кайя открывает глаза. Он сонно щурится и улыбается какой-то глупой, счастливой улыбкой, которая бывает у людей, еще не совсем освоившихся с реальностью. И, честно говоря, больно было видеть, как эта улыбка исчезает.

Он вспомнил все, что было в последние дни, и то, что еще предстоит пережить. Наверняка стало стыдно за иррациональное счастье. Знаю. Проходила.

— Я тебя люблю. — Что я могу еще сказать?

— Не знаю, чем я заслужил, но отказываться не стану.

Вот же паразит рыжий, мог бы сказать в ответ что-нибудь ласковое… Наша светлость без внимания чахнет.

— Не сердись. — Кайя переворачивается на бок и подвигает меня поближе. — Ты же сама все видишь.

— Не сержусь.

— Иза… возможно, нам придется уехать не до весны, а… на дольше. Возможно, сильно надольше.

Что ж, не знаю, с чем это связано, но скучать по замку не стану. Хотя…

— Да, — подтвердил мою догадку Кайя, — твои проекты придется свернуть. Временно.

Нет ничего более постоянного, чем временные обстоятельства. И я понимаю, что если Кайя решился на подобный шаг, то не из прихоти. Но все равно обидно.

Получается, что все зря?

…не зря. Позже. Все будет так, как ты хочешь, но позже.

Хочу верить. Пытаюсь изо всех сил, но получается плохо.

…прости, но так надо.

…почему?

Мне нужен ответ, но я не уверена, что Кайя сумеет ответить. В его глазах такая глухая тоска, что мне становится совестно.

Нашу светлость всего-навсего попросили отложить игрушки на время, а она разобиделась.

…не надо, сердце мое, для тебя это не игрушки, чему я рад. Это здесь привыкли играть с подобными вещами. Но ты видишь, что происходит. Мне объявили войну. И сейчас мне приходится действовать по их правилам.

…пока есть блок?

…да. Теперь я не уверен, что его в принципе можно снять, хотя мы попробуем.

Я слышу сомнения и эхо далекой боли. Так ноет старая, не ко времени растревоженная рана. Прислушаться не позволяет Кот, он забирается на Кайя, а потом просто соскальзывает с него, устраиваясь между нами. Действительно, теперь семейную идиллию можно считать всецело завершенной.

…если отвлечься от моего… эмоционального неприятия блока, то очевидно, что жить он не мешает. Я не против и дальше подчиняться закону при условии, что буду иметь реальную возможность эти законы принимать. Сейчас мне мешает Совет. Я не могу их разогнать. Я не могу убедить их отдать власть. Но существует вероятность, что за время нашего отсутствия в составе Совета произойдут некоторые… изменения.

Так, Изольда, учимся читать между строк и решать простейшие задачи. Кто останется на хозяйстве после отъезда Кайя? Дядюшка Магнус с весьма размытыми морально-этическими принципами.

И Урфин, полагаю, вернется.

Вот уж кто рад будет оказать посильную помощь.

…они не учли, что мне нет необходимости вступать в противоречие с законом. Иногда достаточно отвернуться.

О да, зима — тяжелое время, особенно для стариков, которых в Совете множество.

Мне не противно думать о подобном?

Пожалуй, что нет. Наверное, этот мир уже достаточно изменил меня, если не озвученный, но понятый вариант не вызывает отвращения, возмущения и желания воззвать к совести.

…они напали на мою семью. Такое не прощается.

Я слышу его так четко, как давно уже не слышала. Про войну, которую объявлена не им. Про людей, точнее, Кайя считал их людьми и поэтому старался жить по их правилам. Про то, что Магнус давно намекал на существование альтернативных методов, но Кайя намеков не слышал.

Нельзя убивать людей без веских на то оснований.

Доказательства. Суд. Возможность оправдаться.

И закономерным итогом — фарс, в котором всех нас заставили принять участие. Пожалуй, такое и вправду не прощается.

…теперь ты видишь, что я такое.

…вижу. Ты не там ищешь чудовищ, Кайя.

Мне все-таки приходится его оставить, потому что время предоставить подмостки другому. Надеюсь, зрители насладятся красотой игры.

К Башне меня сопровождают четверо, и я не сразу отмечаю, до чего мрачен ныне Сержант. Ссутулился. Руки в рукава сунул. И взгляд такой, характерно ищущий. Сказала бы, что ищут не кого-то конкретно, скорее уж цель, на которую можно выплеснуть поднакопившуюся злость.

Что ж, возможность ему предоставили.

Нашу светлость не удивили люди Кормака, мающиеся дурью пред вратами Кривой башни. Наша светлость привыкла уже к тому вниманию, которое лорд-канцлер уделял вопросам безопасности. Наша светлость не привыкла лишь к тому, что ее пытаются остановить.

Дорогу мне преградил человек в сияющей кирасе и шлеме с красным гребнем.

— Леди, вам туда нельзя, — решительно заявил он. И еще длань этак картинно на рукоять меча возложил.

— Почему?

— Приказ лорда-канцлера.

Ну в том, кто отдал приказ, я не сомневалась. Мне интересно было, Кормак и вправду рассчитывал на то, что я испугаюсь и отступлю?

— И почему вы считаете, что я его исполню?

Сержант как-то подобрался. Сосредоточился. И улыбнулся той знакомой по площади улыбкой, от которой мой новый знакомый попятился. А ведь выше на голову и в плечах шире будет. С мечом опять же…

— Простите, леди, но я вынужден буду вас остановить.

— И каким же образом?

Вот не впечатляет меня длань на мече. И взгляд суровый из-под кустистых бровей. Напротив, провоцирует вся эта театральщина… а может, этого и добиваются?

…Кайя… ты слышишь?

…да.

Глухо. Тяжело.

…люди Кормака отказываются меня пропускать. Провоцируют. И Сержант сейчас сорвется.

…пускай. Ему полезно. Сама не лезь. Сейчас буду.

Мы с гвардейцем — красные плащи навевали весьма определенные ассоциации — смотрели друг на друга. И длилось это почти минуту. Потом я сделала шаг. Он не отступил.

Я сделала второй.

Он протянул руку и почти коснулся меня.

Сержант как-то оказался между мной и гвардейцем. Я услышала характерный такой хруст… и вой. И крик, который, кажется, призывал успокоиться. Только те, кто рядом с гвардейцем стоял, призыву не вняли. Они видели врага и…

И меня дернули, поволокли не слишком-то вежливо, но быстро. Прочь от толпы. От закипающего боя, от которого, кажется, обе стороны получают удовольствие.

А я там лишняя. Нехорошо мешать чужим развлечениям.

Меня выпустили лишь на другом конце коридора, откуда было сложно что-то разглядеть.

— Леди ждать? — поинтересовалась Лаашья. — Или домой?

— Ждать.

Кайя скоро появится. И лорд-канцлер, думаю, себя ждать не заставит. Вот только продержится ли Сержант? Что вообще на него нашло? Разумный же человек. Сдержанный.

Или это еще одна деталь плана, знать о которой мне не следовало?

— Совесть, — подсказал Сиг. — Давненько уже не подмыкало. Не волнуйтесь, леди, ему не впервой. Как совесть проснется, так он воевать лезет. Отгребет… всякого и снова нормально жить начинает.

Что ж, логичное объяснение. Я знать не хочу, что стало причиной внезапного пробуждения совести, надеюсь лишь, что «отгребет» она в пределах разумного.

Тишина воцарилась зловещая.

И по позвоночнику потянуло холодом. Сиг оцепенел. Лаашья и вовсе на пол села, голову сдавив. А молчаливый обычно Так выругался.

…Иза, ты в порядке?

…в полном… То, что сейчас… Это был ты?

…я. Пришлось осадить. Сильно задело?

…да нет, вообще не задело.

Я вряд ли крепче охраны, которая сейчас совершенно беспомощна. И мне не хочется знать, что же такого сотворил мой супруг, главное, что к этой его способности у меня, похоже, иммунитет.

Голова вот немного кружится, да и только. Но и головокружение быстро проходит.

Кайя стоял, заложив руки за спину, разглядывая людей с несвойственным ему прежде интересом. Люди стонали. Поскуливали. Пытались подняться.

На ногах, помимо моего недоброго супруга, находился лишь Сержант. Да уж, совесть над ним поработала изрядно. Хотелось бы верить, что после этакой ударной профилактики уснет она крепким сном. В этом мире, как я усвоила, совесть — непозволительная роскошь.

— Ваша светлость! — Кормак появился из бокового коридора, и я в жизни не поверю, что лорд-канцлер просто мимо проходил. Вид у него был бледный, но, пожалуй, и все. — Что здесь случилось?

Какое искреннее недоумение!

Все-таки у лорда-канцлера есть чему поучиться.

— Хотелось бы узнать, с каких это пор вы отдаете приказы, ограничивающие свободу действий моей жены? — Рука Кайя опускается на мое плечо, и наша светлость сразу ощущает глубину нанесенного ей оскорбления. — И позволяете своим людям на нее нападать?

— Простите, но я ничего подобного не приказывал…

На чистосердечное признание рассчитывать не следовало. Кормаку не идет выражение растерянности, и в раскаяние, мастерски исполненное, не верю.

— Мои люди проявили излишнее рвение. Я немедленно их уберу.

Я подала Сержанту платок, пользы мало, но разбитый нос лучше платком затыкать, чем рукавом. И красавец. Определенно. Часика через два и вовсе глаз не отвести будет.

— Не стоит. Думаю, дважды они не ошибутся.

И вот как это понимать? Этакая любезность, и вдруг отказываться…

…Кайя! Объясняй!

…Кормак спровоцировал конфликт, надеясь, что я воспользуюсь предлогом и потребую убрать охрану. Он полагает, что планируется побег.

Наверное, я глупая, но зачем Кормаку помогать? Ему бы, наоборот, усложнить задачу, а не облегчать ее. Дурно пахнет этакая любезность.

…если есть побег, есть те, кто его готовил. Поимка с поличным. Второй суд. Или, как вариант, он не готов идти до конца. Кормак учитывает последствия своих поступков. И если я не поддался на шантаж, то остается сменить тактику. Позволив Тиссе сбежать, он поставит меня в зависимое положение. И еще. Если Тисса вдруг исчезнет во время побега…

Кормак получит удобного заложника. И рычаг давления на моего супруга.

Безумие.

Но в этом безумии у меня своя роль. Постараюсь отыграть ее так, чтобы стыдно не было.


Надо сказать, что привычное средство не помогло. Нет, определенное прояснение в голове наступило. И противно ноющая челюсть — все-таки есть в прочных костях некоторое преимущество — отвлекала от голоса совести, но не настолько, чтобы он вовсе исчез.

Да и проблема оставалась нерешенной.

Сержант ненавидел нерешенные проблемы, поскольку в перспективе они имели обыкновение разрастаться до невероятных размеров. И во избежание подобного нельзя было откладывать разговор.

Леди Элизабет визиту не обрадовалась, но не настолько, чтобы с ходу указать на дверь. Эта женщина, на свою беду, была слишком хорошо воспитана. И даже если удивилась тому, как Сержант выглядит, а несмотря на все усилия, выглядел он не слишком подобающим для бесед с утонченными дамами образом, то виду не подала.

— Боюсь, Меррон не сможет вас принять, — сказала она и подбородок вздернула, всем своим видом показывая, что ни за что не выдаст племянницу.

— Ее здесь нет?

Тетушка поджала губы. Значит, угадал.

Оставалось надеяться, что эта упрямица пошла не туда, где ее угостили травкой, или хотя бы дважды подумает, прежде чем снова пробовать.

И зачем было с ней связываться?

— Хорошо. — Не дождавшись приглашения, Сержант присел и с немалым наслаждением откинулся на спинку дивана. Мягкий. Розовый. И пахнет ванилью… женщины обладали талантом изменять окружающее пространство таким образом, что Сержанту становилось в нем неуютно. — Я хотел поговорить именно с вами.

Леди Элизабет слегка побледнела.

Руки сцеплены в замок. Взгляд настороженный.

А ведь она нервничает куда сильнее, чем Сержант предполагал. Боится? Чего? Но всяко страх перед этим чем-то заставляет ее разговаривать. И это уже хорошо. Сержант надеялся, что его хотя бы выслушают. Если поймут, и вовсе замечательно.

Обычно женщины как-то неправильно его понимали. С ними было сложно. Они говорили одно, делали другое, а виноватым почему-то всегда оказывался Сержант.

Женщины норовили заполнить окружающее пространство — запахами ли, звуками, бессмысленными, но крайне хрупкими вещами, вроде этих фарфоровых кошечек, что выстроились на столике. Кошечки не спускали с Сержанта нарисованных глаз и смотрели как-то не по-доброму.

Подозревали, что обивку дивана кровью испачкает?

Вроде уже не кровит… и чужой быть не должно — специально переоделся.

Но кошечки не верили.

Ждали. И молчание становилось неприличным.

— Прежде всего, должен кое-что прояснить. Я не имел намерения навредить Меррон. Полагаю, вследствие некоторых… наследственных особенностей я в принципе не способен причинить ей вред.

Глаза у кошечек узкие, как у Меррон, только цвет другой.

— Вы… ее…

— Отшлепал. Как ребенка. В тот момент я не видел иного способа. Слушать меня она бы не стала. Вас — тем более. Она привыкла к тому, что вы позволяете ей все или почти все.

Подбородок поднялся еще чуть выше. Леди Элизабет готова к обвинениям.

А кошечки неодобрительно щурятся. Вот какой в них смысл? Пыль собирать?

— Полагаю, вам кажется, что вы ее защищаете. И вряд ли вы скажете, где она сейчас.

Робкий кивок.

— Я не буду настаивать. Вы знаете, что такое хишемская травка?

Знает. И впервые вежливо-отрешенная маска дает трещину.

— Меррон не могла… — В голосе удивление, недоверие и все-таки сомнение.

Леди Элизабет сама не знает, как далеко способна зайти ее племянница.

— Сомневаюсь, чтобы она была в курсе, что именно курит. Но там, где она проводит время…

…и тетушка прекрасно знает, где именно. Сержант тоже выяснит. К вечеру. У этой семьи не так много знакомых, а станет еще меньше.

— …принято курить. И не табак, на табак я бы глаза закрыл. Мне интересно, насколько случайной была эта сигарета.

Сержант потрогал языком щеку. Зубы на месте. Кости целы. А мышцы к завтрашнему отойдут. Но привычки определенно пора менять. В его возрасте безумства столь же непростительны, как и глупость.

— Это… это просто салон… литературный. — Леди Элизабет выдохнула с какой-то непонятной обреченностью. — Я еще удивилась, что Меррон понравилось. Она обычно избегает… а я заставила пойти, и она… она сказала, что там все иначе.

А тетушка постеснялась задавать неуместные вопросы. Ей было в радость, что у дорогой племянницы появилось увлечение, приличное для молодой леди.

Что плохого в литературном салоне?

— И вы не спрашивали, какие книги они там читают?

…если те, которые он предполагает, то убрать участников будет еще проще. Вот только его бестолковая невеста вряд ли обрадуется подобной заботе.

А скандалов Сержант не любил.

— Я хотела пойти, но Меррон сказала, что мне не будет интересно. Я решила, что она стесняется. Она очень стеснительная девочка. Да, она своевольна, но… но она никому не желает зла!

Только равноправия для всех и свободы воли, которая и позволяет не оглядываться на некоторые запреты, вроде хишемской травки. Свободные люди сами выбирают свою жизнь.

И надо лишь подняться над предрассудками.

Сержант такое уже слышал.

— Леди, у вашей племянницы избыток свободного времени и энергии, которую вы пытаетесь направить в привычное вам русло. Но для нее это не подходит. Вы собираетесь запретить ей бывать в этом салоне, но запрет повлечет за собой обман.

Кивок. И вздох. Кажется, леди Элизабет уже имела печальный опыт запретов.

— Салон в скором времени прекратит свое существование. Но мне нужно время. Вы лучше меня знаете Меррон. Чем ее отвлечь? Что ей может быть интересно настолько, чтобы забыть о… литературе.

Леди Элизабет молчит. Думает, пытаясь понять, насколько возможно сказать то, что она сказать собирается. Она знает ответ. Но не решается поделиться знанием, поскольку считает увлечение Меррон если не неприличным, то всяко для леди не подходящим.

Даже любопытно стало.

— Ей… ей всегда была интересна… медицина.

И выражение лица добрейшей тетушки становится несчастным. Она боролась с пагубным влечением, но не преуспела.

— Я ее убеждала, что не бывает женщин-докторов, но…

— Здесь не бывает. Во Фризии были.

Опять его неправильно поняли, иначе откуда это удивление, смешанное с суеверным ужасом. И робкий вопрос:

— Вы же не собираетесь позволить ей…

— Собираюсь. Если ей действительно нравится…

Занять дня на три-четыре. А дальше — как выйдет. Хорошо бы вышло, потому что количество глупостей, которое способна сотворить энергичная женщина при наличии свободного времени, неиссякаемо.

— У… у нее есть предрасположенность. Но она ведь женщина!

Беспокойная. Своенравная.

Не похожая на других.

А предрасположенность — это замечательно.

Вспомнился Дерек, бестолковый рыцарь, прибившийся к отряду Сержанта. Он чудесно играл на скрипке, которую повсюду возил с собой, не забывая каждый вечер протирать дерево особым средством. А вот о мече он вспоминал куда как реже.

Он был чужим среди рыцарей, хотя никогда не жаловался на словах.

Играл только, музыкой разгоняя и ночь и холод. Среди наемничьего сброда не находилось того, кто отказал бы Дереку в месте у костра, пусть бы прочие гербовые кострами брезговали.

И Дереком тоже. Как можно меч предпочесть какой-то скрипке?

Он продержался до весны. И погиб как-то совсем уж по-глупому… ни подвигов, ни славы. Ничего, чем было бы гордиться роду. Этот рыцарь был миру не нужен, а скрипач, глядишь, и пригодился бы.

Пожалуй, леди Элизабет поняла бы, сумей Сержант рассказать эту историю. Только вот с историями у него получалось еще хуже, чем с женщинами. Поэтому Сержант предпочел сменить тему беседы.

— Вчера я ждал от Меррон несколько… иной реакции.

Пинка. Пощечины. Возмущенного вопля. Или фарфоровой кошечки в голову…

— Объясните, что случилось?

Сомнения.

Сержанту все еще не верят. Он чужак, а дело внутрисемейное. Грязное. И непристойное настолько, насколько возможно быть непристойным давным-давно похороненной семейной тайне. Но Сержант не отступит. Он помнит выражение лица Меррон, ужас в ее глазах и беспомощную попытку заслониться.

Она лепетала, что будет вести себя хорошо.

Честное слово.

И тетушкино упрямое молчание не к месту. Почему она не понимает, что делает лишь хуже?

— Леди, я не хочу допустить еще одну ошибку. Мне нужно знать, что с ней было, чтобы не позволить этому ей навредить.

Запертый страх, однажды выбравшись на свободу, опасен. Сержанту ли не знать.

— Моя сестра… вышла замуж довольно рано… и этот человек часто… воспитывал ее…

— И не только ее?

— Да.

— Все закончилось плохо?

— Кэтрин умерла, когда Меррон было пять лет. Два года он держал девочку при себе… я хотела забрать, но… а потом он нашел новую жену. И Меррон стала не нужна. Мы… мы заключили сделку. Я отдала мамино ожерелье, а он мне — Меррон… и она была такой тихой. Боялась буквально всего! Особенно мужчин. Но не плакала. Она у меня никогда не плакала. Вы не представляете, какое это было счастье, когда она впервые улыбнулась!

И ради того, чтобы удержать улыбку, Элизабет позволяла племяннице куда больше, чем принято позволять детям.

— Меррон почти ничего не помнит о… о том, что с ней было.

Такое тоже случается, Сержант знал людей, которые вычеркивали из памяти то, что не в силах была принять их душа.

— Ее отец еще жив?

— Да. — И ручка в шелковой перчатке касается губ, подсказывая, что не следует обрывать разговор. Леди знает больше, чем сказала.

— Он имеет какие-то права на Меррон?

— Я… не знаю. Я не очень хорошо разбираюсь в документах! Несколько месяцев тому назад он написал письмо. Спрашивал, замужем ли Меррон. Я не стала отвечать! А недавно… опять… он хочет ее забрать. Выдать замуж. За младшего брата супруги. Мальчику всего пятнадцать.

…и дело в наследстве, которое тот получит или, вернее будет сказать, не получит.

— Он поставил меня в известность, что… подписал договор.

И вероятнее всего, данный договор будет обладать куда большим весом в глазах закона. Отец имеет полное право распоряжаться судьбой дочери.

На что леди Элизабет рассчитывала, замалчивая факт? На удачу? Или не рассчитывала, но просто использовала шанс? И теперь не в состоянии выбрать, какое из зол — злее.

Женщины! Есть ли более бестолковые существа?

— Я не знаю, что мне делать, — призналась леди Элизабет.

— Дождаться Меррон, найти свидетелей и устроить свадьбу. Ее опротестовать куда сложнее, чем договор.

А если этот будущий родственник решится-таки вызвать Сержанта на дуэль, тем лучше. Смерть на дуэли убийством не считается. На случай же, если решимости не хватит, Сержант выяснит имя.

Потом, когда разберется с любителями литературы.

## Глава 32. КАЗНЬ

> Мои грехи белей, чем ваша святость!

> Теория относительности в приложении к практической теологии

Меррон не желает выходить замуж!

Ни сейчас, ни потом, ни вообще когда-нибудь!

И не надо ее уговаривать! И смотреть так, что совесть просыпается. Меррон знает, что тетушка хочет для нее счастья, но у тетушки другие о счастье представления! И вообще, куда ее утренняя доброта подевалась?

Надо было бежать…

Или попросить помощи у Малкольма, но… но вместо этого Меррон сидит перед зеркалом, позволяя тетушке втыкать в волосы незабудки.

— Улыбнись, дорогая. Вот увидишь, все будет замечательно.

Конечно, куда уж лучше! Живешь тут, живешь, думаешь о людях хорошо, а они тебя замуж выпихивают, причем в такой спешке, как будто от этого чья-то жизнь зависит. Нет, если бы жизнь, тогда оно хотя бы понятно было.

— Сиди смирно.

В руках Бетти появилась пудреница.

— И не дыши.

Своевременно. Пудра имела приторный запах ванили и обыкновение забиваться в нос, отчего Меррон начинала чихать… А если и вправду сказаться больной? Не поверят.

И в обморок падать поздно.

Поплакать?

Тетушка утешать примется, соли нюхательные совать, которых у нее пять флаконов, а Сержант только посмеется. Такой радости Меррон ему не доставит. Или он рассчитывает, что Меррон его умолять станет? На коленях и руки заламывая… да ни в жизни!

— Вот посмотри, до чего ты хорошенькая! — недрогнувшим голосом соврала Бетти.

Ужас! Просто ужас… перламутровая пудра придала коже сияние, но какое-то неестественное, точно лицо Меррон покрыли слоем лака. Волосы, закрученные спиральками и закрепленные сахарной водой, — хорошо, что в замке пчел нет, вот была бы радость, — окаменели. И на этой каменной клумбе прорастали россыпи незабудок. Платье с оборочками и бантиками сидело идеально по фигуре, то есть подчеркивая все ее недостатки.

— Главное, улыбайся, дорогая.

Сунув в руки веер, Бетти смахнула слезинку. Она ведь и вправду расчувствовалась… и потом сляжет с мигренью. Бетти, в отличие от Меррон, хрупкая и нежная. Переживает из-за всякой ерунды.

Ну свадьба. Подумаешь. Свадьба — еще не конец жизни. И разницы особой, от кого сбегать — еще жениха или уже мужа, — нет. Тетушке же приятно будет, что она свой долг всецело исполнила. Бетти вернется домой и станет рассказывать о том, как все удачно получилась. Соврет, конечно. И соседи, которые прежде злословили, обзавидуются… как бы оно потом ни сложилось, Меррон будет тетушке писать только о хорошем.

Чтобы было чем подкармливать зависть.

Нет, с такими мыслями она сейчас и сама разрыдается. Вот, уже и нос зачесался. Или это от пудры?

— Погоди, дорогая, сейчас… — Тетушка достала свои духи, и Меррон передумала плакать.

Только не это!

Сладкий тягучий аромат имел обыкновение привязываться к волосам и коже прочно, не выветриваясь часами. С другой стороны, сегодня тетушкины «Ночные грезы» нюхать придется не только Меррон. Она очень надеялась, что Сержант подобные запахи ненавидит.

— Вот я и дожила до этого дня… — Тетушка все-таки потянулась за солями, веером и страусовым пером, которое полагалось жечь в качестве верного средства борьбы с наступающей дурнотой. — Ты совсем взрослая. Меррон, умоляю, только не зли его! Он не такой плохой человек и будет о тебе заботиться, если ты позволишь…

От этих разговоров у Меррон руки зудеть начинают. И спина, что характерно. Скорей бы уже этот балаган завершился и Меррон оставили в покое. Заботиться… она сама о себе прекрасно позаботится!

Только никто в это не верит.

Гостиную украсили лилиями, розами и цикламенами, и на фоне этого бело-розового великолепия отрадным черным пятном выделялся костюм жениха. А уж россыпь гематом на его физиономии была и вовсе чудесна. Меррон давненько не видела столь обширных и насыщенных по цветовой гамме. И где только успел? Заплывший левый глаз. И челюсть с характерным желтовато-синим отливом… А на лбу и вовсе ссадина, но затянувшаяся. Как-то слишком быстро затянувшаяся. Такая корочка образуется дня через два, но вчера Сержант выглядел вполне целым.

Жаль, поближе посмотреть не позволят… Или позволят?

Меррон предполагала, что лицом дело не ограничивалось и под черным камзолом скрываются другие отметины. Снять бы камзол…

…исключительно в познавательных целях.

— Леди, вы на меня так смотрите, — сказал он шепотом.

И Меррон совершенно искренне ответила:

— Любуюсь.

Чудесный оттенок. Сливового варенья, которое тетушка варит с грецким орехом. Такой вот слегка неестественный… Меррон случалось видеть всяких гематом, в том числе на работниках, которые с ярмарочными силачами в бой пускались.

Или дело в освещении?

— Позже налюбуешься. — Сержант потер челюсть. Болит? Наверняка. Но разговаривает нормально, следовательно, перелома нет. Не то чтобы Меррон хотелось, чтобы Сержанту сломали челюсть, ее неприязнь столь далеко не заходила. Но вживую ей с такими переломами не приходилось сталкиваться. Было бы интересно. — У нас свадьба.

Ага, конечно, дадут ей забыть… свадьба, гости. Откуда только взялись?

Тетушка. Летти в парадном синем платье и полосатом чепце.

Лорд-протектор, которому явно не хватает места на тетушкином диванчике. Вот уж кого Меррон видеть не ожидала. Вблизи он выглядит еще более жутко, чем на расстоянии. А леди рядом с ним кажется неимоверно хрупкой. И не страшно же ей рядом с таким мужем? Но до чего неудобные гости… нет, Меррон-то все равно, а тетушка изведется, думая, что и где сделала неправильно.

Молодой парень в красном жилете и высокой, заломленной налево шапке разглядывает Меррон с явным удивлением. Он открывает и закрывает рот, точно рыбина, из воды вытащенная.

Хочет что-то сказать, но опасается.

Впрочем, Меррон и без слов умеет понимать: не такую невесту он ожидал увидеть.

Второй — мрачный, корпулентного сложения человек с прелюбопытным шрамом на лысой голове. И во взгляде то же недоумение.

Серокожее существо, обряженное в яркие одежды. Его кожу покрывают рубцы, но отнюдь не следами былых ран. Меррон читала о подобном — рисунки из многих надрезов. Рассмотреть бы поближе… или потрогать. Существо встретилось с Меррон взглядом и осклабилось.

— Сержант, — парень стянул шапку, — ты бы это… подумал.

Меррон мысленно присоединилась к просьбе.

— Умолкни. Я, Дар Биссот, беру…

Дар. Все-таки имя у него имеется. Да уж, подарочек на всю жизнь.

Зато тетушка довольна. Платочком слезы смахивает, предательница. Но злиться на Бетти не выходит. Да и вообще, Меррон сама во всем виновата. Знала же, что на балах ничего хорошего случиться не может. Все происходившее дальше она воспринимала как-то отрешенно, задумавшись над тем, переменится ли вообще ее жизнь, и если переменится, то выйдет ли у Меррон приспособиться.

Хотя бы до весны. Чтобы потеплело и снег сошел, грязь просохла. По грязи далеко не убежишь… А если бежать, то куда? И как? Одинокую девушку быстро найдут, но… Меррон не очень похожа на девушку. Если добыть мужскую одежду, то можно будет врать, что она — ученик доктора. Кое-что в лекарском деле Меррон понимает, и… если так, то сумеет на жизнь заработать. Ей ведь не надо много.

…их поздравляли, почти без издевки. И Меррон что-то отвечала, вроде бы вежливо.

…улыбалась, чтобы тетушку не огорчать.

…слушала песни парня — его звали Сиг — и что-то ела, что-то пила. И кажется, в очередной раз позабыла о том, что в обществе не принято есть столько, сколько ест Меррон. Укоризненный взгляд Бетти отрезвил и окончательно расстроил.

Все не так, как должно быть, хотя Меррон слабо представляла, как должно быть.

Не так.

…очнулась уже в чужой, смутно знакомой комнате. Она была здесь в ту ночь, на балу, только свечей тогда было втрое меньше. А пыли больше. И ваза эта, огромная, отсутствовала, цветы — тем более.

Под вазой сидела фарфоровая тетушкина кошка. Присматривала?

— Спасибо, — сказал Сержант, стягивая камзол.

— За что?

— За то, что обошлось без капризов.

Пожалуйста. Меррон не унизит тетушку прилюдным скандалом.

— Меррон, не думаю, что ты поверишь, но клянусь, что в жизни не подниму на тебя руку.

Она и вправду не верит. И вообще от этого обещания становится жутко. Меррон не хочет вспоминать вчерашний вечер. И разговаривать о нем.

— Я… могу принять ванну?

И спрятаться. Лучше в шкафу. Там темно и никто не найдет, если сидеть тихо.

Откуда эти странные мысли?

— Да. Там тебе леди Элизабет кое-что передала. И завтра заберешь другие вещи, которые нужны. Если что-то понадобится, покупай.

Ей жизненно необходимы книги!

— И еще. Твоя тетка сказала, что тебе интересна медицина.

Ну вот… книги отменяются. Запретят.

— Завтра ты встречаешься с доком. Если с твоей стороны этот интерес не очередная блажь…

…вот можно подумать, у Меррон так часто блажь случается…

— …то он возьмется тебя учить.

Что? Она не ослышалась? Ее учить?! По-настоящему?

— Меррон, все хорошо?

— Да.

Почти великолепно даже! Если Сержант и вправду позволит учиться, то… то в такое поверить сложно! Надо что-то сказать… А что?

И надо ли?

Сержант хмыкает и отворачивается. Значит, не надо. И вообще Меррон мыться собралась. Сердце колотится что сумасшедшее. И сахарный сироп не желает из волос вымываться, а запах «Ночных грез» вовсе прилип намертво. Еще тетушка прислала совершенно безумного вида сорочку — длинную, но узкую, колючим кружевом расшитую. В такой сорочке Меррон чувствует себя полной дурой и не сразу решается выйти…

А Сержант спит. И Меррон, задув свечи, несколько секунд раздумывала, не стоит ли ей прилечь где-нибудь на диванчике… или в кресле… но потом представила, как поутру шея разноется, и забралась в постель. Спит и спит. Спокойный такой. Мирный.

Хорошо ему.

У Меррон сна ни в одном глазу. И кружево колется. Шелк скользит. Треклятая сорочка то давит, то душит, то спеленать пытается… к Ушедшему сорочку. Замужество замужеством, но привычки свои Меррон менять не собирается. Нагишом и вправду заснула почти сразу.

А во сне была темнота и скрип половиц. Шаги, от которых становилось жутко-жутко.

Голос, который зовет по имени…

И Меррон хочет проснуться, но не может. А потом все-таки просыпается. Не от голоса, от того, что за шею кусают. Нежно, но все-таки кусают. И не заорала она исключительно потому, что все-таки нежно.

Рука Сержанта лежит на груди, вторая — скользит по животу, опускаясь все ниже.

— Женщина, — от этого голоса с легкой хрипотцой дрожь пробирает, — ты меня спровоцировала.

Когда и чем?

Надо будет выяснить…


В Кривой башне поселилась леди Изольда, и на невысказанный вопрос Тиссы она сказала:

— Так надо.

Наверное, эта надобность была того же порядка, к которому относилась и странная болезнь Тиссы. Доктор Макдаффин наведывался ежедневно. Он утверждал, что болезнь эта приключилась сугубо от душевных волнений и не в его силах что-либо сделать. Доктор оставлял увлажняющую мазь, которая пахла ромашкой и долго не впитывалась.

И все-таки хорошо, что убрали зеркала. Тисса не желала бы видеть свое отражение.

А в остальном время тянулось медленно. Тисса слышала удары часов, которые проникали сквозь толстую кладку, и удивлялась тому, что прошел лишь час…

…два…

…пять…

…день… и еще один…

Она знала, что следующий, возможно, будет последним. И жалела о том, что не вышло попрощаться с Долэг. Потом вдруг вспоминала о том, как она сейчас выглядит, где находится, и успокаивалась.

Для Долэг она напишет письмо. Уже пишет, складывая слово к слову, как некогда складывала деревянные кубики, пытаясь выстроить из них башню высотой в собственный рост, только никогда не получалось. Башня кренилась, кренилась и падала.

Рассыпалась, как жизнь Тиссы.

Но это еще не повод для жалоб. И надо обязательно сказать сестре, что Тисса ее безмерно любит. А кроме этого? Сказать, чтобы Долэг вела себя как подобает леди?

Глупость.

Те леди, с которыми случилось встречаться Тиссе, недостойны подражания.

Слушать сердце? О, порой оно такие глупости говорит… Не верить балладам? А чему тогда? Кому? Люди, оказывается, могут быть жестокими без причины. Но не все. Есть и другие, которые достойны доверия. Их не так и мало. Урфин вот… Тисса надеялась, что им позволят встретиться. И боялась этой встречи. Леди Изольда. Их светлость.

Лорд Хендерсон, который вечером заглядывает на чай и чай приносит свой, в высоких глиняных кувшинах. Этот чай пахнет травами, и после него всегда клонит в сон, а сон отличается спокойствием.

Доктор Макдаффин… Гавин… и его отец, которого Тисса видела мельком… Магнус Дохерти.

Нет, хороших людей много.

Но куда больше безразличных, которые наверняка сейчас развлекаются ставками на то, сколь быстро Тисса умрет и будет ли плакать. Тисса лишь надеялась, что ее одежду не станут продавать на лотерею. Ее подмывало уточнить, но она держалась, потому что такой вопрос расстроит леди Изольду и, возможно, вынудит сказать больше, чем Тиссе следует знать.

В последний вечер ее жизни за окном случилась буря. И ветер пробовал на прочность стекла в старых рамах, а Тисса думала о том, что будет, если рамы не выдержат.

Подали ужин, по традиции роскошный и против традиции — на четверых. Если бы не место, в котором он проходил, и понимание того, чему суждено случиться завтра, ужин был бы вполне семейным. Их светлость и леди Изольда, избегающие смотреть друг на друга, но все равно связанные незримой нитью.

Урфин. Выглядит вполне обыкновенно, вот только от одежды пахнет сыростью и камнем. Он ворчит, что Тисса опять похудела и если так пойдет дальше, то она истает. А чтобы не истаяла, заставляет есть, но при этом сам к еде не прикасается. И Кайя Дохерти обращает на это внимание.

— Ешь. Сегодня. Завтра ни к чему не прикасайся.

— Сам знаю.

Оба злы, но прячут злость.

И завтрашнее утро выглядит далеким. Тисса позволяет себе думать, что оно никогда не наступит. У нее есть сегодняшний вечер, и пусть он длится себе…

— Девочка моя, — Урфин шепчет на ухо, никого не стесняясь, — завтра все закончится.

Так или иначе.

— Тебе придется быть сильной. И помни, что я тебе говорил.

Слушать Хендерсона…

Жаль, что Урфин не может остаться на ночь. И Тисса не спит, лежит очень-очень тихо, чтобы не потревожить леди Изольду, но та заговаривает первой:

— Тебе страшно?

— Да.

— И мне.

В темноте ее рука находит руку Тиссы, и это прикосновение успокаивает. Наверное, Тисса все-таки заснула, потому что когда открыла глаза, то услышала тишину. Буря улеглась. А окна залепило снегом так, что рассвета не увидеть.

Вместо завтрака приносят одежду: сорочку из тонкой ткани, темное платье и гладкий чепец. Но выясняется, что сейчас его надевать не стоит. Тиссе предстоит еще одна процедура.

Ее проводят.

Нет, еще не казнить. У казни есть свой ритуал, сложившийся веками, и этот ритуал не терпит изменений.

Крохотная комната. Стул. И стол, на котором разложены ножницы всех размеров и ножи. Таз с пеной. Щетки. Над жаровней греются полотенца.

— Извините, леди, но такова традиция. — Лорд-палач указывает на стул.

Кроме него в комнате лишь Кормак. И он хмурится, разглядывая Тиссу, а потом говори:

— Право, в этой традиции нет смысла. Не стоит мучить девушку.

Холодное прикосновение металла к затылку. Щелчок. Прядь падает на пол, а Тисса не может сдержать слез.

— Оставь ее, Хендерсон.

— Чтобы ты потом обвинил меня в ненадлежащем соблюдении закона?

— Леди, скажите ему…

— Пусть… — Тисса способна еще говорить, — …все будет по закону.

Щелчок. И щелчок. Каждый звук заставляет вздрагивать и сжиматься. А ведь это даже не казнь… и Тисса должна взять себя в руки. У нее получается. Почти. Слезы не в счет.

Они тоже когда-нибудь да иссякнут.

— А теперь не шевелитесь.

Полотенце на плечах. Запах мыла. Пены. Бритва снимает остатки волос, и Тиссе до того неприятен звук — сталь по коже, — что она перестает рыдать.

— Вот почти и все…

Хендерсон вытирает остатки мыла теплым полотенцем и подает чепец.

— Надеюсь, обвинение довольно?

Ответа он не удостаивается. А Тиссу ведут назад. У нее есть полчаса на то, чтобы попрощаться с семьей. Но странно, что теперь у Тиссиных покоев на страже красные плащи.

И хорошо, что дверь из темного дуба надежно запирается не только снаружи, но и изнутри.

Урфин ждет.

Он больше не зол, скорее взбудоражен, хотя глаза по-прежнему темные.

— Я для Долэг письмо написала. Ты ведь передашь?

— Сама передашь. — Он говорит шепотом и, взяв Тиссу за руки, разглядывает пальцы. Они немного опухли и сыпью покрыты. — Хотя нет, оставь здесь. Пусть посмотрят.

Кто? И зачем?

Урфин же достает из кармана флакон с маслом, льет Тиссе на руки и втирает старательно, больно даже.

— Потерпи, родная, мне надо снять кольца. И цепочку тоже…

Вытирает и оставляет на столике.

Что он собирается делать?

Идет к двери. И в руке у Урфина старый ржавый ключ, который удивительным образом подходит к замочной скважине. Но ведь за дверью люди Кормака и…

…и комната без окон. Три свечи на канделябре. Стол. И женщина за столом. На ней черное платье Тиссы и ее же белый чепец. И когда женщина встает, то Тисса пугается — она видит себя!

Красное опухшее лицо. Набрякшие веки. Ороговевшие губы. Кожа шелушится и блестит.

Но это не Тисса… это…

— Пей! — У губ Тиссы оказывается фляга. — Пожалуйста. Я тебе позже все объясню.

Она глотает горькую настойку.

Это неправильно! Нельзя, чтобы другой человек заплатил за убийство, Тиссой совершенное! И что бы Урфин ни пообещал за такую помощь, все равно неправильно!

Только язык больше Тиссу не слушается. И тело тоже. Свечи перед глазами плывут и меркнут… ей не позволяют упасть, подхватывают на руки, передавая в руки другие.

— Нишхат, ты все понимаешь?

— Да, капитан.

Уже в покоях Кривой башни Урфин подаст женщине другой флакон, содержимое которого она осушит одним глотком, радуясь тому, сколь выгодную сделку заключила. Но нахлынувшее безразличие погасит радость, а следом придет странная немота. Ну и ладно, ей вовсе не хотелось разговоры разговаривать. Она позволит надеть кольца — простенькое из серого металла и другое, украшенное черным алмазом, и золотую цепочку сложного плетения.

И засмеется про себя — вправду получилось леди побыть…


Казнь проводили в маленьком внутреннем дворике, закрытом со всех сторон. Его вычистили от снега и раскатали ковры. Для нашей светлости вынесли стул и поставили жаровню. Кайя предпочел остаться на ногах.

…тебе не обязательно смотреть.

…обязательно.

Я не думаю о том, что произойдет здесь в ближайшем времени, потому что мысли и уж тем паче догадки слишком опасны. За нами наблюдают.

Лорд-канцлер в трауре и регалиях.

Леди Лоу, скорбящая вдова, чье лицо скрыто вуалью, но взгляд направлен на Кайя.

…Иза, что ты о ней думаешь?

Помимо того, что она — тварь? Остальные мысли весьма нецензурны.

…а Ингрид?

…в чем дело?

…вы ведь довольно близки. Какая она?

Мой супруг темнит, но сейчас не место и не время выяснять, чем же ему так интересна Ингрид.

…замкнутая. И несчастная. Кайя, помнишь, я просила тамгу?

…прости, забыл совсем. Для Ингрид?

…да.

…когда она уезжает?

…понятия не имею. Ты же меня запер. Она ждет ответа от Деграса. Но… мне неудобно. Я обещала помочь.

…я распоряжусь. Ей передадут тамгу.

И снова чудится мне что-то неясное, неуловимое. Недоброе.

Почему-то в голову лезет мысль, что меня заперли, защищая не только от Кормака. Но… ерунда же.

Снегопад начался, точно пытаясь поторопить неторопливое действо.

Выносят плаху. Устанавливают. Накрывают красной тканью. И в полной тишине я слышу, как бьется сердце Кайя. И мое собственное поддерживает этот же ритм.

Все будет хорошо… иначе никак.

Лорд-палач неузнаваем. Его лицо окаменело, а взгляд сосредоточен. Он одет в черное, с нарочитой простотой, и снежинки марают эту черноту. В его руках топор не выглядит таким уж огромным.

Урфин. Тисса. И я забываю, как дышать.

Доктор Макдаффин.

Рука Кайя ложится на затылок, и меня охватывает уже знакомое безразличие. Я вижу, как девушка подходит к плахе. Становится на колени и поворачивает голову влево, лицом от меня. Между белым чепцом и черным воротником — полоска кожи.

Кормак что-то говорит, но слишком тихо.

Палач заносит топор.

— Закрой глаза, — приказывает Кайя. И я не смею ослушаться.

Хруст. Какой омерзительный резкий звук. И звонкий голос леди Лоу:

— Браво, Хендерсон. Вы ничуть не потеряли прежней сноровки.

— Не смотри, Иза. Не стоит.

Кайя поднимает меня и прижимает к себе, не позволяя обернуться. В воздухе чем-то пахнет, не зимним совсем, и я не сразу понимаю, что это кровь.

— Казнь состоялась, — тихо говорит доктор Макдаффин.

— Мне только интересно, кого казнили… — Под ногами Кормака скрипит снег.

— Если вы прикоснетесь к моей жене, — это Урфин, мне надо смотреть, чтобы понять, насколько он взбешен, — я вызову вас на дуэль. За оскорбление ее чести и достоинства. Вы ведь еще носите рыцарское звание? А когда откажетесь, объявлю трусом…

— Детские игры.

Но Кормак отступает. Его оружие — слова.

— Ваша светлость утверждает, что эта женщина является Тиссой Дохерти?

Меня отпускают, позволив обернуться. Я вижу Урфина, который держит на руках что-то черное и большое, мой разум отказывается воспринимать детали.

— У меня нет оснований не верить ее супругу. Его свидетельства достаточно для опознания. Но если вас это не устраивает, то моя жена готова сказать свое слово.

…извини, но…

…я понимаю.

— Тогда леди следует взглянуть поближе. — Кормак предельно любезен. И разве откажешь в этой просьбе? Нашу светлость не стошнит. У нее хватит духу подойти к плахе, на которой стоит голова. И заглянуть в изуродованное болезнью, распухшее лицо.

Я смотрю долго, кажется, вечность.

И помню это лицо. Видела вчера. И позавчера…

— Это Тисса…

— Вы лжете, — констатирует факт Кормак. И я вскипаю. Но это холодная дикая злость, которая позволяет смотреть ему в глаза и улыбаться.

— На каком основании вы обвиняете меня во лжи? Мне просто интересно, насколько далеко зашла ваша болезнь, лорд-канцлер.

— Какая болезнь?

— Вы постоянно всех в чем-то подозреваете. Меня. Урфина. Лорда Хендерсона. Ваших же людей, которые сторожили Тиссу. Их было столько, что у меня до сих пор в глазах красно.

…от крови на снегу.

— Кому из них вы не верите? Всем? Вы хотя бы собственному отражению в зеркале доверяете? Или уже подозреваете и его?

…Иза, он тебя ненавидит.

Чтобы это понять, не нужно быть эмпатом.

Но сейчас его ненависть меня радует. Она вполне взаимна. Я хочу, чтобы этот человек издох, и желательно мучительной смертью.

Надеюсь, мое желание когда-нибудь сбудется.

## Глава 33. ДАЛЕКИЕ БЕРЕГА

> — Ты и вправду за меня испугался?

> — Конечно, испугался.

> — Значит, ты меня любишь.

> Об особенностях женского и мужского мировосприятия

За прошедшую пару дней жизнь не то чтобы наладилась, скорее, пришла в некое странное равновесие, которое Меррон не хотела нарушать.

Утро. Пробуждение.

Одиночество и пустая кровать: Сержант всегда умудрялся сбегать до рассвета. И возвращался глубоко за полночь. Меррон в первый вечер поинтересовалась, где он был, просто потому, что было бы невежливо не поинтересоваться. Ну и любопытно, конечно.

А он так глянул, что все вопросы сами собой исчезли.

Какая разница, в самом-то деле?

Уходит. Приходит. Молчит. Капустный сок пить не заставляет, и уже хорошо.

И док опять же есть. Он совсем другой, чем в зале суда. Добрый. Мягкий. Где-то стеснительный и серьезный во всем, что касается медицины. Умный очень. Въедливый. Док полдня потратил, дотошно выспрашивая, какие книги Меррон читала, и что делала сама, и что видела, и вообще, что она умеет. А выяснилось — совсем ничего.

И знает мало. Кусками какими-то.

Нет, док ничего такого не сказал — он же добрый, — но Меррон сама поняла, когда не сумела ответить на половину его вопросов. А он не стал прогонять, хотя она ждала, что на дверь укажут, но повел Меррон в мертвецкую. Только уточнил:

— Вам ведь не доводилось проводить вскрытия?

Не доводилось. Меррон и мертвецов-то всего пару раз в жизни видела, да и то издали. Она очень боялась упасть в обморок или сделать еще какую-нибудь глупость, за которую потом станет невыносимо стыдно. Меррон не дура, понимает, что мертвецкая и вскрытие, то, которое ей надо собственноручно провести, — это своего рода испытание.

Выдержала. Прикасаться к телу — мужчина средних лет и неприятной наружности — было… интересно. Док подсказывал, что делать. И выдал кожаный фартук, инструменты поразительной красоты, а еще велел вымыть руки едким раствором, от которого кожа стала сухой.

— И что скажете?

Он наблюдал за тем, как Меррон осматривает мертвеца — внимательно, боясь пропустить какую-нибудь особо важную мелочь. Меррон отметила рыхлость кожи, крупные поры на носу, лопнувшие сосуды и желтоватый налет на языке, являвшийся верным признаком избыточного разлития желчи. При жизни человек много пил и потреблял жирную пищу. Плохие зубы какого-то рыжего оттенка и жесткие подушечки пальцев выдавали в нем любителя табака…

Доктор кивал, а потом подсказал:

— Первый надрез делаете от грудины до паха. Прямую линию…

Сам же и наметил. Меррон только и надо было, что по намеченной линии скальпелем провести. А выяснилось, что руки дрожат, инструмент не так остр, как кажется с виду, а кожа мертвеца плотна, что подошва. И разрез получился неровным.

— Это ничего, — поспешил утешить док. — Вопрос тренировки… теперь продолжим. Если станет плохо, говори.

Плохо не стало. Разве что слегка мутило от запаха — Меррон не предполагала, что внутренности человека могут источать такой смрад, но в целом все прошло лучше, чем она ожидала. И даже когда док забрал скальпель — за пилу он сам взялся, — Меррон почти не расстроилась. Не прогнал, и ладно.

Помогать позволил…

В тот день она вернулась поздно. По привычке Меррон пришла к тетушке, а у самых дверей опомнилась, что теперь она обитает в другом месте. Но все равно заглянула, потому как должна же Бетти знать, что Меррон жива и здорова и вообще все у нее замечательно. Вот только тетушка не обрадовалась, а испугалась даже.

Выпроводила поспешно.

И обещала передать через леди Мэй сердечные извинения Меррон: вряд ли у нее останется время на литературный салон. Жаль, конечно, но… неизвестно, как долго Меррон позволят учиться. А если так, то надо успеть как можно больше. Она и пыталась.

Малкольм сам говорил, что каждый человек должен развивать свои таланты во благо общества. И значит, Меррон все правильно делает.

Свободный человек свободен в своем выборе.

Ее поймут.

Вообще, честно говоря, до сегодняшнего дня ей некогда было думать про салон и Малкольма. Как-то так получилось, что свободного времени с трудом хватало на выполнение заданий дока, еду и сон. Но сегодня Меррон предстояло заниматься самой: док обязан был присутствовать на казни. И Меррон хотела попроситься с ним, но, представив, как это будет, передумала.

Она не желает видеть, как человек убивает другого человека.

Смерть — это ведь необратимо! А люди такие хрупкие… Меррон держала сердце в руках, мертвое, но все равно совершенное в соответствии формы предназначению. Ноздреватые легкие. Печень и почки. Любовалось совершенством костяного остова. Тугими нитями мышц, которые док позволял разглядывать под увеличительным стеклом, потому что Меррон было интересно, как мышцы устроены…

…и он сказал, что человек почти не ощущает боли. Хороший палач знает, как бить, чтобы с одного удара перерубить позвоночник. А Меррон ночь не спала, гадая, какой силы должен быть удар, ведь позвонки плотно сцеплены друг с другом…

Даже сейчас Меррон думала не о мышцах плечевого пояса, но о том, что в новом мире не должно быть смертной казни. И преступников тоже. Те, кто оступился, пусть исправляются трудом на благо общества. Это же куда логичней. И милосердней.

Пожалуй, Малкольм с нею согласился бы… наверное… или нет? Он ведь говорил, что враги должны умереть. Но они тоже ведь люди.

Запутано все.

Из-за этой путаницы, мыслей неуместных ничегошеньки не запоминается. И Сержант вернулся рано. Вот и как теперь быть? Сказать что-то? А что? Он как-то не слишком разговаривать любит. Да и ясно, что не в настроении. Встал за плечом. Разглядывает пристально, точно впервые увидел.

— Не слишком сложно? — Сержант указал на книгу.

Это намекает, что Меррон отличается «женской слабостью ума»?

— Интересно.

— Тогда хорошо.

Замечательно просто, особенно то, что говорить вот совершенно не о чем. И Сержант, пожав плечами, отступает. Круг по комнате — явно себя занять нечем — завершается креслом, низким и широким, с виду жутко неудобным. Но оттуда Сержанту неплохо видна Меррон.

Следить собирается?

— Я тебе не мешаю? — поинтересовался из вежливости. — Если хочешь, я могу уйти.

— Не надо.

Вид у него не такой, как обычно. Странный.

И Меррон мысленно выругалась: он же переживает. За ту девушку, которая, наверное, уже умерла. Ему ведь небезразлично было. А если свадьбу вспомнить — вспоминать, правда, совершенно не хотелось, — то семья Дохерти явно Сержанту не чужая.

Тогда почему он не там?

Или все закончилось?

И что делать Меррон? Притвориться, будто ничего не поняла? Наверное, так будет лучше всего, но… она не умела притворяться.

— Тебе плохо?

Меррон не ждала, что на ее вопрос ответят.

— Да.

— Я… могу что-то сделать?

Кивок.

— Что?

— Посиди со мной.

Это просто. В кресле хватит места для двоих. И то, что Сержант ее обнимает, правильно. Он утыкается носом в волосы, и от дыхания его щекотно, но Меррон терпит, хотя совершенно не выносит щекотки.

Дар. Подарочек. Интересно, если его погладить, он сильно возмутится?

Не возмутился. Попросил только:

— Расскажи.

— Что?

— Что-нибудь. Неважно.

И Меррон начала рассказывать обо всем и сразу. О том, как выглядят рубцы на печени и что не получилось у нее вырезать желчный пузырь. Мертвецу все равно, но Меррон казалось, что все будет проще: если есть призвание, то сразу и получится. А оно не получилось, только Меррон не отступит.

О том, что теткино поместье небольшое, но красивое. Там очень много яблонь, и каждую весну они расцветают. Всегда первой — старая-старая яблоня, которая растет перед окном Меррон. И за ней уже остальные. И с холма, а дом стоит на вершине холма, кажется, будто снова наступила зима, весенняя, теплая и снег с розоватым отливом. По лету яблоки приходится собирать, какие-то на продажу, из других варят варенье, золотистое, прозрачное, словно мед. Мед, правда, тетушка тоже добавляет.

И еще мяту, приправы…

Дымят котлы, а воздух становится сладким.

Про речушку, которая выглядит совершенно несерьезной, но на самом деле отличается поразительным коварством. В ней хватает омутов и ям, и каждый год кто-то тонет. Бетти запрещала Меррон купаться, но Меррон хорошо плавает, а тетушка вечно всего боится.

— Сбегала? — Сержант улыбался.

Надо же, Меррон не видела, чтобы он прежде улыбался.

И конечно, она сбегала. Как можно усидеть дома, когда лето, жарко и река рядом? Дома же обязательно к работе приставят. Полы мастикой натирать. Или серебро чистить. Или подушки-перины выбивать… Меррон должна уметь вести хозяйство, она и умеет, но это же скучно. Скучнее, пожалуй, только субботние посиделки. Их устраивали попеременно то в одном, то в другом поместье. Тетушка с одинаковым тщанием готовилась и к приему гостей, и к поездке в гости.

Ужин. Чаепитие. Чтение стихов. Или обсуждение каких-то книг… Бридж, фанты и лото. Ворчание сэра Криспина, коронного рыцаря, который в войну лишился ноги и с тех пор переживал о том, что мир разваливается. И приступ подагры мэтра Догби, коллектора в отставке. Размышления вдовы Харрис о способах лечения пяточных шпор, яблочном конфитюре и том, полезно ли кровопускание для здоровья. Вечно она с доктором на эту тему спорила, но как-то не зло, скорее по привычке.

И в знак примирения выпивала высокую рюмку яичного ликера.

Вообще-то лет до тринадцати Меррон нравились субботние посиделки. Игра в мяч. Или в крокет — у Меррон был хороший глаз, и она всегда выигрывала. В городки тоже. С фантами сложнее, вечно какие-то глупости загадывали… и танцы тоже были веселы, особенно когда появлялись сыновья сэра Криспина. Они были взрослые, но совсем не занудные. И танцевали по очереди со всеми девушками, даже с шестилетней Гертрудой. С Меррон, конечно, тоже. Она чувствовала себя такой взрослой… настолько, чтобы выйти замуж, например, за Дерека. Дерек был замечательным. Настолько замечательным, что, когда он смотрел на Меррон, сердце готово было из груди выпрыгнуть.

Про замуж и сердце Меррон рассказывать не стала, но почему-то показалось, что Сержант и сам все понял. Смеяться не стал, и на том спасибо.

— И когда все разладилось? — Сержант задал именно тот вопрос, на который Меррон не желала отвечать. И сказать бы, что его это дело совершенно не касается, но тогда они точно поругаются, а ругаться Меррон не хотелось. Ей даже нравилось вот так сидеть и говорить о всякой ерунде.

Разладилось… хорошее слово. Действительно разладилось. А Меррон не заметила бы, если бы не услышала, как вдова Харрис сочувствует тетушке, мол, девочка настолько некрасива, что у нее ни малейшего шанса жизнь устроить. Меррон поначалу и не поняла, о ком речь.

Она думала, что она обыкновенная. Человек, он ведь все равно человек, что за разница, какой у него разрез глаз или форма носа? А разница была. Именно она отделила Меррон от прочих. Больше не было игр, а разговоры замолкали, стоило Меррон подойти. Выяснилось, что дело не только в лице. Голос у Меррон слишком низкий и грубый для женщины. Кожа темная, как у простолюдинки. И волосы, что проволока. Тело нескладное, да и сама она от макушки до пят нелепа.

Говорит вещи, о которых в обществе разговаривать не принято. А если и принято, то не женщинам. Что женщина понимает в политике? Ей следует читать модные журналы, а не «Сельскохозяйственный еженедельник». Еще Меррон бегает, а не ходит степенно, как полагается юной леди.

Хотя она совсем уже не юная.

И вообще всем ясно, что Меррон предначертана судьба старой девы, склочный характер уже имеется. А Меррон не склочная вовсе, просто не способна молчать, когда над ней смеются.

Почему-то смеялись все и всегда.

И Меррон много глупостей сделала, пытаясь доказать им, что права. Рядом с одной из таких вот «глупостей» она и сидела, раздумывая над тем, какую историю тетушка сочинит о замужестве Меррон. Наверняка очень далекую от правды.

Главное, теперь Бетти перед соседями стыдно не будет. Но кое-что Меррон так и не выяснила.

— Зачем ты на мне женился?

Он мог бы выбрать если не любую, то другую, получше Меррон.

— Просто так.

Вот теперь Сержант определенно насмехается.

— Горе ты мое луковое, — сказал, отпуская.

Горе? Тетушка, когда сердилась, называла Меррон катастрофой.


Наша светлость присутствовала на похоронах.

Мне категорически не идет черный цвет. И остальным тоже — без него слишком много черноты вокруг, я уже не надеюсь, что когда-нибудь она исчезнет. Небо пытается спасти, расщедрившись на снегопад. Рыхлые белые хлопья ложатся на руки, на волосы, а я почти не ощущаю холода.

— Я здесь. — Кайя берет меня за руку и уже не отпускает.

Почему-то именно сейчас я как никогда остро ощущаю инаковость этого мира. Здесь нет храмов и священников, готовых проводить душу в мир иной. А я все равно слышу заунывное пение. И воздух будто ладаном пропах. Еловыми лапами.

Нет, снегом, и только.

— По обычаю тех, кто носит имя Дохерти, выносят через главный вход. — Кайя начинает говорить, чтобы отвлечь меня от воспоминаний. — Шесть лошадей вороной масти. Черная повозка. Тело укрывают черной же тканью, на которую кладут цветы. Иногда цветов очень много, и тогда их передают сопровождению. Когда хоронили отца, люди приносили гнилую солому.

— Почему?

— Показывали, что им нечего есть.

Тиссу — я даже мысленно называю эту женщину Тиссой — не повезут через город. И шестерка лошадей ее не ждет. Носилки. Белые розы на саване. И белый же снег.

Железные ворота распахнуты настежь. За ними снова чернота, но погребальной шахты, которую не способны оттеснить факелы. Провалы пустующих камер, и я понимаю, что однажды окажусь здесь. Не страшно, но…

…здесь только вместе. И очень не скоро.

Носилки входят в черный зев камеры. Ни прощальных слов, ни слез. Лишь деревянная заслонка, перепоясанная цепью, как знаком того, что место это занято. Мраморная плита с именем будет изготовлена позже, но Урфин не дождется.

Я знаю, что сегодня он исчезнет, не попрощавшись.

От него ждут безумных поступков, и разочаровывать Урфин не станет. Перед исчезновением он напьется, полагаю, вполне искренне, и выскажет прилюдно все, что думает о суде и судьях.

…еще несколько дней, и мы тоже уедем.

…я думала, завтра.

…не успеваю. Мне надо завершить одно дело. И с городом разобраться. Я рассчитывал на Урфина…

Но он должен быть в другом месте. И наш отъезд придется отложить.

…от дяди новостей тоже нет. Я опасаюсь, что… не хочу думать, но вероятность высокая. Иногда он становится безрассуден. А Сержант — не Дохерти. Его полномочия должны быть подтверждены. И я сам представлю его гарнизону и гильдиям. Совету тоже.

Уехать тихо не выйдет.

Сержант? А я как же? Я как-то привыкла к постоянному молчаливому присутствию Сержанта.

Скучать буду.

Интересно, ему понравится быть директором нынешнего сумасшедшего дома? Ох, что-то сомневаюсь.

…и передача дел займет некоторое время. Мы постараемся управиться настолько быстро, насколько возможно.

…то есть ему ты доверяешь?

…скорее использую. Он клялся служить моей семье и клятву давал не мне. Он не помнит ни слов, ни обстоятельств, вообще ничего, но знает, что клялся. И, подозреваю, нарушить клятву не сможет при всем желании.

Еще один. И я оглядываюсь на запертую дверь, которая вовсе не выглядит надежной, равно как и плита, прикрывшая нору гробницы. Человек, который умер задолго до моего появления в этом мире, пугает своей посмертной властью.

А Кайя не спешит возвращаться в замок. Он дышит часто и глубоко, словно пытаясь избавиться от затхлого духа подземелья, который прилип и ко мне. Все-таки мой вариант с могилой на берегу моря и розовыми кустами куда как милей этой норы в подземелье.

…по-хорошему мне бы его к Ллойду отправить, он бы сказал наверняка и помог при случае, но больше мне не на кого рассчитывать.

…Сержант знает?

…да. И, по-моему, не особо удивлен. Дар готов ждать. И он справится…

Слышу сомнения и догадываюсь, с чем они связаны.

…он сейчас сам не понимает, насколько уязвим. И признавать уязвимость отказывается. Я пытался объяснить, но нужно время. Сам дойдет.

Хотелось бы на это посмотреть. Вспоминаю свадьбу, которая состоялась как-то неожиданно для всех, включая невесту, и не могу удержаться от улыбки. Девушку замужество определенно не радовало. Более того, у меня возникли серьезные опасения за жизнь и здоровье жениха. А ему и без того досталось. Совесть совестью, но мнение других людей тоже стоит принимать во внимание. Меррон — не Тисса с ее нечеловеческим терпением и готовностью прощать.

Вот сыпанут яду в утренний кофей, и будет знать. Хотя, конечно, вопрос — берут ли Сержанта яды.

…некоторые. И доза нужна больше, чем для обычного человека.

Муж у меня замечательный, все обо всех знает и охотно знаниями делится.

…точно не скажу, но если брать по дяде, то он намного сильнее, быстрее и выносливее, чем люди. Скорость регенерации выше. Магнус как-то стрелу в легкое получил, и ничего, выжил. Способен долго обходиться без еды, воды и сна. Но убить его все-таки можно.

И в данный момент времени Кайя думает не о Сержанте.

…он вернется.

…ты меня опять утешаешь.

…призвание у меня такое.

Наверное, можно уходить — Урфин ушел, — но мы стоим за чертой ворот, разглядывая решетку, думая каждый о своем. Падает снег. И к утру, а то и раньше наши следы исчезнут.

Мир станет белее. Чище ли?

Не знаю. Но в какой-то момент я понимаю, что, как бы оно ни повернулось дальше, все закончится хорошо. Все просто не может не закончиться хорошо.


Лишенная заряда отмычка превратилась в обыкновенный ржавый ключ. И Урфин не без сожаления — не отпускала мысль, что зарядить-то чужой артефакт он способен, — выбросил ее за борт. Море приняло отмычку без звука, как принимало многие иные дары, перепадавшие от беспокойного людского племени.

Берег давно уже остался за чертой горизонта. И лишь серые статуи Дев виднелись вдали. Еще час, и они растворятся в зыбком зимнем закате. Солнце было красным. Звезды — яркими, резкими. И значит, завтра похолодает еще сильнее. Лишь бы шторма не приключилось.

Должно же им повезти…

Хотя уже повезло. В том, что заряда хватило.

Что Кормак следил за домом и замком, но не за старым трактиром, слишком обыкновенным, чтобы выделяться среди других — грязных, продымленных и полузаконных.

Что корабль Аль-Хайрама не привлек внимания большего, нежели любой другой корабль…

Что Тисса была жива, а море относительно спокойно.

До Бергоса дней семь пути. Потом по суше… и все вроде бы складно вышло, но неспокойно. Хоть ты назад возвращайся.

Позже. После того, как Ласточкино гнездо проснется. И найден будет посредник, который согласится привести чужака… хорошо бы того самого, который уже в мире. Судя по несчастным случаям с лестницами, работает он чисто и тихо. Урфин подготовил список. И сейчас, разглядывая тени на воде — чудилось, из глубин навстречу солнцу поднимаются древние монстры, — вновь повторял имена.

Всего десяток. Самые старые. Упертые. Наглые. Остальные — поймут. А если не поймут, то список расширится. До тех пор, пока понимание не будет достигнуто.

Холодный ветер отвесил пощечину, мазнул по губам колючей снежной крошкой.

Надо запретить детям подниматься на палубу. Ладно, Гавин, который снова оживает, ему все интересно, но Долэг слишком мала. Простудится еще… Тиссу расстроит.

Она все еще спала. Вторые сутки кряду, и если поначалу Урфин уговаривал себя, что сон — это нормально и даже хорошо: не так на нервы изведется, то, чем дольше сон длился, тем неспокойней становилось. Насколько же он переборщил с дозой? И не выйдет ли перебор смертельным?

Вернувшись в каюту, Урфин вновь присел на постель. Пульс ровный. Дыхание глубокое, спокойное. И улыбка эта, счастливая…

…он помнил другой сон и другое ожидание, куда более долгое. Но он не Кайя и вряд ли выдержит еще сутки.

— Проснись, пожалуйста, — получилось жалостно, но Урфин не знал, что еще сказать.

Что краснота уменьшилась. И сыпь проходит. Что еще пару дней, и от нее не останется и следа, разве что кожа некоторое время будет жесткой, но и это ненадолго.

Что волосы отрастут… когда-нибудь. А если и не отрастут, то волосы — малая цена.

Что Ласточкино гнездо ждет и более безопасного места не сыскать во всем мире.

Что, возможно, их еще попытаются перехватить, но вне замка Урфин не связан законом. Главное — свидетелей не оставлять. А это он умеет.

— Открой глаза, — попросил Урфин, вытягиваясь рядом. — Ты не сможешь вечно от меня прятаться.

И она подчинилась. Зеленые. Яркие. Осмысленные и очень-очень злые.

— Пить хочешь?

Слабый кивок и долгий выдох:

— Т-ты…

— Я, ребенок. Всего-навсего я. А ты кого ожидала увидеть?

Не вода — сильно разведенное вино с сахаром и медом. Ей надо восстановить силы. И Тисса пьет маленькими глоточками. А смотрит по-прежнему сердито.

Злится — значит, будет жить. И разве есть что-то более чудесное?

— Ты… меня…

— Украл.

Она пытается сесть, но обнаруживает, что не одета, и сама же ныряет под одеяло. Едва ли не с головой зарывается. Вспоминает. Хмурится. Касается головы и просит:

— Отвернись.

— Нет.

Урфин тысячу раз проговаривал себе то, что скажет ей, и вот теперь понял, что те слова не годятся. Нужны другие, но откуда их взять?

Обнять? Тисса не сопротивляется, вздыхает тихо, обреченно как-то.

— Это был единственный выход. Совет не позволил бы тебя помиловать. Кормак следил за каждым моим шагом. Он бы разрешил сбежать, но потребовал бы возвращения. Я бы, естественно, отказался. А отказ — это почти мятеж. За мятежом — война.

— И ты… убил другую женщину?

— Во-первых, не я. Палач. Во-вторых, ребенок, мы заключили честную сделку.

Не верит. Хмурится так, по-взрослому. Смешная. И придется рассказывать, хотя Урфин предпочел бы, чтобы она просто забыла обо всем. Следовало усыпить ее еще в Башне… а потом что? Сказку сочинить? Не выйдет. Рано или поздно Тисса узнала бы правду.

— Та женщина уже была приговорена. И в отличие от тебя, была виновна. Она убивала не для того, чтобы защитить себя, а ради денег. На ней как минимум шестеро. Ее ждала смерть на колесе. Долгая. Болезненная. И она охотно поменяла ее на плаху.

Пожалуй, плаху поминать не следовало.

— Она… мучилась?

— Нет. Клянусь.

— А если бы ты… если бы не нашел… такой…

Соврать? Невозможно. Увидит ложь. Промолчит, но запомнит. А доверия и так остались крохи.

— Тэсс, я не такой, как ты. Может, поэтому ты мне и нужна, чтобы не потерял край. Я бы нашел другую женщину. Заплатил. Вынудил. Обманул. Не знаю, что бы сделал, но сделал бы. А если бы не получилось, я бы убил всех, кто находится в замке. Возможно, что и за пределами замка. Чуму легко вызвать, но вот остановить…

…теперь его будут бояться, как прежде. И переубедить в том, что страх безоснователен, вряд ли получится.

— Лучше не думать о том, что могло бы произойти, если этого не произошло.

Она не отвернулась. И, коснувшись щеки — сразу вспомнилось, что давно не брился, — сказала:

— Если так, то, наверное, ты меня все-таки любишь…

А когда Урфин рассмеялся — он не хотел, само как-то получилось, — обиделась. Ненадолго. И это тоже было замечательно.


Отголоски магии давным-давно растворились в ткани мира, вернув его в прежнее спокойное бытие. И Юго успокоился. Пожалуй, он даже испытывал некое подобие удовлетворения, как после удачно проведенной акции. Это было странно, потому что неестественно: получать удовольствие не от чьей-то смерти, а от осознания, что совершенно посторонний человек остался жив.

И выбыл из планов нанимателя…

— Нет, — сказал наниматель, закрывая окно. Жаль, Юго нравилось пить ветер. — Нам на руку его исчезновение. Когда возьмут, оправдаться не успеет.

Зато останется жив. Наверное. И здесь Юго засомневался. Он бы ушел из опасной зоны, но с недоучки хватит вернуться ради абстрактной справедливости.

— Все замечательно сошлось. У него есть мотив. У него есть возможность. Так будут думать. И после всего, сомневаюсь, что ему позволят дожить до суда…

Наниматель смеется и плачет. Странные все-таки существа — люди. Рвут себя эмоциями, а разорвав, ищут виноватых. И мстят всем без разбора.

— Кое-что изменилось. — Голос надломленный. Слезы текут. И веко левое дергается. Выгорел человек. Бывает. Его не жаль, жаль, что договор заключен и отмене не подлежит. — Ты не должен позволить Кайя покинуть город.

— А Белый камень?

Юго там почти освоился. Хорошее место. Спокойное.

— Не думаю, что он будет настолько рисковать.

— Ты… — Юго заставил себя спрятать руки за спину, до того сильным было желание вцепиться в горло. Ну кто меняет условия на ходу?

Юго выбрал позицию.

Юго привык к морю и ветру.

Юго договорился с миром.

А теперь слышит, что дислокация меняется?

Не понимает, что не оставила времени? И чем чревата такая спешка?! А если Юго промахнется?

Если нечаянно не ранит, а убьет?

— Ты же лучший. — Наниматель облизал губы. — Так мне сказали. Справишься.

## Глава 34. НОВЫЕ ДОРОГИ

> Интуиция — это способность головы чуять попой.

> Жизненная реальность

Пятый день пути.

Долэг решила стать моряком, выйти замуж за Гавина, добраться до Ашшара и еще дальше, быть может, до самых Туманных островов, за которыми — все знают — ничего нет, кроме моря.

Но все потом, когда Тисса совсем выздоровеет. Со стороны Тиссы крайне непорядочно заболевать как раз тогда, когда предстоит свадебное путешествие. И свадьбу устраивать без сестры!

Долэг подобным образом никогда не поступит.

Но она уже простила Тиссу, потому что понимает — той самой неохота в каюте сидеть, когда вокруг море и вообще все иначе! И поэтому надо вставать! Ходить! Делом заняться, правда, каким именно, Долэг не уточняла. Она знала о предстоящей разлуке, но нисколько не печалилась, видя во всем удивительнейшее приключение. Да и о чем волноваться, когда на корабле люди Урфина, а в порту будут ждать рыцари Деграса, и нет защиты более надежной.

Конечно, плохо, что Тиссе нельзя со всеми…

Тиссы вообще как будто бы и нет.

Игра в прятки. А от кого она прячется?

От злых людей, которые Тиссу хотели убить и думают, что убили. Долэг никому не расскажет, она поклялась молчать. Наверное, Урфин поверил клятве, если позволил увидеться…

А краснота почти прошла, и на голове появился мягкий пушок, который Тисса то и дело трогала, пытаясь смириться, что длинных волос у нее больше не будет.

Зато мыть не надо.

Расчесывать.

Заплетать.

И вообще, если купить парик…

Но стоило про парик заикнуться, как Урфин помрачнел и потребовал выбросить глупости из головы. Только какие это глупости, если Тисса выглядит ужасно?

Нет, она всецело осознает, что так было надо, и ее почти не мучает совесть за ту, другую, женщину, которую казнили. И наверное, Тисса растеряла остатки порядочности, если ее не пугает признание, сделанное мужем. Более того, почему-то признание это вызвало не ужас, как должно бы, а почти восхищение. Ей бы заставить Урфина поклясться, что он никогда не сделает ничего подобного — нельзя же убивать невинных людей ради виновной, а она промолчала…

Впрочем, Тисса подозревала, что даже если клятва будет дана, то исполнять ее Урфин не станет.

Он такой, какой есть.

Чудесный.

И немного бестолковый.

Только мужчина способен забрать в дорогу украшения, меха и даже замечательного тряпичного барашка, но позабыть о нижнем белье. А из платьев захватил, похоже, те, которые под руку подвернулись. И конечно, подвернулись совершенно очаровательные наряды из шелка, ситца и тончайшей шерсти, которые никак не годились для путешествия.

Нет, в каюте было тепло и даже жарко — огонь разводили в квадратной каменной печи, от которой по стенам расползались медные трубки с водой. Но ведь придется сходить на берег…

Тисса старалась не думать об этом, как и о том, что ждет ее на берегу.

И вообще ждет.

Кто она теперь?

Тисса Дохерти умерла и… и кто тогда жив?

Как ее имя? И как ей дальше быть? Прятаться? Урфин рассказывал про Ласточкино гнездо, которое в представлении Тиссы вовсе не было замком, скорее той самой драконьей пещерой, откуда нет выхода. И до конца дней Тиссе предстоит сидеть взаперти?

Бояться, что однажды появится кто-то, кто узнает ее? И обман вскроется?

Урфин пострадает.

И когда Тисса все-таки высказалась, осторожно — ей очень не хотелось показать себя неблагодарной, но и молчать, не зная, что ждет дальше, она не могла, — Урфин ответил:

— Ребенок, в твоей голове слишком много мрачных мыслей. Ее пора хорошенько проветрить.

И выяснилось, что платья ей не нужны: до Ласточкиного гнезда Тисса будет носить мужскую одежду, потому как если и будут искать — на этом месте сердце оборвалось, неужели все еще не закончилось? — то мужчину и женщину.

— Уверен, из тебя выйдет очаровательный оруженосец, — сказал Урфин, с трудом сдерживая смех.

Ей нравилось, когда он смеялся. Тисса сама начинала улыбаться, забывая о том, что леди не улыбаются без повода… впрочем, ей давно следовало выбросить все эти глупости из головы.

Леди скорее умрет, чем примерит мужскую одежду. А Тиссе даже понравилось. Удобней, чем в юбке. Только шерстяные чулки неприятно колются. И короткие штаны как-то очень уж ноги облегают…

Но под шубой и незаметно…

На голову опускается пуховой платок, а на платок — высокая шапка.

— Там холодно, — поясняет Урфин. — А ты еще очень слаба.

И ребенок. Она помнит, потому что теперь иначе, чем на ребенка, на Тиссу не смотрят. Возможно, это правильно, но все равно обидно. Немного.

Но стоило взглянуть в зеркало, как обида проходила: Тисса и вправду на женщину не похожа.

Снаружи было ветрено и снежно. Сизо-черное, какое-то одичавшее море норовило опрокинуть корабль. Стонало дерево. Натянутые снасти гудели. И белые паруса, поймавши ветер, трещали от натуги.

Держались.

— Не бойся. — Урфин обнял, хотя Тисса и не подумала падать. — Тебя не мутит?

— Нет.

Ей хорошо. Свободно. Пожалуй, впервые за все время Тисса вновь ощущает себя свободной. Она способна дышать и дышит, глотая обжигающе холодный воздух, ловит губами снежинки и плачет, но от счастья. Море не причинит ей вреда.

Оно позволит кораблю пройти. И берег встретит бескрайностью суши.

Дальше? Какая разница, что будет дальше, если здесь и сейчас она счастлива. Почти.

— Ты вернешь себе свое имя. — Голос Урфина тонул в грохоте волн. — Нет такого дела, которое нельзя пересмотреть. И нет такого закона, который нельзя изменить.

Но как это сделать?

Урфин знает. И если спросить, расскажет, сколь бы ни отвратительна была правда. Однако желает ли Тисса знать? Дедушка говорил, что нельзя работать на бойне и сохранить руки в чистоте. И Тиссе кажется, что эта его поговорка подходит.

— Иногда войны не избежать. — Урфин если не читает ее мысли, то весьма к тому близок.

— Но ты будешь осторожен?

— Конечно.

Настолько, насколько получится. И ведь оба это понимают. Отговаривать? Умолять? И возможно, он поддастся на уговоры, но… это неправильно.

— Ты ведь будешь меня ждать?

Урфин знает ответ, но ему надо услышать. И Тисса сжимает пальцы:

— Буду. Если ты обещаешь вернуться.

— За тобой — обязательно. Состоится новый суд. И тебя оправдают, потому что не найдется никого, кто осмелится выступить против. Я сознаюсь в обмане. Буду наказан…

— Как?

— Сурово. Отлучением от двора. Или ссылкой… хотя не с моим счастьем, чтобы она продлилась долго. А потом мы вернемся и купим наконец дом. Я ведь должен сдержать свое обещание.

Протяжный звук разносится над морем, и серая равнина замирает на мгновение. Разломы туч вспыхивают золотом и пурпуром.

— Смотри. — Урфин разворачивает Тиссу к солнцу, такому яркому, что она слепнет.

Ненадолго.

Смотреть? Тисса смотрит, опасаясь моргнуть, чтобы не пропустить чудо. В желтом мареве, в пене туч, в белом кружеве снегопада плывут тени. Огромные. Неторопливые.

Кружат крылатки. И трубный рев рога врывается в чужую песнь, заставляя вздрогнуть.

— Они же не собираются…

— Нет. Ашшарцы считают, что паладины перевозят души умерших за море, в страну, где нет войны.

Корабль складывает паруса, и Тиссе видится в том подобие поклона.

А гиганты приближаются. Они спускаются к самой воде, придавливая волны тяжестью теней. И огромные плавники вспарывают сизую гладь.

— Встреча с паладинами — большая удача…

Палуба наполняется людьми. Их так много.

— …у каждого есть кто-то за морем. Друг. Родич. Враг.

Трое. Двое взрослых. И один совсем юный, он то падает на воду, поднимая тучи брызг, то взлетает, почти теряясь среди облаков. Уже оттуда зовет. Голос-смех.

— Если сказать паладину, то он передаст слова.

Тисса хочет сказать. Маме. Отцу. Дедушке… она так редко говорила им, что любит. И наверное, они волнуются. За нее волноваться не следует.

У Долэг все хорошо. И у Тиссы.

Сейчас и дальше тоже. Тисса верит.

В желтых глазах паладина — зеркала — отражается она и Урфин, который замолчал, и лицо у него сделалось очень серьезным. Тисса слышит шепот, но не слова.

Это личное.

И она лишь может попросить, чтобы слова достигли края моря. Пусть тот, кому они предназначены, услышит и простит.

Чудо длится долго. Но паладины все-таки уходят, и мир пустеет. Только Тисса больше не одна. И взгляд цепляется за взгляд. Разговор без слов, но Тисса знает — ее поняли.

Сегодня ночью она не останется одна.


Еще одно неоконченное дело, которое Кайя откладывал, поскольку из всех дел, оставшихся неоконченными, именно оно грозило причинить боль. И не Кайя — он привык, пусть бы и не устал удивляться людям. Более того, сейчас он понимал Тень куда лучше, чем понимал Кормака или прочих с их неуемной жаждой власти, и оттого чувствовал себя виноватым.

Всего два имени. Урфин сделал ставку, но ошибся. Он слишком долго и люто ненавидел, чтобы эта ненависть не повлияла на выбор. И угадай Урфин, Кайя был бы рад.

Дверь была приоткрыта.

Опоздал?

Или его ждали? Приглашали на встречу?

Стучать Кайя не стал.

В первое мгновение показалось, что комната пуста. Окна открыты настежь, и белые языки снега лежат на паркете. Камин погас, а свечи живы, три из семи, но этого хватает. В зыбком круге света — бутыль вина и кубок в руке, изрезанной морщинами. Она выглядит слабой — еще один обман.

— Вы все-таки пришли. — В голосе человека слышится немалое облегчение. — Я устал ждать.

— Я принес тамгу.

Кайя положил золотую пластину на стол.

— Выпейте вина. Вам не повредит… — Человек подвинул собственный кубок.

Вино имело характерный запах.

Волчья травка.

— У нас есть полчаса. Хватит, чтобы поговорить. Присаживайтесь.

Кайя воспользовался предложением. Стул был слишком мал и изящен для него, но вес выдержал.

— Где ваша дочь?

Она не покидала пределов замка. И даже собственных комнат, пусть бы Кайя и не отдавал приказа запереть ее.

— Там… — Слабый взмах. — Обе там. Она и ее тень.

Для обычного человека чернота кажется непроглядной, но Кайя видит то, что ему хотят показать: медвежья шкура у открытого окна и две женщины, обнявшие друг друга. Они заботливо укрыты простыней и мертвы, вероятно, давно. На лицах их, на обнаженных руках — снежная корка. Рыжие и черные волосы переплелись, словно эти двое и после смерти не желали расставаться.

— Я предлагал ей уйти. Обещал спрятать. Защитить.

По щекам Макферсона ползут слезы.

— Она не поверила.

Кайя позволил себе подойти ближе. Глаза женщин были открыты.

— Я не смог. Им надо было видеть друг друга.

— Вы догадывались?

В разговоре нет необходимости. Макферсон умирает. Кайя способен вывернуть его разум и при толике удачи получить гораздо более полную информацию.

— Да… наверное. Я мог бы догадаться, но я человек. И не желал верить, что ее ненависть зашла так далеко. Для меня она все еще маленькая девочка…

— …которую вы продали.

— Предал, — поправил Макферсон. — Вы же помните, какое было время? Казалось, без помощи не выжить. У меня четыре сына. И дочь. Цена высока, но… род важнее. Так мне казалось. Одним ребенком я выкупил жизнь остальных. Никогда так не делайте.

Чтобы вывернуть человека наизнанку, достаточно нескольких секунд. И Кайя может позволить ему говорить, тем более что он не уверен в собственных способностях: прежде не всегда получалось.

— И где мои сыновья? Не война, так болезнь, не болезнь, так… от судьбы не уйдешь. Остался лишь Нияр. Он хороший мальчик и… слишком молод, чтобы отвечать за наши ошибки. Мертвых не судят, верно?

И Нияр Макферсон, последний из некогда могучего рода, сохранит титул, земли и состояние деда, которому осталось не так и много. Лорд-казначей спешит договорить:

— Я хотел, чтобы она вернулась домой. Судился… не потому, что ненавидел. Нельзя ненавидеть своих детей…

Можно. Равно как использовать.

— …любил. Пытался сказать — не верила. Тот суд… ее нельзя было оставлять одну. Слишком много черноты. Слишком много злобы. И Нияра пыталась отравить своей ненавистью, моя ядовитая девочка… поэтому забрал…

Кайя встал за человеком, который не попытался уклониться от прикосновения.

Агония еще не началась, но уже недолго.

— …глупая… я бы не позволил ее тронуть. Спрятал. Вывез из страны. А она предпочла умереть. Сказала, что ей от меня ничего не надо. И что поздно… ничего не изменить… она сделала то, что должна была… мир меняется. Вы не остановите это. Ни вы, ни ваша тень.

— У меня нет тени.

— Пока нет. Она так сказала: пока нет. У вас не будет выбора. Ваш друг сделает то, что должен. И вам придется заглянуть в глаза своей тени. Как ей когда-то. Это будет справедливо. Ей так хотелось справедливости.

Кайя убрал боль и остановил мышечный спазм.

— Не понимала… не понимала, что Кормак ее использует. С самого начала… подсказал… направил… враг моего врага… я был для нее врагом и остался до последнего. Делайте то, что должны. Но я почти ничего не знаю.

Макферсон не лжет.

Он и в самом деле не знает почти ничего.

…две девочки играют в зеркало, и одна повторяет движения другой…

…делят наряды…

…шепчутся…

…пришивают к платью высокий воротник, чтобы скрыть серебряную полосу ошейника…

…наказана одна, но плачут обе…

…держатся за руки… смотрятся друг в друга, и уже не понять, кто чье отражение…

Решили за них, кто-то, кто имел право и правом воспользовался, возможно, не желая зла, но действуя так, как было принято. Четырнадцать лет — хороший возраст, чтобы изменить сознание.

Кайя ведь знает.

Он идет дальше, вытягивая правду. Разговор на повышенных тонах, и неудачная фраза, которая ломает все:

— Мир так устроен.

— Это неправильный мир. Я изменю его.

Страх Макферсона, что Ингрид действительно попытается. Она слишком молода, чтобы понять, насколько это опасно — менять устройство мира. Суд. И снова суд… она оступится и погибнет.

Нияр последним аргументом.

И неудача.

Ингрид слишком верит в цель, чтобы отступить. И не торопится. Год и снова год… Макферсон наблюдает, постепенно уговаривая себя, что все не так плохо, как кажется.

Любая боль утихает со временем.

А ненависть становится крепче.


— …он решил, что рядом с тобой Ингрид начала оттаивать, и потому предложил союз. Сына вернул.

Я слушаю Кайя, но как бы издалека. И не могу поверить в то, что слышу.

Кайя не лжет. Но я все равно не могу поверить.

Ингрид больше нет?

А она была когда-нибудь, та, которую я знала?

— Но потом до него дошли слухи о долгах. И Макферсон больше не мог позволить себе слепоту. Он выяснил, что Ингрид разорена. Ее земли проданы или заложены. Драгоценности — фальшивка. Она потратила все, что имела. И больше, чем имела. Боюсь, некоторые твои вещи… не удастся вернуть.

О чем он?

Ах да… шкатулка, стоящая у зеркала. Броши. Цепочки. Кольца. Подвески. Изящные мелочи, столь необходимые каждой даме. Я ведь никогда не пересчитывала их. И не особо обращала внимание на то, чем владею. Кольцо, тамга и браслет с золотой ласточкой при мне. А остальное не имеет значения.

Вот только сам факт, что Ингрид крала.

— Дальше. — Наша светлость должна знать все, как бы мерзко ни было.

— Макферсон считал, что его дочь использовали. Она так ненавидела отца, да и весь мир…

…который изуродовал ее…

— …а ненавистью легко управлять.

— Кормак?

— Больше некому. У нее была идея…

Навязчивая идея мести миру, который, возможно, и был несовершенен, но настолько ли, чтобы резать его по-живому?

Не знаю. У меня не выходит злиться на Ингрид. Мне жаль ее. Наверное, мертвецов легко жалеть.

— Кормак предоставил возможность идею воплотить в жизнь. Свел с нужными людьми.

…сумев остаться незапятнанным.

— Именно. — Кайя прикасается ко мне осторожно, словно опасаясь, что я оттолкну. — А вот у него было чем подкрепить обвинение против Макферсона. Только теперь это не имеет значения.

Потому что Макферсон мертв. Он предпочел заплатить жизнью за шанс для внука. Но я помню тот разговор… Что будет с Советом? Со мной? И с Кайя?

Страшно.

— Мы уезжаем, сердце мое. Сейчас. Ты должна переодеться.

Да. Скоро ночь, зимняя, долгая, черная. Самая подходящая для побега, потому что иначе, чем бегством, это не назовешь.

— Кайя, — у нас ведь есть еще время закончить этот разговор, — почему она не уехала?

Ответом — золотая пластина в его ладони. Тамга, которую у меня просили.

— Я закрыл город.

— Из-за нее?

Мне больно произносить имя Ингрид вслух.

— Нет. И да… работорговцы, пушки, наемники. Причин множество, но… — Он вытирает слезу с моей щеки. — Я думаю, что дело не только в этом. Ингрид имела цель. И сделала все, чтобы ее достичь.

— Достигла?

— Не знаю. Макферсон боялся, что да. Если так, то жизнь для нее потеряла смысл.

Зато смерть — это красиво. Символично.

— Почему я ничего не заметила? — Закрываю глаза, если открою — слезы рассыплются. — Мне казалось, что я ее понимаю… если не полностью, то лучше, чем остальные…

И я должна была увидеть хоть что-то.

Но что? Нож под юбкой? Тайное письмо, оброненное ненароком? Злость? Ненависть? Обиду?

Хоть что-то, что бы оправдало мою слепоту.

— Иза, я себя каждый день спрашиваю, почему раньше не видел в людях того, что вижу сейчас. И ответа нет. А если бы был…

— …ничего бы не изменилось.

Плакать не стоит. Нашей светлости пора научиться сдерживать эмоции и веру в людей.

— Когда ты понял?

— После зимнего бала. Не я, Урфин. В его списке осталось два имени.

Ингрид и леди Лоу. Кайя поэтому спрашивал, что я думаю о них.

— Почему ты выбрал Ингрид?

Он медлит с ответом, но все-таки признается:

— Кормак не пожертвует своей дочерью там, где можно пожертвовать чужой. Она и вправду была лишь тенью, которой позволили думать, что она свободна. Использовали. И убрали.

Странная логика, но я принимаю ее на каком-то инстинктивном уровне. Лорд-канцлер замешан. Во всяком случае Кайя верит в это, а я верю мужу. Он отпускает меня и, заложив руки за спину, принимается расхаживать по комнате.

…я не верю в совпадения. И в то, что Ингрид хватило бы ума и опыта обыграть дядю. А вот Кормак знал его. И меня. И Урфина.

…Магнус уехал…

…потому что надеялся собрать достаточно доказательств, чтобы сместить Кормака. Это именно та приманка, перед которой дядя не устоял. А Урфин вынужден был думать о том, как защитить Тиссу, и оказался вне игры. Впрочем, как и я. Хотя у меня для таких игр ума не хватает. Но в итоге ни дяди, ни Урфина нет, а Макферсон мертв. Его люди перейдут под крыло сильнейшего, и вряд ли они посчитают сильнейшим меня.

…а дальше что?

…не знаю. Он лишил меня и друзей и союзников.

Осталась лишь я.

…именно поэтому мы уезжаем сейчас. И плевать, как это выглядит. Я не буду рисковать тобой.

Меня хотят убить? Как-то уже и не смешно… Ингрид имела тысячу возможностей меня убить, но не стала. А те покушения? Неужели всего-навсего забава? Способ выместить злость?

И те листовки, выходит, тоже…

…к листовкам у меня тоже есть вопросы. Не к исполнению, но к содержанию. Откуда вообще пришла эта идея? Ее поддерживают, но она родилась не здесь.

Есть многое другое, о чем я не знаю. Наверное, знать не хочу. И даже злюсь на Кайя за то, что не соврал. Мог бы сказать, что с Ингрид несчастный случай приключился. Внезапная болезнь. Или еще что-то, что позволило бы запомнить ее другом.

— Иза, не убить — использовать. — Кайя опускается на колени и берет меня за руки. Он горячий или это я настолько замерзла? — Иза, чтобы защитить тебя, я пойду на все. Кормак это знает.

Я тот ошейник, который заставит Кайя слушаться команд.

Не хочу!

Но кто меня спрашивает?

— Мне нужна одежда. И обувь тоже. Что еще взять?

Шерстяные чулки и штаны из плотной ткани. Вязаный свитер, колючий до невозможности, рубаха и меховой жилет. Высокие ботинки со шнуровкой, с которой вожусь слишком уж долго.

Куртка на волчьем меху. Плащ. Перчатки. И рукавицы. Шарф.

Во дворе — побег идет по правилам, тайным ходом, и свеча в руке вносит в происходящее ноту безумной романтики — ждет Сержант.

— Гору оседлал, — он хлопает по шее массивной кобылы меланхоличного вида, — Гнев заводным. В седельных — еда и одеяло. Продержусь столько, сколько смогу…

…он будет охранять наш покой. Мы скорбим. И не желаем никого видеть.

…потом будет погоня?

…нет. Потом им придется признать, что в мое отсутствие их полномочия не столь широки. И ждать возвращения.

Многие, полагаю, не дождутся. И вот совершенно их не жаль.

— Леди, берегите себя. — Это почти пожелание удачи. И я хочу ответить, но не знаю, что принято отвечать в подобных случаях. Кайя же легко забрасывает меня на спину Горы. И сам взлетает в седло.

— Удобно?

Вполне. И надежно — Кайя обнимает меня и укрывает плащом. Гора ступает мягко и бесшумно почти. Есть в ее движениях что-то кошачье.

— Мы кота забыли.

Как-то нехорошо…

— Сержант присмотрит за ним. За всеми присмотрит.

На мосту Гора переходит на рысь, и гулкие удары копыт съедает эхо. Оно на нашей стороне. А ветер спешит замести следы. На мгновение выглядывает луна и тут же прячется, словно опасаясь, что ее сочтут сообщницей.

Город дремлет, улицы пусты, и на крышах домов прирастают сугробы.

Мы минуем площадь и храм, почти растворившийся в черноте ночи. Городская стена выплывает белой лентой, разорванной круглыми башенками. Редкие огни. Стража. Безотчетный страх, над которым я смеюсь, — кто осмелится задержать Кайя?

Звук доносится со стороны моря. Он прорывается сквозь камень и снег, рассыпаясь на осколки, которые умирают под копытами коня. И Кайя останавливает Гору.

Рвется и срастается такая знакомая, такая чудесная песня, переплетаясь голосами, каждый из которых лишь отражение другого.

— Паладины пришли. — Кайя поднимает меня, придерживая обеими руками, хотя кобыла стоит спокойно. — Я хотел показать тебе остров. Там я отдыхаю. Одна ночь в году…

…и ее лишили.

— Там красиво?

— Очень.

…белый-белый камень, вырастающий из самого моря, созданный бабочками и оттого сохранивший эхо жизни. Зимнее море ластится к ногам. Лунная дорожка соединяет далекие берега, но вряд ли кто рискнет пойти по этому мосту.

— Сначала он приходил один. И мы разговаривали. Точнее, говорил я, но казалось, что он понимает. А пару лет назад привел ее…

Он много больше и выглядит грузным. Он идет низко, почти задевая крыши домов, точно пытаясь встать между землей и небом, защищая тех, кто дорог.

Она легче, изящнее. Ее шкура в лунном свете отливает серебром, и этот наряд ей к лицу.

— Сейчас вот… — Кайя указал на третью тень, спрятавшуюся в облаках. — Наверное, хотел познакомить, а меня не будет.

— Он вернется.

Паладин замер. А песня сменила тон. Теперь в ней слышался вопрос, который Кайя понял.

— Я должен. Мне тоже есть кого защищать.

И снова вопрос. Сомнение.

— Не от тебя. От людей. Я вернусь. Обещаю.

Его слышат и более того — понимают. Вздох. И пожелание удачи. Взмах плавников, рождающий ветер, и паладин поднимается выше. Удар хвоста — воздух стонет под тяжестью туши, — и он исчезает в рыхлых перинах облаков.

И песня смолкает.

А я откуда-то знаю, что паладины не пойдут к острову, потому что встреча, ради которой они приходили, уже состоялась.

— Не считаешь меня безумным? — Кайя заставляет сесть.

— Нет… ты должен запретить охоту на них!

Потому что именно она — истинное безумие.

— Пытаюсь. Но люди привыкли охотиться. На них. Друг на друга. Не важно на кого. По-моему, им просто нравится убивать.

Ну вот, разбередила душу.

— Те, кто нас создал, думали, что у людей не хватает времени. Что если дать время, то они изменятся. Наверное, прошло еще слишком мало…


Юго едва не упустил момент.

Он лежал на крыше, голым животом на снегу, и снегом же укрытый. Винтовка примерзла к рукам и щеке, останутся следы, но это больше не имело значения.

Наниматель мертв.

Позер.

И трус, если не хватило силы духа довести до конца то, что задумал. Крови испугался?

Или ответственности?

Собственных эмоций? Одно дело — причинять боль незнакомым людям. И другое — видеть, как страдает тот, кто успел стать близким. Видеть и не отступать.

Пожалуй, упрямство нанимателя стоило уважения.

Плевать. Контракт заключен. И его не отменишь. Юго позволил цели приблизиться. И палец лег на спусковой крючок. Дыхание привычно остановилось, лишь сердце билось в прежнем ровном ритме.

Но потом появились паладины, и все перемешалось. Их голоса проникали в Юго, выворачивая наизнанку, пластая на проклятом снегу под неподъемным грузом призраков.

Нет, Юго ни о чем не жалел.

И вряд ли изменил бы прошлое, появись у него такая возможность.

Он просто плакал, уткнувшись в пуховое покрывало зимы. И когда осмелился поднять голову, то оказалось, что цель ушла.

Почти.

Перекрестье прицела. Знакомая тяжесть оружия. И дрожь в ногах. Главное, руки помнят, что делать. Далеко… ненадежно… и перед глазами плывет.

Но, мысленно попросив прощения — прежде он не опускался до подобных глупостей, — Юго нажал на спусковой крючок…

Ему бы хотелось промахнуться.


Некогда стена, окружавшая город, была не столь высока. Она многажды перестраивалась, расширялась, вмещая все новые и новые кварталы, пока не превратилась в некое подобие каменной реки в извилистом ее течении. Плотинами на ней стояли ворота, которые на ночь запирались. И даже в порту, всегда отличавшемся куда большей свободой ввиду близости моря, поднимали цепи. Свитые из толстого железа, проросшие шипами и известняковой коростой, они связывали многочисленные прибрежные островки. Рукотворная железная паутина становилась непреодолимым препятствием на пути кораблей.

Позже я много раз спрашивала себя о том, что было бы, если бы Кайя выбрал морскую дорогу.

Или любую другую, кроме той, протянувшейся к Северным воротам.

Я видела их — черные створки, укрепленные полосами сырцового железа. Решетку. Струны цепей, натянутые до предела. Огромный ворот… коновязь и круглое, какое-то раздутое брюхо сторожевой башни.

Сколько нам не хватило? Минуты?

Минута — это много.

Восемьдесят ударов сердца.

Вот навстречу нам бежит человек, придерживая левой рукой меч, который как-то нелепо оттопыривается, и я понимаю, что человеку жуть до чего неудобно ходить с мечом.

Сорок…

Он взмахивает и что-то говорит.

Тридцать и двадцать.

Меч выворачивается и бьет его по ноге.

Десять.

Кайя собирается ответить, но вместо этого вдруг встает на стременах.

Обрыв.

Кайя падает на конскую шею, придавливая меня к ней всей тяжестью. Становится невыносимо больно. И я не сразу понимаю, что эта огненная, раздирающая изнутри боль не моя.

Запоздалый гром будоражит город.

Я кричу. Наверное. До сих пор не знаю, наяву или в мыслях.

— Иза. Поводья. Возьми. В храм. Успеть.

Он жив. Пока.

— Надо. Успеть.

Кайя повторяет, и я послушно беру поводья. Кажется, бью Гору… или это Кайя? Он держится прямо, но я-то вижу, что происходит.

Осколок чужого мира в его плече. Затянувшаяся рана, запертая кровь. И алые всполохи, которых становится больше. Круги по воде.

Круги по огню.

Улица гремит и будто прогибается. Мелькают дома. Я не знаю, правильно ли выбрала дорогу, но лишь подгоняю Гору. Свистом. Криком. И голос похож на птичий клекот. Вою — не плакать.

Не время.

Кайя жив. Он держит меня или держится сам — не понять. Если вдруг упадет, я просто не сумею его поднять. А чужой мир расползается по его крови.

Это яд.

И пламя, которое вот-вот выплеснется на спящий город.

Я вижу взрыв. И огненный цветок на тонкой ножке. Он тянется к небесам и, дотянувшись, раскрывает аккуратные лепестки. Доли секунды, и лепестки выворачиваются, рождая звуковую волну, которая сметает стены, давит крыши, мешает живое с неживым. И сам воздух вспыхивает, выплавляя камень…

Так будет. Если мы не успеем.

Время стало медленным. Мир — вязким. Я собираю огонь, столько, сколько могу, уговаривая его подождать…

— Иза… я…

— Молчи.

Вот храм. Черный куб. Черные ступени, на которых Гора оскальзывается, но не падает. Черные ворота. И еще чернота, словно нам мало.

Эта — другая.

Нет больше ни потолка, ни пола, ни стен, ничего, кроме Кайя, который кое-как сползает с Горы. Та отказывается идти дальше, к далеким созвездиям мураны. А я не сомневаюсь, что нам надо туда.

Кайя пытается отмахнуться от помощи, но это мое право — быть рядом с ним.

В нем слишком много огня, чтобы я разжала пальцы.

— Иза…

— Молчи.

— Нет. Я уйду. Вернусь. Рана несерьезна.

Вижу. Неужели Кайя забыл, что я вижу происходящее с ним?

— Надо только вытащить пулю. В Центре… вытащу. И я вернусь.

Нити мураны тянутся к нему, касаясь волос, кожи, пробираясь глубже. Но как бы жутко это ни выглядело, я слышу, как утихает боль. Но закрываю рот руками, чтобы не закричать.

Темнота размывает Кайя.

— Не бойся. Переход. Выглядит так. Отойди. Будет всплеск. Направлю.

Не боюсь. Отступаю. Ему и без того сложно, чтобы еще меня успокаивать. Я смотрю в его глаза, пытаясь поверить, что это расставание будет недолгим.

Кайя никогда не лгал мне.

И что такое пуля… кусочек металла… разве кусочек металла причинит Кайя вред? Пулю вытащат. Раны затянутся. И Кайя вернется. Мне просто надо подождать. И слезы вытереть. Все ведь будет хорошо. Я верю. А вера способна мир изменить.

Я улыбаюсь его тени.

И черноте, в которой рокочет эхо далекого взрыва. Я даже не уверена, случился ли он.

Сажусь на пол, позволяя муране обнять и меня. Она ластится, успокаивая, повторяя его слова, сохраняя для меня его запах, и если закрыть глаза, то можно себя обмануть. Представить, что Кайя рядом.

Что уже вернулся.

Не знаю, как долго я просидела. Наверное, долго, если не увидела, как и откуда появился Сержант. Он набросил на мои плечи плащ и спросил:

— Что случилось?

— Кайя ранен. Он ушел, но обещал вернуться.

Ушел, но обещал вернуться…

И меня душит безумный смех. Я хохочу и глотаю слезы, пытаюсь вырваться из рук Сержанта, который — вот глупец — думает, что способен удержать меня. Бью его. Кричу. Обзываю. Прошу мурану открыть переход, угрожаю спалить храм дотла, умоляю о прощении… и успокаиваюсь.

— Вернется. — Сержант гладит меня по голове. — Конечно, вернется. Вы ведь живы. Значит, и он жив. Послушай себя, Иза. И поймешь, что с ним происходит.

— Он далеко.

— Неважно. Мой брат как-то сказал, что сам умер вместе с Элен. Что эту пустоту ни с чем не спутать. А ты жива.

Жива. Наверное.

И с новой силой я вслушиваюсь в собственные ощущения.

Нет боли. Нет пустоты. Нет страха.

Есть ожидание.

— Видишь?

Да. Наверное. Я могу дышать. И держать меня не надо. Я прекрасно сама стою на ногах.

— Извини за то, что я…

Обозвала его ослом. И скотиной бесчувственной. И еще, кажется, совсем нецензурно.

— Женщина, — вздохнул Сержант.

Хорошо, что в темноте я не способна увидеть его лица. Сгорела бы со стыда. А следом приходит понимание: я осталась одна.

— Что теперь делать?

Сержанту ответ известен:

— Возвращаться в замок. И воевать.

# Примечания

1

«Леди Изабель и разбойник», старинная английская баллада. — Пер. автора.

2

Сыроток и варенец — разновидности ворвани, жира, добываемого из морских млекопитающих.

3

Йол — разновидность парусных судов, использовавшихся преимущественно для рыбной ловли.