# Мир воров

Роберт Линн Асприн

Добро пожаловать в Санктуарий — «МИР ВОРОВ» — город изгоев и авантюристов, магов и чародеев, невольников и аристократов, прекрасных женщин и зловещих монстров, город менестрелей, художников и хладнокровных убийц, где Силы Зла правят бал, и Боги сходят с небес, где жизнь человеческая коротка и непредсказуема, где Смерть собирает свою кровавую дань — город по ту сторону ваших самых безумных снов. Этот город, придумал Роберт Асприн. Он созвал под знамёна своей идеи весь цвет мастеров в жанре фэнтази: Джанет Моррис, Эндрю Оффута, Кэролайн Черри, Филипа Жозе Фармера, Альфреда Ван Вогдта, Линн Эбби, Дэвида Дрейка и других известных авторов. Прочтите одну из лучших фантастико-приключенческих серий, тираж которой превысил миллион экземпляров, и вы получите настоящее удовольствие.

# Роберт Асприн. Лик Хаоса

## ПРЕДИСЛОВИЕ

«Лик Хаоса посмеется над нами всеми еще до завершения цикла!»

Эти слова, едва различимые среди гомона базара, достигли ушей Иллиры, пригвоздив ее к месту. Бросив озирающегося в недоумении мужа, она стала прокладывать себе дорогу сквозь толпу в сторону голоса. Хотя девушка была всего лишь наполовину С'данзо, карты являлись ее профессией, и моральные обязательства перед кланом требовали выявить того, кто проник в их секреты.

Желтозубая улыбка мелькнула в глубокой тени возле прилавка. Вглядевшись, она узнала Хакима, старейшего и самого признанного сказителя Санктуария, который прятался под навесом от яркого утреннего солнца.

— Доброе утро, старый, — сказала она холодно. — И что же еще сказителю известно о картах?

— Слишком мало, чтобы зарабатывать ими на жизнь, — ответил Хаким, лениво почесываясь, — но достаточно для неуча, чтобы толковать их смысл.

— Ты говорил о Лике Хаоса. Не станешь же ты убеждать меня, что заплатил за гадание.

— Это не для меня, — махнул рукой сказитель. — Я предпочитаю, чтобы будущее приносило сюрпризы. Но глаз у меня наметанный, и я знаю, что эта карта означает серьезные перемены. Не требуется никакого особого дара, чтобы понять, что она часто будет появляться во время гаданий в эти дни, когда чужаки заполнили город. У меня есть уши, Иллира, и есть глаза. Старый человек слушает и наблюдает, и этого достаточно для того, чтобы его не смогла одурачить некая особа, которая, судя по походке, гораздо моложе, чем хочет казаться с помощью грима и одежды.

Иллира нахмурилась. — Такие разговоры могут стоить мне жизни, старый.

— Ты ведь мудрая женщина. Достаточно мудрая, чтобы знать цену молчанию, ибо голодный язык разговорчивее сытого.

— Отлично, Хаким, — предсказательница судьбы улыбнулась, опуская монету в протянутую руку. — Ублажи свои уши, глаза и особенно язык хорошим завтраком за мой счет… и чашей вина в честь Лика Хаоса.

— Минуточку, госпожа, — окликнул ее сказитель, когда она уже повернулась, чтобы уйти. — Погоди! Это же серебренник.

— Твои глаза как всегда остры, старый черт. Прими эту монету как плату за храбрость. Я же знаю, на какие трудности тебе приходится идти, чтобы добыть сюжеты для своих историй!

Хаким опустил монету в кошель, привязанный под туникой и услышал приятный звон, когда она присоединилась к своим товаркам. В эти дни он выпрашивал деньги на завтрак больше по привычке, чем из необходимости. С появлением в городе богатых чужаков, кошельки в Санктуарии толстели. Даже попрошайничество становилось легким делом, ибо люди делались менее скаредными. Некоторые, подобно Иллире, казалось, просто горели желанием избавиться от денег. За одно только сегодняшнее утро он уже набрал монет на десять завтраков, не приложив тех усилий, что раньше требовались для одного. После десятилетий упадка, Санктуарии возвращался к жизни с приходом богатых бейсибских войск. Их военная мощь была во много раз больше, чем та, которой мог противостоять санктуарский гарнизон, и только тот факт, что иностранцы не претендовали на управление городом, оставил номинальную власть в руках Принца и его министров. И все же в воздухе витала некая угроза, придавая привкус опасности привычным занятиям людей…

Продолжая почесываться, сказитель сощурился от света утреннего солнца, пряча глаза в многочисленных морщинах. Это было… нет, это было слишком здорово, чтобы быть правдой.

Долгие годы страданий научили его смотреть дареному коню в зубы. За все подарки приходится платить, хотя сама мысль об этом может кому-то показаться кощунственной. Судя по всему, и за внезапное процветание, принесенное чужестранцами, этой чертовой дыре, известной под названием Санктуарий, в свое время придется расплатиться сполна. Единственное, чего не мог сейчас сказать Хаким — так это, насколько велика и ужасна будет цена этого подарка. Возможно, обладатели более острых, чем у сказителя, глаз могли бы определить долгосрочные последствия вторжения. Но и ему не помешает держать ухо востро и…

— Хаким! Вот он! Я нашел его! Хаким! Сказитель мысленно зарычал, когда ярко разодетый подросток запрыгал перед ним, размахивая руками и указывая своим приятелям его укрытие. Слава тоже имеет свою цену… в данном случае она явилась в образе Микали, юного хлыща, чьим основным занятием, похоже, было тратить папашины денежки на красивую одежду. Не считая того, что он сам назначил себя герольдом Хакима. И хотя получать деньги из фешенебельных кварталов Санктуария было приятно, сказителю частенько хотелось провести день-другой в полной безвестности, когда приходится полагаться только на собственное остроумие и опыт рассказчика. Тогда он укрывался в своих любимых притонах на базаре и в Лабиринте.

— Вот он! — объявил юнец своей быстро растущей аудитории. — Единственный человек в Санктуарий, который не убежал и не спрятался, когда бейсибский флот вошел в нашу гавань, Хаким шумно откашлялся. — Мы с вами знакомы, молодой человек?

Юнец вспыхнул от растерянности, а по толпе пронесся издевательский смешок.

— Ну к… конечно же вы должны меня помнить. Это я, Микали. Вчера…

— Если вы знаете меня, — прервал его старик, — то несомненно должны знать, что я рассказываю свои истории не для укрепления здоровья, равно как и то, что я не терплю остолопов, которые закрывают меня от публики и мешают ей раскошелиться.

— Да, разумеется, — просиял Микали. Достав из кармана красивый шелковый носовой платок, он сложил его в ладонях наподобие чашки и начал обходить собравшихся, собирая монеты. Как всегда, юноша не склонен был совершать этот ритуал в молчании.

— Подарок для величайшего рассказчика Санктуария… Послушайте историю о высадке флота бейсибцев из уст одного из тех, кто приветствовал их на берегу… Подарок… Что это? Медяки?! Для Хакима?! Спрячь их поглубже в свой кошелек или убирайся прочь! Здесь перед вами сидит храбрейший человек в городе… Спасибо… Подарок для храбрейшего человека в Санктуарий!..

Спустя короткое время в платке набралось две пригоршни монет, и Микали с сияющей улыбкой торжественно вручил их Хакиму. Сказитель небрежно взвесил узелок в руке, кивнул и сунул его под тунику, тайно наслаждаясь разочарованным видом юнца, когда тот осознал, что красивый платок ему не вернут.

— Я обосновался на пристани около полудня, но к тому времени, когда причалил бейсибский флот, уже давно стемнело. Тьма была такой густой, что я даже не разглядел, как с борта одного из кораблей спустили маленькую лодку. И лишь когда они зажгли фонари и начали тянуть корабли к пристани, я догадался об их намерении высадиться до рассвета, — начал Хаким.

На самом деле в ту ночь Хаким задремал и очнулся лишь, когда лодка уже подплывала к берегу. Даже любопытство сказителя имеет свои пределы.

— Зрелище было — ребятишек пугать; усыпанные огоньками фонарей суда подползали к нашему городу словно пауки из ночного кошмара, прокладывая дорогу к жертве по черному зеркалу моря. Хотя я и слыву храбрецом, честно говоря, в тот момент мне не хотелось быть обнаруженным. Мудрый знает, что темнота слабого укрывает, а сильного изматывает.

Многие в толпе закивали с понимающим видом. Это был Санктуарий, и каждому из слушателей, независимо от общественного положения, частенько приходилось в случае необходимости прятаться в темноте, причем многие делали это гораздо чаще, чем считали нужным в этом сознаться.

— Тем не менее, когда эти люди высадились на берег, и я смог разглядеть, что они не очень отличаются от нас, я вышел из своего укрытия и шагнул им навстречу.

На этот отчаянный поступок Хакима толкнула гремучая смесь из нетерпения, любопытства и винных паров… причем преобладало последнее. Ибо, поскольку сказитель действительно с полудня торчал на своем посту, он старательно вознаграждал себя за терпение вином, которое кто-то оставил без присмотра в прибрежной таверне. Поэтому, когда лодка причалила, его качало больше, чем судно, спустившее ее.

Команда, высадившаяся с лодки, прошагала по пирсу к набережной, но, вместо того, чтобы проследовать в город, люди сбились в плотную кучку и принялись ждать. Время шло, но другие лодки не спешили пристать к берегу. Похоже, этот авангард ожидал, когда к нему выйдет делегация из города. Если это было действительно так, подумал Хаким, им придется прождать до рассвета.

— Вам следует пройти во Дворец! — крикнул он не раздумывая.

При звуке его голоса вся команда повернулась и уставилась на него своими стеклянными глазами.

— Дворец! Идти во Дворец! — повторил Хаким, не обращая внимание на покалывание в затылке.

— Хаким! — одна из темных фигур жестом поманила его подойти поближе. Какие бы опасности не рисовала ему богатая фантазия относительно этой встречи, меньше всего он ожидал, что его окликнут по имени.

Почти против воли, ноги сами нетвердо понесли сказителя к чужестранцам.

— И первый, кого я увидел, был тот, кого я увидеть совсем не ожидал, — признался Хаким слушателям. — Это был ни кто иной, как наш Хорт, которого все мы считали погибшим в море вместе с отцом. Скажу только, что я был потрясен, обнаружив его среди живых, да еще в компании захватчиков.

— Ну, сейчас-то вы все уже не только имели возможность увидеть бейсибцев, но и успели привыкнуть к их странной наружности. А первой встречи с ними на пустынной пристани, как это случилось со мной, было достаточно, чтобы повергнуть в панику сильного мужчину… а я далеко не силен. Руки держащие фонари, были чем-то оплетены, словно люди шли по дну морскому, а не плыли по волнам. Рукоятки мечей, торчащие из-за спин воинов, я приметил издалека, но вот чего я не разглядел сразу — так это их глаза. Эти темные немигающие глаза, в глубине которых отражался свет фонарей, убедили меня в том, что они набросятся на меня, как стая зверей, если я выкажу малейшие признаки страха. Даже сейчас, при свете дня, эти глаза могут…

— Хаким! — Сказителю было приятно заметить, что не он один вздрогнул от внезапного окрика. Он еще не потерял хватки, заставляющей аудиторию полностью погрузиться в историю. Все они забыли о сверкающем утре и стояли сейчас вместе с ним на освещенном фонарями пирсе.

Но тут же вслед за гордостью, захлестывая ее, возникла волна гнева от того, что его прервали на середине. И взгляд, который он кинул на невежу, был далеко не дружественным.

Это Хорт, сопровождаемый двумя бейсибскими воинами. На мгновение Хакима охватило мистическое чувство, словно юноша шагнул в жизнь прямо из его рассказа.

— Хаким! Я пришел за тобой. Сама Бейса желает тебя видеть.

— Ей придется подождать, — заявил сказитель, не обращая внимания на ропот публики. — Я дошел только до середины рассказа.

— Это важно, — настаивал Хорт, — она хочет предложить тебе должность при дворе.

— Нет, ты не понимаешь, — отрезал Хаким, раздуваясь от гнева и не делая ни малейшего движения, чтобы подняться на ноги. — У меня уже есть работа… и будет до тех пор, пока я не закончу свой рассказ. Эти добрые люди поручили мне развлекать их, и я намерен выполнить это желание вплоть до полного удовлетворения. Тебе и твоим пучеглазым дружкам придется немного подождать.

С этими словами Хаким повернулся к своей аудитории, игнорируя недовольство Хорта. И было совсем неважно, что на самом деле ему вовсе не хотелось продолжать рассказ, так же как и то, что служба у главы бейсибского правительства в изгнании будет, несомненно, очень доходной. Любой сказитель, а тем более, лучший сказитель Санктуария, никогда не нарушит свой профессиональный долг и не прервет историю на середине, какими бы заманчивыми не выглядели контрпредложения.

Давно прошли те времена, когда его можно было сбить с толку парой монет. Гордость старого сказителя росла вместе с его достатком, а Лик Хаоса влиял на Хакима не меньше, чем на любого другого гражданина Санктуария.

## Джанет МОРРИС. ВЫСОКАЯ ЛУНА

К югу от Караванной Площади и моста через реку Белая Лошадь поселилась ведьма-нисибиси. Она выбрала эту уединенную усадьбу — трехэтажное «главное здание» с флигелями — не столько из-за того, что ее земельные угодья простирались до самого берега реки (которая скроет в своих водах любую тайну), сколько из-за близости к складам Набережной, зоне ее деловых интересов, а также к Площади, на которую ее караванщик мог наведываться в любое время, не вызывая подозрений.

Караван служил прикрытием ее незаконной деятельности. Наркотики и различные товары, которые она контрабандой ввозила в город и распространяла в кварталах Подветренной, налаживая отношения с определенными слоями местного населения, нужны были колдунье не больше, чем это пришедшее в упадок поместье. Вся эта деятельность служила для отвода глаз, как меньшее преступление, которое смогут предъявить ей в случае, если ранканская полиция или пасынки маршала Темпуса (ударный отряд наемников) выйдут на след ее подручных и притянут Роксану к суду.

В последнее время ей очень докучала парочка пасынков. И Джагат — ее главный разведчик — был весьма обеспокоен этим. Даже их илсигский связной, невозмутимый Ластел, проживший более десяти лет в Санктуарии (этой помойной яме Ранканской Империи, куда стекались всевозможные отбросы) и умудрившийся все это время прятать свою истинную сущность под маской хозяина таверны в Лабиринте, — даже он был не на шутку встревожен тем вниманием, которое уделяла ей эта парочка.

Вначале Роксана думала, что ее соратники перестраховываются. Ей тогда казалось, что она задержится здесь ненадолго — лишь до момента низвержения ранканского Бога Войны Вашанки. Дискредитация этого идола государственного культа и была истинной целью, с которой ведьма-нисибиси, Роксана, покинула твердыню за Стеной Чародеев и спустилась из своего заоблачного жилища на неоглядной вершине сюда, вниз, к смертным и проклятым, выполняя волю Лакана Аджани — главнокомандующего Мигдонианского Альянса, под контролем которого находились все земли к северу от Стены Чародеев, и с которым маги-нисибиси объединились в борьбе против Ранканской Империи.

Во всяком случае, так объяснил ей ее господин и возлюбленный, когда приказал спуститься сюда. Она не спорила — ведь за все приходится платить, а Роксана уже лет десять не была в деле и успела забыть вкус опасности. К тому же, если один откажется служить Мигдону — только один — пострадают все. Альянс был слишком силен, чтобы спорить с ним. Поэтому она и оказалась здесь вместе с другими, достойными лучшей участи. Словно некая сила, более могущественная, чем сила магии, взметнула тропический ураган, который очистил землю, пригнав их сюда.

Задача была выполнена, Вашанка уничтожен, я она давно была бы дома, если б не сотня кораблей из Бейсиба, что вошли в порт и разрушили все планы. Из Мигдона, столицы Альянса, по сети нисибиси пришло слово о том, что ей должно остаться.

Вот почему возникла настоятельная необходимость обезвредить эту парочку, крутившуюся возле ее юбки: поймать в ловушку, подкупить, продать в рабство. Или, на худой конец, уничтожить. Но осторожно, очень осторожно. Ибо Темпус, с которым она сражалась тридцать лет назад, когда он вел Оборонительную Войну на подступах к Стене Чародеев, был живым воплощением всех двенадцати Богов-Громовержцев: армии, которые он благословлял, не знали поражений — его нельзя было победить в войне. Битва была его жизнью, и он сражался как сами боги, как порождение высших сфер, состоя в дружеских отношениях с теми нематериальными силами, на которые не действовало обычное колдовство, убийственное для людей.

А теперь в Мигдонианском штабе решили, что его необходимо удалить с поля боя — вывести из игры на южном театре военных действий, оттеснить на север, где колдуны смогут нейтрализовать его. Таково было новое слово господина и возлюбленного, которое он прислал ей — увести Темлуса на север или сделать бессильным там, где он находится сейчас. Низвергнуть бога, которому он служил, было несложно. Но Роксана сомневалась в том, что это лишит его могущества: ведь были другие Боги-Громовержцы, и Темпус, который под разными именами сражался в таких измерениях, где она ни разу не бывала, знал их всех. Низвержение Вашанки испугает ранкан и даст надежду илсигам, но едва ли сплетни и ворожба даже лучшей из ведьм заставят Темпуса сложить руки и склонить голову. Стало быть, обратить его в бегство было невозможно. Остается попробовать заманить его на север. Ибо Роксана устала от Санктуария. Ее обоняние страдало от вони, которую восточный ветер нес с Низовья, северный — с Рыбных рядов, западный — из Лабиринта и южный — не то с боен, не то из Дворца, она не могла разобрать точно.

Итак, она решила созвать совет, что само по себе уже было дерзким поступком, да не где-нибудь, а в своем жилище на высочайшем пике Стены Чародеев. Когда все были в сборе, Роксана почувствовала страшную усталость (это ведь настоящий подвиг — переместить свою душу на такое расстояние) и разочарование. Но ей необходимо было изложить свою стратегию и получить одобрение, хотя самолюбие было задето тем, что приходится советоваться.

Добившись утверждения плана, колдунья немедленно приступила к действиям. Для начала она зашла к Ластелу и устроила ему разнос, скверно ругаясь: «Согласно нашему договору ты должен был завербовать сестру Темпуса, Сайму. Если ты не способен сделать это, илсиг, значит я плачу тебе слишком много за ничтожный талант третьеразрядного жулика».

Могучий борец напряг свой обманчиво мягкий живот. У него был просторный дом в восточной части города; в загонах лаяли собаки, а отборные особи валялись перед гостями на цветастых ковриках в объятиях смазливых, одурманенных кррфом рабынь — Роксане претили подобные развлечения, чего нельзя было сказать о Ластеле, чей потный лоб и шумное дыхание свидетельствовали о том, что, подобно дюжине своих гостей, он находил это зрелище возбуждающим.

Смуглый илсиг не видел ничего дурного в порабощении собственных соплеменников. У нисибиси были иные представления о гордости. И пусть рабство для них пока еще остается достаточно комфортабельным — они познают скоро все его ужасы.

Слова Роксаны задели хозяина дома, и Ластел так резко приподнялся на локте, что кушетка под ним покосилась. Он тоже принимал кррф — не курил его по илсигскому обычаю, а смешивал с другими наркотиками, что позволяло зелью проникать в кровь прямо через кожу. Эффект получался непредсказуемым.

Как она и надеялась, ее слова преодолели дурман кррф. В помутневших глазах показался страх. Он знал, кто она — ведь страх был ее профессией. Любой из горожан был бы перед Роксаной бессилен, стоило ей решить, что та или иная оробевшая душа способна позабавить ее. Испарения страха действовали на нее так же, как кррф на местных.

Здоровяк хныча затараторил оправдания: «Женщина „исчезла“… ее унес сам Ашкелон, Властелин Снов. На празднике Гильдии Магов, где произошло низвержение бога, все видели это. Ты можешь не верить моим словам, но есть сотни свидетелей».

Она вперила в него взгляд своих бледных глаз. Илсигов недаром называли «скользкими», и Ластел со своей трусливой натурой вполне оправдывал это прозвище. Несмотря на отвращение, она не отводила взгляд.

Ее визави опустил глаза, бормоча, что их соглашение не ограничивалось одной убийцей магов Саймой; что он и без того много сделал за ничтожную, кстати, плату; что риск слишком велик.

И чтобы доказать, что по-прежнему предан ей Душой и телом, опять принялся предостерегать ее насчет тех пасынков: «Та парочка ублюдков, которых Темлус натравил на тебя — вот что должно беспокоить нас, а не деньги, поскольку никому из нас не удастся их потратить, если…» — одна из рабынь вскрикнула, Роксана не поняла, был ли это крик боли или наслаждения — Ластел же даже не взглянул в ее сторону, продолжая — «…Темпус раскопает, что мы держим тридцать брусков кррфа в…»

Она перебила, не дав ему произнести название тайного места: «В таком случае сделай то, что я прошу, не задавая вопросов. Мы избавимся и от неприятностей, которые они нам доставляют, и получим собственные источники информации, которые скажут нам, что Темпус знает и чего не знает».

К ним приблизился раб с вином, и оба взяли по бокалу. В руках Роксаны любая жидкость приобретала волшебные свойства — глядя в ее глубину, она ясно видела, как шевелятся мысли в жирных мозгах торговца наркотиками.

Он думал о ней, и она увидела собственную красоту: эбонитовые волны волос, бархатный румянец на щеках. Она представлялась ему обнаженной, на полу, с собаками. Без единого слова, рефлексивно, она послала ему проклятие, наградив социально опасной болезнью, которую в Санктуарии не мог вылечить ни один маг или цирюльник, со всеми прелестями этого недуга в виде множественных язв на губах и члене. Вирус угнездился в мозгу и мог проявиться в любой момент. Она сделала это почти незаметно для себя, так — легкое проявление темперамента. Пусть его внешность соответствует состоянию души, решила она.

Чтобы изгнать свою длинноногую наготу с поверхности вина, она перешла к делу; «Ты знаешь других владельцев баров. У хозяина пивной дочь заканчивает школу. Вызовись устроить ей и ее друзьям вечеринку и дай знать, что собираешься продать им кррф. Затем пусть твой лакей отведет их к Перекрестку Развалин и оставит там — полудюжину девчонок-подростков, заблудившихся в дурмане и трущобах».

— И на это, по-твоему, клюнут два порочных пасынка? Да знаешь ли ты, что это за люди — Джанни и Стеле? Да они удовлетворяются друг другом, эти уроды. Девушки — вне сферы их интересов. А Стелса я вообще никогда не видел рядом с женщиной. Безусловно…

— Безусловно, — мягко прервала она, — тебе не нужно знать больше этого, особенно, если все закончится неудачей. В таких делах лучшая защита — неведение.

Она не стала ничего рассказывать ему о том, что Стеле, которого звали Никодемус, пришел из Азеуры, где он получил свое боевое имя, О том, что он проделал путь от Сира через Мигдонию в поисках тресской лошади, нанявшись в караван охранником и подсобным рабочим. Или о том, что в результате нападения на караван бандитов, отбивших партию товара, ему пришлось год прослужить крепостным слугой у мага-нисибиси — ее господина и возлюбленного. Словом, на шее Никодемуса был шнурок, который оставалось только затянуть.

А когда он почувствует это, будет уже поздно.

***

Темпус разрешил Нико случить его гнедую кобылу со своим тресским жеребцом, чтобы пресечь слухи, которые ходили среди авторитетных пасынков. Поговаривали о том, что, поручив Нико и Джанни опасное задание в городе, командир хотел тем самым наказать черноволосого бойца, который отверг предложение Темпуса стать напарником, выбрав Джанни, в результате чего оба были вынуждены покинуть ряды пасынков.

Теперь кобыла была беременна, и Темпусу не терпелось узнать, что за жеребенок получится от такого союза. Однако сплетни не утихали.

Критиас, заместитель Темпуса, прервал свой официальный доклад, и сидел, помешивая пальцем, остывающий напиток из вина с солодом и кусочками козьего сыра, затем вытер палец о шишковатую кирасу, отполированную за долгие годы. Они встретились в гостинице гильдии наемников, в общем зале, темном, как запекшаяся кровь и безопасном, как могила. Здесь Темпус давал приют наемникам-ветеранам, ибо офицеры, принимавшие участие в секретных акциях, не могли жить в казармах вместе с остальными пасынками. Здесь можно было тайно встретиться в случае необходимости — как правило, Темпус ограничивался шифрованными посланиями, которые доставлялись молчаливыми курьерами.

Крит, видимо, тоже не одобрял решение Темпуса, пославшего шпионить за ведьмой этого простодушного кавалериста Джанни и Нико, самого молодого из пасынков. Секретные операции были сферой деятельности Крита, и Темпус своими действиями нарушил соглашение. Темпус приказал Криту осуществлять общее руководство операцией, и тот, криво усмехнувшись, заявил, что будет опекать юнцов, но не возьмет на себя вину в том случае, если они попадутся в ведьмины сети.

Темпус согласился с красивым агентом Сайра, и они перешли к другим вопросам: Принц-губернатор Кадакитис настаивал на задержании работорговца Джабала, чье имение пасынки разгромили и сделали собственной резиденцией.

— Когда этот черный ублюдок уже был у нас в руках, ты позволил ему уползти.

— Кадакитис потерял к нему интерес, — пожал плечами Темпус. — Такая перемена объясняется, очевидно, появлением этих таинственных эскадронов смерти, с которыми твои люди никак не могут разобраться. Если твоя команда не в состоянии разыскать Джзбала или выследить ястребиную маску, которая у него на связи, я решу этот вопрос иначе.

— Нашей главной надеждой по-прежнему остается Ишад, женщина-вампир, которая живет на Перекрестке Развалин. Мы заслали к ней раба в качестве приманки, и потеряли его. Она, как хитроумный карп, заглатывает наживку, но не трогает крючок, — губы Крита скривились, словно его вино внезапно превратилось в уксус; от этой гримасы аристократический нос загнулся вниз. Он провел рукой по коротким жестким, как перья, волосам. — Что же касается наших совместных действий с ранканским гарнизоном, то здесь тоже провалов больше, чем успехов. Само словосочетание «армейская разведка» лишено смысла, так же как, например, «Мигдонианский Альянс» или «Программа Умиротворения Санктуария». Головорезы, которым я плачу, уверены, что бог мертв, и скоро за ним последуют все ранканские боги. Эта ведьма — или, скажем, некая ведьма — распускает слухи о мигдонианских освободителях, которые принесут илсигам свободу — простодушные верят. Тот сопливый воришка, с которым ты подружился — либо вражеский агент, либо жертва пропаганды нисибиси — он рассказывает всем и каждому, что сами Илсигские боги сообщили ему о низвержении Ващанки… я бы предпочел, чтобы он замолчал навсегда, — Крит поднял глаза и выдержал пристальный взгляд Темпуса.

— Нет, — ответил тот, а затем добавил. — Боги не умирают; умирают люди. Мальчики умирают во множестве. Этот вор, Заложник Теней, не представляет для нас угрозы. Он просто запутавшийся, полуграмотный юнец, суетный, как все мальчишки.

Мне нужен связной Джабала или сам работорговец. Свяжись с Нико, пусть доложит обстановку: если ведьму нужно проучить, я сам займусь этим. И следи за каждым шагом этих пучеглазых людишек с кораблей — я все еще не уверен в том, что они столь безобидны, как кажутся.

Дав Криту достаточно пищи для размышлений, чтобы отвлечь его от сплетен о неприятностях бога Вашанки — а, значит, и о своих собственных — он собрался уходить. «К концу недели мне хотелось бы иметь первые результаты». Когда Темпус удалялся по проходу между столами, офицер саркастически поднял вслед ему свою чашу.

Перед дверью радостно гарцевал его тресский жеребец. Он погладил его по дымчато-серой шее и почувствовал выступивший на ней пот. Дня стояли знойные — ранняя жара, столь же нежелательная, как недавнее позднее похолодание, побившее озимые за неделю до сбора урожая и заморозившее молодые растения, выраженные в надежде на благоприятную осень.

Он взобрался в седло и поехал на юг от зернохранилищ к северной стене Дворца, где всегда было шумно и многолюдно. Ему нужно было поговорить с Принцем Китти-Кэтом, а затем по дороге в казармы совершить объезд Лабиринта.

Но Принц не принимал, и настроение у Темпуса совсем испортилось; сегодня он собирался выступить против молодого щеголя с военной прямотой, пренебрегая этикетом, ибо считал себя обязанным раз или два в месяц прочищать юнцу мозги. Но Кадакитис закрылся в конференц-зале с этими белобрысыми пучеглазыми людишками с кораблей, не считая нужным пригласить Темпуса, что, впрочем, уже не было удивительным: с той памятной битвы богов в небе над собранием Гильдии Магов, все пошло наперекосяк, хуже не бывает, и проклятие Темпуса пало на него со всей силой.

Возможно бог и в самом деле умер — голос Вашанки больше не звучал в ушах. Раза два он выходил на разбой — просто, чтобы проверить, не примет ли Властелин Насилия участие в своем любимом развлечении. Но бог не разговаривал с ним мысленно с самого Нового Года, а заклятие, запрещавшее ему любить, порождало страх причинить вред тем, кто любит его, и это заставляло нелюдимого человека еще больше замыкаться в себе; только дочь Фрота Джихан, существо нечеловеческой природы, хотя с виду женщина как женщина, разделяла его досуг.

Этот факт, так же, впрочем, как и все остальное, раздражал пасынков. Они дорожили своим замкнутым братством, куда допускались только пары любовников из Священного Союза и незаурядные наемники-одиночки, которых с помощью агентов Темпуса и золота Китти-Кэта удавалось переманить из разношерстных отрядов, устремлявшихся через Санктуарий на север для поддержки мятежников.

Ему самому не терпелось повоевать, сразиться с конкретным врагом, повести свои когорты на север. Его удерживало лишь обещание всемерно поддерживать юного Принца, которое он дал ранкаяскому правительству, а также этот трижды проклятый флот воинствующих купцов, вошедший в порт для «мирной торговли»; между тем, их суда, нагруженные, якобы, зерном, одеждой и специями, что-то очень глубоко сидели в воде — инстинкт подсказывал ему, что Бурекская фракция Бейсибцез предпримет попытку захвата города.

Впрочем, все это его уже не особенно беспокоило: дела в Санктуарий обстояли слишком плохо, и одному человеку было не под силу что-либо исправить, даже такому, как он, почти бессмертному, полубожествениому воплощению человека. Взять бы Джихан, да отправиться на север, с пасынками, а лучше без них — лежащее на нем проклятие и их докучливая любовь к нему могли погубить их всех. Если бог и вправду ушел, он должен последовать за ним. За границами Санктуария властвуют другие Боги Бури, там поклоняются другим именам. Верховный Властелин Бури (Энлиль), которого боготворил Нико, внял Мольбам Темпуса об очищении его судьбы и сердца — сейчас он желал узнать все о его Месте в жизни, его проклятии, его боге-хранителе. Он ждал только знака.

Однажды давным-давно, когда он путешествовал за границей, как странствующий философ в поисках спокойной жизни в спокойном мире, он понял, что богам все сущее представляется прекрасным, добрым и справедливым, в то время как люди одно считают справедливым, а другое — нет. Если бог умирал или бывал свергнут, хотя вроде ничто не предвещало такого исхода, происшедшее просто принималось как данность. Но и те, и другие рано или поздно приходили к закономерному просветлению: существует нечто, чего не избежать — воля старших богов. Вот почему оставалось только ответить на вопросы и ждать.

Он не сомневался в том, что ответ будет дан в ближайшее время, так же как и в том, что он сумеет его услышать и понять.

По дороге к Лабиринту он размышлял над своим проклятьем, из-за которого никто из живущих не мог любить его, и всякий смертный отвергал его любовь. На небесах же жили двое любящих его, это были призраки, подобные первому Пасынку, Абарсису. Но на небеса путь ему был закрыт: с незапамятных времен плоть его восстанавливалась, что бы с ней ни происходило. Дабы убедиться в том, что это по-прежнему так, прошлой ночью он пошел к реке и перерезал вены на обеих руках. Прежде чем он успел сосчитать до пятидесяти, кровь остановилась, и порезы начали затягиваться. Дар заживления — если это было даром — все еще оставался с ним. То был дар богов, а стало быть некая сила, не доступная смертным, все еще «любила» его.

Непонятная прихоть заставила его остановиться у оружейной лавки, облюбованной наемниками.

Три коня, топтавшиеся у коновязи, были ему знакомы — один из них был скакун Ннко, крупный гнедой, с пятнами ржавого цвета, с большой головой на тонкой шее, вечно замотанной овечьей шерстью для предохранения подгрудка. Конь, столь же наглый, сколь и уродливый, вызывающе зафыркал на тресского скакуна Темпуса, возмущенный тем, что Трес покрыл кобылу Нико.

Он привязал своего коня и вошел внутрь, пробираясь между расставленными арбалетами, дротиками, стальными и деревянными стрелами и мечами.

За прилавком сидела женщина, красивая и вздорная; ее шея сгибалась под тяжестью ожерелья, кожа благоухала. Она знала его, и секунду спустя он учуял едкий запах нервной испарины и защитного мускуса, который женщины выделяют в подобных ситуациях.

— Марк с парнями на заднем дворе, демонстрирует новые луки. Позвать его, господин Маршал? Или я могу вам помочь? Все, что здесь есть — ваше, мой господин, на пробу или в качестве подарка, — она широко повела руками, показывая развешанное оружие, при этом браслеты на запястьях призывно зазвенели.

— Я выйду на задний двор, госпожа, не утруждайте себя. — Она уселась на место, все еще взволнованная, но вынужденная повиноваться.

На обнесенном желтыми стенами дворе десять мужчин собрались за бревенчатым барьером — в ста ярдах от него на стене были натянуты три бычьих шкуры с намалеванными на них красными мишенями; между шкурами стояли прислоненные к стене кирасы из четырехслойной дубленой кожи, укрепленные бронзовыми пластинками и набитые соломой.

Кузнец склонился перед арбалетом, укрепленным на подставке. Он два раза ударил молотком по прицелу, опустил напильник, крякнул и произнес: «Ну, попробуй теперь, Стратон, должно получиться. Я подогнал прицел по твоему глазу…»

Большеголовый кряжистый кузнец с щегольской бородой, которая несколько скрашивала грубую внешность, с преувеличенным усилием поднялся с колен и повернулся к другому клиенту, только что подошедшему к линии огня: «Нет, Стеле, не так, если позволишь, я изменю натяжение…» — подойдя к нему, Марк велел Нико приставить арбалет к плечу и стрелять из такого положения; тут он увидел Темпуса и отошел от группы наемников, вытирая руки о фартук.

Тетивы щелкнули и арбалеты выпустили пять стрел, повинуясь командам старшего офицера «приготовились» и «огонь», а затем «поставить на предохранители», чтобы все могли подойти к мишеням и проверить точность попадания и глубину проникновения стрел в мишени.

Покачивая головой, кузнец признался: «У Стратона проблема, которую я не в силах решить. Я отлично отрегулировал его прицел, по крайней мере для себя, проверял арбалет три раза, но когда стреляет он, такое впечатление, будто он целится на два фута ниже».

— В сражении он будет стрелять метко; сейчас же Стратон больше беспокоится о том, чтобы друзья оценили его удаль. Он думает не столько об оружии, сколько о приятелях.

Кузнец понимающе подмигнул и стер улыбку с лица грязной рукой.

— Да уж, что верно, то верно. А что бы вы хотели посмотреть, господин Темпус? У нас есть новая закаленная сталь, хотя я так и не могу взять в толк, почему люди так горячатся и готовы платить за нее двойную цену: ведь человек мягок как глина, деревянной палкой можно легко проткнуть самое доблестное брюхо.

— Не нужно стали, покажи набор дротиков с железными наконечниками, когда освободишься.

— Я сам отберу. Может сейчас их и проверим? Испытаем, у кого рука тверже, если вы вызовете на соревнование…

— Не торопись, Марк. Возвращайся к своей работе. Я тут поброжу пока, огляжусь.

Он подошел к Нико, делая вид, что любуется новым арбалетом пасынка, и почувствовал на себе его взгляд из-под прикрытых век; глаза Нико, обычно ясные, сегодня были слегка затуманены, подстать подбородку, чуть прикрытому первой пробивающейся бородкой.

— Ну, как дела, Нико? К тебе вернулся маат?

— Не совсем, — ответил молодой боец, взводя рычагом до упора пружину и выпуская стрелу, которая, просвистев, вонзилась в самый центр мишени. — Вас Крит послал? У меня все отлично, командир. Он слишком много хлопочет. Она у нас на крючке, хотя на первый взгляд это незаметно. Нам нужно только время… она подозрительна, хочет, чтобы мы доказали свою преданность. Должен ли я сделать это во что бы то ни стало?

— Я могу дать вам срок только до конца следующей недели. Будь благоразумен, я тебе доверяю. Решай сам, чего она заслуживает и на что способна. Если Критиас будет задавать вопросы, можешь сказать, что действуешь по моему приказу.

— Скажу с удовольствием. Меня не нужно нянчить, но у него в голове это никак не укладывается.

— А как Джанни?

— Ему трудно притворяться, что он… тот, за кого мы себя выдаем. Парни уговаривают его вернуться в казармы, забыть прошлое и взяться за прежнюю службу. Но мы выдержим. Он уже вполне взрослый мужчина.

Ореховые глаза Нико быстро ощупывали стоявших в стороне товарищей: кто наблюдал за ними, кто напускал равнодушный вид, напряженно прислушиваясь к их разговору. Он выпустил вторую стрелу, третью и мягко заметил, что ему нужно пойти посмотреть мишень. Темпус посторонился, услышал команду офицера «не стрелять», понаблюдал, как Нико вытаскивает из мишени пучок стрел.

Если этот не сможет одолеть ведьму, значит ее не сможет одолеть никто.

С радостным чувством он покинул лавку и у выхода увидел Джихан, свою правую руку и надежнейшего партнера. Она поджидала его верхом на другой тресской лошади. Сверхчеловеческая красота и сила Джихан казалось освещала обшарпанные фасады улицы Оружейников, словно под облупившейся фальшивой позолотой проступал слой настоящего золота.

Одной из причин отчуждения пасынков от своего командира была его связь с этой чуждой «женщиной», и только один Нико знал, что она, была дочерью той силы, что породила всех соперничающих ботов и даже сам принцип божественности; холод, исходивший от ее кожи, оттеснял полуденную жару, как ветер со снежных вершин.

— Живи долго, Темпус, — голос у нее был густой, как эль и он понял, что умирает от жажды. Как раз за углом, в одном квартале вверх по улице Золота находились Парк Обещание Рая и «Держи пиво», заведение, которое в Восточных кварталах считалось первоклассным, если среди илсигов можно было выделить какие-то классы. Он предложил ей пообедать там. Она была рада — все удовольствия смертных были ей в новинку; само пребывание во плоти казалось ей захватывающим приключением. Новичок в этой жизни, Джихан с Жадностью ловила все ее проявления. В его жизни она играла особую роль, ее любовные игры были грубы и жестоки, тело — крепче, чем у его тресских лошадей, поэтому он не боялся навлечь череду несчастий на любовницу — она сама была порождением первичного насилия.

В «Держи пиво» их ждал отличный прием. В уединенном кабинете они говорили об отсутствии бога и о последствиях этого обстоятельства; прислуживал им сам хозяин, добродушный малый, благодарный людям Темпуса за то, что те не трогали его дочерей, когда колдовской ветер наполнял улицы. «Сегодня моя девочка заканчивает школу, господин Маршал, моя младшенькая. У нас все готово к празднику, и вы со своей спутницей будете самыми желанными гостями.

Когда он начал было отказываться, Джихан коснулась его руки, ее неистовые глаза замерцали грозовым светом.

— …Впрочем, может мы заглянем ненадолго, если дела позволят.

Но посетить праздник им помешал неумолимый голос вожделения, и всего, что случилось позже, можно было бы избежать, не потеряй они на время всякую связь с пасынками, укрывшись в зарослях вниз по течению ручья, бегущего мимо казарм.

А между тем колдовство набирало силу, и все летело в тартарары.

***

По дороге на дело, ожидая восхода луны, Нико и Джанни заглянули в «Распутный Единорог». Это была ночь полнолуния, благословляемая многими с тех пор, как в городе начали свирепствовать неизвестные отряды смерти. Никто не знал, кто это был — солдаты ранканской регулярной армии, разогнанные «ястребиные маски» Джабала, пучеглазые бейсибские насильники или убийцы нисибиси.

Единственное, что можно было сказать с уверенностью, — это не были ни пасынки, ни члены Священного Союза, ни связанные с ними наемники из казарм гильдии. Но убедить в этом запуганное население было невозможно.

Нико и Джанни под видом безработных наемников, которых изгнали из рядов пасынков и вышвырнули из казарм гильдии за какие-то темные делишки, быстро опускались на дно санктуарского общества, обживаясь на грязных улицах. В настоящее время они полагали, что вот-вот сумеют выйти на главаря отрядов смерти. Была надежда, что этой или следующей ночью им сделают предложение присоединиться к убийцам в их убогих развлечениях.

Не то чтобы Санктуарий был незнаком с убийствами или с убожеством. Лабиринт (Нико изучил его теперь не хуже, чем потребности лошадей или границы возможностей Джанни) не был подлинным Дном города, он представлял собой скорее верхнюю часть многоярусных трущоб. Гораздо хуже Лабиринта был Перекресток Развалин, кишащий, униженными и оскорбленными; хуже Развалин была Подветренная сторона, где днем все вымирало, а ночью какие-то адские звуки смешивались с воем восточного ветра, дующего вдоль реки Белая Лошадь. Трехъярусная преисподняя, битком набитая убийцами, проданными душами и уродами, начиналась здесь, в Лабиринте.

Если бы деятельность отрядов смерти ограничивалась Лабиринтом, Развалинами и Подветренной стороной, о них никто и не узнал бы. На этих улицах трупы были обычным делом; ни пасынки, ни ранканские солдаты не трудились подсчитывать их; около боен процветали дешевые крематории; для тех, кому даже это было не по карману, рядом протекала река Белая Лошадь — она принимала все без возражений. Но отряды промышляли и в верхнем городе, в восточных кварталах и в центре Санктуария, где жили аристократы и купцы, воротившие нос от «благоуханий» нижнего города.

Публика в «Единороге» больше не замолкала, когда входили Нико и Джанни; их небритые лица, потрепанная одежда и осоловелые глаза делали их похожими на нищих или геев-проститутов. Войти в образ было трудно, еще труднее — жить в нем. Никто из пасынков, за исключением их куратора Крита (который сам был далек от обитателей казарм, гордый, блистающий прекрасным оружием и красивыми идеалами), не знал, что они не были изгнаны, а, глубоко законспирированные, выполняли задание Темпуса — выкурить из логова ведьму-нисибиси.

Но с появлением отрядов смерти дело приняло новый оборот, и ставки в игре поднялись. Поговаривали, что Шедоуспан, вор, был прав: бог Вашанка умер, и теперь ранканы получат по заслугам. Заслужили они это или нет, но торговцы, политики и ростовщики — «угнетатели» — потеряли покой: целыми семьями их резали или жгли в собственных домах, кромсали на кусочки в их резных каретах.

Шпионы заказали новой официантке Культяпки выпивку, и она вернулась, испуганная, но непреклонная, заявив, что Культяпка хочет сперва видеть их деньги. Все предприятие было затеяно с помощью бармена: он знал, кто они такие, они знали его тайны.

— Давай-ка, прибьем этого навозного жука, Стеле, — рявкнул Джанни. У них было мало наличности — несколько солдатов, да горсть машадийских медяков — а заплатить им должны были только после выполнения задания.

— Спокойно, Джанни. Я с ним поговорю. А ты, детка, тащи два ранканских эля, а то неделю будешь ходить в раскорячку.

Он оттолкнул свою табуретку и зашагал к стойке, думая о том, что Санктуарий, похоже, вконец доконал его. Умер ли бог? Был ли Темпус обворожен Пеннорожденной, которая составляла ему компанию? Был ли Санктуарий средоточием хаоса? Адом, из которого еще никому не удавалось выбраться? Он оттолкнул троицу юных puds и, подойдя к бару, пронзительно свистнул. Здоровенный бармен равнодушно оглянулся, приподнял рассеченную шрамом бровь и проигнорировал призыв. Стеле сосчитал до десяти и начал методично опрокидывать на стойку чаши других клиентов. Настоящих мужчин здесь было немного; большинство удалились с проклятиями; один потянулся было за финкой, но у Стеласа в руке был кинжал, и тот заколебался. Нико был одет неряшливо, и все же гораздо лучше, чем любой из них. И он не задумываясь вытер бы грязное лезвие своего ножа об их внутренности. Они ощутили это; а он уловил их чувства, хотя и не был способен читать мысли. Место утерянного маат — самообладания — заняла холодная, болезненная ярость. В Санктуарии он узнал такие чувства, как отчаяние и беспомощность, а уж они познакомили его с бешенством. Поступки, которые он когда-то почитал последним делом, сейчас первыми приходили в голову. Воспитанный боевым братством, в Санктуарии он познал другой род войны и научился восхищаться убойной силой своей правой руки. Это не помогало ему обрести то равновесие, которое он потерял со смертью своего напарника в доках, но если тому нужны были души, чтобы купить на небесах местечко получше, Нико с удовольствием послал бы ему вдвое больше, чем требовалось.

Шум привлек внимание Культяпки. «Стеле, ты меня уже достал». Лицо у Культяпки опухло, верхнюю губу облепили язвы, но от его огромной туши по-прежнему веяло грозной силой; краем глаза Нико видел, как трактирный вышибала покинул свой пост, но Джанни преградил ему дорогу. Нико потянулся и схватил Культяпку за горло, видя, что тот шарит рукой под стойкой, где могло быть спрятано оружие. Притянув бармена к себе, он начал: «Я с тобой сделаю такое, что тебе и не снилось, Там-Там, если ты не прикусишь язык. Превращу тебя обратно в маленького воспитанного тролля, которого мы оба знаем и к утру у тебя не останется даже этой стойки, чтобы за ней спрятаться», — и добавил тихим шепотом: «Как дела?»

— Она хочет, чтобы ты, — просипел бармен, лицо его побагровело, — пришел в ее поместье, когда луна будет в зените. Если, конечно, вам это удобно, Мой господин.

Нико отпустил его, когда глаза Культяпки уже выкатывались из орбит: «Так ты запишешь это на наш счет?»

— Последний раз, попрошайка. Твои голубые Дружки и пальцем не шевельнут, чтобы тебе помочь. Угрозы у тебя такие же пустые, как твой кошелек.

— Хочешь в этом убедиться? — Они еще некоторое время пикировались на радость публике, пока Джанни и вышибала были заняты друг другом. «Ладно, забери свои слова назад, и забудем об этом», — Нико повернулся и направился к своему столу, надеясь, что все и впрямь закончилось. Ни один из четверых — бармен, вышибала и пасынки — не могли сказать с уверенностью, что работали только на публику.

Когда он добрался до своего стола, Ластел-Культяпка отозвал своего громилу, и Джанни подошел к Нико, бледный и дрожащий от возбуждения. «Дай мне кастрировать одного из них, Это сильно поднимет нашу репутацию»,

— Побереги себя для ведьмы. — Джанни просиял и яростно вонзил свой кинжал в стол: «Тебе назначена встреча?»

— Сегодня, когда луна будет в зените. Не пей много. — Но головы у них кружились не столько от вина, сколько от кррфа, который нюхали, насыпая маленькие щепотки в сжатые кулаки, туда, где мышцы пальцев образовывали подобие колодца. Наркотик к тому же прогонял сон: луна не скоро доберется до зенита, а им еще предстояло патрулировать улицы в поисках Мародеров, самим притворяясь мародерами. Это было совершенно невыносимо. Ему приходилось вместе со своим покойным напарником внедряться с разведывательными целями в армейские лагеря, переходить через линию фронта, проникать во дворцы, но то были гораздо более аккуратные, быстрые акции — чем это затянувшееся внедрение в Санктуарий, помойку обитаемого мира. Если бы только сегодня ночью удалось завершить операцию и можно было бы вымыться, побриться и почистить своих лошадей — тогда он принес бы Энлилю такие жертвы, о которых бог не скоро забудет.

Часом позже они верхом отправились патрулировать Лабиринт. Нико думал о том, что еще ни разу со времени того памятного дела с Верховным магом Ашкелоном и сестрой Темпуса Саймой, он не испытывал такого животного ужаса, комком застревающего в горле. Ведьма-нисибиси могла узнать его; а может, она узнала его с самого начала. Однажды он побывал уже в руках нисибиси, и скорее предпочел бы броситься на острие собственного меча, чем испытать это снова. Призрак погибшего напарника продолжал навещать его, и медитация уже не спасала от этого ужаса, как прежде.

К ним подбежал паренек, выкрикивая его имя, и большеголовый гнедой задрал свой рыжий нос и громко фыркнул, прижав уши, в ожидании команды убить или покалечить наглеца.

— Ради адских яичек Вашанки, что еще случилось? — поинтересовался Джанни.

Они находились на узкой улице; луна начинала выглядывать из-за крыш; люди захлопывали ставни и запирали двери на засовы. Нико улавливал шепот ужаса и ненависти за фасадами домов: двое верховых на этих улицах в любом случае означали беду, независимо от того, кто они были.

Юноша почти кричал, тяжело дыша: «Нико! Нико! Хозяин в отчаянии. Слава Ильсу, что я нашел тебя…» — Нико узнал его по мягким пришепетываниям кастрата — это был слуга из «Держи пиво», один из тех немногих, кого Нико считал здесь другом.

— Что стряслось? — он склонился в седле. Мальчишка поднял руку. и гнедой быстро мотнул головой, норовя укусить его. Нико треснул коня между ушей, а парень отскочил подальше. «Подойди, не бойся. Он больше не будет. Ну так что хозяин велел передать?»

— Тамзен! Тамзен ушла без охранника с… — мальчишка назвал шестерых подростков из богатейших семейств Санктуария. — Сказали, что сию минуту вернутся, но так и не пришли. Сегодня у нее праздник, а ее самой нет. Хозяин себе места не находит. Он сказал, если ты не поможешь, ему придется позвать церберов и дворцовую стражу, или пойти в казармы пасынков. Но времени нет! Нет времени! — Скулил хилый евнух.

— Успокойся, лапушка. Мы ее разыщем. Скажи хозяину, чтобы на всякий случай послал гонца к Темпусу, надо оповестить власти, это не помешает. Передай ему вот что: я сделаю все, что в моих силах, но я имею право действовать лишь как простой гражданин, не более того. Повтори.

Когда евнух повторил сказанное и убежал, Джанни подивился:

— Как ты собираешься оказаться одновременно в двух местах, Стеле? Зачем ты ему это сказал? Такие дела для солдат, а не для нас. Мы не можем пропустить встречу, ведь потом нас любая шавка облает.

— Сех! — на языке нисибиси это означало «чепуха». — Не успеешь оглянуться, как мы отыщем ее вместе с подружками. Они просто выпускают пар — жара, конец занятий и все такое. Поехали, начнем с Парка Обещание Рая.

Когда они добрались туда, над Дворцом уже показалась круглая и неестественно большая луна, ветер стих. Мысли о свидании с ведьмой беспокоили Нико, да еще Джанни продолжал жужжать на ухо: «…надо было согласовать с Критом, пусть девчонка встретит свою судьбу — наша будет ужаснее, если мы попадемся на колдовскую приманку, и никто не узнает, где и как мы пропали».

— Мы дадим о себе знать и не пойдем дальше водопада Развалин, не волнуйся, — но Джанни и не думал умолкать. Нико пытался успокоиться, настроиться на сверхчувственное восприятие и уловить след девушки в тепловом шлейфе, который оставила она и ее друзья, эхо ее слов и поступков, но беспокойство Джанни мешало сосредоточиться. Его слова, громкие и бестактные, сбивали Нико с толку каждый раз, как ему удавалось успокоиться и почувствовать энергетический след Тамзен среди множества прочих: она напоминал красно-желто-розовую пряжу, запутавшуюся в кружеве светотени.

Тамзен едва исполнилось тринадцать, но она была удивительно хороша собой, чиста и полна веселья, она любила его всем сердцем и заставила поклясться что он «дождется» ее: Нико обладал ею, хотя сначала и не собирался этого делать, и ее отец знал это. Однажды ночью обеспокоенный трактирщик встретил их, когда они шли в обнимку через парк, «И это твоя плата за дружбу и доброе отношение, Стеле?» — спросил он, — «Лучше я, чем любой из этих головорезов, моих приятелей. Я сделаю все как надо. Она уже созрела и долго не продержится», — ответил Нико, в то время как девушка переводила недоуменный взгляд с отца на солдата, который был на двенадцать лет старше ее.

Вот почему Стеле должен был отыскать ее.

Словно прочитав его мысли, Джанни выругался и заметил, что Нико не должна волновать судьба этого ребенка.

— Я не такой, как ты, и что касается женщин, то я не пью из чаши, которую уже пригубил другой мужчина, — затронул Нико деликатный вопрос: Джанни не принадлежал к Священному Союзу, его членство в братстве было неполным; как партнер он чувствовал потребность Нико в ласке и любви, но их связь была непрочной, не такой как у членов Священного Союза — Джанни угнетали как приставания других пасынков-одиночек, так и неудовлетворенные страсти Нико.

Напряженное молчание повисло между ними, и дало Стелсу возможность отыскать красный след девушки, теплый призрачный шлейф, который повел его через Лабиринт на юго-запад.

Луна взбиралась все выше и светила все ярче; Лабиринт, а за ним и Развалины обретали форму и начинали светиться собственным призрачным светом; и так ярок был этот свет, что казалось, краски дня вернулись на улицы, только с красноватым отливом, и привычные кошмары Санктуария начинали казаться еще ужаснее, чем были. Джанни видел двух проституток, дерущихся из-за клиента; видел кровь неосторожных граждан, чернеющую в сточных канавах. Цокот копыт их лошадей расчищал им дорогу, ибо Лабиринту столь же не терпелось пропустить их, как им самим выбраться из этого места, хотя Джанни и порывался иногда вмешаться во всякие стычки.

Однажды ему показалось, что он засек члена отряда смерти, и дал знак Стелсу приготовиться, но странный молодой воин покачал головой и приложил палец к губам, заворожено склонившись в седле и разглядывая кем-то оставленный в пространстве след, который не мог увидеть ни Джанни, ни любой другой смертный, с опаской относящийся к магии. Сердце Джанни было взволновано встречей с этим юношей, который, судя по всему, был искуснейшим бойцом и владел такими великолепными мечом и кинжалом, какие могли только присниться. Что все это могло быть, как не колдовство? Джании наблюдал, как Нико вглядывается в ночь, уводя их обоих все глубже в сплетение темных улиц, полный веры в возможности магии. Юноша предлагал Джанни научить его «управлять» разумом, провести его «сквозь грани и дать ему путеводную нить и имя Двенадцати Миров». Но Джанни был неискушен в колдовских делах; как и любовь к мальчикам, он считал это уделом Священного Союза и священников. В Нико же его восхищали иные, чисто мирские таланты: юноша на десять лет моложе был истинным гением в Драке; Джанни видел его в деле у поместья Джабала, и тот был прекрасен даже в рукопашной свалке. Боевая репутация Нико могла сравниться только со славой Стратона, подкрепляемая легендами, которые рассказывали о его прошлом. Мальчик учился искусству боя у Победителей, проклятия нисибиси, отчаянных головорезов, горных боевиков, которые не пропускали никого через Стену Чародеев, не взяв взамен золото или жизнь, и которые поклялись очистить свои горы от магов и колдунов и до сих пор держались, противопоставив магии мечи. Во время военной кампании, подобной той, что надвигается с севера, мастерство, знание языков и дружеские связи, которыми владел Нико, могли оказаться бесценными. Джанни, родом из Мачада, сам недолюбливал ранкаи, и знал, что Нико забыл о мести. Хотя ранканы захватили его город и убили его отца, боровшегося с ранканской экспансией, он пришел на юг, чтобы принять участие в кампании Абарсиса, и остался, когда командование отрядом перешло к Темпусу.

После того, как Черепичная улица осталась позади, и они направились к Перекрестку Развалин, прагматичный Джанни пробормотал солдатскую молитву и дотронулся до своего амулета. В лабиринте кривых улочек, где теснящиеся трущобы заслоняли небо, они услышали шум потасовки, крики и топот бегущих ног.

Друзья пришпорили коней и пустили их в карьер, забыв о том, что должны изображать независимых авантюристов, ибо услышали голоса пасынков, выкрикивающих условные сигналы. И вот они уже натягивают поводья, останавливая лошадей на всем скаку так, что те приседают, выбивая подковами снопы искр из булыжной мостовой, спешиваются и отрезают дорогу троим противника пасынков.

Конь Нико почему-то решил, что должен сам прийти на помощь, рванулся вперед мимо хозяина, волоча поводья и высоко задрав голову, и прижал одного из беглецов к стене. «Сех! Беги, Вис!» — услышали они возглас. Джанни подумал, что это, должно быть, язык ниси, поскольку восклицание «сех!» было из их языка.

В этот момент стрела проткнула воротник Нико, а две другие просвистели мимо уха Джанни. Стеле решил открыться и криком попросил лучников прекратить стрельбу прежде, чем они успели пригвоздить его к стене парой стрел, как уже сделали со вторым беглецом. Третий сейчас барахтался между двумя дежурными пасынками, один из которых велел Джанни присмотреть за вторым. Голос принадлежал Стратону, и Джанни понял, что это его стрелы пригвоздили несчастного к стеле, пронзив тому капюшон и промежность. К счастью для пленника оказалось, что повреждена только одежда.

Только тут до Джанни дошло, что Нико разговаривает на языке ниси с тем беглецом, которого прижал его конь, и тот отвечает быстро и тихо, не сводя глаз с гнусного жеребца, дрожащего от возбуждения и покрытого фосфоресцирующей пеной, который, казалось, только и ждал от хозяина команды размазать пленника по стене.

Стратон с напарником, волоча бедолагу, подошли к Джанни, переполненные благодарностью и радостью победы: «Наконец-то хоть одного взяли живым. Джанни, как твой?»

Тот, которого он держал сейчас под прицелом своего арбалета, был тих и покорен судьбе. Джанни принимал его за санктуарца, пока Стратон не зажег фонарь. И тут они увидели лицо раба, темное и округлое, как все лица нисибиси. Напарник Стратона заговори первым: «Это Хаут, раб-приманка». Критиас шагнул вперед с фонарем в руке: «Здравствуй, пупсик. А мы думали, что ты сбежал или умер. Мы хотим тебя кое о чем расспросить, щенок, и, пожалуй, работы нам хватит на всю ночь…» Крит подошел ближе, Джанни отступил в сторону, отметив при этом, что разговор между Нико и его пленником прекратился.

Раб неожиданно осмелел и поднял голову, насколько позволяла стрела, торчащая из капюшона. Джанни на всякий случай приготовил лук, но раб протянул руку с измятым листком, приговаривая: «Она освободила меня. Она сказала, здесь так написано. Пожалуйста… Я ничего не знаю, она меня освободила».

Крит выхватил у него истрепанный пергамент и поднес к фонарю. «Все правильно, именно так здесь и написано». Он поскреб подбородок, затем шагнул вперед. Раб сжался, отворачивая красивое лицо. Крит вытащил стрелы, державшие его у стены; крови не было — стрелы Стратона не задели плоть. Раб сполз по стене на землю, невредимый, но задавленный страхом. «В таком случае подойди к нам как свободный человек и поговори с нами. Мы тебя не обидим. Расскажи, что знаешь, и можешь идти».

Тут подошел Нико, ведя за собой пленника. «Отпусти их, Крит».

— Что? Нико, забудь про свое задание. Они никому не расскажут, что ты нам помогал, потому что мы не выпустим их живыми. Мы так долго за ними охотились…

— Отпусти их, Крит, — пленник позади него выругался, изрыгнув проклятие, но не сделал и шага, чтобы бежать, Нико вплотную подошел к своему командиру и прошептал: «Вот этот — бывший боевик, воин со Стены Чародеев, пришел сюда в тяжелое для него время. Окажи ему услугу, как он когда-то оказал мне, ибо я у него в долгу».

— Нисибиси? Тем более мы должны схватить его и пытать…

— Нет. Он — враг колдунов. Он принесет нам больше пользы здесь, на улицах, если будет свободен. Верно, Вис?

Громила подтвердил слова Нико, у него был сильный акцент, заметный даже в тех двух-трех отрывистых словах, которые он произнес.

Нико кивнул. «Видишь, Крит? Это Вис. Вис, это Крит. Я буду поддерживать с ним связь. А теперь иди. Ты тоже, освобожденный, ступай. Бегите!»

Оба пустились наутек прежде, чем Крит успел возразить. Третий отчаянно забился в объятиях Стратона. Это был один из бывших «ястребиных масок» Джабала. По мнению Стратона, он один стоил трех, и никакие речи Нико не могли бы заставить отпустить и его.

Но Нико и не собирался выручать подручного Джабала. Они провели короткое совещание; за каждым окном, в каждом дверном проеме мог скрываться лазутчик. Когда они вскочили в седла, чтобы разъехаться, Джанни увидел закутанную в плащ фигуру, возникшую из темного пространства, окружавшего перекресток. Человек замер всего на мгновение, выпрямившись в полный рост, и лунный свет коснулся его лица. Джанни содрогнулся: он увидел дьявольский блеск глаз и, хотя незнакомец был слишком далеко, чтобы в лице его можно было разглядеть что-то пугающее, когда взгляды их встретились, воин словно окунулся в ледяную воду.

— Стеле! Ты видел?

— Что? — Нико нахохлился, готовясь к перебранке по поводу участия в потасовке с Критом. — Что видел?

— Это… Что-то… — на перекрестке уже ничего не было. — Ничего… Показалось… — Крит и Стратон уже скрылись из вида, лишь слышен был стихающий топот копыт.

— Расскажи мне, что ты видел, и покажи где. — Джанни направился к перекрестку; когда они подъехали, там лежало скорченное тело: юноша с вывалившимся языком и выкатившимися глазами, мертвый как Абарсис. «О, нет, — Нико спешился и перевернул труп. — Это один из приятелей Тамзена. Когда глаза Джанни после ярких фонарей привыкли к лунному свету, он получше разглядел затянутое в шелк и лен тело. Они взвалили труп на лошадь Джанни, которая зафыркала, почуяв запах смерти, но побоялась не подчиниться. „Отвезем его куда-нибудь, Стеле. Не таскаться же с ним всю ночь“. Только тут Джанни вспомнил, что им так и не удалось доложить Криту о своих ночных планах.

Нико согласился заехать в укрепленное убежище на Перекрестке Развалин, где пасынки и солдаты ранканско-илсигского гарнизона, занятые в охоте на ночных бандитов, могли передать друг другу информацию.

Тело они оставили там, но не застали никого, кто мог бы предупредить командира; Крит, видимо, увлекся допросом «ястребиной маски». В помещении не было ничего, кроме пыточного колеса и дубинок, утыканных железными шипами, которые развязывали даже самые неразговорчивые языки. Они оставили тщательно зашифрованную записку и поспешили обратно на улицу. Нико насупился, Джанни молчал. Оба думали об одном: сумеют ли они отыскать Тамзен и ее друзей всех вместе и живыми, или будут находить один за другим холодные трупы на мостовой.

***

У ведьмы Роксаны в корзине жила пара ручных змей, которых она привезла из Нисибиса — зеленые, каждая футов по шесть длиной. Она внесла корзину в свой кабинет и поставила ее возле очага. Налив в чашу воды, колдунья сотворила заклинание, превратившее змей в людей, как две капли воды похожих на пару пасынков. Дав им одежду, она услала их прочь. Затем, повернувшись к чаше, стала водить пальцем по кругу, пока вода не закрутилась воронкой. Роксана вновь начала колдовать, чтобы вызвать подобное волнение в море перед гаванью. Взяла со стола шесть вырезанных из дерева корабликов с бейсбийскими парусами, наполненных восковыми фигурками моряков, пустила их в воду и продолжала водить пальцем по кругу до тех пор, пока кораблики один за другим не нырнули в воронку, успокоившись на дне чаши. Роксана перестала закручивать воду, но воронка еще некоторое время держалась в центре чаши. Ведьма спокойно смотрела на свой водоворот, а потом довольно кивнула. Диверсия окажется своевременной; луна за окном была уже высоко, считанные часы отделяли ее от зенита.

Теперь можно выслушать доклад Джагата и отправить в город отряды смерти — вернее отряды мертвых, ибо никто из тех, кто служил в них, не обладал собственной жизнью.

***

Сердце у Тамзен бешено колотилось, во рту пересохло, легкие горели. Дети довольно долго бежали без остановки. Они заблудились и хорошо понимали это; Фрайн рыдала, ее сестра дрожала и хныкала, что ноги не держат ее; трое ребят храбрились и громко уверяли, что скоро все будут дома, главное только держаться вместе — девочкам нечего бояться. Еще одна порция кррфа была разделена поровну между всеми, но от наркотика стало только страшнее: увидев старую беззубую каргу с клюкой, они с визгом бросились наутек.

Никто не вспоминал о печальной участи Меты; все видели его с закутанной в темное проституткой, видели, как он, словно загипнотизированный, взял ее за руку. Они спрятались, подождав, пока парочка пройдет мимо, и затем пошли за ними — компания поклялась держаться вместе, отправляясь на поиск запретных развлечений; все они теперь были официально совершеннолетними, и никто не имел права удерживать их от тайных радостей мужчин и женщин. Им не терпелось узнать, овладеет ли Мета этой проституткой, и понять, какое удовольствие он получит от этого.

Но стоило ему приподнять ей юбку и прижать к стене, покачивая ягодицами, как случилось неожиданное: он захрипел, упал и умер. Они видели, как женщина склонилась над ним, а когда подняла голову, два мерцающих адских огня пригвоздили их к земле ледяным ужасом.

Сейчас они немного успокоились, огляделись и поняли, что находятся в Руинах, уже у самого их края, там, где начинается Караванная Площадь. Видны были костры купцов-полуночников, занятых какими-то темными делишками. «Там небезопасно», — сказал один из мальчиков: так легко попасть в рабство — детей крадут, продают на север, и — прощайте папа с мамой.

— А здесь, по-твоему, безопасно? — выпалила Тамзен, стуча зубами: кррф сделал ее наглой и злой. Она не оглядываясь зашагала к огням. Они все равно поплетутся за ней — она знала эту компанию лучше, чем их родители. Девушка была уверена, что самое лучшее сейчас — это смело идти вперед, на Площадь, а там отыскать улицу, которая приведет к дому, или обратиться к церберам, дворцовой страже, или пасынкам. Друзья Нико довезут их домой верхом, если повезет. Девушка чрезвычайно гордилась своим знакомством с этими стальными людьми.

Нико… Если бы он был здесь, ей нечего было бы бояться, не нужно было бы притворяться храброй… Глаза ее наполнились слезами при мысли о том, что он скажет, когда узнает. Всякий раз, когда Тамзен пыталась убедить его в том, что уже совсем взрослая, все выходило совсем глупо и по-детски. И это была детская глупость… одна жизнь уже на ее совести. Отец выпорет ее и запрет в комнате на целый месяц. Девушка разволновалась — видимо, подействовал кррф — когда внезапно увидела переулок, слабо освещенный фонарем. Она свернула туда, остальные последовали за ней. Денег у них было предостаточно, можно было нанять провожатых, а то и карету, чтобы их доставили домой. В любой таверне полно людей, мечтающих, чтобы их наняли. Но на Караванной Площади и впрямь можно попасть в сети работорговцев, и тогда она никогда не увидит папочку, Нико, свою комнату, набитую старыми игрушками и кружевами.

Трактир назывался «Свиное Ухо» и выглядел отвратительно. На самом пороге один из мальчиков, задыхаясь, схватил ее за руку и оттолкнул от двери. «Только покажи деньги в таком месте, и всем нам тут же перережут глотки».

Он был прав. Они потоптались на улице, понюхали еще кррфа и заспорили. Фрайн начала громко скулить, и сестра зажала ей рот рукой. Пока вконец запуганные девчонки возились на Мостовой, а один из мальчиков облегчал на угол дома переполненный от страха мочевой пузырь, из темноты возникла фигура женщины. Хотя капюшон плаща был откинут, лицо ее пряталось в тени. Однако голос незнакомки был явно голосом благородной женщины, и в нем звучало сострадание. «Заблудились, дети? Ну-ну, теперь все будет хорошо, пойдемте со мной. Я дам вам подогретого вина с печеньем и прикажу своим людям проводить вас до дома. Ты ведь дочь хозяина „Держи пиво“, не так ли? Твой отец — друг моего мужа… ты должна помнить меня».

Она назвала имя и Тамзен, чьи чувства заволокло волнами наркотика, а сердце преисполнилось облегчением и сладким предчувствием избавления, солгала и сказала, что помнит. Все шестеро пошли за женщиной, пересекли площадь и приблизились к странному дому за высокими воротами. Вокруг имения раскинулся красивый, хорошо освещенный сад. Где-то позади усадьбы слышался шум реки Белая Лошадь.

— Садитесь, мои маленькие. Кто хочет смыть уличную грязь? Кому нужно на горшочек? — теперь комнаты были уже в полумраке, яркие огни погасли. Глаза женщины успокаивали, как снотворный порошок бессонной ночью. Они расселись на резных стульях среди шелковых драпировок, выпили то, что она им предложила и начали хихикать. Фрайн пошла умыться, ее сестра и Тамзен вскоре последовали за ней. Когда они вернулись, мальчиков нигде не было видно. Тамзен как раз собиралась спросить о них, но тут женщина предложила фрукты, и вопрос, готовый сорваться с языка, как-то сам собою отпал, словно их и вовсе тут никогда не было — уж больно хорош был кррф, который женщина разделила с ними. Тамзен казалось, что она вот-вот вспомнит, о чем хотела спросить, если только и вправду она что-то забыла…

***

Когда Крит и Стратон доставили захваченного «ястреба» к Ишад, женщине-вампиру, ее дом был весь залит огнями, правда их лучи не могли рассеять ночной мрак.

— Клянусь четырьмя ртами бога, Крит, я все-таки не возьму в толк, почему ты отпустил тех двоих. И Нико… А?

— Не спрашивай меня, Стратон! Что за причины у него были, я не знаю. Один из них вроде сражался в отряде Победителей, революционеров, которые хотели отвоевать Стену Чародеев у магов нисибиси. Если этот Вис и правда был среди них, стало быть, он для нисибиси вне закона, а значит может быть полезен. Вот поэтому мы его и отпустили — оказали ему услугу. Посмотрим — может, он придет к нам, сослужит нам службу в свое время. Что касается другого — ты видел, Ишад написала ему вольную. Мы подсунули ей раба, а она отпустила его. Если мы хотим ее использовать… Думаю, она все же поможет нам отыскать Джабала — а она знает, где он скрывается — и освобождение раба является сигналом. Она советует нам поднять ставки, а мы должны уважать ее желания.

— Но это… то, что мы пришли сюда сами? Ты знаешь, что она способна сделать с мужчиной…

— А может, это как раз то, что нам нужно. Может нас на том свете заждались. Не знаю. Одно я знаю точно: нельзя оставлять это дело армии. Им ничего не стоит поймать для нас «ястреба», но после того, как он побывает у них в руках, от него уже мало что останется для допроса. Армия истребляет их поодиночке, а мы виноваты. И еще… — Крит спешился и стянул с коня связанного пленника, который всю дорогу висел поперек седла, как кусок сырого мяса. Тот тяжело шмякнулся на землю. — …связной из армейской разведки сказал нам, что в армии полагают, будто пасынки боятся этой женщины,

— Всякий, у кого есть хоть капля здравого смысла, будет ее бояться, — Стратон протер глаза, тоже спешился и, как только его ноги коснулись земли, взял арбалет наизготовку.

— Они не это имеют в виду. Ты же знаешь, для них, что член Священного Союза, что простой наемник — все едино. Они всех нас считают содомитами и презирают за это.

— Плевать. Пусть лучше меня презирают живого, чем уважают мертвого, — Стратон зажмурился, стараясь разогнать туман перед глазами. Весьма примечательным был тот факт, что Критиас сам принимает участие в акции — как правило в его обязанности входило руководство операциями. После встречи с Темпусом командир стал более активным, чем обычно, и даже нетерпеливым. Стратон знал, что спорить с Критиасом бессмысленно, хотя он и был одним из тех немногих, кто мог претендовать на привилегию высказывать собственное мнение, даже если оно расходилось с мнением начальника.

Они быстро допросили «ястреба» — в таких вещах Стратон был большой специалист. Во время ареста внешность пленника — стройного смазливого малого — почти не пострадала. Вампиры разборчивы, они любят красоту, а несколько ссадин сделают его только привлекательнее для такого существа, каким являлась Ишад. Завладев им, колдунья убережет его от гораздо более ужасной смерти, нежели та, которую она сможет ему подарить. При взгляде на долговязого, худого «ястреба», на его драную одежду и распухшее лицо с тоскливыми водянистыми глазами, становилось очевидно, что приятная смерть была бы для него наилучшим выходом — За такими как он в Саиктуарии не охотился только ленивый.

Крит спросил: «Готов, Страт?»

— Честно говоря, нет, но могу сделать вид, что готов. Если выпутаешься из этой переделки, а я — нет, возьми моих коней.

— А ты моих, — оскалился Крит. — Но я ничего такого не жду. Это вполне разумная женщина, готов поклясться. Она не отпустила бы раба на волю, если б не была способна контролировать свое вожделение. И она сообразительна — во всяком случае сообразительнее так называемого «разведывательного персонала» Кадакитиса или церберов.

Итак, заглушив голос разума, они открыли ворота, привязали коней у ограды, разрезали веревки на ногах у «ястреба» и повели его к двери дома. Тот сначала таращил глаза на факелы, освещавшие порог, а потом крепко зажмурил их, когда Ишад наконец вышла им навстречу после того, как они, постучав несколько раз, собрались уже было восвояси, решив, что ее нет дома.

Она оглядела всю компанию с головы до ног, глаза ее были полуприкрыты веками. Стратон порадовался тому, что у него в глазах всю ночь стоял какой-то туман, который он никак не Мог проморгать. «Ястреб» затрясся и рванулся назад, когда Крит заговорил:

— Добрый вечер, госпожа. Мы решили, что пришло время встретиться лицом к лицу, и хотим вручить вам этот подарок, свидетельство наших добрых намерений, — он говорил мягко, убедительно, давая понять, что они всё о ней знают и нимало не интересуются тем, как она поступает с неосторожными или невезучими прохожими. У Стратона пересохло во рту, язык прилип к небу. Зато с Критом Мало кто мог соперничать в хладнокровии и цепкости в тот момент, когда дело начинало раскручиваться.

У Ишад была смуглая кожа, но не того красноватого оттенка, характерного для нисибиси, а с оливковым отливом, придававшим особую яркость ее зубам и глазам. Она пригласила их войти.

— В таком случае, внесите его в дом и увидим, есть ли тут на что посмотреть.

— Нет-нет. Мы оставим его — в знак доверия. Нам хотелось бы знать, что вы знаете о Джабале и его банде — где они скрываются и все такое. Если что-нибудь вспомните, меня можно найти в казарме наемников.

— Или в убежище на Перекрестке Развалин?

— Иногда, — Крит не двинулся с Места. Стратон, которого захлестнула волна облегчения, когда он понял, что им не нужно входить в дом, дал «ястребу» пинка. «Давай, парень, иди к своей хозяйке».

— Это что же — раб? — спросила она Страта, и ее взгляд, остановившись па нем, заморозил кровь в его жилах. Так мясники смотрят на овец на бойне. Внезапно Ишад протянула руку и пощупала его бицепс.

— Кем вы захотите, тем он и будет, — ответил Страт.

— А вы? — поинтересовалась она.

— Всякому терпению есть предел, — разозлился Крит.

— Вашему, не моему. Заберите его себе, мне он не нужен. Не знаю, что вы, пасынки, обо мне думаете, но дешевкой я никогда не была, — отрезала колдунья.

Крит отпустил парня, и тот сразу обмяк и упал бы, но Стратон подхватил его, подумав при этом, что Ишад — самая красивая женщина, какую он когда-либо видел, и «ястребку», может быть, повезло больше, чем ему. Если смерть — это ворота на небеса, она была как раз тем привратником, которого он хотел бы видеть, когда придет время.

Ишад заметила, хотя он и не произнес этого вслух, что его желание легко осуществить.

Крит, подозрительно оглядев обоих, покачал головой. «Ступай-ка посторожи коней, Стратон. Что-то мне кажется, они громко ржут».

Стратону так и не удалось узнать о чем договорился — или не договорился — его командир с вампиршей. Ему действительно пришлось успокаивать своего коня — он так разволновался, словно почуял запах гнедого Нико, которого страстно ненавидел. Когда они попадали в одну конюшню, начинался сущий ад, и ремонтировать перегородки между стойлами приходилось чаще, чем чистить навоз — настолько сильно было желание двух этих существ добраться до глоток друг друга. Кони, как люди, способны любить и ненавидеть, и эти два жеребца так же страстно желали вырвать друг у друга кусочек плоти, как Страт мечтал о должности гарнизонного командира.

Вскоре по аллее не спеша приблизился Крит, один, без пленника, целый и невредимый, но молчаливый и мрачный.

Стратон хотел спросить, чем кончилось дело, но кислая мина командира удержала его. Не удалось ему это сделать и час спустя, в убежище на Перекрестке Развалин, когда прибежал патрульный и рассказал о беспорядках в порту. Темпуса нигде не было и идти пришлось Криту и Стратону.

Хотя было совершенно непонятно, что они могли сделать со смерчами и водоворотами в гавани.

***

Когда Стратон и Крит уехали, Нико вывел своего гнедого из укрытия. Призрачный след, по которому он шел, привел их сюда — Тамзен и ее приятели находились в этом доме. У «Свиного Уха» ее шлейф встретился с бледно-голубым дымком владельца этого дома и дальше они тянулись уже вместе. Голубой цвет не мог принадлежать человеку, если только этот человек не был чародеем, ведьмой, проклятым или заколдованным. Нико и Джанни знали, кому принадлежит дом, но что тут делали Крит и Стратон — об этом не хотелось ни думать, ни говорить.

— Мы не сможем сюда ворваться. Ты знаешь, кто она?

— Знаю.

— Почему ты не дал мне окликнуть их? Четверо лучше, чем двое.

— Я не хочу знать, чем они тут занимались. Мы и так сегодня ночью один раз ввязались уже не в свое дело, — Нико по-кавалерийски закинул ногу на лошадиную шею. Джанни скатал самокрутки и предложил одну товарищу. Тот взял ее и чиркнул кремнем из мешочка на поясе. Как раз в этот момент с Подветренной стороны показалась повозка с двумя пассажирами, колеса и копыта загрохотали по мосту через Белую Лошадь.

— Чересчур много транспорта, — пробормотал Джанни, пока они заводили коней обратно в тень. Повозка остановилась у двери странного дома; фургон был плотно закрыт тканью, если кто-то и находился внутри, разглядеть было невозможно.

Мужчины вошли в дом и вскоре вышли в сопровождении трех закутанных фигур поменьше. Этих троих подсадили в фургон, и повозка, развернувшись, уехала по дороге, ведущей на юг от моста — там не было ничего, кроме свалок и пустырей, а в конце ее — Рыбацкий Ряд и море… и больше ничего, только укрепленное поместье ведьмы Роксаны.

— Стеле, ты думаешь, это дети?

— Тише, заклинаю тебя. Я пытаюсь понять… это действительно могли быть они. — На сердце у него было тяжело, а пассажиры, след которых он пытался уловить, были накачаны наркотиками до сомнамбулического состояния.

Нико сосредоточился на доме, и не смог различить девичьих следов среди магически-голубого, принадлежавшего хозяйке. Он улавливал ауру мальчиков, но тихую, слабую, возможно, умирающую. Впрочем, это мог быть тот парень, которого оставил Крит, а не юные повесы из домов восточных кварталов.

Луна над головой Нико была почти в зените. Проследив за его взглядом, Джанни угадал, что он скажет в следующий момент и опередил его: «Что ж. Стеле, нам так и так туда идти, поехали за фургоном. Может, еще догоним. Глядишь, и узнаем, кого они везут. Да и времени осталось мало — есть там девочки или нет, а ведьму навестить придется».

— Ага, — Нико развернул коня и пустил его по следу фургона, не слишком быстро, чтобы не догнать его сразу же, но и не слишком медленно, чтобы слышать грохот колес. Джанни поравнялся с ним и произнес: «Надежность этого магнита приводит меня в трепет. Можно подумать, ведьма послала фургон, используя детей как приманку, дабы убедиться, что мы придем».

Джанни был прав, Нико нечего было возразить. Они были на крючке, и им ничего не оставалось делать, кроме как следовать за повозкой. Теперь они могли положиться только на себя.

***

Дюжина всадников материализовалась на пустыре возле свалки и окружила двух пасынков; лиц у всадников не было, только белые мерцающие глаза. Нико и Джанни дрались, как не дрался до них никто из смертных, но паутина липкой энергии опутывала их и голубые искры жалили плоть сквозь льняные хитоны. Всадники сбросили пасынков с коней и понеслись галопом, волоча пленников по земле, пока те не перестали осознавать, что с ними происходит, и чувствовать боль. Последнее, что Нико запомнил перед тем, как очнулся привязанным к дереву в какой-то незнакомой рощице, был остановившийся впереди фургон и его конь, пытающийся самостоятельно расправиться с врагами. Громадный гнедой, встав на дыбы, подминал под себя кобылу того всадника, что волок Нико на веревке. Он видел как мощные челюсти отважного зверя пронзили голубые магические стрелы, он зашатался, разевая рот, и рухнул наземь.

И вот теперь Нико беспомощно бился в путах, стараясь превозмочь боль, туманом застилавшую глаза.

Он увидел перед собой фигуры, освещенные костром. Когда сознание вернулось к нему, Стеле страстно пожелал заснуть навеки, ибо разглядел среди этих людей в чьих-то грязных объятиях Тамзен, выкрикивающую его имя, и других девочек, и Джанни, распластанного на земле, привязанного к столбам, вопящего в небеса.

— Ах, — услышал он, — Никодемус. Как мило, что ты очнулся.

Перед ним плавало лицо женщины, красивое лицо, хотя это делало его еще более ужасным. Это была ведьма-нисибиси, она улыбалась, что само по себе было чудовищно. Ее окружал сонм клевретов, живых мертвецов. Особенно отвратительны были двое со змеиными глазками, безгубыми ртами и зеленоватой блестящей кожей.

Она мягко начала излагать ему, что хотела бы от него услышать. Некоторое время он только тряс головой, закрывал глаза и пытался раствориться. Если б он мог спрятать свое сознание в привычное убежище, ему удалось бы не обращать ни на что внимания. Боль, вопли, дробящие ночь, проходили бы мимо, он не ведал бы ничего, что здесь происходит и умер без стыда поражения. Она все равно убьет его, когда выведает все, что ей нужно. Итак, Нико начал считать в обратном порядке, зажмурив глаза, припоминая руны, которые могут спасти его. Но вопли Тамзен, ее мольбы к нему, звериное рычание Джанни проникали в мозг и не давали достичь тихого уединения, возвращая его назад, в действительность.

И все же, когда она задавала вопросы, он только молча смотрел на нее. Ему и в самом деле было мало известно о планах Темпуса и его образе мыслей, даже при желании он немного мог бы рассказать. Но когда Нико в очередной раз закрыл глаза, ведьма подошла и оттянула его веки деревянными щепками, чтобы он мог видеть то, что заставляло кричать Джанни.

Они распяли пасынка над норой дикого зверя — позже, когда тот прогрыз себе путь на свободу, Нико разглядел, что это был барсук — и выкуривали оттуда грызуна, разложив костер у другого входа в его туннель. Когда в животе Джанни проступили очертания животного, шевелящегося внутри, Нико сдался, рассказал все, о чем его спрашивали, и сделал все, что от него хотели.

К этому времени девочки уже давно умолкли. И все, что он слышал, был голос ведьмы, все, что он запомнил, был кошмар ее глаз и послание, которое она велела ему передать Темпусу. Когда он повторил ее слова, ведьма сняла щепки с его век… Тьма, которую она ему подарила, была кромешной, и он наконец нашел благословенное уединение, мысленную пещеру для медитаций.

***

В «главном доме» Роксаны поднялась суматоха. Суетились рабы, слугам отдавали приказы, во дворе караван готовился к отправке.

Сама она сидела раздраженная и злая в своем кабинете среди гобеленов и инструментов ее ремесла: здесь были вода и огонь, земля и воздух, минералы и растения, а также рельефный глобус, отделанный драгоценными камнями.

Одно движение руки — и все это будет погружено в фургон. А для того, чтобы снять чары с этого дома, нужно и того меньше — движение пальца, непроизнесенное слово, и все опять станет именно таким, каким и было — ветхим и шатким. Но ошибки этой ночи и усилия, затраченные на их исправление, истощили ее силы.

Нико сидел в углу, глядя прямо перед собой, дыхание с хрипом вырывалось из его груди. Он еще не пришел в себя. Еще одна ошибка — эти проклятые змеи понимают все чересчур буквально и не способны довести до конца простейшее задание.

Посланные ею змеи, превращенные в пасынков, должны были отыскать детей на улицах; внешне они ничем не отличались от Нико и Джанни. Но эта шлюха-вампирща, распроклятая третьеразрядная колдунья, умудрилась опередить их и забрать детей к себе. Пришлось менять все планы, посылать фургон со змеями, выручать приманку — одних только девочек, мальчиков было уже не вернуть. Конечно, змеям было не под силу провести опытную женщину, знакомую с чародейством. Ишад отдала женскую часть своей добычи только, чтобы не связываться с магией нисибиси, сделав вид, что верит «пасынкам», требовавшим выдать Тамзен и ее подружек.

Если бы Роксане не предстояло срочно покинуть город сегодня ночью, она изничтожила бы вампирскую душу — или, по крайней мере, ее память.

Колдунья снова вынула змей из корзины и поднесла их головы к своему лицу. Они как молниями, выстреливали язычками, змеиные глазки молили о пощаде, но Роксана давным-давно позабыла о таком понятии. Ей необходимо было восстановить силы, растраченные отчасти по вине этих существ. Высоко подняв их, она встала со стула, произнося заклинание, и швырнула змей в пылающий очаг. Пламя с ревом охватило корчащиеся в агонии тела рептилий. Когда они зажарились, Роксана достала их серебряными щипцами и съела хвосты и головы.

Укрепив таким образом свои силы, она обернулась к Нико, все еще прятавшему свой разум и душу в сокровенном убежище, которое колдунья способна была видеть с помощью магии. В этом месте умиротворения и расслабленности, пещере на краю рассудка, скрывался призрак — друг, который любил Нико. Она научилась принимать его облик и долго разговаривала с пасынком, завоевав его доверие. Теперь Нико принадлежал ей, как и обещал ее возлюбленный господин; стоит ему узнать что-то, как в ту же минуту ей станет известно об этом. Он же ничего не запомнит, и его уделом будет лишь война и смерть. Через него она сможет пасти Темпуса, когда пожелает, через него узнает любые его намерения.

Ибо Никодемусу, рабу нисибиси, так и не удалось избавиться от своего клейма и сбросить цепи: хотя ее возлюбленный освободил его тело, где-то в глубинах души Нико был завязан узелок. В любой момент ее господин мог потянуть за шнурок, а теперь и она могла сделать это.

Он не помнил ничего, что происходило после допроса в роще, зная лишь то, что было нужно ей. Если же что-то и сохранилось в его памяти, он принимал это за наркотический бредовый кошмар.

Роксана разбудила Нико, прикоснувшись пальцами к векам и объяснила, что он теперь стал ее крепостным, ее инструментом — на тот случай, если забудет вдруг их короткую беседу или визит сюда. Она предупредила его о непослушании и заставила душу Нико содрогнуться, показав в зеркале своих глаз, что произойдет с Тамзен и ее подружками, если он даже на минуту вспомнит о происшедшем в этом доме. (Потом она доставила себе удовольствие, погладив его обезображенное лицо, чтобы еще раз показать ему, кто раб, а кто хозяин. Она заставила Нико послужить ей и набралась сил из его распухшего рта, а затем, посмеиваясь, заставила его забыть об этом.

Теперь можно отослать нового слугу, который отныне будет ее глазами и ушами, пребывая при этом в полном неведении, и только в глубинах сознания дух его будет плакать и биться.

Людям Джагата Роксана велела доставить его к казармам пасынков, и они подняли обмякшее тело смуглыми руками.

Теперь колдунья могла покинуть этот развращенный город и направиться на север. Единственным ее желанием было поскорее вернуться туда, где ждали ее объятия господина и возлюбленного. В дороге она будет оставлять за собой отчетливый след, чтобы Темпус мог идти за ней, Там, на Стене Чародеев она будет лежать в высокогорном сиянии вместе с господином и возлюбленным, довольным дарами, которые она принесла: горстка пасынков, Пеннорожденная и человек, которому боги дали бессмертие.

***

Почти до рассвета пришлось успокаивать пучеглазых, потерявших свои лучшие корабли. К счастью для всех, бурекская аристократия пользовалась гостеприимством Кадакитиса и находилась в летнем дворце, а не на кораблях, когда те вдруг снялись с якорей и, словно живые, сами по себе направились к центру водоворота, возникшего у входа в гавань.

Крит насупился — ему не следовало сейчас высовываться; Темпус, когда отыщется, будет недоволен. Но Кадакитис отчаянно нуждался в советчике: юный Принц предпочел бы поступиться своей имперской спесью ради «гармоничных отношений с нашими заморскими друзьями».

Никто не мог доказать, что это было не природное бедствие, а нечто иное, хотя то и дело раздавались слова «промысел божий».

Лишь к утру Крит и Страт смогли оставить это унылое занятие — стоя с отсутствующим видом, с помощью еле заметных жестов и коротких реплик подводить Кадакитиса к компромиссу (что было нетрудно, учитывая матриархальный менталитет бейсибцев).

Криту хотелось напиться до потери сознания. Помогать Гильдии Магов доказывать собственную невиновность, когда было совершенно очевидно, что один из них и вызвал шторм — занятие не только противное, но и непродуктивное. По мнению Крита, недавно избранному Первому Хазарду следовало выйти вперед и принять от имени Гильдии на себя всю ответственность за это безобразие. Дождешься от них, предсказывал Стратон, скорее лягушки начнут падать с неба,

Впрочем, кое-что полезное они сделали: мобилизовали добровольцев и надоумили дежурного гарнизонного офицера послать нескольких солдат в лодках и бейсибцев в яликах на мелководье в поисках выживших. Однако в порту царила такая сумятица, такое смешение лекарей и зевак, рыбаков и бейсибцев, что пришлось вызвать всех пасынков и снять все караулы с дорог и застав из опасения, как бы бейсибцы не приняли свою потерю слишком близко к сердцу и не набросились на местных жителей.

На каждом углу стояло по двое патрульных всадников, а дороги никем не охранялись. Крит тревожился о том, что, если диверсия имела далеко идущие цели, сработано все было чисто: армия могла беспрепятственно вторгнуться с севера. Если бы не было доподлинно известно, что вчера не наблюдалось никаких перемещений войск в южном направлении, признался он Стратону, подобной напасти можно было бы ожидать с минуты на минуту.

В довершение всех несчастий, добравшись до «Держи пиво», они застали там владельца заведения, заламывающего руки в углу в компании пятерых не менее безутешных отцов. Их сыновья и дочери пропали вчерашним вечером; мальчик, посланный к Темпусу в казармы Пасынков, вернулся ни с чем; у дежурной команды гарнизона были более важные дела, чем рыскать в поисках пропавших детей. Теперь отцы сидели в ожидании собственных людей, отправленных на поиски, в результате чего «Держи пиво» была открыта для посетителей в этот предутренний час.

Крит и Страт под удобным предлогом улизнули из этого царства скорби и отправились дальше, измученные, как собственные лошади, устало вглядываясь в бледнеющую тьму.

Единственным местом, кисло заметил Крит, где ожидали их тишина и покой в этот час, когда город просыпался, был Перекресток Развалин. Они поспешили туда и в свете нарождающегося утра откинули железные засовы, надеясь обрести час-другой сна, но обнаружили шифрованную записку Нико.

— Почему старый трактирщик не сказал нам, что послал их по следу дочери? — вздохнул Страт, растирая глаза рукой.

— Разве ты забыл, что по легенде Нико — обитатель трущоб? — Крит зябко кутался в хитон, который уже бросил было на пол, готовясь ко сну.

— Нам не надо уходить отсюда.

— Я уйду.

— Искать Нико? Где?

— Нико и Джанни. Где — не знаю. Но если эти двое еще не вернули ребят, значит это не просто детская выходка или розыгрыш выпускников. Будем надеяться, что они все же попали на встречу с Роксаной, и им неудобно уйти раньше времени, — Крит встал.

Стратон остался сидеть.

— Идешь? — спросил Крит.

— Кто-то должен находиться там, где люди рассчитывают найти представителей власти. Тебе надо быть здесь или в казарме, а не искать тех, кто, возможно, сам ищет тебя.

После недолгого спора, в конце концов, Стратон одержал победу, и они вместе отправились в казарму, остановившись по дороге, когда солнце уже поднялось, у лавки Марка, чтобы забрать стрелы Стратона.

Дверь лавки была распахнута, хотя обозначенные на ней часы работы еще не наступили. Войдя, они увидели кузнеца, склонившегося над чашкой чаю, перед ним на куске замши лежал разобранный спусковой механизм, а на прилавке разложены тетивы.

Когда они вошли, мастер поднял голову, пожелал им более удачного утра, чем было у него до сих пор, и направился за стратоновыми стрелами.

Позади прилавка висел крученый лук. Когда Марк вернулся с деревянным колчаном, Стратон кивнул на него: «Это ведь лук Нико, или мои глаза стали совсем плохи?»

— Я берегу лук для него в ожидания, что он все же расплатится, — невозмутимо ответил кузнец.

— Мы заплатим сейчас, а он заберет его у меня, — сказал Крит.

— Не знаю, как он на это… — поколебавшись, Марк решил не встревать в чужие дела и кивнул. — Ладно, как хотите. Я ему скажу, что вы забрали. С вас четыре солдата. Я с ним долго возился. Сказать ему, чтобы искал вас в казарме?

— Да, там.

Сняв лук со стены, кузнец проверил его, спустил тетиву, поднес к уху и послушал. На лице играла довольная улыбка. «Неплохо сработано», — заявил он, упаковывая лук в футляр из мягкой кожи.

Вот оно что, догадался Стратон, теперь Нико никак не минует Крита.

***

К тому времени, как рассвет расколол яйцо ночной тьмы, оба, и Темпус, и Джихан, были пресыщены, даже утомлены любовью. Для мужчины, который мечтал о сне, как другие мечтают о власти или о женщинах, это было удивительно. Для существа, которое лишь недавно превратилось в женщину, это был час триумфа. Они неторопливо шли к казармам, следуя изгибам ручья, который розовел и золотился от лучей рассвета, радостные, почти игривые, распугивая своим смехом белок и птиц.

Эта женщина сумела растопить лед его угрюмого характера, убедив в том, что все в его жизни может повернуться к лучшему, стоит ему только захотеть этого. Они говорили о ее отце, чье имя означало «Приносящий бурю», и о том, что занимало мысли обоих: представляет ли человечество самостоятельную ценность, могут ли боги умереть или солгать, а также о Вашанке — скрывается ли он где-нибудь, полный обиды, ожидая щедрых жертвоприношений и сердечных молитв о возвращении к ранканскому народу, или же, сраженный силой двенадцатой грани, действительно «умер».

Он откровенно говорил с ней о своей неизбывной печали, напомнив, что те, кто любили его, умерли насильственной смертью, а те, кого любил он, отвергали его, и о том, что это могло означать для пасынков и для нее самой, если могущество Вашанки не сможет победить проклятие. Он рассказал о своей молитве к Энлилю, древнему вселенскому божеству, и о том, что ожидает божественного знака.

При этих словах Джихан вздохнула с облегчением, хотя и призналась, что опасается, как бы Властелин Снов не разлучил их. Ибо когда Ашкелон, Властелин Снов, пришел, чтобы забрать сестру Темпуса в свое метафизическое царство наслаждений, он даровал брату бессмертие. Теперь же, когда она обрела Темпуса, добавила Джихан хрипло, она не может не опасаться, что он выберет смерть.

Эту ночь она использовала для того, чтобы доказать Темпусу, как прекрасно быть живым я находиться рядом с той, которая любила жизнь особенно сильно, потому что лишь недавно начала жить, и была не подвержена смертельной опасности из-за его проклятия. Свет высокой луны омывал их тела, ноги девушки обнимали Темпуса, се отливающие красным глаза, наследство отца, пронизывали насквозь его душу, ее прохладная плоть воспламеняла его. Да, когда Джихаи рядом, он готов был поступиться гордостью и остаться в этом городе, хотя сердце рвалось на север, и ему хотелось похитить ее и увезти с собой.

Когда они проскользнули через забор к баракам, сомнения навалились с прежней силой. Он узнал от лейтенанта о водовороте, подумав, что это как раз и могло быть божественным знаком, хотя смысл его был темен. Впервые со вчерашнего вечера Темпус пожалел о затянувшемся свидании с Пеннорожденной. Он понимал, что нужно зажать свою волю в кулак и отослать Джихан домой.

Но когда шум у ворот казармы донесся до внутренних покоев бывшего дома работорговца, принадлежавшего теперь Темпусу, и они пошли узнать, что случилось, он обрадовался, что не успел сделать этого.

Им обоим пришлось почти протискивать через толпу пасынков. Никто не пошевелился, чтобы дать им дорогу, вокруг слышался враждебный ропот. Никто не подошел к командиру, чтобы доложить о случившемся.

Он услышал пронзительный шепот пасынка, слишком взбешенного, чтобы соблюдать осторожность. По его мнению, Темпус нарочно послал Джанни на верную гибель, потому что Стеле отверг предложение Риддлера стать его напарником.

Другой, более информированный, рассудительно ответил, что это мигдонианское послание,

Предупреждение нисибиси, и он сам слышал об этом из разбитых губ Стелса.

— Кто мог такое сделать? — прошептала Джихан, склоняясь над останками Джанни. Темпус не ответил, спросил только: «А где Нико?» и направился вслед за пасынком, который указал на белую стену барака. Уходя он слышал надтреснутый от горя голос, который объяснял Джихан, что бывает, когда человека привязывают к выходу из норы и выкуривают оттуда зверя.

Пасынок, провожавший командира туда, где лежал Нико, рассказал, что человек принесший Стелса, хотел поговорить с Темпусом. «Пусть подождет своего вознаграждения», — отрывисто бросил тот и расспросил наемника подробнее о человеке, доставившем страшный груз. Но члену Священного Союза не удалось ничего вытянуть из незнакомца, который вел себя достойно и храбро, хотя обитатели казарм чуть не убили его, увидев то, что он принес к воротам. Незнакомец заявил, что будет говорить только с Темпусом.

Командир пасынков терпеливо ждал в компании троих друзей Нико, пока цирюльник-хирург закончит колдовать с иглой и шелковой нитью, затем отослал всех прочь, захлопнул окна и запер двери. Взяв чашу, он дал избитому юноше обезболивающего питья и, пока Нико пил, молча рассматривал его раны, строя самые мрачные предположения о том, кто разукрасил его лиловыми синяками, багровыми кровоподтеками и пламенеющими следами от веревок на шее и запястьях.

Вскоре Никодемус заговорил, достаточно отчетливо, хотя и с заметным усилием из-за сломанных зубов и выбитой челюсти. Постепенно Темпус уяснил себе ход событий — они отправились на поиски дочери трактирщика в глубь Развалин, где дешевые проститутки и торговцы наркотиками обещали бессонные ночи, нашли детей у Ишад, увидев, как их увозят в фургоне к дому Роксаны. Отправившись вслед за повозкой, ибо им все равно предстояло явиться к ведьме, пасынки подверглись нападению отряда смерти. Воины выглядели как покойники и сражались с помощью чар и колдовства, они опутали пасынков веревками и сбросили с коней. Потом следовал провал памяти, Нико помнил лишь, как стоял, привязанный к дереву, а ведьма-нисибиси пыталась воздействовать на него криками девочек, магией и, наконец, мучительной смертью Джанни, пытаясь выведать то, о чем он почти ничего не знал — о намерениях Темпуса и стратегии ранкан по обороне нижних земель. «Правильно ли я сделал, что молчал? — спрашивал Нико, и его распухшие, полузакрытые глаза были полны болью. — Я думал, они убьют нас в любом случае. Сначала я держался… Тамзен и девочкам невозможно было помочь… но Джанни, — он затряс головой. — Потом они… решили, что я лгу, когда не смог ответить на их… вопросы о тебе… Тогда я придумал что-то, чтобы успокоить их, но она… ведьма знала…»

— Успокойся. Культяпка участвовал в этом?

Движение губ означало «нет», а, может, «не знаю».

Нико нашел в себе силы добавить: «Я мог бы ничего не говорить — меня и раньше допрашивали нисибиси… я умею при этом прятать сознание в тайном месте… но Джанни — они убили его, чтобы добраться до меня».

Темпус увидел слезы на щеках юноши и попытался отвлечь его: «Тайное место. Значит твой маат вернулся к тебе?»

Тот прошептал: «Теперь, после всего, что случилось… это не имеет значения. Мне нужна вся моя ярость… нет времени для тренировки самообладания».

Темпус выдохнул, поставил чашку и уставился в утрамбованный глиняный пол.

— Я ухожу на север, завтра. Командование здесь возлагаю на Критиаса, желающие могут присоединиться ко мне. Кстати, ты не приметил никого из илсигов в ее свите — слуг, клевретов, кого-нибудь?

— Нет, все они выглядели одинаково… Кто-то нашел нас, притащил к воротам. Может, один из наших учеников — они знают мое имя. Говорят, ведьма снялась с места и ушла в глубь страны. Теперь на каждое наше действие они будут отвечать двойным ударом.

— Ты уговариваешь меня остаться? Нико попытался сесть, выругался, упал на подушку, кровь заструилась между зубами. Темпус не пошевелился, чтобы помочь ему. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, потом Нико сказал: «Это будет похоже на то, будто ты изгнан из Санктуария, будто потерпел здесь поражение…?

— Возможно, так оно и есть.

— Подожди хотя бы, пока я смогу пойти с тобой.

— Ты все знаешь лучше меня. Я оставлю тебе подробные инструкции, — он поднялся и торопливо вышел прежде, чем этот мальчик успел увидеть, как все, что было хорошего в Темпусе, рвется наружу.

Человек, который принес раненого и убитого, поджидал снаружи, у дома Темпуса. Его звали Вис, с виду настоящий нисибиси, и он утверждал, что имеет сообщение от Джабала. Увидев смуглую кожу и услышав акцент незнакомца, Темпус чуть было не приказал арестовать его, поручив заботам Стратона, которому любой раскрывал душу через несколько минут разговора. Однако усмирил свой гнев и отослал молодого человека с карманом, полным солдатов. и инструкциями о том, как доставлять Критиасу сообщения от Джабала. Отныне за все будет отвечать Крит, и теперь от него и Джабала зависело, сумеют ли они договориться. Деньгами же Темпус хотел вознаградить человека за то, что тот доставил пострадавших, живого и мертвого, пусть это и была слишком маленькая плата за такой поступок.

А потом он отправился на поиски Джихан. Отыскав ее, он попросил связать его с Ашкелоном, Властелином Снов, если, конечно, это в ее силах.

— Чтобы ты мог наказать себя, лишившись бессмертия? Но в случившемся нет твоей вины.

— Ты не права. Став смертным, я сниму с себя проклятие. Так можешь ты помочь мне?

— Я не стану этого делать, пока ты в таком состоянии, — ответила она, подкрашивая брови. — Но я поеду с тобой на север. Возможно когда-нибудь, когда ты успокоишься…

Он обругал ее за то, что она ведет себя как обыкновенная женщина, и занялся планом похода и картами. Он хотел, чтобы каждый из его людей рассчитался с Кадакитисом и остался в хороших отношениях с гильдией наемников перед тем, как присоединиться к нему в Тайзе, у самого подножия Стены Чародеев.

Рапорт о собственной отставке и вынесение приказа о назначении Критиаса, отосланные Кадакитису, заняли не больше времени, чем выяснение отношений с представителем ранкан в гильдии наемников. Его миссия в городе (оценка возможностей Кадакитиса для занятия императорского трона в случае переворота) была завершена — он мог со всей ответственностью заявить, что ни город, ни горожане, ни изнеженный Принц не стоили затраченных усилий. По большому счету он швырнул бы в один котелок с этим отвратительным варевом и самого Вашанку, и ребенка, которого родил совместно с богом, чьи интересы так долго держали его здесь. Он не любил детей как класс, да и Вашанка, похоже, повернулся спиной к этому малышу.

У него еще оставались здесь кое-какие дела. Он разыскал Крита в гостиной казармы гильдии и сообщил о своем отъезде. Если бы Крит отказался от назначения, Темпусу пришлось бы остаться, но Критиас только криво усмехнулся и сказал, что присоединится к нему с лучшими бойцами, как только позволят обстоятельства. Темпус поручил ему разобраться с Культяпкой — они оба прекрасно понимали, что Стратон быстро определит степень причастности трактирщика к происшедшему.

Когда Темпус уже собирался покинуть успокаивающий сумрак гостиной, Крит спросил, найдены ли тела остальных детей — девочек и мальчиков, ведь пока только труп одного подростка обнаружили на Перекрестке Развалин.

— Нет, — сказал Темпус, и больше не вспоминал об этом. — Живи долго, Критиас.

— И ты, Риддлер. Да славится твое имя.

У выхода верхом на тресском коне его ждала Джихан, держа в поводу другого.

Сначала они поехали на юг, чтобы посмотреть, не удастся ли отыскать ведьму или кого из ее людей в усадьбе, но там было пустынно, лишь двор изрезан следами тяжело груженых повозок.

Отыскать след каравана не составило большого труда.

Устремившись на север, они даже не бросили прощального взгляда на город. Повинуясь внезапному порыву, Темпус сорвал с шеи амулет Бога-Громовержца и швырнул его в придорожное болотце. Там, куда он направлялся, имя Вашанки не значило ничего. Там почитались другие имена, другие талисманы приносили удачу.

Довольный, что освободился от амулета, и надеясь, что голос бога больше не зазвучит в ушах дьявольским смехом (ибо боги любили пошутить, а боги войны — в особенности), Темпус расслабился в седле. Путешествие обещало быть успешным — они собрались вдвое быстрее, чем он рассчитывал, и смогли выехать в первой половине дня.

***

После ухода Темпуса Крит долго сидел за столом в гостиной. По праву командование должно было перейти к Стратону или к какой-нибудь паре из Священного Союза. К кому угодно, кроме него. Спустя некоторое время он достал мешочек и высыпал на дощатый стол его содержимое: три крошечных металлических фигурки, рыболовный крючок, сделанный из орлиного когтя, игральный кубик и старый армейский значок, завоеванный в Азеуре в те времена, когда Жрец Войны возглавлял только созданный Священный Союз.

Он смешал это и бросил как бросают кости: маленькая золотая фигурка Громовержца упала навзничь, а оловянный солдатик прислонился к ней, выпрямившись во фрунт; рыболовный крючок обвился вокруг игрального кубика, который упал единицей вверх — военная кличка Страта была «Туз». Еще одна, фигура, серебряный всадник, расположилась у вершины армейского значка — Абарсис когда-то прикреплял им ленту на шляпе.

Довольный предзнаменованиями, которые он сам себе нагадал, Крит собрал и спрятал фигурки. Он ждал, что Темпус позовет его с собой, а тот вместо этого вручил ему жизни пятидесяти парней. Новые обязанности легли на сердце тяжелым грузом. Это было гораздо сложнее, чем руководить операцией, но Крит знал, что Темлус выбрал его за способность признавать собственные ошибки.

Он вздохнул, вышел из казармы и бесцельно поехал по зловонным улицам. Проклятый город был ямой, нарывом, незаживающей язвой. Он не мог рассчитывать на беспрекословное подчинение отряда, и его попытки влезть в шкуру Темпуса и вести людей к намеченной цели будут выглядеть жалко.

Конь, следуя привычным маршрутом, привел его к «Распутному Единорогу», где Стратону вскоре предстояло «обсудить важные вопросы» с Культяпкой.

Теперь Критиас по праву мог бы отправиться во Дворец, нанести визит Кадакитису, «засвидетельствовать почтение» (как сказал бы Стратон) жрецу Вашанки Молину, посетить Гильдию Магов… Но он только потряс головой и сплюнул через плечо коня. Он ненавидел политику.

Рассказ Темпуса о злоключениях Нико и гибели Джанни, еще отдавался мучительной болью в его сердце. Он вспомнил бойца-чужестранца, которого Нико заставил отпустить на улице — его звали Вис.

Он пришел к Темпусу, доставив мертвого и раненого, и принес известие от работорговца. Его информация плюс сведения, полученные Стратоном от «ястребка», подаренного Ишад, плюс намеки самой вампирши позволяли вычислить местонахождение Джабала столь же точно, как моряки определяют положение корабля по звездам. Вис должен был прийти и к Криту, нужно было только подождать. Если его предчувствия верны, он имел возможность заставить Джабала и его людей работать на Кадакитиса, даже не подозревая об этом.

При таком раскладе Крит развязывал себе руки и мог вести отряд на север — именно этого они мучительно ждали после отъезда Риддлера. Лишь таинственная сила Темпуса так долго удерживала их здесь. Если Крит не выполнит их желания, он обречен либо столкнуться с мятежом, либо в одно прекрасное утро увидеть опустевшие казармы. Они не желали больше быть няньками, трущобной полицией, дворцовой стражей. Здесь собрались герои, а не рекруты. И он начал составлять план, разрабатывать сценарий, Мысленно отвечая на вопросы, которые ему могут быть заданы, проигрывая предстоящие диалоги.

Не чувствуя поводьев, конь сам пробирался через трущобы, находя самый короткий путь к дому. Когда Крит, очнувшись, наконец поднял глаза и огляделся, то увидел, что почти пересек Развалины и находится недалеко от моста через Белую Лошадь возле дома Ишад, который теперь, при дневном свете, казался таким тихим и невинным. Спала ли она днем? Крит знал, что она tie была вампиром в общепринятом смысле слова: на трупе мальчика, найденном в убежище, не было ни следов крови, ни укусов. Но что же тогда делала она со своими жертвами? Он вспомнил Стратона, то как он смотрел на колдунью, их обмен взглядами, который был почтя понятен Криту. Этих двоих необходимо держать подальше друг от друга, даже если Ишад была готова работать на них, а не против. Он пришпорил коня.

Переехав мост, Крит направился на юг, пересекая Подветренную сторону. Когда впереди показались казармы пасынков, он все еще не был уверен, удастся ли ему повести отряд за собой. Он снова повторил про себя начало своей речи:

«Живите долго. Большинство из вас знают обо мне лишь понаслышке, но я пришел, чтобы просить вас вручить мне свои жизни, и не на день, а на несколько ближайших месяцев…»

Как бы то ни было, кто-то сделает это. И у него, кстати, не было никаких противоречий с членами Священного Союза, которые знали его по прошлым делам, когда у него был постоянный напарник. Но потери слишком больно ранили его душу, и он запретил себе любить тех, кто ищет смерти, да и вообще старался избегать любых огорчений.

Поэтому Крит решил для себя. что ему абсолютно безразлично, победит он или проиграет, позволят ли они командовать собой, или придется сложить свои полномочия и отправиться за Темпусом на север, что он и сделал бы незамедлительно, если бы хитрый старый воин не привязал его к этому месту клятвой и ответственностью.

Нужно было отдать Нико лук. Заглянув первым делом в конюшню, чтобы проведать своего коня и беременную кобылу Нико, он навестил раненого бойца.

Юный воин посмотрел на него сквозь щелки распухших, почерневших век, увидел лук и кивнул. Крит положил лук на кровать, и Нико, расстегнув футляр, погладил полированное дерево. Когда Крит входил, в казарме находилось полдюжины пасынков — три пары, которые пришли в Рэнке вместе с Нико и его напарником по призыву Священного Союза. Они сразу же вышли, деликатно предупредив, чтобы Крит не утомлял парня.

— Он передал командование мне, — сказал Крит, хотя и собирался говорить о «ястребиных масках», отрядах смерти и двоих нисибиси-ведьме и том, кого звали Вис.

— Гильгамеш сидел возле Энкиду семь дней, пока у того из носа не вылез червь, — это была древняя легенда, которую любили воины. Она относилась ко временам Энлиля, когда миром правили Властелин Вури и Энки (Властелин Земли), а первый воин и его друг отправились в странствие.

Крит пожал плечами и провел рукой по жестким волосам.

— Энкиду был мертв, а ты нет. Темпус ушел вперед, чтобы проложить нам путь.

Нико с трудом повернулся, прислонившись к беленой стене — так ему было лучше видно Крита.

— Ему был знак бога, я знаю.

— Или знак ведьмы, — Крит прищурился, хотя в комнате было достаточно светло, полуденный свет из трех окон заливал помещение. — Послушай, ты в порядке? Я не имею в виду тело.

— За короткое время я потерял двух напарников. Но я выкарабкаюсь.

— «Хотелось бы надеяться», — подумал Крит, но не произнес этого вслух. Ему не нравился отсутствующий взгляд Нико. — Я посмотрел твою кобылу.

— Спасибо. И за лук тоже. Похороны Джанни состоятся сегодня утром. Ты поможешь мне? Скажешь несколько слов?

Крит встал. Его деятельная натура не выносила публичных выступлений, но без этого ему никогда не завоевать расположения отряда.

— Конечно. Живи долго, пасынок.

— И ты, командир.

Итак, все встало на свои места. Первая проверка дала свои результаты — Нико и Темпус были связаны невидимыми нитями. Он приказал построить на плацу позади бараков нечто вроде деревянного амфитеатра для общего ужина и пригласил всех собраться там вечером. К этому времени Стратон присоединился к нему, не чувствуя ни малейшего смущения от такого скопления народа.

Может, так и должно быть, может быть, вместе из них получится половина Темпуса, что и требовалось для выполнения задуманного, хотя Крит больше не хотел быть половиной пары…

Он объявил о случившемся, когда все расслабились от вина и жареного барашка — просто встал и сказал, что Темпус уехал, передав их под его, Крита, командование. Повисла тишина, и он услышал биение собственного сердца. Если бы его окружили свирепые горцы из Тайзы, или случись ему одному схватиться с ранканским отрядом — и то он чувствовал бы себя уютнее.

— Теперь, когда мы с вами связаны одной веревочкой, во имя добра и справедливости я говорю вам, что чем быстрее вырвемся мы из этой помойной ямы ради чистого воздуха высокогорной войны, тем счастливее я буду на этой земле.

Он едва различал в темноте их лица, ослепленный светом факелов. Но это было неважно. Они должны были видеть его, а не он их. Крит услышал хриплый одобрительный рев из пятидесяти глоток, приветственные крики, смех, и Страт, стоявший немного в стороне, показал ему солдатский знак «все отлично».

Он поднял руку, и они смолкли. Такого чувства ему еще не приходилось испытывать.

— Но мы не можем уйти с честью, не отдав долги. Послышался ропот. Он продолжал:

— Риддлер оставил подробный план действий. Я представлю его вам — мы сможем отработать деньги Китти-Кэта за месяц, или даже раньше.

Кто-то запротестовал. Другой крикнул:

— «Пусть закончит, мы выскажемся потом».

— Для меня это ничего не значит, я хоть сейчас могу уйти. Но для всех нас, людей чести, это пятно на репутации. Поэтому я обдумал все и, поскольку уходить в одиночку не хочу, вот что я вам предлагаю. Мы все останемся или все уйдем. Давайте проголосуем. Я подожду. Но учтите, что Темпус не хочет, чтобы рядом с ним у Стены Чародеев был хотя бы один человек, который не расстался с гильдией по-хорошему.

Когда они проголосовали под руководством Стратона, решив придерживаться правил, которые всю жизнь нарушали, Крит честно сказал им, что рад сделанному ими выбору.

— Теперь я разобью вас на команды, и каждый из вас должен найти человека, наемника не из нашей среды, достаточно тренированного и способного держать меч, занять место на вашей койке. Вы должны назвать его «братом» и оставить вместо себя. И когда мы покинем город, нас проводят до ворот «пасынки» — учитывая то, что мы здесь сделали, одного этого имени будет достаточно, чтобы поддерживать в городе спокойствие. У гильдии есть план замены бойцов. Мы скинемся, чтобы нанять их. Тогда они останутся здесь, а мы отправимся на север все вместе и к следующему полудню будем в Тайзе, чем удивим Темпуса.

Так сказал он им, и они согласились.

## Кэролайн ЧЕРРИ. КОЛДУНЬЯ

В один из вечеров с севера, из холодных краев прилетел ветер, принеся необычную, пропитанную дождем свежесть на улицы Низовья, прошелся вдоль Белой Лошади, где как обычно было многолюдно, и ворвался на единственный в городе мост, где пасынки не скрывали своего присутствия, установив сторожевой пост. В эти беспокойные времена дела складывались неважно. Прежние властители Санктуария довольствовались тем, что вели наблюдение и собирали информацию. Теперь, когда на улицах царили беспорядки и частенько приходилось пускать в ход кулаки, они старались контролировать любое передвижение между Подветренной и Лабиринтом.

Этой ночью был убит еще один охранник, заколот на посту рядом со сторожевой будкой; куда девался второй — никто не знал. Слух об этом распространился по всем близлежащим кварталам, и движение на мосту увеличилось, несмотря на усиливающиеся раскаты грома — те, кто на день-два задержался на том или другом берегу Белой Лошади, узнав о случившемся, подгоняемые ветром, спешили перейти через мост, чтобы поскорее вернуться домой. Одни из прохожих содрогались при виде убитого охранника, чьи глаза стеклянно смотрели в небо; другие посмеивались над мертвецом, рот которого был открыт, словно он собирался что-то сказать.

Для тех, кто владел ситуацией, наличие трупа говорило о многом: Подветренная знала немало, но не болтала, даже несмотря на то, что находилась под защитой таверны Мамаши Беко — грязного полуразрушенного здания с открытыми дверями, в которое можно было свободно попасть прямо с моста через Белую Лошадь. В разговорах там упоминался всего лишь один единственный факт: с охранниками на мосту вот уже третий раз на неделе случилась беда, после чего раздавался всеобщий мрачный смех.

Новость быстро достигла Лабиринта, находящегося на другом берегу, и вызвала у людей скорее озабоченность, чем радость. Одни тут же покинули «Распутный Единорог», разнося весть о происшедшем; другие заказали еще вина; а если и были желающие посплетничать о том, что означает эта цепь убийств, то делали это в очень укромных уголках, беспокойно озираясь. Те, кто покинул трактир, сделали это с искусством рожденных в Лабиринте, выбирая окольные пути, ежась под взглядами нищих на улицах, мальчишек и стариков, которые опять вернулись на свои посты, пустовавшие все то недолгое время, пока на мосту стояли охранники.

Новости еще не достигли тех странных кораблей, что качались на ветру в гавани Санктуария, и блестящих роскошных покоев Кадакитиса, развлекавшегося в эту ночь в своем Дворце, который, не понимая больше того, что ему положено было понимать, не мог даже предположить, насколько дрогнули устои, поддерживающие его безопасность. Хотя донесение о случившемся довольно быстро дошло до штаб-квартиры пасынков в Санктуарии. Получив рапорт, их командир пребывал в состоянии полной неопределенности. Звали его Долон. Критиас оставил его за старшего, когда пасынки отряд за отрядом уходили на северную войну. — Ты получил все, что тебе необходимо, — сказал напоследок Критиас. Теперь Долон, отвечающий за все, что произошло, сидел, слушая первые удары дождя о стену, и размышлял о том, стоит ли ему рисковать. Долг командира, обязанности которого он выполнял, требовал от него немедленно послать на мост отряд, чтобы забрать до рассвета оставшееся на мосту тело.

Но гораздо больше его интересовал исчезнувший охранник. Что же могло случиться со Стилчо; может быть, он прыгнул в реку или убежал, а, может, его увезли живым, чтобы вытянуть из него секреты, и теперь он медленно и мучительно умирал под пытками. Дом, стоящий возле моста, был сожжен и превращен пожаром в выгоревшую коробку. Но уничтожение притона нищих и не сколько трупов не решили проблему, а только сделали ее еще более безнадежной.

Он услышал шаги около дома, шлепающие по дождевым лужам. Кто-то постучал во входную дверь и она со скрипом отворилась. До него долетели обрывки разговора, который вели между собой охранник и пришелец, впущенный в дом. Потом охранник подошел к двери, ведущей в его кабинет и легонько постучал.

— Господин, пришел Мор-ам. — Дверь открылась, и охранник пропустил человека, за которым посылал Долон, вернее обломки человека. Когда-то очень красивого… по крайней мере, так о нем говорили. Глаза юноши не были затронуты шрамами и горели темным огнем из-под черных бровей. Да, незабываемые глаза; незабываемые до самой смерти.

Командир указал на стул, и «ястреб», прихрамывая, тотчас же проковылял к нему и сел, не отводя пристального взгляда. Нос его был сломан, и след перелома проходил прямо по переносице; прекрасный рот остался неповрежденным, только, время от времени, подергивался от неуправляемого тика, что могло напугать собеседника. Положение Мор-ама среди пасынков было незавидным.

— Сегодня вечером на мосту через Белую Лошадь, — сказал Долон низким и мягким голосом, сразу же переходя к делу, — был заколот человек. Как это произошло? Я хотел бы знать.

Тик стал более заметным, захватывая левый глаз, рядом с которым заканчивался шрам. Руки юноши также начали подергиваться, пока ему не удалось свести их и сцепить вместе, чтобы успокоить дрожь. — Пасынок? — Безразлично спросил Мор-ам хриплым голосом — связки, видимо, тоже были повреждены огнем.

Долон кивнул и сделал паузу, гораздо более продолжительную, чем требовалось.

— Это могут быть они, — сказал Мор-ам, поднимая одно плечо и как бы извиняясь за тех, кто искалечил его, сделав таким, каким он стал. — Мост, ты ведь знаешь… они должны приходить и уходить.

— Значит теперь у нас и у масок общие интересы.

— Это одно и т-то же. Маски и пасынки. Для н-них.

Долон на минуту задумался, не глядя в лицо собеседнику, но чувствуя на себе его хмурый взгляд. — Конечно, — произнес он наконец, — для тебя все одинаковы. Разве не так?

— Я н-не б-беру платы с Джабала.

— Ты покупаешь свою жизнь, — прошептал Долон, кладя локти на стол, — у нас. Каждый день своей жизни.

— Ты не такой, как все пасынки.

Теперь во взгляде чувствовалась явная угрюмость, а обезображенное лицо тронула мимолетная усмешка.

— Я не люблю терять своих людей, — произнес Долон. — И мне пришло в голову, маска, что мы могли бы найти применение и тебе. — Он опять сделал небольшую паузу, наслаждаясь тем беспокойством, которое охватило собеседника, заставив его вспотеть. — Ты знаешь, — продолжал он, — что речь сейчас идет о твоей жизни. Теперь о женщине, маска. Мы знаем о ней. Может быть, ты тоже знаешь. Или узнаешь. Люди Джабала наняли ее только для того, чтобы вывести из игры. Нас она не послушает. Но такой, как ты… может, ты сможешь сказать ей то, что сказал мне… Ради общего дела. Вот и все. Ты знаешь тех, кто ищет тебя? Я уверен, что знаешь. Как уверен, что ты знаешь и то, как они могут поступить. Что нам остается делать? Кто может ответить?

Тик на лице приобрел устойчивый характер, словно пульс. На лбу Мор-ама заблестели капли пота.

— Ну, вот, — сказал Долон, — я хочу, чтобы ты пошел в один дом и передал послание. За тобой будут наблюдать, поэтому ты можешь чувствовать себя в полной безопасности. Поверь мне. Поговори с этой женщиной и расскажи ей, как случилось, что пасынки посылают к ней маску с посланием; что за тобой охотятся — в общем, скажи ей все, что хочешь. Или солги. Это не имеет значения. Отдай ей бумагу.

— Что в ней?

— Тебе любопытно знать, маска? Это предложение о сотрудничестве. Верь нам, маска. Ее зовут Ишад. Скажи ей: нам нужен этот король нищих. И еще скажи ей, что мы потеряли сегодня на мосту одного человека. Может быть он жив. И мы хотим вернуть его назад. Другое дело — ты… хотя я советую и тебе вернуться. Кроме того, советую, если это удастся, не смотреть ей в глаза. По-дружески советую, маска. Все, что говорят о ней — правда.

Мор-ам ушел очень бледным. Скорее всего, до него доходили слухи об этой женщине. Та часть его лица, которая не была обезображена шрамами, покрылась каплями пота. Но по какой-то причине тик прекратился.

***

Плащ Хаута развевался от ветра, когда он бежал по улицам Лабиринта. Дождь хлестал в лицо, но он не обращал на это никакого внимания, шлепая по лужам, пока не добежал до двери под лестницей.

Он легонько постучал, услышал внутри какое-то движение, а затем звук отодвигаемого засова. Дверь отворилась внутрь, давая ему путь к свету и теплу, и к женщине по имени Мория, которая быстро втянула его в комнату и стащила с него промокшую одежду. Он заключил ее в объятия, тесно прижимая к себе, все еще дрожа, и все еще будучи не в состоянии перевести дыхание.

— Они схватили пасынка, — сказал он. — Около моста. Как раньше. Мрадхон сейчас придет — с другой стороны.

— Кого? — Мория с силой сжала его руки. — Кого они схватили?

— Не его. Не твоего брата. Я знаю. — Ему казалось, что его зубы сейчас застучат, но не от холода. Он вспомнил стремительный бег вдоль переулка и тяжелые шаги за собой. Они потеряли его. Так ему казалось. Он освободился от объятий Мории, подошел к очагу и прислонился к его сложенной из выкрошившихся кирпичей стенке. Обернувшись, посмотрел на девушку, стоящую возле двери, и почувствовал боль во всех своих старых рубцах и шрамах. — Им почти удалось схватить нас.

— Кому им?

— Нищим.

Она обхватила себя руками, бросив взгляд на дверь, когда услышала, что кто-то быстро подбежал к двери, шлепая по лужам. Последовал стук в дверь, всего лишь один. Девушка скользнула к двери и в следующее мгновение открыла ее, впустив Мрадхона Виса, насквозь промокшего. Левый бок его был испачкан грязью.

У Мории от страха чуть не остановилось сердце, и она быстро захлопнула дверь, задвинула засов. Мрадхон стряхнул грязь на ветхие доски пола, сбросил плащ, открыв мокрое лицо с черной бородой. Глаза были дикими от погони.

— Удалось ускользнуть, — выдохнул он, переводя дыхание. — Там на улице патруль. Охранники. Ты встретил их?

Хаут порылся в складках своей одежды и вытащил маленький кожаный кошелек. Бросил его Мрадхону с видом заговорщика. По крайней мере, с этим у них все получилось как надо.

Глаза Мории вспыхнули. В них вернулась надежда, когда Мрадхон вытряхнул сверкающую горсть монет ей на ладонь: три, четыре, пять — настоящее серебро; и еще немного медяков.

Но лицо ее опять потемнело, когда она взглянула на мужчин, переводя взгляд с на одного на другого.

— Где вы их взяли, как?

— Украли, — ответил Хаут.

— У кого? — сверкнула глазами Мория. — Вы, черт бы вас побрал, два дурака, у кого вы их украли?

Хаут пожал плечами.

— У еще большего дурака. Сдвинув брови, она взвесила на ладони деньги и кошелек. Купец заблудился в Лабиринте в этот час? Нет, не может быть.

— Сколько раз говорить? Откуда у вас тяга к воровству? От какого вора? — Оба не проронили ни слова в ответ, и она высыпала монеты на стол. Четыре серебряных среди меди.

— Ты нечиста на руку, — сказал Мрадхон. — Подели их и подели поровну.

— О! И беду тоже поделить? — Она показала им недостающую монетку и опустила ее за корсаж, сверкнув глазами. — Вам придется поделить беду, когда кто-нибудь вас опознает. Не сомневаюсь, что и на мою долю тоже что-нибудь перепадет. — Она отошла от них, взяла со стола чашу с вином и отпила немного. В последнее время Мория стала много пить. Слишком много.

— Кто-то же должен был сделать это, — сказал Хаут.

— Дурак, — вновь произнесла Мория. Я говорю тебе о том, что эти люди не любят, когда на их территории появляются дилетанты. А еще меньше им нравится, когда грабят их самих. Вы убили его?!

— Нет, — ответил Мрадхон. — Мы сделали именно так, как ты нам велела.

— А как насчет нищих? Вас опознали?

— Был один рядом, — сказал Хаут. — А потом их стало трое.

— Прекрасно, — произнесла Мория с металлом в голосе. — Вот это прекрасно. Вы полные идиоты. Мой брат и я…

Мория смолкла, она не любила говорить на эту тему. Девушка налила себе еще вина и села на единственный стул.

— Мы достали деньги, — запротестовал Хаут, пытаясь ободрить ее.

— И мы умеем считать, — сказал Мрадхон. — Ты украла эту серебряную монету, дрянь. Я не собираюсь искать ее. Но это все, что ты получишь, даже, если и заслуживаешь большего.

— Не говори мне о том, кто чего стоит. Ты добьешься того, что нам перережут глотки, глупец.

— Тогда, ради бога, делай что-нибудь. Ты хочешь, чтобы мы потеряли это жилье? Ты хочешь, чтобы нас выгнали на улицу? Ты этого хочешь?

— Кто тот человек, которого убили на мосту?

— Я не знаю!

— Но нищие обратили тебя в бегство. Ведь так? Мрадхон пожал плечами.

— Чего же еще нам ждать? — спросила она. — Пасынки. Теперь люди Мамаши Беко. Воры. Нищие, во имя Шепси! Нищие, шныряющие вокруг.

— Джабал, — сказал Мрадхон. — Джабал — вот, кто нам нужен. Если только Джабал выложит денежки…

— Он разыщет нас. — Она плотно сжала губы. — Рано или поздно. Мы только начали выпутываться из сложившейся ситуации. И происходит это не так быстро, как хотелось бы. Хочется верить, что скоро положение изменится к лучшему. Но он не станет с нами связываться, если вокруг нас начнется возня; если вы будете обтяпывать свои собственные делишки. Не дайте втянуть себя в неприятности. Слышите меня? Не связывайтесь с ворами. Это не выше дело. Или вы хотите прожить всю жизнь, действуя сомнительными методами?

— Ты так правильно рассуждаешь. Почему же сама этого не делаешь? — спросил Мрадхон.

Мория поставила чашу на стол и резко встала. Вино расплескалось и ручейками полилось к краю стола.

В этот момент, перехватывая инициативу в присущей ему манере, в разговор вступил Хаут. Что-то всколыхнулось в нем, когда он услышал слова Виса, кровь прилила ему к лицу. Он был бывшим рабом и не забыл этого. Прежние ощущения дали знать о себе. — Не смей так говорить с ней.

Мрадхон уставился на него, такой же суровый, как и Хаут, широкоплечий и упрямый. Друзья, иногда. Если не сейчас, то минуту назад. Он давно подозревал Хаута в жалости и поэтому взгляд его был тяжелее удара.

Мрадхон Вис повернулся и отошел, не говоря ни слова.

Подошел к Мории, положил свою ладонь на плечо девушки, но она вырвалась, тем самым демонстрируя, что не в духе. Тогда он направился к кровати.

— Не растаскивай грязь по комнате, — сказала Мория ему в спину. — Убирать за тобой некому.

Мрадхон уселся на единственную в комнате кровать, прямо на одеяло, и начал стаскивать сапоги, не обращая внимания на валящиеся с них ошметки грязи, и то, что постель намокла, а одеяло запачкалось.

— Убирайся отсюда» — сказал Хаут, приблизившись к нему.

Мрадхон остановил его взглядом. «Отстань и займись чем-нибудь другим» — говорил этот взгляд. Но Хаут не уходил.

— Послушай меня, — сказал Вис. — Для того, чтобы у нее всегда было вино, нужны деньги. Пока она наконец-то не получит некоторую сумму от Джабала, это самое лучшее, что мы могли сделать. Или, может быть, — второй ботинок полетел на пол вслед за первым. — Может быть, нам следует самим попытаться разыскать Джабала. Или пасынков. Они испытывают недостаток в людях.

— Нет! — произнесла Мория.

— Они нам заплатят. У Джабала есть с ними связь.

— Нет, теперь он не поддерживает с ними никаких отношений. Вы не можете действовать на свое собственное усмотрение. Нет.

— А когда ты собираешься попробовать еще раз? Когда ты собираешься вступить с ним в контакт? Или, может быть, Джабал умер? Или, может быть, он уже не интересует тебя? Или, может быть, он также беспомощен, как и мы? Скажи.

— Я найду его.

— Знаешь, что я уже начинаю думать? Джабал разгромлен. Нищие, кажется, думают то же самое. Они считают, что недостаточно принимать на службу масок. Теперь они принимают и пасынков. Они все держат в своих руках. Они вырвались на свободу. Ты понимаешь это? А Джабал — я поверил бы в то, что он что-то представляет собой, если бы он нанимал их на службу к себе. Я поверю в него в тот же день, когда он арестует нищего на мосту. Между прочим… между прочим, сейчас над нашими головами крыша. Засов на двери. И мы достали деньги. Мы не находимся на территории, контролируемой людьми из таверны Мамаши Беко. И это тоже требует денег.

— Нам никогда не удастся отделаться от них, — сказал Хаут, вспоминая нищих, их расплывчатые фигуры, выползающие из теней, подобно паукам из паутины — маленькие движущиеся горбики, с лицами, едва различимыми во вспышках света.

Холод от мокрой одежды начал проникать в тело Хаута. Его охватила холодная дрожь. Он чихнул и вытер нос о рукав, подошел к огню, устроился рядом с несчастным видом и принялся спокойно тереть маленький магический кристалл, пытаясь что-то рассмотреть в нем. Когда-то Хаут был богат, но богатство ушло от него вместе со счастьем, вместе со свободой.

— Я пойду завтра, — сказала Мория, подходя ближе к огню.

— Нет, — сказал Хаут. У него было странное предчувствие. Должно быть причиной тому был магический кристалл. Оно могло и ничего не значить, но он чувствовал тяжесть на душе и испытывал точно такое же паническое состояние, которое охватило его, когда он увидел нищих, движущихся в темноте. — Не позволяй ему говорить с тобой об этом. Это опасно. Мы уже достаточно натерпелись. Пусть он сам найдет нас, этот Джабал.

— Я найду его, — упрямо повторила она. — Я достану деньги. — Но она часто так говорила. Мория вновь подошла к столу, взяла чашку и вытерла пролитое вино тряпкой. Громко шмыгнула носом. Хаут отвернулся от стола, уставившись в огонь, трепещущий в очаге. Жар от огня почти обжигал его, но он промерз до мозга костей и никак не мог согреться; ему было проще заглянуть в будущее, чем окунуться в прошлое, вспомнить Стену Чародеев, Каронну, рабство.

Работорговец Джабал, который сейчас был их надеждой, когда-то продал его. Но он предпочитал забыть это. У него хватило дерзости выходить на улицы, по крайней мере, в темноте, и выглядеть свободным человеком, хотя бы в глазах посторонних, и делать сотни вещей, которые делает любой свободный человек. Мрадхон Вис дал ему возможность делать это; и Мория тоже. И если они возлагали свои надежды на Джабала, то, почему он должен поступать иначе. Вдруг в углях, зыбко вспыхивающих в очаге, он увидел нечто такое, что насторожило его. Лицо, смотрящее прямо на него, и глаза на этом лице…

Подошел Мрадхон, швырнул свои сапоги поближе к огню и развесил на решетке одежду, завернувшись в одеяло.

— Ну и что ты увидел? — спросил он. Хаут пожал плечами. — Ты же знаешь, что я не в состоянии заглянуть в будущее.

На его плечо опустилась рука и легонько нажала, как бы прося прощения.

— Ты не должен так говорить с ней, — опять повторил Хаут.

Рука сдавила плечо во второй раз. Он вздрогнул, несмотря на жар, исходящий от очага.

— Забудем? — спросил Мрадхон. Хаут принял это как вызов, и в сердце его остался холод. Он был уязвлен. У него не было других друзей кроме Виса. Хаутом овладело сомнение, но это не было горькое сомнение, а просто привычка давать каждому свою собственную оценку. Он знал, что раньше был нужен им, а сейчас, когда перестал быть полезным, пытался понять, что же еще от него хотят. Он был нужен Мории как ни одной другой женщине. Этому человеку он тоже был необходим — иногда, на короткое время; но его окрики и грубые слова заставляли Хаута вздрагивать, напоминая, кем он был на самом деле, хотя он и имел письмо, свидетельствующее о противоположном. Уязвленный, он мог бы кинуться в драку от страха. Но никогда не делал этого. Впрочем, как и Мрадхон.

— Я говорю с ней подобным образом, — сказал Вис, даже не считая нужным перейти на шепот, — когда это идет ей на пользу. И особенно, когда речь заходит о ее брате.

— Заткнись, — произнесла Мория позади них.

— Мор-ам мертв, — сказал Вис. — Или все равно, что мертв. Забудь о нем, слышишь? Я думаю, это будет тебе во благо.

— Во благо… — раздался тихий ненавидящий смех. — Но сделать это могу только я, вот в чем дело. Потому что Джабал знает меня, а не тебя. — Заскрипел стул. Хаут увидел, как две ноги, обутые в узенькие башмаки подошли к ним, как Мория присела на корточки и коснулась руки Мрадхона. — Ты ненавидишь меня. Ненавидишь, ведь так? Ненавидишь женщин. Почему, Вис? Ты с этим родился?

— Перестаньте, — попросил Хаут обоих. Он сжал руку Мрадхона, твердую, как железо. — Мория, оставь его в покое.

— Нет, — произнес Вис. И Мория почему-то отдернула руку назад, а взгляд ее сразу стал трезвым.

— Ложись спать, — сказал Хаут. — Сейчас же. — Он чувствовал, что рядом с ним вершится насилие. Он чувствовал это сильнее, чем раньше. И мог остановить это насилие, перевести его на себя, если не останется другого выхода. Он не боялся этого и принял бы с терпением фаталиста. Но Мория была такой маленькой, а ненависть Мрадхона такой огромной.

Она помедлила с ответом, глядя на них обоих. — Вы приходите, — произнесла она тихим, полным опасений голосом, — тоже.

Мрадхон ничего не сказал, лишь уставился в огонь. — Иди, — прошептал Хаут одними губами, кивнув в сторону кровати. А когда Мория ушла, подошел к столу и допил вино одним глотком.

— Горькая пьяница, — произнес Мрадхон шепотом.

— Просто ей иногда становится страшно, — сказал Хаут. — Одна в бурю…

Дождь застучал в дверь. От ветра на улице что-то опрокинулось и понеслось вдоль переулка. Дверь содрогнулась. Дважды. И затихла.

Мрадхон посмотрел в сторону входа долгим проницательным взглядом. На лбу у него выступили капельки пота.

— Это всего лишь ветер, — заметил Хаут.

***

Послышались отдаленные раскаты грома, и дранка на кровле маленького домика на пристани затрепетала, словно живая. Ворота заскрипели, но не от ветра, и нарушили волшебный покой. Все задрожало, будто нить паутины, когда паук шевелится в своем шелковом логове, просыпаясь, открывая глаза и потягиваясь слабыми лапками.

Гость в нерешительности задержался возле двери: по звуку нечетких шагов, достигшего ее слуха, женщина поняла, что он колебался, опасаясь чего-то. Сквозь шум дождя в комнату не проникал ни один другой звук. Она набросила на себя накидку, пробираясь в кромешной тьме, чтобы зажечь свечи, стоящие на полке камина, который был всего лишь бутафорией. Им никогда не пользовались. Свечи пахли как-то странно и затхло, а при горении распространяли отвратительный сладковатый запах.

Ее сердце застучало сильнее, когда гость попробовал крепость затвора. Женщина отодвинула щеколду, на которую была закрыта дверь, и та распахнулась внутрь, впустив в комнату порыв ветра, который чуть было не задул свечи. С этим же порывом в комнату вошел сутулый человек в развевающемся плаще, распространяя вокруг запах страха. Она затворила дверь, преодолевая напор ветра, и задвинула засов. Прогремел гром, заставив пришельца оглянуться и в испуге посмотреть на дверь.

Он не стал задерживаться на пороге, еще раз оглянулся и откинул капюшон с лица, обезображенного огнем. Его глаза были широко раскрытыми, взгляд их был диким.

— Зачем ты пришел? — спросила она. Жизнь давно уже не баловала ее разнообразием событий. И так получилось, что открыв дверь, она отбросила все свои притворства, которые меняла, как платья; он знал, должен был знать, что находится в смертельной опасности.

— Кто послал тебя? — Он представлялся ей человеком, который не задумывает планы, а лишь исполняет то, что замышляют другие.

— Я один из масок. Мор-ам. — Лицо его дрогнуло, рот перекосился. Он делал неимоверные усилия, чтобы говорить, наклоняя при этом голову. — Послание. — Он вытащил записку и протянул ее дрожащей рукой.

Правая сторона лица не выглядела уродливой. Женщина обошла вокруг него так, чтобы оказаться справа, а он все это время следил за нею глазами. Большая ошибка — встретиться с ней взглядом. Она улыбнулась ему, находясь в хорошем расположении духа. Мор-ам. Имя пробудило что-то в ее памяти и вызвало интерес. Мор-ам. Женщина с интересом вспомнила это имя. Неужели этот человек опять явился с поручением от Джабала? Как гром среди ясного неба. Она наклонила голову и постояла немного, изучая эти обломки человека. — Чье послание? — спросила она наконец.

— В-возьми его. — Бумага дрожала в его руке. Она взяла записку и ощупала ее. — Что в ней написано? — спросила она, не сводя с него глаз.

— Пасынки — убит еще один. Они послали меня.

— Неужели?

— Эта проблема касается всех. М-морут. Нищие. Они убивают и тех и других.

— Пасынки, — повторила она. — Ты знаешь, как меня зовут, Мор-ам? Меня зовут Ишад. Она продолжала ходить по комнате, видя, как усилился его страх. — Ты слышал это имя раньше?

Он резко дернул головой и сжал челюсти.

— Но ты пользуешься более дурной славой, чем я — в некоторых кварталах. По тебе скучает Джабал. А ты носишь послания пасынков. Что они хотят сообщить мне?

— Все, о чем ты спрашивала меня.

— Мор-ам. — Она встала перед юношей, не сводя с него глаз. Его рука, покоящаяся до того у него на плече, рефлекторно коснулась щеки, словно успокаивая тик, подергивание мышц, учащенное дыхание. Медленно его согнутое тело распрямилось, и он встал во весь свой высокий рост; напряженные мышцы лица расслабились. Она опять начала движение, и он пошел за ней, повторяя сложные магические узоры, которые она плела, двигаясь по комнате, пока не остановилась перед большим бронзовым зеркалом, небрежно завешанным крученым натуральным шелком. Иногда с помощью этого зеркала она творила колдовство. Вот и теперь она пыталась околдовать еще одного человека, показав ему самого себя, улыбаясь при этом.

— Итак, ты сказал мне «все», — произнесла она.

— Что ты сделала? — спросил Мор-ам. Даже голос его изменился. В глазах появились слезы. — Что ты сделала?

— Я забрала твою боль. Небольшое колдовство. Это не составляет труда для меня. — Она вновь принялась ходить, а он должен был поворачиваться, чтобы следовать за ней в состоянии полной заторможенности. — Расскажи мне все, что ты знаешь. Расскажи мне, кто ты. Все. Джабал захочет знать.

— Они схватили меня, пасынки схватили меня, они заставили меня…

Она почувствовала ложь и послала боль обратно, наблюдая за тем, как его тело вновь согнулось и приобрело прежнюю форму.

— Я с-стал п-предателем, — заикался изменник, всхлипывая. — Я п-п-продал их, продал других «ястребов» пасынкам. Моя сестра и я должны были остаться жить, даже после того, как Джабал потерял все. Но как нам было выжить? Мы не знали. Но мы были должны. Я был должен. Моя сестра — не знаю. — Она позволила, чтобы боль отпустила его. Слова юноши вырывались со слезами. Он перевел глаза с нее на зеркало. — О боги!

— Продолжай, — сказала Ишад и голос ее прозвучал даже мягко, когда она поняла, что он говорит правду. — Чего хотят пасынки? Чего хочешь ты? Чем ты готов заплатить?

— Заполучить Морута. Вот чего они хотят. Короля нищих. И того человека — их человека, которого, как они думают, захватили нищие. Они хотят вернуть его обратно живым и невредимым.

— Это не шуточное дело.

— Они заплатят — я уверен в этом — они заплатят.

Она развернула записку и внимательно прочла ее, поднеся к свету. Там было многое из того, что поведал ей Мор-ам. Ей предлагали золото. Ей была обещана защита, чему она улыбнулась, но отнюдь не весело. — Здесь упоминается и о тебе, — сказала она. — Они пишут, что я могу передать тебя обратно Джабалу. Как ты думаешь, это позабавит его?

— Нет, — ответил он. Его охватил страх, многократно возросший страх: она могла даже ощущать его запах. Колдунья почувствовала покалывание в нервах.

— Когда несешь послание от мошенников, нужно быть готовым к таким маленьким шуточкам. — Она аккуратно сложила записку, перегнув ее несколько раз, пока та не стала совсем маленькой. Затем раскрыла ладонь, сделав при этом замысловатое движение рукой, и записка исчезла.

Он молча наблюдал за этим трюком фокусника, за этой дешевой комедией базара. Она развлекалась тем, что поражала его, заставив внезапно ярко гореть все свечи, от чего юноша вздрогнул и, как ей показалось, готов был спасаться бегством за дверь.

Представление не подлежало оплате. Он и не пытался сделать этого. Он стоял, не шевелясь, сохраняя, насколько это было возможно для него, чувство собственного достоинства. Тело его было напряжено, на лице пульсировал тик. Ишад сняла колдовство.

Итак, это был мужчина. По крайней мере, остатки мужчины. Остатки того, что когда-то им было. Он был еще молод. Она начала обходить вокруг него, прошла у него за спиной, с левой стороны, обезображенной шрамами. Морам, в свою очередь, поворачивался, следя за ней. Тик на его лице становился все более и более заметным.

— А что если я не смогу сделать то, что они хотят? Я отвергала их предложения и раньше. На этот раз их послание принес ты. Разве это ничего не значит? Чего хочешь лично ты?

— Б-боль.

— А. Это. Да, я могу снять ее на некоторое время. Если ты вновь вернешься ко мне. — Она подошла к нему еще ближе и взяла его обезображенное лицо обеими руками. — С другой стороны, Джабал захочет, чтобы я отдала тебя ему. Он сдерет с тебя кожу дюйм за дюймом. Твоя сестра… — Ишад коснулась губами его губ и еще глубже заглянула в глаза. — Сейчас она находится в тени ради твоего спасения. Ради того дела, которое ты сейчас осуществляешь.

— Где она? Черт возьми, где она?

— В месте, которое я знаю. Посмотри на меня! Продолжай смотреть. Вот так! Хорошо! Нет боли. Ее совершенно нет. Ты понимаешь, Мор-ам? Что ты должен делать?

— Пасынки…

— Я знаю. Кто-то из них наблюдает за домом. — Она прижалась к его губам в долгом и томном поцелуе, ее руки обвились вокруг его шеи. Она улыбалась ему. — Мой друг, у маски, за которым охотятся другие маски, не остается шансов в этом мире. Зараза коснулась даже твоей сестры. Ее жизни. Ты понимаешь? Она очень хрупкая. Ее могут схватить пасынки. Маски использовали ее только для того, чтобы она вела переговоры с пасынками. Сейчас она вообще ни с кем не общается. Ни с ними. Ни с теми глупыми людьми, которые отвергают любой союз, создаваемый людьми более умными. И Морут тоже — Морут, король нищих, знает твое имя. И ее имя. Он помнит пожар и тебя, и ее. И можно только догадываться, когда он предъявит свое обвинение — и ему потребуется оправдание. Чем ты заплатишь мне за мою помощь? Какой монетой, Мор-ам?

— Чего ты хочешь?

— Что угодно. Когда угодно. Это не имеет значения. Если сможешь. Никогда не забывай этого, слышишь? Они называют меня вампиром. Это не совсем так — но очень похоже. Они скажут тебе это. Станешь ли ты после этого избегать меня, Мор-ам?

После этих слов он осмелел и поцеловал ее в губы.

— Будь очень осторожен, — предупредила она. Очень осторожен. Наступят времена, когда я попрошу тебя уйти. Не задавай мне вопросов. Ни о твоей жизни, Мор-ам, ни о твоей душе. — Он поцеловал ее еще раз, и это был поцелуй более нежный, чем все другие. — Мы будем помогать пасынкам, ты и я. И куда-нибудь отправимся сегодня вечером — мне нужно поразвлечься.

— Они убьют меня, как только я появлюсь на улице.

Она улыбнулась, отпуская его. — Только не со мной, мой друг. Не тогда, когда я рядом. — Она повернулась, взяла свой плащ и вновь посмотрела на него. — Все говорят, что я сумасшедшая, и называют меня диким зверем из-за отсутствия самоконтроля. Но это не так. Ты веришь мне?

И она рассмеялась, когда он ничего не сказал в ответ. — Там их человек — уходи. Скажи шпиону Долона, чтобы сегодня вечером занимался своими собственными делами. Скажи ему… скажи ему «может быть». — Она погасила огни и отворила дверь навстречу ветру и дождю. Лицо Мор-ама исказилось в испуге, но он выбежал из ее дома с намерением поступить так, как ему было ведено. Все еще безвольный, но уже не столь, как некоторое время назад. Она сняла с него колдовство: он должен выйти из этого состояния до встречи с наблюдателем, чтобы не начать говорить правду. Иначе он начнет обвинять пасынков. Это забавляло ее.

Она затворила дверь и прошла через маленький странный домик, в котором, на первый взгляд, была лишь одна комната, но обнаруживались и другие за тем беспорядком, который царил вокруг — различные разбросанные предметы, книги, портьеры, старая одежда, небольшие кусочки шелка и парчи, которые когда-то занимали ее фантазию, а потом надоели ей, так как она никогда не носила никаких отделок на одежде, хотя ей и доставляло удовольствие иметь их у себя; и плащи — мужские плащи, что было еще одним своего рода развлечением. Ее босые ноги ступали по дорогому шелку, разостланному на отполированных временем досках пола, и толстому шелковому ковру старинной ручной работы, сплетенному из нитей, окрашенных в редчайшие опаловые тона — полученного в качестве платы. За что именно, она уже не помнила. Если бы из ее сокровищницы было что-нибудь украдено, она не обратила бы внимания и не горевала бы о пропаже, а может быть ей и стало бы жаль, в зависимости от настроения. Материальный достаток значил для нее очень мало. Важно было только быть сытой.

Но в последнее время — в последнее время неприятности стали заявлять о себе необычным образом.

Ей было нанесено оскорбление. Сначала Ишад решила не обращать внимания, ей было лень заниматься этим, но потом это оскорбление стало беспокоить ее. Она раздумывала над ним, как иногда припоминают оскорбления через значительное время после того, как они были нанесены, пытаясь понять те или иные их мотивы. Она не обнаружила в себе ни злобы, ни гнева, а только безразличие и даже юмор по отношению к оскорбительнице: эта ведьма, эта угрюмая полубогиня — пусть остается тем, чем она была. Она помнила об этом оскорблении достаточно долго, и это шло несколько в разрез с ее принципами не принимать ничего близко к сердцу. На этих принципах основывалось все ее благополучие. Без этой черты своего характера ей пришлось бы голодать значительно чаще; а голод, несомненно, являлся источником трагедий.

Все это произошло потому, что она была ленива; это была цена той силы, которой она обладала и за которую ей никогда не хотелось платить. Эта ведьма убила детей, вырвав их из ее рук и принеся беду к порогу ее дома. Эта ведьма шла за ней по пятам, равнодушно разрушая ее гнездо, считаясь только со своими далеко идущими амбициями и делая все с профессиональным хладнокровием. Если как следует поразмыслить, все это было способно вызвать вполне определенный гнев, но гнев сам по себе разрушителен. Поэтому Ишад решила как следует «отблагодарить» эту ведьму-нисибиси за все ее дела, и наконец-то удовлетворить жажду отмщения, которую она испытывала все острее и острее и которая так долго не отпускала ее.

Она знала — о, она очень хорошо знала, что происходило на улицах — она могла оказаться на мосту или в любом другом месте Санктуария — в любое время, когда ей этого хотелось, завернувшись в черный плащ. Мир приближался к своей гибели. Люди моря захватили власть в городе. Стена Чародеев и пасынки сражались между собой, отстаивая свои собственные амбиции; Джабал строил планы — если он вообще был способен строить планы; молодые горячие головы как с той, так и с другой стороны хватались за мечи по любому поводу; отряды смерти несли террор, а теперь еще на мосту через Белую Лошадь король нищих Морут заявил о себе. Тогда как Принц сидел в своем Дворце, находясь в сетях интриг, сплетаемых ворами, оккупантами, всеми, кому не лень — одураченный больше, чем кто бы то ни был. Жрецы попустительствовали, а боги низвергались один за другим. Рэнке — сердце Империи — находился не в лучшем состоянии: аристократы отсиживались в своих имениях, а жрецы устраивали заговоры. Она слышала стук дождя по крыше, слышала раскаты грома, сотрясающие стены мира и слышала как человек, ставший ее собственным орудием, возвращается по тропинке, ведущей к дому. Ишад обулась, набросила на себя плащ и открыла дверь навстречу насквозь промокшему Мор-аму.

— Возьми сухой, — сказала она, подавая ему один из чудесных плащей, такой же темный, как у нее. — А то простудишься и умрешь.

Ему было не до шуток; но она сняла его боль, стащила только что одетый плащ и выбрала другой, который красиво очертил его вновь распрямленные плечи. Ишад заботилась о нем, словно мать о сыне, глядя ему в глаза.

— Ну что? — спросила она.

— Они хотят обмануть тебя.

— Конечно, они попытаются сделать это. — Она закрыла входную дверь и открыла заднюю. — Идем, — сказала она, набрасывая на голову капюшон. Широкие полы ее одеяния развевались на ветру, который кружил по комнате, заставляя колыхаться драпировки из редких ярких тканей подобно многоцветному пожару. От порыва ветра свечи и пламя в камине затрепетали, но не погасли. На стены упали страшные тени. Ишад сама загасила огонь, нужды в нем больше не было.

***

Что-то загрохотало. Мрадхон Вис приоткрыл один глаз и посмотрел в темноту, в которой светился лишь угасающий огонек домашнего очага. Рядом с ним неподвижно лежали Хаут и Мория, крепко спящие завернувшись в одно старое одеяло. Звук, от которого проснулся Мрадхон, пронзил его тело, словно холод, как если бы кто-то открыл дверь комнаты во время зимней стужи. Сердце его стучало от слепого ужаса, который мог охватить человека только во сне, или при обстоятельствах, которые воспринимаются с такой же нереальностью. Он никак не мог сообразить, что же это за грохот — может, ветер, ударивший в дверь? Но откуда тогда это ощущение ночного кошмара, эта слабость в теле, покрывшемся потом, это предчувствие неотвратимости беды?

Вдруг он увидел человека, стоящего в комнате. Нет — скорее не стоящего, а присутствующего, так, словно он был одной из теней. На его вьющиеся золотые волосы откуда-то (но не из очага) падал свет, а на лице можно было прочесть некоторое замешательство. Он был молод, этот человек. Ворот его рубашки был расстегнут, и виднелся амулет, висящий на шнурке. Хотя была ночь, от него исходили аромат хорошего вина и летнее тепло. Капли холодного пота струились по телу Мрадхона, лежащего под тонким одеялом.

Сджексо. Но этот человек был мертв! Его убили на улице недалеко отсюда. И его тело, лежащее в неизвестной могиле, давно должно было стать пищей для червей.

Мрадхон наблюдал в темноте за тем, как видение задрожало, словно поверхность воды от порыва ветра, как беззвучно задвигались губы, говоря что-то. И внезапно, коварно извиваясь, оно поплыло прямо к кровати, все ближе и ближе. На Мрадхона дохнуло смертельным холодом. Он пронзительно закричал и ударил по видению рукой, почувствовав, как она прошла сквозь ледяной воздух. Его друзья проснулись и зашевелились в своем гнездышке.

— Мрадхон! — Хаут поймал его руку.

— Дверь, — произнесла Мория, вскакивая. — О боги! Дверь…

Мрадхон повернулся и посмотрел на дверь. Щеколда поднималась сама собой — рядом никого не было. Потом она задрожала и откинулась. Он стремительно скатился к краю кровати, к столбику, на котором всегда висел его меч, чувствуя дыхание напитанного дождем воздуха. Хаут и Мория тоже схватились за оружие. Вис быстро повернулся, прижавшись спиной к стене, но не увидел ничего, кроме вспышек молний, отбрасывавших мертвенно-бледные отблески на мокрые булыжники мостовой, и двери, хлопающей на ветру.

Ужас чуть отступил, мышцы немного расслабились, и Виса начала колотить дрожь. Рука Мрадхона инстинктивно потянулась за плащом, а ноги сами понесли его к двери. Он шел, одной рукой на ходу обматывая вокруг тела плащ, как полотенце, держа в другой меч. Босой он выскочил на покрытую лужами улицу, следя за происходящим боковым зрением, и сразу же ринулся в ту сторону, где увидел высокую, одетую в плащ фигуру, неподвижно стоящую под дождем.

Сейчас он был легкой добычей для любого, находясь под впечатлением увиденного — этой одетой в плащ фигуры, ее роста, ее поведения и своих разбуженных воспоминаний. Он чувствовал рядом с собой чье-то присутствие. Хаут или Мория, а, может быть, оба. Вис застыл на месте, будучи не в состоянии даже пошевелить рукой. Фигура, несомненно, имела отношение к привидению, колдовству и ночным кошмарам, от которых он часто просыпался в холодном поту. Полыхнула молния и осветила бледное лицо под капюшоном.

— Ради Ильса, вернись! — раздался голос Мории. Чья-то рука потянула его за голое плечо.

Но нет, комната была потенциальной ловушкой — из нее не было другого выхода; хотя, непонятно как, но он знал — возможно, это плод ночных видений, — что Ишад может найти его всегда и везде, если ей это понадобится.

— Чего тебе нужно? — спросил он.

— Ступай на мост, — сказал колдунья. — Жди меня там.

Мрадхон случайно заглянул в ее глаза. И долго не мог прийти в себя, стоя под сильным дождем. Ноги его окоченели от ледяной воды, а плечи застыли от обрушившихся на них холодных струй.

— Зачем? — спросил он — Зачем, колдунья? Вспышки молний не освещали ее и фигура вновь сделалась невидимой. — Ты мне нужен, Мрадхон Вис. И приведи остальных. Хаута — он очень хорошо знает меня. В конце концов, я освободила его, и он должен быть благодарен мне за это, не так ли? А для Мории — ведь это должна быть она — у меня есть подарок: некто, кому она напрасно доверяла. Ждите меня под мостом.

— Будь ты проклята!

— Не пытайся проклинать меня, Мрадхон Вис. Ты останешься в проигрыше, если проклинать начну я.

Сказав это, колдунья повернулась к нему спиной и скрылась в ночной темноте. Мрадхон стоял, застывший и продрогший, с опущенным мечом. Как бы со стороны он увидел, как кто-то дотронулся до него, беря за руку. — Ради Иль-са, — сказала Мория, — иди в дом. Иди.

Он подчинился и вернулся в дом, насквозь промерзший. Мория кинулась закрывать дверь, задвинула засов. Потом подошла к очагу, положила в него полено. Ярко занялся огонь, и на стены легли причудливые тени. Мория и Хаут подвели его к очагу и усадили, накинув на плечи одеяло. Когда силы вернулись, Вис начал дрожать.

— Принесите мою одежду, — попросил он.

— Мы не должны ходить туда, — сказала Мория, прижимаясь к нему. Она повернула голову навстречу Хауту, который подошел, неся одежду Мрадхона, в ожидании поддержки. — Мы не должны ходить туда.

Хаут все понял. Мрадхон взял принесенную им одежду, снял промокшее одеяло и начал одеваться. Хаут последовал его примеру.

— Да хранит нас Ильс, — сказала Мория, кутаясь в шаль. Глаза ее горели, а с волос на лицо стекала вода. — Что с вами случилось? Вы что, оба сошли с ума?

Мрадхон застегнул ремень и надел сапоги, ничего не говоря в ответ. Где-то в глубине души он чувствовал страх и ненависть, но это была другая, холодная ненависть, которая позволяла в какой-то степени сохранять мир между ними. Он не спрашивал Хаута, что руководит им. Да и вообще, понимал ли Хаут, что он делает и зачем; Мрадхон ничего не желал знать об этом. Он решил идти напролом и вырваться таким образом из смыкающегося вокруг них кольца: оставаться в нем было невыносимо.

Страшно проклиная обоих, Мория тоже начала собираться, умоляя их подождать ее и давая почувствовать, насколько они слабы в диалекте Подветренной, используя такие выражения, которые не были в ходу даже в местном гарнизоне.

— Оставайся здесь, — сказал Мрадхон, — маленькая дурочка, если хочешь спасти свою шею! Не лезь в это дело.

Он сказал это потому, что где-то глубоко в сердце чувствовал антагонизм между этой женщиной и той — другой, которую толком никогда и не видел. Потому что Мория с ее острым ножом обязательно встанет на его и Хаута сторону, потому что сами они тоже были дураками, а три дурака имеют гораздо большие шансы.

— Не мели чепухи, — бросила она. И когда Вис взял свой грязный плащ и направился к двери, где на улице его уже ждал Хаут, он услышал за своей спиной ее частое и тяжелое дыхание, все еще сдобренное проклятиями.

Он не остановился, чтобы помочь ей, и ни одним жестом не показал, что слышит ее шаги. Дождь стал слабее и перешел в мелкую изморось. Из желобов неслись потоки, стекая в реку, к которой спускался вымощенный булыжником переулок, перемешиваясь с нечистотами из сточных канав. А река впадала в бухту, где качались на волнах чужеземные корабли. Все это напоминало здешнюю жизнь, когда одно умопомешательство нагромождается на другие и где бродят подобные Ишад.

Если бы он мог любить, думал Вис, если бы он мог любить кого-нибудь — Морию, Хаута, если бы у него был друг, он, может быть, и сотворил бы какое-нибудь заклинание против того, что влекло его сейчас за собой. Но в душе у него не осталось ничего. Было только холодное лицо Ишад, холодные цели, холодная необходимость; он даже был не в состоянии сожалеть, что Хаут и Мория сейчас с ним: он чувствовал себя в безопасности, потому что Ишад призвала в этот дом их всех, а не его одного. И от этих мыслей ему было стыдно.

Мория шла слева от него, Хаут — справа. Так они прошли улицу с таверной под вывеской Единорога, освещенную огнями, пробивающимися через жалюзи, и почувствовали себя увереннее от того, что никто не спросил их, почему они бродят в столь позднее время.

***

— Куда? — спросил Долон, сидя за своим столом. Его насквозь промокший шпион, с которого на пол ручьями стекала вода, стоял рядом с ним. — Куда он ходил?

— Я не знаю, — сказал человек, претендующий на пасынка: Эрато, его партнера, все еще не было. Он стоял, опустив руки и склонив голову. — Он только сказал, что передал записку, которую ему дали. Он сказал, что ее ответ был «может быть». Я так понял, что она не была уверена, сможет ли что-либо сделать.

— Ты понял. Ты понял, — передразнил До-лон. — И куда же они пошли? И где этот твой сомнительный человек? Стилчо? Где наш информатор?

— Я, — начал пасынок как-то неопределенно, и лицо его нахмурилось, будто в голову ему только что пришла какая-то мысль.

— Почему ты ничего не предпринял?

— Я не знаю, — сказал пасынок задумчиво, поставленный в тупик слышанным им разговором. — Я не знаю.

Долон пристально посмотрел на него и почувствовал, как по затылку у него поползли мурашки. — Нас пытаются обвести вокруг пальца, — пробормотал он. — Что-то здесь не так. Очнись, человек. Ты слышишь меня? Бери с собой дюжину охранников и отправляйся на улицы. Немедленно. Я хочу, чтобы на мосту стоял наблюдатель, не охранник, а именно наблюдатель. Необходимо найти эту женщину. За Мор-амом также необходимо установить слежку. Файнессе, ты слышишь меня? Мы не так уж редко сталкиваемся с подобными вещами. Я хочу вернуть Стилчо. И мне совершенно нет дела до того, чего это будет стоить.

Пасынок торопливо ушел исполнять данный ему приказ. Долон подпер руками голову, изучая карту Лабиринта, особенно тщательно улицы, ведущие к мосту. Это была не единственная проблема, занимавшая его мысли. Отряды смерти. Убийства по всему городу. Вооруженные группировки. Рыскающие по улицам нищие. И, тем не менее, пока столкновений удавалось избежать.

Но он чувствовал, что ситуация ускользает из-под контроля. Ему приходилось призывать на службу новых людей, делать замены, требовать применения силы в тех случаях, когда язык был бессилен.

***

Улицы кончились, уступив место голому пространству, тянувшемуся вдоль берега Белой Лошади, откуда были видны редкие огни Подветренной, отраженные в разбухшей от дождя реке. Черная вода подступила под самые сваи моста и яростно кипела вокруг каменистых берегов. Обычно спокойный, медленно текущий поток превратился в водоворот, стремящийся разрушить укрепления и снести дома. Сейчас это была совсем другая река — шумная, постоянно меняющая очертания, полная неистовства. Мрадхон Вис осторожно двигался по краю берега в этой «молчаливой тишине», наполненной оглушительным шумом. Он шел впереди всех, так как из трех товарищей был самым отчаянным а, может, самым испуганным.

Наконец, они пришли туда, куда так спешили — под сваи моста на стороне Лабиринта. В кромешной тьме мерцал огонек, похожий на болотный, а под ним виднелось бледное лицо, наполовину скрытое капюшоном.

Мрадхон почувствовал, как кто-то из товарищей предостерегающе тронул его рукой. Но он все равно продолжал идти, осторожно ступая по предательской земле. Он не мог отвести взгляд от полуосвещенного лица, чтобы обернуться назад. При виде этого существа находящегося в центре всех его страхов, на него снизошло какое-то странное спокойствие. Он больше не будет убегать. И не станет больше прибегать к уверткам. Он чувствовал себя в безопасности — ощущение, давно им позабытое, и остановился, уловив легкое движение лица.

— Что за дело? — спросил он, будто бы их разговор не прерывался.

Огонек в вытянутой руке колдуньи замерцал ярче. — Мор-ам, — позвала она. Из-за свай моста показалась тень и стала рядом с ней. Свет упал на изуродованное, но такое знакомое лицо.

— О, боги, — Мрадхон краем глаза увидел стремительное движении Мории и поймал ее за руку. Рука была тяжелой и напряженной; девушка пыталась вырваться, извиваясь, словно кошка, но он удержал ее.

— Мория, — сказал ее брат-близнец, который больше не был близнецом, — ради Ильса, послушай..

Она прекратила борьбу. Возможно, причиной тому было его лицо, ужасно изуродованное. А, может, Хаут, который перехватил ее руку с зажатым в ней ножом, преграждая ей путь своим телом и не взирая на то, что это могло оказаться для него роковым. Хаут был сумасшедшим, но часто он выходил победителем из таких ситуаций, когда никто другой ничего не мог сделать. Мория стояла, тяжело переводя дыхание и невидяще глядя на Мор-ама, рядом с Ишад.

— Смотрите, что значит любовь, — произнесла колдунья, улыбаясь, но в голосе ее совсем не чувствовалось любви. — И, конечно, преданность. — Она подошла ближе, ступая по скользким камням. — Мор-ам предан теперь самому себе, своим собственным интересам — он знает, каким именно.

— Нет, — сказал Мор-ам с большей убежденностью, чем когда-либо слышал Мрадхон от этого коварного предателя; казалось, на мгновение его лицо скривилось, тело сгорбилось. И тут же распрямилось вновь. Может это было лишь мерцание света, но почему тогда в ту же секунду рука Мории в его ладони стала мягкой и безвольной.

— Вас ждет прекрасная жизнь, — сказала Ишад спокойным голосом, придав ему оттенок интимности, который, впрочем, заглушался шумом реки. — В награду за преданность.

— А конкретнее? — спросил Мрадхон.

Она посмотрела на него долгим пристальным взглядом змеи, как бы наслаждаясь этим моментом.

— Золото. Прекрасные вина. Ваша жизнь, протекающая в комфорте. Идите за мной через мост. Мне нужны четыре храбрых души.

— Для чего? Что нужно сделать для тебя?

— Спасти жизнь, — сказала она, — может быть. Идите в сожженный дом. Я уверена, вы знаете его. Увидимся там.

Огонь потух, тень затрепетала. Они увидели, как она промелькнула в темноте между сваями моста и вымощенным плитами берегом. За ней последовала вторая тень.

— Патруль, — сказал Мор-ам в темноту, но тень уже растаяла в ней. Он остановился, покинутый. Голос его потонул в шуме реки, когда он торопливо повернулся к ним.

— Мория, у меня были причины.

— Где ты был? — В руках девушки все еще был зажат нож. Мрадхон вспомнил об этом и сильнее сжал ее руку.

— Не надо, — попросил он. Но бог был свидетель, не ради любви к Мор-аму, а скорее из-за огромной тревоги, которую испытывал, а потому не хотел ничего предпринимать.

— Что все это значит? — спросила Мория. — Отвечай мне, Мор-ам.

— Пасынки… они… они наняли ее. Они послали… Мория, ради Ильса, они держали меня взаперти и вынудили вступить с ними в сделку.

— Сколько же ты стоишь?

— Она работает на Джабала. Его слова повисли в воздухе, в них трудно было поверить.

— Она работает на Джабала, — повторил Мор-ам.

— А ты работаешь на нее.

— Я должен. — Мор-ам повернулся, бесформенный в своем плаще, и начал пробираться между сваями моста.

— Мор-ам, — Мория рванулась вперед, но Мрадхон удержал ее, сжав в объятиях.

— Пусть идет, — сказал Вис, но в голове у него промелькнуло слабое, смутное желание сделать что-нибудь опрометчивое, идущее вопреки здравому смыслу, в результате чего они обретут безопасность. Может быть, у пасынков. Хотя сейчас такой шаг уже не был гарантией долгой жизни.

Хаут отправился вслед за Мор-амом, не задумываясь над тем, что это может стать источником огорчения или отчаяния.

— Подожди, — позвал его Мрадхон, чувствуя, что теряет контроль над ситуацией. На самом деле он уже потерял его, ослепленный так же, как Мория, и позволил ей увлечь себя в погоню за Хаутом, пробирающимся между свай, чтобы присоединиться к нему на открытом пространстве, где любой мог следить за ними.

На пути им встретился пустой пост охраны. Рядом никого не было видно.

— Они сняли пост, — предложил Вис.

— Но кто-то же ведет наблюдение, — пробормотал Хаут, озираясь по сторонам. Он чувствовал себя голым, выставленным на всеобщее обозрение. Дождь барабанил по доскам моста, пролет которого теряясь во тьме, вел к Подветренной и Ишад. Одинокая фигура мелькнула, словно призрак, вдалеке на противоположном конце моста и затерялась среди домов Подветренной с закрытыми на ночь ставнями. Теперь они находились на ничейной полосе, не принадлежа ни Лабиринту, ни Подветренной.

И здесь не было, где укрыться.

Хаут ринулся вперед по мосту. Вслед за ним устремился Мрадхон с бегущей рядом Морией. Сейчас они думали только о том, чтобы поскорее пересечь мост и избавиться от этого состояния беззащитности.

Кто-то шел им навстречу. Смутная фигура, одетая в лохмотья. Мрадхон обмотал плащ вокруг тела и сжал в руке меч, когда нищий проходил мимо. Он отвернулся, когда они поравнялись с этой призрачной фигурой, а Мория повисла на его руке, притворившись пьяной шлюхой.

— Это просто нищий, — громко произнесла Мория, вися на руке и пугая его своим пьяным голосом. Хаут остановился и, полу обернувшись, глянул на них, а затем продолжил свой путь с видом честного человека, за которым увязалась распутная парочка — правда, честные люди в такое время по мосту не ходили.

— Нищий, — заскулила Мория, опираясь на руку Мрадхона. Он оттолкнул ее с проклятием, узнав эту манеру поведения, игру, с которой он часто сталкивался на войне, и вспомнив солдат, которые в нее играли. Все они были героями. И все они погибли. Очень быстро. — Иди прямо, — прорычал он, поняв, что брат и сестра тоже любили играть в эту игру. Он вывернулся из ее рук. — Ты видела своего брата? К чему привели его такие игры?

После этих слов она успокоилась. И покорилась, пойдя рядом с ним вслед за Хаутом. Молча они прошли мимо высоких свай, носящих следы того времени, когда жертвами были маски, а не пасынки.

Куча почерневших деревянных обломков и битого кирпича справа — это было все, что осталось от сгоревшего дома.

Хаут направился туда, войдя в тени Подветренной, и они последовали за ним, не имея другого выбора.

***

С учащенно бьющимся сердцем Эрато вновь скользнул в тень, которая позволила спрятаться от того, что так беспокоило его. Он чувствовал присутствие человека, но сейчас не верил никому, пристально изучая фигуру с более близкого расстояния. Его сердце все еще выпрыгивало из груди, когда он наконец-то узнал (притворившись спокойным) его, и понял с облегчением, что ему ничего не угрожает, что это вовсе не то существо, которое бродит в ночи, меняя свой облик.

— Они пошли через мост, — сказал его напарник.

— Да, они пошли через мост. Мы не единственные, кого это сообщение заставит покрутиться. Иди обратно вдоль берега. Приказ получишь на месте. Доставишь донесение на базу. — Эрато двинулся обратно по переулку, ведущему к домику у реки.

Все это пахло надувательством. Его партнер отправился дальше, плотно запахнув на себе плащ, скрывавший оружие. Они старались держаться подальше от тех мест, где могли быть ловушки.

Вот место, с которого нужно вести наблюдение. Здесь. Он был уверен в этом.

Эрато устроился поудобнее. В небе неслись грозовые облака, исчезая в темноте за морским горизонтом. Он смотрел на расщелину, отделяющую Подветренную от остального Санктуария, бедных от богатых — пропасть, через которую невозможно возвести ни один мост. Когда-то Эрато был самоуверенным человеком. Ему хорошо платили, он имел хорошее оружие и был убежден в своей собственной независимости, имея репутацию человека, от которого следует держаться подальше. Положение изменилось. Теперь пасынки осмеливались свободно выходить на улицу только днем, ночью отсиживаясь на своей базе, расположенной за пределами Подветренной — в старом имении работорговца, все больше и больше полагаясь на городской гарнизон. И их враги знали об этом.

Предстояло долгое мрачное ожидание. Созерцание моста, реки. Подветренной угнетало его. До Эрато вдруг дошло, что сейчас он находится в таком же положении, что и охранник на мосту — такой же одинокий и бездомный. Звуки приходили и уходили, шелестя в тонкой полоске кустарника, тянущейся вдоль берега реки. На него нахлынули дикие страхи. Пришли сомнения в том, живы ли его люди, не означают ли эти звуки удар ножом через наброшенное покрывало или перерезанное горло. А может, что еще хуже, его друзья сбежали, как только ушел Стилчо.

Ему хотелось окликнуть своих, узнать, где они скрываются, но это было чистое безумие. Он услышал новый шорох рядом с собой.

Какие-то животные возились невдалеке — возможно, крысы, в изобилии обитавшие на этом берегу реки. Во всяком случае, он пытался уверить себя, что это так. Нечто, питающееся отбросами, попадавшими сюда из сточных канав и желобов, лакомыми кусочками для крыс и змей, выброшенными из жилищ богатеев. А страх становился все сильнее и сильнее. Ему пришлось вытащить из ножен меч и плотнее прижаться спиной к камням, тщетно всматриваясь в темноту.

Ничего не было видно. Только шумел дождь, и непрерывно лили потоки из водосточных труб домов, на которых они еще сохранились. Рядом чернели остов здания, обломки деревьев, редкие опоры моста.

***

Кто-то двинулся в темноте, глухо зазвенели браслеты. Мрадхон повернулся и увидел фигуру, прижавшуюся к стене на углу.

— Идем, — сказала Ишад.

— Где мой брат? — спросила Мория. Но колдунья уже скрылась за углом. Мрадхон выдохнул проклятье. Ему не нравилось, как развивались события, не нравилось, что делал Хаут и что рядом стояла Мория. Но теперь у него уже не было другого выхода, кроме как подчиниться обстоятельствам. Нищий на мосту — конечно же это был наблюдатель. Он скрылся. Скорее всего, это пасынки. Он завернул за угол, вниз по переулку, где однажды они уже сидели в засаде, втроем, в том же составе, сжав кулаки, еще до того, как пасынки сожгли тот дом.

Он знал это место. Знал, потому что жил здесь. Они жили. Здесь действовал иной закон, закон, отличный от законов, установленных Ка-дакитисом, Молином Факельщиком, властью Рэнке. Закон, царствующий на этой стороне, исходил из таверны Мамаши Беко, которая процветала на незаконной торговле вещами, переправляемыми через мост, которые большинство их владельцев и не думало продавать. Он вспомнил запах этого места — вонь, которая въедалась в одежду — запах кухни Мамаши Беко.

Хаут остановился рядом с колдуньей, ожидая высокую фигуру, идущую навстречу. Когда фигура присоединилась к ним и подошли ближе Вис и Мория, колдунья сказала:

— Теперь заработайте плату, которую я вам обещала. — Их окружала тьма, дома нависали над головами, и им с трудом удавалось расслышать то, что говорила Ишад, но, видно, ее это мало беспокоило. — Дело вот в чем. Есть человек, которого некоторые люди хотели бы вернуть, во что бы то ни стало. Мор-ам знает. Это пасынок. Его имя Стилчо.

— Морут, — произнес Мрадхон.

— О да, он у Морута. Я думаю, это так. Но Морут будет вести себя со мной благоразумно.

— Постой, — попытался остановить ее Мрадхон, когда она вновь попыталась ускользнуть. На этот раз она остановилась, посмотрела на него. Лица ее в темноте не было видно.

— Что тебе не понятно?

— Что мы должны сделать такого, что не под силу тебе?

— Проявить милосердие, — сказала Ишад. — Освободить его. Это все, что от вас требуется. И она опять скрылась, оставив только тень.

— Беко, — хрипло сказал Мор-ам, держась от них на безопасном расстоянии. — Идите за мной.

Но они и сами знали путь, который вел туда — к центру этого района.

***

— Не везет, — сказал человек в дверях штаба. — Все делается тайно. В это ночное время…

Снаружи послышалось какое-то движение; входная дверь распахнулась, сквозняк привел в беспорядок лежащие на столе бумаги. Долон прижал их рукой, чтобы они не слетели на пол. — Ну, кто там еще? — недовольно проворчал он. — Я не потерплю…

Показался один из его помощников, за его спиной маячила фигура человека.

— Что там? — спросил Долон.

— Сообщение от Эрато, — доложил тот, — эта женщина явилась в Низовье. И привела с собой нашего информатора.

— Кто сказал? Давайте его сюда.

— С вашего разрешения, — сказал другой человек, делая приветственный жест.

— Останься. — Долон обошел вокруг стола и вплотную подошел к нему. Это был человек Эрато. — Где Эрато?

— Он остался вести наблюдение за берегом. Мы думаем, рано или поздно она вернется домой, какие бы дела у нее ни были.

Долон перевел дыхание. Впервые за последние часы он сделал это с легкостью. Что-то сработало. Кто-то оказался там, где он должен был быть, воспользовавшись преимуществами ситуации. — Очень хорошо, — сказал он. — Возвращайся обратно прямо сейчас.

— Но господин, — попытался возразить Тасси.

— Возьми с собой десять человек. Я хочу, чтобы они были там, на берегу реки. Нужно воспользоваться любым шансом и заполучить колдунью, действуя в обоих направлениях. Я не хочу больше никаких сюрпризов. Отправляйся туда. Блокируйте ближайшие улицы. И когда появится колдунья, возьмите ее. Мне нужны имена, адреса, люди — и нет дела, как вы добьетесь от нее этого. Если она согласится сотрудничать с нами — прекрасно. Если нет — остановите ее. Убейте. Ты понял?

Тасси заколебался.

— Господин, — произнес он.

— Ты понял?

— Да, господин.

— Говорят, она очень умна. Сделай все, что можешь. Она… — Его лицо покраснело. Дыхание сделалось частым и коротким:

— Она не заслуживает доверия. Если вообще на нее когда-нибудь можно было надеяться. Ты исправишь положение. Слышишь? Ты сделаешь все, что от тебя зависит, а потом устранишь ее. Успокой Стилчо, ты понимаешь меня? Вернуть его сюда — вот что главное; но если он не захочет, пускай его в расход. Ты знаешь правило. А теперь отправляйся!

Тасси обратился в паническое бегство, из передней комнаты раздался грохот, прозвучало ругательство. Долон остался стоять, собираясь с мыслями. Список людей, составленный Критиасом сам по себе представлял проблему — ненадежные осведомители, двойные агенты — колдунья, бывший работорговец, судья, берущий взятки.

Назрела необходимость произвести чистку. Принять меры предосторожности, как напутствовал Критиас. Критиас слишком задержался на пути к власти. Но так уж сложились обстоятельства. Полная неопределенность. Необходимо было вновь убедить оппортунистов в своей силе.

И составить новый список — в порядке надежности.

***

Они были около Мамаши Беко. Мрадхон Вис хорошо знал это место, и при приближении к нему его нервы несколько успокоились. Тигот, должно быть, сейчас в переулке, ходит взад и вперед, стуча палкой о стену, чтобы вся Подветренная знала, что имущество Мамаши находится в безопасности. На улицах, наверное, все еще бродят толпами пьяные, вступая в потасовки. Одни боги ведают, кто обитает сейчас в той комнате на знакомой улице. Ему ничего не хотелось знать об этом. Он хотел вырваться из этого места, всей своей душой хотел вырваться. Следуя за Мор-амом по лабиринтам улиц с Хаутом за спиной и Морией между ними, он оказался там, где никогда больше не хотел оказаться. Время от времени оборачивался, когда молчание длилось слишком долго, чтобы еще раз убедиться, что они неотступно следуют за ним.

Наконец Мор-ам остановился. Подождал, делая им знак хранить молчание. Дальше начиналась улица, на которой стояли дома с мансардами, имеющими односкатные крыши.

Здесь было королевство нищих. Мрадхон схватил Мор-ама за край плаща и потянул, требуя вернуться назад.

«Нет», — настаивал Мор-ам. Он показал вперед, где неожиданно появилась, темнея на фоне ночи, знакомая фигура, шагая среди обшарпанных неуклюжих жилищ. Ишад помедлила немного, а потом сделала им знак рукой.

Мор-ам последовал за ней. То же самое сделал Мрадхон, беря теперь на себя ответственность за то, что предпримут остальные. Сейчас ему хотелось, чтобы они сохранили желание помогать ему и дальше. Он стиснул рукоятку меча, готовый к тому, что придется убить кого-нибудь, если до этого дойдет дело. Ишад продолжала медленно идти по улице, полной тайных глаз, следящих за ними из-за сваленных в кучу обломков досок, брезента и другого хлама, под которым можно укрыться от дождя и ветра. Вокруг царило зловоние человеческих испражнений и еще чего-то мертвого и гниющего. Вис услышал чьи-то шаги за своей спиной, но не осмелился повернуть голову, уповая на милость Илсигских богов, которые знали наверняка, кто шел за ними. Его глаза были целиком сосредоточены на Мор-аме и стройной темной фигурке Ишад, которая шла впереди, уверенно пробираясь через эту мерзость.

И никто не отважился тронуть их, никто не осмелился на насилие. Наконец, путь им преградил полуразрушенный деревянный дом. Однако из щели под дверью пробивался свет.

Донеслись какие-то странные шумы. Мор-ам обернулся на щемящий душу звук, похожий на хныканье, издаваемое человеком. На голоса. На смех. И сразу же остановился. Мрадхон подтолкнул его, заставляя продолжить движение, но не потому, что ему очень хотелось идти дальше, а потому, что это был не самый подходящий момент для остановки. Останавливаться в этом месте было нельзя — здесь у них не было пути к отступлению. В любом деле всегда есть момент, когда нельзя останавливаться. И они уже достигли его. Время словно замедлило ход, отдавая дань значимости происходящих событий.

Дверь легко отворилась наружу, хотя никто и не думал дотрагиваться до нее. Тьму прорезал свет, и стали видны темные фигуры внутри помещения, но ни одна из них не была темнее, чем фигура Ишад в дверном проеме.

После короткого удивленного вскрика наступила тишина. Мертвая тишина, будто все внутри замерли. Мор-ам стоял, не шевелясь, словно столб. А Мрадхон сделал шаг вперед, чтобы стать рядом с Ишад.

— Отдайте его мне, — сказала колдунья так тихо и спокойно, словно все вокруг спали. — Мрадхон Вис, — она не смотрела в его сторону, но каким-то образом всегда знала, когда он рядом и от этого его бросало в дрожь. То же произошло и сейчас, едва она произнесла его имя. — Здесь тот человек, который нам нужен. Подними его. Сделай для него все, что в твоих силах. Мор-ам знает, как.

Он глянул из-за ее спины на несчастного, лежащего на полу, где его бросила эта ужасная одетая в лохмотья толпа. Он увидел вокруг трупы многих людей и этот выглядел хуже, чем все остальные, хотя, вполне вероятно, что был еще жив, и это было для него хуже, чем смерть. Пути назад не было. Вис вошел в комнату, окруженный ордой нищих — одетых в лохмотья мужчин и женщин. Боги! Здесь был даже ребенок, дикий, застывший с острым крысиным оскалом. Вис наклонился над человеком или трупом, и поднял его, не думая о его переломанных костях, а только пытаясь справиться с весом расслабленного тела; голова человека безвольно повисла. У него остался только один глаз. Человек истекал кровью.

Хаут двинулся ему навстречу, пройдя мимо Ишад, подхватил с другой стороны это, вероятно, еще живое тело, и они оба понесли его к двери. Мория была рядом. Мор-ам все так же стоял, прислонившись к стене.

— Мор-ам, — произнесла Ишад, не поворачивая головы. — Запомни это. — А потом более спокойно:

— Унесите его. У меня здесь еще есть дела. — Ночной кошмар продолжался. Вокруг разлилось немое молчание. Вся улица, по обеим сторонам которой разливалось палаточное море, замерла. Мрадхон был почти уверен, что вовсе не взгляд ее глаз поверг улицу в такую тишину. Нет, скорее всего, это было какое-то изощренное колдовство. Или страх. Возможно, они уже знали ее. Возможно, что здесь, в Подветренной, люди даже лучше знали ее, чем там, за рекой. Знали, кем она была, и что означал ее визит.

— Пошли, — сказал Мрадхон. Он забросил себе на плечо тяжелую безвольную руку. — Черт возьми, — проговорил он, обращаясь к Мории, — пошевеливайся. — Мор-ам уже почти бегом двинулся по проходу между палатками и кучами хлама, прочь от этого места, в темноту.

Это будет продолжаться ровно столько, думал он, сколько этого захочет Ишад, столько, сколько ей понадобится, чтобы выяснить отношения с Морутом, который наверняка был где-то в комнате. Чем же отличается король нищих от остальных, спрашивал он себя, пробираясь через эти трущобы, каким-то образом ухитряясь тащить истекающий кровью полутруп через ящики, соломенные подстилки и кучи отбросов при дворе короля нищих. Мрадхону хотелось увидеть его лицо, но он не мог восстановить картину увиденного в комнате — он не успел сосредоточиться ни на одном из лиц, так же, как не рассмотрел лица человека, которого сейчас тащил. Нет, на сегодня кошмаров с него достаточно; один из них он даже забрал с собой и уже дотащил до конца улицы, завернув за угол. Мрадхон, повернув шею, посмотрел на человека.

— Мория, маленькая дурочка, — произнес он, часто и тяжело дыша, — ступай вперед, не отставай.

— Где мой брат? — спросила она дрожащим от страха голосом. Она держала в руках нож. Он увидел его тусклый блеск. — Куда он подевался?

— Вернемся на улицу, — предложил Хаут, переводя дыхание, и они устремились назад, волоча невероятно тяжелое тело, туда, откуда пришли. Никакого следа Мор-ама. Ничего.

— Мост, — произнес Мрадхон, задыхаясь. Они с Хаутом бежали так быстро, насколько позволяла им тяжесть тела, что они несли. — Пасынки хотят заполучить этого ублюдка, и хотя держатся подальше от этих мест, я уверен, они не стерегут богом покинутый мост.

Потом был длинный путь по улицам, долгий, долгий бег, сопровождаемый шумом их шагов, их тяжелым дыханием. Можно было подумать, что перемещается целая армия. Мория бежала впереди, проверяя все углы улицы.

Вдруг в какой-то момент она пропала из вида. Хаут ускорил шаги. Мрадхон сопротивлялся.

Но вот девушка появилась вновь, выглянув из-за угла и помахав рукой. Рядом с ней появилась неуклюжая тень — это вернулся Мор-ам.

— Л-л-лодка, — заикаясь, проговорил он. Его дыхание было редким и тяжелым. — 0-о-она сказала — в этом месте. О б-б-боги, и-идемте.

— Вода в реке поднялась, — прошипел Мрадхон, сгибаясь под тяжестью тела, перекинутого через плечи, чувствуя погоню за собой. — Поднялась до самого моста, слышишь? Никто не справится с таким течением.

— 0-о-она велела. Пойдемте.

Мор-ам пошел, шатаясь, подволакивая одну ногу. Девушка осталась стоять, прислонясь к стене. «Нет», говорил слабый голос в душе Мрадхона Виса. Он ощущал покалывание там, куда дотронулся близнец Мории. Но другой голос внутри него произнес: «Река». Ишад.

— Идем, — принял он решение. Хаут в ответ лишь пожал плечами, и они поспешили вслед за Мор-амом.

Мория послала им проклятия, но все же пошла за ними, трясясь от страха, в темноту под карнизы домов, с которых капала вода. Обогнала их и вновь двинулась впереди, служа им глазами на длинной, как кишка, ветреной улице.

Вдруг они услышали голоса, много голосов.

— Сзади, — задыхаясь, произнес Хаут. Мрадхон из последних сил кинулся бежать, взвалив на себя большую часть ноши, видя, что Хаут начал спотыкаться. Мория опять исчезла из вида в поворотах улиц.

Они достигли последней улицы, ведущей к Белой Лошади, пробираясь через потоки грязной воды, бегущие из Низовья мимо низкой стены к реке. — Сюда, — сказала Мория, материализовавшись из кромешной тьмы. Голос ее тонул в шуме реки, несущей внизу свои воды. Мрадхон старался шагать равномерно, чтобы облегчить ношу для Хаута. Из безжизненного тела вытекал целый поток крови, и привкус ее напоминал вкус меди, Мрадхон ощущал его у себя во рту, легкие его горели, пот заливал глаза, он ничего не видел, а только слушал, что говорила ему Мория, словами указывая путь к реке, к бушующему наводнению, к бурлящим водам, которые могли сделать роковым любой неверный шаг. Он поднял голову, сделал глоток воздуха, покачиваясь на неровном каменистом берегу, и опустился на колени на скользкий от дождя камень.

Да, там была лодка. Он видел Мор-ама, сидящего в ней, и Морию, бегущую к ее черному корпусу, лежащему среди кустов, в котором очень трудно было распознать челнок, не зная, что это именно он. Рядом был грязный спускной желоб, по которому спускались на воду лодки в хорошую погоду — отсюда, с Подветренной, когда река была спокойна.

А эта уже была спущена, и спокойно покачивалась на воде вблизи берега, будто бы не было течения, ударяющего в нее, будто она и река подчинялись двум совершенно разным законам физики.

— Давайте его сюда, — сказал Мор-ам, подходя к берегу. Мрадхон взял на руки безжизненное тело и вошел по колено в воду — к самой лодке, которая стала сильно качаться, когда он опустил в нее свою ношу. Он схватился руками за борт и стоял так некоторое время, пытаясь остановить качку. Однако все его усилия ни к чему не привели.

Хаут лежал на грязном берегу, уткнув голову в землю. Дыхание его было судорожным.

— Она сказала «ждите», — произнес Мор-ам. Мрадхон стоял, все еще держать за борт, ноги его окоченели, а пот струйками стекал на лицо, заливая глаза. Выйти сейчас из этой игры наперекор приказам — нет. Он увидел, как вздрагивает Мория, опустив голову и руки между коленями, освещенная светом звезд, появившихся на начавшем проясняться небе. Он увидел Мор-ама с надвинутым на глаза капюшоном, стоящего чуть в отдалении с канатом в руках. Глянув за реку, он увидел огни Санктуария, совсем немного в этот поздний час, и мост — весьма искусное сооружение.

А человек, которого они пронесли весь этот долгий путь, не издал ни единого звука, не сделал ни одного движения. Видимо, мертв, решил Вис. Они всего лишь забрали у Морута труп, и в результате все оказались ограбленными.

Где-то в отдалении, в кустарнике, послышался шорох. Все разом подняли головы. Это была она, спускающаяся к реке, плавно скользя по камням, словно сгусток живой тьмы, издавая лишь случайные звуки. — Ну, — сказала Ишад, подойдя. Рукой она коснулась Мор-ама. — Ты выкупил себя.

Он ничего не сказал в ответ и спустился к воде; Хаут и Мория были уже на ногах.

— Садитесь, — сказала Ишад. — Лодка выдержит нас всех.

Мрадхон забрался в челнок, перешагнул через тело, которое вдруг начало подавать признаки жизни. Человек застонал, показав, что еще жив, и пошевелился. Чувствуя это шевеление у себя под ногами, Мрадхон подумал, что было бы милосерднее воспользоваться мечом: он уже видел раньше, как умирают от таких ран, которые получил этот пасынок, когда те начинают гноиться. Лодка тем временем опять стала сильно раскачиваться, принимая на борт остальных. Вис перегнулся за борт и, зачерпнув рукой воды, поднес ее к губам пасынка, заметив, что его губы приоткрылись.

Ишад коснулась его своим платьем, когда садилась в лодку. Она встала на колени — в лодке было слишком тесно, чтобы можно было удобно расположиться, — низко наклонила голову, положив руки на израненное лицо. Внезапно человек закричал, дергая конечностями… — Боги милостивые! — воскликнул Мрадхон, чувствуя, как к горлу подступила тошнота, и бросился к колдунье, оттолкнул ее и застыл, увидев ее лицо — выражение, с которым этот василиск уставился на него.

— Боль — это жизнь, — сказала она. Медленно, как во сне, лодка начала двигаться. Вокруг них свистел ветер, внизу рокотала вода. Его товарищи были смутно видны в темноте ночи рядом с Ишад. Раненый ворочался и стонал, раскачивая перегруженную лодку. Словно его продолжали бить. Мрадхон наклонился и осторожно погладил его по голове. Колдунья в свою очередь тоже дотронулась до человека, от чего он заметался еще сильнее, не пытаясь сдерживаться. Стоны были очень жалобными.

— Ты будешь жить, — сказала она. — Стилчо, я призываю тебя. Возвращайся.

Пасынок еще раз резко вскрикнул, отзываясь на заклятье, но река заглушила его.

***

По реке плыла лодка. Эрато хорошо видел ее. Его первой мыслью было, что это рыбацкий челн, сорванный течением Белой Лошади.

Но лодка медленно скользила по поверхности, как облако в небе, двигаясь поперек течения по прямой линии, на что не способна была ни одна лодка ни на одной реке. Эрато стало жутко в его убежище, волосы зашевелились у него на затылке. Он продрался через кусты и наткнулся на одного из своих людей.

— Передай остальным, — сказал он. — Вижу движение.

— Где?

— На реке.

Человек в полном молчании начал всматриваться в темноту.

— Собери остальных, — прошипел Эрато, толкнув его. — На берегу. Ты слышишь меня? Скажи им, чтобы они обошли дом с задней стороны: они направляются туда.

Человек удалился. Эрато осторожно пробрался вдоль берега, держась примерно на одном расстоянии от воды, к зарослям ежевики, которая служила естественной изгородью. Вот дом, который они держали под наблюдением — они не рисковали соваться туда, даже за ворота и ограду. Эрато считал, что они должны только выяснить смысл происходящего. Он был командиром и обязан был исследовать все обстоятельства, связанные с колдуньей — а там, в лодке, наверняка находилась Ишад — тому, как плыла лодка, невозможно было дать никаких других разумных объяснений. Он стал спокойно поджидать своих людей. Челнок все ближе и ближе подходил к берегу.

***

Лодка со скрежетом уперлась носом в камни и, шурша, выползла на берег. Раздался стон пасынка, навалившегося на борт лодки.

— Забирайте его, — сказала Ишад. Мрадхон, подняв глаза, увидел, как колдунья ступила на камни. Прямо от причала начиналась лестница, ведущая к зарослям ежевики. Он сделал жест в сторону раненого, прося Хаута помочь ему. Сейчас пасынок уже самостоятельно пытался встать на ноги, ничем не напоминая еще недавно безжизненное тело. Лодка сильно качнулась, когда из нее выпрыгнул Мор-ам и встал рядом с Ишад. Остальные через нос выбрались следом и ступили на твердую почву, а вернее, на омываемые водой камни. Мория подошла к Хауту. Ишад всматривалась в окружающую их темноту.

— Впереди четко виднелись тени людей, вооруженных и одетых в броню. Около дюжины. Пасынки.

Их командир спустился на несколько ступеней. — Ты удивила нас, — сказал он. — Тебе удалось сделать это.

— Да, — промолвила Ишад. — А теперь уходите отсюда. Будьте благоразумны.

— Это наш человек.

— Не ваш, — возразила она.

— Их больше, — тихо произнес Мрадхон. Высоко над ними, на берегу, показались огни факелов — красные точки, мигающие сквозь кустарник. — Отдай его, женщина. — Он все еще поддерживал пасынка, но тот сам уже почти стоял на ногах, опираясь на Мрадхона и Хаута, хотя и не имел еще сил говорить. Или, возможно, у него не было желания делать это, так как всем было ясно, что пасынки, стоящие во мраке, не проявляют никакой инициативы.

— Уходите, — повторила Ишад и стала медленно подниматься по лестнице к железным воротам в живой ежевичной изгороди со двора ее дома. Она подошла к ним, обернувшись, посмотрела на своих спутников, и махнула рукой.

«Идем», почувствовал Мрадхон по трепету своих нервов. Человек, которого они привезли, самостоятельно сделал нерешительный шаг, и они двинулись вверх по лестнице к воротам, которые Ишад раскрыла для них, открывая дорогу в сад, заросший сорной травой и кустарником. Легко и быстро отворилась дверь дома, они подошли к ней, вновь поднялись по ступеням — следом слышались торопливые шаги — легкая поступь Мории, хромающая походка Мор-ама. Железные ворота скрипнули и закрылись.

— Вносите его, — послышался шепот Ишад за их спинами; и им ничего не оставалось, как повиноваться.

Вспыхнул огонь в камине. Загорелись свечи. Одновременно. Мрадхон в страхе огляделся по сторонам: слишком много окон, слишком открытый дом, в нем очень трудно будет отразить нападение. Пасынок навалился на него. Мрадхон отыскал подходящее место и с помощью Хаута уложил его на кровать, застланную оранжевым шелком. Это страшное зрелище занимало все его мысли — оно и еще окна. Он огляделся вокруг и посмотрел на Морию, стоящую у стены с полками, заваленными книгами, недалеко от окна, отметив мерцание огней в щели ставень.

— Выходите! — закричал кто-то тонким голосом. — Или мы подожжем вас.

— Изгородь, — сказал Мор-ам. Лицо Ишад оставалось спокойным и холодным. Она подняла руку и махнула ею, будто до нее не доходил смысл происходящего. Все огни в комнате горели, и в ней было светло, как днем.

— Изгородь, — повторил Мор-ам. — Они сожгут ее.

— Они уже близко, — подтвердила Мория, пряча глаза и пробираясь к спасительной стене. — Идут сюда.

Ишад не обращала на них внимания. Она взяла чашу, окунула в нее тряпку и положила мокрую ткань на разбитое лицо пасынка. И сделала это очень нежно. После чего разгладила его волосы. — Стилчо, — обратилась она к человеку, — теперь полежи спокойно. Они не войдут сюда.

— Им этого и не надо, — сказал Мрадхон сквозь зубы. — Женщина, им будет вполне достаточно того, что он поджарится вместе с нами. Если у тебя припасен какой-то трюк, пускай его в дело. Торопись.

— Мы предупреждаем вас, — раздался голос с улицы. — Выходите или вы все сгорите! Ишад выпрямилась.

За оконными ставнями неровным пламенем вспыхнул огонь. Вспыхнул ярко, словно солнце. Послышались крики людей и свист ветра. Мрадхон вздрогнул, увидев вспышки в каждом окне, и Ишад, стоящую спокойно, будто черное изваяние посреди этого света. Ее глаза….

Он отвел взгляд и посмотрел в бледное лицо Хаута. Крики снаружи стали громче. Вокруг дома рокотал огонь, подобно пламени печи. Цвет его менялся, переходя от белого к красному и вновь от красного к белому. Неожиданно крики смолкли.

Вдруг наступила тишина. Всполохи пламени исчезли. Даже свет свечей и огонь в очаге стали затухать. Вис повернулся к Ишад и увидел, как она перевела дыхание. Ее лицо — он никогда не видел его в гневе — сейчас оно было таким.

Колдунья подошла к столу, спокойно отхлебнула вина темно-красного цвета. Затем достала вторую чашу, третью… шестую. Но вином наполнила только свою. — Чувствуйте себя, как дома, — произнесла она. — Ешьте, если хотите есть. Пейте. Вреда от этого не будет. Я знаю, что говорю.

Ни один из них не тронулся с места. Ни один. Ишад осушила свою чашу и заговорила спокойным тоном.

— Ночь, — сказала она. — До рассвета остается час или чуть больше. Садитесь. Садитесь там, где вам больше нравится.

И отставила чашу. Потом сняла плащ, аккуратно развесила его на стуле, наклонилась и стащила один ботинок, затем другой, стала босиком на лежащую на полу подстилку. Стянула с пальцев кольца и положила их на стол. Посмотрела на них, но ни один так и не двинулся с места.

— Располагайтесь, — еще раз пригласила она, и на этот раз в глазах колдуньи помимо ее воли промелькнуло что-то очень мрачное.

Мрадхон отступил назад.

— Я не стала бы, — сказала она, — открывать дверь. По крайней мере, сейчас.

И отошла на середину шелкового ковра. — Стилчо, — позвала она, и человек, который только что был почти при смерти, сделал движение, пытаясь сесть.

— Нет, — сказала Мория сдавленным тихим голосом, но не из особой любви к пасынкам, в этом не было сомнения. Мрадхон испытывал то же чувство, к горлу его подступила тошнота.

Ишад протянула руки. Пасынок поднялся и качаясь подошел к ней. Она взяла его за руки и потянула за собой на пол, где заботливо усадила рядом.

— Нет, — сказал Хаут спокойно и тихо, почти беззвучно. — Нет.

Но Ишад даже не посмотрела на него. Она принялась что-то шептать этому человеку, словно делясь с ним какими-то своими секретами. Его губы начали двигаться, повторяя за ней слова, которые она произносила.

Мрадхон схватил руку Хаута, так как тот стоял ближе всех, и потянул его назад. Хаут отступил, прижавшись к стене. Мория подошла к ним. Мор-ам тоже нашел убежище в их углу, наиболее удаленном от этих двоих.

— Что она делает? — спросил Мрадхон, вернее попытался спросить — комната поглотила звук, и никто ничего не услышал.

***

Она грезила, глубоко уйдя в свои видения. Человека, который находился под ее чарами, звали Стилчо. Он тоже внимал этим грезам, но так, что мог уходить в них и возвращаться. Сейчас он хотел вернуться: его душа стремилась вылететь из темных коридоров к яркому свету.

«Сджексо, — звала она, вновь и вновь, пытаясь вызвать одного из своих многочисленных духов. — Сджексо». Наконец она овладела его вниманием. «Сджексо. Это Стилчо. Иди за ним. Я жду тебя».

Это был молодой негодяй, он как раз приближался к границе света, и, как обычно, пытался быть независимым, но дрожал от воспоминаний о холоде улиц, по которым пробирался, и от силы ее гнева.

Она называла другие имена и вызывала их, а затем отсылала глубоко-глубоко, на самое дно своих воспоминаний — все они были ее людьми, в большинстве своем грубыми. Правда, было несколько деликатных и несколько таких, кто не хотел подчиняться. Одним из них был разбойник, который бросал свои жертвы в гавань после того, как уродовал их лица. Другой был цербером: его имя было Риннер; он часто путался с проститутками, о чем его командир даже не догадывался. Они не хотели подчиняться, очень не хотели; и еще было несколько душ, которые следовали ее воле покорнее всех: мальчик с лицом, залитым слезами — один из нищих Морута; придворный Кадакитиса — сладкоречивый, с волосами медового цвета и подлым черным сердцем. Они поднимались к ней, вились вокруг нее, словно облака.

Губами Стилчо она произносила слова на языке, который был совершенно не известен ему, как неизвестен любому из живущих. — До рассвета, до рассвета, до рассвета…

Видения разрослись, выйдя из под контроля, и это испугало ее. Она хотела послать их обратно, но это было бы опасно.

Близился рассвет.

***

У ворот образовалось настоящее столпотворение: «Санктуарий, — раздался шепот, — Санктуарий открыт», и часть призраков устремилась в ворота в стремлении попасть домой к своим женам, мужьям, детям; другие были сильно разгневаны, очень, очень многие были разгневаны — и причиной тому был город, который захватил их в ловушку.

***

Состоятельная вдова отвернулась в постели от раба, которого она держала для любовных утех, и встретилась с мертвыми глазами мужа, полными укоризны: отчаянный крик раздался в мраморных залах с вершины холма.

***

Почувствовав рядом какой-то холод, проснулся судья и начал озираться вокруг, окруженный толпой призраков, которых воскресили его воспоминания. Он не закричал — его сердце не выдержало такого позора.

***

В Лабиринте зазвучали голоса детей, бегущих, как безумные, по улицам:

— О мама, папа! Я здесь! — Один из них оказался у роскошного дома торговца и постучал в дверь. — Я пришел домой. О! Мама, пусти меня!

***

Вор зашевелился во сне, раскрыл глаза, и два раза моргнул. «Каджет», — сказал он, думая, что еще спит, и в то же время чувствуя холодок, исходящий от стоящего рядом старика. «Каджет?» Старик пристально смотрел на него, как делал обычно, и Ганс Шедоуспан в оцепенении сел в постели, когда его старый наставник уселся у него в ногах, не сводя с него глаз.

***

Снаружи, на улицах царила суматоха, вызванная сборищем мертвых. Один из них барабанил в двери, от чего в доме все дребезжало. — Где мои деньги? — вопил он. — Культяпка, где мои деньги?

«Распутный Единорог» начал заполняться толпами посетителей, отовсюду слышался жужжащий шепот, от чего нескольким запоздалым клиентам пришлось спасаться бегством вон из дверей трактира.

***

— Брат, — сказал призрак, обращаясь к толстому человеку, лежащему в роскошной постели, и к женщине рядом с ним. — Он стоит того, Tea?

Раздался крик, долгий, эхом пронесшийся по всем улицам. Этот крик был подхвачен ветром и разнесен им по городу.

***

Бейсибская женщина почувствовала, что рядом с ней зашевелилась змея, заползшая в ее постель. Она открыла свои темные глаза и уставилась на бледную фигуру в ночной сорочке, стоявшую в комнате.

— Узурпаторша, — произнесла фигура. — Убирайся из моей постели. Убирайся из моего дома. Ты не имеешь права.

Никто и никогда не говорил ей таких слов. Она заморгала, смутилась, услышав крики, как будто город подвергался разграблению.

***

А за рекой Морут пробирался, гонимый ужасом, по улицам, наполненным криками, пытаясь побыстрее отыскать для себя в ночи новое, более безопасное место.

Он остановился, видя, что путь ему преградили какие-то люди. Это были маски, и четверо из них направились к нему. Морут повернулся и увидел пасынков, вооруженных мечами.

***

Цербер проснулся в караульном помещении, с затуманенными от выпитого накануне глазами и видом человека, который услышал шаги возвращающегося друга, узнал ту единственную походку, такую знакомую и любимую, которую мог отличить от тысячи других. С болью в сердце вспомнил, что это невозможно. И все же рванулся навстречу, вскочил, с грохотом перевернув стул.

Перед ним стоял Рэзкьюли, вполне реальный, с головой, твердо сидящей на плечах. — Я не могу долго здесь оставаться, — сказал он.

***

Еще выше, в своем Дворце, закричал Кадакитис и потребовал охрану, приказав отыскать в его комнате незнакомых людей — целую стаю призраков. Некоторые из них были с веревками на шеях, другие в запыленных, разбитых в пух и прах латах; среди них был и его дед, который не был Принцем в Санктуарии и не носил корону только для видимости.

— Какой стыд, — сказал дедушка.

***

В казарме проснулся Уэлгрин и сел в кровати, услышав звяканье наручников, зловещее и отчетливое. Он вытащил из-под подушки нож, и как только этот слабый звук прекратился, услышал крики за стеной. Тогда капитан вскочил, держа нож в руке, и широко распахнул окно.

***

Джабал, бывший работорговец, проснулся, услышав легкий шелест моря — но это оказалось не море, а толпы рабов, сгрудившихся около его кровати, с оторванными конечностями, в шрамах, некоторые прижимали к себе вываливающиеся внутренности. Он плюнул в их сторону и тут же ощутил ледяной холод.

— Это по твоей вине, — кивнул Корд, после чего все другие призраки улетели, освободив комнату и оставив только одного старика — призрака с пустыми глазами. — Мы должны присесть и побеседовать, — сказал он.

***

— Господин, — спросил болезненного вида заблудившийся призрак, обращаясь к пьяному, который стоял, заткнув уши и покачиваясь, возле «Распутного Единорога».

— Господин! Что это за улица? Я должен попасть домой, иначе моя жена убьет меня.

***

На Дороге Храмов закричала жрица, проснувшись и обнаружив на своей груди маленького, мокрого, вымазанного в тине призрака с детскими обвиняющими глазками.

***

Звук цокающих копыт достиг внутреннего двора казарм пасынков, послышалось лязганье лат, налетел порыв холодного ветра.

А в городе, в своей штаб-квартире, Долон отдавал приказы, посылая людей в разные стороны с поручениями. Неожиданно он остановился, похолодев, так как обнаружил, что кроме него в комнате находятся другие люди — с почерневшей кожей и кусками плоти, свисающей с их конечностей.

— Мы потеряли ее, — сказал Эрато.

— Дурак! — Неожиданно среди них появился еще один гость, чьи латы сверкали, а глаза переливались золотом и серебром; он шагнул прямо через стену, после чего другие призраки улетели. В воздухе внезапно запахло пылью и жаром. — О, дурак, что ты наделал?

И Долон отступил назад, вспомнив легенду, когда увидел призрака.

Призрак исчез, оставив после себя ощущение ледяного ужаса.

***

Ишад пошевелилась, почувствовав боль в затекших от длительной неподвижности конечностях. На нее навалилось тяжелое тело сильно ослабевшего Стилчо. Самое последнее, что она совершенно безотчетно сделала, приходя в себя, это приняла его на руки. — Возвращайся, — сказала она ему, чувствуя, что до рассвета осталось совсем немного.

— Нет, — сказал почти призрак, рыдая, но она принудила его. Тело Стилчо вновь стало теплым. Он застонал от боли.

— Помогите мне, — попросила она, посмотрев на остальных, забившихся в угол.

Подошел только Хаут. Даже Мор-ам был слишком сильно напуган. Хаут дотронулся до ее руки, но как-то очень странно. Будто бы до горящего пламени. Он приподнял Стилчо, подошел помочь Мор-ам, и в последнюю очередь к ним присоединились Вис и Мория.

Ишад потянулась, встав на ноги, прошла через комнату к окну и растворила его, проявляя деликатность по отношению к своим гостям. За окном были кое-какие вещи, с которыми они могли бы смириться ночью, но днем это было бы жестоко. Поэтому утром она намеревалась все привести в порядок. Какая-то птица села на колючую изгородь. Это была ворона, прилетевшая на залах падали, вот она слетела вниз и исчезла из вида.

***

Мрадхон Вис шагал вдоль улицы в тишине утра, совершенно свободный, вдыхая воздух, который, несмотря на зловония, был более здоровым, чем в том речном домике.

Хаут, Мория, Мор-ам — все они были сильно напуганы. Пасынок спал, целый и невредимый, в шелковой постели Ишад, а сама колдунья — одним богам известно, где она была сейчас.

— Ну давай уйдем, — умолял он Хаута и даже Морию. Мор-ама он не стал и просить. Пасынка он тоже забрал бы оттуда, если б мог это сделать. А, может быть, он перетаскивал уже труп на кровать Ишад?

— Нет, — проговорила Мория, казавшаяся смущенной. Хаут ничего не ответил, но в его глазах промелькнуло дьявольское выражение — он был обречен погибнуть. — Не подчиняйся ей! — просил Мрадхон, тряся Хаута за плечи. Но тот отвернулся, склонив голову, и провел рукой над одной из погашенных свечей. Небольшой дымок взвился сам по себе. И исчез. Мрадхон окончательно понял, какую власть Ишад заимела над ним. Тогда он вышел за дверь, и никто не остановил его.

Она отыщет его, если захочет. Он был уверен в этом. Наверняка найдется немало тех, кого интересует его персона. Но сейчас он шел по улице, начинающейся за мостом, в свете начинающегося дня. Улицы начали оживать, хоть и несколько запоздало. Попадались редкие прохожие, вид у них был несчастный, затравленный.

— Вис? — произнес кто-то рядом. Он услышал торопливые шаги. Его сердце упало, когда он обернулся и увидел человека из гарнизона. — Ты Вис?

Он подумал о своем мече, но днем, на улице — даже в Санктуарии — было не время и не место для подобного безумия. Он принял угрожающую позу, нетерпеливо глянув на человека, и кивнул,

— Возьми послание, — сказал солдат. — Капитан хочет видеть тебя. Ты понял?

## Роберт АСПРИН. ИСКУССТВО АЛЬЯНСА

По подоконнику ювелирной лавчонки прыгал громадный ворон. Склонив голову, птица немигающим глазом наблюдала за приближающейся троицей, точно заранее зная о разворачивающейся драме.

«Как я тебе и говорил, Банту, вот он. Уверен, что на прошлой неделе его не было».

Предводитель группы кивнул в ответ, не сводя глаз с нацарапанного на стене символа: горизонтальной линии, которая слева заканчивалась завитушкой, а справа — колечком. Знак не был похож на букву любой известной письменности, но для посвященных мог рассказать о многом.

«На прошлой неделе не было, — заметил Банту, сжимая зубы, — и не будет на следующей. Пошли».

Юноши так увлеклись своим делом, что не заметили стоящего на другой стороне улицы соглядатая, рассматривающего их с не меньшим тщанием, чем они изучали символ. Когда троица скрылась в магазинчике, он закрыл глаза, стараясь наиболее полно запечатлеть детали увиденного.

Трое юношей… хорошо одетых, богатых… только кинжалы и мечи… без кольчуг… не похожи на обычных воинов…

Удовлетворенный фактами, соглядатай открыл глаза, повернулся и быстро зашагал по улице, словно спешил куда-то.

В магазине, кроме супружеской четы средних лет, никого не было. Не обращая внимания на посетителей и экспонаты, юноши направились сразу к хозяину лавки.

— Могу… смею ли я предложить что-нибудь господам? — неуверенно осведомился ювелир.

— Хотим побольше узнать о знаке, выцарапанном у тебя на стене снаружи, — в голосе Банту слышалась угроза.

— Снаружи? — ювелир вздрогнул. — Там ничего нет. Если только дети…

— Хватит корчить перед нами невинного, — рявкнул юноша, делая шаг вперед. — Потом ты скажешь нам, что не узнаешь знак Джабала.

Побледнев при упоминании имени бывшего короля преступного мира города, хозяин бросил взгляд на покупателей. Чета отошла в сторонку и пыталась сделать вид, что ничего не слышит.

— Скажи нам, что означает этот символ, — продолжал Банту. — Ты один из убийц или просто шпион? Эти вещи в твоем магазине — они украдены или это просто контрабанда? И какой кровью все это полито?

Покупатели перебросились несколькими словами и поспешили к выходу.

— Пожалуйста, — взмолился хозяин лавчонки, — я…

— Один раз чернокожего негодяя уже лишили власти, — донесся до него разъяренный голос. — Неужели ты думаешь, что честные граждане позволят этому пауку снова сплести свою сеть? Этот знак…

Дверь в лавку с треском распахнулась. Отбросив покупателей в сторону, в магазин ворвались пятеро мужчин с обнаженными мечами.

Банту не успел еще повернуться, как его спутников уже распластали по стенам, приставив к горлу кинжалы. Он потянулся было за мечом, но почел за лучшее убрать руку с ножен.

В движениях ворвавшихся чувствовалась холодная, спокойная уверенность тех, кто добывает себе пропитание мечом. В движениях сквозила почти военная четкость, хотя ни один солдат не смог бы работать так ловко. Уверенный в своем умении нагонять ужас на владельцев магазинчиков и лавок, Банту не мог не признать, что его превзошли умением. Окажи они с друзьями хоть малейшее сопротивление, в исходе дела можно было не сомневаться.

Невысокий плечистый мужчина скользнул вперед. Спокойно остановившись перед торговцем, он тем не менее не сводил с Банту глаз. — Горожанин, эти ребята беспокоят тебя?

— Нет, эти… люди просто спросили, что означает нацарапанный на моей стене знак? Им… кажется, что это символ Джабала.

— Джабала? — коротышка насмешливо поднял брови. — Парень, ты что не слышал? Черный Дьявол Санктуария мертв, по крайней мере, так говорят. Так что тебе не повезло…

В руке мужчины внезапно блеснул нож, глаза его сузились, вспыхнув недобрым огнем.

— …потому что ЕСЛИ бы он был жив и ЕСЛИ бы эта лавка была под его защитой и ЕСЛИ бы он или его люди застигли тебя в момент, когда ты встал между хозяином и покупателями, пришлось бы преподать тебе и твоим дружкам хороший урок!

Мужчина подошел ближе, и Банту с прилипшим к гортани языком с ужасом наблюдал, как тот махал вправо-влево ножом, точно придавая своим словам вес.

— Может быть, тебе стоит отрезать уши, дабы ты никогда не слушал вредоносные слухи… или язык, чтобы ты их не повторял… Лучше все же нос… да, отрубить нос и отучить совать его не в свое дело…

Банту чувствовал, что близок к обмороку. Такого не может быть. Днем, в восточной части города?! Такое может случиться в Лабиринте, но не здесь! Не с ним!

— Прошу вас, — вмешался хозяин, — если что-то случится с моим магазином…

— Естественно, — продолжал низенький, — все это чистой воды фантазия. Джабал мертв, так что нет нужды что-нибудь делать… или говорить. Я прав?

Резко повернув голову, главарь кивком головы направил бойцов к выходу.

— Да, Джабал мертв, — повторил он снова, — а с ним и ястребиные маски. Так что нет нужды забивать себе голову разными дурацкими рисунками на стене лавки. Верю, что мы не помешали вашим занятиям, граждане, думаю, что вы пришли сюда за красивыми безделушками, выставленными в этой лавке… и каждый из вас купит что-нибудь перед уходом.

***

Джабал, этот не такой уж и мертвый бывший повелитель преступного мира Санктуария, расхаживал по комнатушке, точно запертый в клетку зверь. Исцеление от ужасных ран, полученных во время набега на его поместье, состарило его физически, однако на живости ума это нисколько не отразилось. Но разум пока еще не мог смириться с этим новым — физическим состоянием, хотя такая плата за восстановление былого могущества казалась ему совсем незначительной.

— Так союз заключен? — осведомился Джабал. — Мы будем насколько возможно предупреждать и охранять пасынков, а те в ответ прекратят охоту на оставшихся в живых ястребиных масок, так?

— В точности с вашими указаниями, — подтвердил помощник.

Поймав нотку недовольства в голосе, Джабал на миг замер.

— Салиман, ты по-прежнему не одобряешь договор?

— Темпус и прочие сукины дети напали на наши владения, едва не убили тебя, нанесли удар по нашему влиянию, а потом занялись убийством наших сподвижников. Я возражаю против союза с ними… как я не стал бы ложиться в постель с бешеной собакой, которая к тому же укусила меня не один раз.

— Но ты же сам советовал не мстить им!

— Избегать противостояния одно дело, а брать на себя обязательство помогать врагу — совсем другое. Джабал, это твоя идея заключить с ними союз, а не моя.

Джабал медленно улыбнулся, и на миг глазам Салимана предстал тот, кто в былое время являлся почти некоронованным королем города.

— Такой союз в любом случае временный, старина, — пробормотал бывший гладиатор. — В конце концов интересы разойдутся, а пока у нас есть прекрасная возможность понаблюдать за врагом из его собственного лагеря.

— Темпус умен, — возразил помощник. — Неужели ты полагаешь, что он доверяет тебе настолько, что ослабит вожжи?

— Конечно же нет, — донеслось в ответ, — но сейчас Темпус уехал на север воевать, а к тем, кого он оставил здесь, у меня гораздо меньше уважения. Тем не менее позволить им продолжать отыскивать наших бывших бойцов мы не можем.

— Восстановление организации идет полным ходом. Сопротивление мало, и…

— Я говорю не о восстановлении и ты прекрасно это знаешь, — в голосе Джабала послышался гнев. — Меня тревожат бейсибцы.

— Но в городе до них никому нет дела.

— Дураки, не видящие ничего кроме сиюминутной выгоды! Торговцам не понять власти. Только власть понимает другую власть. Я понимаю их лучше многих, потому что знаю себя. Бейсибцы прибыли сюда не за тем, чтобы помочь Санктуарию. Да, конечно, они превосходно показали горожанам, сколь выгодно их присутствие, но рано или поздно наши дороги разойдутся. Настанет пора, когда им придется выбирать, что хорошо для их новых соседей, а что для Бейсиба, и у меня нет сомнений насчет их выбора. Если мы позволим им стать достаточно сильными, то при конфронтации Санктуарий проиграет.

— Они и сейчас не так уж слабы, — отметил Салиман, задумчиво покусывая губу.

— Ты прав, — пробасил Джабал, — вот почему они меня тревожат. Что мы должны делать… что должен делать город, так это набраться сил через наш альянс с рыбоглазыми, в то же время лишая их могущества, где только возможно. К счастью, Санктуарий хорошо приспособлен к этой роли.

— Немало найдется тех, кто сочтет, что ты скорее преследуешь собственную выгоду, чем заботишься о защите города, — осторожно заметил Салиман. — Бейсибцы и впрямь представляют угрозу твоим усилиям заложить основы власти.

— Естественно, — усмехнулся предводитель масок. — Подобно захватчикам, я тружусь ради собственной выгоды… Все так поступают, пускай большинство в этом не сознается. Разница в том, что наш успех сопряжен с Санктуарием таким, каким мы его знаем, а для них — нет.

— Конечно, но успех сам по себе не приходит, — напомнил ему помощник.

— Да, знаю я, знаю. Нужны конкретные дела. Прости мне мое ворчание, но теперь, состарившись, я нахожу утомительным вникать в частности.

— Тебе они казались утомительными и раньше, — сухо ответил Салиман.

— …вот почему ты так нужен мне. Ладно, хватит об этом. Что у тебя есть такого, с чем нужно обязательно разобраться?

— Ты помнишь магазин, на который был нанесен знак нашего покровительства, но который не платит за это?

— Антикварная лавка? Да, помню. Никогда бы не подумал, что у Синаба может хватить на это смелости.

При всем своем ворчании и нелюбви ко всяким мелочам, Джабал обладал прекрасной памятью на деньги и людей.

— И что же? Ты провел расследование?

— Да, — улыбнулся Салиман. — Синаб утверждает, что он невиновен. Говорит, что и впрямь платил нам за покровительство.

— И ты поверил? Вот уж не думал, что тебя так легко обвести вокруг пальца.

— Я поверил ему потому, что мы обнаружили того, кто взимал с него дань от твоего имени.

— Только этого не хватало. Будто у нас и так мало дел. Похоже, нам придется отучить дешевых мошенников Санктуария греть руки на нашем имени. Я хочу, чтобы этого паршивца поймали и привели ко мне.

— Он ждет снаружи, — улыбнулся помощник Джабала. — Я полагал, что ты захочешь видеть его.

— Прекрасно, Салиман. Твои успехи растут день ото дня. Дай мне немного времени надеть эту ужасную маску и веди его.

Для пущей важности на встречах с подчиненными и прочим людом Джабал всегда появлялся в голубой ястребиной маске и плаще с капюшоном. Во-первых, он не хотел, чтобы по городу пошел слух о том, что Джабал стал старым, да к тому же не мешало лишний раз подчеркнуть ужас, вселяемый лишенным человеческого облика предводителем. Дабы усилить впечатление, Джабал погасил все свечи, кроме одной, и положил перед собой меч, прежде, чем дал сигнал снять с пленника повязку.

Перед ним стоял беспризорник, едва достигший шестнадцати. Подобные ему стаями ходили по городу, тревожа хозяев лавок и раздражая покупателей наглыми взглядами и колкими замечаниями. Как раз один из них и предстал перед бывшим работорговцем. Немой и смиренный, беспризорник тер глаза, напоминая позой трепетную лань, стремящуюся избежать встречи с хищником.

— Знаешь ли ты, кто я такой?

— Дж… Джабал, господин.

— Громче! Это имя легко слетало с твоих уст, когда ты выдавал себя перед Синабом за моего посланца.

— Я… все говорили, что вы умерли, господин. Я подумал, что ваши символы можно использовать для вымогательства и решил сам заняться этим делом.

— Даже если бы я умер, прикрываться моим именем опасно. Ты не боишься городской стражи и пасынков? Они охотятся за ястребиными масками.

— Пасынки, — протянул разочарованно подросток. — Вчера один из них поймал меня за руку, когда я залез к нему в кошелек, и что же? Я сбил его с ног и удрал раньше, чем тот встал на ноги и вытащил меч.

— Всякого можно ошеломить, парень. Запомни это. Эти люди бывалые бойцы, и их репутация стоит денег, которые они получают.

— Меня им не испугать, — самоуверенно заявил юнец.

— А меня ты боишься?

— Д… д-да, господин, — пробормотал беспризорник, будто вспомнив, где очутился.

— …не настолько, раз начал выступать от моего имени, — закончил за него Джабал. — Ладно, так сколько денег ты снял с Синаба?

— Я не знаю, господин.

Джабал насмешливо поднял брови.

— В самом деле! — горячо заговорил подросток. — Вместо фиксированной суммы, я потребовал часть его еженедельной прибыли. Я дал ему понять, что мы… что вы будете наблюдать за его лавкой и узнаете, если он попытается надуть.

— Интересно, — пробормотал Джабал. — И как же ты пришел к такой системе?

— Едва стало очевидно, что хозяин лавки напуган и готов платить, я неожиданно понял, что не знаю, сколько просить. Запроси я слишком мало, у него бы возникли подозрения, слишком много — его лавка или прогорела бы, или бы хозяин отказался платить… и тогда пришлось бы изобретать способ привести угрозы в исполнение.

— И на какой доле ты остановился?

— На одной пятой. Как видите, его дань мне росла бы по мере расширения дела в зависимости от того, насколько его лавка преуспевает.

Джабал на время задумался.

— Как тебя зовут?

— Сидин, мой господин.

— Ну, Сидин, чтобы ты на моем месте сделал с человеком, которого уличил в использовании твоего имени без разрешения?

— Я… я убил бы его, господин, — признал подросток. — В качестве примера, чтобы другим неповадно было.

— Вполне справедливо, — заметил, поднимаясь на ноги, Джабал. — Рад, что ты понимаешь это.

Сидин вздрогнул, заметив как потянулась за мечом рука короля преступного мира и недоуменно заморгал глазами, когда клинок неожиданно вернулся в ножны.

— …к счастью для тебя, сейчас не тот случай. Даю тебе дозволение использовать мое имя и быть моим агентом. Естественно две трети сбора пойдут мне как плата за имя. Согласен?

— Да, господин.

— Можешь подумать и о том, чтобы подобрать себе помощников… если они также быстро соображают, как бегают.

— Я постараюсь, господин.

— Теперь подожди, пока я приглашу своего помощника. Расскажешь ему о твоей системе взимания дани. Над этой мыслью стоит подумать.

Джабал направился было к двери, но остановился, пристально глядя на беспризорника.

— Ты не похож на ястребиную маску… но, возможно, что сейчас именно это и нужно. Думаю, дни бряцающих оружием в Санктуарии сочтены.

***

— Что ты решил насчет Мор-ама и Мории? Джабал покачал головой.

— Нет нужды спешить. Мор-ам наш в любое время, когда мы этого захотим. Я не хочу трогать его, пока не решил, как поступить с Морией. Когда-то они были очень близки, и я не уверен, что она полностью изменила отношение к брату.

— Говорят, она пристрастилась к вину. Если мы будем медлить, можем потерять ее.

— Тем более имеет смысл повременить. Или она докажет, что обладает достаточной силой воли жить без брата и без вина, или же нет. У нас нет места тем, о ком надо заботиться.

— Они были хорошими людьми, — тихо ответил Салиман.

— Именно, были. Сейчас благотворительность для нас — непозволительная роскошь. Кстати, как насчет Уэлгрина? Угрожает ли опасность нашим шпионам в стане его людей?

— Никто не знает. Конечно, перед нами у них более выгодное положение.

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что приказ помогать пасынкам при любой неприятности на них не распространяется. Как я уже говорил тебе, до добра такой договор не доведет. То, что мы приходим им на выручку в каждой стычке, рождает подозрения, ведь в Санктуарии Союз пользуется признанием лишь у проституток.

— Они соблюдают обязательство не преследовать ястребиных масок?

— Да, — ворчливо признал Салиман. — Со времени заключения альянса они держат слово.

— Тогда и мы не преступим данную клятву. Плохо, если наши бойцы начнут привлекать к себе излишнее внимание. Пусть будут внимательнее. Можно помочь и без непосредственного участия в стычках.

— Мы пытались, но в бою пасынки как слепые котята. Не кто иной как ты, приказал сделать все возможное, чтобы они остались в живых.

— Вот и делайте, как я сказал! — неожиданно взорвался Джабал. — Салиман, боюсь, твоя нелюбовь к нашему пакту сквозит в твоих отчетах. Эти «слепые котята» сумели справиться с нашим войском и я не могу поверить, что они внезапно оказались неспособны взять верх в обычной уличной стычке.

***

Небольшая змейка подняла голову, изучая мучителей, а затем снова принялась исследовать стенки сосуда с тупым постоянством рептилии.

— Вот одна из ужасных бейнитских змей, — усмехнулся Джабал, наклоняясь к сосуду, чтобы присмотреться внимательнее. — Секретное оружие Бейсиба.

— Ну, не такое уж оно секретное, — возразил его помощник. — Я уже говорил тебе о трупах со следами укуса змеи. Рыбоглазые не всегда благоразумно обращаются со своими тайнами.

— Салиман, давай постараемся не попасть в свои собственные сети. Порой мы сами плодим мертвых, чтобы нагнать побольше тумана. Не думаю, что можно с уверенностью утверждать, будто каждый укушенный змеей пал от бейсибской руки. Ты уверен, что эту змею где-нибудь не потеряли?

— Она стоила жизни одной женщине, но это не важно. Она не единственная, кто недавно погиб. Удивительно, но пришельцы никак не могут привыкнуть к ночной жизни города. Откуда бы они не появились, но у них в крови привычка бродить по улицам в одиночку.

— Такая беспечность нам только на руку, — заметил Джабал, постучав по сосуду, и змейка подняла голову. — Если мы раскроем секрет яда, то доведись нам столкнуться с рыбоглазыми, мы будем впереди на целую голову.

Выпрямившись, Джабал отдал сосуд Салиману.

— Передай кувшин кому-нибудь, кто разбирается в ядах и снабди его деньгами, чтобы тот мог купить себе рабов. Через месяц у меня должно быть противоядие. Как жаль, что Темпус отомстил Корду. Мы бы могли воспользоваться его услугами.

— Темпус словно взял себе за привычку осложнять нашу жизнь, — сухо заметил Салиман.

— Вернемся к нашим баранам. Что нового слышно о пасынках? Последнее время ты ничего мне не докладывал и я сделал вывод, что ситуация нормализовалась.

— Ты ошибаешься. Впрочем, я достаточно четко уяснил, что ты больше не желаешь выслушивать жалобы по поводу союза с ними.

— Жалобы выслушивать я не намерен, но это не означает, что нужно о них забыть.

— Вся стекающаяся ко мне информация состоит из жалоб на этих недоносков и их неспособность выпутаться из простейшей заварушки.

— Хорошо, Салиман, — вздохнул Джабал. — Возможно, я и впрямь подошел к этому спустя рукава. Может ты просветишь меня, что происходит?

Салиман задумался, собираясь с мыслями. — Когда пасынки впервые появились в городе, это были настоящие воины, способные не только выжить, но и блистательно взять верх в большинстве вооруженных столкновений. Жители Санктуария страшились их, но уважали. С тех пор, как мы заключили с ними союз, все в корне изменилось. Братья стали более сварливыми и практически ни на что не годными. Наши люди тратят большую часть времени и сил на то, чтобы держать их подальше от конфликтных ситуаций и приходить на выручку, когда столкновения избежать не удается.

Джабал осмысливал услышанное. — Мы с тобой знаем, что если солдат надолго оставить в городе, то от них начинаются одни неприятности, поскольку дисциплина падает, а подготовкой начинают манкировать. Не это ли произошло и с пасынками?

Салиман покачал головой. — Но разложение не может быть столь быстрым и настолько полным. Даже если бы они намеренно хотели проиграть, у них не могло получиться лучше.

— Вот что я тебе скажу. Мы знаем, что люди Союза бесстрашны и готовы по приказу Темпуса пойти на смерть. Вероятно, они испытывают нас, намеренно подставляя себя, чтобы оценить наши возможности и способность исполнять взятые обязательства. Либо это, либо то, что за лидерством Темпуса кроется нечто большее, неподвластное простому взору. Известно, что он получает помощь по крайней мере от одного бога. Возможно, он нашел способ передавать свою волю войскам.. и на расстоянии она слабеет.

— Так или иначе, на этот неудачный альянс мы тратим слишком много времени.

— Пока не будем знать наверняка, нам не удастся оценить, что для нас более выгодно: сохранить альянс или отказаться от него. Найди мне ответ и я переменю решение, но пока пусть все будет как есть.

— Как хочешь.

***

Джабал улыбнулся, завидев, как в комнату ввели Хакима с повязкой на глазах. Для такой встречи надевать маску необходимости не было, и негр был рад тому, что может спокойно глядеть в глаза гостю. Подождав, пока повязку снимут, Джабал медленно обошел подслеповато щурившегося рассказчика. Новые одежды, подстриженные волосы и борода, исчезла впалая грудь и… и запах благовоний! Хаким был в банях!

— Я нашел себе работу, — нарушил тишину сказитель, будто сам удивляясь нечаянному богатству.

— Я знаю, — ответил Джабал. — Теперь ты советник при новом дворе, у Бейсы.

— Если ты уже знаешь, это, то чего ради меня приволокли сюда с повязкой на глазах? — в голосе Хакима отразился былой нрав.

— Потому, что я знаю, что ты хочешь с этим покончить.

Воцарилась тишина, нарушенная вздохом сказителя. — Вместо того, чтобы спрашивать, почему я здесь, мне надлежит ответить, почему я решил отказаться от места? Я прав?

— Я нашел бы более вежливые обороты, но ты ухватил самую суть.

Джабал погрузился в кресло и мановением руки предложил сказителю сесть напротив — …Вино на столе. Мы знаем друг друга достаточно давно, поэтому давай без церемоний.

— Церемонии! — пробрюзжал старый сказитель, принимая оба предложения. — Возможно, они-то меня и раздражают. Как и ты, я вырос на улицах в трущобах и помпезность двора мне докучает. Жизнь в Санктуарии как ничто другое научила меня бежать от суеты.

— Деньги стоят терпения, Хаким, — ответил Джабал, — и этому я тоже научился в Санктуарии. Я выяснил, что ты не настолько скромен и незаметен, как пытаешься уверить других. Расскажи, каковы истинные мотивы твоей предполагаемой отставки.

— Какое дело тебе до этого? С каких это пор тебя начали занимать моя жизнь и мысли.

— Я собираю информацию, — ответил Джабал. — Ты знаешь, меня особенно интересует все, касающееся сильных мира сего. К тому же… — голос Джабала неожиданно пресекся, утратив гнев и властность — …не так давно я собирался круто изменить судьбу, и два человека, мой старый друг и нищий рассказчик, не обращая внимания на мою ярость, убедили меня покопаться в себе. Не все долги за свою жизнь я выплатил, но я их не забыл. Позволь мне попытаться воздать тебе за некогда оказанную услугу. Попробовать одновременно быть и беспокоящим оводом и исповедником в момент, когда ты чувствуешь себя совершенно одиноким.

Хаким несколько секунд рассматривал вино в бокале. — Мне так же, как и тебе, — начал он, — дорог этот город, пусть любим мы его по-разному и разные у нас причины. Когда чужеземцы спросили мое мнение о жителях города, узнать, надежны ли они или слабы, я почувствовал, что каким-то образом предаю друзей. Золото радует, но оставляет на душе след, который не смоет ни одно омовение в мире.

— Они попросили у тебя не больше того, о чем просил я, когда ты был моими глазами и ушами, — заметил Джабал.

— Это не одно и тоже. Ты такая же часть этого города, как Базар или Лабиринт. Теперь же я имею дело с иноземцами и не собираюсь за одно золото шпионить против собственного дома.

Внимательно присматриваясь к собеседнику, бывший работорговец снова наполнил бокалы.

— Послушай меня, Хаким, — заговорил Джабал, — и поразмысли, как следует над тем, что я скажу. Старая жизнь закончилась и не быть тебе больше невинным сказителем, а мне гладиатором. Жизнь движется вперед, а не назад. И так же как мне пришлось привыкать к своим новым годам, так и тебе нужно научиться жить в соответствии с новой ситуацией. Слушай:

Захватчики узнают обо всем, поставил ты им информацию или нет — и я уверяю тебя, что так будет. К одному и тому же факту ведет много дорог. И если бы не тебя, а кого-то другого призвали исполнять обязанности советника, все было бы иначе. Другой был бы поглощен чувством собственной значимости, звуками своего голоса, не видя и не слыша, что же на самом деле происходит вокруг. Такой слабости, рассказчик, у тебя никогда не было.

Дела, происходящие при дворе, логика, с которой пришельцы решают вопросы, могут быть чрезвычайно важны для нашего города. Меня это волнует, но я буду спокойнее, если буду знать, что их активность отслеживает мой человек. Менять то, что уже знаешь, на незнакомое — весьма честная сделка, если взамен получаешь ценные сведения.

— Ты мягко стелешь, работорговец, — прервал его сказитель. — Возможно я тебя снова недооценил. Ты привел меня сюда не для того, чтобы узнать, почему я решил подать в отставку. Похоже, ты уже знал мои мысли. На самом деле тебе нужно сделать меня своим шпионом.

— Я догадался о твоих мотивах, — подтвердил Джабал. — Но шпион — некрасивое слово. Вдобавок, его жизнь полна опасностей и требует высокой награды — скажем, пятьдесят золотом каждую неделю. Плюс премии за особо ценные сведения.

— За предательство других могущественных сил Санктуария и усиление твоего могущества, — рассмеялся Хаким. — А что если бейсибцы начнут расспрашивать о тебе? Если в моих отчетах окажется пропуск, у них могут возникнуть подозрения.

— Отвечай правдиво, как и про любых других людей, — пожал плечами бывший гладиатор. — Я нанимаю тебя собирать информацию, а не защищать себя за твой счет. Признавай все, включая и то, что у тебя есть возможность связаться со мной, если на то возникнет нужда. Говори правду так часто, как сможешь. Тем быстрее они поверят тебе, если ты и впрямь решишь, что солгать необходимо.

— Я подумаю, — вымолвил рассказчик. — Хочу все же сказать, что единственной причиной, почему я принимаю во внимание возможность такого союза, является то, что ты и твои призраки — одна из последних серьезных сил в городе, с тех пор, как ушли члены Союза.

Едва заметная тень пробежала по лицу Джабала.

— Союз? — счел нужным переспросить он. — Последнее, что я слышал, это то, что они по-прежнему хозяева на улице. Почему ты решил, что они ушли?

— Не считай меня за дурачка, повелитель масок, — отозвался рассказчик и потянулся за бутылкой, но обнаружил ее пустой. — Ты, кто знает мысли даже в моей голове, обязан знать, что эти разодетые в броню клоуны, разъезжающие по улицам, такие же пасынки, как я цербер. Да, и ростом, и цветом волос они неотличимы, но многого им не хватает до тех наемников, которые вслед за Темпусом отправились на север.

— Конечно, — рассеянно улыбнулся Джабал. Вытащив из кармана небольшой кошелек, он через стол перебросил его сказителю.

— На эти деньги купи себе хороший амулет против ядов, — начал инструктаж Джабал. — Насилие при дворе тихо, но не менее безжалостно, чем в Лабиринте, а на тех, кто пробует пищу, не всегда можно положиться.

— Мне на самом деле нужна защита от ядов, — скривился Хаким, давая кошельку исчезнуть в складках одеяния. — Мне никогда не доводилось видеть так много змей.

— Свяжись со мной на следующей неделе, — отозвался Джабал, погруженный в свои мысли. — Мои люди сейчас работают над тем, чтобы найти противоядие. Естественно, если ты сохранишь свой пост. Уличный сказитель в подобной защите не нуждается.

— У тебя есть одна из бейнитских змей? — невольно спросил сказитель.

— На них не так уж сложно наткнуться, — спокойно заметил Джабал. — Да, кстати, если хочешь немного осчастливить твою госпожу своими успехами, сообщи, что не все недавно насмерть укушенные змеей — дело рук ее народа. Есть люди, которые пытаются дискредитировать ее двор, а потому копируют их методы.

Хаким поднял в немом молчании бровь, но Джабал покачал головой.

— Мои люди не делали этого, — провозгласил он, — хотя в будущем к этой идее стоит приглядеться повнимательней. А сейчас, с твоего позволения, я займусь другими делами… и скажи сопровождающим, что я велел убедиться, что ты благополучно дошел до дома.

Заслышав смех Джабала, Салиман поспешил в комнату.

— Что случилось? — спросил он, удивленный и озабоченный этим первым за многие месяцы всплеском веселости негра. — Старик рассказал веселую историю? Расскажи и мне, тоже хочется всласть посмеяться.

— Все очень просто, — ответил хозяин масок, частично приходя в чувство. — Нас обманули. Обвели вокруг пальца.

— И ты над этим смеешься?

— Над тем, как это было проделано. Я не люблю, когда меня обманывают, но должен признать, в этой последней проделке чувствуется умелая рука.

Джабал вкратце передал Салиману полученные от Хакима сведения.

— Подмена? — недоверчиво переспросил Салиман.

— Подумай сам. Тебе внешне знакомы по крайней мере несколько пасынков. Встречал ли ты их за последнее время? Хотя бы того, кто заключил с нами союз? Этим многое объясняется, в том числе и то, почему эти, так называемые «пасынки» не знают, с какой стороны брать в руки меч. А я-то думал воспользоваться преимуществом, находясь на вторых ролях.

— И что нам теперь делать?

— Едва я узнал об обмане, как у меня уже был готов ответ.

Смех в глазах работорговца исчез, уступив место недоброму блеску.

— Я заключаю союзы с людьми, а не с мундирами. Сейчас оказалось, что люди, члены Священного Союза, с которыми мы заключили договор, находятся где-то на севере, рискуя именем и жизнью на благо доброй старой Империи. В своем стремлении убить двух зайцев, они становятся уязвимыми. Братья вверили свое имя полнейшим профанам в надежде, что былые победы не позволят нам догадаться о подмене.

— У нас альянс с Союзом, но это не относится к тем дуракам, которых они оставили за себя. Более того, судя по тем трудностям, с которыми мы сталкиваемся при воссоздании организации, можно сделать вывод, как бережно надлежит обращаться с ситуацией.

Глаза Джабала превратились в щелочки.

— Поэтому, вот мой приказ всем подчиненным. Немедленно прекратить всякую помощь тем, кто ныне в городе именует себя пасынками. Вообще, всякая возможность потревожить, ошеломить или уничтожить этих людей важнее любого иного поручения, за исключением тех, которые напрямую связаны с Бейсибом. Я хочу, чтобы в максимально короткий срок жители Санктуария стали относиться к Союзу с большим презрением, чем к жителям Низовья.

— Но что будет, когда слух об этом дойдет до настоящих Братьев? — спросил Салиман.

— Они станут перед выбором. Остаться там, где находятся сейчас, в то время, как их имя поливают грязью в самой большой дыре Ранканской Империи, или же примчаться во весь опор сюда, рискуя стать дезертирами среди тех, кто сражается у Стены Чародеев. Произойти может и то, и другое. Но в любом случае они обнаружат, что восстановить свою репутацию в городе невозможно.

Джабал посмотрел на помощника, медленно мигая глазами. — Вот почему, старина, я смеюсь.

## Линн ЭББИ. УГОЛКИ ПАМЯТИ

1

Через порог таящейся в тени двери шагнул человек, одетый в переливающиеся одежды. Пришелец наполнил комнату деловитой поступью, быстрыми, птичьими движениями снял простыню с обнаженного трупа. Из маленького окошка в стене в мрачную комнату лился свет, делая видимым лицо молодой женщины, лежащей на узком деревянном столе, скрывая ее мертвенную бледность. Казалось, девушка спит безмятежным сном юности.

Из рукавов бесформенного одеяния незнакомец выпростал изъеденные язвами руки, чьи пальцы внушали отвращение большее нежели труп. Из-под капюшона вырвался не то смешок, не то вздох и странные пальцы быстро отбросили ниспадавшие на шею волосы. Склонившись над умершей, скрюченный человек втянул носом воздух и со вздохом наклонился к горлу женщины. В руке его блеснул небольшой сосуд, когда он отступил на шаг от стола.

В комнате слышалось лишь учащенное дыхание незнакомца. По-прежнему молча он отступил в тень и зажег шар из ярко-голубого света, капля за каплей опорожнив фиал. Понюхав испарения, пришелец мановением руки погасил огонь и возвратился к трупу. Ощупав каждый сантиметр тела девушки, он нашел небольшие ранки на шее, из которых выдавил кровь.

Вздыхая, человек накрыл саваном тело и тщательно расправил складки материи. Прикрыв прядью пепельных волос порез, он набросил ткань на лицо. На этот раз сомнений не было — из-под глубокого капюшона донесся звук, похожий на всхлип. Когда он был молод и красив, в его жизни было много женщин. Они буквально шли за ним по пятам, и он безрассудно дарил им свою любовь. Но память не сохранила ни одного лица, кроме того, что он закрыл саваном.

Ступив в тень, чародей Инас Йорл зажег свечу и уселся за грубо сколоченный стол, закрыв лицо безобразными руками. Умершая женщина была с Улицы Красных Фонарей, из «Дома Сладострастия», где носящий во лбу голубую звезду Литанде был частым гостем. Однако, они позвали Инаса, и теперь маг понял почему.

Макнув перо в чернильницу, Йорл принялся писать на бумаге, которая была старой уже в дни его юности. «Твои подозрения подтвердились. Она отравлена концентрированным ядом бейнитской змеи».

Литанде подозревал это, но Орден Голубой Звезды не давал знаний в этой области. Эта задача для него, Инаса Йорла, предпочитавшего избегать опасность, но не страшиться ее. Его дело было определить, был яд или нет, исследуя тайные мелочи вечного. Перо снова заскользило по бумаге.

«На шее две ранки, похожие на укус бейнитской змеи, хотя, мой коллега, я вовсе не уверен, что змея могла проскользнуть по руке вверх и укусить ее. У нашей новой правительницы, Бейсы Шупансеи, яд скрыт внутри, что она доказала не раз во время казней. Говорят, что Кровь Бей, отравленная кровь, и течет лишь в венах истинных властителей Бейси6а, но ты и я, кому ведома магия, знаем, что это, скорее всего не правда. Возможно, даже сама Шупансеа не знает, кому даровано подобное, но знает наверняка, что она не единственная…»

Сочащаяся язва на руке Йорла лопнула с ужасной вонью, и на бумагу брызнул гной. Древний, обреченный заклятьем волшебник со стоном стер жидкость. На бумаге зияла дыра, а из дыры в руке просвечивала серо-зеленая кость. Движение ослабило тесьму капюшона и он упал назад, обнажив густые каштановые волосы, отливавшие кармином и золотом — его собственные волосы, если был только еще хоть кто-то настолько старый, что помнил Инаса до проклятья и могущий подтвердить это.

Он редко чувствовал боль своих меняющихся тел; проклятье, обрекшее его на вечную смену обличий, его самого не коснулось. И он по-прежнему чувствовал себя так же, как до него. Разве, что иногда, в насмешку над тоской, которую не в силах был подавить, являлся его взору он сам, Инас Йорл, мужчина, живущий дольше остальных и превратившийся в сгорбленное изжившее себя существо, бессильное умереть, чьи кости никогда не лягут в землю. Вот почему прятал маг сверкающие, неживые, а потому и не затронутые проклятьем волосы.

Язва закрылась голубоватой чешуйчатой пленкой. Йорл принялся молиться, молиться богам, которым не отваживался поклоняться ни единый смертный, прося о том, чтобы когда-нибудь все закончилось для него так же, как оборвалась жизнь женщины, лежащей на столе. Магу уже не хотелось, чтобы с него сняли проклятье.

Голубизна начала расползаться, а с ней появилось чувство потери пространства и позывы к рвоте. Он не сможет дописать послание к Литанде. Схватив трясущейся рукой перо, Йорл нацарапал последнее предупреждение: «Пойди или пошли того, кому доверяешь, к причалу, где еще стоят на якоре бейсибские корабли. Прошепчи „Харка Бей“ водам, а затем быстро уходи и не оглядывайся…»

Превращение брало свое, мутилось зрение, размягчались кости. Неловкими движениями свернув свиток, Йорл оставил его на столе. Паралич разбил ноги в ту самую минуту, когда волшебник растворил дверь, и домой ему пришлось добираться ползком.

Он мог бы многое поведать Литанде о легендарном, страшном по силе бейнитском яде и не менее могущественной и легендарной Харка Бей. Еще несколько месяцев назад, он думал что гильдия убийц — лишь один из илсигских мифов, однако, когда из-за горизонта и впрямь приплыл народ с рыбьими глазами, он понял, что и другие мифы могут стать явью. Некто попал в серьезную переделку, использовав сцеженный яд и острие ножа, дабы показать, что девушку убили Харка Бей. Йорл не верил, что Харка Бей интересовала женщина с Улицы Красных Фонарей, и не был по-настоящему озабочен тем, кто и за что убил ее. Его мысли занимало лишь знание того, что Харка Бей, по крайней мере, реальна и ее можно направить против его собственного несчастья.

2

С недавних пор судьба повернулась, наконец, лицом к женщине, которую в городе знали просто как Ситен. Высокие кожаные ботинки, явно были сделаны на заказ. Новым был подбитый мехом плащ, творение одной старушки из Низовья, которая со времени появления бейсибцев со своим золотом обнаружила, что бездомных кошек можно не только есть. Да, с тех пор, как приплыли пучеглазые, жизнь стала лучше, чем раньше.

Ситен колебалась, борясь с воспоминаниями, и пустилась в путь, напоминая себе, что вспоминать былое — опасное безрассудство. Возможно, жизнь стала лучше для женщины из Низовья, чем год назад, однако были в этом и свои минусы.

Девушка легко скользила среди сумрачных, переменчивых теней Лабиринта, обходя возникшие в старинной кладке выбоины. Любопытные детские глазки появлялись при ее приближении и с шумом исчезали, а зловещие взрослые особи этого проклятого места в тяжелом молчании следили за ней, скрытые в тени дверей и слепых аллей. Ситен шла вперед, не глядя по сторонам, фиксируя уголками глаз любое движение.

Она остановилась возле улицы, ничем не отличавшейся от десятка других и, убедившись, что за ней никто не следит, вошла в нее. Света не было, и Ситен принялась руками скользить вдоль мрачных стен, отсчитывая двери. Четвертая по счету, как она и думала, оказалась запертой, однако девушка быстро нашла выбитые прямо в стене углубления. Пока она лезла по стене, плащ откинулся, и будь улица освещена, взору случайного прохожего предстали бы штаны под женской туникой и висящий на левом бедре длинный меч. Перемахнув через стену, Ситен оказалась в небольшом дворике давно заброшенного храма.

Сноп яркого лунного света, столь нежеланный здесь, в Лабиринте, скользил среди развалин алтаря. Сжав плащ, словно он был источником храбрости и силы, Ситен склонилась среди камней и прошептала: «Моя жизнь для Харка Бей!» Ничего не случилось. Тогда девушка обнажила меч и положила его на колени.

Литанде намекнул ей, поскольку маги и люди их круга редко говорили что-либо прямо, что Харка Бей испытают ее, прежде чем выслушать ее вопросы. Во имя Бекин и мщения, Ситен дала обет, что они не застанут ее томящейся в ожидании. Медленный свет луны вселял ужас, но она будто приросла к месту.

Темнота, обычно располагающая к себе, сейчас нависла над женщиной, в точности так, как воспоминания о лучших временах довлели над ее мыслями. Словно вновь она превратилась в молоденькую девушку, и темнота набросилась на нее. Крик ужаса едва не сорвался с ее губ, но усилием воли Ситен отогнала прочь воспоминания и страхи.

Бекин была ее старшей сестрой и уже была обручена, когда случилась беда. На ее глазах жениха зверски убили, а сама Бекин стала жертвой похоти торжествовавших победу бандитов. Никто из нападавших не заметил Ситен, гибкую, тоненькую девушку, одетую, как подросток. Она бежала с места кровавой резни и укрылась во тьме. Дождавшись, когда разбойники напились и заснули, Ситен оттащила лишенную чувств сестру под ненадежную защиту кустов.

Под опекой младшей сестры Бекин выздоровела, но так и не пришла в рассудок. Она жила в своем собственном доме, считая, что в раздувшемся животе таится законный ребенок ее суженого, и не видя запустения и нищеты вокруг. Роды, которые случились в одну из похожих на нынешнюю весенних ночей, где только лунный свет был за повитуху, оказались длительными и тяжелыми. Хотя Ситен доводилось видеть, как повивальные бабки хлопают новорожденного по попке, чтобы привести его в чувство, глядя на спящую изможденную Бекин, она держала ребенка неподвижно так долго, пока не поняла, что ему не жить, и положила крошечное тельце на камни, чтобы проходящие мусорщики утром забрали его.

И снова здоровье вернулось к Бекин, здоровье, но не разум. Для нее остались неведомы ожесточившие сердце Ситен страдания и горести, и в каждом незнакомце видела она своего жениха. Сначала Ситен пыталась сражаться с желаниями Бекин, мучаясь угрызениями Совести всякий раз, когда приходилось проигрывать. Но возможности найти работу у девушки не было, тогда как мужчины, уходя, оставляли какие-нибудь безделушки, которые можно было обменять или продать в деревне. Через какое-то время, пока Бекин добывала для них деньги, Ситен, всегда предпочитавшая искусство фехтования игле с ниткой, научилась пользоваться удавкой и одеваться в одежду убитых.

Естественно, когда сестры добрались до Санктуария. Ситен сразу нашла себе место среди наемников Джабала, прятавших лицо под ястребиными масками. Бекин спала с работорговцем, если у того возникало желание, и у Ситен появился покой в душе. Когда же посланцы ада разгромили поместье Джабала в Низовье, младшая вновь пришла на выручку старшей сестре. На этот раз она отвела ее на Улицу Красных Фонарей, в «Дом Сладострастия», где Миртис обещала, что только избранные клиенты будут посещать вечно невинную Бекин. И вот, несмотря на обещание, уже четыре дня минуло со смерти погибшей от змеиного яда Бекин.

Луна скользила по небосводу с течением ночи, а Ситен продолжала ждать. Наверняка Харка Бей выбирали место для встречи; ослепляемая лунным светом, она не видела движения теней. Держась за рукоять меча, девушка терпеливо сносила боль, которую холодные камни причиняли коленям. Превозмогая ее, Ситен исткала того бессознательного состояния, которое настигло ее в день, когда казалось, что будущего нет, и мир ее рухнул. Она желала не фантазий, в которых жила сестра, а пустоты, которую нужно заполнить.

Напрягая зрение и слух, Ситен все же не заметила движения теней. Харка Бей были в развалинах еще до того, как звуки легких шагов по рассыпающейся мостовой достигли слуха девушки.

«Приветствую вас», — прошептала Ситен, заметив, как одна фигура отделилась от группы и двинулась вперед, на ходу вытаскивая короткий, похожий на дубинку клинок из ножен, которые, точно лук, висели за спиной. Не успела девушка похвалить себя за предусмотрительно обнаженный меч и кожаные ботинки, как в руке незнакомки заблистал второй. Ситен тут же припомнила все, что ей поведал о Харка Бей Литанде — женщины-наемницы, убийцы, чародейки, отличавшиеся редкой безжалостностью.

Девушка подалась назад, скрывая страх перед мечами, которые женщина вращала перед ней с неимоверной, несущей смерть, быстротой. Сейчас, пять месяцев спустя со дня появления чужеземцев, почти любой имел возможность убедиться, как мастерски владеют мечом бейсибские аристократы, однако лишь немногие умели вращать клинки и их умение ни шло ни в какое сравнение с виртуозностью незнакомки.

Приняв оборонительную позу, которой она научилась у одного ранканского офицера, считавшегося до появления бейсибцев лучшим фехтовальщиком города, Ситен попыталась отвести взгляд от завораживающих стальных лезвий. Едва видимая сфера, которую создала клинками бейсибка, являла собой одновременно и защиту и нападение. На миг девушке пришло в голову, что она сейчас падет под мечами, словно пшеница под косой крестьянина, ведь еще чуть-чуть и они достанут ее. Ее ждет гибель.

Едва она поняла это, как страх и тошнота исчезли. Девушка по-прежнему не могла различить вращающиеся клинки, но движение их словно замедлилось. Никто, даже Харка Бей, не сможет вращать мечи до бесконечности. А разве ее собственный меч не выкован демонами, ведь под его напором гнется иная сталь и в стороны летят зеленые искры? Голос отца, давно забытый, всплыл откуда-то из глубин памяти. «Не смотри, что делаю я, — пророкотал он добродушно, отразив ее деревянный меч. — Наблюдай за тем, что я не делаю, и бей туда, где слабое место!»

Выставив меч, Ситен прекратила отступать, готовясь к нападению. Сколь бы быстро не вращались мечи, они не могут создать непреодолимую броню. По-прежнему уверенная в собственной гибели, Ситен сбалансировала меч, метя в шею, когда та на долю секунды, но окажется незащищенной. Девушка рванулась вперед, в решимости дорого продать свою жизнь.

Посыпались зеленые искры, и Ситен услышала, как лязгнули мечи. Бейсибская сталь не дрогнула, но это уже было не важно, мечи схлестнулись, и кончик ее клинка едва не достал окутанной черным шеи противницы. На стороне Ситен было преимущество, ведь у нее был один меч, в то время, как Харка Бей по-прежнему тратила силы на два. Но тут из теней ушей девушки достиг шелест обнажаемых клинков — звук, который ни с чем невозможно было спутать.

«Подлые твари!» — воскликнула Ситен. Для слуха пришельцев местных жаргон был пока еще малопонятен, но лицо Ситен, переполненное отвращением, говорило само за себя. Высвободив меч, девушка в ярости отступила назад. «Трусы», — крикнула она. «Дитя, имей мы желание убить тебя, мы бы сделали это тихо. Это было лишь испытание, которое ты с честью выдержала», — ответила ее противница, слегка задыхаясь. В голосе чувствовался чужеземный акцент. «Ты лжешь, поганка».

Не обращая внимания на язвительную реплику, Харка Бей принялась разматывать черный шарф, открыв лицо женщины чуть старше Ситен. Резкое отличие двух рас смутило девушку куда сильнее, чем вращающиеся мечи. Для жителей материка глаза пришельцев были не только слишком круглыми, словно выкатывающимися из орбит, но вдобавок казались стеклянными и непроницаемыми. Ситен почудилось, что на нее смотрит мертвец — в памяти еще был жив образ мертвой Бекин.

— Мы и впрямь кажемся тебе такими странными? — спросила бейсибка девушку, которая, не отводя глаз, уставилась на чужеземку.

— Я ожидала кого-то… постарше. Старуху, как мне говорили чародеи.

В ответ Харка Бей пожала плечами. Блестящая пленка на миг приоткрыла глаза и вновь опустилась.

—  — Старики остались дома. Им не снести тягот путешествия. Я стала Харка Бей, едва открылись навстречу солнцу мои глаза. Меня зовут Призм. Скажи, чего ты желаешь от Харка Бей?

— Убили женщину с Улицы Красных Фонарей. Она безмятежно спала в самом надежно охраняемом Доме Санктуария, но кто-то смог убить ее, оставив след от укуса змеи на шее. — Ситен говорила то, что сообщил ей Литанде, но будь у нее выбор, она бы сказала иное.

Хотя жители Санктуария и считали подобное невозможным, но круглые глаза Призм расширились, а пленка на глазах задрожала. Наконец, глаза ее закрылись. Волна пробежала в складках широкого бесформенного одеяния, от талии по груди к плечам, пока над воротником не показалась кроваво-красная голова рептилии, уставившаяся на девушку круглыми немигающими глазами. Змея открыла рот, обнажив ярко-красное небо и блестящие клыки цвета слоновой кости. Язык рептилии покачивался совсем рядом с Ситен, вызвав у нее непроизвольное отвращение.

— Не бойся, — с холодной улыбкой на устах успокоила девушку Призм. — Не бойся, если ты не враг мне, она не тронет. Девушка покачала головой. — Ты и впрямь полагаешь, что я или кто-то из моих сестер убил эту дорогую тебе женщину, ведь так?

— Нет… да. Она, моя сестра, была сумасшедшая. Там она находилась в безопасности и ни у кого не было причин желать ее смерти. Она жила прошлым, жила миром, который не существует более.

Холодная улыбка снова озарила лицо Призм. — Тогда ты сама должна понять, что Харка Бей не виновны в ее смерти. Мы никогда не убиваем без причины.

— Но на теле не было никаких следов насилия, лишь след от змеиного укуса. Миртис позвала Литанде, чтобы тот осмотрел тело, а он попросил Инаса Йорла изучить яд. И уже чародей направил меня к вам.

Призм повернулась лицом к теням и быстро заговорила на родном языке. Язык бейсибцев сильно отличался от смеси диалектов, на которой изъяснялись в Санктуарии, так что Ситен уловила лишь имена чародеев. Показавшаяся из тьмы вторая женщина тоже размотала шарф, открыв молочно-белое в свете луны лицо, и быстро заговорила на своем тарабарском наречии. Из предосторожности Ситен вновь положила руку на рукоять меча.

— Что еще, помимо того, как связаться с нами на пристани, рассказал тебе о нас маг Инас Йорл?

— Ничего, — ответила Ситен. Немного поколебавшись, девушка продолжила. — Инас Йорл проклят. Мы оставили тело Бекин в прихожей одного дома, а когда вернулись, обнаружили подле тела свиток. Литанде сказал, что письмо незакончено, видимо проклятье начало действовать, когда он писал его. Мы прочли, что вы, Харка Бей, узнаете правду, а остальное понять было невозможно.

Последовал короткий обмен репликами и Призм снова обратилась к Ситен. — Меняющий обличья знаком нам, так же как знакомы ему и мы. Вы выдвинули перед нами серьезное обвинение. Эту женщину, твою сестру, мы не убивали. Ты, конечно, не настолько хорошо знакома с нами, чтобы знать, что мы говорим сейчас правду, но тебе придется поверить.

Ситен попыталась протестовать, но женщина знаком велела ей замолчать.

— Я не сомневаюсь, что твои слова правдивы, — отрезала Призм. — Не будь и ты настолько глупой, чтобы сомневаться в моих. Мы тщательно изучим дело, и убитая будет отомщена. О тебе будут помнить. А теперь, во имя Бей, Матери Всех Нас, уходи.

— Если это не вы, то кто же? — спросила Ситен, но женщины уже растворились в тенях. — Никто из местных не мог сделать такого. У нас нет яда и мы не знаем, кто такие Харка Бей…

Женщины исчезли так же безмолвно и загадочно, как появились. Призм исчезла последней, оставив Ситен в раздумьях, уж не померещилось ли ей все это.

В ужасе от пережитого, девушка с шумом вскарабкалась на стену. Лабиринт по-прежнему тонул в темноте, но сейчас, в этот краткий миг между окончанием ночи и началом нового дня, все звуки в местечке стихли. Плотно закутавшись в плащ, Ситен неслышными шагами пересекла Лабиринт и вышла на Улицу Красных Фонарей, где у дверей еще торчали завсегдатаи, прикрываясь руками от ее взгляда. Над дверью в «Дом Сладострастия» горели зеленые огни. Хотя Миртис и ее девушки не вставали раньше, чем солнце пройдет половину пути на небе, на кухне уже трудились невидимые ночью слуги. Взяв поспешно нацарапанное послание девушки, они пообещали, что вручат его, как только госпожа позавтракает. Усталая и сонная, Ситен потащилась обратно в гарнизонную казарму, где Уэлтрин, из уважения к ее полу, выделил ей отдельную, запирающуюся на засов, комнату.

Проспав до дневной стражи, Ситен появилась в столовой, когда та уже опустела. На холодные остатки завтрака не посягали даже насекомые. На вкус еда была еще более неприятной, чем на вид, но девушка давно уже не придавала значение вкусу пищи, поглощая все, что придется, когда была голодна.

Смерть Бекин оставалась необъяснимой и не отмщенной, и это угнетало Ситен сильнее, чем осклизлая каша. Все годы, оставшиеся в памяти, она гордилась лишь тем, что так или иначе могла заботиться о сестре. Теперь же чувство вины терзало девушку. Не будь этой встречи с Харка Бей, она по-прежнему винила бы их, но сейчас, несмотря на их чужестранную холодность, а, возможно, благодаря ей, Ситен им верила. Чуть не плача от горестных мыслей, она услышала как в караулке заскрипел стул. Поборов отчаяние, девушка пошла к Уэлтрину.

Светловолосый мужчина не слышал, как скрипнула дверь. Его внимание было приковано к лежащему перед ним свитку, на котором он чертил замысловатые фигуры. Стоя на пороге, Ситен колебалась. Она не любила Уэлтрина, его не любил никто, если не считать Трашера, который тоже был странным малым. Командир гарнизона сторонился преданности и дружбы, тщательно скрывая свои чувства. Тем не менее, Уэлгрин мог взять инициативу в свои руки, когда это требовалось, и в ее горестном прошлом подобных ему не было.

— Тебя не было на вечерней поверке, — вместо приветствия сказал девушке капитан, не отрывая взгляда от написанного. Его руки были перепачканы дешевыми чернилами, которые только и водились в Санктуарии. Свиток был испещрен цифрами, которые, как отметила Ситен, подходя ближе, были аккуратными и четкими. Уэлгрин читал и писал так же, как владел мечом. Его образование и опыт были вполне сопоставимы с ее, так что порой чувства девушки к нему принимали опасное направление, выходя за рамки уважения. Правда, одиночество всегда напоминало о себе и воспоминания, которые лучше забыть, охватывали ее с новой силой.

— Я оставила тебе записку, — заметила Ситен вместо извинений.

Уэлгрин пододвинул к ней стул. — Ты нашла то, что искала?

Девушка присела, качая головой. — Нет, я нашла лишь Харка Бей. На вид их не отличишь от тех бейсибок — из Дворца. — Ситен вновь покачала головой, припоминая странные лики двух женщин. — Они появились незаметно, так что я даже не поняла сколько их. Одна из женщин приблизилась ко мне, обнажив два меча с длинными рукоятками. Она вращала ими так быстро, что я не видела больше ничего. Сражаться с ними равносильно тому, что войти в пасть дракона.

— Но ты сражалась и выиграла? — легкая улыбка тронула губы Уэлтрина, и мужчина отложил свиток в сторону.

— Она сказала, что Харка Бей испытывали меня, но, я думаю, потому, что ей не удалось убить меня, как она задумала. Ее мечи не смогли остановить мой, хотя бейсибская сталь крепка и клинки не дрогнули. Мы обе были удивлены. Поэтому она решила, что лучше поговорить со мной и выслушать… Но она ни разу не моргнула, пока мы разговаривали, так что Харка Бей, кто бы они ни были, и впрямь из Дворца и находятся при Бейсе. Ведь так? Чем больше в них королевской крови, тем более рыбьи у них глаза. Представь, пока я разговаривала с ней, змея, одна из этих проклятых красномордых живоглотов, проползла у нее под одеждой и обвилась вокруг шеи, глядя на меня так, как будто ее мнение и правда все решало. А потом, после испытания, показалась вторая женщина, лицо которой светилось!

— Ее будет легко опознать, если только убийство твоей сестры и впрямь их рук дело.

Ситен замерла на стуле, лихорадочно припоминая события последних дней, пытаясь вспомнить, когда могла она сообщить Уэлтрину, кем на самом деле доводилась ей Бекин и что она ищет убийцу девушки с Улицы Красных Фонарей не только из ярости или простой преданности.

— Молин рассказал мне, — объяснил Уэлгрин. — Похоже, его тоже интересует это дело.

— Молин Факельщик? Именем сотни вонючих божков, почему жрец Вашанки собирает сведения обо мне и моей сестре? — Гнев взял верх над возбуждением и чувством вины, густой голос девушки наполнил комнату.

— Когда Миртис попросил Литанде, а тот Инаса Йорла и они вместе искали верного человека, чтобы сопроводить труп до гарнизона, именно тогда Молин Факельщик каким-то образом прослышал про это.

— А ты у него на побегушках? Он твой хозяин?

В ярости Ситен затронула больное место в отношениях Уэлтрина с Молином и, видя, как потемнело его лицо, пожалела об этом. В первые дни хаоса, когда из-за горизонта показалась флотилия бейсибцев, Факельщик был вездесущ. Этот типичнейший бюрократ держал свой храм открытым для всякого рода дел, давая советы Принцу, и привлек в конце концов Уэлтрина и его отряд на городскую службу. В свою очередь, Уэлтрин стал отдавать часть выделяемых на гарнизон денег на спекуляции Молина. Союз был неплох, ибо по роду службы Уэлтрин находился в курсе городской торговли, а Молин редко терял деньги. Однако для Ситен, чья семья, когда она у нее была, была богата землями, а не золотом, потребность иметь золота больше, чем требуется, свидетельствовала о деградации. И Ситен, хотя и не признавалась в этом, не хотела, чтобы Уэлтрин пал так низко.

— Молин сообщил мне, — сказал по-прежнему ровным голосом Уэлтрин, первым нарушив неловкое молчание, — что поскольку ты все еще состоишь в гарнизоне, он хочет знать, что заставило тебя действовать с такой поспешностью. Смерть Бекин не единственное, что держит нас в напряжении. С тех пор, как она умерла, каждую ночь на улицах находят по меньшей мере два искалеченных трупа бейсибцев, а высокородные мерзавцы подумывают о том, что им пора размять мышцы. Мы находимся под пристальным вниманием.

— Если он так переполошился по поводу того, почему я делаю все в такой спешке, почему же, во имя его мертвого бога, он не спас Бекин от такой скорой и неожиданной смерти?

— Ты слишком хорошо ее спрятала. Он не знал, где она, пока твоя сестра не умерла, Ситен. Ты купила молчание Миртис, которая одна была посвящена в тайну помимо тебя — хотя, возможно, еще Джабал мог знать об этом. Кстати, ты знала, что она обслуживала бейсибцев? — Уэлгрин выдержал паузу, давая Ситен возможность осмыслить это. — Ты знаешь, что большинство девушек отказались делать это и думаю, дело тут не только в том, что у них странные глаза. Бекин умерла от яда бейсибской змеи и это могло оказаться местью ревнивой жены. А теперь бейсибцев запросто убивают в таких количествах, что это не объяснишь простой их беспечностью — ты находишься на подозрении.

Гнев Ситен иссяк. Ей нечего было возразить, и тоска объяла все ее существо. — Уэлтрин, она была сумасшедшей. Все мужчины были для нее на одно лицо, будь то бейсибцы или Джабал. Она не жила здесь. Она не сделала ничего такого, за что ее могли убить. Проклятье! Если Молина волнуют те, кто обслуживает бейсибских жрецов, он мог бы позаботиться о ней. — По лицу потекли слезы, и девушка смущенно спрятала лицо в ладонях.

— Скажи ему это сама. Ты должна поговорить с ним. — Уэлгрин свернул пергамент и застегнул перевязь. — Пошли.

Слишком ошеломленная, чтобы протестовать, Ситен последовала за ним во Дворец. Мимо с громким хохотом проскакала группа напыщенной бейсибской молодежи. Сильные юноши и стройные высокие девушки гарцевали на лошадях. Из-под наброшенных плащей на солнце блестели открытые разрисованные женские груди. Уэлгрин намеренно отвернулся, поскольку ни один мужчина Санктуария не должен смотреть на них, если ему дорога жизнь. Бейсибцы очень ясно дали понять это во время первой и пока единственной массовой казни. Ситен уставилась на лица всадников и, проводив их взглядом, отвернулась, не в силах отыскать что-то особенное в лицах иноземцев. Призм могла проехать мимо девушки и та не узнала бы ее.

На дороге показался один из бейсибских лордов. Его широкие панталоны развевались по ветру, с бритой головы свисал напомаженный чуб, а позади хорошо отмытый беспризорник сражался с огромным шелковым зонтом. Ситен и Уэлгрин остановились и отдали ему честь. С тех пор, как город согласился на золото пришельцев, таков был порядок.

Попав в тень малого дворца, когда спутники подошли к значительно урезанному в размере обиталищу Кадакитиса и его сторонников, Ситен была рада услышать привычные возгласы слуг на ранканском языке, но ей уже совсем не хотелось встречаться со жрецом. Гнев прошел, и ей больше всего на свете хотелось вернуться к себе в каморку. Уэлгрин с такой силой ударил по тяжелой двери, что заставил ее раскрыться прежде, чем немой слуга отодвинул засов.

Молин поставил чашу и уставился на Ситен взглядом, в котором ясно читалось старомодное недоумение по поводу ее вида. Девушка поправила складки туники, прекрасно понимая, что форма гарнизонного солдата, какой бы чистой и ухоженной она не казалась, смотрится совершенно неуместно на женщине, особенно, если она из знатного рода. Раз уж он знает о Бекин, то вероятно, знает и все остальное. Ситен готова была бежать из палаты, но такой возможности не было, так что девушке ничего не оставалось, как пожать плечами и уставиться на жреца.

Молин был ранканцем по рождению, и даже здесь, в комнате с низкими потолками, куда доносились голоса прачек, полоскавших под окнами белье, сохранял внутреннюю силу и могущественность. Его одежда и обувь были оторочены золотом, на запястьях висели тяжелые браслеты. Черные, как смоль, волосы были уложены наподобие львиной гривы. Из-под густых бровей сверкали глаза, и пусть бог Факельщика исчез, как утверждали некоторые, пусть Принц превратился в марионетку в руках Бейсы, а будущее богатство и честь казались сомнительными, ни в поведении, ни во внешности жреца нельзя было прочесть ничего. Девушка первой отвела взгляд.

— У Ситен есть вопросы, на которые я дать ответ не могу, — твердо проговорил Уэлтрин, кладя на стол свиток. — Она хочет знать, почему вы не защитили Бекин, когда заподозрили, что иметь дело с бейсибцами, как имела она, может оказаться опасным.

Молин аккуратно развернул свиток. — Три каравана ушли вчера вечером, семьдесят пять солдатов. Почти достаточно. Они согласились, что первый корабль будет куплен на золото Рэнке, ты знаешь это. Чем дольше столичные власти не будут знать, что у нас творится, тем лучше. Если 6 они знали, как много золота в нашей гавани, то непременно прислали бы сюда добрую половину армии, чтобы забрать его, а этого не хотим ни мы, ни они. — Жрец поднял взгляд.

— Нашел ли ты человека, который повезет золото на север? У меня есть еще несколько посланий. Война идет без особого успеха и я полагаю, что мы сможем вернуть Темпуса Принцу. Ужасные и тем не менее столь необходимые таланты этого человека пригодятся нам еще до того, как все это закончится. — Свернув свиток, Молин передал его рабу.

Уэлтрин вздохнул. У него совершенно не возникало желания видеть Темпуса в городе. Молин отхлебнул вина, и будто только теперь заметил девушку. — Теперь насчет вопросов твоей спутницы. Я не знал, что эта несчастная имела отношение к Ситен, пока она не умерла. Я не знал, что спать с бейсибцем может оказаться опасным, а когда узнал, то было уже поздно.

— Но вы наблюдали за ней, вы должны были что-то заподозрить, — отозвалась Ситен, поставив ноги на толстый ковер из шелка и шерсти и постукивая ладонью по красивому полированному столу.

— Она, как я полагаю, была безумной или полубезумной, тебе это лучше знать, куртизанкой в «Доме Сладострастия». Я не могу себе представить ни прелестей, ни опасностей такой жизни. Твоя сестра была одной из немногих, кто развлекал бейсибцев, а поскольку я озабочен благосостоянием чужестранцев, то завел на них досье. Было такое и на твою сестру. Жаль, что она была убита, но чему быть, того не миновать. Для сумасшедшей, что спала с бейсибцами, может и к лучшему, что ее душа успокоилась? Ее дух сможет обрести себя на более высоком уровне.

Проповедь звучала естественно в устах жреца. Для Ситен, хорошо знакомой с собственными грехами, искушение поверить его разумным речам было сильным.

— Вы что-то знаете, — просительно проговорила она, сжав в кулак волю. — Вот так же и Харка Бей заподозрили что-то, когда я рассказала им о случившемся.

Факельщик остановился на полуслове и вопросительно посмотрел на Уэлтрина. Глядя холодными глазами на девушку, тот еле заметно кивнул. — Это предложил Йорл. Ситен показалась наиболее подходящей кандидатурой для такой задачи, вдобавок она вызвалась добровольно.

— Харка Бей, — задумчиво протянул жрец, — на их языке, я знаю, это означает «Месть Бей». Мне доводилось слышать легенды и россказни о них, но все отрицали, что за этим что-то кроется. Женщины-убийцы с наполненной ядом кровью… и Ситен действительно с ними встречалась? Очень интересно, я ожидал совсем другого.

— Я полагаю, Ваша Милость, Йорл только предложил связаться с Харка Бей. Маловероятно, чтобы они убили девушку. Они и впрямь это отрицают, — поправил жреца Уэлтрин, взяв Ситен за локоть и делая ей знак молчать.

— Чего же вы ожидали? — потребовала ответа девушка, высвобождаясь от хватки Уэлтрина. — Какое имеет значение, что она спала с бейсибцами? Кого из них вы подозреваете в убийстве?

— Не так громко, дитя мое, — взмолился жрец. — Помни, что мы можем выжить лишь благодаря терпению. — Жрец махнул немому рукой, и тот принялся громко играть на волынке. — У нас нет прав. — Взяв Ситен за руку, жрец провел ее в скрытый за портьерами небольшой альков без окон.

Там он перешел на хриплый шепот. — Молчи об этом, — предупредил Молин девушку. — «Сладострастие» превратилось в излюбленное место для развлечений наших новых господ и повелителей, особенно для их буйной молодежи. Среди них немало тех, кому не нравится нынешняя политика ограничений. Помни — эти люди изгнанники, они только что проиграли войну дома и им необходимо самоутвердиться. Безусловно, пожилые твердят: «Нужно выждать», «Мы отправимся домой на будущий год, или через год, или через два». Это не их ведь разбили на поле боя.

— Бейса Шупансеа слушает стариков, но сейчас, когда ее людей убивают, она сама становится нервной. Плодятся разговоры о сильной руке…

Заслышав грохот ударов в дверь, Молин прервал речь. — Дворец превратился в проходной двор, — пожаловался жрец, а уж он-то знал, что происходит на самом деле. — Ждите здесь и ради бога сидите тихо.

Уэлтрин и Ситен укрылись в тени, прислушиваясь к громкому неразборчивому диалогу между Молином и одним из бейсибских лордов. Нужды различать слова не было, выкрики говорили сами за себя. Бейсибец был в ярости, и Молину едва ли удалось остудить его пыл. Бейсибский лорд вылетел из комнаты, с шумом захлопнув дверь, а Молин поспешил обратно в альков.

— Они требуют результатов. — Жрец яростно потер смазанные маслом руки. — На улице Тургурт призывает к мщению и люди слушают его. В конце концов, ни один бейсибец не будет так жестоко убивать другого бейсибца, — в голосе Молина послышался сарказм. — Я не питаю особой любви к обитателям этого города, но нет ни одного мужчины, женщины или ребенка, который бы оказался настолько глуп, чтобы так обращаться с пришельцами.

Уэлтрина передернуло. — Значит, они полагают, что за убийствами стоит мужчина или женщина из Санктуария. Однако ж, по крайней мере, один труп мы обнаружили на крыше одного из дворцовых помещений. Молин, Дворец охраняется. Мы охраняем его, они охраняют. Кто-нибудь, да увидел бы убийцу.

— Так я им и ответил, и именно поэтому я убежден, что это не наш. Но нет, они напуганы. Они убеждены, что город ополчился на них и у них больше нет желания отступать, как нет желания слушать меня.

— Думаю, дело в следующем. При любом дворе есть недовольные. Я знаю, что большая часть сорвиголов группируется в Санктуарии. Но не думал, что за этим кроется что-то серьезное, я просто хотел, чтобы эти люди были под наблюдением. Заправляет ими старший сын Террая Бурека, премьер-министра Бейсы. Сын отличается от отца сильнее, чем это можно себе представить. Ни для кого не секрет, что он ненавидит своего отца, и готов пойти на что угодно, лишь бы избавиться от старика — и полагаю, рано или поздно, он начнет нагонять страх на горожан. Несмотря на это, отец покровительствует сыну и для законов Санктуария он недосягаем.

— Ты говоришь о Тургурте, не так ли? — Уэлтрин назвал я, но знакомое ему имя, хотя Ситен не могла припомнить, чтобы слышала его раньше. — Но сестра Ситен была отравлена змеиным ядом, а в Харка Бей только женщины.

— Верно, но если Харка Бей существует, то существуют и другие вещи, вроде колец с емкостями для яда и острозаточенными лезвиями, дабы имитировать змеиный укус. Мне сказали, что яд нельзя хранить отдельно от змей, но теперь я в это не верю…

— А кто этот Таркет Бугер? — осведомилась Ситен, слегка приободренная тем, что услышала имя человека, который может оказаться виновным и которому следует отомстить. — Я видела его?

— Его зовут Тургурт Бурек, — поправил девушку Уэлтрин. — Да, ты могла его видеть. Такой высокий громила, на голову выше, чем большинство бейсибцев. Я уверен, что он трус, поскольку одного я его никогда не встречал. С ним всегда рядом десяток парней. Думаю, нам не удастся наложить на него лапу, пусть даже мы подозреваем его в убийстве? — Воин с надеждой посмотрел на жреца. — Даже в этом случае.

Разговор снова прервали удары в дверь и громкие мужские выкрики на бейсибском наречии. Молин покинул альков, чтобы справиться с ситуацией, которая на этот раз оказалась хуже. Состоялся грубый разговор с двумя мужчинами, которые явно направлялись к жрецу, уже приняв решение. Когда Молин вернулся к собеседникам, его била крупная дрожь.

— Все сошлось воедино, — медленно проговорил он. — Парень обыграл нас. Нашли еще одну изуродованную бейсибку. На причале. Молодой Бурек прекрасно разыграл партию. Это были он и его отец. Они заявили, что если мы не обуздаем чернь, то массовое убийство горожан окажется на моей совести. Мужчины Бея не позволят осквернять своих женщин.

— Тургурт Бурек был здесь? — спросила Ситен, по привычке хватаясь за бедро, где должен был висеть меч. Мысленно она обругала себя за то, что не догадалась чуть-чуть приподнять занавеску, чтобы запомнить его лицо.

— Все то же самое, только теперь он сумел убедить своего отца. Уэлтрин, не представляю, как ты это сделаешь, но ты должен поддерживать мир, пока я не смогу убедить старика — или не поймаю убийц на месте преступления. — Жрец замер, словно ему в голову пришла какая-то идея. Он пристально глянул на Ситен, и девушка вздрогнула, предугадав, какой замысел родился в его голове. — Поймать их на месте преступления! Ты, Ситен, насколько ты горишь желанием отомстить? Чем ты готова пожертвовать ради этого? Тургурт преисполнен довольства и вероятнее всего пойдет в «Сладострастие» отметить победу. Он не появлялся там со дня смерти твоей сестры, но я сомневаюсь, что у него хватит воли не приходить туда долго. Если не сегодня, то завтра, он точно будет там. Он придет туда, ибо не может не развлекаться, а подобным ему не найти удовлетворения среди своевольных бейсибок.

— Теперь дальше. Каким-то образом твоя сес-гра узнала нечто, что не должна была знать и поплатилась за это жизнью. Можешь ли ты заставить его повторить ошибку и выжить, чтобы и я узнал об этом? Мне нужно наивернейшее доказательство, когда я пойду к его отцу. Не труп, от которого пожар разгорится еще больше. Мне нужен сам Тургурт и доказательство его вины. Сможешь ли ты добыть это для меня?

Неожиданно для себя Ситен кивнула, обещая ранканском жрецу, что тот получит свое доказательство, а она отомстит. Когда она говорила, что-то точно параличом сковало ее душу. Встреча с Молином казалась сном, из которого она не могла выбраться, продолжением кошмаров, из-за которых она так не любила вспоминать прошлое. Бекин умерла, но не ушла навек.

Пока жрец в купе с Уэлтрином строили планы, Ситен молчала, они посчитали это за внимание, тогда как девушка ничего не слышала, ибо мысли путались в ее голове. Жрец напоследок потрепал ее по плечу, и она вместе с Уэлтрином покинула Дворец. Во дворе, спиной к ним стояла группка беседующих бейсибцев. Один из них повернулся, чтобы посмотреть на Ситен. Он был невысок ростом, так что это был точно не Тур-гурт, но все же взгляд холодных рыбьих глаз развязал девушке язык.

— Да сохранит меня Сабеллия! Я ничего не знаю о ремесле Бекин. Я по-прежнему девственница! — подобные же слова бормотала она, когда ее отец пал оземь со стрелой в горле.

Уэлтрин остановился, недоуменно глядя на девушку. — Ты же говорила мне, что работала на Улице Красных Фонарей!

— Я говорила тебе, что пыталась работать на Улице Красных Фонарей и не смогла. Не смотри на меня так, это не так уж невероятно. Женщина, живущая в гарнизоне, находится в безопасности от мужчин, и точно так же избавлена от других женщин.

— А ты куда храбрее, чем я предполагал, — ответил воин, качая головой, — или же просто дурочка. Расскажи Миртис об этом, когда придешь к ней. Она знает, как провернуть дело к выгоде для тебя.

Ситен наморщила лоб и постаралась отогнать мысли о сегодняшнем вечере и о будущем. Оставив меч на попечение Уэлтрина, девушка отправилась на пресловутую улицу. Когда она добралась туда, уже стемнело, и некоторые из бедных, потасканных жизнью проституток, что не работали в больших домах, уже вышли на панель, хотя «Дом Сладострастия» еще был закрыт. «Таких, как ты, солдатка, там не принимают», — донеслось вслед Ситен, когда та поднималась по ступенькам к резным дверям.

Стоя у дверей, девушка чувствовала себя неуютно, стараясь не обращать внимания на реплики снизу, вспомнив, что раньше она всегда приходила сюда по утрам. Швейцар тем не менее ее признал и распахнул настежь двери. В холле постепенно начиналась жизнь, играла музыка и ходили женщины, разодетые в блестящие, украшенные цветами платья. Ситен глазела по сторонам, пока швейцар вел ее к маленькой комнате, где Миртис готовилась к вечеру.

— Я не ожидала увидеть тебя снова, — тихо заметила хозяйка, поднимаясь и закрывая бухгалтерские книги, которых было больше, чем кремов и притираний. — Из твоей записки я узнала, что встреча прошла неудачно. Но ты не упоминала о том, что вернешься.

— Встреча была неудачной, — повторила Ситен, рассматривая мягкие белые руки Митрис, ладони которой были сжаты в кулачки. В голосе хозяйки чувствовалась едва заметная нервозность и край столика, на котором грудой были навалены документы, слегка дрожал. И тому и другому могло найтись любое оправдание, но Ситен привела сюда сестру, ожидая, что та здесь будет в безопасности, и заплатила за это. Миртис не выполнила обязательств, за которые получила деньги, и знала, что от ее сестры можно было ожидать чего угодно.

— Сегодня я виделась с Молином Факельщиком, он разработал план поимки убийцы. Я думала, он уже послал тебе письмо, — быстро добавила Ситен.

Миртис пожала плечами, но рук не разжала. — За смертью Бекин последовали другие убийства, немало бейсибских женщин нашли ужасную смерть. Все надежные курьеры при деле, и сейчас нет времени заниматься смертью девушки из Санктуария. Может, ты скажешь мне, кого подозревает Молин Факельщик в использовании бейнитского яда, коль скоро Харка Бей отрицают всякую причастность к этому?

— Он подозревает мужчину-бейсибца и уверен, что смерть моей сестры не слишком отличается от других смертей. — Назвал ли он тебе имя? — Да. Тургурт Бурек. — Сын премьер-министра? — Да, жрец подозревает именно его. Тургурт ведь частый гость здесь, так?

— У этого человека повсюду шпионы! — скривилась Миртис, давая себе волю и подняв руки над тлеющим камином. Послышался легкий щелчок, и из очага взметнулись яркие языки пламени. — Зарядив, нужно выстрелить, — пояснила Миртис и Ситен содрогнулась. — Мы здесь зовем его Голосом, и он всегда вел себя как джентри, несмотря на то, что рыбоглазый. Бекин он отдавал предпочтение, ведь такой детской невинности почти не встретишь среди женщин его народа. Он очень скорбел по ней и, с тех пор как она умерла, не появлялся.

— И он был вторым, кто предложил нам связаться с Харка Бей. — Миртис выдержала паузу, и, когда Ситен решила, что ей не верят, ослепительно красивая женщина продолжила речь. — Он мне очень нравится. Она напомнил мне о былой любви. Я была просто ослеплена. Такого не случалось со мной… очень давно. Да, знамения были, и мне следовало бы встревожиться. Есть ли у Молина какое-нибудь представление о том, как можем мы предать сына первого министра Бейсиба правосудию до того, как в городе разразится война и нам придется обратиться за помощью к Рэнке?

— Молин считает, что поскольку Бекин единственная женщина Санктуария, которую умертвили, она могла знать нечто опасное для него. Молин полагает, что Тургурт повторит ту же ошибку снова, теперь, когда он убедил своего отца. Однако меня убить будет куда труднее, чем Бекин, и я схвачу его.

— Ситен, ты ведешь опасную игру с жрецом и этим бейсибцем. Молин не менее безжалостен, чем рыбоглазые. Здесь Бурек известен как Голос — никто из моих девушек не знает настоящие имена мужчин, приходящих сюда, и если тебе дорога жизнь, запомни это. «Дом Сладострастия» — особое место, здесь мужчинам нет нужды быть самими собой, и они ожидают от меня защиты.

— Голос умен, силен и жесток, хотя избавиться от него будет просто, если это отвечает твоим желаниям. Харка Бей не единственные женщины, которые понимают, как убивают. Но он должен выдать себя, а не быть убитым, и это значительно более опасно.

— Я пришла мстить, — предупредила Ситен. — Ни словом, ни делом не выдаст он себя гарнизонному солдату, — Миртис с легкой презрительной улыбкой оглядела девушку. — У него нет желания к сильным волей женщинам, с которыми он вырос и которым служит его отец. В тебе нет податливости, которую безумие дало твоей сестре.

— Я стану кем угодно, лишь бы заманить его в ловушку.

Ситен сняла придерживавший волосы обруч, тряся головой до тех пор, пока коричневые пряди не образовали подобие не совсем чистого облачка вокруг головы.

— И добрыми намерениями его не обманешь, — голос Миртис снова стал мягким. — Жажда мести не сделает тебя куртизанкой. Есть другие, кто сможет поймать нашего кота в ловушку.

— Нет, — запротестовала Ситен. — Он опять придет сюда, совершит ту же ошибку и может убить еще одну из твоих куртизанок. Разве не лучше для тебя позволить мне рискнуть собственной жизнью, вместо того, чтобы жертвовать одной из тех, за кого ты в ответе?

— Конечно, дитя мое. Но не думай, что я совсем потеряла совесть, проводя время за бухгалтерией любви и удовольствий. Если Голос сделал то, в чем его подозревают, то в твоей смерти, как и в любой другой, я буду повинна в той же степени, что и он.

Ситен покачала головой и, подойдя чуть ближе к Миртис, оперлась руками о стол. — Не читай мне нотаций о смерти и вине. Пять лет с той поры, как на нас напали бандиты, я путешествовала с Бекин, защищала ее, приводила ей мужчин и убивала их, если того требовали обстоятельства. Было бы лучше, если б она умерла в ту же ночь. Я не грущу о ее смерти, мне жаль, что она умерла от руки человека, которому доверяла, как, впрочем, и всем остальным мужчинам. Я не виню тебя или себя, но мне не забыть о ней, пока я не отомщу. Ты понимаешь это? Ты понимаешь, что я сама должна замкнуть кольцо, если хочу жить в мире, не чувствуя вины перед ней?

Миртис встретилась глазами с пылающим взором Ситен, и, будто поняв всю силу чувств и воспоминаний, руководивших молодой женщиной, в конце концов согласно кивнула. — И все же, если ты хочешь иметь хотя бы один шанс, Ситен, сделай то, что я тебе скажу. Если он не сочтет тебя привлекательной, он пойдет к другой. Я дам тебе ее комнату и ее одежды, что, возможно, поможет тебе. Амбутта омоет тебя, оденет и уложит волосы.

— Когда он придет сюда, если придет вообще, он твой. Ты можешь оставаться здесь, сколько пожелаешь, но из этого дома он должен уйти живым и невредимым! И еще, ты должна вести себя, как одна из девушек Дома — возникнут подозрения, если ты не будешь принимать других, поджидая его одного. Если ты будешь отдельно…

— Я девственница, — неровным голосом произнесла Ситен. Когда она думала о рыбоглазом убийце ее сестры, детали плана казались несущественными, однако перед лицом практической логики хозяйки девушка начала понимать, что ее жажды мщения и решимости может не хватить.

Миртис кивнула. — Я подозревала это. Думаю, тебе бы не хотелось, чтобы убийца твоей сестры стал первым…

— Это не имеет значения. Просто скажи всем, что меня берегут для нужного человека. Ведь часто бывает так, что для особого покупателя особый подарок.

Миртис посуровела. — Только там, где рабыня и куртизанка одно и то же. Мои девушки потому находятся здесь, что сами хотят этого, я никого не принуждаю. Многие уходят в другую жизнь, устав от любви и получив немалую толику золота. Но удовольствия, Ситен, не твой талант и тебе не понять этого. Мужчины не могут дать тебе то, что ты желаешь, и тебе ответить им нечем.

— Я хорошо умею притворяться, Миртис, иначе Бекин и я просто не выжили бы. Исполни обещание. Дай его мне на одну ночь.

Встревожено махнув рукой, Миртис приступила к делу. Позвав Амбутту, которая, как утверждали многие, была ее дочерью, она провела Ситен в свои личные апартаменты, где вся ночь и день прошли в хлопотах по изменению облика девушки. Еще не зашло солнце следующего дня, а Ситен уже обустроилась в обвитой плющом комнате, где жила и умерла Бекин. Солдатская форма и кинжал канули во тьме кладовой, и Ситен закуталась в тонкий розовый шелк — подарок Бекин от человека, который ее убил.

Глядя на рассвете в зеркало, Ситен увидела незнакомку, ту, кем могла бы она стать, не вмешайся в судьбу трагедия. Она была прекрасна, как сестра, и шелк был куда приятнее коже, чем привычные телу грубый хлопок и шерсть. Амбутта тщательно украсила волосы Ситен цветами, укладывая их в замысловатую прическу, из-за чего Ситен боялась поворачиваться, дабы не разрушить хитроумную конструкцию.

— Тебе было послание, — сообщила ей девочка, которая в свои тринадцать была на редкость мудрой.

— Что? — в гневе прянула назад Ситен, умудрившись даже в шелках занять боевую стойку.

— Ты принимала ванну, — ответила девочка-женщина, макая щетку в темную пудру, — а днем мужчины наверх не поднимаются.

— Ладно, давай его мне, — протянула руку девушка.

— Оно на словах, от твоего друга Уэлтрина. Он передал, что еще двух рыбоглазых нашли мертвыми. Вообще-то их было трое, еще один труп принес прилив, но Уэлтрин еще не знал об этом. Один из убитых — племянник самой Бейсы. Гарнизону приказано к рассвету найти преступника, живого или мертвого, иначе начнутся казни. Каждый день они будут убивать ровно столько, сколько пришельцев погибнет. Завтра они убьют тринадцать — ядом.

В комнате было тепло и сухо, но Ситен дрожала.

— Это все?

— Нет, Уэлтрин сказал, что Тургурт похож на маньяка.

По спине пробежал холодок. Ситен послушно позволила Амбутте наложить тени. Глянув в зеркало, Ситен увидела испуганную девушку, за спиной которой стояла мудрая Амбутта.

Девочка ушла, и потянулись томительные часы ожидания. Уже догорела свеча, но к ней никто так и не зашел. В ушах девушки звоном отдавалась музыка и смех, столь привычные для обитательниц «Сладострастия». Ситен напряженно вслушивалась в голоса рассказчиков, пытаясь уловить акцент, который выдал бы присутствие рыбоглазых, какое бы илсигское или ранканское имя не дала им Миртис.

Мимо закрытой двери шумно ходили парочки, женщины уже готовились к ночи. Запахи любви были столь сильны, что у Ситен разболелась голова. Взобравшись на подушки, она отворила единственное окно в комнате и выглянула наружу, глядя на бесконечные торговые ряды Базара и чернеющие вдали крыши домов Лабиринта. Поглощенная панорамой города, девушка не услышала, как откинулась задвижка и открылась дверь, но почувствовала, что кто-то пристально смотрит на нее. — Мне сказали, что ее комнату отдали тебе. Не поворачиваясь Ситен поняла, что он в конце концов пришел. Тургурт неплохо изъяснялся на местном наречии, хотя и не давал себе труда скрывать резкий акцент. С бьющимся сердцем девушка повернулась к бейсибцу.

Тургурт оставил плащ внизу и сейчас блистал перед ней великолепием одежд, почти полностью загородив проем. Понятно, почему Бекин обожала его, ведь она, как ребенок, радовалась блеску и ярким краскам. Темно-коричневые панталоны были расшиты серебром. Туника его была немного светлее, с разрезами и широкими рукавами, которые колыхались ветерком, в точности, как шелка Ситен. С легкой улыбкой Тургурт снял с головы украшенную драгоценностями феску, обнажив бритую голову. Не в силах превозмочь себя, девушка прижалась к стене, со страхом и отвращением глядя на мужчину. Увидев блеск в его немигающих глазах, она отвернулась. — Цветочек, не надо бояться. Обняв Ситен за плечи, он притянул ее к себе. Сильные пальцы сжали ее шею и запрокинули голову так, что у нее не было сил сопротивляться, когда его губы впились в ее. Девушка стояла неподвижно, пока Тургурт нащупал узлы одеяния и принялся их развязывать. В груди клокотал гнев, но Ситен в молчании послушно подалась его могучим рукам.

— Ты по-прежнему напугана? — спросил он, лежа рядом с девушкой на кровати и проводя рукой по ее бедру. Как и говорил Уэлтрин, мужчина был силен, но у Ситен не хватало самообладания, чтобы определить, трус бейсибец или нет.

В ответ она покачала головой и накрыла его руки своими, словно призывая остановиться. Тургурт склонился над ней, языком и губами лаская грудь. Сдерживая отвращение, девушка слегка отстранилась.

— Ты увидишь, бояться нечего. Расслабься. Его холодные рыбьи глаза сверлили Ситен, проникая в душу. В памяти разом всплыли все предостережения, которые предпослали ей Миртис, Уэлгрин и даже Амбутта. Ситен хотелось быть Бекин, готовой любить любого мужчину, или пасть мертвой. Сознание было ясным, как никогда. Девушка почувствовала, как мужчина расслабил поддерживавший панталоны тяжелый пояс, и осознала, что не может сдержать рвущийся из горла крик.

Другого случая не будет. Она падет, а, возможно, и умрет в этой комнате, где призрак сестры блуждал в ее мыслях. Но девушка была мастером обмана, а это куда больше, чем просто лгать или притворяться.

— Да, я боюсь, — прошептала она внезапно голоском маленькой девочки, решив ценою правды купить еще несколько мгновений. Вздрогнув, она ухватилась за шелк, который Тургурт потянул с ее тела. — Ты знаешь, что произошло с девушкой, которая жила здесь до меня? Кто-то принес сюда змею, которая укусила ее, пока она спала. Какая ужасная смерть. Иногда мне кажется, что я слышу ее голос, но мне не дают другую комнату.

— Цветочек, здесь нет никаких змей. — Лицо мужчины было скрыто тенью, а акцент лишал ее возможности уловить в голосе что-то особенное. В отчаянии Ситен заговорила снова.

— Они мне так и сказали. Единственные ядовитые змеи, которые есть в Санктуарии, это священные змеи Бейсы, а они не уползают далеко от Дворца. Но ее убили змеиным ядом, значит кто-то принес ее сюда. А поскольку убитая была просто сумасшедшей девушкой с Улицы Красных Фонарей, убийцу искать никто не станет.

— Я уверен, что ваш Принц сделает все возможное. Это ведь преступление и против моего народа, если кто-то украл змею Бейсы.

— Я боюсь. А вдруг они украли не змею, а лишь яд. А вдруг Харка Бей разъярены тем, что такие мужчины, как ты, ходят сюда.

Он снова обнял ее, отбросив влажную от пота прядь с лица. — Харка Бей просто сказка для доверчивых людей.

Ситен взяла Тургурта за руку и вдруг заметила у него на пальце кольцо со змеей, чьи острые клыки едва не впились ей в ладонь. Мужчина быстро отдернул руку.

— Тургурт, я боюсь, что со мной может случиться что-то подобное…

Подобно змее, мужчина молниеносно схватил ее за горло, и притянул к свету свечи. Правая рука Ситен безнадежно запуталась в шелке, а левую свело болью.

— Значит, Миртис думает, что убийца я? Отвечай!

— Нет, — выдохнула девушка, осознав, что обратилась к нему по имени, которого он не называл. — Она знает, что ты не мог убить Бекин. Только женщины умеют обращаться со змеями… — и он, и она смотрели на блестевшее кольцо со змеей.

— Кто ты? — спросил он, сжав ее подбородок так, что хрустнула шея и даже при всем желании Ситен не смогла бы ответить. — Кто тебя послал? Что тебе известно? — Тургурт выкрутил руку девушки и она повисла над огнем свечи. — Кто сказал тебе о наших планах?

Из глаз Ситен потекли слезы, смывая пудру с лица, ибо боль была невыносимой. Она застонала и едва не упала в обморок. Тургурт удержал ее, но было уже поздно. Тогда он принялся бить ее головой об стену, когда дверь заходила ходуном под грохотом ударов. Ситен упала прямо на пламя свечи, затушив ее. Теперь они в темноте боролись друг с другом.

Ситен сумела высвободиться, когда глубоко впилась ногтями в его кожу, но у нее не хватило сил справиться с молодым мужчиной, а отыскать в темноте спрятанный кинжал она не могла. Тургурт отбросил ее в угол и заметался по комнате. Дверь принялись рубить топором.

Девушка не потеряла сознания, хотя ей очень хотелось этого, рот и подбородок ее горели. Она поняла, что Тургурт посчитал ее мертвой или лишившейся чувств и решила, что останется жива, если будет молчать. Однако, когда от двери отскочил большой кусок дерева, мужчина подскочил к ней — блестящая голова змеи поднялась над его рукой.

Девушка рванулась в сторону, почувствовав удар в плечо. Охваченная болью и паникой, она не знала, пронзили ли кожу клыки, понимая лишь, что еще жива, раз обвилась вокруг его ног и пытается кусаться сочащимися кровью зубами. Легко отшвырнув ее, бейсибец кинулся к окну, заслышав скрип засова.

Дверь распахнулась, но Тургурт выпрыгнул из окна быстрее, чем его настигли преследователи. Не взирая на протесты Ситен уверявшей, что она жива и здорова, на нее и изорванный шелк обратили куда больше внимания, чем на сбежавшего бейсибца.

— Далеко не уйдет. Тем более без одежды, — заверила ее Миртис, подняв с пола панталоны.

— Голый и весь в крови! — хихикнула одна из женщин.

Ситен уже убедилась, что если не двигаться, то боль вполне можно терпеть. Не обращая внимания на кутерьму вокруг, она потянулась к панели, за которой лежали ее одежда и кинжал. Бейсибец не был голым, в этом она была твердо уверена. Каким-то образом он успел сменить яркие шелка на темное одеяние, напоминавшее то, в котором ходили Харка Бей. Однако обувь одеть он не успел, так что светлую кожу ног можно будет легко заметить в темноте, если только он уже не укрылся в безопасности Дворца. Отодвинув Амбутту в сторону, Ситен надела ботинки.

— Ты что, собираешься за ним? Уэлтрин расставил солдат по обеим сторонам улицы, так что они должны уже схватить его. Я послала за врачом для тебя. — Миртис нежно коснулась лица девушки, но та отшатнулась со стоном.

Простоволосая, она направилась к двери. Прежде чем возвратиться во Дворец, Тургурт должен был направиться на юг через Базар и Лабиринт. Ей пришло в голову, что он может оставаться на улице, когда выскользнувшая из тени рука сомкнулась на ее горле. Не в силах кричать, Ситен откинулась назад, как вдруг услышала знакомый голос.

— Черт тебя подери! Нам удалось зажать его в доме в ста шагах отсюда.

Отведя руку Уэлтрина от лица, она застыла, как вкопанная, плача и дрожа всем телом.

— Что с тобой стряслось?

— Меня… ударили… — медленно произнесла девушка, стараясь как можно меньше открывать рот.

— Ты получила доказательство? Девушка пожала плечами. Можно ли считать кольцо и попытку убить ее доказательством, что Тургурт убил Бекин и всех этих бейсибских мужчин и женщин?

— Давай, Ситен, он выскочил из дома, точно бык. Не бросил же он тебя, ты же не уродина..

Качая головой, Ситен попыталась объяснить случившееся, но говорить было трудно, а ее жесты не вразумили капитана.

— Ну, ладно, посмотрим, может быть, нам удастся выбить из него что-нибудь сейчас. Мы думаем, что у него пристанище в одном из старых домов здесь. — Уэлтрин перешел дорогу и. остановился около массивного темного дома, где его поджидали двое солдат.

— Тихо, как в могиле, — проинформировал капитана воин и, заметив Ситен, добавил:

— Что с тобой?

— Ее ранили. Вопросов не задавай. Ты уверен, что он еще там, наверху?

— Из дома только два выхода и он не воспользовался ни одним.

— Хорошо. — Уэлтрин повернулся к Ситен. — Ты ранила его? Та покачала головой, и он отвернулся. — Ладно, Траш, пойдешь со мной. Джоре, будь начеку и готовься прийти на выручку. Ситен, вот твой меч. Соберись.

Перейдя открытое пространство, воины приближались к глинобитным стенам здания. Дом оказался заброшенным. Пока они шли к провалу двери, под ногами то и дело рассыпались в прах камни. Ведущая наверх лестница оказалась способной вместить лишь одного человека, вдобавок примерно одной трети ступеней не доставало. Выхватив из ножен свой энлибарский меч, Уэлтрин двинулся вперед, жестом приказав другим остаться на месте.

Он двигался мягко и неслышно, но в тот момент, когда Уэлтрин занес ногу над зияющим провалом, половица под ним треснула. Светловолосый воин рванулся вперед, выставив меч скорее для равновесия, чем для защиты, как вдруг сверху ударил другой клинок. Послышался лязг металла, посыпались зеленые искры. В тусклом свете спутники Уэлгрина увидели, что он, раненный в руку и запутавшийся в руинах лестницы, долго не продержится.

Трашер рванулся, было на помощь, но пока Уэлгрин стоял на лестнице, не было возможности ни защитить капитана, ни напасть на Бурека. Имелся лишь один выход. Пока Трашер удивленно таращил глаза, Ситен выхватила меч и приготовилась взбежать на второй этаж прямо по спине Уэлтрина. Одной рукой опершись о голову и уперев ногу в бедро, девушка перемахнула через него, надеясь, что не ожидавший такого поворота Бурек на миг растеряется, и это позволит ей получить преимущество. Девушка подняла меч как раз в тот миг, когда сабля бейсибца просвистела над ее головой. Уэлгрин сумел поднять руку с мечом и отразить удар.

Бейсибец отскочил от лестницы и Ситен сумела прижаться к стене. Комната наверху не походила на развалины в нижней половине дома. Совсем недавно здесь кто-то был. На столе блестели ножи, на стене висела карта города. Еще один кривой бейсибский меч висел рядом с Тургуртом, но тот не воспользовался им. В комнате было слишком мало места, чтобы демонстрировать стиль Харка Бей. Противники заняли одинаковые стойки, хотя зона досягаемости у Тургурта была значительно больше.

Пытаясь продвинуться вперед, Уэлтрин сломал еще одну ступеньку и со страшным грохотом рухнул вниз. Дом затрясло до основания. По шуму внизу Ситен поняла, что солдаты пытаются построить живую лестницу, но Тургурт с такой легкостью отражал все ее удары, что у девушки оставалось мало надежды на то, что подмога подоспеет вовремя.

У нее не хватит сил долго держаться, отражая его убийственные атаки, остается только надеяться на то, что друзья придут на выручку. Возможно, ей удастся улучить момент и применить тот же прием, что выручил ее во время стычки с Харка Бей, хотя в этом случае она может убить его и тем лишь осложнит дело.

Догадавшись, что Ситен хочет напасть, бейсибец отскочил к стене, злорадно улыбаясь. Его огромный силуэт светился на фоне дыры, где когда-то было окно. Решив, что смех мог на секунду отвлечь его внимание, Ситен бросилась вперед.

Его глаза широко раскрылись в изумлении. Он падал, хотя девушка вовсе не коснулась его, недоумение сменилось тупым безжизненным взглядом. От неожиданного рывка бейсибца девушка потеряла равновесие и выронила меч, оставшись беззащитной; но Тургурт не нападал, он падал. Вдвоем рухнули они и полетели вниз вместе с обломками перекрытия. До Ситен донесся ее собственный стон, а потом… все стихло.

3

Солнце заливало светом площадь перед Дворцом. Ситен с лицом, хранившим ужасы пережитого, и Уэлтрин с рукой на перевязи стояли вместе с церберами на почетном месте. Ни одного бейсибца на площади не было. Инас Йорл опустил занавеску и снова уселся в тени кабинета. Казалось, весь город столпился вокруг лобного места, на котором Бейса должна была вершить свой суд.

— Вы могли бы остановить его ради спасения одной куртизанки? — осведомился он у тени позади себя.

— Девушка-солдат победила страх и свое прошлое. Мы сделали ее членом нашего братства. Мы тоже должны меняться, и ее мщение — наше мщение, — донесся в ответ голос бейсибской женщины.

— Вопрос не в этом. Если вы знали, что Кровь Вея, как вы зовете этот яд, использовался для убийства невинной куртизанки и это было сделано, чтобы навлечь на вас подозрение, остановили бы вы его, если бы других преступлений не было?

— Нет. Нас всегда обвиняли в убийствах, которых мы не совершали. Такова часть равновесия, которое мы поддерживаем с Империей. Одна несущественная жизнь ничего не значит.

Зазвучали фанфары. Йорл снова поднял занавеску, подставив свету белую руку, на которой не хватало одного пальца. На лобном месте появилась сама Бейса, чьи груди были так сильно накрашены, что не казались обнаженными, а длинные золотые волосы развевались по ветру. Толпа затихла. Первый министр Террай Бурек поднялся на платформу, следом за ним шел его сын.

Тургурт поскользнулся, и стражники поспешили поставить его на ноги. Даже на таком расстоянии было очевидно, что молодой человек не вполне понимает, почему его тетка Бейса Шупансеа объявляет народу, что он умрет, виноватый в смерти соплеменников и убийстве городской куртизанки. Йорл снова опустил занавес.

— Тогда почему вы уничтожили ядом его разум, но не стали убивать его?

Бейсибка мелодично рассмеялась. — Он превзошел самого себя. Он думал привести в ярость Бейсу, убив ее двоюродного брата Шарилара, когда тот гулял на причале. Но он убил не только Шарилара, но и Призм — а этого мы простить не могли.

— Но вы могли бы убить его и так. Разве это не было бы истинной местью Бей?

— Бей — богиня со многими лицами; она и жизнь и смерть. Это урок всем, и горожанам, и бейсибцам. Теперь они станут немного больше уважать друг друга. Сама Шупансеа должна вынести приговор. Она должна стать правительницей здесь или Тургурт окажется лишь первым из многих.

Толпа разом ахнула, и Йорл в третий раз отодвинул штору. Бейса держала в руке маленький окровавленный кинжал, а вокруг руки правительницы обвивалась змея. Тургурт был мертв. Толпа обрадовано заголосила, и в этот миг Йорл почувствовал касание острых клыков на шее.

Яд объял его тело, как раскаленное железо. Залитый солнцем двор померк, а затем почернел. Крутая арка рая засияла перед ним. Дух древнего чародея рванулся вперед и упал, когда врата были уже совсем рядом. Неудача — и вот уже поле смерти разверзлось под ногами. Йорл заплакал и смахнул слезы морщинистой рукой. Комната стала черной и наполнилась странным запахом. Они уничтожили преступника и лишили его дух вечной жизни в лоне богини Бей. А Йорлу осталась лишь память о смерти, чтобы продолжать жить.

## Дэвид ДРЕЙК. ДАВШИЙ ОБЕТ

— Хей! — выдохнул бейсибский палач, ударив левым мечом. Кончик указательного пальца его жертвы, отскочив на тридцать футов и пролетев через весь Базар, ударился о сапог Сэмлора. — Хей! — и правый меч отсек одновременно безымянный и средний пальцы. Таким образом, кисть правой руки жертвы сравнялась: все четыре пальца стали такой же длины, как мизинец. — Хей!

Плаха, установленная в центре Базара, и раньше использовалась для наказаний, но такая изощренная методика была совершенно незнакома Сэмлору Сэмту. Она была новой и для многих коренных жителей Санктуария, о чем можно было догадаться по выражениям их лиц. Жертва была распластана на вертикальном деревянном щите. Это давало возможность зрителям видеть все искусство палача, которое невозможно было оценить при обычном горизонтальном положении плахи. И этот бейсибец, если Сэмлор правильно понял глашатая, — несомненно, был артистом своего дела.

Он балансировал мечами, держа их в обеих руках, вращая ими и совершая всевозможные пируэты. Лезвия сверкали, словно молнии во время ливня. Бейсибец поклонился зрителям, перед тем, как завертеться в следующем вихре ударов. Этот обряд выглядел весьма сардонически, словно насмехаясь над правом аудитории наблюдать за ним. Палач не приветствовал местных жителей, как равных или даже просто как людей. Для этого представления он был одет только в набедренную повязку, которая при движении открывала его гениталии. Он прибыл в паланкине, и одетые в парчу бейсибцы, стоящие рядом, служа как бы почтительным дополнением к происходящему действу, должны были обеспечивать четкую субординацию. А в это время его светлость отсекал пальцы у кричащей жертвы, подобно тому, как рубят на мелкие кусочки морковь.

Однако власти Санктуария, старые или новые, никогда не интересовали Сэмлора. Кровь и шары! Как же хотелось сирдонцу — владельцу каравана — никогда больше не иметь никаких дел с этим проклятым городом.

Первый контакт, в результате которого он получил необходимую информацию, был установлен с мальчишкой-разносчиком. Она была также легко продана за медную монетку, как если бы мальчишка продал ему черствый хлеб со своего лотка, который он виртуозно нес на голове. Ему нужна была гадалка, принадлежащая к народу С'данзо. Да, Иллира все еще жила в Санктуарии… и Даброу, кузнец, все так же занимался своим делом.

Цель, с которой Сэмлор посетил Санктуарий, не была связана с работой кузнеца, но информация ему не повредит. Перед тем, как войти в палатку гадалки, сирдонец заложил большие пальцы за пояс на талии и слегка сдвинул широкий ремень в сторону. Это было сделано для того чтобы нож, который был за него засунут, оказался под рукой в случае необходимости.

— Добро пожаловать, господин, — сказала женщина, которая гадала для себя по картам, сидя на низенькой скамеечке. Сэмлор раздвинут портьеры, сделанные из ракушек и закрывающих вход, и увидел обычные атрибуты прорицательницы: столик, который мог легко скользить между С'данзо и гостем, мягкое кресло для посетителей. Глаза молодой женщины смотрели очень проницательно. Сирдонец знал, что ее быстрый оценивающий взгляд, брошенный на посетителя, когда тот проскальзывал за занавески, обычно давал ей информации столько, сколько необходимо было для гадания по картам, по руке или по «образам», трепещущим на дне тарелки с водой.

— Тебе посчастливилось вернуться. — Сэмлору казалось, что когда он входил, ему удалое сохранить непроницаемое выражение лица — но только не для нее. — Нет, тебя привела сюда не просто нажива, а женщина. Входи и садись. Карты, я думаю? — Левой рукой она смахнула со стола блестящие замысловатые знаки, о которых можно было сказать, что они являются искусным отражением вселенной и похожи на ледяные звезды, сверкающие над головой.

— Госпожа, — сказал Сэмлор и раскрыл сжатые пальцы левой руки, протягивая ей серебро. Это был неотчеканенный слиток, один из тех, что каждый раз, попадая на бейсибский рынок, проходили проверку на пробу и подвергались маркировке. — Ты сказала правду одному человеку. Мне тоже нужна правда, но только не та, которую ты можешь прочесть по моему лицу.

С'данзо вновь посмотрела на караванщика с профессиональной улыбкой, но в глазах ее появилось что-то новое. Каблуки на ногах Сэмлора были достаточно высокими, чтобы захватить стремя, и в то же время достаточно низкими, чтобы можно было свободно ходить пешком. И сношены они были скорее от ходьбы по камням, чем по гладкой мостовой. Он был приземист и не очень молод; но живот его все еще составлял прямую линию с грудной клеткой; и на теле не было заметно ни одной выпуклости, свидетельствующей о легкой жизни. Одежда его была тусклого коричневого цвета, почти в тон обветренному лицу. Кожа Сэмлора задубела на солнце и ветре, с которыми ему ежедневно приходилось встречаться. Единственным украшением его одежды был серебряный медальон, лицевая сторона которого была скрыта до тех пор, пока он не сделал движение, чтобы показать зажатый в ладони слиток серебра. И тогда С'данзо увидела на лицевой стороне медальона отвратительный облик Гекты, почитаемой в Сирдоне Богини Весенних Дождей, и произнесла, задохнувшись. — Сэмлор Сэмт!

— Нет! — воскликнул он в ответ на взгляд Иллиры, брошенный на дверь, за которой слышался перезвон горячего железа. — Я пришел сюда только за тем, чтобы получить интересующие меня сведения, госпожа. Я не хочу причинить тебе никакого вреда. — Он даже не дотронулся до рукоятки ножа, висящего у него на поясе, потому что, если она помнила Сэмлора, то должна была помнить и историю его первого посещения Санктуария. Необходимости угрожать не было — это уже сделала за него его репутация, хотел он этого или нет. — Я хочу найти маленькую девочку, мою красавицу. И ничего более.

— Тогда присядь, — предложила С'данзо осторожно. На этот раз посетитель повиновался. Он протянул ей серебряный слиток, держа его между большим и указательным пальцами, но она раскрыла его ладонь и пристально посмотрела на нее, прежде чем взять плату за свой труд. — На ней кровь, — резко сказала она.

— Там, на площади, идет казнь, — ответил Сэмлор, оглядев свой кулак. На нем не было никаких следов крови, а сапог его был настолько пыльным, что невозможно было рассмотреть то место, куда ударился отрубленный палец. — О, — произнес он в замешательстве. — О! — Он поднял на С'данзо глаза. — Жизнь бывает очень сложной, госпожа… но существуют вопросы чести, которые необходимы, например, в торговле, которой я занимаюсь, — его губы передернула легкая гримаса. — Чести семьи, Дома Кодриксов, да. В жизни я видел очень мало того, что доставило бы мне удовольствие. Тем более, убийство. Но жизнь — сложная штука, в этом все дело.

Иллира отняла руку от его ладони. Серебряный слиток словно прилип к ее пальцам, констатируя ее профессиональную ловкость, хотя гадание стало теперь довольно непростым делом. — Раскажи мне о ребенке, — попросила С'данзо.

— Хорошо, — неохотно согласился крепыш. Воспоминания его были не очень приятными, а порою и вовсе грустными. — Моя сестра, Сэмлейн, не была… — начал он и остановился, — распутной, думаю, она не спала с кем попало. Она была не блудницей, а веселой шутницей. К ней так и относились в нашем Доме… Она презирала торговлю, что делало честь благородному Дому Кодриксов. Мне кажется, родители гордились ею, чего нельзя было сказать обо мне, хотя я кормил Дом честным трудом, наполняя вином их погреба. — Опять легкая гримаса горькой шутки исказила лицо рассказчика.

Женщина оставалась спокойной и холодной, как шелестящие ракушки дверной занавески.

— Но она очень любила эксперименты. Поэтому я и не удивился, — продолжал Сэмлор, — когда она, не будучи замужем, произвела на свет ребенка, и еще какое-то время после этого продолжала жить в Сирдоне. Да что вспоминать — все, что составляло сущность Сэмлейн, ушло вместе с ней, она умерла. Шесть дюймов стали — нож ее брата — мой нож — были похоронены в ее чреве. — Картина эта так остро стояла в его памяти, что ранила, словно лезвие ножа, которым он заменил тот, что отдал сестре. — Я думаю, Регли хочет сделать вид, будто бы сестры вообще никогда не было на свете, а Алум, хоть и не скрывает, как ей тяжело, разыгрывает невинность с ним заодно. Я полагаю, ранканы еще глупее, чем казались мне раньше. Ничтожества! Никому не нужные ничтожества!

— Продолжай, — попросила Иллира с неожиданной деликатностью, будто ощутила боль и мучительную любовь, скрытую под проклятьем.

— Вся эта история была записана в дневнике, во всяком случае, большая его часть, — вновь начал рассказ Сэмлор. Он медленно разжал руки, которые до того сцепил в ярости. — Ее первенец был девочкой, ее выходила служанка Сэмлейн — Рейа. Возможно, я видел ее играющей с детьми слуг в залах дворца Регли. Дом был таким огромным, что в нем можно было потеряться. Обрушься на человека крыло и его никогда бы не нашли под обломками. — Он опять сцепил руки. — Родители однажды сказали мне, что они ничего не знали о ребенке Сэмлейн, живущем в этом больше доме. Упаси меня бог услышать от них еще когда-нибудь что-либо подобное. Я вырву их сердца, несмотря на то, что они произвели меня на свет.

С'данзо коснулась его рук, пытаясь успокоить. Он продолжил. — Сейчас ей четыре года. У нее родимое пятно на голове, и в ее черных вьющихся волосах проступает белая прядь. Они назвали ее Стар, моя сестра и ее служанка. Поэтому я и вернулся назад в Санктуарий, — Сэмлор поднял глаза и заговорил голосом не сердитым, но тяжелым и резким, как лезвие меча, — в этот проклятый город — чтобы найти мою красавицу. Рейа вышла замуж за охранника и осталась здесь после… — после того, как моя сестра умерла. Она сказала мне, что относилась к Стар, как к родной дочери. Но месяц назад девочка исчезла, и никто не может сказать, куда.

— Я опоздал, госпожа, — закончил он обеспокоено. — Всего лишь на месяц. Но я найду Стар. И отыщу того, кто обидел ребенка.

— Ты принес мне что-нибудь, принадлежащее девочке, чтобы я могла потрогать его руками? — спросила Иллира. В ее голосе зазвучало профессиональное спокойствие, как только она перешла к выполнению своей миссии.

Девушка достала кристалл, без которого не мог обойтись ни один ритуал, будь клиентом «таинственный чужестранец» или «путешественник в дальние страны».

— Да, — ответил Сэмлор, немного успокоившись. Правой рукой — рукой, которой он обычно хватался за нож, мужчина подал ей медальон, похожий на тот, что висел у него на шее. — У нас, в Сирдоне, существует обычай — одевать новорожденному знак, символизирующий его посвящение богине Гекте. Такой знак был у Стар. Он был найден в хлеву, у казарм, где жила приютившая Стар семья. Его нашла другая девочка, подруга Стар, и вместо того, чтобы оставить себе, принесла Рейс.

Иллира держала в руке ухмыляющийся образ Гекты, но ее глаза всматривались в ремешок, на котором висел медальон. Поверхность кожи потемнела от пота и жира, выделяемых телом, но середина ремня на торцах была чистой и желтой.

— Да, — сказал Сэмлор, — он был срезан, а не порван. Помоги мне найти Стар, госпожа.

С'данзо кивнула, ее глаза прикрылись, и она вошла в состояние транса.

Ее застывший взгляд несколько секунд оставался пустым, хотя, казалось, что прошли минуты. Пальцы ее были смуглыми и подвижными, унизанные кольцами. Они ощупывали поверхность медальона, передавая информацию о происшедших событиях не сознанию женщины, а ее душе.

Затем, подобно выплывшему из моря потерпевшему кораблекрушение, С'данзо вновь вернулась к реальности. Ее тонкие губы слегка приоткрылись, но не в улыбке, а под воздействием того, что она увидела. Сэмлор с трудом перевел дыхание, вспомнив, что он не сделал ни одного вдоха с тех пор, как Иллира вошла в транс.

— Мне хотелось бы, — мягко сказала женщина, — сообщить тебе более приятные новости или, по крайней мере, дать больше информации. Нет, — быстро добавила она, видя, что лицо Сэмлора застыло и стало напоминать надгробный обелиск, — она не мертва. Но я не могу сказать тебе, мой господин, где она сейчас, — в ней опять заговорил профессионал, — и с кем она. Но, думаю, я поняла для чего ее украли.

Одной рукой Иллира вернула медальон так осторожно, будто это был сам ребенок. Пальцами другой она дотронулась до своих, покрытых шарфом, волос.

— Девочка, которую ты называешь Стар… ее имя в переводе с бейсибского значит «порта» — морское животное с щупальцами… божество для некоторых из них.

Сэмлор устремил взгляд в сторону двери, занавеска которой скрывала казнь, в душе его поднялась волна жажды убийства. — Его? — Он кивнул в сторону дверей, и голос его прозвучал так ровно, словно мозг не кипел от бешенства, готового вылиться на Лорда Тудхалиа.

— Нет, не правителей, — решительно сказала Иллира. — Это не клан Буреков — коневодов, а дом Сетмуров — рыбаков и кораблестроителей, которые на своих кораблях привезли Буреков сюда. — Женщина улыбнулась каким-то своим мыслям, а через секунду улыбку сменила ненависть. — Это, — пояснила она, не глядя на караванщика, — как культ Дирилы, вновь появившийся в Санктуарии совсем недавно. Культ Порта очень похож на него. Ему поклоняются несколько человек и то тайно, из-за его святотатства и измены богам, которых принято почитать в Империи.

— Бейсибцы закрыли храм? — спросил Сэмлор. Ее последние слова заставили его задать этот вопрос.

— Только для тех, кого они считают людьми, — сказала Иллира. — А Сетмуры — люди для Буреков. — Она опять улыбнулась, проронив. — Мы, С'данзо, давно приучены к тому, что нас считают животными, господин. Даже в городах, завоеванных ранканами так же давно, как и Сирдон.

— Продолжай, — сказал Сэмлор бесстрастно. — Неужели бейсибцы хотят принести Стар в жертву, — он повел плечами, — осьминогам, этим головоногим?

Женщина засмеялась. — Господин Сэмлор, — спросила она, — а разве Гекта не похожа на жабу, которую можно встретить возле пруда? — Сэмлор дотронулся до медальона и глаза его сузились от услышанного богохульства. Иллира же продолжила. — Порта — это бог или фетиш — если между этими понятиями вообще есть разница. Фетиш рыбаков. Некоторые из них всегда прятали идолов, сделанных в виде маленьких резных статуэток из камня или раковин, в потайных местах на судах, на которых знать никогда не путeшecтвуeт из-за вони… А теперь у них есть кое-что еще, приближающее их к своему богу. У них есть, — она перевела взгляд с медальона, принадлежащего девочке, который так много поведал ей, на Сэмлора, по чьим глазам узнала еще больше, — девочка, которую ты называешь «своей красавицей».

Сэмлор Сэмт стоял, чувствуя прилив бешенства, придающего ему силы и стремление схватиться за меч. В палатке внезапно стало очень холодно. — Госпожа, — сказал он, задержавшись в дверях. — Я благодарю тебя за ту услугу, которую ты мне оказала. И еще кое-что. Я знаю, что ранканы говорят, будто бы их Бог-Громовержец спит со своей сестрой. Но мы в Сидроне стараемся не вспоминать этого. Мы даже подумать об этом не можем! «Разве только, когда напиваемся пьяными, — пронеслось в голове крепыша, а его рука сама собой потянулась к поясу. Ноги вынесли его через шуршащие занавески опять на улицу. — „Только когда напиваемся, и то до мертвецкого состояния… Сэмлейн, наверное, сгорела в аду, и она вполне заслужила это“.

Поразительно, но казнь еще продолжалась. Набедренная повязка Лорда Тудхалиа стала темной от пота. Его тело лоснилось, когда он двигался в своем замысловатом танце. Мечи поблескивали, мелькая в руках, но они были слишком легки, чтобы перерубить с одного удара тонкую плечевую кость человека. Правый меч, левый меч наносили удары, лишь раня… Тудхалиа повернулся спиной к своей жертве, продолжая виртуозно наносить удары. Обрубок руки отлетел от плахи. Раздался стон, жуткий животный крик… но ведь жертва не была для Тудхалиа человеком? Бейсибская свита наградила его вежливыми аплодисментами за этот фокус. Бейсибцы кончиками пальцев левой руки барабанили по ладони правой.

Сэмлор большими шагами прошел через Базар. Он думал о ребенке. И о том, что убийство не всегда совершается без удовольствия.

***

За годы, прошедшие со времени первого приезда Сэмлора в Санктуарий, вывеска на таверне была подновлена. Рог единорога позолотили, а его налитый кровью пенис был выкрашен красной краской, чтобы ни один прохожий не пропустил возможности повеселиться. Зал имел тот же вид, что и раньше, правда, недоставало вонючего чада горящих ламп, но зажигать их время еще не пришло. Несколько солдат играли в бабки, ожесточенно споря, кто и сколько задолжал кому к следующему кону. Там были еще три женщины, которые выглядели столь неряшливо, что это не могло скрыть даже тусклое освещение. У стены сидел человек, который наблюдал за ними, за солдатами, и — особенно пристально — за Сэмлором, который только что вошел в зал.

Никто не обращал внимания на парня с мечом и лютней, сидевшего в углу и с гримасой отвращения смотревшего на высокую пустую кружку, что стояла перед ним. — Эй, приятель, — окликнул Сэмлор бармена с покатыми плечами. — Вина для меня и моего друга с лютней. — Инструмент был инкрустирован слоновой костью и перламутром, и еще Сэмлор заметил пустые гнезда, из которых, должно быть, совсем недавно выковыряли жемчужины.

Женщины зашевелились и двинулись к столу Сэмлора, спотыкаясь о скамейки — к месту, где они надеялись поживиться. С веселой улыбкой Сэмлор повернулся к своднику, сидящему у стены. — А это для вас, господин, — сказал он, большим пальцем подкинув в воздух монетку. Описав дугу, монета, наверняка, попала бы на колени сводника, если бы парень не схватил ее с быстротой молнии. Монета была серебряная, отчеканенная в Рэнке — дневной заработок мужчины или, возможно, общий ночной заработок трех этих нерях. — И постарайся убрать их куда-нибудь подальше. В противном случае, я заберу монету обратно, даже если ты проглотишь ее. — Сэмлор опять улыбнулся прежней, веселой улыбкой. Женщины ретировались еще до того, как сводник рыкнул на них.

Менестрель привстал, чтобы принять чашу, которую Сэмлор принес ему от стойки. Это было вино, а до этого он пил эль, на который у него едва хватило денег. — Благодарю тебя, добрый господин, — сказал бард, принимая чашу. — Но как может Каппен Варра отблагодарить тебя?

Сэмлор протянул левую руку к деке лютни. Монетка, которую он положил, зазвенела о струны. — Эта медная монетка — плата за песню моей родины, — сказал он. Но по звуку струны менестрель понял, что монетка отнюдь не была медной, и даже не серебряной. — А другую ты получишь, если споешь мне на свежем воздухе.

Каппен Варра последовал за Сэмлором с почтительным выражением на лице. Он осторожно встряхнул лютню, чтобы лишний раз убедиться в том, что золотой позвякивает внутри. — И какую же песню ты хотел бы услышать, добрый господин? — спросил он, усаживаясь перед Сэмлором на скамью. Свою чашу с вином он поставил рядом, поджав под себя левую ногу; его правая рука лежала на струнах, вблизи от спасительной рукоятки кинжала.

— Реквием по маленькой девочке, — сказал Сэмлор. — Мне нужно имя, или имя того, кто может назвать имя.

— И сколько лет этой девочке? — спросил осторожно Варра. Он опустил лютню, якобы для того, чтобы взять чашу с вином. — Должно быть, лет шестнадцать?

— Четыре года, — ответил Сэмлор.

Каппен встал, расплескав вино. — Это меня не удивляет, — произнес менестрель, ставя лютню вертикально. — В этом городе полно народа, который приторговывает товаром такого рода. Но я не из их числа. А поэтому, возьми свой грязный «медяк» вместе с твоим предложением!

— Друг, — попросил Сэмлор, молниеносно поймав на лету брошенную менестрелем монету до того, как она успела блеснуть на солнце. — Не ты, мне нужно имя того, кто может назвать имя. Ради ребенка. Пожалуйста!

Каппен Варра перевел дыхание и опять уселся на скамью. — Извини, — сказал он просто. — Каждый, кто живет в Санктуарии, принимает другого либо за вора, либо за шлюху… потому как сам часто является либо вором, либо проституткой. Итак, ты хочешь знать имя кого-то, кто может купить или продать ребенка? Список людей, промышляющих этим в городе, не будет коротким, господин.

— Это не совсем то, что ты думаешь, — пояснил сирдонец. — Есть причины считать, что ее забрали бейсибцы.

Менестрель скис. — Тогда я действительно не смогу помочь тебе, как бы не хотел сделать это, добрый господин. Песни, которые я пою, не пользуются популярностью у этих людей.

Сэмлор кивнул. — Да, — согласился он. — Но, может быть ты знаешь кого-нибудь среди местных, кто сбывает краденное бейсибскими ворами. Кто-то обязательно должен быть; они не могут вести торговлю краденным только между собой, внутри столь маленькой группы.

— О, — протянул Каппен Варра, а его правая рука стала отбивать нервный ритм на деке инструмента. Когда он вновь взглянул на Сэмлора, его лицо выражало сильную озабоченность. — Это должно быть очень опасно, — проговорил он. — Для тебя и того, кто пошлет тебя к этому человеку, если тот вдруг не правильно все истолкует.

— Я не шутил относительно платы, — сказал Сэмлор и перебросил ранканскую монету из левой руки в правую, где уже находилась одна.

— Нет, дело не в деньгах, — сказал менестрель, — но… Я подскажу тебе адрес. Иди после того, как стемнеет, но если ты не уверен в том, что не назовешь мое имя, я не скажу тебе ничего. Даже ради ребенка.

Сэмлор с трудом улыбнулся. — Сегодня в Санктуарии есть два честных человека. Хотя не думаю, чтобы кто-нибудь в это поверил, даже мы оба.

Каппен Варра начал перебирать пальцами струны лютни, извлекая из нее сложную мелодию. — В квартале торговцев шелками есть храм Ильса, — ритмично начал он повествование. При этом выражение его лица соответствовало исполняемой мелодии. — А по соседству с храмом — часовня. Пройди через нее, а потом сверни за ней в аллею направо…

***

До заката солнца оставалось еще часа три, когда Сэмлор покинул «Распутный Единорог», и это время он потратил на то, чтобы купить все необходимое для предстоящей встречи. Среди купленных вещей не было ничего такого, что запрещалось к продаже, но город был ему незнаком, а основной компонент представлял собой достаточно большую редкость, и ему пришлось долго искать, пока он не обнаружил его в аптеке.

После наступления темноты улицы Санктуария пахли иначе, чем днем. Наверное, так пахнет в серпентарии. Подобное ощущение создавалось скорее душевным настроем, нежели физическим восприятием. Сэмлор понял, что в такой ситуации открыто нести нож в руке неблагоразумно — лучше держать его под рукой, но так, чтобы он был незаметен окружающим. Он внимательно огляделся по сторонам, дабы избежать внезапного нападения случайных разбойников, охотящихся за его кошельком, или за бутылкой вина, которая вызывающе торчала из его заплечного мешка.

Часовня Ильса когда-то имела ворота. Их украли, потому что сделаны они были из массивного кованого железа. В часовне не было ничего, относящегося к культу Ильса, за исключением ниши, в которой был изображен сам бог. Должно быть, когда-то вместо нарисованного бога там стояла статуя; если так, то и она исчезла в том же направлении, что и ворота. Сэмлор тихонько проскользнул через часовню, хотя и не был уверен в том, что пьяный, спящий в углу, был именно тем, за кого он себя выдавал.

Аллея позади часовни была черной, словно душа политического интригана, но к этому времени сирдонец был настолько близок к цели, что мог действовать на ощупь. Несколько расшатанных ступеней у левой стены. Второй лестничный марш. Он ступал, не обращая внимания на предметы, трещащие и хрустящие под ногами. Это было неосторожно, но охранники, как предполагал Сэмлор, не нападут на него без приказа, как не подпустят неорганизованных преступников, если только у соглядатая не будет какого-то определенного замысла.

Лестница шла вдоль стены и имела десять ступеней, упирающихся в люк. Сэмлор вскарабкался на две ступеньки вверх и тихонько постучал в дверь люка. Он прекрасно сознавал, в каком невыгодном положении оказался, если он просчитался относительно указаний, данных охранникам.

— Кто? — проворчал голос сверху.

— Таррагон, — прошептал Сэмлор. Если пароль изменился, следующим звуком станет скрежет стали о его ребра.

Дверь открылась с легким хлопком. Появились двое, которые подав руки, не очень вежливо втащили Сэмлора внутрь.

Оба были в масках. В маске был и третий — в глубине комнаты. Очевидно он был здесь главными сидел за столом, освещаемым масляной лампой. На столе были разложены бухгалтерские книги. Люди, держащие Сэмлора, несомненно, были храбрыми; возможно, даже скорее храбрыми, чем сильными. Главарь был чернокожим. Маска, скрывающая его лицо, выглядела старой и потрепанной, но глаза за ней, блестели, точно у ястреба. Черный наблюдал, молча, изучая Сэмлора. Тот старался сохранять спокойствие в руках охранников, когда они вытащили его нож и кошелек, сняли заплечный мешок, стянули с него сапоги и уже пустые ножны, ощупали его руки, торс, пах. Единственным оружием, которое Сэмлор взял с собой этой ночью, был кинжал, который он, не очень скрывая, нес в ножнах. Оставить его дома было бы в этом городе еще более подозрительным, чем иметь при себе.

Охранники закончили обыск и отступили на шаг, встав по обе стороны. Вещи Сэмлора лежали сваленными в кучу у ног, за исключением кинжала, который теперь был засунут за ремень одного из дородных охранников.

Когда Сэмлора оставили в покое, он наклонился и надел левый сапог. Человек за столом ждал, когда незнакомец заговорит. После того, как Сэмлор натянул другой сапог, главарь в маске сердито спросил.

— Ну? Ты от Балюструса, не так ли? Каков его ответ?

— Нет, я не от Балюструса, — сказал Сэмлор. Он выпрямился, держа в руке бутылку. Вытянув зубами пробку и выплюнув ее на пол, продолжил. — Я пришел, чтобы купить у вас кое-какую информацию, — с этими словами он набрал полный рот жидкости из бутылки.

Человек в маске не пошевелился, лишь слегка приподнял и резко опустил указательный палец, что значило, что встреча окончена. Сэмлор выплюнул жидкость через стол, забрызгав гроссбух и колени сидящего.

Главарь в маске резко вскочил и вдруг застыл в неподвижности, так как от его движения пламя от лампы перекинулось на стол и зажгло жидкость. Тут же с одной стороны в ребро Сэмлора уперся нож, а другое лезвие было приставлено к горлу. Но и сирдонец, и охранники… и человек, сидящий за столом, определенно понимали, что убьют они Сэмлора или нет, он все равно успеет швырнуть бутылку в лампу.

— Да, верно, — подтвердил Сэмлор, поигрывая бутылкой. — Лигроин. И все, чего я хочу, это просто спокойно поговорить с тобой, поэтому отошли своих людей.

Главарь заколебался, тогда Сэмлор опять набрал жидкость в рот и выплюнул ее. Понадобится несколько дней, чтобы избавиться от привкуса нефти во рту, а пары, проникшие в легкие, уже вызвали головную боль.

— Хорошо, — сказал главарь. — Вы можете подождать внизу, ребята. — Он осторожно опустился на стул, хорошо сознавая опасность, исходившую от пятен на его одежде и от расплывшихся чернил в гроссбухе, куда попали капли горючей жидкости.

— Нож, — потребовал Сэмлор, когда охранник, разоруживший его, собрался последовать за своим товарищем, уже скрывшимся в люке. Выражение глаз за маской изменилось; главарь кивнул, и оружие упало на пол перед тем, как охранник скользнул в люк. Когда крышка за ним захлопнулась, Сэмлор поставил свою бомбу в угол комнаты, где достать ее было нелегко.

— Извини, — сказал караванщик, кивая главарю и показывая глазами на испорченную страницу. — Мне необходимо поговорить с тобой, и у меня не было иного выхода. Мою красавицу украли в прошлом месяце. Я знаю, что это сделали не вы, а бейсибцы, принадлежащие к какому-то странному культу.

— Кто сказал тебе, как меня найти? — спросил черный человек голосом, притворная мягкость которого не смогла бы обмануть даже ребенка.

— Один парень в Рэнке, одноглазый и хромой, — солгал Сэмлор, пожимая плечами. — Он работал на тебя, но сбежал, когда обрушилась крыша.

Главарь сжал кулаки. — Но пароль-то он не мог тебе сообщить!

— Я просто пробормотал свое имя. Твои парни услышали то, что предполагали услышать. — Сэмлор преднамеренно повернулся спиной к бандиту, тем самым как бы прекращая дискуссию. — Ты не имеешь прямых контактов с этими религиозными сумасшедшими. Но ты знаешь их воров, а они, наверняка, владеют определенной информацией. Продай мне бейсибского вора. Продай мне вора из клана Сетмуров.

Человек засмеялся.

— Продать? И чем же ты собираешься платить?

Сэмлор обернулся, пожимая плечами.

— Цена за четырехлетнюю девочку? В Рэнке она достигает четырех коронатов, но ты лучше знаешь местный рынок. Может, доля от вора, которого ты мне назовешь? Сумму, которую он принесет тебе за всю его жизнь… Назови эту сумму. Я думаю, ты не поймешь, что эта девочка значит для меня, но, тем не менее, назови сумму.

— Я не отдам тебе вора, — сказал человек в маске. Он сделал нарочитую паузу и предостерегающе поднял палец, хотя сирдонец и не думал .двигаться. — И я не возьму с тебя ни копейки. Я назову тебе имя: Хорт.

Сэмлор нахмурился.

— Бейсибец?

Человек в маске отрицательно покачал головой.

— Местный парень. Сын рыбака. Его с отцом подобрало в море бейсибское сторожевое судно перед вторжением. Он достаточно хорошо говорит на их языке — во всяком случае, насколько я знаю, лучше, чем любой из них говорит по-нашему. Я думаю, он поможет тебе, если это будет в его силах. — Маска скрывала лицо говорящего, но в его голосе чувствовалась улыбка, когда он добавил. — Совсем не обязательно говорить ему, кто тебя послал. Знаешь, он не мой человек.

Сэмлор кивнул.

— Я ничего не скажу ему, — подтвердил он. — Да я и не знаю, кто ты. — Он потянулся к щеколде на двери люка. — Благодарю тебя, господин.

— Подожди минутку, — позвал человек за столом. Сэмлор выпрямился и встретился взглядом с глазами за маской. — Почему ты так уверен, что я не дам приказа моим людям внизу заколоть тебя сразу же, как только ты окажешься за этой дверью?

Сирдонец опять пожал плечами.

— Ты деловой человек, — сказал он. — Я тоже деловой человек. Мы оба уважаем риск. Тебя не будет здесь, — он обвел рукою грязную комнату, — еще до того, как я покину аллею. Нет необходимости убивать меня ради того, чтобы спасти убежище, которое ты уже списал для себя со счетов. И нет ни одного шанса из тысячи, что я паду от рук тех, кто ожидает твоего приказа там, внизу, — продолжал он, пожимая плечами, — в темноте… Ты же знаешь, что есть люди, которые охотятся на тебя, господин, но ни у одного из них до сих пор не возникло желания поджигать город квартал за кварталом, чтобы спугнуть тебя.

Сэмлор, потянувшись было к люку, опять остановился.

— Господин, — убедительно добавил он, — ты, может, думаешь, что я солгал тебе… в чем-то так оно и было. Но сейчас я не лгу. Клянусь честью моего Дома. — Он стиснул в кулаке медальон Гекты, прижав его к груди.

Маска кивнула. Как только Сэмлор спрыгнул вниз через люк в темноту, сверху раздался резкий голос.

— Пусть уходит! Пусть уходит на этот раз.

***

В освещенной лучами полуденного солнца воде гавани не было ничего пугающего. Как всегда жемчугами переливалась пена, перекатывая рыбьи внутренности. Водная гладь, хотя в нее и сбрасывали нечистоты, сверкала топазами и бриллиантами. Сэмлор маленькими глотками потягивал эль, сидя в таверне, расположенной вблизи причала. Он делал это вот уже на протяжении трех дней, ожидая возвращения Хорта с информацией или с известиями о полном ее отсутствии. Сирдонец пытался представить, что увидела Стар, когда оказалась здесь и огляделась вокруг. Ощутила ли она всю эту красоту?

На одном из причалов, который прекрасно был виден из открытой двери таверны, происходило что-то странное. Трое бейсибцев устанавливали новую мачту на траулер, когда вдоль причала проскакал конный отряд — тоже бейсибцев, но одетых в доспехи, богато украшенные парчой. Отряд остановился около судна. Казалось, люди на траулере были удивлены не меньше, чем местные рыбаки, когда воины спешились и ринулись на борт, выкрикивая приказы и размахивая своими длинными мечами.

Они принялись вязать перепуганных рыбаков, при этом часть всадников оставалась около лошадей, удерживая их. Всего их было десять, и один не принимал участия в акции, холодно наблюдая за действиями остальных. На нем был золотой или позолоченный шлем с тройным гребнем из перьев. Когда он презрительно отвернулся от происходящего, Сэмлор узнал его в профиль. Этим человеком был Лорд Тудхалиа, фехтовальщик, который демонстрировал свое искусство на илсигском «животном» несколько дней назад.

Рыбаки продолжали что-то бормотать, пока на их шеи не накинули веревки и они, чтобы не задохнуться, вынуждены были пойти за всадниками.

Воины вновь вскочили на лошадей, непринужденно болтая между собой, что показалось караванщику проявлением недисциплинированности. Однако это ничуть не повлияло на эффективность проведенной операции. Трое из всадников привязали арканы к лукам своих седел. Тудхалиа гортанно отдал приказ, и отряд легким галопом пустился обратно, туда, откуда появился минуту назад. Горожанам, пришедшим по своим делам на набережную, пришлось увертываться из-под копыт лошадей, используя при этом всю свою ловкость. Рыбаки громко кричали от ужаса, пытаясь поспеть за лошадьми. Они прекрасно понимали, что малейшее промедление смерти подобно, если только всадники, к чьим лошадям они были привязаны, не натянут во время вожжи. Но ничего из того, что Сэмлор успел узнать о Лорде Тудхалиа, не давало ему возможности предположить, что его высочество окажет кому-либо такую милость.

В таверне находилось с полдюжины посетителей — рыбаков и торговцев рыбой. Когда Сэмлор отвернулся от разыгравшегося представления, он обнаружил, что все пристально смотрят на него. В ответ сирдонец бросил на них сердитый взгляд, после чего посетители смущенно уставились в свои кружки. Он догадался, в чем причина такого внимания. Сирдонец не имел никакого отношения к только что произошедшим арестам на причале, но он также не имел ничего общего и с людьми в таверне. Он лишь сидел здесь вот уже три дня, попивая эль… и на третий день бейсибцы арестовали людей на причале. Для рыбаков такие вещи не могут казаться случайным стечением обстоятельств. Они были невероятно угнетаемы всеми силами мира реального, равно как и мира духовного. Не удивительно, что они обратились к богу, которого их правители никогда бы не признали. Возможно, это результат персонификации стихийных явлений, которые готовы уничтожить в океане не только маленькие суда рыбаков, но и самих людей.

В таверну проскользнул Хорт. Он был одет немного крикливо, но одежду носил с самоуверенностью молодого мужчины, а не как мальчик, бросающий вызов всему миру. Юноша поднял палец. Бармен записал заказ на грифельной доске и начал наполнять кружку элем для нового посетителя.

— Не лучшее место для встречи, — пробормотал Хорт, обращаясь к Сэмлору и беря кружку. — Парни, которых только что увели, — прихлебывая напиток, он кивнул в сторону траулера, бьющегося на канатах — над ним на тонких распорках все еще раскачивалась не закрепленная мачта, — Кумманни, Анбарби, Арнуванда. Я говорил с ними прошлой ночью. О том деле, что тебя интересует.

— Поэтому их и арестовали? — спросил караванщик, так спокойно, как если бы интересовался, что за портной сшил ему камзол.

— Богом клянусь, это так, — с чувством сказал Хорт. — За этим что-то кроется. Ведь Тудхалиа — министр безопасности Бейсы. И ему нравится находиться непосредственно в гуще событий. Все держать в своих руках.

— Как свои мечи, — мрачно согласился Сэмлор. Он посмотрел вслед удаляющимся всадникам, держащим путь ко Дворцу, а точнее к подземельям под Дворцом. — Достаточно ли у тебя денег, чтобы отправиться в путешествие? Вздрогнув, Хорт пожал плечами. — Я не знаю. — Он осушил свою кружку и пустил ее по столу в сторону бармена, чтобы тот вновь наполнил ее.

— Я не боюсь, что меня увидят с тобой, но не вполне уверен в том, что у тебя есть желание рассказывать мне о культе в присутствии такого количества людей. — Сэмлор улыбнулся и оглядел таверну. Находясь под пристальными взглядами рыбаков, он пытался найти способ подтолкнуть юношу перейти к интересующему его делу.

Хорт выпил и вновь передернул плечами. Потом сказал:

— Я рос вместе с ними. Омат — мой крестный отец. Они ничего не скажут бейсибцам.

Сэмлор понял, что не время высказывать свои сомнения на этот счет. Он полагал, что это и так очевидно — любой разговорится, если ему будут задавать вопросы с достаточной убедительностью. Хорт, должно быть, тоже понимал это. Местные жители не были трусливы, да и Сэмлор в этом отношении не уступал им, но кто мог поручиться, что они будут в состоянии выдержать те методы, к которым собирался прибегнуть Лорд Тудхалиа. Единственное, что собирался сделать Сэмлор Сэмт, доводись ему оказаться в подобной ситуации, это просить Гекту быть милостивой к нему, когда она заберет его к себе…

— В прошлом месяце, в день нарождения новой луны от причала отошло судно, — проговорил Хорт сквозь пивную пену. — Траулер, но не рыболовецкий. Ты знаешь, где находится Гавань Смерти?

— Нет, — Сэмлор плавал на лодке, отталкиваясь с помощью шеста, когда был мальчиком и охотился на уток на болотах к югу от Сирдона, мало что знал о море и уж совсем ничего о водах вокруг Санктуария.

— Там встречаются два течения, — пояснил Хорт. — Многие суда, терпящие бедствие в море, попадают в глаз этого водоворота. Когда там происходят крушения, люди, спасающиеся на плотах, не могут выбраться оттуда так долго, что солнце высушивает их кожу, и она становиться похожей на пергамент, обтягивающий кости. Извини, — сказал он, — я отвлекся. — Улыбка исчезла с его лица. — В Гавани Смерти никто не ловит рыбу. Дно там настолько глубокое, что никто из местных ныряльщиков так и не смог достать его. Я думаю, оно вымыто течениями. Рыба там не собирается в косяки, поэтому для рыбаков это место не представляет никакого интереса. Но бейсибский траулер ушел в ту сторону в прошлом месяце, а теперь возвращается, но почему-то очень медленно. Ждут, что он придет сегодня ночью, когда опять наступит время новой луны.

— Думаешь, Стар находится на борту этого судна? — спросил Сэмлор и отхлебнул еще эля. Эль был горьким, но еще более горьким был вкус желчи, появившийся у него во рту, когда он подумал о девочке.

— Мне кажется, так оно и есть, — согласился Хорт. — Анбарби не утверждал этого. Но как бы там ни было, ни один из тех, с кем я говорил, не смог точно сказать, что именно происходит на самом деле. Все видели судно — и мой отец, и те рыбаки Санктуария, кто выходил тогда в море. Они рассказали об этом, хотя им и не хотелось. И из того, что мне удалось вытянуть из Анбарби, я понял, что на траулере находился ребенок. Во всяком случае, в тот момент, когда он отчаливал.

— И траулер придет сюда этим вечером? — спросил сирдонец. Он поставил свою кружку и сидел теперь, сжимая и разжимая кисти рук, будто тренировал.

— Ну… — протянул Хорт. Он был смущен тем, что поведал эту историю не кратко, в форме отчета о проведенной разведывательной работе, а в жанре развлекательного рассказа, перескакивая с пятого на десятое, что удлиняло повествование и приводило к мысли, будто рассказчик не прочь положить лишнюю монетку в свой кошелек. — Нет, не сюда. В одном лье к западу от Подветренной есть маленькая бухточка. Контрабандисты пользовались ею до прихода бейсибцев. На берегу бухточки сохранились развалины, такие старые, что никто точно не знает их возраста. Храм и несколько других построек. В наше время никто их особенно не посещает, хотя контрабандисты наверняка вернутся туда, когда все уляжется. Но сегодня в полночь судно из Гавани Смерти придет в эту бухту, господин. Я почти уверен в этом. Я рассказываю различные истории людям для того, чтобы заработать на существование, и научился сводить их воедино по тому или иному невзначай брошенному слову. И меня уже не удивляет, если сюжет мой совпадет с тем, что собираются предпринять боги.

— Хорошо, — сказал Сэмлор после некоторого раздумья. — Я думаю, мне необходимо осмотреть это место еще до наступления темноты. Там наверняка будет выставлен часовой (а то и не один)… но прежде чем что-либо предпринимать, его еще надо найти. Я…. — он сделал паузу и прямо посмотрел на молодого человека, отводя глаза от гавани, за которой следил все это время. — Мы договорились, что ты получишь плату после того, как расскажешь мне эту историю до конца… и ты бы сделал это, но боюсь, после сегодняшней ночи со мною не очень-то поговоришь, а поэтому возьми вот это. — Он легонько коснулся сжатой в кулак рукой ладони Хорта и что-то положил в нее. — А в дополнение возьми еще мою дружбу. В этом деле ты повел себя, как настоящий мужчина, не испугавшись крови и не ведая страха.

— Я хочу сказать тебе кое-что еще, — промолвил юноша. — Бейсибцы — я имею в виду клан Сетмуров — очень хорошие моряки. И хорошие рыбаки… Но есть вещи, касающиеся заброшенных гаваней вокруг Санктуария, о которых они даже не догадываются. Например, я не думаю, что они знают о том, что подо всем восточным мысом бухты, которую они облюбовали для каких-то своих дел, тянется туннель. — Хорту удалось выдавить из себя слабую улыбку. На лбу у него выступили капли пота. Риск, которому он подвергался, будучи втянутым в историю с незнакомцем, был слишком велик, хотя опасность, грозившая ему, носила более абстрактный характер, чем для собеседника. — Один вход в туннель находится под нависающей скалой на мысе. Во время прилива ты можешь подгрести к нему на лодке. А если ты доберешься до другого его конца и поднимешь плиту, закрывающую выход, то окажешься прямо в храме.

Последние слова Хорта привели сирдонца в состояние благоговения, какое только может вызвать хорошо рассказанная история. Юноша поднялся. Уважительное отношение к нему столь сильного незнакомца придало ему сил.

— Да помогут тебе твои боги, господин, — пожелал удачи Хорт, сжимая в прощальном рукопожатии руку Сэмлора. — Надеюсь, что услышу от тебя продолжение рассказанной мною истории.

Он торжественно покинул таверну, церемонно кивнув на прощание другим посетителям. Сэмлор покачал головой. В мире, который казался полным акул и спрутов, этот смелый поступок был столь же ярким, сколь и редким.

***

Сэмлору казалось, что он попал в идиотскую ситуацию. У него не было другого выбора, кроме как действовать. Но действовать так, чтобы не втянуть в это дело других людей.

Он нанял повозку, запряженную мулом, который вызовет меньше любопытства, чем если бы он отправился к бухточке на лошади, погрузил на нее плоскодонку и отвез ее к месту на берегу наиболее близкому к мысу, куда ему необходимо было добраться. Плато, на котором стоял Санктуарий, почти со всех сторон было окружено топями. Наименее защищенный западный берег был сильно размыт штормами. Известняковая глыба возвышалась над морем на высоту от десяти до пятидесяти футов. В некоторых местах ее стены были отвесными, в других — выступали над берегом далеко в море. Наблюдатель, находясь на верхушке утеса, не мог видеть судно, подошедшее близко к берегу, а только лишь, если оно находилось прямо под ним. Это было на руку Сэмлору; правда шлюпка, единственное судно, с которым сирдонец был в состоянии справиться, мало годилось для путешествий по океану.

Однако, хочешь, не хочешь, пришлось попробовать. Сэмлор уперся шестом в утес и оттолкнулся, вкладывая в толчок всю силу плеч. Возле скал занимались буруны; откатившись, волна чуть было не утащила лодку вместе с собой. Выбрав момент, Сэмлор переставил шест вперед на несколько футов. Вновь набежала волна, но он удержал десятифутовый шест, который при этом изогнулся, словно передавая скале всю энергию моря. И так повторялось снова и снова.

Сирдонец спустил шлюпку на воду на закате солнца и теперь, борясь с морем, полностью потерял чувство времени и пространства. У него была пара коротких весел, закрепленных на передней банке, но они оказались совершенно бесполезными — с их помощью ему вряд ли удалось бы держать шлюпку от того, чтобы волны не разбили ее о скалистый берег. Он был человеком сильным и непреклонным, но море было сильнее, а усиливающаяся боль в плечах наводила его на мысль, что и непреклоннее.

Очередная волна вместо того, чтобы, откатившись назад, вновь отбросить его, вдруг втянулась внутрь скалы. Ее длинный гребень, мерцал микроорганизмами. Сэмлор достиг входа в туннель в тот самый миг, когда, практически обессилев, был не в состоянии оценить этот факт.


Но это был еще не конец сражения. Мягкие скальные породы были вымыты водой, и шлюпка рисковала быть перемолота острыми краями, как цыпленок, попавший в лапы кошки. Сирдонец позволил следующей волне вынести его в глубину пещеры, где уже мог работать шестом. В фосфоресцирующем свете воды он увидел ряд бронзовых ручек, вделанных в камень.

Мощный сирдонец бросил шест на дно лодки и ухватился за ручки обеими руками. Держась за них, он перевел дыхание, сделал три судорожных вдоха, и только после этого собрался с силами, чтобы целиком вытащить шлюпку на сушу внутри туннеля.

Туннель не был освещен. Даже планктон переливался в воде, светясь сильнее, чем поверхность, о которую он бился. Первые несколько минут, проведенные на суше, Сэмлор был занят тем, что выбивал искру, стуча кремнем о стальную пластинку, стараясь поджечь трут, который он привез в залитой воском трубке. Сначала пальцы с трудом слушались его, и, казалось, были продолжением деревянного шеста, который он так яростно сжимал перед этим. Усиленно размяв их, он вернул им привычную гибкость, которая была так необходима сегодня ночью.

К тому времени, когда искра, наконец, зажгла желтым пламенем трут вместо того, чтобы погаснуть, голова Сэмлора обрела способность работать. Его плечи все еще были устало опущены, но кровь уже наполнила адреналином его мышцы. Небольшая передышка после сражения с волнами придала сил сирдонцу.

С помощью тлевшего трута он зажег свечу в фонаре и начал медленно продвигаться по плавно поднимающемуся туннелю, неся в одной руке десяти-галонный бочонок, а в другой — фонарь. Затвор фонаря был открыт, и его стекло в роговой оправе отбрасывало в темноту овальное пятно света.

Туннель нельзя было назвать просторным, но человек среднего роста, каким и был Сэмлор, мог свободно передвигаться в нем, лишь слегка нагнувшись. Он не мог представить себе, кто и с какой целью пробил его в скале. Валяющиеся тут и там старые предметы — пряжка, сломанный нож и даже сапог — давали основание предположить, что этим туннелем часто пользовались контрабандисты. Сэмлор мог только догадываться о его назначении. Очевидно, через него, а не на причале в маленькой бухточке, производилась разгрузка судов. Они могли использовать его также под склад. Но строили его не контрабандисты, и, по всей видимости, они столь же мало знали о его назначении, как Сэмлор или Хорт.

В том месте, где по расчетам сирдонца была середина туннеля, он оставил бочонок. В узком проходе тот представлял собой крайне неудобную ношу, а при весе в один талант или даже чуть более его вряд ли бы взялся нести какой-либо носильщик даже на небольшое расстояние. А Сэмлор прошел сто ярдов практически не напрягаясь, так как при этом работали другие группы мышц, чем при работе с шестом в лодке. Поскольку он очень долго боролся с волнами, все его мысли были заняты тем, что у него осталось слишком мало времени. Сирдонец поставил бочонок на донышко и вытащил свой боевой нож. Лезвие ножа было обоюдоострым и имело в длину около фута. Оно было настолько прочным, что могло выдержать удар меча, и так остро заточено, что резало бронзу, не говоря уж о том, что с его помощью владелец мог и побриться. Но для этого у Сэмлора была бритва, а нож являл собой инструмент совсем другого рода.

Он направил острие ножа в центр одной из бочарных клепок, левой рукой удерживая бочонок вертикально. Крышка бочонка была бронзовой, плоской, и Сэмлор ножом принялся ковырять клепку. Лезвие звенело. Буковая древесина, из которой был сделан бочонок, трещала, в разные стороны от острия ножа разлетались щепки. Ослабив клепку, он ударил кулаком по бронзовой крышке. Бочонок не открылся до конца, удержали четыре оставшиеся клепки, но в образовавшуюся щель при необходимости можно было просунуть ладонь.

От корпуса фонаря веяло жаром, когда он шагал по оставшемуся участку туннеля. Достигнув его противоположного конца, Сэмлор услышал над собой какие-то звуки, они могли быть чем угодно: и шелестом ветвей на ветру, и шагами гвардейца этажом выше.

На фоне шелестящего звука раздался другой, более резкий. Он был похож на звук копья, вонзающегося в землю, или звук отпущенной тетивы. Камень проводил звук настолько хорошо, что Сэмлор никак не мог определить, где находится охранник по отношению к крышке люка, что виднелся в потолке. По правде говоря, у караванщика совсем не было никаких идей относительно того, куда он ведет. Возможно, он с грохотом открывался где-нибудь посреди комнаты.

Единственное, что его смущало — это отсутствие наверху человеческой речи. Либо охранник был один, либо отряд вел себя очень тихо.

Узнать это можно было лишь поднявшись, и более удобного времени для этого не придумать. Он задвинул шторки фонаря и вытащил изношенный бронзовый болт из гнезда в косяке люка. В тупике он увидел каменные выступы, образующие какое-то подобие лестницы. Сэмлор поставил правую ногу на среднюю ступеньку, готовясь сделать максимально сильный толчок. В правой руке он сжимал кинжал, левая упиралась в дверцу. В следующий миг сирдонец подбросил тело и выскочил из люка, словно чертик из табакерки.

По счастью дверца была очень хорошо скрыта в алькове за длинными занавесками, служившими маскировкой. Но времени решать, что к чему, у него не было. В комнате находился лишь одетый в панталоны в обтяжку бейсибец, который обернулся и тут же получил удар между глаз. Он было попытался поднять лук, но ни выпустить стрелу с костяным наконечником, ни позвать на помощь товарищей не успел. Сэмлор ударил низенького человека в солнечное сплетение и вонзил со скрежетом свой длинный кинжал между третьим и четвертым ребром мужчины.

Тот дернулся назад, чем помог Сэмлору освободить клинок для следующей жертвы, если она вдруг каким-то образом обнаружит себя. Но никто не появился. Тусклая пленка затрепетала на рыбьих глазах бейсибца. При хорошем освещении она была бы цвета чешуи умирающего альбакора. Дыхание человека было парализовано и единственным звуком, который он издавал, был скрежет ногтей о каменный пол.

Сэмлор сбросил тело в люк, убедившись, что охранник мертв. Он молил бога, чтобы убитый человек не был другом Хорта. Сэмлор симпатизировал простым людям, не принадлежащим к официальному культу, олицетворением которого являлся Лорд Тудхалиа. Но, украв ребенка, принадлежащего Дому Кодриксов, они поступили очень плохо.

Храм состоял из единственного круглого зала. Крыши над ним давно не было, а колонны, которые когда-то подпирали ее, превратились в руины; но полуразрушенная стена все еще стояла между их остатками, готовая вот-вот рухнуть. Стена когда-то была построена таким образом, что занимала только три четверти окружности. Остальная часть зала, составлявшая дугу в 90 градусов, выходила непосредственно к воде, которая плескалась совсем рядом с фундаментом здания. А невдалеке от входа в бухту, чернея на фоне фосфоресцирующего течения, плавно обтекающего его, стоял траулер. Парус на судне был убран, чтобы начавший крепчать бриз, не увел судно обратно в море.

Где-то около храма послышались звуки. Возможно, мыши или собаки; а может, бродяги, ищущие хоть какое-то подобие крова.

Хотя вряд ли. Ничего из того, что сообщил ему Хорт, не давало оснований предположить, что к церемонии, намеченной на полночь, будут привлечены какие-то другие люди, кроме тех, кто увез Стар в Гавань Смерти. Ясно, что не все Сетмуры будут участвовать в обряде, а лишь те несколько, что откололись от своего клана. Лучшего места для свершения обряда не найти, а тот факт, что в храме был выставлен охранник, подтверждал предположение, что люди, удерживавшие Стар в плену, привезут ее именно сюда.

Сэмлор скользнул обратно в люк тем же путем, каким пришел сюда. Он засунул конец ножа между дверцей люка и рамой. Таким образом дверца оставалась слегка приоткрытой, и в образовавшуюся щель Сэмлор мог слышать и даже видеть все происходящее, не боясь быть обнаруженным при свете дымящих светильников. Кроме того, сам альков представлял своего рода укрытие. Сэмлор принялся ждать с терпением и хладнокровием пресмыкающегося. Сначала появились неясные силуэты каких-то людей. На них были платки и обтягивающие панталоны, вроде тех, что носили гвардейцы. Эти люди начали суетливо сновать в пространстве, ограниченном полем зрения Сэмлора. Они тихо переговаривались между собой. Неожиданно один их них повысил голос, сказав слово, которое, возможно, могло означать имя.

— Шаушга! — Остывающий у ног Сэмлора труп ничего не ответил.

Затем послышался скрежет о дно у берега причаливающего судна. Раздались голоса, преимущественно мужские. Воды между полом храма и Причалившим траулером не стало видно, когда около дюжины людей спрыгнули с борта судна. По каменному полу зашаркали тяжелые ступни босых рыбаков. Зажженная масляная лампа заставила Сэмлора зажмуриться, словно от солнечного света.

Бейсибец в красных одеждах внес и опустил в центре зала ношу. Это была Стар, вернее, это должна была быть Стар. Девочка тоже была одета в красное. Ее волосы были уложены короткими завитками.

— Я не хочу, — плача, но довольно отчетливо произнесла она. — Я хочу спать. — Она отказывалась стоять на ногах и повалилась на пол, когда бейсибец усадил ее.

Человек в красных одеждах и женщина, которую, как и прочих, невозможно было описать в этом полумраке из черных и коричневых теней склонилась над ребенком. Они одновременно говорили что-то назидательное на бейсибском и смеси местных диалектов. Последние были почти также непонятны Сэмлору, как и первый, из-за акцента и плохой акустики. Человек в красном держал Стар за плечи, скорее уговаривая, чем пытаясь поставить на ноги.

Траулер отошел от берега, оставаясь в бухте, но Сэмлор уже больше не мог видеть его со своего поста наблюдения. Сирдонец находился в готовности, которая, правда, не была еще состоянием натянутой тетивы перед выстрелом. Несомненно, здесь готовилось убийство, и все-таки Сэмлор продолжал ждать. В храме находились десять, а может и все двадцать бейсибцев. Несколько стояли между потайной нишей и Стар. Они, конечно, не остановили бы Сэмлора, но оставался шанс, что кое-кто из тех, кто сейчас находился здесь, будет удален из зала, когда начнется обряд.

Стар встала на ноги. Сэмлор на секунду увидел ее надутые губки, когда девочка повернула лицо в его сторону. Он не мог и представить себе, как кто-то мог принимать Стар за дочь служанки. Даже ее манера складывать губы была точной копией Сэмлейн.

Бейсибцы прекратили болтать между собой. Их ноги зашаркали к месту, где был проем в стене. Это было больше, чем мог ожидать Сэмлор. Стар протянула ручонки с повернутыми вверх ладошками в сторону бухты. Человек в красном все еще был рядом с ней, но женщина присоединилась к остальным, находящимся уже за пределами здания. Девочка начала хныкать, причитая. Она произносила односложные слова на языке, который был совершенно неизвестен Сэмлору. По регулярности повторяемых звуков сирдонец понял, что это вообще не язык, а лишь желание высказать то, чего она сама толком не понимала.

Сэмлор напрягся. Он уже выбрал место на теле человека в красном, где нож войдет в его почки, когда в храм внезапно ворвались воины Лорда Тудхалиа с криками кровавого триумфа.

Он было подумал, что воины из отряда сил безопасности намеревались арестовать нескольких рыбаков, чтобы посадить их в тюрьму, но, когда выскочил из своего убежища, увидел перерубленную пополам женщину. У воина, убившего ее, был меч с клинком, длина которого была более четырех футов. Горизонтальный удар, нанесенный двумя руками в область поясницы, рассек женщину до пупка.

Воины ворвались в храм, конечно, пешими. При этом они продемонстрировали необычайное для кавалеристов искусство перемещаться среди развалин. Невозможно было сказать, сколько их, но, несомненно, больше, чем в отряде, который арестовал рыбаков сегодня утром. Зажглись фонари с затемненными стенками, подобные тому, каким пользовался Сэмлор в туннеле.

Одетый в красное бейсибец закричал от ужаса и попытался завернуть Стар в свой плащ, будто бы это могло защитить ее от того, что должно было вот-вот произойти.

Сэмлор сбил бейсибца, ударив его рукояткой ножа прямо в лоб — не потому, что пощадил его, а чтобы сохранить оружие — ведь оно могло застрять меж ребер. Потом схватил в охапку плачущего ребенка и бросился с ним к входу в туннель.

Бейсибский кавалерист спрыгнул со стены, метя ногами в голову Сэмлору.

Расчет был сделан достаточно верно, но за свою жизнь караванщик слишком часто имел дело с верблюдами, чтобы быть застигнутым врасплох. Он увернулся, и сапог бейсибца всего лишь скользнул ему по уху. Меч воина был занесен для удара, и он приземлился, рискуя отсечь себе ноги. Длинное бейсибское оружие помешало остановить инерцию падения, в результате чего воин напоролся на подставленный кинжал сирдонца. Сэмлор рывком выдернул клинок. Он подтолкнул Стар к занавескам, ведущим в альков, втиснул ее в люк и сам прыгнул следом.

Когда Сэмлор пытался закрыть каменную дверцу, в щель проник бейсибский меч, не давая ей опуститься. Сирдонец позволил бейсибцу использовать меч в качестве рычага и вновь рванулся вверх через отверстие. И прежде, чем меч был вновь превращен в оружие, караванщик воткнул кинжал в горло воина.

Меч высек искры о камень и упал в люк за мгновение до того, как Сэмлор вставил болт, который запирал дверь. Последнее, что увидел караванщик перед тем, как каменные створки сомкнулись, было лицо Лорда Тудхалиа, превращенное злостью и жаждой крови в страшную маску. Бейсибский аристократ бросился вперед, пытаясь занять место умирающего воина. Его вытянутый меч зазвенел о дверцу, когда запирающий болт попал в свое гнездо.

— Бежим, Стар. Я твой дядя! — закричал Сэмлор, хватая ребенка в охапку, не обращая внимание на то, послушается ли она и, вообще, понимает ли его. У Сэмлора не было времени, чтобы рассчитывать на ножки четырехлетнего ребенка. Он не тронул бейсибский меч, оставив его валяться, ведь правая рука была нужна ему, чтобы нести фонарь. Его свет казался необычайно ярким в замкнутом пространстве. Сэмлор побежал, согнувшись, держа под мышкой девочку, подобно тому, как нес бочонок от шлюпки, когда шел сюда.

Когда каблуки Сэмлора еще только начали отмеривать вторую половину туннеля, руки и мечи бейсибских воинов разнесли бронзовую щеколду на куски. Несколько человек, возглавляемые Лордом Тудхалиа, ворвались в туннель с лампами и мечами.

План Сэмлора основывался на том, что его внезапное появление внесет смятение в ряды собравшихся рыбаков, что даст ему секунд тридцать на то, чтобы заблокировать туннель после бегства. Но эти воины из службы безопасности были так хорошо тренированы — чего сирдонец никак не ожидал, — что им очень быстро удалось проникнуть в тайный туннель. Скорее всего, Лорд Тудхалиа считал, что гонится за, беглецами, принимавшими участие в ритуале, хотя это не имело для него никакого значения, как, впрочем, и для Сэмлора.

Сирдонец быстро открыл бочонок и опрокинул его ударом ноги. Нефть начала растекаться по камням пола туннеля в том же направлении, куда бежал Сэмлор. Он не хотел поджигать нефть до тех пор, пока сам не окажется в безопасности, и сделал шаг, потом еще один, не обращая внимания на вопли Стар, когда стены туннеля царапали ее плечи. Наконец, сирдонец обернулся и кинул свой фонарь в сторону растекающейся нефти.

Лорд Тудхалиа отшатнулся от огня, полыхнувшего перед ним за спинами беглецов, находящихся уже на расстоянии всего лишь вытянутого меча.

Второй бейсибский воин споткнулся о бочонок и уронил свой фонарь прямо в лужу нефти. Туннель взорвался алым пламенем. Оно опалило брови Сэмлора, хотя Лорд Тудхалиа и загородил сирдонца от его страшной силы.

Бейсибский аристократ упал лицом вперед. А в это время Сэмлор уже бежал к лодке, сжимая ребенка обеими руками. Бушующее пламя отбрасывало их тени на пол туннеля.

Сирдонец усадил Стар на корму шлюпки и начал сталкивать ее к воде. За время, прошедшее с тех пор, как Сэмлор вытащил шлюпку на берег, море отступило. Когда лодка была уже в воде, он обернулся. Блестящая нефть текла вниз по наклонному полу туннеля. Впереди горящего ручейка в полыхающей одежде шел Лорд Тудхалиа, держа в обеих руках по обнаженному мечу. Фехтовальщик распространял отвратительный запах паленых волос и мяса, относясь, видимо, к людям, которые не чувствуют даже самой сильной боли в своем стремлении достичь поставленной цели. Сэмлор очень хорошо знал сумасшедших.

У сирдонца был еще один нож, засунутый за напульсник левой руки, но сейчас он был так же бесполезен, как и тот, что он оставил в теле, остывающем на полу храма. Поэтому он схватил шест, лежащий на дне шлюпки, и выставил его перед собой. Выждав момент, караванщик ударил бейсибца шестом прямо в середину грудной клетки.

Если бы у того было достаточно пространства для маневра, он избежал бы неожиданной атаки. Вместо этого его заторможенные рефлексы бросили Тудхалиа на стену туннеля, а конец шеста столкнул его обратно, в бушующее пламя.

Но бейсибец поднялся вновь. Сэмлор попытался ткнуть его в пах и промахнулся. И все же ему удалось ударить своего врага в ребра достаточно сильно, чтобы тот опять упал. И все же, в падении Тудхалиа успел ударить по шесту мечами с обеих сторон, в дюйме от того места, где его сжимал Сэмлор. Полетели щепки, шест от огня обуглился, но не сломался, ибо был толщиной с запястье человеческой руки. Караванщик отпрянул, а бейсибец повалился спиной в огонь.

Горящая нефть требовала кислорода, и сильный поток воздуха, дувший в туннеле, поддерживал бушующее пламя. Яркий свет мерцал вокруг лица Тудхалиа, когда инстинкт заставил его сделать вдох. Это стало его концом — воздух был наполнен красными языками, которые сожгли ткань его легких и вырвались обратно изо рта Лорда, когда он, наконец, закричал.

— Моя хорошая, моя любимая, — прошептал Сэмлор, повернувшись к девочке. — Я хочу забрать тебя домой прямо сейчас. — Плоское дно шлюпки слегка содрогнулось, ударившись о камень. Смерть палача словно удвоила силы избавителя.

— Ты возьмешь меня обратно к маме Рейе? — спросила Стар. Широко открытыми глазами она следила, как умирал Тудхалиа. Потом перевела взгляд на Сэмлора.

Караванщик прошел рядом с лодкой несколько шагов, ведя ее сквозь пенящуюся воду. Затем влез в лодку и оттолкнулся от дна всей длиной шеста. Начался отлив, и отталкиваться от стен уступа уже не было необходимости. Когда они были в тридцати футах от пещеры, сирдонец отложил шест и перерезал своим острым ножом веревки, которыми были привязаны к шлюпке весла.

— Стар, — произнес он, когда был готов к тому, чтобы ответить. — Может быть, мы пошлем за Рейей. Но сейчас мы отправимся в твой настоящий дом — в Сирдон. Ты помнишь Сирдон? — караванщик начал неумело вставлять весла в канатные петли уключин.

Стар кивнула с торжественным энтузиазмом. И спросила.

— Ты действительно мой дядя?

Он натер кожу на обеих руках до горящих водяных пузырей. Покрытые соляной коркой рукоятки весел казались ему нождаком, когда он взялся за это непривычное для него занятие.

— Да, — сказал он. — Я обещал твоей матери — твоей настоящей матери, Стар, моей сестре… Я обещал ей, — и это было правдой, хотя Сэмлейн уже не было в живых два года, когда ее брат прокричал небу эти слова, — что я позабочусь о… О! Мать Гекта. Помоги нам обрести друг друга.

***

Лорд Тудхалиа приказал своим людям преследовать участников культового обряда. И кто-то из воинов на судне, находящемся вблизи мыса, увидел человека и девочку в шлюпке. Бейсибское судно представляло собой десятивесельный тендер. С первыми ударами весел он начал сокращать расстояние до шлюпки. Движение воды под ним вызвало фосфоресцирование, что и привлекло внимание Сэмлора.

На самом носу судна стоял копейщик. Его первый бросок был неудачным. Копье пролетело всего пятьдесят ярдов из тех двухсот, что разделяли шлюпку и бейсибское судно. Он наклонился за следующим копьем, а тендер за это время подошел ближе.

Сэмлор бросил весла. Он встал на колени и поднял руки. Подняться на ноги, сохранив равновесие, он не мог.

— Стар, — сказал он. — Мне кажется, что, в конце концов, они нас поймают. Если я попытаюсь уйти, с тобой может случиться что-нибудь плохое. А победить их всех я не смогу.

Стар обернулась и через плечо посмотрела на бейсибское судно. Затем вновь на Сэмлора.

— Я не хочу к ним, дядя, — тихо сказала она. — Я хочу играть в большом доме.

— Моя дорогая, — вымолвил Сэмлор, — детка… Прости меня, но мы не можем поехать туда сейчас из-за этой лодки. «Тендер слишком большой и не может опрокинуться, — думал караванщик. — Но если мне удастся запрыгнуть на его борт с кинжалом, это может вызвать некоторое смятение»… Вдруг бейсибский воин рухнул в воду. Через мгновение Сэмлор понял, что человек упал из-за того, что судно остановилось, будто напоровшись на подводный камень. Оно закрутилось, извергнув фонтан блестящих брызг. От острия форштевня вперед и в стороны пошли закручивающиеся буруны, как бы смиряя гнев моря.

— Ну, а теперь мы можем отправиться в Сирдон, дядя? — спросила маленькая девочка и опустила руки, которые были протянуты в сторону тендера. Даже голос ее упал на целую октаву, а караванщик все еще не мог прийти в себя от ужаса. Белые пряди в ее волосах сияли и трепетали.

Нос судна поднялся, и тендер под крики команды с треском и грохотом ушел в воду вниз кормой. Огромное щупальце с присосками, раскручиваясь, выскочило из моря на сто футов вверх, а потом исчезло в сверкающей воде.

Сэмлор вновь взялся за весла. Мозг его работал с ледяной рассудочностью, а руки плавно двигались.

— Да, Стар, — услышал он свой собственный голос. — Теперь мы можем отправиться в Сирдон.

## Диана Л. ПАКСТОН. ОТРАЖЕНИЕ В ЗЕРКАЛЕ

На стене вызывающе тускло и мрачно мерцало большое зеркало.

Даже через всю комнату Лало мог видеть свое отражение — коренастый человек с редеющими рыжеватыми волосами, полнеющей талией и тонкими ногами; человек с тревожными глазами и короткими руками, перепачканными краской. Но не отражение, где почему-то он видел себя с пустыми руками, испугало его. Его напугало собственное изображение на холсте, которое он рисовал, глядя в зеркало.

Крик, донесшийся с улицы, заставил Лало вздрогнуть, и он медленно приблизился к окну. Но это оказался всего лишь какой-то мужчина, преследующий вора-карманника, который по ошибке попал в их тупик, пытаясь найти кратчайший путь между Скользкой улицей и Базаром. Сдержанность жизни в Санктуарии со времени вторжения или нашествия (или как там еще это можно назвать) бейсибцев придавала простому воровству почти ностальгический шарм.

Лало посмотрел вдаль, поверх нагромождения крыш, на голубую гавань и случайный отблеск солнечного луча, попавшего на позолоту мачты бейсибской шхуны. Лало думал, что чужеземцы выглядят очень живописно в своих расшитых бархатных одеждах, украшенных драгоценностями, отчего, наверное, даже у Принца Китти-Кэта рябит в глазах. Однако до сих пор его еще ни разу не пригласили написать портрет кого-нибудь из них. Или нарисовать что-нибудь еще, коли на то пошло — не когда-нибудь, а именно сейчас, до того, как добрый народ Санктуария найдет способ перекачать значительную часть богатств пришельцев в свои собственные сундуки. То ли не находилось свободных средств, то ли не было желания нанять единственного выдающегося художника Санктуария, чтобы расписать их залы. Лало желал знать, будет ли дар, данный ему Инасом Йорлом, служить бейсибцам. Интересно, есть ли у рыбоглазых душа и можно ли ее показать?

Помимо своего желания художник вернулся к зеркалу.

— Лало!

Голос Джиллы прервал колдовское очарование зеркала. Она появилась в дверях, хмуро глядя на него. Он виновато покраснел. То, что зеркало поглощало все его внимание, беспокоило ее. Наверное, беспокойство увеличилось бы еще больше, узнай она, почему зеркало так зачаровало его.

— Я собираюсь за покупками, — сказала жена резко. — Купить тебе что-нибудь?

Он отрицательно покачал головой.

— Я полагаю, ты хочешь, чтобы я присмотрел за ребенком, пока тебя не будет дома?

Альфи протиснулся из-за ее спины, держась за юбку матери, и уставился на отца своими ясными глазками.

— Мне три года! — сказал он. — Я уже большой мальчик!

Лало неожиданно засмеялся и наклонился, чтобы взъерошить копну белокурых вьющихся волос.

— Конечно, ты большой.

Джилла возвышалась над ним подобно статуе Шипри — Прародительницы Всех Живых — в старом храме.

— Я возьму его с собой, — сказала она. — В последнее время на улицах довольно спокойно, а ему необходимо двигаться.

Лало кивнул, и, когда он выпрямился, жена коснулась его щеки. Он понял то, что ей очень редко удавалось выразить словами, и улыбнулся.

— Смотри, чтобы тебя не слопали рыбоглазые, — сказал он ей.

Джилла фыркнула.

— Среди белого дня? Хотела бы я посмотреть, как им это удастся! К тому же наша Ванда говорит, что они такие же люди, как и мы, несмотря на их смешной вид. Она это точно знает, находясь в услужении у этой Леди Куррекаи. Кому ты больше веришь — базарным сказкам или своей собственной дочери? — И она повернулась к двери, прижав ребенка к одному из своих широких бедер, а корзину для продуктов к другому.

Здание сотрясалось от тяжелой поступи Джиллы, когда она спускалась вниз по лестнице. Лало вернулся назад к окну, посмотреть, как жена выйдет на улицу. Яркий солнечный свет позолотил ее поблекшие волосы, и они стали такими же яркими, как у ребенка.

Она скрылась из виду, и художник остался один на один с зеркалом и своим страхом.

Человек по имени Зандерей как-то спросил Лало, писал ли он когда-нибудь автопортрет, возникало ли у него желание выяснить, сможет ли он с помощью дара правдиво изображать человека, данного ему волшебником Инасом Йорлом, написать свою собственную душу. В ответ Лало поведал Зандерею историю своей жизни, будучи совершенно уверен, что знает себя, а поэтому не очень-то обратил внимание на его слова. А потом на горизонте появился бейсибский флот; на топах мачт и носах судов играло солнце, и люди Санктуария вообще перестали обращать внимание на что-либо другое. Но теперь, когда все успокоилось, и у Лало не было заказов, которые могли бы отвлечь его, он был не в состоянии оторвать глаз от зеркала, висящего на стене.

Лало слышал неистовый собачий лай, доносящийся с улицы, голоса двух женщин, грубо бранящихся внизу, во внутреннем дворе, и слабый не умолкающий гул Базара. В комнате было спокойно — в это утро он собирался сделать черновой набросок сцены заключения брака Ильса и Шипри. В доме сейчас, кроме него, никого не было — никого, кто бы мог появиться в дверях и спросить, чем он тут занимается. Никого.

Подобно лунатику Лало поднес мольберт к зеркалу, расположил его так, чтобы свет из окна полностью освещал его лицо, и ваял в руки кисть.

После этого словно любовник, потерявший голову от первой близости со своей любимой, или неосторожный фехтовальщик, получивший последний удар врага, Лало начал писать то, что увидел.

***

Джилла тяжело поставила на стол корзину с продуктами, взяла мешочек муки из детских любопытных пальчиков и ссыпала ее в ларь. Затем отыскала деревянную ложку для Альфи, усадила его, и он начал колотить ею по полу. Постояла некоторое время, переводя дыхание, и стала выкладывать остальные покупки.

Это не заняло много времени. Появление бейсибцев ухудшило снабжение Санктуария продуктами питания, а их состоятельность явилась причиной постоянного роста цен, и, хотя Джилла и накопила немного серебра, никто не мог сказать, сколько пройдет времени, пока Дало получит постоянную работу. Семья опять была вынуждена сесть на рис и фасоль, изредка питаясь тушеной рыбой, которая — теперь, когда к местному флоту прибавилось так много новых кораблей — стала единственным продуктом, имеющимся в городе в достаточном количестве.

Джилла вздохнула. Ей всегда доставляло радость изобилие продуктов — ей нравилось подавать на стол мясо, приправленное специями, ввозимыми с севера. Но вот уже много лет, да сколько она себя помнила, они существовали на медяки, и она стала специалистом в вопросах кормления семьи горохом и обещаниями. Ничего, они переживут бейсибцев, как пережили все другие напасти.

Короткие ножки Альфи понесли его прямо к двери в студию Лало. Джилла подхватила его, подняла, держа прямо перед собой, все еще извивающегося, и поцеловала в пухлую щечку.

— Нет дорогой, туда нельзя — папа работает, и мы не должны ему мешать!

Было что-то необычное в том, что муж даже не позвал ее, когда услышал, как она пришла. Когда он рисовал с натуры, Вашанка мог бы разрушить весь дом, и Лало этого даже не заметил бы. Но заказов не было уже довольно давно, а когда Лало работал ради собственного удовольствия, он всегда рад был прерваться, чтобы выпить чашечку чая. Она позвала Латиллу, чтобы та забрала маленького братика играть в детскую комнату, разожгла огонь в печи и поставила на него чайник. Лало все еще не выходил.

— Лало, дорогой, вода вскипела, не хочешь ли чашечку чая? — Она остановилась на секунду, уперев руки в бока, неодобрительно глядя на закрытую безмолвствующую дверь, потом решительно подошла и открыла ее.

— Ты можешь, наконец, ответить мне!? — Джилла остановилась. Лало за мольбертом не было. На какое-то мгновение она подумала, что муж куда-то ушел, оставив дверь в дом незапертой. Но в комнате было что-то не так — да вот же он возле дальней стены, стоит словно предмет мебели. Ей потребовалась еще минута, чтобы понять, что он так и не двинулся с тех самых пор, как она вошла, даже не глянул на нее.

Женщина быстро подошла к мужу. Он стоял так, будто бы перед этим осторожно двигался шаг за шагом через всю комнату, пока не достиг стены. Кисть все еще была зажата в его руке; Джилла вытащила ее и положила на пол. А муж все не двигался. Его глаза через всю комнату смотрели на мольберт, ничего не видя. Джилла тоже взглянула туда — на нем было изображено лицо человека. Отсюда она не увидела в нем ничего примечательного. И опять повернулась к Лало.

— Лало, с тобой все в порядке? Ты слышишь меня? Матерь Шепси, прости нас! Лало, что с тобой случилось? — Она потрясла его за руку, но он не ответил. Тоскливый страх зародился в ее сердце, с каждой минутой становясь, все сильнее и сильнее.

Джилла заключила его в свои широкие объятия, и некоторое время подержала, прижимая к себе. Он не сопротивлялся. Его тело было теплым, она чувствовала, как рядом с ее медленно билось его сердце. И со странной определенностью поняла — самого его в теле не было. Закусив губы, она дотащила тело до соломенного тюфяка и уложила его, как ребенок укладывает куклу.

Щупальца страха уже охватили ее всю, вплоть до кончиков пальцев. Джилла стала на колени возле мужа, растирая его руки, скорее ради того, чтобы успокоиться самой, нежели помочь ему. Его глаза были лишены какого-либо выражения, зрачки сильно расширены, и он не видел своей работы, хотя, когда она вошла, его лицо было повернуто в сторону холста. Похоже, глаза были сосредоточены на чем-то другом, находящемся за пределами Санктуария — в какой-то внутренней глубине, где человек мог пропасть навсегда и не найти там покоя.

Дрожа, Джилла попыталась закрыть ему веки, но они открылись снова, вернув это ужасное ничего не значащее выражение. Она ощутила, что из ее груди готов вырваться крик, вместе с которым вырвется на свободу весь ее дикий страх. До боли стиснув зубы, женщина тяжело поднялась на ноги.

Истерика не принесет ничего хорошего. Времени достаточно для того, чтобы успеть еще дать волю своему горю, если надежды не останется совсем. Возможно, это какой-то странный припадок, который скоро пройдет, или новая неизвестная болезнь, от которой Лало может излечиться благодаря заботливому уходу. Или, может быть, (в ее голову пришла еще более мрачная мысль, которую она тут же попыталась отбросить) может быть, это колдовство.

— Лало, — мягко позвала она, словно ее голос мог еще каким-то образом восприниматься им, — Лало, дорогой мой, все хорошо. Я приведу тебе врача: я сделаю из тебя здорового человека! — Она уже приняла решение. Если он не встанет завтра самостоятельно, ей необходимо будет найти целителя — возможно, Альтена Сталвига — она слышала, что его лекарства спасли жизней больше, чем забрали.

Чайник продолжал шуметь, и она поспешила вон из комнаты, задев по дороге мольберт, который закачался и упал. Не останавливаясь, Джилла подняла его и поставила в углу комнаты рисунком к стене.

***

Лало тревожно всматривался в мрачные облака, кружившие вокруг него подобно колдовскому вихрю, опустошившему Санктуарий год назад. Жизнь не покинула его, хотя зловоние было таким, что перехватывало дыхание. На мгновение ему показалось, что он опять оказался в канализации Лабиринта, но большое количество света заставило его отказаться от этой мысли. Тогда, во имя Шальпы, Короля Теней, куда же его занесло.

Он сделал шаг вперед, потом еще один. Его ноги нащупывали дорогу на неровной почве. Цвета, которые прожилками пронизывали облака, вызывали в нем отвращение — желтый, как сера, перемежался с синевато-багровым, словно незаживший шрам. Кроме этих цветов, там был еще один, для которого невозможно было придумать название, и который так сильно раздражал глаза, что ему невольно приходилось отводить взгляд.

«Может быть, я мертв, — думал он, — бедная Джилла будет горевать по мне, но у нее есть средства к существованию, а старшие дети уже сами зарабатывают деньги. Она справится одна лучше, чем справился бы я, останься один…» Эта мысль была горькой, и он обнаружил, что плачет, ковыляя в одиночестве. Но плакать было бессмысленно, и вскоре слезы высохли. Он вернулся к своим исследованиям, как человек, исследующий то место, откуда недавно вырвали зуб.

«Все жрецы ошибались, и те, которые говорили, что боги забирают души умерших в рай, и те, что отправляли души грешников в ад. Или, может, у меня такая бесхребетная душа, которая не заслужила ни того, ни другого, и потому меня приговорили к скитаниям здесь?»

Лало провел половину своей жизни, мечтая уехать из Санктуария. Но теперь, когда Санктуарий был потерян для него, он был очень удивлен охватившему его страстному желанию вновь увидеть этот город.

Что-то проскользнуло рядом с ним, и Лало подскочил. Неужели крыса? Неожиданно под ногами он почувствовал булыжники. Дрожа, Лало огляделся вокруг и увидел нечеткие очертания предметов, выступавших из темноты — стены с арочными проходами и крыши, торчащие, как сломанных зубы, в мертвенно-бледном небе. Несомненно, это был широкий фасад дворца Джабала. Но этого не может быть, ведь пасынки сожгли его, разве не так? Л рядом (он был почти уверен, что ошибается) Лало увидел знакомую покосившуюся вывеску «Распутного Единорога», но глаза Единорога смотрели зло, а с его закрученного рога стекали капли крови,

Внезапно он понял, что слышит какие-то звуки — что-то похожее на пьяный смех людей, наблюдающих за тем, как забияка разбивает в кровь лицо ребенка, и тех, кто меняет женщин одну за другой; что-то, похожее на крик, который он слышал однажды, когда проходил мимо мастерской Корда, и на сдавленное бульканье людей, которых вешали во дворе Дворца. Он слышал все эти звуки в Санктуарии, и прислушался вновь. Живописец услышал рыдания, доносившиеся откуда-то спереди — сдавленное недоверчивое хныканье оскорбленного ребенка.

«Я был не прав, — подумал он. — Все-таки я попал в ад».

Лало побежал вперед и вдруг оказался окружен сражающимися фигурами. Дьяволы и пасынки дрались между собой так, что отрубленные конечности падали, как скошенные колосья, а капли крови дождем стекали на булыжник. Рядом оказался человек, и Лало подумал, что он похож на Зандерея, но тут фигура повернулась и отступила, лицо исчезло.

Следующим, кто подошел к нему, был Сджексо Кинзан, с которым они иногда пропускали по стаканчику в «Распутном Единороге», а за ним появилась женщина с длинными янтарными волосами, жена лорда Регли по имени Сэмлейн, которую Лало рисовал задолго до того, как встретил Инаса Йорла — перед ее смертью. Были и другие, которых, как ему казалось, он узнавал — воры, чьи искаженные черты он видел на виселице, церберы и наемники, которых он некоторое время видел в Санктуарии, а потом не встречал больше.

Теперь все они смотрели на него, окружив плотным кольцом. Лало побежал, пытаясь вырваться из темного лабиринта этого призрачного Санктуария, как личинка пытается выбраться из старого трупа, ища спасения.

***

— Женщина, тебе страшно повезло, что я пришел сюда! — сказал Альтен Сталвиг. — Мои пациенты обычно сами приходят ко мне, и я не привык посещать эту часть города!

— Но ты наверняка должен знать, что у моего мужа есть влиятельные друзья, которым может не понравиться, что ты позволил их любимому художнику умереть, не оказав помощи, не правда ли? — ядовито спросила Джилла. — Поэтому перестань избегать моего взгляда, словно проститутка, принимающая своего первого клиента, и скажи, что с ним случилось! — Она подняла руку толщиной с бедро Сталвига, который сделал судорожный глоток и, занервничав, бросил взгляд на человека, лежащего на тюфяке.

— Боюсь, это сложный случай, и нет необходимости смущать тебя медицинскими терминами. — Он прочистил горло.

— Теперь это, я полагаю! — Джилла схватила его сумку и прижала ее к своей огромной груди. — Что… что ты делаешь? Отдай ее мне! — Мне не нужна ни твоя болтовня о пиявках, ни твои увертки, Альтен. Ты просто покопайся и найди в своей сумке то, что поставит на ноги моего мужа! — С этими словами она протянула ее обратно. Он пожал плечами, вздохнул и открыл сумку.

— Это стимулянт — дограйа. Ты положишь его в чай, и будешь давать по столовой ложке четыре раза в день. Он поддержит сердце, и кто знает, может быть, приведет его в сознание. — Он бросил маленький пакет на одеяло и опять порылся в сумке, вытаскивая несколько желтоватых таблеток, завернутых в тонкую ткань. — Ты можешь также попробовать поджечь вот это — и, если и его запах не поднимет Лало, я не знаю, что сможет помочь ему. — Он выпрямился и протянул руку. — Два шебуша золотом.

— Альтен, ты меня удивляешь! Разве ты не собираешься попросить меня разделить с тобою постель? — Джилла засмеялась, пытаясь заглушить горе, которому она не позволяла вырваться наружу. Он побледнел и отвел взгляд. Тогда она вытащила спрятанный между грудей маленький замшевый кошелек, в котором хранила свое золото. У нее были и другие запасы, ловко припрятанные между половых досок и в стене — даже Лало не знал о них. Но дом мог сгореть, и лучше было держать некоторое количество при себе, так, на всякий случай. Она шлепнула монеты прямо во влажную ладонь Сталвига и стала наблюдать с мрачным видом, как он упаковал сумку и взял свою длинную палку, которую оставил прислоненной к двери.

— Да благословит вас Гекта и пошлет исцеление, — пробормотал он.

— Да благословенны будут руки целителя, — автоматически ответила Джилла, думая про себя: «Я потратила деньги, а он сам не верит в то, что эти жалкие травы принесут какую-то пользу».

Она прислушивалась к торопливому стуку сандалий Сталвига по ступеням, спешащего добраться к своему жилищу до наступления темноты, но глаза ее, не отрываясь, смотрели в лицо Лало.

И вдруг ей показалось, что дыхание его стало глубже, а между бровей появилось какое-то подобие складки. Она насторожилась, наблюдая за происходящими в нем изменениями, и надежда затрепетала в ее сердце подобно пойманному мотыльку. Но нет, черты его лица вновь разгладились. Это напомнило Джилле огромные волны, которые иногда накатывают на пристань, когда небо чисто и безоблачно. Рыбаки говорят, что это последние отголоски сильного шторма, бушевавшего далеко в открытом море.

«О, любовь моя, — думала она с мукой, — что за горестные штормы бушуют сейчас в той дали, где ты теперь блуждаешь?»

Выйдя из студии, она увидела ожидавших ее детей, всех, за исключением старшего Ведемпра, который служил помощником караванщика. Ее дочь, Ванда, была отпущена ее бейсибской хозяйкой, когда Джилла послала за ней, и теперь сидела, держа Альфи на коленях и глядя на мать невыразительным взглядом, напоминающим взгляд рыбоглазых. Даже второй ее сын, Ганнар, упросил Геревика, ювелира, у которого находился в обучении, отпустить его домой. Казалось, что только девятилетняя Латилла не обращала внимания на то, что происходит в комнате.

Джилла тяжело посмотрела на них, понимая, что дети, должно быть, слышали их разговор с Альтеном Сталвигом. Чего же они ждали от нее?

— Ну? — прервала она молчание. — Перестаньте смотреть на меня, как стая попавшейся в сеть трески! И кто-нибудь пусть поставит чайник!

***

Лало чувствовал запах колдовства, знакомый ему, как вонь его собственного стульчака.

Он прекрасно понимал, что находится в какой-то странной форме существования — даже плохой художник, который совершенно не способен влить в свои картины и капли магии, уловил бы здесь запах чар. И, хотя в той, другой, жизни Лало был осторожен в отношениях с колдунами, все-таки его осторожность, видимо, была недостаточной, потому он и встал на путь, что привел его сюда.

Было очевидно, что дело не обошлось без Гильдии Магов: здесь царила смесь от тошнотворных миазмов колдовского вереска до сильных экзотических ароматов, порождаемых колдунами, насылающими порчу, словно попурри из очаровательных запахов от помойного ведра Принца Китти-Кэт. Улавливались также чуждый фимиам бейсибских ритуалов и спертая вонь, издаваемая мелкими начинающими колдунами, и наплывающие волнами дымы служителей храмов, воздвигнутых в честь различных богов.

Но то, что он искал, не могло находиться в храмах, хотя и пришло из места, весьма их напоминающего — дома, в самой основе которого лежала магия. Кто-то творил там колдовство даже сейчас — изящные чары, посылающие спирали густого дыма в серый воздух. С этим запахом Лало встречался и раньше, хотя почему-то не сразу узнал его. Это была единственная в своем роде атмосфера, окружавшая Инаса Йорла.

Сосредоточившись, он понял, что может интерпретировать все, что воспринимал раньше как цвет — полоса света, извивающаяся снаружи, другая, пересекающая ее, и еще одна — настоящая сеть, предназначенная для ловли душ, заблудившихся здесь. Лало чувствовал присутствие тех, других существ, менее разумных, чем призраки, но более активных и осведомленных.

В середине этого узла появился Знак, зловеще пульсирующий и меняющий цвет, форму и запах, заманивая жертву. Лало содрогнулся, будто бы что-то подхватило его. Ярко светящиеся линии распались, а знак в середине растворился, преобразовался, захватывая обрывки пульсирующей энергии, в такую форму, которую человеческие глаза могли воспринимать помимо их желания. Открылись узкие ворота, предназначенные для живого существа, и Лало, жаждущий контакта, протиснулся в них.

«Эхас, барабаришти, азгелдун м'хай тси! О, ты, кто не знает тайны Жизни и Смерти, подойди ко мне! Йевой! Йевад!» Голос прозвучал, как щелчок и дверь захлопнулась, поймав в ловушку человека и обдав его дождем из искр, пахнущих озоном и серой.

Лало сжался, словно потревоженная улитка, пытаясь избежать соприкосновения с этим светом и произносимых слов. Они звучали на языке того уровня, откуда пришел дух. Однако положение, в котором оказался Лало, давало ему возможность понимать их и уяснить, что есть и другие, еще более страшные места, чем то, в котором он находился теперь.

«Евголод шеремин, шиназ, шиназ, тисерранеч, йевой!» — рокотал голос, внушая человеку, как с помощью колдовства можно отделить душу от тела, с которым она была непристойно и нерасторжимо связана, а также способ, посредством которого можно было бы сделать такую душу навсегда свободной, хотя ценой этого могла быть аннигиляция тела. Лало съежился от этих знаний, постичь которые у него никогда даже не было намерения.

Но когда голос смолк, и эхо замерло, Лало удалось сосредоточить свое внимание на иллюзорной фигуре, которая стояла внутри мерцающего круга, находящегося за пределами треугольника, где Лало и злой дух находились в вынужденном плену. Это был Инас Йорл — несомненно, он — Лало сразу узнал эти сверкающие глаза.

В тот же миг чародей, казалось, понял, что его опыт с вызовом души окончился гораздо успешнее, чем он предполагал. Поднялся жезл, и в спокойном воздухе закружились в вихре энергетические лучи.

— Убирайся, о, непрошеная душа, в свою сферу, и жди момента, когда я позову тебя!

Лало упал под напором неведомой силы, и на мгновение в нем зародилась надежда, что, повинуясь инстинктивному желанию очистить свое жилище от посторонних, колдун вернет домой и его. Но где теперь его дом?

Воздействие силы ослабло, и Лало удалось приподняться. Однако, он все еще находился в том же самом треугольнике. Злой дух рядом с ним зашипел и потянулся к нему горящими когтями.

— О, непрошеная душа, поторопившаяся явиться на мой зов, назови мне свое имя. — Казалось, Инас Йорл даже не заметил его падения, и Лало начал понимать, что колдовство требует терпения и крепких нервов.

Он поднялся на ноги и подошел к краю треугольника настолько близко, насколько смог осмелиться.

— Это я, Лало. Портретист. Инас Йорл, разве ты не узнаешь меня?

И пока ждал ответа, Лало понял вдруг, что сам он сразу узнал Инаса Йорла, и это было очень странно, ведь смысл приносящего страдания проклятия в том и заключался, что облик колдуна не мог долго сохраняться постоянным. Заворожено Лало посмотрел в истинное лицо чародея.

Он увидел в нем гнев и злость, лежащие за пределами его понимания, через которые лишь слегка проступали признаки проницательности и мучительной любви. В этом лице нашло отражение все великое и ужасное, что составляло внутренний конфликт, переживаемый чародеем, смягчить который могло бы только медленное течение безнадежных лет. И эти годы наступили уже очень давно. Черты его лица были вырезаны безжалостным клинком власти, а затем отшлифованы добротой, придаваемой страданием, и мучительным отчаянием. Ему стало понятно, почему чародей отказался от предложения Лало написать его портрет, и было бы очень интересно узнать, какую же часть своего портрета Инас Йорл больше всего боялся увидеть.

— Инас Йорл, я знаю тебя, но я не знаю, кто я теперь и почему я здесь!

Определенно, колдун теперь заметил его и рассмеялся.

— Ты не умер, если это то, что больше всего беспокоит тебя, и здесь нет и тени волшебства. У тебя что, была лихорадка или та гора, на которой ты женат, ударила тебя так, что ты потерял сознание?

Лало отрицательно покачал головой, пытаясь припомнить.

— Да ничего подобного не было — я просто рисовал, я был один, и….

Колдун внезапно стал серьезным.

— Ты рисовал? Наверное, самого себя? Теперь я понимаю. Бедный маленький карась — ты приоткрыл запретную плотину и был унесен через нее в открытое море. Те, чьи портреты ты написал, могут отрицать истинность того, что они видят на них, но ты не можешь отказаться оттого, что ты рисуешь на холсте без отрицания самого себя.

Лало молчал, пытаясь припомнить все, что с ним произошло. Он рисовал картину, затем отступил от холста, когда она была завершена, и увидел… Голова закружилась, сознание покинуло его — и он упал в глубокую пропасть, наполненную спиралями света и тьмы, стремящуюся поглотить его. Потом какая-то неведомая сила подхватила художника и он оказался перед фасадом, который был ему хорошо известен.

— Таким образом ты убежал как от реальности, так и от изображения, а твое тело лежит сейчас где-то покинутое. Я могу вернуть тебя в него, если ты действительно этого хочешь — но разве ты не понимаешь? Теперь ты свободен! Знал бы ты, что бы я отдал, чтобы достичь того, чего ты невольно… — колдун прервал сам себя. — Но я забыл. Твое тело здорово и молодо…

Лало едва слушал. Его первым неистовым желанием, исполнения которого было бы вполне достаточно, было попросить отправить его в царство теней. Но как потом выбраться оттуда? Смысл происходившего с ним воспринимался на грани сознания, вселяя в него ужас, дразня ложными надеждами и терзая разум подобно огромным крыльям.

И тут крылья появились не только внутри его сознания, но и снаружи; злой дух взвился по спирали и улетел, оставив после себя шлейф искр, воняющих, как паленая шерсть, а изящные силовые решетки, внутри которых находился Инас Йорл, разрушились под действием трещины, возникшей между мирами, через которую ворвались черные крылья с когтями, напоминающими острые мечи.

Боль разорвала его тело на части, и сознание Лало унеслось, сопровождаемое истошным воплем колдуна:

— Сиккинтайр, сиккинтайр!

***

Джилла плотнее запахнула плащ и поспешила по стертым булыжникам Лживой улицы в надежде, что шорох, который она слышит позади себя, это всего лишь шелест листьев, потревоженных ветром. Считалось, что квартал, где жили ювелиры, был более безопасен для пешеходов, чем Базар. Но каждый обитатель дома Джиллы знал, что она ни за что на свете не свернет с намеченного пути.

Тем более сегодня. Она нервно сжала пальцами довольно тяжелый мешочек, висящий у нее на шее, где хранились остатки ее золота. Услуги колдунов стали слишком дорогими. Она прокляла всех — Альтена Сталвига за его некомпетентность и Иллиру, полукровку С'данзо, которая только и смогла сказать, что без колдовства здесь не обошлось: Лало, попавшего в такую переделку; и себя за свой собственный страх.

Шорох позади нее превратился в топот бегущих ног, и Джилла повернулась, преисполненная гневом, вызванным страхом. Ее массивная рука напряглась и ударила первого вора, как только он приблизился. Тот согнулся, издав звук, похожий на звук лопнувшего мяча, и в воздухе блеснул нож, отскочивший со звонким металлическим стуком от ближайшей стены. Джилла опустила другой кулак на голову человека и вступила в борьбу с его компаньоном, прежде чем тот осознал, почему упал его товарищ; она начала трепать его за уши со всей злостью, которой научила ее жизнь на окраине Лабиринта, вкладывая в это всю силу своих могучих рук.

Кровь пела в ее жилах, а большая часть страха была поглощена адреналином, когда она поняла, что хватит и решила, что пора уносить ноги. Позади шевелились, стонали и пытались подняться две избитые ею фигуры.

Энергия воинственного духа несла ее мимо магазинов на ковровом рынке и изумленных взглядов их владельцев, сворачивающих свой товар, ведь солнце уже клонилось к закату, окрашивая город в пламенеющие цвета. Этот воинственный дух сопровождал ее всю дорогу до дверей Инаса Йорла.

Там она остановилась, ее взгляд привлек изгиб медного дракона, украшавшего дверь. Рука легла на холодный металл дверного кольца, но она не решалась постучать. Все сказки о колдунах, которые рассказали ей дети страшными голосами, стоило поведать ей им о том, что она собирается предпринять, вдруг припомнились Джилле.

«Что я делаю здесь? Кто я такая, чтобы вмешиваться в дела колдунов?» Ее внутренний голос звучал спокойно и рассудительно, но в самой глубине ее существа зародилась мысль: «Лало проходил через эту дверь и возвращался домой, ко мне. Почему же тогда я не могу пойти туда, куда ходил он? « Джилла подняла и опустила дверное кольцо.

Дверь отворилась без единого звука. На пороге стоял слепой слуга, о котором она слышала и раньше. В руках он держал шелковую повязку. Облизав губы, которые внезапно стали сухими, Джилла повязала ее вокруг головы и позволила слуге взять ее за руку.

По крайней мере, у нее было преимущество — кое-что она знала. Лало рассказывал ей и о Дарусе, слепом слуге, и о необычных стражниках, охраняющих внутренние покои колдуна. Но звуки шагов по каменной лестнице и ощущение присутствия несметного количества тел, скользящих вокруг, парализовали ее. Змеи всегда внушали ей сильный страх. «Это не змеи, — успокаивала она себя. — Это всего лишь василиски!» А ее пальцы еще сильнее сжимали холодную руку проводника.

Когда они вошли в комнату, где тошнотворный запах жженого мускуса смешивался с запахом серы, она тяжело дышала.

Повязка была снята, и Джилла удивленно осмотрелась вокруг. Каменные стены были покрыты копотью, а на полу лежал оплавленный кусок металла, который когда-то был жаровней. В нише, сделанной в мраморной стене, стояла тахта, и через миг женщина поняла, что холмик на ней, покрытый богатой тканью, есть ничто иное, как лежащий человек. Она скрестила руки на груди и уставилась на него.

— После быка явилась корова, — устало сказал Инас Йорл. — Я должен был это предположить.

— Лало… — Джилла увидела как тонкая рука, что лежала на бархатном покрывале, изменилась, став более мускулистой, с кожей, покрытой тонким налетом голубоватых чешуек. Джилла проглотила обиду и заставила себя не отводить глаз. — Лало находится в каком-то странном трансе вот уже две недели. Я хочу, чтобы ты вернул его душу обратно в его тело. — Она дотронулась до кошелька на шее.

— Оставь себе свое золото, — ворчливо сказал колдун. — Твой муж уже просил меня сделать это, и я согласился. Было бы забавно посмотреть, как отнесется Санктуарий к человеку, который посмотрел в лицо своей собственной душе. Но Лало сейчас за пределами моей досягаемости.

— За пределами твоей досягаемости? — с болью прозвучал голос Джиллы. — Но тебя называют величайшим колдуном Империи! — Она встретила горящий гневом взгляд колдуна. Через мгновение взгляд стал тускнеть, и колдун отвел глаза.

— Я достаточно велик для того, чтобы знать пределы моего могущества, — ответил он с горечью. — Не могу говорить за бейсибцев, но никакое волшебство Санктуария не в состоянии справиться с сиккинтайром. Твоего мужа, женщина, забрали Летающие Ножи. Иди в Храм Ильса и, может быть, жрец Горонеш выслушает тебя. А лучше — иди домой — судьба Лало в руках богов.

***

Сиккинтайр пожирал плоть Лало и глодал его кости до тех пор, пока ветер не заиграл на его ребрах, как на арфе, отбивая ритм на длинных костях его бедер. Его длинные руки художника, лишенные мышц, которые делали их волшебными, трещали, как трещат зимой голые веточки, обращенные к небу.

И когда они стали совсем тонкими, под стать скелету, Лало упал, и мать-земля дала ему новую плоть, наросшую вокруг костей. Покрытый землей, он пролежал год или век, и когда истекло нужное время, он очнулся обнаженным на лесной поляне, усыпанной цветами, словно драгоценными камнями, ощущая свое тело гибким и сильным, как отточенное лезвие.

Он вскочил и пошел без цели, наслаждаясь прекрасной палитрой цветов и ласковым воздухом. Все в нем пело от ощущения нового сильного тела. Где-то зазвучала музыка, и он повернул на звуки.

Дубы начали редеть, и Лало вышел к поросшему травой склону, у подножья которого раскинулось небольшое озерцо, питаемое журчащим водопадом. На берегу он увидел стол, покрытый темно-красной узорчатой тканью с золотыми кистями. На столе стояли хрустальные графины, наполненные вином из Каронны, серебряные вазы с апельсинами из Энлибара, лежали большие блюда с жарены мясом и караваи белого хлеба. «Пир богов», — подумал Лало. И в самом деле, там пировали боги.

— Мы ожидали, что ты придешь, — прозвучал голос рядом с ним. Девушка, более прекрасная, чем самые красивые наложницы Принца Кадакитиса, протягивала ему одеяние из голубого шелка, расшитое драконами, чтобы он оделся; затем наклонилась, чтобы помочь ему натянуть на ноги золотые сандалии. Ее черные волосы ниспадали до самых бедер, отливая голубым в солнечном свете. Когда она подняла лицо и взглянула на него, он угадал в чертах ее лица Валиру, маленькую блудницу, которая позировала ему для портрета Эши, Жрицы Любви, и задрожал, поняв, кто помогал ему.

Она подвела его к месту в конце стола, и он начал есть, довольный тем, что другие боги в это время продолжали беседу между собой, не обращая на него никакого внимания. Рядом с Эши сидел человек, который, как предполагал Лало, был Анен — пузатый и хромоногий, словно пьяница — бывший товарищ Лало. Когда-то они вместе находили забвение, заглядывая в кружки с дешевым вином. Бог явно был чересчур полным, а его румяные щеки горели таким огнем, что могли зажечь даже самое безнадежное сердце. Отдавая дань своей прежней привязанности, Лало торжественно приветствовал его.

Бог заметил приветствие и пристально посмотрел на него. Встретив эти внимательные, серьезные глаза, Лало увидел в них немую печаль и вспомнил, что бог этот ежегодно умирает и рождается вновь. Потом Анен улыбнулся, и по мере того, как радость наполняла сердце Лало, его кубок наполнялся вином, похожим на кровь звезды.

Вино придало ему смелости, и он отважился посмотреть на других — кроткая Тиба, приносящая мир, быстроногий Шальпа, словно тень рядом с ней. Лицо его с первого же взгляда напомнило ему кого-то, кого он часто встречал в «Распутном Единороге», но кого именно, он вспомнить не смог. В суровых чертах Того-Кому-Нет-Имени он видел лицо каждого наемника, которого когда-либо встречал, а грубоватый добрый юмор женщин, красящих ткань в мастерских красильщиков — в лице светловолосой Тилли. Вдруг Лало начал понимать, что узнает их всех — он рисовал их, жил среди них, ничем не примечательных, в Санктуарии.

— Отец, ты избавился от Вашанки, по крайней мере, на время, но жрецы Саванкалы все еще удерживают его храм в Санктуарии! — Эши обратилась к яркому свету во главе стола, на который Лало до сих пор не осмеливался посмотреть.

— До тех пор, пока вполне не сформировалось новое тело Вашанки, его власть потеряна, — прозвучал голос рядом с Лало. — Но Ранканские боги не боятся Меня. Теперь здесь новая богиня, Бей, и мы должны как следует обсудить эту проблему.

— Почитатели ее культа в Санктуарии — беглецы. Но Империя, откуда они спаслись бегством, все еще находится под ее покровительством. Какой же силой она обладает в Санктуарии? — спросила Тилли. На какой-то момент ее муж, Туфир, наклонился вперед, внимательно слушая, и Лало уклонился от его проницательного взгляда. Жрецы звали Туфира другом сиккинтайров, тогда как Илье был их хозяином. Они научили его быть дальновидным. Не он ли приказал привести сюда Лало.

— Я устала от всех этих раздоров, — вздохнула Шипри. — Думаю, что, когда ты возьмешь верх над ранканами, опять наступит мир. Мы, наконец, поладили с Сабеллией, и уверена, с этой новой богиней тоже договоримся. Она ведь все-таки богиня и должна быть благоразумной.

Лало облегченно откинулся назад. Сабеллию он рисовал со своей собственной жены, но в следующее мгновение уже испугался ревности Шипри. С годами Джилла все меньше и меньше напоминала ему Острую-на-Язык, и он уже подумывал о том, чтобы писать с нее портрет Матери-Прародительницы илсигов.

Неожиданно свет, исходящий от лица Ильса, обратился на него. Он вскрикнул и отвел глаза. Даже находясь в этом обновленном теле, он был не в состоянии выдержать его.

— Сын Ильса, подойди ко мне… — Голос звучал резко, больно отдаваясь в ушах, несмотря на то, что Лало прикрыл их ладонями. Он замотал годовой.

— Господин, я служил в храме твоих врагов и боюсь твоего гнева.

— Но я нанес поражение моим врагам. Встань и подойди ко мне!

«Я ведь уже умер, — подумал Лало. — Что же еще он может мне сделать?» — Он открыл глаза. Великий Пророк Туфир ждал, чтобы проводить его к Отцу, который убрал сияние с лица, и очень напоминал теперь лик мраморной статуи в своем Храме.

— С тех пор, как тебя коснулось волшебство, ты нарисовал множество портретов, художник. Что же ты видел?

Лало сосредоточил взгляд на серебряном ожерелье, поблескивающем под темной бородой бога. — Иногда я видел тварей… — пробормотал он, — иногда — дьяволов, а иногда — и… богов.

— А когда ты почувствовал в себе дар, полученный от волшебника? — продолжал неумолимый голос.

Лало пожал плечами, но Туфир не давал ему уйти от ответа. В нем чувствовалась обида, которая заставила Лало смутиться, а кроме того — сильное (о ужас) желание уничтожить его и в то же время готовность к любви (что испугало его еще больше). Лало неожиданно почувствовал в себе всю глубину таящейся в нем нерастраченной творческой силы.

— Раньше ты служил Инасу Йорлу и жрецам Вашанки, но теперь, сын мой, ты будешь служить мне, — прозвучал голос Ильса.

Лало увидел перед собой белый холст и кисти, которые были настолько лучше тех, которыми он обычно пользовался, насколько лошадь породы Трес превосходила Подветренного осла, и палитра с такими красками, за секрет изготовления которых любой мастер в Санктуарии отдал бы душу. Правая рука Лало начала наполняться силой, которая все росла и росла, как бы готовясь к творчеству. Он нащупал кисть и окунул ее в краску) цвет которой можно было бы определить как более, чем алый, и тронул ею холст. Он почувствовал, как волна творческой энергии взрывоподобно прорвалась через кисть, освобождаясь подобно любовному оргазму.

Его рука двигалась быстро, расцвечивая холст багряными цветами, затем возвращалась к палитре за сияющим золотом и в завершении за оттенками опалово-голубого. Он отступил назад, выпустив кисть из руки. Сам холст и изображение на нем увеличились, изогнулись, и холст взлетел в воздух, сияя.

Эши засмеялась и захлопала в ладоши, а Туфир улыбнулся своей слабой страдающей улыбкой. Лало смотрел на это миниатюрное творение, которое родилось из-под его рук и теперь парило между деревьями.

— Раньше ты обладал даром изображать Истину, беря ее из реальной жизни, — прозвучал шепот Ильса, отдаваясь в самых дальних уголках души Лало. — Теперь ты сможешь воплощать в Реальность Истину так, как ты ее себе представляешь. Ты все еще не понимаешь, кто ты?

***

О ты, Благословенная Мать Всего Сущего, Мы все, твои дети, потерявшие свой путь, обращаемся к тебе, Прости нас и храни ото всяческих бед, Храни нас и помоги найти дорогу домой в конце наших дней.

«Святая Шипри, Мать Всего Сущего, если ты любишь своего Господина, выслушай меня!» Бормотания Джиллы утонули в прекрасном благозвучии гимна. «Выслушай меня и помоги мне вернуть мужа…»

Здесь, в часовне Матери, потрескивали свечи, разбрасывая разноцветные искры, и при их свете с трудом можно было обнаружить следы достаточно грубого ремонта, произведенного в тех местах, где удар молнии, посланной Вашанкой, разрушил стену. Джилла спряталась в тени, когда одетая в голубые одежды жрица прошла туда и обратно перед мраморным изображением богини, продолжая свое пение.

Что бы ни разрушали люди, все воссоздается Тобою, Ты питаешь все сущее своей благотворной грудью; Твоя сущность — источник жизни, а когда она кончается, Мы вновь обретаем покой в Твоем святом чреве.

— А что если Лало уже спасен и находится под ее защитой? — подумала Джилла. — Наверное, богам нужен талантливый художник, а кого еще может предложить Санктуарий, кто бы сравнился с ним по таланту. — Она склонила голову, покачиваясь взад и вперед в такт продолжавшемуся пению, с благодарностью принимая замкнутый круг жизни и смерти, и слезы, которые она так долго сдерживала, дождем брызнули на мраморный пол.

Жрицы закончили обряд, и в часовне наступила тишина. Джилла ощутила прикосновение Ванды к своему плечу. Она позволила дочери вывести ее на яркий солнечный свет Санктуария.

— Ничего не говори мне, — сказала Ванда. — Горонеш даже не будет встречаться с тобой, а те святоши, которые служат Шипри, сказали, что эта потеря есть часть того бремени, которое должна нести женщина.

Джилла оглянулась назад на золотое здание Храма, все еще на половину обнесенное лесами. — Разве это так уж эгоистично — хотеть, чтобы Лало вернулся ко мне? Я думала, что я сильная, но оказалось, что он просто необходим мне!

— Конечно, это так! — решительно сказала Ванда. — Так же, как и нам всем! — Ее волосы сияли на солнце, отливая медью, как волосы Лало в годы его молодости. Но в ее серых глазах стояла тревога. Джилла проглотила остатки слез и живо вытерла глаза.

— Ты права. Я не знаю, что на меня нашло! — А теперь не хочешь ли ты пойти со мною к Леди Куррекаи?

Впервые за все то время, как они покинули Храм, Джилла обратила внимание на то, где они находятся, и поняла, что вместо того, чтобы свернуть на Дорогу Храмов, ведущую к городу, они шли вдоль открытой стены Дворцовой Площади. Она вздохнула.

— Очень хорошо! Колдуны и боги Санктуария не смогли мне помочь. Посмотрим, что могут сделать чужестранцы!

Принц любезно предложил Бейсе и ее двору занять комнаты во Дворце, хотя, вероятнее всего, он проявил добродетель скорее по необходимости. Джиллу интересовало, как же все они смогли разместиться внутри Дворца. Для нее было совершенно очевидно, что это место было осквернено присутствием бейсибских высокопоставленных лиц, одетых в отделанные кружевом брюки и свободные камзолы или блестящие юбки. Кроме того, все они повально увлекались высокими воротниками. Ей показалось, что бейсибцы превосходили численностью дворцовых слуг, носящих шелковые пояса и исполняющих свои обязанности с такой нарочитой торжественностью.

Джилла взглянула на свою дочь — она, как обезьянка, переняла бейсибскую моду для своего платья, выкроенного из старого платья своей хозяйки, подол которого был отделан блестящими золотыми нитями. Поможет или не поможет эта бейсибская женщина? В свое время Джилла и Лало приложили немало усилий, используя все свои дворцовые связи, чтобы пристроить туда дочь.

Леди Куррекаи занимала покои на втором этаже Дворца, рядом с апартаментами камергера, примыкающими к саду на крыше, который находился на попечительстве самой Бейсы. Если Джилла правильно поняла Ванду, когда та рассказывала ей о политической жизни бейсибцев, то Куррекаи приходилась кузиной Королеве Шупансее, правда не по прямой линии. Поэтому она не могла претендовать на престол Империи, но была достаточно благородного происхождения, чтобы держать священных змей и готовиться стать жрицей.

Джилла вздрогнула, подумав о змеях. Василиски Инаса Йорла были достаточно неприятны, и сейчас ей предстояло вновь столкнуться с чем-то ужасным. «Должно быть я все-таки люблю этого человека, иначе давно убежала бы домой», угрюмо подумала она.

Но они уже были у дверей, и отступать было поздно. Она почувствовала аромат каких-то благовоний, похожий на горький запах сандалового дерева.

— А! Мать моей маленькой подружки. Добро пожаловать… — приветствовал их довольно низкий голос с легким акцентом. Женщина, поднявшаяся им навстречу, когда они вошли, была такого высокого роста и такого плотного телосложения, что Джилла почувствовала себя почти маленькой. Она сверкнула великолепием расшитой нижней юбки из малиновой парчи, покрытой золотым узором, под которым едва можно было различить изначальный рисунок. Поверх этой юбки был надет бархатный кринолин глубокого синего цвета и корсет из точно такого же материала с длинными узкими рукавами. Джилла раньше даже и не догадывалась, что знатные бейсибские женщины не носили верхней одежды — их груди оставались совершенно открытыми. У Куррекаи они были полными и крепкими, а их соски замысловато разрисованы ярко-красными и золотыми красками.

— Садитесь. Я пошлю за чаем. — Леди Куррекаи хлопнула в ладоши, опускаясь на кушетку и шурша шелком. Ванда подвинула матери подушечку, и Джилла, которая постоянно ощущала в себе тревожное желание уйти, с благодарностью села.

— Ваша дочь очень хорошая помощница, — продолжала леди с томным видом. — Она такая быстрая и у нее такие чудесные волосы.

Ванда покраснела, взяла поднос из рук бейсибской женщины, которая принесла его к дверям комнаты, и поставила на низенький столик, украшенный сложной резьбой по красному дереву, начав разливать чай. Чайный сервиз был изготовлен из фарфора, такого тонкого, что казался прозрачным, а Джилла вдруг осознала, что не меняла платье с тех самых пор, как заболел Лало, и что ее волосы растрепались.

Ей хотелось поскорее перейти к цели своего визита и уйти отсюда, но знатная женщина вдыхала аромат чая, будто ничего кроме этого в мире не существовало. Ванда оставалась перед ней на коленях до тех пор, пока Куррекаи не кивнула головой и, наконец, не сделала один церемонный глоток. После этого Ванда повернулась и налила чай в чашки матери и себе. Джилла подозрительно попробовала напиток и нашла его странным, но довольно приятным на вкус. Она быстро выпила чай и теперь неуклюже держала чашку на коленях, в то время, как леди пила его с бесконечной неторопливостью. Наконец она вздохнула и поставила чашку.

— Моя Госпожа, — сказала Ванда нетерпеливо, — я рассказывала вам о странной болезни моего отца. Нам не удалось найти никого в этом городе, кто смог бы вернуть нам его, но ваши люди мудрее нас. Не могли бы вы помочь нам?

— 0, дитя! Я отношусь к твоему горю, как к своему собственному, но что, ты полагаешь, я могу сделать? — Голова Куррекаи повернулась в жестком воротнике, голос ее звучал очень участливо.

— Я слышала… — Ванда судорожно вздохнула, и голос ее стал на тон выше. — Я слышала, что яд змеи обладает множеством удивительных свойств…

— О, моя дорогая подружка, — вздохнула Куррекаи и откинулась назад, в одном из разрезов ее кринолина появилось алое мерцание змеиного язычка, а затем узкое длинное тело — змея медленно выскользнула из своего убежища и лениво свернулась в складках нижней юбки. Джилла, как загипнотизированная, уставилась на выбрасываемый вперед алый язык змеи и ее блестящие, как бриллианты, глаза.

— То, что ты говоришь — правда. Яд может быть сильным стимулятором, если его правильно… приготовить. Но твой отец не принадлежит к моим людям. Яд может погубить его.

— Но ведь все-таки есть шанс? — Все муки, испытанные за последние три недели, нахлынули на Джиллу, и в этот миг она обрела голос — эта женщина должна согласиться помочь им!

— Я не хочу убивать мужчин Санктуария. — Поворот головы леди Куррекаи был очень категоричен.

Джилла поднялась, в то время как Ванда все еще сидела неподвижно. Бейсибская женщина начала обдумывать ситуацию, принявшись ходить по комнате. Когда она остановилась, змея находилась всего лишь в футе от вытянутой руки Джиллы. Алая голова метнулась вверх, подобно пламени, и начала монотонно раскачиваться.

— Мама, не двигайся! — резко прозвучал свистящий шепот Ванды.

Джилла оставалась спокойной: она достигла своей цели, глядя впервые прямо в круглые глаза леди Куррекаи.

— А женщин Санктуария? — хрипло спросила она. — Почему бы и нет? В том случае, если Лало умрет, я умру тоже. Так почему бы не здесь?

Джилла выдержала бесконечно долгий немигающий взгляд женщины. Леди Куррекаи пожала плечами и почти беззаботным движением поставила ладонь между Джиллой и красным пятном, которое тут же нанесло удар по ее руке.

С подступившей к горлу тошнотой Джилла качнулась на пятках назад. Всего лишь через секунду змея повисла, вонзив зубы в мякоть большого пальца Куррекаи. Потом змея начала дергаться, и женщина сбила ее легким щелчком среднего пальца, слегка встряхнув при этом. Змея скользнула обратно в прорезь ее кринолина.

— Во имя Святой Бей, Великой Матери! — Куррекаи заговорила резко и громко, а потом вдруг стала очень спокойной, и глаза ее сделались такими же бесцветными, как глаза Лало. Джилла наблюдала за всем происходящим, трясясь от ужаса. Что будет, если эта бейсибская женщина умрет прямо здесь? Ванда пробралась поближе к матери и ухватилась за нее, как обычно делала, будучи маленькой девочкой.

Когда леди наконец-то пошевелилась, раздался долгий вздох облегчения. Но Джилла так и не поняла, кому из них троих этот вздох принадлежал. Громадная капля крови, похожая на неограненный рубин, катилась по пальцу леди. Она огляделась и движением головы сделала знак Ванде.

— Принеси мне маленькую хрустальную бутылочку из комнаты, похожую на те, в которых обычно держат духи.

Ванда вскочила на ноги, чтобы выполнить приказание. В это время леди Куррекаи вновь повернулась лицом к Джилле.

— Я сделала попытку преобразовать яд с помощью моей крови, но он должен быть использован немедленно. Сделай на теле своего мужа такую царапину, чтобы появилась кровь, и нанеси каплю этой крови на рану. — Она вынула пробку из бутылочки, которую подала ей Ванда, коснулась ею капли крови и опять вставила в бутылочку, слегка встряхнув. И сжала палец, чтобы выдавить вторую каплю, а затем и третью.

— А теперь иди и сделай так, как я велела, и быстро. — Она еще плотнее прижала пробку и протянула бутылочку Джилле, Потом осторожно слизала с пальца липкое пятно. — И запомни, я тебя предупреждала — опыт может не удаться.

— Да благословит Вас Матерь Всего Сущего, леди, и пусть обойдут Вас стороной любые обиды. — Женщина уже была на ногах. — По край ней мере, Вы пытались помочь мне.

Они торопились по коридору. Ванда бежала вприпрыжку, чтобы поспевать за широкими шагами матери и говорила, стараясь не повышать голоса.

— Мама, как ты могла это сделать? Я так испугалась! Мама, ты же могла умереть!

Джилла молча шагала вперед, а те, кого они встречали, отскакивали в стороны с ее пути. Так они пересекли Площадь, прошли через Западные ворота, оказавшись на знакомых улицах Санктуария. Только там они остановились, чтобы перевести дыхание. Обернувшись, Джилла встретилась взглядом с широко открытыми глазами дочери.

— Ванда, ты уже женщина, причем достаточно взрослая, чтобы позаботиться о младших, если это будет необходимо, и чтобы понять то, о чем я хочу тебя попросить. Если это сработает, ты должна дать мне обещание никогда не рассказывать своему отцу, что я сделала для него.

— А если нет? — очень тихо спросила Ванда. Джилла окинула пристальным взглядом кипящую вокруг нее жизнь, увидев ярко освещенные солнечным светом загорелые лица, услышав шум ссор и смех, ощутив богатую смесь запахов улицы, и на минуту ей показалось, будто она потеряла кожу и стала частью всего этого.

— Я родила семерых детей, двое их которых умерли, и прожила с этим капризным человеком двадцать шесть лет, — сказала она медленно, — и только теперь поняла, что могла бы пожертвовать всем этим городом за одну только прядь его волос. Если зелье, которое я собираюсь ему дать, убьет его, — она потрясла рукой, в которой была зажата хрустальная бутылочка, — прости меня, Ванда, но я уйду вслед за ним.

***

Лало-бог творил женщину-богиню, такую же прекрасную, как Эши, такую же щедрую, как Шипри, такую же мудрую, как Сабеллия и такую же дорогую для него, как кто-то, кого он никак не мог вспомнить. Кисть вспыхивала золотом вокруг ее головы, словно солнечный свет. На полотне он запечатлел и спелость груди, которая могла бы выкормить дюжину детей, и роскошь бедер, и кожу, более гладкую, чем шелк из Сихана… Лало улыбнулся, а кисть двигалась сама собой, придавая этому белому телу розоватый оттенок, подобный цвету створок внутри раковины.

Закончив, он отступил от мольберта, улыбаясь, а изображение женщины, которую он рисовал, повернулось к нему, взяв его за руку.

Он ожидал, что это произойдет, поэтому протянул другую руку, чтобы обнять ее, но она вывернулась, увлекая его за собой, и они полетели все быстрее и быстрее, пока луга вокруг не слились в одно сплошное зеленое пятно.

— Остановись! Куда мы несемся?

Рядом с рекой есть тенистая беседка, где мы можем прилечь, и… о, Дьявол! Если бы Она только остановилась и хотя бы на минутку повернула к нему свое лицо, он сразу бы вспомнил, как ее зовут!

Облака клубились вокруг него, грохотал гром. Он начал терять чувство пространства. Кисть была выхвачена из его рук.

— Кто ты? — закричал он. — Куда ты несешь меня?

Обжигающие ветры унесли его сознание. Единственное, что он еще мог ощущать, было властное пожатие, удерживающее его руку. Мир раскололся на боль и тьму, но сквозь облака, вьющиеся вокруг него, он смутно различал слабые образы — вычурное великолепие большого города, развевающееся знамя Императора; войска, медленно ползущие, словно полчища муравьев, по равнинам; горы, содрогающиеся от сражений людей и колдунов; здесь и там очаги густой тьмы, где силы еще более жестокие, чем человеческие, вели сражение за господство.

Вдруг он увидел под собой знакомые очертания гавани, путаницу домов и тускло сияющий золотом храм. Боль стиснула его своими огромными руками, и он упал.

***

Во рту у Лало было так же противно, как в навозной куче у «Распутного Единорога», и чувствовал он себя так, будто пасынки проводили у него в голове тактические маневры. За исключением досадливого пульсирования в руке, он вообще едва ли чувствовал свое тело. И Джилла звала его.

«Святой Анен, да будь я проклят тобою, если еще раз отведаю этого вина», — думал он, совершенно сбитый с толку.

Тщетно пытался он вспомнить, что же это было за вино, и с ужасом понял, что не в состоянии вспомнить ничего из приключившегося с ним. Это его обеспокоило. Джилла, должно быть, страшно разозлилась из-за того, что ей пришлось тащить его домой. А судя по привкусу, который ощущался во рту, он, наверное, ко всему прочему, еще и заболел.

Он застонал, страстно желая вновь потерять сознание.

— Лало! Лало, мой дорогой, ты очнулся! Негодник, я слышала, что ты очнулся — открой глаза и посмотри на меня!

Что-то влажное покатилось по его щеке, и кто-то рядом с ним подавил рыдания. Джилла? Джилла?! Но она никогда не рыдала над ним после его кутежей — может, его окатили холодной водой, и это вовсе не слезы. А, все-таки, сколько же времени он был без сознания?

Лало с величайшим трудом, как если бы открывал старый замок ржавым ключом, продрал глаза.

Он лежал на тюфяке в своей студии. Альфи и Латилла тихо жались у его ног, глядя на него широко раскрытыми, испуганными глазами. Ванда стояла позади них, но и у нее было такое выражение лица, будто бы она только-только оправилась от страха. Он перевел взгляд в другую сторону, все еще не веря в то, что может двигать головой. Рядом с постелью он увидел Джиллу. На ее лице было написано страдание, а глаза были красными от слез. Как только их взгляды встретились, они вновь наполнились слезами.

Ни о чем, не думая, он потянулся и смахнул слезы с ее щеки, а затем пристально посмотрел на свою руку. Она была мертвенно бледная, испещренная прожилками, и очень тонкая. Теперь, когда к нему возвращались остатки сознания, он ощутил необычайную легкость, а его другая рука так крепко ухватилась за простыни, словно с их помощью он пытался удержаться в этом мире.

— Джилла, я болен?

— Болен! Можно сказать и так, я не знаю, чем еще это может быть, — воскликнула Джилла, а Ванда вскочила на ноги.

— Отец, ты в течение трех недель лежал в состоянии транса! — прибавила Ванда.

Три недели? Но ведь сегодня днем он… рисовал… Он смотрел в зеркало и потом… Лало задрожал — память вернулась к нему. Его глаза наполнились слезами от воспоминаний красоты, увиденной им в другом мире, но Джилла положила руки ему на плечи и, встряхнув, вернула его к реалиям этой жизни.

Лало посмотрел на жену долгим взглядом, через покров ее расплывчатых черт, увидев лицо богини, что принесла его домой. Внутренне сосредоточившись, сквозь знакомую маску веселости дочери он увидел и узнал другое лицо. Только двое младших детей не напомнили ему никого, оставаясь самими собой.

«Итак, — подумал он, — теперь мне не понадобятся кисти, чтобы выразить мое видение мира». Он лег опять, пытаясь внедрить все, что с ним произошло, в свою память — память обычного человека, каким он и был всегда.

— Ну, как ты себя чувствуешь? Может быть хочешь чего-нибудь? — Джилла кончила тереть глаза и высморкалась в уголок передника.

— Значит, я не ел целых три недели… — улыбнулся Лало.

— Ванда, там на плите суп, — быстро сказала Джилла. — Иди подогрей его, и вы, малыши, идите с ней. Вы уже повидались с отцом, и теперь нет необходимости путаться здесь под ногами. Все будет хорошо.

Джилла нервно суетилась по комнате, поправляя одеяла, взбивая под Лало подушки, чтобы он мог сидеть в постели, и отодвигая стулья к стене. Лало согнул пальцы, чувствуя в них покалывание, свидетельствующее о том, что кровь снова начала свободно циркулировать, и удивляясь, откуда у него на руке царапина.

Рядом с тюфяком в беспорядке были свалены какие-то листы бумаги, там же валялся обломок угольного карандаша. «Интересно, могу ли я рисовать?» — подумал Лало, и, видя, что жена не смотрит на него, пододвинул к себе листок бумаги, достал карандаш и провел линию, другую, потом нанес штриховку — на бумаге вскоре возник общий вид на Санктуарий с высоты птичьего полета. Он смотрел на него некоторое время, не отрываясь и даже не осмеливаясь выразить словами то, что неожиданно почувствовал: перед его глазами стояла панорама города и была она в точности такой, какой он видел ее во время своего путешествия.

Лало криво усмехнулся и бросил уголь. «Что я хотел сказать этим? «

К нему подошла Джилла с миской дымящегося супа в руках, села рядом с постелью и зачерпнула ложкой ароматную жидкость. Лало осторожно подул на свой рисунок, смахнув с него угольную пыль, и отложил в сторону. Когда Джилла поднесла ложку к губам, он послушно открыл рот. «Я вполне бы мог сделать это сам», — подумал художник. Но тут же решил, что процесс кормления очень необходим сейчас самой Джилле. Горячая жидкость смягчила горло. Казалось, что тело впитывает влагу, как губка.

— Ну, пока достаточно, — сказала жена, принимая тарелку.

— Суп был очень хорош, — Лало посмотрел на нее, удивляясь, как мог он увидеть в ее лице что-то от той богини. И нахмурился. — Я рисовал картину, Джилла. Что с ней стало?

Она кивнула в угол. — Да вон она. Ты хочешь взглянуть? — И прежде, чем он смог остановить се, прошла в угол, подняла холст и поднесла поближе к нему, прислонив к стене.

Он стал пристально рассматривать свою работу, изучая ее точно также, как несколько минут назад изучал лицо жены, и понял, что ему никогда не удастся забыть то путешествие, из которого он только что возвратился. Ему есть, что вспомнить.

— Автопортрет, — задумчиво сказала Джилла. — Но мне не хотелось смотреть на него раньше.

Лало подумал, что, по крайней мере, в этом их желания совпадали.

— Почему же? — спросил он все же, прочистив горло.

— Ты должен знать, — сказала она медленно, — что именно так ты всегда смотришь на меня.

Она накрыла своей рукой его ладонь, и ему внезапно стало легко и весело. Он вновь откинулся на подушки. В ушах зажужжало — нет, это была всего лишь муха, кружащая на середине комнаты. На минуту Лало задумался, а потом, чувствуя себя немножко дураком, бросил взгляд на лист бумаги, который все еще лежал у него на одеяле.

Он был чистым. Лало быстро взглянул на муху и увидел, что она, кружась, приблизилась к зеркалу, задержалась там на мгновенье, а затем, словно преисполнившись каким-то желанием, жужжа, вылетела через окно прочь из комнаты.

# Роберт Асприн. Крылья рока

## Роберт АСПРИН. ИНТЕРЛЮДИЯ

В Санктуарии птицы черного цвета. Все, от ястребоподобных хищников до крошечных пташек, питающихся зернышками, черны, как сердце вора.

Странно, но Хаким, еще недавно слывший лучшим рассказчиком города, раньше никогда не задумывался над этим фактом.

Только сегодня утром, когда при дворе бейсы шли разборки между бейсибскими родами и разговор велся исключительно на их непонятном языке, а советнику императрицы, коренному жителю Санктуария, не оставалось ничего иного, кроме как томиться от безделья и размышлять, эта мысль пришла ему в голову. Выработавшаяся в таверне «Распутный Единорог» привычка заставила Хакима расположиться спиной к стене так, чтобы хорошо видеть двери, — при этом открылся прекрасный вид из окна на внутренний двор. Тут-то Хаким и поймал себя на мысли, что внимательно присматривается к повадкам птиц.

Появившись в Санктуарии, бейсибцы привезли с собой, помимо золота и змей, большое количество морских неперелетных птиц, которых они называли «бейарл» (своих змей они называли «бейнит», цветы — «бейоса», а богиню — Матерь Бей). Каждый день пришельцы разбрасывали по двору хлеб и крошки со стола, чтобы покормить своих пернатых спутников. А птицы Санктуария, не желая отличать внутренний двор дворца губернатора от помойки Лабиринта, тоже с шумом слетались на эту дармовую кормежку, жестоко воюя с бейарл и между собой, — хотя корма было столько, что вполне хватало на всех. Утро сегодня ничем не отличалось от других: черные птицы пронзительно кричали и били крыльями, отгоняя вновь прибывающих, а иные ожесточенно преследовали пытающихся улететь прочь с куском, слишком большим, чтобы съесть его на месте.

Но вот две белые бейарл — птицы, для которых и предназначалась эта трапеза — величественно спланировали во двор. В тот же миг все внутренние распри между черными птицами были забыты: единой черной тучей они накинулись на пришельцев. Хотя нет, отметил рассказчик, некоторые, наиболее умные птицы остались на земле, поспешно пожирая еду, пока их товарки отвлеклись на время.

Хаким мысленно улыбнулся. Все в Санктуарии ведут себя одинаково — даже птицы. Что-то белое на крыше напротив окна привлекло его внимание. Небольшая бейарл уселась рядом с черной птицей, раза в полтора больше ее размером. Время от времени птицы начинали бить крыльями и трясти головами. Рассказчик не имел опыта в орнитологии и не мог понять, что же они делают: не похоже, чтобы эта парочка хотела совокупиться, но и драться они тоже не собирались. Возможно…

— Хаким!

Рассказчик повернул голову и обнаружил, что аудиенция завершена и просители удалились. Шупансея, бейса Бейсибской империи, приподнялась на локте, по обыкновению лежа занимаясь государственными делами, и взирала на него своими большими нечеловеческими — немигающими — глазами цвета темного янтаря. Она была молода, чуть старше двадцати, стройная, светлокожая, с белыми волосами до бедер, спадающими на подушки чарующими каскадами, сравниться с которыми могли надеяться лишь лучшие шелка. По бейсибскому обычаю ее юно-упругая грудь была обнажена, и ее темные соски, покрытые татуировкой, не отрываясь, смотрели на Хакима — точь-в-точь как глаза бейсы.

Разумеется, возраст Хакима был достаточно преклонным для того, чтобы это зрелище оставило его безучастным — почти.

— Да, о императрица?

Прервав свои размышления (и взгляд), стараясь не заходить слишком далеко, он поклонился. Еще будучи простым уличным рассказчиком, Хаким всегда вел себя учтиво по отношению к тем, кто давал ему несколько медяков за доставленное развлечение. Теперь, получая щедрое жалованье в золоте, он и вовсе превратился в саму учтивость.

— Подойди ближе, — позвала императрица, величественно протянув руку. — Мы думаем, что при решении следующего вопроса нам может понадобиться твой совет.

Еще раз поклонившись, Хаким с неторопливым достоинством занял место рядом с бейсой, с тайным удовольствием взирая на завистливые взгляды, которые бросали на него другие придворные. Зато короткое время, что рассказчик находился при дворе, он и императрица прониклись друг к другу большим уважением, больше того, они обнаружили, что нравятся друг другу.

Именно это обстоятельство и обеспечило Хакиму особое ее расположение. Хотя внутренне он подозревал, что его возвышение было не столько выражением признательности бейсы ему лично, сколько способом приструнить соплеменников. А хоть бы и так, он все равно наслаждался этим положением.

Ввели следующих просителей, и Хаким прилежно переключил свое внимание на дела насущные. Трое из вошедших бейсибцев были ему не знакомы; он лишь определил, что они не принадлежали к знати из рода Бурек, а значит, были рыбаками из рода Сетмур. В горожанах же он сразу признал столпов братства рыбаков Санктуария: Терци, Омата и Панита, которого все звали Старик. Странно, обычно граждане Санктуария появлялись при дворе в обществе бейсибцев только тогда, когда одни из них имели серьезную жалобу на других. Среди вошедших же не ощущалось никакой враждебности.

— Приветствую тебя, Монкель Сетмур, глава рода, — на певучем пиджин-ранкене , ставшем в последнее время самым распространенным наречием в городе, произнесла Шупансея. — Вы так давно не радовали наших глаз своим присутствием. Что привело вас сегодня?

Самый маленький ростом и, возможно, самый молодой бейсибец, волнуясь, шагнул вперед.

— Приветствуем тебя, о императрица. Мы.., мы пришли сюда в этот счастливейший день для того, чтобы просить твоего благословения и помощи в нашем начинании.

Бейса задумчиво кивнула, хотя Хаким заметил недоумение в ее движении. Ему-то самому было все понятно: прошение денег звучало одинаково на любом наречии.

— Расскажи нам подробнее, глава рода, — попросила императрица.

— Общеизвестно, что прибытие нашего флота ввергло в хаос систему снабжения города продовольствием, — тщательно проговаривая слова, начал юноша, очевидно, выучив свою речь наизусть. — Поскольку все окрестные сельскохозяйственные угодья оказались истощены, на долю рыболовных судов выпала задача кормить значительно возросшее число жителей города…

— Да-да, — оборвала его Шупансея. — Так в чем заключается ваше начинание?

Монкель в поисках поддержки обернулся к своим товарищам.

— Мы — то есть род Сетмур и рыбаки Санктуарии — просим позволения и финансовой поддержки на строительство судна.

— Судна? — Бейса села. — У причала гниет на якоре пятьдесят с лишним судов. Если вам нужно судно, берите любое из них.

Глава рода кивнул: он ждал такого ответа.

— О бейса, наши суда построены для длительных морских путешествий и безопасной перевозки людей и грузов. Они плохо приспособлены для рыбной ловли. А местные рыбаки не в состоянии обеспечить рыбой все население города. Их плоскодонки могут плавать лишь вблизи берега, а наши небольшие патрульные суда, которые способны преследовать косяки рыб в открытом море, не имеют таких просторных трюмов, как лодки местных жителей. Вот почему мы решили построить судно нового типа, такое же просторное внутри, как лодки Санктуария, и такое же мореходное, как наши корабли. Мы просим твоего дозволения заложить киль и.., э.., просим твоей поддержки.

— Но почему большие суда не могут?..

Хаким громко откашлялся. Шупансея умолкла, ожидая, что скажет ее советник.

— Бейсе требуется время, чтобы обдумать ваше предложение и посоветоваться с принцем Кадакитисом, перед тем как принять решение. За ответом возвращайтесь завтра.

Монкель остекленевшими глазами посмотрел на императрицу, пораженный немыслимостью того, что простой смертный говорит за воплощение Матери Бей. Бейса кивнула и махнула рукой, отпуская просителей.

— Благодарим тебя, о императрица, — запинаясь, выдавил юноша, кланяясь и пятясь назад. Остальные последовали его примеру.

Некоторое время спустя, отпустив прочих придворных, Шупансея похлопала по краешку дивана, приглашая Хакима сесть рядом.

— Скажи нам, мудрец, — улыбнулась она, — что такого видишь ты в желании Сетмура построить новое судно, чего не видим мы?

Рассказчик тяжело опустился на подушки; всякие формальности исчезли, как было всегда, когда они с императрицей оставались наедине.

— Дожив до преклонных лет, выучиваешься ценить время.

Одной из немногих привилегий быть императрицей, и даже принцем, является возможность подумать, прежде чем принимать решение. Короче говоря, я испугался, что, пытаясь сразу дать ответ на просьбу о строительстве нового рыболовного судна, вы можете упустить более важные проблемы, которые затронуты в этом деле.

— Ты говоришь загадками, — нахмурилась бейса. — Мы всегда были откровенны друг с другом. Скажи прямо, это новое судно необходимо?

— Понятия не имею, хотя, думаю, следовало бы положиться на мнение тех, кто живет промыслом рыбы. Я хочу сказать, что, независимо от того, необходимо оно им или нет, судно должно быть построено, если вы хотите разрешить ваши более важные проблемы.

— Ты уже дважды упомянул более важные проблемы. Говори яснее, мудрец, после целого дня, проведенного с придворными и подданными, мы не можем решать загадки.

Поднявшись, Хаким начал расхаживать взад-вперед.

— Самая важная проблема — трения во взаимоотношениях между нашими народами. В городе по-прежнему много убийств и ненависти, и с каждым днем все становится еще чуточку хуже.

Если мы собираемся жить в Санктуарии, не разрушая город и собственные души, необходимы мир и согласие. И они должны с чего-то начаться.

Откинувшись назад, Шупансея пристально оглядела его застывшими жесткими и не по годам зрелыми глазами. На какой-то миг она снова стала бейсой, живым воплощением Матери Бей, а не просто молодой женщиной.

— Мы не ждали в Санктуарии цветов и торжественных встреч, — решительно сказала она. — У рода Сетмур есть пословица: «Новая рыба покупается кровью». Мы знали, что там, куда мы плывем, будут осложнения, возможно, даже смерть; но бейсибцы меняются медленно и еще медленнее принимают нежелательные перемены. Вот почему мы удерживались от возмездия, когда убивали наших людей. Мы надеялись, что достаточно будет золота, но если вам нужна наша кровь, вы ее получите — вместе со своей собственной.

Разозлившись, Хаким сплюнул на полированный пол. Бейса угрожала не часто, и это получалось у нее плохо.

— У нас тоже есть пословица, — парировал он. — «Никогда не плати ту цену, которую просят, — даже если можешь позволить себе это». Не будьте настолько слепы, чтобы не увидеть первого позитивного знака, забрезжившего в этом деле. Вы обратили внимание на состав просителей? Бейсибцы, илсиги и ранканцы все вместе предлагают совместное начинание, вместо того чтобы резать друг другу глотки. Какое дело до того, необходимо ли на самом деле это судно, — лишь бы они строили его!

Точеная грудь поднялась и упала со вздохом.

— А.., понимаем твою мысль. Судно будет построено, не считаясь с затратами.

— Чепуха, — усмехнулся Хаким, — никогда не плати запрошенную цену. Заставьте их предоставить смету, оспорьте каждую доску и каждый гвоздь. Вас все равно обманут, но не стоит позволять им думать, что деньги для вас не имеют значения. Да, и еще, вы должны предварительно обсудить это дело с принцем.

— Почему?

Она спросила искренне, и от этого Хакиму сделалось еще больнее.

— В Санктуарии плохо с деревом, а строительство нового судна потребует лесозаготовок. Многие поколения губернатор был защитником наших скудных лесов. И если вы действительно оставили Кадакитиса губернатором, значит, именно он должен выпустить эдикт о деревьях — в противном случае нет нужды изображать из него наместника или кого там еще.

Улыбнувшись, бейса кивком выразила понимание и собралась было сказать что-то еще, но тут в зал вошел сам принц.

— Шупансея, я гадал… О, привет, рассказчик.

— Ваше высочество, — ответил Хаким, кланяясь принцу так же низко, как бейсе.

В настоящее время принц со своими приближенными жил в Летнем дворце — недостроенном сооружении недалеко от Низовья, так как дворец губернатора он уступил бейсе уже через два дня после ее прибытия. Хаким пытался оградить свой слишком чувствительный к сплетням слух от свидетельств постоянно растущей близости между принцем и бейсой, но это было почти невозможно. Принц редко находился в Летнем дворце и вообще далее, чем в нескольких шагах от Шупансеи, его наложницы были отосланы в столицу, а Молин Факельщик, которому полагалось быть выше подобных вещей, похоже, поощрял это.

— Лишь один пустяк перед тем, как мы сможем остаться наедине, — ослепительно улыбаясь, обратилась к Кадакитису Шупансея. — Скажи, ты не будешь возражать, если ради того, чтобы жители города и мои подданные работали вместе, свалят несколько деревьев?

— Если тебе нужны деревья, бери их хоть все, — небрежно пожав плечами, с такой же ослепительной улыбкой ответил принц.

— В таком случае, полагаю, мне следует удалиться, о императрица. Думаю, теперь решено все.

Выйдя из зала аудиенций, Хаким прислонился к дверям, пытаясь совладать со своим раздражением и.., да, страхом, вызванным этим разговором. Неужели теперь Санктуарий является собственностью Бейсиба полностью и бесповоротно? Рассказчику нравилась императрица, он всегда давал ей искренние советы, но Хаким был гражданином Санктуария, и у него не находилось слов, чтобы выразить ту горечь, которую он испытывал при виде того, что происходит с его городом.

Внезапно он понял, что за дверьми за его спиной стало совершенно тихо, влюбленные удалились. Хаким поднял брови и сжал губы. Возможно, все же белая птица хочет совокупиться с черной.

И если это произойдет, что станет тогда с остальными птицами?

## Крис и Джанет МОРРИС. ТО, ЧТО У ЖЕНЩИН ПОЛУЧАЕТСЯ ЛУЧШЕ ВСЕГО

Из подземного хода, замаскированного кучей мусора и охраняемого дюжиной жирных, наполовину прирученных крыс, на лунный свет появилась голова илсига, затем еще одна, и еще — это отряд несущих смерть выбирался из катакомб, чтобы убивать в Лабиринте бейсибцев.

Своего вожака они звали «Зип» (если можно назвать это именем), хотя тот не поощрял фамильярности. Такой всегда останется одиноким — дитя улиц, без родных и друзей. Еще до прихода бейсибцев и начала массовых казней уличные мальчишки и обитатели Лабиринта старались держаться подальше от этого парня с ножом (наполовину илсига, наполовину неизвестно какого рода-племени с гораздо более светлой кожей), готового за медяк наняться к любому крутому типу из Лабиринта или недовольному торговцу с Подветренной. Поговаривали, он приносил глаз, язык или печень каждой загубленной им души на алтарь полузабытого храма Вашанки на берегу реки Белая Лошадь.

Он прекрасно знал, что даже несущие смерть боятся его, и был рад этому. Время от времени кто-то из его банды попадал в руки ранканских захватчиков или бейсибских пришельцев: и чем меньше знали эти идеалисты от революции о своем предводителе, тем меньше сведений можно было добиться от них пытками и обещаниями свободы. Когда-то у него был друг, по крайней мере, близкий знакомый — илсигский вор по имени Ганс. Но Ганс, со всеми своими сверкающими ножами и высокомерием, канул туда, куда ушло все в Санктуарий с тех пор, как к причалам пришвартовались корабли Бейсиба: в Лету.

В обласканном лунным светом полумраке Зип, осматриваясь и изучая обстановку, услышал вдруг раскатистый смех, донесшийся из-за угла, и увидел мелькнувшие шаровары. Он отпрянул назад, подав тихим свистом сигнал своим людям, обученным нисийцами и знавшим дело не хуже его самого.

Лунный свет был недостаточно ярким для того, чтобы разобрать цвет шаровар бейсибских самцов, — Зип не мог думать о них как о мужчинах — но он готов был поспорить, что их штаны были из темно-красного бархата или блестящего пурпурного шелка Убивать бейсибцев было не более интересно, чем давить муравьев, и столь же бесполезно — их так же чертовски много.

Приближавшаяся к ним троица была пьяна, как ранканец, и расслаблена, как мужчина, покидающий улицу Красных Фонарей, отдав ей все свое семя и все свои деньги.

Зип словно видел их выпученные рыбьи глаза и слышал позвякивание их драгоценностей. Правда, для тщедушных сыновей женщин-змей эти трое были слишком шумными и дерзкими, ростом выше среднего, и лучше владели разговорным ранкеном: из-под сияющих шляп с плюмажем в ночь неслись сквернословия, достойные ранканских церберов.

Две группы разделяла теперь только улица Красных Фонарей.

— Приготовиться, — выдохнул Зип, и два его молодых сообщника скользнули в темноту, занимая свои места.

Они проделывали это каждую ночь начиная с месяца Урожая, но единственным результатом этих акций явились вторая и третья волны показательных казней, устраиваемых бейсибцами.

А поскольку казнили представителей ранканской знати и илсигов, служивших ранканам и Бей, это не мешало революционерам спать спокойно.

Ведь что-то надо же было делать. Кадакитис был суровым правителем, но теперь, после прихода бейсибцев, о ранканских варварах говорили с тоской, граничащей с любовью, — коренных жителей унижало полное господство женщин: жестоких и безжалостных наемниц, воинов, колдуний, более безжалостных, чем могут быть мужчины. Этого было достаточно, чтобы вовлечь Зипа, готового драться за свое мужское достоинство, в орбиту революции. И смерть нескольких недоносков — не та цена, чтобы заставить его склонить голову и отступиться от идеалов.

Вот и сейчас Зип собирался убить пару бейсибских щенков и возложить их прелести на алтарь Вашанки — может, это пробудит к действию ранканского Бога-Громовержца. А боги Илсига уже потеряли терпение с этими деспотичными женщинами, чьи плевки были столь же ядовиты, как их ручные змеи и налагаемые ими заклятья. Революции пойдут на пользу слухи о происходящем, а Зипу пойдут на пользу деньги, вырученные за украшения, которые переплавит Марк.

Бейсибские проституты приближались, смеясь громче, чем обычно осмеливались рыбоглазые. Теперь Зип уже мог разобрать некоторые слова: «…затраханный город опустился на ободранные колени, задрав кверху задницу.. «

— Я один раз уже просил тебя, Гейл, следить за своими выражениями. Теперь я приказываю. Бейсибцы не. яйца господни! — прервал поток брани другой голос.

В соответствии с планом двое подручных Зипа бесшумно выскочили из засады, едва бейсибцы миновали их.

Зип приготовил метательные ножи — как только проституты в панике бросятся в его сторону, считайте, что они мертвы. Пульс его участился, и юноша ослабил наручи Но эти бейсибцы не побежали, из-под плащей внезапно появилось оружие; он услышал скрежет металла, когда мечи покинули ножны, и отчаянные крики своих сообщников, пытающихся противостоять стальным клинкам ржавыми ножами и заточенными деревянными палками.

На запястье Зипа была намотана праща, так, на всякий случай. Он не собирался использовать ее и решал, стоит ли ему ввязываться в схватку — это были не простые бейсибцы, а возможно, и вовсе не бейсибцы — убеждая себя, что ничего не должен членам своего отряда, поймал себя на мысли, что пустил снаряд, затем еще, и с громким криком открыто побежал к месту схватки.

Один из его снарядов достиг цели: сдавленно вскрикнув, фигура в шароварах опустилась на колени. Другой повернул голову, грязно выругался, и что-то просвистело в ответ возле уха Зипа.

Он почувствовал теплую липкую влагу и понял, что ранен.

Увидев, что оба его соратника повержены на землю, Зип перешел на шаг, тяжело дыша и пытаясь определить, жив ли кто-нибудь из лежащих в грязи. Ему показалось, что один шевелится, второй же был слишком неподвижным.

Противники Зипа, кто бы они ни были, похоже, собирались продолжить бой: с обнаженными мечами они двинулись на него парой, деля улицу на равные части, держась подальше от строений, чтобы избежать возможных атак из-под арок, и друг от друга, оставляя простор для маневра. Молча, с деловитым спокойствием и даже некоторым восторгом надвигались они на Зипа.

Они явно были профессионалами. Когда времена в Санктуарии были полегче и старый вояка по имени Темпус создал особый отряд из пасынков и пригласил илсигов в силы местной самообороны, Зип воспользовался возможностью как можно больше узнать о ранканских врагах: «уличной тактике» его учили по тем же книгам, что и тех, кто теснил его сейчас на этой улице.

Один против двух профессионалов — у него не было шансов…

Он поднял руки, словно сдаваясь.

Двое переодетых воинов вполголоса переговаривались на языке, который мог быть придворным ранкеном.

До того как воины успели прийти к очевидному решению — взять его живым, чтобы провести вечер, задавая вопросы, не ответить на которые будет болезненно и даже мучительно, — Зип сделал то, что должен был сделать: выпустил из руки кинжал, а затем метнул пращой пару снарядов.

Оба посланца доставили смерть — не в защищенную доспехами грудь здоровяков, вооруженных мечами (чей товарищ уже поднялся на ноги и, спотыкаясь, следовал за ними, прикрывая сзади каждое их движение), а в открытую шею одного и грудь другого товарища Зипа. Ни один бунтовщик не должен попасть в плен живым, им слишком много известно, к тому же они скрепили кровавой подписью договор о самоубийстве. Зип подумал, что ему лучше помочь беднягам — ранканские допросы могут быть очень мерзкими.

Шедший сзади воин крикнул: «Хватайте сукиного сына!», а двое других бросились на Зипа, но тот, развернувшись, нырнул в туннель подземелья, метнулся мимо мусора и крыс, закрыл за собой грубую дверь и задвинул изнутри надежный засов.

***

Два дня спустя Хаким сидел на скамейке в парке Обещание Рая — одном из тех мест, которые очень не любил посещать.

Он считал, что, будучи рассказчиком, является нейтральной стороной в войне между ранканцами и Харка Бей за обладание Санктуарием. Но в глубине души не мог не принять чью-то сторону, а поскольку его сторона была стороной Илсига, чьей земле он когда-то принадлежал и чьи горести теперь разделял, Хаким был чуть-чуть замешан в дело помощи революции.

В этом не было ничего нового, он был чуть-чуть замешан в дело бывшего работорговца Джабала, чуть-чуть замешан в дело церберов принца-губернатора.., говоря по правде, замешан во все, имеющее отношение к его любимому, окутанному ночным мраком городу.

Хотя и не переставал твердить себе, что, какой бы примечательной ни была ситуация, он не окажется в ней замешан. Революция, возможно, самое значительное событие в истории Санктуария, но что может быть опаснее. В ней участвовали и ранканцы, и илсиги, которые вместе боролись — хотя одни не сознавали этого, а другие не хотели признавать — против отвратительного матриархата бейсибцев.

Дожидаясь пригласившего его на встречу человека, напомнил себе Хаким, что он уже старик и не дожил бы до старости, если бы был глупцом. Хотя теперь, стараясь держаться в стороне от неприятностей, сказитель начинал чувствовать революционный запал — политика, как известно, удел стариков, именно старики посылают молодых умирать во имя принципов Он, правда, пытался не впадать в крайности, подобно тем, с кем воевали илсиги: бейсибцам, ранканцам, нисийцам и кому там еще, кто попирал пятой эту несчастную полоску песка, именуемую Санктуарием.

Кем бы ни был приславший записку, приглашая его на встречу («Хаким, ради рассказа, который будет гвоздем этого сезона, я жду тебя на скамейке под зонтичной сосной в парке Обещание Рая через два дня»), он страшно рисковал: даже при дневном свете бейсибцы не приветствовали массовые сборища. А двое в эти дни уже толпа.

Бунтовщики впервые попытались связаться с ним, хотя, как думал Хаким, им следовало сделать это гораздо раньше: без слухов, без подобающих рассказов об их героизме и успехах, без создания образа грядущей революции восстание было обречено на поражение.

Две светловолосые бейсибки с обнаженными грудями прошли мимо, опустив выпученные глаза, скромно прикрытые вуалями; за ними семенили бейсибцы-мужчины и замыкали шествие мальчишки-илсиги с опахалами.

Когда процессия миновала его, Хаким глубоко вздохнул.

У него не было никаких доказательств, что именно бунтовщики прислали ему записку: он только сделал предположение, которое вполне могло оказаться ложным. Записку могла отправить любая из этих рыбоглазых женщин с учеными змеями, удалявшихся сейчас со своим эскортом.

Хаким протер усталые слезящиеся глаза: последнее бесчестье, обрушившееся на несчастный Санктуарий, переполнило чашу его терпения. С каждым днем росли кучи булыжника, отмечая счет жертвам. Сироты уже превосходили числом детей, имеющих родителей; банды беспризорников, опасные, как жившие на деньги нисибиси отряды смерти, наводняли город ночами во время действия (везде, кроме Лабиринта, поддерживать порядок в котором было невозможно) установленного бейсибцами комендантского часа.

Когда-то Санктуарий в издевку называли задним проходом империи — но по крайней мере он был частью чего-то постижимого. Ранканская империя, живая и деятельная, была творением человеческих сил. Харка Бей же и ее колдуны установили в Санктуарий царство сверхъестественного ужаса, которое — и с этим соглашались жрецы и Илсига, и Рэнке — должно было пробудить вскоре гнев древних богов.

Илсигский жрец неистовыми проповедями (читаемыми тайком в развалинах старого города, расположенных на север от Санктуария) предупреждал, что, если население города не объединится и не изгонит почитателей Бей, боги скоро похоронят город в морской пучине.

Некоторые надеялись, что рано или поздно скажет свое слово Кадакитис, но ни один горожанин после захвата города не видел вблизи несчастного принца-губернатора; иногда в верхних окнах Дворца Правосудия появлялся человек, очень на него похожий, но шептались, что это всего лишь его двойник, а сам принц, только что не мертвый, томится под заклятьем бейсы Шупансеи.

И слухи эти были не так уж далеки от правды, только Кадакитис был зачарован любовью, а не волшебством.

Дела теперь обстояли даже хуже, чем тогда, когда с севера пришли ведьмы-нисибиси, проповедующие великое восстание, — настолько хуже, что, предстань сейчас самая зловещая из них — Роксана, Царица Смерти — перед Хакимом, требуя его душу в уплату за возможность рассказать про свободу Санктуария, он с радостью согласился бы.

Все обстояло настолько печально, что Хакиму хотелось заплакать.

Когда он вытер глаза и оторвал старые морщинистые руки от лица, оказалось, что перед ним стоит женщина.

Испуганно вздрогнув, Хаким сжался: неужели это она — ведьма? Зловещая Роксана, вернувшаяся с идущей на севере войны?

Роксана, уничтожившая почти всех пасынков и обратившая уцелевших, побежденных ею, в рабов? Неужели он только что заключил договор с ведьмой? Всего лишь одной мыслью, случайной необдуманной мыслью? Ну нельзя же вот так запросто, мимоходом отдать душу…

Женщина была высокая, широкоплечая, с твердым подбородком и ясными узкими глазами; у нее были черные волосы, словно у колдуньи, и неброская одежда, сшитая так, чтобы не затруднять движений: свободная туника, обычные для илсига леггинсы, немного расширяющиеся от коленей и заправленные в высокие сапожки на шнуровке.

— Ведь ты Хаким, не так ли? Я Кама. Пройдемся?

— Пройдемся? Я.., жду одного человека — моего ученика, — неубедительно соврал он. Может, эта женщина состоит на службе Бей? Хотя Хаким не видел, чтобы бейсибки прикрывали грудь и носили штаны. Неужели его арестуют? То-то будет история — «В бейсибской комнате допросов» — если только он останется жив, чтобы рассказать ее…

— Прогуляемся, — голос женщины прозвучал утробно. — Так будет безопаснее для нас обоих. А этот кто-то, кого ты ждешь, думаю, я.

Она улыбнулась, и в ее глазах появилось что-то знакомое, точно из них глянул старый приятель. Женщина протянула Хакиму руку, предлагая помочь подняться на ноги. В этом году женщины в Санктуарии что-то совсем отбились от рук.

Отмахнувшись от помощи, Хаким с трудом встал. Он надеялся, что женщина не заметит его немощи.

Она продолжила:

— ..Твой ученик? Мысль не так уж плоха. Думаю, я сойду за него, учитывая, что на последнем Мужском фестивале завоевала первый приз. А ты как думаешь?

— Первый приз? На Мужском фестивале? — тупо повторил Хаким. — Как, ты сказала, тебя зовут?

Мужской фестиваль проводился раз в четыре года далеко на севере. Это был рыцарский праздник, наполненный военными игрищами и спортивными соревнованиями, а кроме этого, устраивалось состязание для летописцев и бардов, повествующих о героических деяниях, победить в котором мечтал каждый рассказчик. Но даже просто для того, чтобы быть зрителем на этом фестивале, необходимо было иметь поддержку суверена, сильного войсками, могущественного землевладельца. Кем была эта женщина? Она ему говорила что-то, но он был подавлен и задумчив.

Нет, надо взглянуть правде в глаза: он просто становится старым и уже забыл, что она сказала.

— Я могу доверять тебе, старик? Или я в безопасности потому, что ты уже забыл все, что я сказала тебе? — угадала девушка его мысли.

Ее губы сжались в вызывающую усмешку, которая опять кого-то напомнила Хакиму. Но кого?

Рассказчик осторожно проговорил:

— Можешь доверять мне, Канди.

Вроде так она назвала себя — во всяком случае, похоже.

Женщина посмотрела на свои обутые в сапожки ноги, месившие осеннюю грязь, и, подняв голову, взглянула прямо в глаза Хакима:

— Я Кама, из Третьего ранканского отряда коммандос. Если твое сердце с твоим народом, ты сведешь меня с восставшими.

Иначе, — она пожала плечами, — среди этих дилетантов будет немало смертей, а революция получится мертворожденной.

— Что? О чем ты говоришь? Восстание? Я не знаю никаких повстанцев…

— Чудненько. Мне нравится твоя выдержка, старик. Ты — уши города, а некоторые говорят, и уста. Передай всем тем, кого ты не знаешь, что сегодня вечером я буду в оружейной лавке старьевщика Марка за час до начала комендантского часа; нам нужно позаботиться о том, чтобы не возникло никаких маленьких недоразумений, подобных тому, что произошло на улице Красных Фонарей два дня назад. Если мы собираемся вытрясти бейсибцев из их шаровар, нам потребуются все люди, какие только у нас есть.

У Хакима возникло ощущение, что эта Кама из Третьего ранканского отряда коммандос определенно забыла, что она — женщина.

— Я ничего не могу обещать, — уклончиво ответил он. — В конце концов, у меня есть только твое слово, и…

— Просто сделай то, о чем я тебя попросила, старик, оставь разговоры тем, кто будет слушать. И если не побоишься, приходи в лавку сегодня вечером, чтобы выслушать рассказы. Ведь ради того, чтобы повторять их, ты будешь готов умереть. А если не придешь, я расскажу всем, кого встречу, что я твой ученик, так что постарайся запомнить мое имя.

Ускорив шаг, женщина быстро скрылась из виду.

Сказитель проследил за ней взглядом и остановился, собираясь с мыслями. Вокруг было слишком много бейсибцев. Если он хочет иметь рассказ, ради которого стоит умереть, надо будет заглянуть к Марку.

Хаким вовсе не был уверен, поступит ли он так, а если поступит, убережет ли это его от возможности оказаться вовлеченным в эти дела. Но она — Кама — определенно знала это. На рассказчика слишком большое впечатление произвели ее слова о Мужском фестивале и вообще все ее поведение.

Спустя несколько минут, направляясь, сам того не замечая, к Лабиринту, в «Распутный Единорог» за первым из многочисленных стаканчиков, Хаким решил пойти к Марку: Третий отряд пользовался очень дурной репутацией, но с тех пор как настоящие пасынки покинули город вместе с влившимися в их ряды лучшими из местных жителей, чтобы принять участие в войне колдунов на севере, в этой части империи не осталось сколько-нибудь действительно боеспособных сил. Будь здесь Третий отряд коммандос, империя не отдала бы Санктуарий, и сопротивление бы оказалось возможным.

Правда, если рассказы о жестокости и сомнительном происхождении Третьего отряда — а он был создан Темпусом несколько лет назад именно для того, чтобы подавить восстание, которое как раз зрело в Санктуарий, — были верны, то лекарство от бейсибского недуга могло оказаться хуже самой болезни.

***

Стратон вовсе не был уверен, что это сработает. Он не видел Ишад, женщину-вампирку, жившую у Белой Лошади, с начала войны колдунов. Он тогда служил в пасынках, и силы всего отряда стояли за ним, рядом был Крит, а все беспорядки в Санктуарий ограничивались колдовством, шайками убийц и воровством — и никаких иноземцев.

Страт подумал, как хорошо было бы, окажись сейчас рядом Крит, и, соскользнув с седла перед необычно мрачным домом Ишад, привязал своего большого коня у ворот, держа арбалет наготове. Скоро, скоро Крит вернется в город. Весь отряд потихоньку возвращается: поодиночке, по двое; вместе с Третьим отрядом Синка они смогут повернуть ситуацию в нужное русло, если только они смогут определить, какое русло «нужное». Синк, к примеру, считает, что для начала надо собрать всех бейсибцев в городе в один погребальный костер и вознести их пепел богам.

Но Страт так не думал. Пока Крит находился в глубине страны, а Нико воевал вместе с Темпусом, Стратон принял командование над пасынками, которые помышляли лишь о том, чтобы расправиться с теми идиотами, что превратили в их отсутствие название «пасынки» в презрительную кличку.

Это Кама уговорила Страта попробовать заручиться помощью женщины-вампирки. Кама была дочерью Темпуса, и Страт уважал ее именно за это. Не за то, что она сделала или заслужила, а просто потому, что она была дочерью его начальника.

Он приехал сюда (несмотря на то, что колдунья Ишад была опаснее целой комнаты, набитой Харка Бей), чтобы «пригласить» Ишад на небольшое собрание, которое устраивали у Марка они с Синком.

Страт убеждал себя, что скорее всего приехал бы сюда в любом случае: Ишад была опасна и не могла не интересовать его. Такую женщину не забудешь никогда, стоит лишь раз взглянуть ей в глаза. А он заглядывал в них: глубокие адские колодцы, заставлявшие задуматься, какую смерть готовила колдунья своим жертвам…

Подобрав полы кожаной туники, Страт направился к порогу ее дома, заметив, как внутри вдруг замерцал и таинственно угас свет. Последний раз, когда он был здесь, что-то неладное творилось со зрением. Но теперь этого быть не должно благодаря доброму заклятью, которое Страт приобрел на севере.

Сейчас он увидит ее.

У самой двери он заколебался, но, пробормотав молитву и завещав свою душу, если найдет здесь свою смерть, надлежащему богу, все же постучал.

Внутри послышалось какое-то движение, потом все стихло.

Снова постучал.

На этот раз движение послышалось ближе, и в окнах фасада вновь замерцал свет.

— Ишад, — хриплым голосом позвал Страт, сжав в руке кинжал, готовый просунуть лезвие в дверь и подцепить язычок замка или что есть мочи заколотить рукояткой по дереву косяка, — открывай. Это…

Дверь перед ним растворилась. Потеряв равновесие, готовый изо всех сил ударить по ней рукоятью кинжала, Страт непроизвольно сделал шаг вперед.

— Я знаю, — донесся бархатный голос призрачного лица, точно плащом укутанного в чернильные тени, — кто ты. Я помню тебя. Ты устал сеять смерть? Или принес мне еще один подарок?

Она подняла голову, капюшон упал назад, но лицо, в ореоле падавшего сзади света, оставалось в тени.

Чего нельзя было сказать о ее глазах.

Стратон вдруг осознал, что забыл о цели своего визита. Он не был падок на женщин, как не был впечатлительным юношей, но взгляд Ишад был подобен дурману, заставившему весь мир отступить, и ему хотелось лишь смотреть на нее, трогать, оберегать, сделать для нее то, чего, как он был уверен, не мог сделать для нее ни один из тех баранов, которыми она кормилась.

Он попросил:

— Пригласи меня войти.

— У меня посетитель, — ответила Ишад.

— Выгони его, — потребовал Страт.

Она улыбнулась:

— Хорошо Подождешь здесь?

Он согласился:

— Только недолго.

Когда дверь закрылась, лопнула невидимая нить, оборвались узы, выветрился туман.

Стратон почувствовал, что его бьет дрожь, хотя осенью в Санктуарии никогда не бывает холодно, чего не скажешь о Стене Чародеев. Видимо, причина не в холоде — ведь, несмотря на трясущиеся руки, на верхней губе у него выступили бусинки пота. Он вытер их.

Возможно, ему повезло и вампирка пресыщена тем мясом, которое уже есть у нее; тогда он сможет поговорить с ней, убедить ее, заключить с ней сделку. А может, он шагает прямо в беду: рядом нет ни Крита, ни кого-то еще из отряда, чтобы вытащить его, если он увязнет чересчур глубоко.

И когда Стратон уже начал было думать, что никто не осудит его, если он сейчас просто повернется, уйдет, оставив Ишад в покое, и скажет, что ее не было дома, дверь отворилась вновь, и к нему протянулась изящная белая рука.

— Заходи, Стратон, — сказала женщина-вампирка. — Давно уже ко мне не наведывались такие гости.

***

Легендарного хозяина преступного мира Джабала Синк оставил для себя. Ветераны Санктуария, служившие у него, предупреждали о зловещей убогости Подветренной, но Синк не верил им.

Теперь он поверил в это, но еще больше верил он в свою верную правую руку и привлекательность предложения, которое собирался сделать.

Этот Джабал был черным и коренастым, похожим на кряжистое дерево, раза в полтора моложе, чем по его внешнему виду определил Синк, и носил зловещую голубую маску ястреба, которая смутила бы Синка, не выдавай окружающие бывшего работорговца подхалимы его личность каждым своим почтительным жестом.

Старшего лизоблюда звали Салиман. Лачуга внутри была довольно просторная, но толпа псевдонищих изрядно попортила бы Синку крови, если бы ему пришлось выбираться из нее. Коня своего он привязывать не стал, чтобы, свистнув в случае необходимости, получить в подмогу тысячу двести фунтов железных копыт и щелкающих челюстей. Опыт Третьего отряда коммандос научил его, что больше обычно не требуется: один человек, один конь — и вот вам смерч по вызову.

Синк не был политиком, он был полевым командиром. Но в эту лачугу в Подветренной стороне пришел не сражаться, а разговаривать.

Джабал, облаченный в просторный балахон, покрытый перьями, уселся в кресло, отдаленно напоминающее трон, и сказал голосом, приглушенным маской:

— Говори, наемник.

Синк произнес:

— Избавься от маски и своих дружков, тогда будем говорить.

Или это будет тет-а-тет, или разговора не будет вообще.

Джабал откликнулся:

— Значит, разговора не будет вообще. В таком случае, ты отнял у нас время, а оно дорого стоит. Не правда ли?

Дюжина приспешников угрожающе зашумела.

— Слушай, хозяин трущоб, ты что, на содержании у бейсибцев? Если нет, будь серьезен. Я здесь не для того, чтобы давать твоим ребятам уроки боевого мастерства. Если им это необходимо, в Третьем отряде коммандос у меня есть инструктор, специализирующийся на выделке замшевых кошельков из свиных ушей.

Трое из дюжины подались вперед. Джабал остановил их жестом. Из-под маски донеслось нечто, похожее на трескучий вздох.

— Третий отряд коммандос? Это что, должно произвести на меня впечатление?

Синк ответил:

— Не знаю, что это должно произвести на тебя, Джабал.

В этом городе, что, все ходят в бабской одежде?

Синк скрестил руки на груди, думая о том, что следовало бы просто прислать сюда воина-ветерана, чтобы он притащил этого «риггли» за ухо. Потом с грустью напомнил себе, что лучше не называть Джабала «червем» в лицо. Хотя это чертовски позорно — объединиться с врагом, которого ты наголову разгромил несколько лет назад, да еще и на равных. Неисчислимы тяготы войны.

— Не все, — произнес Джабал, наклоняясь вперед.

Явная угроза в его голосе дала понять Синку, что дальше нажимать на этого бывшего гладиатора-работорговца — заправилу преступного мира — нельзя, поэтому он решил сменить тактику.

— Это утешает. Итак, раз ты не хочешь расстаться со своими телохранителями, хотя, мне кажется, и сам вполне можешь постоять за себя, я расскажу тебе, зачем пришел сюда, и мы устроим демократический референдум по поводу того, сколько ты оставишь себе, какую долю общей добычи получат твои люди, что вам предстоит делать и кто еще…

— Хорошо-хорошо, — прервал его Джабал. — Салиман, очисти помещение и проследи, чтобы никто не проявлял излишнего любопытства.

— Но, мой господин… — попытался протестовать Салиман.

— Выполняй!

Словно по волшебству, крепыши исчезли.

— Итак, что ты задумал, Синк?

— Ты должен был слышать, что Третий не подчиняется императору — он действует сам по себе.

— Неужели? — проворчал Джабал.

— Мы пытаемся создать коалицию для того, чтобы избавить город от Харкотины Бей и провозгласить собственного правителя, который устроит нас и превратит Санктуарий в независимое государство, ведь половина моих людей не имеет места, которое можно назвать домом.

— И вы хотите сделать вашим домом Санктуарий?

— Это мы еще посмотрим. Но если вдруг мы решим так, нам потребуется твоя помощь. Насколько я знаю, никто не сможет захватить и удержать Санктуарий без твоего активного содействия.

— Почему ты думаешь, что это не известно бейсибцам? — хитро спросил Джабал.

Черный старик был проницателен, но все же Синк чувствовал, что он начинает продаваться — со всеми потрохами.

— Потому, что у них слишком много врагов.

Джабал рассмеялся. Его смех, усиленный ястребиной маской, так громко прогремел в этом пустом помещении, что закачались занавески.

— Может быть, может быть. Но лестью ты многого не добьешься — так, кое-чего. Я готов выслушать подробности.

Руки бывшего гладиатора появились из-под плаща, и Синк разглядел багровые рубцы, сказавшие ветерану несчетных войн, что он имеет дело с другим ветераном.

Синк честно признался:

— Ты ведь не думаешь, что я буду говорить об этом здесь, когда вокруг столько ушей. Я хочу, чтобы ты пришел на небольшое собрание, которое я устраиваю в лавке Марка на улице Оружейников сегодня вечером. Туда приглашены представители всех течений, которые, как мы думаем, будут полезны нам. Я хочу объединить их — разумеется, с твоей помощью — в одну эффективно действующую организацию.

— Звучит интригующе, — медленно закачалась ястребиная маска Джабала. — И что потом?

— Потом мы превратим этот город в то, чем он должен быть, чем он был, чем он хочет быть: в свободный мир воров, безопасную гавань, где мужчинам вроде тебя и меня не придется целовать кольца напомаженным педерастам и где женщины будут заниматься тем, что у них получается лучше всего.

И вновь Джабал рассмеялся. Успокоившись, он приподнял свою маску — низковато для того, чтобы Синк смог рассмотреть его лицо, но достаточно, чтобы вытереть глаза.

— Ты, я, а кто еще?

— Ты, Третий отряд коммандос и настоящие пасынки Темпуса.

Плюс, возможно, местные отряды смерти повстанцев; наемники; изнемогающее под гнетом население Илсига и регулярный воинский гарнизон — один из его высокопоставленных начальников мой старый друг. Этого достаточно?

— Возможно, — хмыкнул Джабал.

— Значит, ты придешь сегодня вечером?

— Приду, — кивнул негр.

***

Позади оружейной лавки Марка, между витринами, на которых выставлены клинки, в стене, увешанной арбалетами и луками, имелась потайная дверь.

За ней хранилось мудреное запрещенное оружие — изобретенные алхимиками горючие смеси, пращи, наподобие той, какой пользовался Зип, орудия для допросов и бесшумных убийств: яды и сыворотка правды.

До назначенного на вечер собрания еще было время, и Зип с Марком спорили, пока белокурая дородная жена хозяина присматривала за лавкой.

— Ты не можешь это просить от меня, — сказал Зип из угла, где он стоял, затравленно озираясь, словно ожидал ловушку, которая вот-вот захлопнется.

— Я вынужден просить тебя, парень, поскольку не хочу видеть, как ты будешь совершать самоубийство, не в силах противостоять этой ораве. Ты обучался вместе с пасынками и знаешь, что произойдет, когда они вернутся в город. А это случится очень скоро.

В прошлый раз тебе удалось остаться в стороне, но теперь это вряд ли получится. С твоей задницы сдерут шкуру и используют ее как попону, а твои блестящие зубы украсят уздечку боевого коня. Я не хочу видеть, как это случится.

— Значит, ты назвал им мое имя? Я верил тебе. Я случайно влез в это дело и не хочу быть вожаком каких-то повстанцев; не хочу поднимать бунты и начинать проклятые двенадцатью богами революции. У меня достаточно и своих забот. Почему ты так поступил со мной?

— Они хитры. Вот уже несколько недель в городе действуют их осведомители — они сами узнали о тебе. Если ты не пойдешь с ними, эта свора решит, что ты против них.

— Кто? Гомики? Шлюхины дети? Да кто обратит на это внимание?

— Ты, когда тебя удлинят на два дюйма перед тем, как укоротить на шесть: наемники — люди очень подозрительные. Я знаю пасынков Страта и доверяю им: они просто внушают доверие, ведь у них больше ничего нет, только их слово. Страт говорит, что скоро сюда прибудет Темпус, а это значит, что Бог-Громовержец — если тебе по-прежнему небезразличен Вашанка — возвращается домой. Слова даются мне нелегко… — Марк уныло почесал бороду, его круглые карие глаза с мольбой глядели на воина, забившегося в простенок, словно уже пробил час его смерти. — Пожалуйста, останься и выслушай их предложение: без твоих отрядов смерти у этого союза не будет шансов.

— Ты совсем запутался. Разве ты забыл, что большинство членов отрядов смерти имели дело с Роксаной, ведьмой-нисибиси.

Это ловушка: пасынки и Третий жаждут отмщения, ведь Роксана, отступая, унесла с собой жизни многих пасынков, а наемники такого не забывают.

— Ты должен остаться.., если не ради себя, то пожалей хотя бы меня. Тебя засекли, им известно, что ты используешь это место для встреч, хранения оружия, здесь ты входишь в подземные ходы и выходишь из них. Если ты не сделаешь вид, что присоединяешься к ним, можешь считать, что я разговариваю с покойником, — это будет делом лишь нескольких дней.

— Что ж, по крайней мере сейчас ты говоришь честно.

Зип еще сильнее вжался в стену. Двухдневная щетина добавила десяток лет к его годам. Выпрямившись, он откинулся назад и в отчаянии произнес:

— Полагаю, нет смысла просить тебя обещать больше не раскрывать никаких имен?..

— Под страхом смерти? Тогда убей меня прямо сейчас. И мою жену. И вообще всех, кто помогал тебе. Заверяю тебя, мальчик мой, я повидал на своем веку много, слишком много войн, чтобы они доставляли мне радость, и я говорю тебе: единственный способ пережить то, что зреет сейчас в Санктуарии, это заключить сделку с Третьим отрядом коммандос.

— Если только это не ранканская армия — ты можешь обещать мне это.., можешь?

Марк уставился на свои руки с узловатыми суставами. Узкоглазый оборванец стал сиротой во время покорения Санктуария ранканцами. Он не помнил своих родителей и вырос среди жестокости, пестуя ненависть к захватчикам. У него не было ни связей, ни знакомств, ни наставников. Марк знал Зипа уже много лет и никогда не решался принять участие в его судьбе: такие умирают молодыми, в мучениях.

Теперь по какой-то причине, известной только богам, Марк изменил этому правилу: это было делом чести — делом жизни и смерти.

— Нет, мальчик, этого обещать я тебе не могу. Но, возможно, пообещают они. Я могу обещать лишь, что если ты не придешь, ни я, ни моя жена, ни наша лавка не доживут до утра — они все сровняют с землей, похоронив нас.

— Спасибо за то, что не давишь на меня.

— Всегда пожалуйста. Спасибо за то, что выбрал лавку своим излюбленным местом.

— Сдаюсь. Ладно, расскажи мне, кто будет здесь сегодня.

Чувствуя, как сосет в желудке, и теребя амулет Шальпы в надежде, что этот бог удержит мальчишку от того, чтобы нырнуть в зияющую у него под боком дыру, скрыться в подземелье и никогда больше не вернуться сюда, Марк начал рассказывать о колдунье Ишад, о повелителе преступного мира Джабале, о командире Третьего ранканского отряда коммандос Синке, о сказителе Хакиме и исполняющем обязанности начальника гарнизона Уэлгрине.

Видя, как недоверчивый взгляд Зипа становится ледяным и враждебным, Марк обнаружил, что не может убедить даже самого себя в том, что сегодняшнее собрание не превратится в массовое побоище. Судя по списку приглашенных, кое-кто мог очень просто, одним ударом избавиться от всех возмутителей спокойствия в Санктуарии, достойных упоминания, — Марк от всей души надеялся, что этим «кое-кем» не окажется Страт.

Единственно, кого не было среди приглашенных, так это представителей черной магии: какой-нибудь кудесник из Гильдии магов, Инас Йорл или чародей классом не ниже Хазарда, способный удержать порядок страхом смертного проклятья.

Не будь у пасынков аллергии на волшебников, они обязательно пригласили бы кого-нибудь из них.

***

Когда Синк пришел на собрание, дым был уже сиз от кррфа, а глинобитный пол покрывали пятна вина.

Председательствовала в этой толпе в тридцать пять человек, которые при любых других обстоятельствах уже завязали бы между собой смертельную схватку, Кама.

Хаким-сказитель был единственным невооруженным человеком в комнате, хотя Синк прекрасно сознавал, что в подобной ситуации язык куда могущественнее меча. Если дела пойдут наперекосяк, кого-то можно будет отпустить, но Хакиму придется умереть наверняка.

Уэлгрин, крупный, светловолосый, без формы, сидел в центре полудюжины военных, также в штатском, которые, будучи приглашенными и придя сюда, уже скомпрометировали себя, так что, если от них и не будет никакой помощи, замыслам Синка они мешать не станут.

В углу на бочонке вина обособленно сидел Стратон рядом с женщиной, которая, судя по всему, и была колдуньей Ишад, иначе этим двоим не оставили бы столько места. Хорошо, что Крита нет в городе, в противном случае Страт ни за что не отправился бы за вампиркой. Синк едва удержался от того, чтобы не начать искать следы укуса на шее наемника.

Молодой партизан, с которым Синк, Гейл и Страт столкнулись на улице Красных Фонарей — тот, что убил своих людей, дабы они не попали в плен, — занимал другой угол, у его ног вычесывал блох шелудивый пес. Кивнув Зипу, Синк начал пробираться сквозь толпу: если и был среди этого пестрого сборища кто-то, с кем следовало наладить отношения в первую очередь, так это оборванный вожак повстанцев. Притягивая взгляды, Синк подошел к нему и, протянув руку, сказал:

— Прошлый раз я забыл представиться. Синк.

— Можешь звать меня Зипом, — сузив глаза, тот принял протянутую руку.

— Рад, что пришел. Когда все закончится, за мной ужин, там мы сможем обсудить наши проблемы.

Повернувшись, он направился к столу, который Марк поставил в центре комнаты, и Зип не успел спросить, ни о каких проблемах идет речь, ни отклонить приглашение.

Остановившись позади Камы, Синк подождал, пока свое место займет Джабал. Толпа расступилась, когда он вошел в сопровождении одного лишь ближайшего помощника. Джабал пришел последним — Синк знал, что он слонялся в тени на улице, дожидаясь его прихода.

— Итак, теперь наконец собрались все, — Синк оглядел комнату, убеждаясь, что это действительно так, и взгляд его встретился со странными глазами на мохнатой волчьей морде; кивнув им, Синк продолжил:

— Я хочу представить собранию присутствующего здесь эксперта по секретным операциям, тайному оружию и колдовству — Рэндала, нашего бывшего Хазарда, члена Гильдии магов Тайзы.

По комнате пробежал ропот; мужчины и женщины отодвинулись друг от друга, закрутили головами, глаза пытались распознать колдуна среди присутствующих.

Со стороны Ишад раздался мелодичный смех. Взгляды обратились к ней, а в это время шелудивый пес, вычесывающий блох у ног Зипа, среди предков которого, судя по всему, были волки, потянулся, зевнул и поднялся.

Чихая и пыхтя, пес вразвалочку подошел к столу, и Кама, встав на колени, закрепила у него на шее плащ, в который была одета до сего момента.

В глубине комнаты бесшумно поднялся на ноги Зип, но оружейник Марк положил ему руку на плечо, останавливая.

Никто этого не заметил, внимание собравшихся было приковано к псу, на глазах преображавшемуся в человека.

Превращение было гладким, более гладким, чем обычно удавалось Рэндалу. Ему даже не пришлось много чихать.

Когда колдун, обретя человеческий вид, выпрямился во весь рост, плащ, дым и тени, отбрасываемые мерцанием свечей в этом подземном зале, сделали его облик более впечатляющим, чем он был на самом деле.

Впервые за этот вечер у Синка возникло ощущение тепла под ложечкой, свидетельствующее, что его замысел воплощается в действительность.

Рэндал сказал:

— Благодарю, командир.

— Всегда пожалуйста, — пробормотал Синк, садясь.

— Добрый вечер, почтенное собрание, — начал Рэндал. — Я принес вам приветствие от Темпуса и всех наших друзей у Стены Чародеев. До нашего слуха дошли беды Санктуария, обрушившиеся на город после того, как пасынки покинули его, и с вашей помощью мы позаботимся о том, чтобы дела снова пошли хорошо: прогоним бейсибцев и возвратим Санктуарию его э.., былую… славу.

Раздался шум одобрения.

Рэндал улыбнулся мальчишеской обескураживающей улыбкой. Грозный чародей, чьи длинные волосы скрывали чересчур крупные уши и слишком тонкую шею, был прирожденным оратором. Чихнув несколько раз, он пожаловался на «отсутствие соответствующего платья и холод», чем расположил к себе присутствующих. Все были настолько озабочены тем, чтобы заручиться помощью чародеев в борьбе с бейсибцами, что, говори Рэндал в обличье мула или саламандры, толпа слушала бы его с той же признательностью и уважением.

Единственное, что беспокоило Синка, — так, самую малость — это общая нелюбовь собравшихся к чародеям. И хотя простой трюк с превращением, проделанный зловещим колдуном, заставил их с трепетом внимать ему, Синк не поставил бы на их честность в отношении предполагаемого союза.

Если и было одно исключение, один человек, не зачарованный и не убежденный трюками Рэндала (включая материализацию топографической карты Санктуария, пиршество, достойное бейсибцев, во дворце Кадакитиса и начальный капитал в сумме пяти тысяч ранканских солдат), это был Зип.

Марк знал это, знал и Синк.

После окончания собрания Марк увлек Зипа в сторону, чтобы Синк смог поговорить с ним с глазу на глаз.

Задержавшись лишь для того, чтобы спросить Страта: «Душа еще при тебе, дружище?», и получив в ответ краткий кивок, Синк взял предводителя повстанцев за локоть, предложив зайти в «Распутный Единорог» «пропустить по кружечке и немного поговорить».

К его облегчению, Зип согласился, сказав:

— Если уж делать это, то делать правильно.

— Что значит «правильно»? — не понял Синк.

— Правильно? С помощью Беспалого, боец. Или ты опасаешься волшебства нисибиси? Это ведь не фокусы твоего молокососа. — Он непочтительно кивнул в сторону Рэндала.

— Волшебства? Я опасаюсь твоего волшебства — нож в спину темной ночью, — а вовсе не этого, — саркастически изрек Синк, гадая, не хитрее ли этот парень с улицы на самом деле, чем кажется: ни пасынки, ни коммандос, ни особенно ранканские офицеры не хотели иметь ничего общего с ведьмами-нисибиси.

Синк направился к лестнице, ведущей к люку, в лавку Марка, но рука Зипа стиснула его запястье.

— Не сюда, дурак. В «Единорог» мы отправимся подземным ходом. На улице Оружейников комендантский час, и двое мужчин, идущих вместе в это время, вызовут подозрение. Пошли — если, конечно, ты не боишься промочить свои замечательные ботинки.

Синк не знал, как Зипу удавалось находить дорогу в этой сырой и скользкой тьме. Вначале они шлепали по сточным трубам, затем вода стала чище, но поднялась до колен; в этот темно-зеленый фосфоресцирующий лабиринт ни один здравомыслящий человек не вошел бы без факелов, мела и клубка ниток для страховки.

Зип же, казалось, был как у себя дома, по крайней мере, его голос звучал расслабленно — Синк не мог видеть его лица и был сосредоточен лишь на том, чтобы удержаться за плечо парня, как ему было ведено, и старался не прислушиваться к той части своего мозга, которая не переставала твердить, что он пожалеет о том, что отдался на волю властелина канализаций. Зип может просто оставить его здесь, и Синк никогда не найдет выхода.

Но партизан, видимо, не замышлял ничего подобного, голос его звучал почти дружелюбно:

— Думаю, ты не рассчитываешь, что этот твой так называемый союз продержится долго?

Последнее слово откликнулось эхом: долго.., олго.., лго.., го.., о…

— Нет, — ответил Синк, — но до того, как начнем враждовать, мы успеем кое-что сделать. К тому же сам по себе замысел хорош, и мы сможем обрести немало союзников, даже если наша коалиция и не охватит весь город.

— Через две недели, — с шутливой горечью произнес Зип, — благодаря тебе противоборствующих сторон станет вдвое больше: армия, отряды смерти, идеалисты-революционеры, бейсибские шлюхи, твои рейнджеры, эрзац-пасынки, настоящие пасынки — к чему все это?

— В этом-то все и дело. Это не должно случиться.

— Тебе не позволят взять руководство. Это так же вероятно, как то, что я женюсь на Роксане и воцарюсь над колдунами-нисибиси.

Синк начал гадать, а действительно ли Зип ведет его в «Распутный Единорог». От одного лишь упоминания имени Роксаны мурашки поползли у него по спине. Хватит с него войн колдунов.

Санктуарий на зимних квартирах мог предложить кое-какие развлечения, достаточные, чтобы люди Синка не протухли, магия же здесь была слабенькая — только бейсибцы да захудалые чародеи из третьей гильдии: чистый рай для профессионального воина.

— Роксана — твоя хорошая знакомая, да? — наугад спросил Синк.

— Сложная она штучка — ты сам поймешь это рано или поздно.

Именно она — одна из причин, по которой я не могу примкнуть к вам. Другая состоит в том, что я не могу говорить за других, только за себя.

— Ты имеешь в виду обученные нисибиси и содержащиеся на их деньги отряды смерти?

— Верно. Здесь налево сейчас начнутся каменные ступени, они скользкие. Пятнадцать до площадки, а потом еще десять.

Пока они в темноте поднимались наверх, Синк продолжал расспросы:

— Я слышал, ты контролируешь большую часть территории Подветренной? Ты отстоял ее у бейсибцев, и они не суются туда.

— Большую часть территории? Три квартала! Это все, что я могу удержать. У нас трудности с оружием, с бойцами — поддержка со стороны нисибиси одна видимость. Как-нибудь я покажу тебе свою территорию. На тебя она не произведет впечатления.

— Это уж я сам решу.

Синк потерял счет ступеням, и, пытаясь подняться еще на одну, его нога с гулким стуком провалилась в пустоту: они достигли площадки. Три шага — и они вновь начали подниматься вверх. Со щемящим чувством, не являющимся, однако, следствием того, что он находится под землей в руках мальчишки-повстанца, Синк спросил:

— Я хотел бы встретиться с Роксаной, и поскорее. Сможешь устроить?

— Тебе чересчур наскучила жизнь, да? Не можешь дождаться, когда распростишься со своей душой? Прослышал, что бессмертным веселее живется?

— Я серьезно.

— Хотел бы я не быть серьезным. Если пообещаешь мне не считать это враждебным актом, сегодня я сведу вас.

— Благодарю и по достоинству оценю это.

— Посмотрим — вдруг ты уже не сможешь что-либо оценивать. Хочешь, я извещу твоих друзей? Передам твоему сопляку-колдуну наказ отомстить за тебя?

Синк постарался усмехнуться, но не смог сделать это убедительно.

— Сегодня вечером Рэндал представляет себя Санктуарию.

Если Роксана действительно здесь, его не надо будет извещать.

Они уже встречались раньше.

— Вот мы и пришли. Я отодвину засов, и мы вылезем наверх — поодиночке, я пойду первым.

Она здесь. Спроси Беспалого.

Послышался скрип дерева, появился квадрат ослепительного света, в котором четко вырисовывался черный силуэт поднимающегося Зипа.

Идя следом, Синк думал, что, хоть это и не будет таким уж безобидным алиби, все же, выпивая в «Единороге», он будет на людях, когда не менее сотни женщин-бейсибок из правящих кругов, принявших приглашение посетить открытие «Увеселительного дворца Рэндала» — главной приманки в западне, поставленной колдуном бейсибцам, превратятся в восковые фигуры выставки «Бейсибская культура».

***

Зип знал, что Синк не понимает, во что ввязывается. Вся хитрость заключалась в том, чтобы предоставить бедняге самому действовать так, чтобы Зипа не обвинили потом в происшествии с офицером Третьего отряда.

Он ненавидел офицеров, военных и вообще людей авторитарного склада. И он ненавидел Роксану — когда осмеливался. Она была опаснее трех Третьих отрядов коммандос и держала Зипа за яйца.

Ей понравится Синк — если Зип приведет его. Он не понимал, почему делает это с неохотой. Синк ведь всего лишь еще один убийца, к тому же один из худших: профессиональный, опытный, по-ранкански харизматичный. Чем меньше ранканцев будет в жизни Зипа, тем лучше. И все же, если ранканцы объединятся с илсигами и уничтожат бейсибцев, сторонникам нисибиси придется иметь дело с меньшим числом противников. А в настоящий момент все, что хорошо для поддерживаемой нисибиси революции, было хорошо и для Зипа.

Поэтому Зип пошел на риск, позволив Синку увидеть, как он и его люди незамеченными перемещаются по городу, показав даже, где именно в винном погребе Беспалого он оставляет свою зловонную одежду, переодевается в чистое и, войдя с черного хода, смешивается с толпой, словно и не выходил из «Единорога».

Беспалого за стойкой не было — или он наверху с Роксаной, или уехал в свое имение. В случае последнего сегодня у Зипа ничего не получится: к Ластелу не приводят незваных гостей.., если только не собираешься стать кормом для его собак.

Служанка была человеком Зипа; два жеста рукой, которых, как он надеялся, не заметит Синк, дали ответ: Беспалый в своей конторе на втором этаже.

Зип мог бы подняться наверх — снять девочку или прикупить щепотку кррфа — если бы его спутник не притягивал столько глаз: меч Синка был слишком иззубрен, а его добротная неброская одежда была слишком хороша, чтобы завсегдатаи «Единорога» не отметили его как человека, старающегося не походить на воина.

Гнетущая тишина повисла в таверне, когда они устроились за столиком в углу: правило наемников — никогда не оставляй спину неприкрытой. Займи они столик в центре зала, это разрядило бы обстановку, и Зипу не пришлось бы чувствовать себя выставленным на всеобщее обозрение.

Но это было все равно, что попросить лошадь полететь. Так они и сидели в углу, что уступила им пара карманников, наградив Зипа презрительными взглядами за общение с врагом, и изображали равнодушие, дожидаясь девушки, принесшей им пиво и послание: Беспалый встретит их у выхода.

Они уже допивали пиво и нащупывали кошельки, когда за дверью, казалось, разверзся ад самого Вашанки.

Толпа бросилась на улицу, где небо уже начинало розоветь, и тут же отхлынула назад, отступая перед внушающими ужас Харка Бей — бейсибскими женщинами-наемницами, облаченными в форму убийц с проклятыми змеями на руках, плечом к плечу вошедшими внутрь.

Мужчины-оруженосцы поставили всех лицом к стене.

— Что будем делать? — выдохнул Синку Зип, пока женщины, способные, если верить слухам, убивать плевком, начали методично разоружать всех, связывая за спиной большие пальцы рук.

Посреди зала стояли десять девушек с арбалетами, Зип краем глаза следил за ними из-под поднятых над головой рук.

Синк не ответил, и Зип прошептал:

— Ну, рейнджер, что теперь? Если это следствие небольшого «представления» Рэндала, мы стоим в очереди на казнь: бейсибцы не ищут виновных, они просто хватают всех подряд и убивают их утром, и, надо сказать, делают они это не самым приятным образом.

Синк пожал плечами, как ни трудно было это сделать, когда руки вытянуты над головой и прижаты к стене, а ноги широко расставлены.

— Я вооружен и опасен, как насчет тебя?

— Аналогично, приятель. И совсем не хочу, чтобы мои люди видели, как меня, словно быка, поведут на ритуальное жертвоприношение. К тому же, если тебя убьет женщина, душа никогда не обретет вечного покоя.

— Не знал этого, — пробормотал Синк.

— Теперь будешь! Готов? Давай умрем, оставив при себе яйца, — хоть в этом избежим позора.

— Давай, — выдохнул Синк. — На счет три бросаемся к черному ходу. — Он склонил голову вправо. — Это может сработать, если в качестве щита прихватить с собой парочку бейсибских стерв.

Я начну считать, когда они подойдут к тебе: на счет три хватай руку, выворачивай и проводи захват…

— Тихо! — прозвучал низкий, но, несомненно, женский голос, и все вдруг застыли.

Сначала Зип подумал, что это голос бейсибки, но он не сопровождался ядовитым укусом змеиных зубов или ударом приклада арбалета по спине. Во всей таверне никто не шевелился. Выгнув голову, Зип удостоверился в том, что сообщил ему слух: на лестнице слышался знакомый стук — цок, цок, цок — каблучков Роксаны. А следом грузные шаги Беспалого; его тяжелое дыхание; ее низкий тихий смех.

Звуки эти слышались столь отчетливо потому, что все остальные в «Распутном Единороге» застыли: бейсибки стояли, разинув рты, с оружием наготове, глаза их сделались стеклянными.

Посетители замерли в движении, непролитые слезы блестели в глазах девушек-служанок.

Только Синк и Зип из всей толпы остались свободны от заклятья Роксаны.

И Синк уже отрывался от стены, с обнаженным мечом и полдюжиной бандаранских метательных звезд в левой руке.

— Ну и дерьмо! Что здесь происходит? Кто, чтоб ее трахнули, она такая? Что она сделала?

Зип выпрямился.

— Спасибо, Роксана. Дело принимало дурной оборот.

Ее красота больше не производила на него такого впечатления, как когда-то, — ее румяная кожа и бездонные колодцы глаз уже не действовали на него, но он не хотел, чтобы Синк увидел, что страсть, которую он некогда питал к Роксане, сменилась страхом. Собрав всю свою храбрость, он продолжил:

— Это Синк, он хотел встретиться с тобой и с Беспалым тоже.

Он хочет присоединиться к революции. Ведь так, Синк?

— Так, воистину так.

Синк лишь немного напуган, подумал Зип. Но он уже не раз видел, как Роксана зачаровывает людей, и понял, что Синк не бесчувственен к ее чарам: взгляд рейнджера не отрывался от глаз колдуньи.

Что ж, решил Зип, он сам хотел этого. Возможно, в конце концов мы все же будем союзниками.

Роксана подошла к ним и, взяв обоих за руки, сказала:

— Пойдемте, господа. Я не хочу держать этот сброд в оцепенении. Мы с Беспалым проводим вас наверх и позволим побоищу возобновиться.

Роксана облизнула губы — она жила страхом, смертью, страданием и, возможно, от зрелища бейсибцев за жуткой работой испытывала какое-то психологическое удовлетворение.

Синку и Зипу это было только на руку: Роксана будет в благодушном настроении — Зип готов был поспорить.

— Зип, дорогое мое чудовище, сегодня вечером ты перетрудился.

Она погладила его лицо. Из-за ее плеча он увидел глаза Беспалого, глядевшие на него с чувством, похожим на сострадание.

— Это? — Зип кивнул в сторону застывших бейсибок и их добычи. — Это не я. Это сделал он, — и указал на Синка. — Один его колдун придумал небольшой сюрприз для верхушки Бей. А это, готов поспорить, бейсибская реакция или только ее начало.

— Да, действительно, только начало, — Роксана была опьянена предвкушением той бойни, которая ждала ее жаждущую крови душу сегодня вечером. — С полдюжины, никак не меньше, высокопоставленных стерв Бей мертвы, превращены в восковые фигуры в музее мага из Тайзы, — она улыбнулась. — А эти бараны, — она обвела рукой комнату, — скоро будут умирать медленной и ужасной смертью бейсибского отмщения.

Колдунья погладила руку Синка, ту, в которой были зажаты звезды, и он взглянул на нее так, как смотрит умирающий от голода на праздничный стол.

— И, — продолжила Роксана, — поскольку Зип заверяет меня, что за это я должна благодарить тебя и твоих людей, нам предстоит долгий разговор о будущем — я совершенно уверена, Синк из Третьего отряда коммандос, что оно будет у нас общим.

В знак признательности я могу даже отдать тебе жизнь Рэндала, как свидетельство того, что мы можем и будем работать вместе — этим подарком будет отмечено наше знакомство.

Синк словно очнулся ото сна:

— Хорошо. Очень хорошо, моя госпожа. Я твой, приказывай.

— Уверена в этом, — кивнула Роксана.

Зип видел, что Синк не представляет, насколько верными окажутся его слова. Пока не представляет.

— Ты не будешь возражать, — спросил Синк Роксану, когда они проходили между зачарованными, — если я по пути перережу этим бейсибкам глотки? Не то Бей расправится с невиновными.

Взгляд воина обратился к Зипу.

Тот сказал:

— Это прибавит веры в революцию.

Роксана остановилась, нахмурилась, затем просияла.

— Ты мой гость. Наделай филе из рыбоглазых, если твоей душе это угодно.

За ее спиной Беспалый пробормотал, что «эта хитрость пойдет на пользу делу».

На то, чтобы перебить ничего не подозревающих бейсибцев, много времени не потребовалось. Зип помогал Синку, а ведьма и Беспалый наблюдали со стороны.

Когда все было кончено, кровью бейсибцев они написали на стене «Распутного Единорога»: Народный Фронт Освобождения Санктуария.

К утру побоище, совершенное НФОС, будет у всех на устах.

Неплохо придумано — для начала совсем неплохо.

Затем Роксана повела их к лестнице и далее через дверь, которая не могла быть открыта никем другим, в колдовскую комнату ее дома на берегу реки Белая Лошадь, расположенного значительно дальше, чем те несколько шагов, что они сделали от таверны Беспалого в Лабиринте.

***

Прошло три дня с того вечера, как группа революционеров, называющих себя НФОС, перебила великое множество бейсибцев в «Распутном Единороге».

Жители Санктуария уже стали вновь выползать из своих домов, бледные и понурые от страха и отвращения. Сначала на улицу вернулись громилы и пьянчуги, затем торговцы и шлюхи, потом, когда стало ясно, что никакие бейсибские отряды не ждут, чтобы схватить их, осмелели остальные — город возвращался к состоянию, которое стало для него нормальным: неспешная деловая жизнь, прерываемая порой молниеносной стычкой на углу да примостившимся на крыше снайпером.

Хаким ходил по улицам, торгуя своими рассказами. Но доход был скудным из-за его новой ученицы Камы, чей бессовестно отшлифованный рассказ о храбрых революционерах, одержавших триумфальную победу над внушающими ужас Харка Бей в «Единороге», привлекал несметные толпы любителей острых ощущений, в то время как его собственные повествования о гигантских крабах и багровых пауках были не столь захватывающими или недостаточно свежими, чтобы соперничать с ним.

Хаким убеждал себя, что, по правде говоря, у него нет причин чувствовать себя задетым: на тайном сборище в подвале лавки Марка он получил вдвое больше своих нынешних потерь.

Да и Кама, по-своему благодарная, прилежно отдавала ему половину своего заработка.

Вот и сейчас, растирая большой палец ноги, сказитель сидел на рассохшемся бочонке и смотрел, как Кама ублажала слушателей, когда вдруг высокий смуглый юноша с недельной щетиной и черной повязкой на лбу протиснулся к ней сквозь толпу.

Это был Зип, и Хаким оказался не единственным, кто заметил его: Гейл, несдержанный на язык наемник, присоединившийся к пасынкам на севере, слонялся неподалеку, как всегда, когда Кама выходила на улицу.

Хаким увидел, как побледнела Кама, когда оборванный плосколицый илсиг попался ей на глаза. Девушка потеряла нить повествования, отточенные фразы превратились в бессвязные выражения, и она так быстро скомкала конец своего рассказа, что собравшиеся слушатели зароптали.

— Это все, граждане, — на сегодня. Извините, но я должна покинуть вас — природа требует облегчиться. А поскольку денег своих я не отработала, этот рассказ был бесплатным.

Соскочив с коробок, на которых сидела, Кама, не глянув на вожака повстанцев, направилась прямо к Хакиму, нервно откинув со лба волосы.

Парень последовал за ней. В отдалении маячил пасынок Гейл.

— Хаким, — прошептала она, — он еще здесь? Он идет?

— Он? Девочка, они оба идут. И что с того? Имя так себе не создашь: обрывая на середине рассказ и возвращая деньги до того, как об этом заходит речь.

— Ты не понимаешь… Синк исчез. Последний раз, когда его видели, он был вместе с этим властелином сточных труб — с Зипом.

Произнеся это, Кама раскрыла вещмешок, в котором звякнуло железо: эта женщина никогда не выходила из своей части без оружия.

Но все же на миг опоздала — вихрем налетевший Зип, захватив локтем ее горло, швырнул девушку на какие-то тюки прежде, чем Хаким успел выкрикнуть предупреждение, а пасынок, наблюдавший за происходящим на некотором удалении, смог прийти ей на помощь.

— Не шевелись, красавица, — хрипло произнес сквозь стиснутые зубы Зип. — И отошли своего сторожевого пса.

Задыхающаяся Кама пыталась вырваться. Гейл сделал с полдюжины шагов, затем остановился, зажмурившись, с обнаженным, но опущенным мечом.

Зип сделал с Камой что-то такое, от чего она скорчилась, а через миг неестественно вытянулась в струну.

— Вели ему, — приказал он, — отойти. Я только хочу передать твоим полюбовникам послание. Ну же!

— Гейл! — голос Камы прозвучал приглушенно, утробно, ее подбородок, стиснутый крепкой рукой Зипа, задрожал. — Ты слышал? Отойди.

Пасынок изрыгнул поток ругательств, в основе которого лежало одно слово, сел на землю, скрестив ноги, и положил меч себе на колени.

— Так оно лучше, — прошептал Зип. — А теперь слушай внимательно. И ты, сплетник, тоже: Синк в руках у Роксаны. Он попросил меня устроить встречу с ней, что я и сделал. Но в случившемся нет моей вины. Возможно, еще не слишком поздно спасти его душу — если кому-нибудь из вас есть до этого дело.

— Где? — выдавила Кама. — Где она держит его?

— У Белой Лошади — у нее там есть одно место, к югу от дома Ишад. Ветераны знают его. Но передай им, — в этом нет моей вины. И если они не освободят его в самое ближайшее время, будет слишком поздно. Нападайте днем, тогда там не бывает нелюди, одна только охрана и змеи. Ты все поняла, красавица?

Он снова надавил локтем, и голова Камы откинулась назад.

Оттолкнув от себя женщину, Зип высоко подпрыгнул, поймал веревку, свисавшую с тюков, стремительно взобрался наверх и, насколько мог судить Хаким, перепрыгнув через них, исчез.

Сказитель первым подбежал к Каме, дрожащей и откашливающейся. Он попытался помочь ей подняться, но она отпихнула его, стараясь перевести дыхание, и тут только Хаким осознал, что пасынок не помог ему.

Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Гейл взобрался на тюки с металлическими звездами в руках и бросил их вдогонку Зипу.

Кама тоже увидела это и отчаянно закричала:

— Нет! Гейл, нет! Он пытался помочь нам!..

— Трахать я хотел его помощь! — отозвался Гейл. — Я задел его. Он не уйдет далеко — а если и уйдет, долго не протянет.

И пасынок исчез вслед за Зипом.

— Долго не протянет? — тупо повторил Хаким. — Что он имел в виду, Кама?

— Звезды.

Кама поднялась на колени с надутыми губами и непроницаемым выражением на лице. Увидев, что Хаким ничего не понял, добавила:

— Эти звезды бандаранцы называют «цветками». Они, вымазаны ядом.

Прижав руки к коленям, девушка согнулась, корчась в приступе рвоты.

Хаким все еще переваривал услышанное, когда Кама выпрямилась, взяла сумку, достала пригоршню зазубренного железа и полезла на тюки.

— Куда ты, женщина? Как же послание?

— Послание? — Кама оглянулась на него с вершины тюков. — Правильно. Послание. Ты передашь его Страту. Он придумает, что делать.

— Но…

— И никаких «но», старичок. Парень умрет, если я не успею обуздать Гейла и вовремя добраться до него. Не стоит убивать тех, кто тебе помогает.

Подобно залитому водой огню, она испарилась.

***

Страт предпочел бы находиться в любом месте, но только не в кустах, окружающих жилище Роксаны на берегу реки. Он уже имел опыт общения с ведьмой-нисибиси.

Если бы он не знал, что Хакиму можно доверять, что Кама исчезла, гоняясь за уличным крепышом, принесшим послание, и что успех миссии пасынков и Третьего отряда коммандос в Санктуарии зависит от доказательства того, что Роксана не может заставить их сбежать от нее, поджав хвосты, он не решился бы на это открытое нападение.

В данном случае выбора у него не было.

И у их предприятия был шанс на успех: Страт попросил Ишад отправиться вместе с ним: ей тоже нужно было свести счеты с Роксаной; кроме того, он набрал в подпольной лавке Марка столько зажигательных средств, что их хватило бы на то, чтобы предать огню весь Санктуарий. И его люди умели пользоваться ими. Вся штука заключалась в том, чтобы вызволить Синка раньше, чем запылает ведьмино логово.

Рэндал, Тайзский колдун, сейчас рыскал вокруг в облике мангусты, уничтожая змей Роксаны и разведывая окрестности.

Когда его люди увидят, как справа налево пролетит ястреб, они подковой запалят собранный хворост и ринутся вперед: двадцать верховых воинов должны справиться с задачей.

Морды коней были накрыты попонами, пропитанными содовой водой. У всадников к седлам были приторочены полные курдюки, чтобы смачивать платки на лицах, если дым станет слишком густым.

Ишад находилась рядом со Стратом, изящная и чересчур бледная при свете дня, туго обернутая бордовым плащом, словно ребенок, надевший одежду матери.

— Ты еще можешь выйти из дела, — заверил ее Страт с учтивостью, которой на самом деле не испытывал. — Это не твой бой.

— Не мой? Твой, значит?

Ишад поднялась, и внезапно взгляд ее стал жутким, а сама она — уже не той малышкой, не тем крохотным пугливым созданием, которое привез сюда Страт.

Ее глаза стали черными и увеличились настолько, что пасынку казалось, будто он тонет в них; он вспомнил их первую встречу — когда они с Критом увидели эти глаза, которые словно плавали над трупом подростка.

Страт обнаружил, что не может говорить, и просто покачал головой.

Мощь, которой была Ишад, оскалилась ему в ответ, и в ней проступила та же лихорадочная жажда убийства, что обуяла всех пасынков.

— Я вызволю твоего человека. Все это, — Ишад сделала жест укутанной плащом рукой, и показалось, будто день отделился от ночи, — все, что ты делаешь, не нужно. Она должна мне одного человека и кое-что еще. А ты — ты жди здесь, и скоро сам все увидишь.

— Конечно, Ишад, — Страт поймал себя на том, что опустился на корточки и начал чертить по земле острием ножа. — Я буду здесь.

Наверное, он моргнул, или отвернулся, или что-то еще — следующее, что он увидел, было то, как исчезла Ишад, а над головой раздался ястребиный крик, и воины, запалив огонь, бросились по коням.

Вскакивая на своего гнедого, Страт подумал, а может, Ишад права — так ли необходимо рисковать людьми, если одного волшебства — ее и Рэндала — будет достаточно для победы.

Он не любил решать что-либо, привыкнув оставлять все рассуждения Криту, и сейчас ему, половинке пары Священного Союза, очень не хватало напарника.

Страт пустил коня вскачь, ища ворота в стене пламени, как вдруг перед ним из ничего возник силуэт Рэндала на туманном подобии коня.

— Он в комнате для колдовства! — прокричал колдун, и лицо его побелело под покровом морщин. — Его еще можно спасти, нужно только вытащить. Но это будет непросто — он в трансе.

В облике мангусты я не смог поднять его. Попытаюсь еще раз.

Прощай, Стратон! Да защитит нас Святая Книга!

И его неконь застучал некопытами.

Просто безумие — вести подобным образом боевые действия!

Ведь Страт вернулся в Санктуарий именно потому, что бежал от войн Колдунов.

Подступившая стена огня напомнила ему о ясной и простой правде сражения, о жизни и смерти.

Огонь выбился из-под контроля, и коню Страта пришлось перепрыгнуть через пламя. Внутри огненного кольца дерн уже дымился, летели искры, люди кричали и поливали водой себя и своих коней, пуская огненные стрелы и пытаясь приблизиться к двери жилища Роксаны.

Замысел Страта заключался в том, чтобы прямым натиском захватить дом колдуньи, забрать Синка и выбраться назад, пока ведьма не успела напустить на них чары.

Его напарник наверняка составил бы иной план; Страт пони мал, что, спасая одного воина, он может потерять другого или даже нескольких, но необходимо было что-то делать.

Наконец ему удалось успокоить своего коня, и он был готов уже вести свой перегруппировавшийся отряд на приступ дымящихся ступеней, как вдруг в дверях возникло видение.

Там стояла Ишад вместе с Синком, его рука покоилась у нее на плече, они спокойно вышли на веранду и спустились по лестнице на лужайку, покрытую летящими искрами и нарождающимися огоньками.

Воины с криками бросились к вампирке. Стоявший рядом с нею Синк беспокойно оглядывался, словно его занимала какая-то увлекательная задача.

Страт, соображая, уж не спит ли он — неужели все действительно так просто, — подбежал первым и с помощью Ишад усадил Синка на коня позади себя.

Громко трещало жаркое пламя, а вопли и суета людей делали разговор почти невозможным. Страт проревел воину, который находился ближе всех:

— Посади ее впереди себя. Сматываемся отсюда!

Рот пасынка обозначил одно-единственное слово:

— Кого?

Страт оглянулся, Ишад нигде не было.

Тогда он дал сигнал отходить и вместе с Синком, вцепившимся ему в талию, пустил своего обливающегося потом коня в сужающийся в огне проход.

***

В трущобах Подветренной уже почти улеглись сумерки, но зарево на юго-востоке образовало второй закат, который, похоже, умирать не собирался.

Зип одиноко брел в полумраке по сточным канавам, по улицам, по кучам мусора, одной рукой зажимая кровоточащий бок, согнувшись почти пополам от боли.

Его не раз протыкали ножом, часто били, но никогда он не был так близок к смерти.

Он вытащил зазубренный снаряд — невероятно, боль не ослабла, а, наоборот, усилилась.

У него сильно болел желудок. Домой или к Мамаше Беко, где кто-нибудь присмотрит за ним, домой к.., куда угодно, где он сможет лечь, где его не найдут бейсибцы, пасынки, Третий отряд коммандос или солдаты.

Он был покрыт потом и изнывал от жажды, чувствуя тошноту.

Его глаза застилала кровавая пелена, не давая определить, где он находится.

Если он заблудится в Подветренной, можно считать, что он мертв: Зип знал эти улицы, эти подземные ходы, сточные трубы… сточные трубы.

Силы окончательно покинули Зипа, он упал на колени, спрятав меж ними голову, когда услышал, как его зовут по имени. Но только и смог, что свернуться клубком перед тем, как умереть.

А когда проснулся, обнаружил, что лежит под одеялом и на голове у него холодная тряпка.

Протянув руку, Зип поймал чье-то запястье и вцепился в него.

Открыв глаза, увидел над собой расплывчатое лицо. Незнакомый голос произнес:

— Не пытайся говорить. Худшее позади. Тебе станет лучше, если ты выпьешь это.

Что-то прижалось к его губам — твердое, глина или металл, заскрежетав по зубам. Покорная чужой воле голова Зипа поднялась, и жидкость потекла в его горло.

Он поперхнулся, закашлялся и наконец вспомнил, что нужно глотать. Когда он уже не мог больше пить, кто-то вытер ему губы и подбородок.

— Хороший, хороший мальчик, — услышал Зип.

Юноша заснул, и во сне его бок пылал, а он пытался загасить огонь, но тот вновь разгорался из пепла, пока наконец тело Зипа не покинуло его, оставив душу одинокой и невидимой на пустынной улице Подветренной.

Через несколько часов Зип снова проснулся и почувствовал запах цыпленка.

Он открыл глаза, и комната не закружилась. Она закружилась, когда он попытался сесть.

Где-то на пределе слышимости бубнили голоса, вдруг над ним склонилась тень. Длинные черные волосы пощекотали его по щеке.

— Умница, вот, на-ка, выпей это, — сказало расплывающееся лицо.

Он выпил, и сила разлилась по телу. Зрение прояснилось, и Зип рассмотрел лицо: женщина-наемница, Кама из Третьего отряда коммандос, это она ухаживала за ним. Позади нее воин-колдун Рэндал изогнул лебединую шею и потер руки.

— Ему лучше, ты права, Кама, — улыбнулся колдун. И добавил:

— Я вас оставлю. Если понадоблюсь, позови.

Дверь закрылась, и Зип, оставшись наедине с врагом, попытался приподняться на руках. Сил не хватило. Он хотел бежать, но не мог даже поднять голову. Он был наслышан про искусство пасынков вести допросы. Лучше бы он умер там, на улице, чем попал живым в руки этих людей.

Женщина села на кровать рядом с Зипом и взяла его руку.

Он напрягся, думая: «Начинается. Муки. Наркотики. Они спасли меня от одной смерти для того, чтобы предать другой».

Но женщина сказала:

— Я хотела сделать это с тех пор, как впервые увидела тебя.

Склонившись над ним, она поцеловала его в губы.

Потом выпрямилась и улыбнулась.

У Зипа не было сил спросить, что она замыслила и что должен означать этот поцелуй, он не мог обрести дар речи.

Кама сказала:

— Это произошло по ошибке. Гейл не понял, что ты пытался сделать. Мы все сожалеем о случившемся. Успокойся и поправляйся. Мы позаботимся о тебе. Я позабочусь о тебе. Если ты слышишь меня, моргни.

Зип моргнул. Если Кама из Третьего отряда коммандос собиралась позаботиться о нем, что ж — он был не в том состоянии, чтобы спорить.

## Роберт У. БАЙЛИ. ДОЧЬ СОЛНЦА

— Ты скучал по мне?

При звуках голоса Кадакитис стремительно отвернулся от окна и в немом изумлении уставился на молодую женщину, стоявшую в дверях. Она прошла через покои и приблизилась к нему, в кружащемся облаке ослепительно белых шелков, с сияющими волосами, тронутыми позолотой солнца. Улыбнувшись, женщина потянулась к принцу, чтобы поцеловать его.

— Кузина!

Они стиснули друг друга так, что перехватило дыхание, затем принц, отодвинув женщину на длину рук, рассмеялся.

— О боги, как ты переменилась!

Он заставил ее покрутиться, с шутливой серьезностью почесывая подбородок.

— Ченая, любимейшая из любимых, ты была прекрасна еще до того, как я покинул Рэнке, а теперь стала просто неотразимой.

Его пальцы провели по тонкому бледному шраму, едва заметному на темной бронзе руки девушки.

— Вижу, ты по-прежнему неугомонна.

По-детски щелкнув языком, Кадакитис вздохнул:

— Но что ты делаешь в Санктуарии, кузина? Ты приехала с отцом?

Настал черед Ченаи рассмеяться, звуки ее смеха сладким серебром разлились по комнате.

— По-прежнему тот же мой маленький принц, — наконец смогла выговорить она, поглаживая голову Кадакитиса, словно он был щенком, лежащим у нее на коленях. — Стремительный и нетерпеливый, как всегда. Сколько вопросов!

— Не такой уж и маленький, моя милая, — ответил принц, снисходительно потрепав ее по головке. — Теперь я выше ростом, чем ты.

— Не намного, — обернувшись, она отбежала от него, вздымая этим движением платье. — Может, нам побороться, как в детстве, чтобы посмотреть, кто из нас сильнее?


Склонив голову набок, Ченая посмотрела на него из другого конца комнаты — принц не ответил. Он изучающе рассматривал ее, и девушка не смогла вынести этого недолгого молчания. Быстрыми шагами она вновь пересекла зал и взяла руки Кадакитиса в свои.

— Так хорошо снова быть рядом с тобой, мой маленький принц.

Они снова обнялись и поцеловались. На этот раз прикосновение принца было немного отчужденным. Девушка откинулась назад, мягко выскальзывая из рук и всматриваясь в его глаза, внезапно окрасившиеся налетом печали и грусти.

Неужели ему известны новости из столицы?

— Я заметила сад, когда шла сюда, — сказала Ченая, таща принца за руку к двери. Только теперь она обратила внимание, какими темными были эти покои — неуютными, лишенными тепла и света. — Пойдем погуляем. Солнце такое теплое.

Кадакитис пошел было за ней, но вдруг замялся. Его взгляд остановился на чем-то за спиной девушки, рука, которую она сжимала, стала холодной и напряженной. Ченая почувствовала, что Кадакитис дрожит. Она медленно обернулась, чтобы увидеть, что же так испугало его.

У самого порога стояли четверо мужчин, судя по всему, стражники. Девушка уже видела таких, когда шла по анфиладе — странные рыбоглазые люди неизвестной ей расы. Но Ченая так жаждала встречи с кузеном, что не обратила на них особого внимания, подумав, что это, наверное, чужеземные наемники. Однако отметила их одежду и вооружение, едва подавив усмешку.

Мужчина должен очень хорошо владеть оружием, чтобы позволять себе одеваться так броско и безвкусно.

Один из четырех стукнул древком пики по полу, объявляя о своем присутствии.

— Бейса просит ваше высочество присоединиться к ней на Западной террасе.

Смятение Ченаи сменилось гневом, когда стражник, глядя прямо на нее, добавил более чем вызывающе:

— Немедленно.

Осторожно высвободив свою руку, Кадакитис сглотнул. Покорно пожав плечами, он выпрямился, и напряженность, казалось, покинула его.

— Где ты остановилась, кузина? Если еще не решила, в Летнем дворце есть свободные комнаты. И я хочу дать торжественный прием в честь твоего прибытия; я знаю, как ты любишь повеселиться.

Оттягивая время этим ничего не значащим разговором, Кадакитис надменно посмотрел на командира стражников, но все же сделал шаг к двери.

Выражение его лица испрашивало ее прощения, а кроме того, предостерегало. Ченая, насупив брови, смотрела, как он медленно удаляется.

— Мой отец приобрел поместье прямо у Дороги Храмов, оно простирается до реки Белая Лошадь. Все бумаги будут вот-вот готовы.

Она нарочно поддерживала этот пустой разговор, вынуждая принца отложить свой уход и исподтишка изучая малейшую реакцию стражников. Кем бы ни была бейса, это, несомненно, ее люди. А действительно, кто она такая, чтобы командовать часовыми во дворце губернатора Ранканской империи?

Принц на ходу кивнул.

— В нынешнее время хорошую землю можно купить очень дешево, — заметил он. — Как поживает Лован Вигельс?

— Преданный, как всегда, — с умыслом сказала Ченая.

«Черт возьми, что происходит? — гласили ее слова. — Ты в беде?»

— Хотя и немного устал. Путешествие мы совершили всего с восемью людьми, которые на самом деле телохранители, а не слуги. Гладиаторы из школы моего отца. Я сама отбирала их.

Кадакитис едва заметно сжал губы, показав, что понял ее предложение. Лучших воинов, чем гладиаторы школы Лована, не найти, и Ченая отдавала их в распоряжение принца.

— Возвращайся домой и передай от меня привет отцу. Для того чтобы подготовить прием в твою честь, мне понадобится время. Когда все будет готово, я извещу тебя.

Повернувшись, он присоединился к стражникам, с трудом скрывавшим свое нетерпение и недовольство тем, что их заставили ждать, но в дверях вновь остановился.

— Ты уже видела Молина?

Ченая нахмурилась, а потом ее губы растянулись в широкую искусственную улыбку.

— Я хотела оттянуть эту неприятную обязанность и первым Делом навестить друга.

Улыбка, появившаяся на лице принца, была искренней; еще в раннем детстве девушка научилась читать его настроение.

— Будь терпелива со стариком жрецом. Он всегда являлся для меня источником утешения, всегда готов был дать… — он замялся, в его глазах сверкнула искорка, — хороший совет.

— Хорошо, я проведаю его, — согласилась Ченая, проведя ладонями по своим голым плечам, почему-то чувствуя себя обиженной и покинутой после того, как Кадакитис вышел из зала.

Два человека с рыбьими глазами остались.

— Не соблаговолите ли проследовать за нами?

Сказано вежливо, но девушка не уловила и тени почтительности. Откинув назад волосы, она махнула ресницами, задрала нос так, что заныла шея, и шагнула через порог в коридор. Проходя мимо часовых, она очень постаралась наступить им на ноги.

***

Подавив ярость, Ченая заложила за спину руки и посмотрела на высокую светловолосую женщину, заговорившую с ней. Очевидно, подумала девушка, чужестранка, как и те четверо, — но из какой же проклятой богами страны? Раскрашенная грудь — вот это да! Извращенка! Эту женщину осмеяли бы в любом приличном доме в Рэнке только из-за ее вызывающего наряда.

Интересно, кто она? Бейса наверняка важная шишка — стражники, представляя Ченаю, поклонились ей.

Бейса прошлась по комнате, которая была, видимо, частью ее личных покоев. Хлопнув в ладоши, она отпустила стражу и слуг.

Женщины остались одни, глядя друг на друга.

— Что тебе нужно от Кадакитиса? — спросила бейса, усаживаясь в кресло посреди комнаты. Ченая заподозрила, что еще недавно оно предназначалось совсем для другого человека. Чужеземка разлеглась в нем, всем своим видом показывая, как ей удобно.

Ченая, сдерживаясь, медленно покачала головой. Здесь кроется какая-то тайна, о которой она и не подозревала до прибытия в город. Теперь она стала понимать, почему вот уже несколько месяцев из Санктуария в Рэнке не поступало никаких вестей.

— Мир состоит из пустого собрания личных устремлений, — уклончиво ответила она. — По какому праву ты распоряжаешься во дворце ранканского губернатора и, в нарушение ранканских законов, смеешь иметь личную стражу в этих стенах?

Взгляд бейсы стал жестким, в нем появилась скрытая угроза.

Подняв голову, Ченая так же холодно и колюче посмотрела на заморскую шлюху.

— Я не привыкла к грубости. И могла бы приказать вырвать с корнем твой язык. — Бейса выпрямилась в кресле, тщательно ухоженные ногти руки небрежно застучали по резной ручке.

Ченая изогнула брови.

— Можешь попробовать, — спокойно ответила она. — Но я почему-то думаю, что буду держать на ладони твои глаза еще до того, как ты успеешь кликнуть стражу.

Бейса уставилась на нее, но девушка ничего не смогла прочесть в этих странных глазах. Только чуть опущенный уголок рта и постукивание ногтей выдавали раздражение бейсы.

После долгой неприятной паузы чужеземка заговорила вновь.

На этот раз голос звучал более миролюбиво.

— Думаю, ты тоже не привыкла к грубости. Стражник у ворот, впустивший тебя во дворец, утверждает, что у тебя Ранканская императорская печать. Как попала к тебе эта вещь?

Погладив перстень, надетый на палец правой руки, Ченая повернула его. Каждый член императорской фамилии обладает таким перстнем. Факт, известный даже ранканскому крестьянину, но девушка не была склонна объяснять его этой женщине. Вместо ответа она оглядела комнату, обставленную богато, но менее роскошно, чем ее покои в Рэнке, заметив на столике сосуд с вином и маленькие кубки. Сознательно игнорируя бейсу, она подошла к столику, наполнила кубок и пригубила, не сказав ни слова. Напиток был сладкий, непохожий на все, что пробовала раньше Ченая; наверное, его привезли чужеземцы из своей страны.

— Вижу, я ошиблась, ты очень грубая молодая женщина, — констатировала хозяйка.

— Как и ты, — выпалила Ченая из-за краев кубка и сознательно задела ее, — только не такая старая.

Бейса нахмурилась, нежный на вид кулак ударил по подлокотнику.

— Отлично, позволь и мне ответить грубостью на грубость. — Она встала, лицо ее заволокли тучи, указательный палец взметнулся в гневе. — Не приходи сюда больше. Держись подальше от Кадакитиса. Я ясно выразилась?

Ченая от удивления едва не выронила кубок. Ее собственная холодная ярость развеялась. Она медленно вышла на середину комнаты, и на ее устах расцвела слабая улыбка. Затем, не в силах больше сдерживаться, девушка рассмеялась.

— Черт возьми! Во имя яркого света богов, ты влюблена в моего маленького принца! — бросила она женщине, когда снова обрела дыхание.

Бейса напряглась.

— Кадакитис любит меня. Я знаю это, хотя он ничего и не говорит. Всего несколько дней спустя после того, как мы впервые увидели друг друга, он отослал прочь свою супругу и всех наложниц.

Ченая почувствовала, как у нее поползли вверх брови. Жена Кадакитиса не нравилась ей: щуплая малышка слишком много скулила. Однако раньше кузен, как она помнила, был предан ей.

— Куда он отослал свою жену? — твердо спросила она.

— Откуда мне знать? — с издевкой ответила бейса. — Не ты ли напомнила мне, что дела ранкан только для ранкан?

Ченая вновь вгляделась в эти чарующие карие глаза, тонкие белокурые волосы, спадавшие ниже талии, прекрасно очерченные руки и кожу цвета слоновой кости. Вероятно, бейса была лишь немногим старше ее, хотя и производила впечатление зрелой женщины.

— А ты довольно красива, — недоброжелательно признала она. — По прихоти какого бога ты околдовала его?

— Моя красота — красота луны, а ты сияешь, как само солнце, — резко ответила бейса, заставляя слова, которые могли быть комплиментом, звучать как оскорбление. — Я знаю мужчин-ранканцев и знаю их устремления.

Пораженная, Ченая вымолвила:

— Ты ревнуешь ко мне? Принц — мой кузен.

Но рыбоглазая женщина не успокоилась и холодно ответила:

— Кровное родство не влияет на чувства. Во многих странах такие отношения не только не запрещаются, но и поощряются.

Мне еще плохо известны ваши обычаи, хотя обычно чем слабее кровные узы, тем легче возникает сильная страсть. Возможно, вы и кузены, но не будем оставлять принцу соблазна. Или между нами возникнет вражда.

Ченая стиснула кулаки, ее щеки стали пунцовыми.

— На ранканской земле я хожу туда, куда считаю нужным, — тихо произнесла она, подойдя к бейсе на расстояние вытянутой руки. Затем опрокинула кубок и медленно вылила его содержимое на пол между ними. На роскошном белом паркете густая жидкость заблестела, точно кровь. — И никто не смеет приказывать мне.

Ее пальцы крепко стиснули золотую чашу, которую Ченая держала перед самым носом бейсы. Тонкое золото подалось, смялось под давлением, и кубок лопнул, словно яичная скорлупа.

Отшвырнув его в сторону, Ченая подождала, пока утихнет шум. Она уже не пыталась сдерживать свою ярость, естественным путем вылившуюся в слова:

— А теперь выслушай меня, высокородная шлюха. Ты думаешь, что сейчас всем заправляешь здесь. Мне на это наплевать.

Если у Кадакитиса развилась страсть к размалеванным сиськам, это ваше с ним дело, — она подняла палец, и на ее уста прокралась легкая угрожающая улыбка. — Но если я обнаружу, что кузен не одобряет твоего пребывания здесь, твоих заносчивых манер, если он просто не очень рад твоему нахождению в его городе, — небольшая улыбка расцвела в зловещую многообещающую усмешку, — тогда, клянусь моими ранканскими богами, я вздерну тебя на крючок, выпотрошу и вычищу твои внутренности, словно у купленной на базаре рыбы.

Единственным ответом бейсы явился ледяной немигающий взгляд. Из складок ее юбки выползла зеленая змейка и обвилась вокруг запястья, будто изумрудный браслет. Ярко-красные горящие глаза впились в Ченаю. В пасти чистым серебром сверкнул язык. Змейка со свистом обнажила сверкающие зубы, блестевшие ядом.

— Забавная зверушка, — заметила, ничуть не испугавшись, Ченая.

Отступив назад, она глубоко вздохнула, стремясь утихомирить ярость.

— Слушай, — продолжила девушка, — у меня нет особого желания обрести врага в твоем лице. Я даже не знаю тебя. Если ты любишь Кадакитиса, я на твоей стороне. Но если ты используешь его, берегись!.. — она еще раз глубоко вздохнула. — Я ухожу.

Очень рада, что мы поговорили.

Повернувшись спиной к бейсе, Ченая вышла из комнаты.

Ждавшие за дверью стражники проводили ее через покои и внутренний двор до Главных ворот. За ними девушку ждали носилки и четверо огромных мускулистых мужчин, одетых только в сандалии, алые набедренные повязки и широкие кожаные ремни — одежду ранканских гладиаторов.

— Дейрн! — окликнула Ченая самого высокого из четверки. — Подойди сюда, взгляни, каких уродов здесь берут в гвардию Приблизившись к госпоже, Дейрн положил руку на рукоять меча. Отвратительная усмешка, совсем не похожая на улыбку Ченаи, скривила уголки его рта. Великан на целую голову превосходил самого высокого из бейсибцев.

— Мелковаты, не правда ли, госпожа?

Потрепав ближайшего бейсибца по щеке, Ченая спряталась за шелковый полог носилок.

— Но очень милы, — заметила она.

***

— Шупансея! — бушевал Молин Факельщик.

Его обычно сдержанное и бесстрастное лицо покраснело, он тряс кулаками перед лицом племянницы.

— Она повелевает бейсибцами! Когда ты только научишься сдерживать свой язык, девочка?

Ченая пробормотала ругательство После подписания договора о покупке имения ее отец пригласил Молина домой, и девушка совершила ошибку, упомянув при нем о разговоре с бейсой.

За последний час у нее не было ни минуты покоя. Даже неприкосновенное убежище ее будуара не могло спасти Ченаю, поскольку жрец следовал за ней по всему дому, обвиняя и укоряя.

Девушка, сверкнув глазами, посмотрела на него. Если у старика жреца хватает духу вторгаться в ее покои, пусть смотрит. Сердитым движением сорвав с себя шелковые одежды, Ченая швырнула их к его ногам.

Выругавшись, Молин пихнул ногой дорогое платье, не обращая внимания на обнаженное женское тело.

— Черт побери, испорченная девка! — схватив Ченаю за руку, он рывком развернул ее. Девушка тщетно попыталась вырваться. — Ты больше не в Рэнке и не можешь повелевать всеми, как раньше. Здесь иная политическая ситуация!

— Брат, — произнес с порога Лован Вигельс, — ты в моем доме, так что прошу говорить с моей дочерью вежливо. И отпусти ее руку, пока она не сломала твою.

Окинув отца и дочь ледяным взглядом, Молин все же разжал руку. Сверкнув фальшивой улыбкой, Ченая подошла к одному из многочисленных сундуков у стены. Времени распаковывать вещи не было, но она быстро нашла нужный сундук и открыла его. Достав оттуда кипу одежды, девушка выбрала великолепно сшитый костюм из кожи и стала одеваться.

— Брат, — снова начал Молин уже более умеренным тоном, — племянница. Умоляю вас в этих делах доверять мне. Вы совершенно не знакомы с ситуацией в Санктуарии. — Сплетя руки, он картинно заходил по комнате. — Ваше известие об убийстве императора действительно ужасно.

— Погибла вся императорская семья, — заметил Лован Вигельс, — по крайней мере, те, кого смог схватить Терон. Нам с Ченаей едва удалось спастись, но погоню могут послать и сюда.

И за тобой тоже, брат.

Молин на миг нахмурился.

— Вот почему нам нужны бейсибцы. Они будут охранять Кадакитиса. Они полностью преданы Шупансее, а та, похоже, души не чает в принце.

Ченая бросила на отца молниеносный взгляд — едва заметный кивок заставил ее промолчать.

— А что насчет Третьего отряда коммандос? — осторожно спросил Лован. — Они возвели Терона на Ранканский престол и хорошо знают, что Кадакитис — законный претендент на трон.

Терон что, действительно изгнал их, или они здесь, чтобы совершить еще одно убийство?

Снова нахмурившись, Молин потер руки.

— Мне о них ничего не известно, кроме того, что в свое время этот отряд сформировал Темпус Тейлз, служивший тогда императору.

Ченая с силой втиснула ногу в ботинок.

— Темпус! — плюнула она. — Этот мясник!

Молин Факельщик поднял брови.

— Скольких ты убила на арене после моего отъезда, дитя? Для Темпуса Тейлза смерть — это война, долг, — он свысока глянул на нее. — А для тебя это игра.

— Игра, пополнившая твой кошелек, — быстро ответила Ченая. — Думаешь, я не знаю, что ты всегда ставил на меня?

Жрец предпочел пропустить сказанное мимо ушей и обратился к ее отцу, разведя руки.

— Лован, доверься мне. Кадакитис не должен узнать о смерти своего брата. Ты ведь знаешь, принц — молодой идеалистичный дурак. Он поскачет прямо в Рэнке, требуя отдать ему трон, и Терон прирежет его, как теленка, — тут он повернулся к Ченае, и в его голосе прозвучала искренняя мольба. — Лучше пусть остается здесь, в Санктуарии, в безопасности до тех пор, пока мы не сможем разработать план, который вернет ему принадлежащее по праву рождения.

Каждое слово, срывающееся с уст жреца, напоминало Ченае зеленую змейку — дядя назвал ее бейнит, — свернувшуюся вокруг запястья бейсы. Молин тоже был змеей, девушка знала это на собственном опыте. Он не шипел, прятал ядовитые зубы, и все же Ченая ощущала, как он пытается сдавить ее своими кольцами.

— Дядя, — выдохнула девушка, борясь с другим ботинком, — ты сильно ошибаешься, считая меня полной дурой. Я знаю моего маленького принца гораздо лучше, чем вы вообще когда-либо сможете узнать его. Я ходила во дворец не за тем, чтобы поведать о событиях в столице, а чтобы повидаться с другом, по которому очень соскучилась. — Встав, она стала застегивать пуговицы, которые служили скорее украшением ее наряда, чем несли какое-то назначение. — И разведать обстановку, осмотреть дворец. Я собираюсь провести там некоторое время. Твои драгоценные бейсибцы не единственные, на кого может рассчитывать Кадакитис.

Девушка достала из сундука великолепный меч, отделанный золотом, с эфесом, выполненным в виде крыльев огромной птицы, с камнем на рукоятке, зажатым в ее когтях. Ченая застегнула пояс, прицепила на бедро меч и надела манику — нарукавник из кожи и металлических колец.

— Принц никогда не достанется Терону, обещаю вам.

— Моей племяннице стоило родиться мужчиной, — ехидно заметил Молин. — Не думаю, что обыкновенный гладиатор из Рэнке сможет защитить принца лучше, чем военный гарнизон.

Или церберы. Или наши бейсибские союзники.

Ченая откинула назад длинные светлые локоны и надела, надвинув на лоб, золотой обруч, чтобы удержать их. Посреди лба гордо засияло прикрепленное к обручу солнце — символ бога Саванкалы.

— Я не обыкновенный гладиатор, — холодно напомнила она жрецу, — и это тебе хорошо известно, старая куница.

Как ни сожалела Ченая о том, что во всем призналась жрецу, но Молин был единственным, кто знал о ее сне и даре, полученном от самого Главы ранканского пантеона. Тогда она была еще очень молода, всего четырнадцати лет, и ей была простительна подобная откровенность. А он был ранканский жрец, и кому, как не ему, было поведать о сне, явлении Саванкалы и трех желаниях, которые тот обещал исполнить? Молин тогда подробно расспросил ее и решил, что сон был вещим.

Ченая кокетливо провела руками по груди, напоминая жрецу о первом желании.

— Разве я не стала красавицей, дядя? Саванкала ниспослал на меня свое благословение.

Она увидела, как нахмурился ее отец. Для него эти слова были просто кичливым хвастовством. И хотя он привык к такому поведению дочери, не одобрял его.

— Ты уходишь? — спросил он, указывая на ее одеяние.

— Уже почти стемнело, — ответила Ченая. — Пойду в храм.

К тому же мне нужно многое узнать о городе, — с издевкой она обернулась к Молину. — Не ты ли, дядя, говорил мне, что ночь — лучшая пора для выведывания тайн?

— Конечно же, нет! — негодующе выпалил тот. — Если ты пойдешь в город в этом наряде, только накличешь на себя беду.

Многие здесь готовы убить только за одну эту одежду, не говоря уж о мече и обруче.

Вернувшись к раскрытому сундуку, Ченая достала два кинжала в ножнах и прикрепила их к расшитому поясу на бедрах.

— Я пойду не одна, — заявила она. — Возьму Рейка.

— Кто такой Рейк? — спросил Молин Лована Вигельса. — Один из тех гигантов, что вы привели с собой?

Лован лишь покачал головой.

— Осторожнее, дитя мое, — сказал он дочери. — Улица сильно отличается от арены.

Вынув из сундука плащ с капюшоном, девушка закрыла его крышку. Выходя из комнаты, она приподнялась на цыпочки и чмокнула отца в щеку. Молину Факельщику лишь вильнула попкой.

***

Под ногами не скрипел песок, не было подбадривающей толпы, и все же это была арена. Ченая чувствовала застывших в ожидании хищников, наблюдавших за ней из темных подворотен и наполненных мраком переулков. Она слышала чье-то дыхание, видела сияющие во тьме глаза.

Да, это была арена. Но здесь враг не стремился вступить в схватку, не бряцал железом, возбуждая зрителей. Он таился, скрывался, прятался там, где девушка не могла его увидеть: мелкие воришки с мелкими сердцами, в которых нет места мужеству; мелкие грабители, у которых оружия больше, чем уверенности. Ченая тихо засмеялась про себя, позвякивая кошельком, чтобы раззадорить их, завлекая на поединок, чего никогда не позволила бы себе в честном бою.

Они следили за ней, она же следила за тем, как следили за ней.

«Возможно, — подумала девушка, — если я откину капюшон и дам им разглядеть меня…» Но она воздержалась. Этой ночью ей предстояло многое сделать, многое узнать.

Дорога Храмов была темная и пустынная. Ченая легко нашла храм ранканских богов — величественное сооружение, возвышающееся над остальными. Яркое пламя двух факелов у входа освещало массивные двери. Однако, сколько Ченая ни колотила железным кольцом, внутри никто не отвечал. Она выругалась.

В столице храмы никогда не запирают. Громыхнув кольцом в последний раз, девушка повернула прочь.

— Отец наш всемогущий, — взмолилась она сквозь стиснутые уста, спускаясь по ступеням храма, — поговори со мной, как ты сделал это в ту ночь, много лет назад.

Но бог хранил молчание, так же как улицы города.

Остановившись, чтобы собраться с мыслями, Ченая решила, что высокая стена справа от нее, должно быть, окружает дворец губернатора. Тогда, значит, парк слева — это Обещание Рая, как ей объяснили, когда она ехала домой. Там мужчины, которые не могли позволить себе высококлассную проститутку, получали сексуальное удовлетворение у полуголодных дилетанток. Пожав плечами, Ченая миновала парк и, следуя вдоль дворцовой стены, дошла до другой улицы, которую ей показали во время дневной экскурсии по городу, — Прецессионной Дороги.

Она снова остановилась и, глянув на небо, восхитилась, как ярко светили звезды над колодцем города. Минуту назад Ченая молилась Саванкале и ругалась его именем, а теперь стояла очарованная. Ощущение было не сравнимо ни с чем.

Девушка просвистела низкую ноту. В вышине мелькнула тень, застилая на пути свет звезд, и послышалось хлопанье крыльев.

Девушка вытянула руку, на которой была маника, и Рейк, сложив крылья, уселся ей на запястье, прокурлыкав приветствие. Ченая причмокнула в ответ и прикрепила шнурок, свисавший с пояса, к лапке птицы.

— Ты тоже чувствуешь это, дружок? — шепнула она соколу. — Город? Темноту? Она живая.

Ченая снова причмокнула, и Рейк забил крыльями.

— Ну конечно, чувствуешь.

Обернувшись, она посмотрела по сторонам.

— Этот город бурлит. Такого никогда не бывало в Рэнке. Возможно, нам здесь понравится, дружок. Посмотри туда!

Девушка указала на тень, что крадучись появилась на противоположной стороне улицы. Ченая окликнула тень; та остановилась, обернулась на звук и продолжила движение. Девушка громко рассмеялась, когда тень скрылась во мраке.

Разговаривая с Рейком, Ченая бесцельно брела по Прецессионной Дороге, удивляясь, почему те немногие встречные, что попадались ей на пути, крались от двери к двери, предпринимая все возможное, чтобы не попасть ей на глаза. Девушка просто шла посреди мостовой, позволяя лунному свету играть на рукояти ее меча, одновременно привлекая и предостерегая потенциальных врагов.

Порыв ветра принес новый странный запах. Соленый воздух.

Ченая впервые вдохнула его, и от этого запаха мурашки побежали у нее по спине. Она часто думала о море, мечтала о нем. Интересно, далеко ли до берега? Ченая прислушалась, стараясь уловить звук прибоя. В преданиях и сказаниях всегда присутствовал прибой, пенящийся, обрушивающийся на берег. Он пронизывал все ее мечты.

Ченая пошла дальше, принюхиваясь, вслушиваясь.

И вот в конце длинной широкой дороги она заметила пристань и темные силуэты судов. В небо упирался лес голых мачт; снасти тихо пели в слабом ветерке, тянувшем со стороны воды.

Никакого прибоя — поскрипывание такелажа и нежный плеск были единственными звуками. К запаху соли примешивались другие ароматы: рыбы и мокрых сетей, дыма от кухонь рыбаков и коптилен. Если где до сих пор и горели костры, Ченая не могла разглядеть их. Только тускло освещенные окна тут и там вспарывали темноту.

Девушка тихо, с натянутыми как струна нервами, прошла по широкой набережной и вышла на один из больших причалов. Теперь под ней была вода: доски едва заметно прогибались под ее шагами. Висящая над головой луна отбрасывала серебряную дорожку на нежную рябь.

Девушка откинула капюшон. Прохладный свежий ветер приятно ласкал кожу, подхватывал и трепал волосы. Распахнув плащ, Ченая глубоко вздохнула, наполняя легкие терпким ароматом.

Неожиданно впереди выросла тень. Меч девушки мгновенно покинул ножны. Рейк, освобожденный от поводка, с криком поднялся в воздух. Ченая, отпрянув назад, присела, всматриваясь в темноту.

Но тень перепугалась больше.

— Не бейте меня! — это был голос ребенка, скорее всего мальчика. — Пожалуйста!

Тень протянула к ней руки, сжав ладони в мольбе.

Ченая выпрямилась, убирая меч в ножны.

— Черт побери, что ты тут делаешь? — суровым тоном требовательно спросила она. Никогда прежде ей не приходилось убивать детей, но сейчас она была близка к этому. — В такое время, когда мало у кого вообще хватает смелости выходить из дома на улицу?

Маленькая фигурка, похоже, пожала плечами.

— Я просто играл, — нерешительно заявил ребенок.

Ченая усмехнулась:

— Не ври. Судя по голосу, ты мальчик. Вышел промышлять воровством?

Ребенок ответил не сразу; обернувшись, он глядел в море.

Ченая поняла, что дошла до самого края старой пристани; не выскочи мальчишка у нее перед носом, как чертик из табакерки, она могла бы сорваться в воду.

— Ходил на разведку, — наконец сказал мальчишка. — Я иногда прихожу сюда один, чтобы посмотреть на свой дом.

Снова усевшись на край пристани, он заболтал ногами по воде.

Ченая села рядом и искоса оглядела его. Лет десять, решила она. Печальная нотка в его голосе тронула девушку.

— Что ты имеешь в виду, говоря «свой дом»?

Мальчишка указал пальцем:

— Тот, что за морем.

Значит, ребенок — бейсибец. В темноте Ченая не могла определить это. Он не выделялся внешностью, не отличался запахом и не пытался ее убить — хотя с таким ростом вряд ли представлял серьезную угрозу.

Ченая проследила за его взглядом, брошенным в сторону воды, ощущая какой-то странный холодок в области затылка.

И вдруг успокоилась, словно сама обрела здесь свой дом.

— Как вы, бейсибцы, называете море? — спросила девушка, нарушая молчание.

Мальчишка поднял на нее глаза, и она с ужасом осознала его чужеродность. Эти большие невинные глаза не мигали, чарующим волшебством приковывая ее взгляд. В них с магической прозрачностью отражались звезды и ее собственное лицо. Мальчишка произнес мелодичное слово, которого она не поняла.

Ченая отвела взгляд.

— Мне это ничего не говорит, но звучит красиво.

Шепот был едва слышен, так тихо она говорила. Лунный свет сверкал на пляшущих волнах. Под ногами покачивался и стонал пирс. Одна рука медленно потянулась к груди, и в ее засыпающий рассудок непрошено вторглась старая мечта.

На серебряной ряби появился лик Саванкалы; его губы зашевелились, произнося ответ на третье желание…

— Ты не бейсибка, — заговорил ребенок. — Ты не принадлежишь морю. Тогда почему ты так пристально смотришь на него?

Видение оставило девушку, как и чарующий холодок. Она слабо улыбнулась.

— Я никогда не видела море, — мягко ответила она, — но мы с ним старые друзья. Почти возлюбленные, — Ченая вздохнула. — Оно прекрасно, почти такое, как говорится о нем во всех рассказах.

— Как и ты, — неожиданно ответил ребенок. — Что ты носишь в волосах?

Ченая прикоснулась к обручу на лбу.

— Украшение, — просто ответила она. — Оно несет знак моего бога.

Мальчик склонился ближе, его рука поднялась к лицу девушки.

— Можно потрогать? — спросил он. — Мои родители бедны.

У нас нет ничего столь прекрасного. Оно блестит, когда на него падает свет.

Ченая почувствовала, как пальцы ребенка прикоснулись к металлу около виска, затем мягко скользнули к изображению солнца.

Перед ее глазами сверкнула, ослепив, бриллиантово-белая вспышка. Девушка упала назад, спиной на край причала, ее неудержимо потянуло вниз, в воду. Вдруг сильная рука подхватила Ченаю и помогла снова сесть.

Если не считать отрывочных мелькающих образов, зрение вернулось. Мальчишка-бейсибец сидел рядом, держа ее обеими руками. У него во лбу ослепительно горела крошечная звезда, маленькое солнце, освещая водную гладь.

Его уста зашевелились, но это не был прежний детский голос.

— Дочь.

Это было утверждение, ничего больше.

Прижав руки к глазам, Ченая склонила голову в благоговейном ужасе.

— Сияющий Отец! — выдохнула она, не в силах найти других слов. Горло у нее сжалось, дыхание перехватило.

Его пальцы снова взяли ее руки, оторвали их от лица.

— Не бойся меня, дочь моя, — его раскатистый голос наполнил ее уши и разум, пустив по телу волну дрожи. — Ты призывала меня сегодня вечером?

Ченая прикусила губу, желая освободиться от его прикосновения и в то же время боясь отстраниться от него.

— Я искала твоих жрецов, — дрожа, ответила она, — я искала прорицателей, знамений. Я даже не мечтала…

— Один раз ты уже просила меня, — сказал бог. — И я пришел к тебе, чтобы вознаградить тебя.

Ченая запиналась, не в силах посмотреть на него.

— И я поклонялась тебе, молилась, но ни разу с тех пор…

Бог мягко упрекнул ее:

— Разве я не выказывал тебе больше предпочтения, чем остальным людям? Разве мои дары не были достаточно щедрыми?

Тебе нужно что-то еще?

Опустив голову, девушка разразилась слезами.

— Нет, Отец мой. Прости меня. Я не хотела…

Слова не давались ей. Безудержно дрожа, девушка взирала на всепроникающее сияние, в котором купались ее сжатые руки.

— Я знаю, что ты хотела сказать, — заговорил Саванкала. — Ты призвала меня не ради себя, но ради того, которого мы оба любим. И я окажу ту небольшую помощь, что мне по силам.

— Третий отряд коммандос, — воскликнула Ченая, смаргивая слезы, окрыленная тем, что на ее мольбы ответили. — Порази их, пока они не причинили вреда Кадакитису.

Бог покачал головой; свечение на его лбу замерцало.

— Я не могу, — сказал он. — Ты должна сама защитить последнего ранканского принца с помощью того искусства, что я дал тебе. Возможно, ты даже не увидишь лиц тех, кто замыслил недоброе. Но ты узнаешь час.

Девушка попыталась возразить:

— Но, Отец!..

Его глаза глубоко впились в нее, бездонные и пугающие, чужие, как никогда прежде. Ченая зажмурилась, но это не помогло.

Взгляд бога прожигал ее, проникая в самую душу. Девушка боялась заплакать, но губы ее дрожали.

— Когда расколотая луна ляжет в песок, ты должна будешь драться, иначе твой маленький принц умрет и империя Рэнке угаснет навеки. — Он освободил ее руки и, подавшись вперед, погладил волосы, плечи, грудь девушки. Там, где он прикасался к ней, возникало чарующее свечение. — Прощай, дочь моя. Дважды я приходил к тебе. Ни один человек не может просить большего. Это была последняя встреча.

Ченая открыла глаза, словно просыпаясь от долгого сна. Ребенок смотрел в сторону моря, болтая ногами в воде. Свечение больше не озаряло его лба, и вообще не было никаких признаков того, что произошло что-то необычное. Ченая дотронулась до руки мальчика, тот, обернувшись, улыбнулся и вновь обратил все внимание морю.

— Оно необыкновенно прекрасно, не правда ли?

Медленно вздохнув, Ченая протянула руку и взъерошила его волосы.

— Да, необыкновенно.

Девушка медленно поднялась на ноги, борясь со слабостью в — коленях:

— Мне нужно выпить.

Она свистнула. С верхушки ближайшей мачты ей ответил Рейк; расправив крылья, он скользнул вниз. Ченая подняла руку, и сокол уселся на нее.

Ребенок-бейсибец изумленно вскрикнул и вскочил на ноги, раскрыв от восторга глаза.

— Ты повелеваешь птицами! — выдавил он. — Ты богиня?

Откинув голову, Ченая рассмеялась, и звук ее голоса разнесся далеко над волнами. Смеясь, она повернулась и ушла, оставив ребенка и его вопрос.

***

Улицы извивались и петляли, как изголодавшаяся по кррфу змея. Падающий свет луны был скудным, и она с трудом находила себе дорогу. По этим улицам люди ходили более или менее свободно, но всегда по двое, по трое. Черные арки подъездов и переулков были полны внимательных глаз.

По мере того как трепетное благоговение от разговора с богом проходило, Ченая начала успокаиваться. Поглаживая перья Рейка, она присматривалась к окружающему миру.

Во время утреннего обхода она не заходила так далеко. Воздух был пропитан вонью помоев. Полным ходом текла невидимая жизнь: приглушенные шаги, открывающиеся и закрывающиеся двери, за которыми не горит свет, сдавленное хрипение из непроницаемых глубин переулков, бормотание, шепот.

Ченая причмокнула, подзывая Рейка. Случайные прохожие, увидев сокола, тотчас отводили взгляд.

Девушка поскользнулась на чем-то и пробормотала проклятье, почуяв отвратительный запах из-под ног. Рядом кто-то пронзительно хихикнул. Ченая наполовину вытащила меч из ножен и с силой бросила его обратно. Скрежет металла явился достаточным предостережением слепцу, не разглядевшему сокола. Хихиканье смолкло, настал ее черед рассмеяться низким хриплым смехом, от которого запершило в горле.

Она полюбит Санктуарий. Ей вспомнились залитые солнцем арены Рэнке, сверкающий песок и ревущая публика, и убийство людей, не имевших никакой надежды на победу в противоборстве с ней. Это были хорошие воины, некоторые просто великолепные, доказательством тому служили ее шрамы. Но с ней им было не сравниться. Прежде чем искусно убить, Ченая устраивала зрителям представление и собирала награду.

Но эта игра быстро наскучила ей.

Здесь все будет по-другому — новая игра, новые правила.

Санктуарий был ареной ночи и теней. Никакой поддержки толпы, никакого блеска оружия, фанфар и труб, никаких судей. Девушка улыбнулась этой мысли. Не к кому взывать о справедливости.

— Дом, Рейк, — шепнула она соколу. — Ты чувствуешь это?

Мы обрели дом.

Она бродила по темным улицам Лабиринта, ни с кем не заговаривая, но пристально изучая встречных, оценивая их поведение всматриваясь им в глаза. Она умела прочесть всю правду в глазах людей — и всю ложь, о которой умалчивает язык. Ибо именно в глазах обитает душа.

— Эй.., за несколько медяков, господин, вы купите себе райское наслаждение.

Выступившая из мрака молоденькая девушка, распахнув плащ, показала свои сомнительные прелести.

Ченая откинула капюшон достаточно для того, чтобы показать свои белокурые волосы.

— Убирайся прочь, шлюха.

Однако, сунув руку в кошелек, который носила на ремешке у шеи, швырнула в пыль несколько монет.

— А теперь скажи-ка, где я могу найти выпивку и кое-какую информацию.

Маленькая проститутка шарила в темноте, ища монеты.

— Да будет вам ниспослано благословение Ильса, госпожа! — восторженно заявила она. — Выпивка? Вниз. Четвертая дверь.

Видите лампу?

Ченая направилась к тусклому светильнику; под ним отворилась и с шумом захлопнулась дверь. Две коренастые фигуры, закутанные в плащи, вышли на улицу, и ночь поглотила их.

Фонарь освещал вывеску над входом. Девушка подняла брови.

Каким бы мифическим ни был изображенный на ней зверь, такого с собой он все же сделать не мог. Ченая прислушалась к доносящимся из-за двери голосам и кивнула сама себе. Это не место для благородных господ. И дам, как предупреждал отец.

— Вверх, — тихо сказала она Рейку.

Крылья сокола выбили четкую дробь, птица поднялась в воздух и, сделав небольшой круг, устроилась на вывеске таверны.

Сложив поводок и засунув его за пояс, Ченая рывком распахнула дверь.

Разговоры смолкли, все взгляды обратились к ней. Девушка всмотрелась в задымленный полумрак, создаваемый коптящими светильниками, давно нуждающимися в чистке, и сальными свечами высоко под потолком. Изучила суровые подозрительные лица. Воздух был пропитан запахом вина, пива и грязных тел.

— Это дверь, а не наблюдательная площадка, черт возьми! — крикнул хозяин, потрясая мясистым кулаком. — Заходи или проваливай!

Ченая шагнула внутрь, скидывая с головы капюшон. Она тряхнула волосами, они сверкнули.

Обзор неожиданно заслонило помятое лицо; в ее плечо вцепились пальцы.

— Самое прелестное зрелище, какое я видел за последний месяц, — сказал мужчина, дыхнув перегаром. И подмигнул:

— Милашка, ты не меня ищешь?

Улыбнувшись самой милой своей улыбкой, Ченая положила руки ему на шею и сильно ударила коленом в промежность. Взорвавшись стоном, мужчина перегнулся пополам, прижимая руки к паху. Обрушив на челюсть удар затянутого в перчатку кулака, отправивший мужчину на пол, Ченая отступила в сторону. Когда он попробовал приподняться, она схватила его за шиворот и пояс и ударила головой о стену. Мужчина обмяк и больше не шевелился.

— И вот так всегда, — сказала девушка, не обращаясь ни к кому конкретно. Театрально откинув назад волосы, она добавила в свой голос тоскливые нотки:

— Порядочная женщина уже не может спокойно выпить.

После этих слов она скинула плащ, позаботившись о том, чтобы все увидели меч и два кинжала. Похоже, больше никто не интересовался ею. Нахмурившись, Ченая подошла к стойке.

— Кружку самого лучшего, — заказала она, ударяя по стойке монетой. Трактирщик, проворчав, смахнул монету и принес пиво.

Когда он ставил перед ней кружку, Ченая заметила, что на правой руке у него не хватает большого пальца. Потягивая пиво, она вновь принялась разглядывать посетителей.

Ее внимание сразу же привлекли три человека. Ченая напряглась. Третий отряд коммандос — она узнала форму. Эти люди или их товарищи убили императора и посадили на престол Терона — да будет проклято его имя! Подонки, даже отбросы общества сияют и сладостно пахнут в сравнении с ними.

Ченая отставила кружку. Оценивая расстояние до троицы, она скользнула рукой к рукоятке меча. В этот миг чьи-то пальцы стиснули ей запястье.

— Не надо, — прошептал на ухо голос. — У них повсюду друзья — никогда не знаешь, откуда может последовать удар ножом.

Обернувшись, Ченая встретилась взглядом с самыми глубокими, самыми черными глазами, какие она когда-либо видела, под бровями столь густыми, что казалось, они смыкаются над носом.

Длинные, почти женские ресницы казались накрашенными.

Юноша производил странное, сурово-чарующее впечатление.

— Какое тебе до этого дело? — вполголоса спросила Ченая, заметив, что хозяин прислушивается к раз говору.

Черные глаза скользнули взглядом по ее телу.

— Дело? — спросил он. — Дело немного подождет. Хочешь выпить?

Девушка показала на свою кружку.

— Я уже купила себе пива.

Парень усмехнулся:

— Тогда подсаживайся ко мне за столик, а я куплю еще.

Настал ее черед оглядеть его. Похоже, они были одного возраста и примерно одного роста. Только Ченая была тяжелее на фунт-два. И все же в парне чувствовалась недюжинная сила, которую не могла скрыть его убогая туника.

— Должно быть, ты хорошо владеешь ножом, — заметила девушка, указывая на несколько клинков, тут и там прикрепленных к его телу. Единственным ответом было скромное пожатие плечами.

Девушка предложила:

— Я куплю нам выпить, а ты расскажешь мне кое-что об этой троице в углу.

Мимолетная улыбка тронула тонкие губы парня.

— Ты, должно быть, впервые здесь, — сказал он. — В этом городе информация стоит дороже кружки-другой пива.

Глубоко вздохнув, Ченая посмотрела ему прямо в глаза.

— Я могу предложить больше.

Казалось, парень задумался.

— Значит, за мой столик, — он шутливо раскланялся.

Гомон возобновился. Никто даже не взглянул в их сторону, когда молодой вор отодвинул стул и разыграл целое представление, вытирая его. Хороший столик, решила Ченая, расположен так, что позволяет видеть всю таверну и вход. Поставив кружку на стол, она повесила плащ на спинку стула, села.

— Как тебя зовут? — тихо спросила девушка, склонившись над пивом.

Парень начал играть кружкой, в которой лежала пара маленьких игральных костей.

— Ганс, — просто ответил он. — Я всегда недолюбливал этого громогласного верзилу.

Он кивнул в сторону мужчины, которого она избила; трактирщик, взяв обмякшее тело под мышки, тащил его к двери.

Ченая сделала еще один глоток.

— Похоже, это ни на кого не произвело впечатления.

Ганс пожал плечами. Кости покатились по столу, но он сгреб их, не дав остановиться.

— Ты дочь Лована Вигельса, так?

Он стал катать кости в пальцах.

Ченая выпрямилась, скрывая удивление:

— Откуда тебе это известно?

Ганс вновь бросил кости: глаза змеи.

— Известия в Санктуарии распространяются очень быстро.

Вот тебе первый урок.

— А второй будет? — спросила девушка, притворяясь безучастной.

Едва заметный кивок в сторону коммандос.

— Этих людей в Санктуарии следует избегать, — переменил он тему разговора. — А правда, что ты сражалась на арене в Рэнке?

Ченая подалась вперед, так что ее плечо коснулось его руки.

— Когда плата за победу была достаточно высокой, чтобы заинтересовать меня, — она игриво опустила ресницы. — Почему мне следует держаться подальше от этих навозных жуков?

Кости стукнулись о неровную поверхность.

— У них есть друзья. Много друзей.

Трактирщик прошел мимо, неся пиво к другому столику.

Ченая умолкла.

— Как много? — наконец спросила она.

— Много. Они нагрянули в город несколько дней назад.

И уже ведут себя так, словно он им принадлежит, хотя, готов поспорить, рыбоглазые так не думают. — Он поднял глаза, когда трактирщик снова прошел мимо них. — Беспалый, еще пива. Она платит. — Улыбнувшись, он осушил свою кружку. — Они всегда ходят по двое, по трое. Задев одного, будешь иметь дело со всеми.

Откинувшись назад так, чтобы можно было упереться головой в стену, Ченая тихо выругалась. Третий отряд коммандос здесь не случайно. Это заговор против принца. И, разумеется, опасность для отца и ее самой. И для Молина. Терон не пожалеет сил, преследуя всех, кто может оспаривать корону.

Ганс похлопал Ченаю по руке, и девушка вздрогнула.

— Он хочет, чтобы ты расплатилась, — показал парень.

Беспалый с угрюмым видом не отходил от стола, на котором появились две новые кружки.

Взгляд вора проследил за ее рукой, нырнувшей в кошелек на шее и доставшей монету.

— Должно быть, в играх гладиаторов тебе сопутствовал успех, — сказал он.

— Это точно, — ответила девушка, отпуская Беспалого. — Как видишь, я все еще жива.

— За то, чтобы оставаться живыми, — прошептал Ганс, поднимая кружку. Клок пены, словно снег, покрыл его черные усы. — И прими совет: носи кошелек потоньше и меч попроще, — он глянул на ее лоб. — Здесь полно людей, которые ради одной этой безделушки перережут тебе горло и лишь потом задумаются, настоящее ли золото.

Уперевшись подбородком в ладонь, Ченая встретилась с парнем взглядом. Ей нравились его глаза, черные и глубокие.

— Если уж известия в Санктуарии распространяются быстро, Ганс, сделай так, чтобы все усвоили, что шутить с Ченаей опасно.

Слишком высоки ставки.

Парень посмотрел на нее поверх края кружки.

— И что это должно означать?

— Девушка мило улыбнулась, но глаза оставались холодными.

— Это значит, что я никогда не проигрываю, Ганс. Ни в чем, — она поставила свою кружку и указала на кости. — Как в это играют?

Взяв кости, вор потряс их в кулаке.

— Все просто. У кого больше число, тот и выигрывает, — объяснил он, бросив кости: шесть и четыре.

Подобрав их, Ченая, не глядя, швырнула. Хмурая морщина пересекла лоб Ганса.

— Две шестерки, — пробормотал он и приготовился снова бросить кости.

Ченая поймала его руку.

— Тебе нравится вуксибу?

У него округлились глаза.

— Это дорогой напиток.

Девушка достала еще две монеты — массивные плоские кружки золота с клеймом императорского монетного двора и пододвинула их Гансу.

— Готова поспорить, в этой дыре можно купить все, что угодно. Посмотри, не припрятана ли у старика-несмеяны пара бутылок. Ты ведь живешь поблизости?

Ганс задумчиво пожевал нижнюю губу, поднял брови. Затем медленно кивнул.

Выражение лица Ченаи стало хитрым.

— Здешняя вонь просто невыносима, — она приблизила лицо вплотную к Гансу. — Готова поспорить, мы сможем преподать друг другу немало уроков.

Ее рука, скользнув под стол, опустилась на его бедро и наткнулась на что-то твердое.

Увидев выражение ее лица, парень пожал плечами.

— Еще один нож, — объяснил он.

Ченая усмехнулась.

— Как скажешь.

— Это правда, — настойчиво повторил он, собирая деньги и отодвигая стул. Поднимаясь, вор зацепился ногой за ножку стола и расплескал пиво Ченаи.

— Прошу прощения, — пробормотал он.

Протиснувшись сквозь толпу к стойке, вор завязал оживленный разговор с Беспалым.

Ченая глянула на кости и, подобрав их, бросила. Две шестерки. Бросила снова: две шестерки. Подняв еще раз, она со вздохом Уронила их в пиво.

***

Ночь, седьмая по счету в этом городе, была совершенно тихой.

Ченая расхаживала в своих покоях, оглядывая из окна поместье, простирающееся до серебрящейся ленты реки Белая Лошадь, которая впадала в море. Девушка почти различала шум прибоя.

Ченая думала, стоит ли ей сегодня вечером снова выходить на улицу. Все военные и чиновники, которых она подкупила за последние дни, все мелкие людишки, которых она запугала, все ее расспросы и поиски — все оказалось бесполезным. Если и существовал заговор против принца, он был глубоко законспирирован.

Однако сам Саванкала приходил к ней, сказав, что это случится, когда «расколотая луна ляжет в пыль». Но что это значит? Решив, что «расколотая луна» означает, возможно, какой-то астрологический знак, Ченая обратилась к Молину. Ничего хорошего из этого не вышло. От дяди она ушла, лишь выслушав поток оскорблений, но так и не узнав ничего нового.

Отпихнув ногой стул, Ченая бросилась поперек кровати. Ее ногти вонзились в покрывало. Когда бог обещал удовлетворить три ее желания, почему она не попросила у него ума?

Перекатившись на бок, девушка испустила вздох. Несмотря на плохое настроение, при виде столика в углу напротив ее лицо озарила улыбка. На нем стояла бутылка вуксибу.

Хорошая была игра, и она определенно не проиграла ее, улыбнулась про себя Ченая. Симпатичный молодой вор научил ее многому, и лишь малая часть этого относилась к Санктуарию.

После первой бутылки вуксибу каждое его слово было лишь сопровождением дела. К счастью, Ченая проснулась с ясной головой и смогла вспомнить все. Она сомневалась, что Ганс мог бы сказать то же самое. Забрав полупустую бутылку и обруч, который Ганс, сняв у нее со лба, спрятал под подушку, девушка ушла, оставив парня спящим.

Хорошо было бы встретиться с Гансом еще раз, подумала она.

Почему бы и нет? Даже упражнения в фехтовании с Дейрном не могли отогнать ее мысли об опасности, нависшей над кузеном.

Но какой смысл постоянно быть в напряжении? Она надеялась, Ганс найдет способ отвлечь ее.

Поднявшись с постели, Ченая сбросила платье и вытащила из сундука, стоящего у изголовья кровати, кожаный костюм. Там же лежало ее оружие. Девушка пристегнула к поясу меч. Затем, подумав, добавила два кинжала. Ганс считает себя мастером в метании ножей. Будет интересно вызвать его на состязание.

Одевшись, девушка сунула бутылку вуксибу под мышку и вышла из комнаты. Ее отец спал или читал у себя в покоях, и она не стала беспокоить его. Он всегда тревожился, когда она уходила, хотя никогда не пытался остановить ее. За это Ченая любила его больше всего.

Стуча каблучками по каменным ступеням, девушка спустилась на первый этаж. Должно быть, Дейрн услышал ее, потому что уже ждал внизу. Где-то рядом прятались еще два гладиатора.

Кадакитис не единственный в списке Терона: ее отец был другом и родственником покойного императора.

— Принеси Рейка, — приказала девушка темноволосому великану. — И найди кого-нибудь, чтоб сменил тебя на посту. Пять последних ночей ты ходил со мной по улицам, и недосыпание сказалось на нашей сегодняшней тренировке.

Дейрн нахмурился, но тут же поспешил скрыть это.

— Позвольте отправиться вместе с вами, госпожа. Ночь может оказаться предательской…

Ченая покачала головой.

— Не сегодня, друг мой, — она указала на бутылку в руках. — Мне нужно немного развлечься.

Дейрн хотел было сказать что-то еще, но передумал, повернулся и ушел, оставив ее одну. Соколы содержались в клетках, расположенных в дальней части подземелья, но воин быстро вернулся с ее любимцем.

Намотав поводок Рейка на руку, Ченая сняла с его головы колпачок и отдала Дейрну. Он не был нужен ей, чтобы общаться с любимой птицей.

— А теперь в постель, — она шутливо сжала огромный бицепс великана. — Утром будь готов к самому напряженному поединку в твоей жизни!

Ченая шагнула в теплую ночь, чувствуя себя лучше после замкнутого пространства комнаты. Сначала она поищет Ганса у него дома, потом, если там его нет, в «Распутном Единороге». Возможно, на это потребуется время, но она должна найти его. Цель оправдает усилия.

Когда Ченая пересекла Дорогу Храмов, из тени вышла девочка и загородила ей дорогу. Детская рука откинула скрывающий лицо капюшон поношенного плаща, открывая темные кудри и большие испуганные глаза.

— Пожалуйста, госпожа, — робко произнесла девочка, — одну монету для несчастной обездоленной.

Ченая спохватилась, что забыла надеть плащ. А, ладно, ее уже хорошо знают на улицах. Она попыталась пройти мимо нищенки.

Та приблизилась, но, увидев Рейка, остановилась. Покусав кончик пальца, она попросила снова:

— Пожалуйста, госпожа, сколько сможете. В противном случае мне придется продавать себя в парке Обещание Рая, чтобы накормить маленького братика.

Ченая вгляделась в худое лицо, изможденное голодом. Большие умоляющие глаза, полные страха и надежды. Нищие часто обращались к Ченае, но она не тратила на них денег. Но сейчас что-то развязало ее сердце и завязки кошелька. Несколько ранканских золотых упали в протянутую руку.

Такого богатства ребенок никогда не видел. Не веря своим глазам, девочка уставилась на блестящие монеты в руках. На глаза ее навернулись слезы. Бросившись на землю, она обвила руками ноги своей благодетельницы.

Вскрикнув, Рейк бросился на защиту хозяйки. Только поводок удержал его от того, чтобы не обрушиться на всхлипывающего ребенка. Ченая с трудом удержала птицу и сохранила равновесие в руках, обвивавших ее ноги. Выскользнувшая из-под мышки бутылка вуксибу разбилась; драгоценный напиток залил ботинки.

Сердито выругавшись, Ченая оттолкнула маленькую нищенку.

— Простите, госпожа, — взвыла девочка, поднимаясь на ноги и пятясь. — Простите меня, простите!

Вуксибу впитывалась в пыль, а вокруг ног Ченаи блестели осколки стекла. Вздохнув, она провела по ним носком ботинка. Что ж, в «Единороге» она купит новую.

Вдруг у нее по спине пробежал холодок. Ченая опустилась на колени, чтобы лучше видеть, потом через плечо бросила взгляд на небо. В ночи отчетливо вырисовывался полумесяц, и каждый осколок стекла светился его серебром.

В голове вдруг прогремел пронзительный глас бога: «Когда расколотая луна ляжет в пыль».

Ченая отпустила поводок сокола.

— Вверх! — воскликнула она, и Рейк взлетел в темноту. Ченая побежала по улицам, а в мозгу ее звенело предостережение Саванкалы. Наконец она достигла поместья отца. Задыхаясь, ворвалась в дверь.

— Дейрн! — окликнула она. Воин не послушался ее — он выбежал из соседней комнаты одетый и при оружии. Времени отчитывать его не было. — Дейрн, пора!

В других словах надобности не было. Воин исчез и спустя минуту вернулся с мешком на Плечах. Четверо его товарищей следовали за ним, на ходу пристегивая мечи.

— Оставайтесь здесь, охраняйте отца! — приказала им Ченая.

— Где Рейк? — спросил Дейрн.

Девушка подняла палец.

— Поблизости, как всегда. Я не могу на бегу нести его.

Вдвоем с Дейрном они выбежали в темноту и помчались по мрачным улицам. Высокие силуэты храмов остались слева, и голоса богов кричали из темных порталов, призывая поторопиться.

Или, может, это был ветер, внезапно налетевший из ниоткуда, завывая в закоулках и подталкивая бегущих в спину. Зовущая луна маячила впереди.

Добежав до амбаров, они остановились. На противоположной стороне улицы возвышалась стена дворца губернатора, высокая и неприступная.

— К западной, — приказала Ченая.

Они все тщательно спланировали. Дворцовые ворота запирались на ночь, и лишь горстка стражников охраняла периметр. Во дворец пропускали только с дозволения принца. Но Ченая с Дейрном нашли дорогу.

На западе еще одна стена окружала амбары. Именно туда и направили они свои стопы. Развязав мешок, Дейрн достал веревку с кошкой. Здесь стена была самой низкой, перебраться через нее было проще всего. Мгновенно забравшись наверх, они побежали по узкой кромке. Стена поднималась до самой высокой точки над воротами амбара, расположенными как раз напротив стены дворца. Дейрн приготовил вторую кошку.

Ганс хвастал тем, как в свое время проник во дворец, утверждая, что ни у кого не хватит силы забросить кошку на верх стены.

Возможно, он прав. Хотя улица, разделяющая амбары и дворец, по ширине была меньше высоты этой стены, обычному человеку это расстояние было вряд ли по силам, но только не могучему и ловкому Дейрну.

Ночь загудела, когда он начал расширяющимися кругами раскручивать кошку. Ченая распласталась на гребне стены, чтобы не быть сброшенной вниз. Наконец гигант метнул свой снаряд. Разматывая веревку, тот скрылся во тьме. Железо заскрежетало о камни. Дейрн натянул веревку.

Эту часть они не репетировали, но Ченая доверяла своему напарнику. Расставив пошире ноги, он напрягся, мышцы его вздулись. Покрепче ухватив веревку, девушка поползла в пустоту.

Дейрн закряхтел, но удержал трос. Перебирая руками, девушка достигла противоположной стены и перелезла через нее. Веревка провисла; Ченая отчетливо представила себе ссадины на ладонях телохранителя.

В конце концов ее усилия окупились сторицей. Прямо под ней располагалась крыша помещения для слуг. Подобрав веревку, девушка скинула ее вниз и соскользнула по ней. Она была на территории дворца.

Но где же стража? Ее нигде не было видно. Ченая не могла различить никакого движения. Спрыгнув на землю, она немного подождала на корточках, потом двинулась вперед, перебегая от тени к тени.

Что теперь? Никакого плана у нее не было. Тут и там лужицы бледного света из окон дворца. Наверху ближнего минарета истерично хлопал на ветру вымпел. Далеко справа находились Главные ворота. Поддавшись внезапному порыву, Ченая бросилась к ним.

Огромный окованный металлом засов запирал ворота. Нахмурившись, девушка повернулась назад и споткнулась. Упав, она больно ударилась о землю; рукоять меча впилась ей в ребра. Выругавшись про себя, девушка нащупала тело. Раскрытые глаза стражника из-под забрала пусто смотрели на луну. Воин был еще теплым.

Внезапно каждое темное место стало таить угрозу. Никаких признаков убийц, никакого движения в темноте. Ченая ощупала тело стражника. Ни крови, ни сломанных костей — никаких намеков на то, как он был убит. Девушка поежилась. Колдовство?

Она тихо свистнула. Рейк беззвучно опустился на ее затянутую в перчатку руку.

Еще два мертвых стражника лежали у Торжественных ворот.

Как и на первом, на них не было следов насильственной смерти.

Ченая подумала было поднять тревогу, чтобы предупредить гарнизон и обитателей дворца, но вовремя вспомнила про бейсибцев. У одного из мертвецов были рыбьи глаза. Что, если убийца услышит ее крик и успеет скрыться; что, если бейсибцы обнаружат только ее с убитыми стражниками? И найдут кошку с веревкой, при помощи которых она проникла на территорию дворца?..

Кто сможет обвинить их, прими они скоропалительно неверное решение?

Звук металла, скребущего по камню. Ченая застыла, вслушиваясь, — бессмысленно всматриваться в темноту ночи. Оставалось еще двое ворот, в восточной стене. Девушка двинулась через лужайку, быстро и бесшумно.

Последние ворота представляли собой маленькую калитку для личных нужд дворцовой челяди. Там, в свете окна верхнего этажа, Ченая и увидела фигуру. Услышанный ею звук был щелчком металлического засова, запирающего калитку на ночь. Девушка не смогла отчетливо разглядеть незнакомца — его лицо и фигуру скрывал плащ.

От калитки через сад во дворец вела дорожка. Незнакомец еще не заметил девушку. Похожая на призрак, она заняла позицию где-то посредине дорожки и стала ждать.

Убийца распахнул калитку. Внутрь скользнуло пять теней, неразличимых, но бряцающих оружием. Калитка затворилась. Фигуры медленно двинулись к дворцу.

— Еще есть время сделать ставки, господа, — сказала Ченая, и губы ее растянулись в мрачной усмешке, — представление пока не началось.

Шедший первым закутанный в плащ незнакомец, открывший калитку, поднес что-то ко рту. В тусклом свете луны девушка увидела, как он надул щеки. Вот как погибла стража, догадалась Ченая.

Осмотр тел был слишком быстрым и поверхностным, чтобы она смогла обнаружить ядовитые иглы из трубки убийцы.

— Убей! — шепнула Ченая Рейку. Сокол взмыл вверх с ее руки, а сама она в тот же миг отпрянула в сторону — игла просвистела мимо ее уха. Рейк сделал три взмаха крыльями, и его когти нашли укрытые темным капюшоном глаза. Из глотки несчастного вырвался душераздирающий крик, оборванный клинком его же товарища. А Рейк уже вернулся на руку хозяйки.

— Вверх! — приказала она. — Эти мои!

Тихо рассмеявшись, она обнажила меч. На арене она не раз сражалась с четверыми противниками одновременно. Сейчас их было пятеро. Результат будет тем же, но игра, возможно, более интересной.

— Попробуйте оказать достойное сопротивление, — подзадорила она нападавших.

Ближайший к ней сделал выпад, направленный в живот.

Ченая отступила в сторону, ударив его ногой в пах, а ее меч взлетел вверх, отражая удар второго воина, нацеленный в голову.

Отбив его, меч глубоко вонзился нападавшему между ребер. Поймав воина до того, как он успел упасть, Ченая толкнула его на третьего противника.

В мгновение ока девушка отскочила в сторону, уклоняясь от меча, просвистевшего у ее головы. Этого она ударила ногой. Четверо мужчин профессионально сомкнулись вокруг нее, не говоря ни слова. Единственными звуками в ночи были звон стали и хрип тяжелого ритмичного дыхания.

Ченая вся отдалась схватке. Ее рука дрожала от силы наносимых и отражаемых ударов. Второй рукой девушка сжимала кинжал, им она и пронзила грудь одного из противников, когда он неосторожно приблизился слишком близко. С хлюпающим звуком кинжал вышел из тела, и девушка ногой свалила противника на землю.

По ее лицу струился пот; правая перчатка промокла от крови.

Ченая закружилась между тремя оставшимися, полоснув одного мечом по лицу и вонзив лезвие кинжала ему в горло.

Смерть обрушилась на нее двумя сверкающими арками. Схватив меч обеими руками, Ченая приняла удары, развернула мечи мощным круговым движением и отбросила их. Один воин не удержал-таки меч, и, когда нагнулся за ним, колено девушки ударило его в лицо.

Последний обнаружил, что остался один, заколебался и, повернувшись, бросился к калитке и спасительным улицам за ней.

Грубо выругавшись, Ченая вытащила из ножен на бедре второй кинжал и метнула его. Трус вскинул руки, его меч звякнул о камни дорожки, и он упал. Одна нога его беспомощно дернулась, затем все стихло.

Раненый медленно, превозмогая боль, поднялся на ноги; из его перебитого носа хлестала кровь. Глаза были затуманены, а подобранный меч ходил ходуном в ослабевшей руке. Шатаясь, он Двинулся на Ченаю.

— Ты по крайней мере не трус, — похвалила она его. Лезвие ее меча стремительно нарисовало у него под подбородком алую черту, и воин упал навзничь.

Ченая глубоко вздохнула и свистом позвала Рейка. Девушка и сокол оглядели шесть трупов. На них не было мундиров Третьего отряда, с разочарованием отметила Ченая. Имея такое доказательство, можно было бы перевешать их всех или хотя бы выгнать из города — Хорошая работа, женщина из Рэнке.

Тотчас узнав голос, Ченая стремительно обернулась. Шупансея собственной персоной и двадцать воинов-бейсибцев преграждали дорогу ко дворцу. Очевидно, они вышли на улицу в разгар схватки. Вспыхнул факел, за ним еще один.

— Не удивляйся, — сказала бейса. Она указала на труп человека в плаще. — Он вошел во дворец сегодня утром вместе со слугами, но не ушел с ними, а спрятался в конюшне. Мои люди выследили его, но решили подождать и выяснить его замысел.

Ченая ничего не ответила и, сжимая меч, попыталась понять, несут ли слова бейсы опасность.

— Молин объяснил нам, чего ты хочешь, — продолжала Шупансея. — Тебе нечего опасаться.

Ченая усмехнулась:

— Мой дядя делает слишком смелые предположения.

Бейса пожала плечами.

— Похоже, грубость у тебя в крови, — вздохнула она. — А может, когда мы ближе узнаем друг друга, ты изменишь свое отношение. Кадакитис сказал, что обещал устроить прием в честь твоего приезда. Через неделю я сама устрою его, чтобы отметить прибытие твое и Лована Вигельса в Санктуарий.

Ченая выдавила улыбку, затем, опустившись на колено, вытерла меч о ближайший труп и спрятала в ножны.

— Мы с отцом, конечно же, примем приглашение принца, — она погладила перья Рейка. — Я люблю приемы.

Две женщины впились друг в друга взглядами, и глаза их выражали взаимную ненависть и недоверие. Однако эта ночь осталась за Ченаей. Пусть Шупансея узнала об опасности, которая угрожала принцу; но это она, ранканка, помешала ей осуществиться. Рыбоглазые воины за спиной бейсы были только зрителями и восхищались ее доблестью.

— Примите благодарность мою и вашего кузена за предпринятые ради него усилия, — натянуто произнесла Шупансея. Она махнула рукой, и половина ее телохранителей принялась убирать тела. — Сейчас, по-моему, несколько поздновато принимать гостей. Уверена, ты найдешь дорогу к выходу.

Повернувшись, бейса удалилась во дворец.

— Оставьте кошки себе, — небрежно кивнула стражникам Ченая, направляясь к калитке. — Они мне больше не понадобятся.

## Диана Л. ПАКСТОН. ДУНОВЕНИЕ СИЛЫ

— Красную, папа, теперь я хочу красную муху!

Оглядев своего маленького сына, Лало вздохнул и выбрал из кучи алый грифель. Его рука умело забегала по бумаге, набрасывая голову, грудь, согнутые ноги и контуры прозрачных крыльев.

Заменив красный грифель на золотой, он сделал цвета переливающимися, а в это время Альфи, взобравшись на скамейку рядом с отцом, с сосредоточенной настойчивостью трехлетнего ребенка следил за каждым его движением.

— Готово, папа?

Ребенок потянулся к столу, чтобы посмотреть на рисунок, но Лало отодвинул лист бумаги, гадая, когда же вернется Джилла и заберет ребенка. И вообще, где она? В груди тревожно щемило сердце. В эти дни противостояние бейсибских захватчиков и различных местных формирований делало опасным даже простой выход за покупками; их старший сын Ведемир, свободный сегодня от работы у караванщика, вызвался проводить мать на базар.

Медовый месяц бейсибцев и жителей Санктуария окончился, каждый день приносил новые слухи о растущем сопротивлении аборигенов и кровавом ответе пришельцев. Джилла и Ведемир должны бы уже вернуться домой…

Альфи дернул Лало за руку, привлекая к себе внимание. Глядя на темноволосую головку мальчика, отец подумал, как странно похожими оказались его первенец и младшенький — оба смуглые, упрямые… На мгновение показалось, что прошедших лет не было — Лало вновь превратился в молодого отца, а рядом с ним примостился Ведемир, упрашивающий его нарисовать еще что-нибудь.

Правда, сейчас рисунки Лало были другими.

— Папа, а эта муха будет видеть? — указал Альфи на нарисованную головку.

— Да, да, головастик, подожди минутку.

Взяв нож, Лало принялся очинять черный грифель. Малыш заерзал на стуле, рука дернулась, и нож порезал большой палец.

Лало выронил нож, сверкнул глазами на сына и поднес палец ко рту, чтобы остановить кровь.

— Папа, ну сделай это — сделай фокус и заставь их улететь! — упрямо просил Альфи.

Подавив желание отшлепать ребенка, Лало набросал усики и веселые глазки. Альфи не виноват. Не надо было начинать эту игру.

Состроив рожу, он взял бумагу и на какое-то время закрыл глаза, фокусируя энергию, потом открыл и нежно подул на яркие крылышки…

Альфи замер с открытым ртом, когда яркая точка зашевелилась, расправила переливающиеся крылья и зажужжала прочь, присоединившись к «россыпи алмазов» — другим мухам, кружащимся над мусорным ведром у двери.

Один благословенный миг ребенок сидел спокойно, а Лало, посмотрев на нарисованных им насекомых, внезапно поежился.

Он вспомнил: красный сиккинтайр, проплывающий над головами пирующих богов, несравненное великолепие Ильса, изящество разливающей вино Эши.., добродушие Тилли.., или это была Тиба.., о боги, неужели он уже начал забывать?

— Папа, а теперь сделай мне пурпурно-зеленую с… — маленькая ручка дернула его за рукав.

— Нет! — Лало вскочил, с грохотом отодвигая стол. Цветные грифели рассыпались по полу.

— Но, папа…

— Я сказал — нет! — закричал Лало и тут же возненавидел себя, когда Альфи, судорожно сглотнув, затих.

Выбравшись из-за стола, художник бросился было к двери, но остановился на полпути. Он не может — он обещал Джилле — не может оставить ребенка одного дома! К черту Джиллу! Лало закрыл руками глаза, пытаясь прогнать гнездившуюся за ними боль.

Сзади послышалось слабое всхлипывание. А потом слабый шорох — это Альфи очень осторожно начал складывать грифели назад в коробку.

— Прости, головастик… — извинился Лало. — Ты ни в чем не виноват. Я люблю тебя — просто папа очень устал.

Нет, Альфи не виноват… Лало поплелся к окну и, раскрыв старые ставни, глянул на разбросанные в беспорядке крыши домов. Можно было бы подумать, что человек, побывавший на пиру богов, станет другим, возможно, даже приобретет некое видимое обычным глазом сияние — особенно человек, способный не только рисовать чужие души, но и вдыхать жизнь в свои творения. Но нет, ничего не изменилось. Абсолютно.

Он посмотрел на свои ладони, широкие, с толстыми пальцами, с краской, въевшейся в поры и под ногти. На короткий миг они были руками бога — но вот он снова здесь, в Санктуарии. Город рушится в бездну ада с большей, чем обычно, скоростью, а он ничем не может помочь ему.

Лало вздрогнул, услышав, как что-то прожужжало возле уха, и увидел, как одна из сотворенных им пестрых мух кругами полетела через окно вниз, к богатой кормом куче отбросов в конце тупика. На секунду художник задумался: смогут ли мухи размножаться и обратит ли кто-нибудь в Санктуарии внимание на крылатые бриллианты, кружащие над мусором.

Порыв воздуха принес вонь.

Задохнувшись, Лало поспешно захлопнул ставни, прислонился к ним и закрыл лицо руками. В стране богов любое дуновение ветерка приносило иные запахи. Одеяния небожителей были украшены жидкими драгоценностями и сияли лучистым светом.

Он Лало-живописец, пировал там, и его кисть дала жизнь тысяче неземных фантазий.

Он стоял, потрясенный страстной жаждой увидеть вновь эти бархатные лужайки и аквамариновое небо. Из-под опущенных век покатились слезы, и уши, зачарованные воспоминанием о птицах, чье пение превосходило все земные мелодии, не смогли уловить наступившую тишину, сдавленный торжествующий смешок сына и тяжелую поступь шагов на лестнице.

— Альфи! Сейчас же слезь оттуда!

Мечты рухнули, и Лало поспешно повернулся к двери лицом, мигая и пытаясь отделить неясное видение рассерженной богини от тучной фигуры, взиравшей на него с порога. Когда зрение вернулось в норму, Лало увидел, что Джилла спешит через комнату к ребенку, забравшемуся на полку над печкой.

Ведемир, чья темноволосая голова едва виднелась из-за тугих пакетов и набитых фруктами корзин, ввалился в комнату вслед за матерью, ища, куда бы положить поклажу.

— Хочу сделать ее красивой! — донесся голос Альфи, приглушенный пышной грудью Джиллы. Выпрямившись в ее объятиях, он указал:

— Видишь?

Три пары глаз проследили за пальцем по направлению к полке над плитой, где сажа теперь перемежалась с голубыми и зелеными мазками.

— Да, дорогой, — спокойно ответила Джилла, — но там темно, и краски трудно будет разглядеть. К тому же тебе ведь известно, что нельзя трогать папины вещи, — и, конечно же, тебе известно, что нельзя залезать на печь! Ну? — она повысила голос. — Отвечай!

Чумазое личико повернулось к ней, нижняя губа задрожала, темные глазки опустились под сузившимися глазами матери.

— Да, мама…

— Что ж, тогда, возможно, это поможет тебе запомнить!

Опустив ребенка на пол, Джилла с силой шлепнула его по попке. Всхлипнув раз, Альфи тут же смолк и молча, с глазами, полными слез, принялся потирать наказанный зад.

— А теперь ложись в кроватку и оставайся там до тех пор, пока Ванда не привезет домой твою сестру Латиллу.

Схватив ребенка за плечо, мать затащила его в детскую и захлопнула за ним дверь так сильно, что содрогнулся весь дом.

Ведемир медленно поставил на кухонный стол последнюю корзину и почтительно, что никак не вязалось с его широкими плечами и крепкими мускулистыми руками, посмотрел на мать.

Взгляд Лало обратился к жене, и у него заныло под ложечкой, когда он увидел перед собой Сабеллию-Острую-на-Язык во всей своей красе.

— Возможно, в следующий раз это удержит его поближе к земле, — заявила Джилла, упирая кулаки в широкие бедра и впиваясь взглядом в мужа. — Как бы мне хотелось надрать задницу и тебе! О чем ты только думаешь? — она начала заводиться и повысила голос. — Когда ты сказал, что присмотришь за ребенком, я думала, что могу доверить его тебе! Ты же знаешь, какие они любопытные в таком возрасте! В печи остались непогасшие угли — ты даже не услышал бы, закричи он! Лало-живописец, тебя следовало бы прозвать Лало-недоумок! Ха!

Ведемир молча попятился к стулу в углу, и Лало не смог вернуть сыну сочувственную улыбку. Его стиснутые губы изгибались от слов, которые двадцать семь лет жизни с этой женщиной приучили не произносить вслух. И правда.., живое воображение нарисовало ему картину извивающегося в огне сына. Но ведь он всего лишь миг глядел в окно! Через секунду он обернулся бы и стащил ребенка вниз!

— Видят боги, я терпелива, — бушевала Джилла. — Отказывая себе во всем, я билась, чтобы содержать семью, пока ранканцы, или бейсибцы, или черт знает кто еще наводняли город. А ты только и мог…

— Во имя Ильса, женщина, угомонись! — в конце концов обрел голос Лало. — У нас есть крыша над головой, и чьи заработки…

— И это дает тебе право снова спалить все дотла? — оборвала его супруга. — Не говоря уже о том, что, если мы не заплатим налоги, крыша недолго останется у нас над головой. Одному Шальпе известно, кому мы будем платить их в этом году. Что ты нарисовал за последнее время, живописец?

— Во имя богов! — Лало бессильно сжал пальцы. — Я нарисовал…

Багровый сиккинтайр проплыл по лазурному небу — зверь с огненными глазами и хрустальными крыльями — у Лало сдавило горло, не давая словам вырваться наружу. Он никогда ничего не рассказывал ей, но сегодня покажет мух всех цветов радуги, которых нарисовал для Альфи, и тогда она поймет, что Лало обладает силой богов. Какое она имеет право так говорить с ним? Лало удивленно огляделся вокруг и вспомнил, что открывал ставни, выпуская насекомых на улицу.

— Я спасла тебе жизнь, и это вся твоя благодарность? — вскричала Джилла. — Ты чуть не сжег последнего ребенка, которого мне суждено было родить!

— Спасла мне жизнь?

Внезапно у него в памяти вновь прокрутился конец видения — он рисовал богиню, спустившую его на землю с небес, богиню, имевшую лицо Джиллы!

— Так это ты вернула меня в эту помойку и хочешь, чтобы я благодарил тебя? — теперь он вопил так же пронзительно, как и жена. — Несчастная женщина, знаешь ли ты, что ты сделала?

Взгляни на себя — ты похожа на бочонок жира! Как я мог желать вернуться, когда сама Эши избрала меня?

Какое-то мгновение потерявшая от изумления дар речи Джилла молча пялилась на мужа. А потом швырнула в него деревянным половником, что лежал на плите.

— Нет, не благодари меня, ибо теперь я сожалею о том, что сделала это!

За половником последовал дуршлаг. Когда Джилла схватила медный котелок, Лало пригнулся, а Ведемир вскочил на ноги.

— Ты хотел переспать с богиней? Червяк! Так отправляйся к ней — мы здесь прекрасно обойдемся и без тебя! — кричала она.

Медный котелок, подобно солнечному диску, метнулся к Лало и, ударив его, стукнулся об пол. Художник выпрямился, баюкая ушибленную руку.

— Я уйду… — усилием воли он заставил свой голос звучать спокойно. — Мне следовало давно сделать это. Я мог бы стать величайшим художником Империи, если бы не связался с тобой, — я еще могу стать им — клянусь тысячью глаз Ильса, ты не знаешь, на что я способен! — говорил он. Джилла судорожно хватала воздух, сжимая и разжимая огрубевшие от работы пальцы и ища, чем бы еще запустить в мужа. — Когда ты снова услышишь обо мне, ты поймешь, кто я такой, и пожалеешь о том, что сказала сегодня!

Лало умолк. Джилла глядела на него с каменным лицом, и в ее глазах было что-то, чего он не удосужился постичь. Память шепнула ему, что если сейчас он даст выход своему гневу, то увидит правду о своей жене, как это уже бывало прежде. Но Лало прогнал эту мысль. Ярость кипела в его груди, превратившейся в могучее горнило. Художник не чувствовал себя так с тех пор, как перехитрил убийцу Зандерея.

Он молча направился к двери, на ходу застегивая пояс, в котором хранил заначку, по пути снял с вешалки и бросил себе на плечо короткий плащ с капюшоном.

— Папа, ты не ведаешь, что творишь, — наконец обрел дар речи Ведемир. — Солнце уже почти село. Скоро начнется комендантский час. Ты не можешь вот так просто уйти!

— Не могу? Вы увидите, что я могу! — открыл дверь Лало.

— Говно, маляр, трус! — кричала вслед ему Джилла. — Если ты сейчас уйдешь, не думай, что тебя радушно примут обратно!

Лало ничего не ответил, и последнее, что он услышал, поспешно спускаясь по скрипящей лестнице, был сотрясающий стены грохот чугунного котла, ударившего в закрывшуюся дверь.

***

Топот ног за спиной заставил страх пронестись по всем нервным окончаниям, столкнувшись с тупой яростью, что питала быстрый шаг Лало. «Дурень! — загудел в голове опыт всей его жизни. — Твоя спина выдает тебя! Держи ее прямо! Настороженный — значит живой!

Всем было известно, что грабить Лало не имело смысла, но в нынешней непонятной ситуации торопливые шаги могли означать кого угодно. Лало отчаянно попытался вспомнить, кому принадлежал этот квартал: НФОС или отрядам смерти нисибиси, возвратившимся пасынкам, или Третьему отряду коммандос, а может, вновь собравшимся людям Джабала, или еще кому-то, о ком он еще даже не слышал.

В его руке блеснул небольшой кинжал — малая надежда против человека опытного, но, возможно, достаточная, чтобы остановить человека, ищущего легкой поживы до заката.

— Папа — это я!

Тень за спиной Лало остановилась на безопасном расстоянии.

Лало часто заморгал и узнал Ведемира. Он разрумянился от бега, но дышал довольно ровно.

Парень в отличной форме, со скрытой гордостью подумал Лало, расслабив напряженные мышцы и отправив» кинжал обратно в ножны.

— Если тебя послала мать, лучше возвращайся домой.

Ведемир покачал головой:

— Не могу. Она прокляла и меня тоже, когда я сказал, что пойду за тобой. Кстати, куда ты направляешься?

Лало уставился на сына, поражаясь его беспечности. Неужели парень не понимает? Они с Джиллой наконец поссорились, и теперь его будущее маячит впереди подобно милой грозовой туче.

— Возвращайся домой, Ведемир, — повторил Лало. — Я иду в «Распутный Единорог».

Ведемир рассмеялся, сверкнув белыми зубами на бронзовом лице.

— Папа, ты забыл, я провел два года, сопровождая караваны?

Неужели ты думаешь, что я никогда прежде не бывал в кабаках?

— Не в таких, как «Единорог»… — мрачно заметил Лало.

— Тогда тебе надо завершить мое образование… — весело произнес парень. — Если ты крепче меня, попробуй свали меня с ног. К тому же вдвоем нам будет безопаснее в этой части города!

Новая волна ярости захлестнула Лало, когда он взглянул на сына, отметив его уверенную стойку, оценивающий взгляд. Он вырос, горько подумал Лало, вспоминая, когда задавал ему трепку в последний раз, — кажется, это было так недавно! Ведемир — мужчина. О боги! Неужели и у меня когда-то были такие невинные глаза? Мужчина, и сильный… Даже в молодости Лало никогда не был драчуном, и теперь сознание того, что сын сможет его сейчас поколотить, было горьким.

— Отлично, — наконец произнес Лало, — но не вини меня, если трактир не оправдает твоих надежд, — он повернулся, собираясь идти, затем снова остановился. — И, во имя Шальпы, перед тем как зайдешь внутрь, сотри с лица эту ухмылку.

***

Лало запрокинул кружку, влив в горло остатки кислого вина, и стукнул ею по столу, требуя новой порции. Давненько он не был здесь, в «Распутном Единороге» — да он вообще давно нигде не был, дошло вдруг до него. Может, вино покажется вкуснее, если выпить еще?

Подняв на мгновение бровь, Ведемир сделал небольшой глоток пива и поставил кружку на стол.

— Знаешь, я пока не вижу здесь ничего особенного…

Лало сглотнул обиду. Наверное, он презирает меня… Старший сын, Ведемир должен был помнить, что происходило в те дни, когда Лало пытался утопить в вине все свои беды, а Джилла стирала чужое белье, чтобы прокормить семью. А в последние благополучные годы мальчишка странствовал вместе с караванами.

Неудивительно, что он считает своего отца горьким пьяницей!

Он не понимает. Лало протянул свою кружку смуглой служанке. Он не знает, что я пережил…

Художник дал прохладному терпкому напитку растопить комок в горле и со вздохом откинулся назад. Так или иначе, в отношении «Единорога» Ведемир прав. На памяти Лало в таверне никогда не было такого спокойного вечера. Отполированные временем деревянные панели заскрипели под его весом, когда он расслабленно прислонился к ним, оглядывая просторный зал и пытаясь понять перемены.

Знакомый запах пота и прокисшего вина навевал воспоминания; масляные светильники заставляли плясать тени на покрытых сажей балках над головой и массивных столах, почти не занятых сейчас, после наступления темноты, когда заведение должно было быть набито посетителями так же густо, как базарный пес блохами. Лишь несколько человек лениво потягивали пиво. Лало узнал бледного, покрытого шрамами юношу, прозванного Зипом.

Тот сидел за столиком вместе с тремя парнями помоложе.

Он увидел, как Зип, громыхнув кулаком по столу, начал что-то чертить в пролитом пиве. Художник сфокусировал взгляд и увидел под масками плоти смесь фанатизма и страха, заставившую его вздрогнуть. Нет, подумал он, наверное, здесь лучше не пользоваться определенными своими способностями. Правду о некоторых душах ему знать не хотелось.

Лало заставил себя, продолжить осмотр помещения. В одном углу пили мужчина и женщина; шрамы былых схваток покрывали их лица, старые страсти застилали глаза. Они походили на людей Джабала, и Лало задумался, служат ли они прежнему хозяину. Невдалеке сидели еще трое, чьи лохмотья не могли скрыть остатков военной выправки — дезертиры с северной войны или наемники, слишком беспутные даже для Третьего отряда коммандос. Лало не хотел этого знать.

Глубоко вздохнув, он конвульсивно закашлялся. Вот оно: его новые чувства работали помимо воли, ноздри уловили запах смерти и зловоние колдовства. Лало припомнил слухи о том, что хозяин таверны. Беспалый, якшается с ведьмой-нисибиси Роксаной. Может, схватить Ведемира и скорее бежать отсюда…

Но когда он решил подняться, голова у него закружилась, и Лало понял, что не в состоянии сейчас вынести улиц Санктуария.

Ведемир посмеется над ним, к тому же ему больше некуда идти!

Плюхнувшись на стул, художник вздохнул и попросил еще вина.

Двумя, может быть, тремя кружками позже затуманенный взгляд Лало остановился на знакомом смуглом лице и остроконечном футляре инструмента, болтавшегося на ярком плаще, в который был одет его обладатель. Проморгавшись, Лало сконцентрировался и приветливо улыбнулся.

— Каппен Варра! — он сделал широкий жест, указывая на скамью напротив. — А я думал, ты уехал из города!

— Так оно и было… — хитро ответил менестрель. — Погода для путешествий по морю была не слишком подходящей, и я прибился к каравану, направлявшемуся в Рэнке. Я надеялся там найти кого-нибудь, кто отвез бы меня в Каронну.

Сняв с плеча футляр и аккуратно положив его на скамью, Варра втиснулся рядом с Ведемиром.

— В Рэнке! — воскликнул мальчишка. — Вам повезло, что вы остались живы!

— Мой сын Ведемир, — указал Лало. — Он работал с Реном Аллейном.

Каппен с уважением глянул на Ведемира и продолжил:

— Мне повезло — я прибыл в Рэнке сразу после того, как прикончили прежнего императора. Теперь там всем заправляет новый человек — Терон, так его зовут, — и говорят, жизнь не стоит и обещания проститутки, если ты имел отношение к императорской семье. И я подумал: «А ведь в Санктуарии дела идут совсем неплохо!»

Лало было рассмеялся, но поперхнулся вином, закашлялся, и Ведемир постучал его по спине, чтобы отец смог вздохнуть.

— Не говорите ничего, — печально произнес Каппен Варра. — Но, может, что-нибудь можно извлечь и из этой ситуации. Эти женщины.., бейсибки.., как ты думаешь, я смогу как-то…

— Даже не думай об этом, Каппен, — покачал головой Лало. — Твой номер не пройдет. Возможно, им понравится твоя музыка, но тебе будет стоить жизни, сделай ты только вид, что предлагаешь что-то еще!

Бард задумчиво посмотрел на него.

— Я слышал об этом, но неужели…

— Да, — серьезно ответил Ведемир. — Моя сестра работает у одной дамы из императорской свиты и утверждает, что все это правда.

— Ну и ладно! — приветственно поднял кружку Каппен. — Оставим золото его хозяевам! — выпив, он с улыбкой взглянул на Лало. — Когда я уезжал, ты пользовался успехом при дворе. Я не ожидал увидеть тебя здесь…

Лало состроил рожу, гадая, действительно ли зрение покидает его или же просто светильники догорают.

— Теперь это двор бейсы, и при нем для меня нет работы, — увидев, как губы Каппена сложились в вежливую сочувствующую улыбку, он покачал головой. — Но это неважно — теперь я могу делать иные вещи.., такие, о которых не прочь бы узнать даже Инас Йорл.

Он потянулся за своей кружкой.

Каппен Варра взглянул на Ведемира:

— О чем он говорит?

Юноша покачал головой:

— Не знаю. Мать говорила, чтобы он перестал пить, а потом они поссорились, он понес какую-то ерунду и сбежал из дома.

Я решил, что мне лучше пойти за ним и проследить…

Парень смущенно пожал плечами.

Оторвав взгляд от кружащегося гипнотизирующего отражения в кружке, Лало с горечью пристально посмотрел на сына.

— И проследить, чтобы старик не утопился? Так я и подумал.

Но вы не правы оба, если считаете, что это пьяное бахвальство.

Даже твоя мать не знает…

Лало умолк. Он пришел сюда, полный решимости доказать свое могущество, но вино оглушило его волю. Какое это имеет значение? Да и вообще, имеет ли хоть что-нибудь теперь значение?

Его блуждающий взор остановился на фигуре, сгустившейся, казалось, из тени у двери, — худой, с черными бровями, в черном плаще, скрывающем другую одежду. Узнав лицо, которое он видел у Шальпы за столом богов, Лало подумал: «Это Ганс, еще один из тех, с кем поиграли боги. Посмотрите только на его кислую мину. Ну что хорошего сделали для нас боги? К черту их всех!»

— Слушай, папа, — сказал Ведемир, — я начинаю уставать от всех этих намеков и отговорок. Или объясни, о чем речь, или заткнись.

Уязвленный, Лало выпрямился и постарался сфокусировать зрение, чтобы посмотреть сыну в глаза.

— Тогда я был болен… — он попытался остановиться, но слова хлынули неудержимым потоком, словно вода через размытую плотину. — Я был за столом вместе с богами. И теперь могу вдыхать жизнь в нарисованное мною.

Ведемир изумленно уставился на него, а Каппен Варра лишь покачал головой.

— Вино, — сказал он. — Определенно, вино. На этот раз слишком…

Лало вернул им их взгляды:

— Вы не верите мне. А как тебе понравится, Каппен Варра, если я сотворю сиккинтайра или тролля, такого, с какими воюют на севере?

Он помотал головой, стараясь избавиться от давящей на глаза боли.

Это нечестно — он не должен чувствовать себя так плохо. Он ожидал, что алкоголь убьет боль, и хотя его обычное зрение затуманилось, правду, скрытую завесой человеческих лиц, он видел отчетливо как никогда. Этот парень в дальнем конце зала — он убил своих людей и снова поступит так же… Вздрогнув, Лало отвернулся.

— Папа, черт возьми, прекрати! — сердито произнес Ведемир. — Ты говоришь, как безумный, — что я должен чувствовать, как ты думаешь?

— Какое мне до этого дело? — пробормотал Лало. — Если бы не вы все, я уже давно был бы волен покинуть этот убогий городишко. Я говорю правду, и мне насрать, верите вы мне или нет.

— Тогда докажи! — поднял голос Ведемир, и на какой-то миг соседи-пьяницы обернулись на них. Каппен Варра почувствовал себя неловко, но юноша схватил его за руку. — Нет, не уходите!

Вы один из его давних друзей. Помогите мне доказать ему, что он несет вздор, пока папа еще сохранил последние остатки разума!

— Ну, ладно, — медленно произнес менестрель. — Ладно, у тебя есть чем рисовать?

Художник посмотрел на него и прочел в лице музыканта слабость и экстравагантную браваду, продажность и упрямую прямоту, которую не смог уничтожить даже Санктуарий, циничное признание женской чувственности и преданность идеалу красоты, который Каппен никак не мог найти. Как и Лало, Варра был творцом, жаждавшим баллад и песен, что будут веками жить в сердцах людских. Что он подумает об этом? Желание поразить своего старого друга и заставить щенка-сына подавиться своими словами было невыносимо. Сунув руку в кармашек на поясе, Лало выудил в нем среди нескольких монет кусок угля и исписанный свинцовый карандаш.

— Бумаги нет… — через некоторое время сказал он, вздохнув.

— Почему бы не воспользоваться стеной? — глаза Каппена Варры блеснули вызовом. Он указал на облупившуюся штукатурку, испещренную вырезанными инициалами и нацарапанными непристойностями. — Картина здесь совсем не помешает — уверен, Беспалый не будет возражать.

Кивнув, Лало заморгал, стараясь прогнать пелену перед глазами. Никогда раньше спиртное не оказывало на него такого воздействия — сейчас он словно смотрел сквозь мутную воду причала на морское дно, усеянное всевозможным хламом.

Лало с трудом на коленях подполз к стене. Каппен Варра начинал смотреть на него с любопытством, а в выражении лица Ведемира красноречиво чувствовалось смущение. Я ему покажу, подумал Лало, затем повернулся к стене, выколачивая сюжет из своего воображения. Отблески светильника мерцали на неровностях и трещинах грубой штукатурки, вырисовывая длинный изгиб здесь, тень там, почти как…

Да, вот что он им изобразит — единорога! В конце концов, он нарисовал одного для вывески. Лало ощутил, как знакомая сосредоточенность сужает поле его зрения, и поднял руку; казалось, он у себя дома, в студии, рисует набросок для фрески, как уже неоднократно делал прежде.

Лало поручил управление рукой второй половине мозга — той его скрытой части, которая воспринимала мир в соотношении света и тени, линий, фактуры и формы, записывая увиденное.

И по мере того как рука его двигалась, обостренные чувства старались запечатлеть в рисунке душу изображенного предмета.

Но какого единорога? Разумеется, Распутного — душу «Распутного Единорога».

Рука Лало дернулась и остановилась. Художник поежился от непрошеного знания, навалившегося на него. Вот на этом самом месте не так давно умер человек — его кровь хлестала через рану умело вонзенного ножа. Человек бился в мучениях, и кровь брызнула на стену — а он-то думал, что это всего лишь пятно сажи.

Помимо воли уголь скользнул вокруг пятна, делая его более темной частью тени.

Другие чувства обрушились на него: черный, пронзительный страх людей, застигнутых врасплох рейдом бейсибцев, водоворот смятения, резонирующий с именем ведьмы Роксаны. Но присутствовала и доля юмора — несомненно, здесь бывали и веселые времена, достаточно часто, чтобы склонить голову единорога набок, придав его глазам сардонический блеск. Правда, это было так давно.., и…

Все быстрее и быстрее двигалась рука художника, покрывая стену замысловатым узором линий, налезающих одна на другую.

Вот лицо женщины, изнасилованной до смерти в комнате на верхнем этаже, а вот отчаяние человека, у которого украли последние медяки — они могли бы спасти его семью. С неистовой скоростью уголь выводил контуры ненависти, голода, отчаяния…

Лало смутно чувствовал людей, стоящих у него за спиной:

Каппена и Ведемира, соседей с ближайших столиков и тех, что пришли из другого конца зала. Даже Заложник Теней изумленно заглядывал через плечо.

— Это Лало-живописец — знаете, тот забавный художник, который расписал дворец, — произнес чей-то голос.

— Неужто Беспалый нанял его украсить стены?

— Черта с два, — ответил первый голос, — а что он рисует?

Похоже, какой-то зверь.

Лало едва слышал все это. Он уже не замечал больше, кто покинул таверну, а кто, наоборот, вошел в нее. В одно из мгновений он почувствовал, что его тянут за руку, и боковым зрением увидел бледное лицо Ведемира.

— Папа, все в порядке. Можешь не продолжать.

Художник резко вырвал руку. Разве мальчишка не понимает?

Теперь он уже не может остановиться. Рука сама собой переходила к следующей линии, следующей тени, следующему ужасу, посредством нее все тайны «Распутного Единорога» выливались на стену.

И вдруг все закончилось. Огрызок угля, выпав из бесчувственных пальцев Лало, смешался с устилавшей пол грязью. Художник, с трудом сгибая онемевшие члены, оторвался от скамейки и медленно отошел назад, чтобы рассмотреть содеянное. Он поежился, вспомнив, как разглядывал душу убийцы Зандерея, на мгновение сомкнул веки и заставил себя посмотреть на стену.

Это было хуже, чем он ожидал. Как мог он провести в «Распутном Единороге» столько времени и ничего не знать? Наверное, его оберегали естественные барьеры человеческих чувств.

Но, подобно жаждущему славы воину, художник отбросил в сторону свой щит, и теперь все зло, произошедшее когда-либо в таверне, оказалось запечатленным на стене.

— Это то, что, как ты говорил, можешь делать? — прошептал Ведемир.

— Ты можешь стереть хотя бы часть этого? — дрожащим голосом спросил Каппен Варра. — Ты ведь не собираешься оставлять его?..

Лало перевел взгляд с его лица на лица остальных, смотревших на то, что открывалось в дрожащем пламени светильников, и внезапно разозлился. Они видели, поощряли все те события, с которых был нарисован портрет, возможно, даже участвовали в них. Так почему же они так потрясены, увидев ставшие явными собственные пороки?

Но менестрель прав. Лало случалось и прежде уничтожать свои творения, если они вдруг оказывались недостойными. Нет сомнений, единорога необходимо стереть, хотя никакая его картина не была правдивее этого портрета.

Он шагнул вперед с зажатым в руке капюшоном плаща и поднес его к ужасной голове с прижатыми ушами и злобно склоненным рогом.

Единорог зловеще подмигнул ему.

Лало застыл с вытянутой рукой. Как это могло случиться? Неровность штукатурки или игра света? Вглядевшись в рисунок, художник понял, что глаз единорога налит кровью. И тут же ощутил боль в руке. От недавнего пореза на большом пальце.

— Милостивая Шипри, сохрани нас! — пробормотал Лало, осознавая, чья кровь расцветила нарисованную на стене картину.

Его рука метнулась вперед и вновь остановилась, так и не коснувшись штукатурки: ведь если это его собственная кровь, что произойдет, если картина будет уничтожена? Что он делает, вмешиваясь в действие божественных сил? Для этого нужен профессионал!

Глаз единорога смотрел на него с издевкой, как смотрела на него Джилла, когда он уходил от нее, или как то лицо, что однажды он увидел в зеркале и чья смесь добра и зла напугала его, заставив найти путь в страну богов. Но он ведь пришел к добру, и со злом, несомненно, покончено! Лало отчаянно стал искать в своей памяти картины красоты.

Но нашел лишь темноту и ехидный глаз, приковавший его к себе сильнее глаз колдуньи Ишад, потому как был его собственным творением.

Лало подходил все ближе и ближе; правая рука его висела бесчувственной плетью. «Я тоже твоя душа, — прошептал единорог. — Дай мне жизнь, и у тебя будет моя сила. Разве тебе это не известно?»

Художник застонал. Вырвавшееся из его легких дыхание со свистом подняло со стены угольную пыль. Красный глаз единорога начал светиться.

Заметив это, Лало поперхнулся и попытался сделать вдох. Ведемир вцепился ему в руку, но он стряхнул ее и бросился к стене, чтобы тут же отпрянуть назад, ударившись о теплую волну и рухнув в крепкие руки сына.

— Нет! — выдохнул он. — Я не хотел этого! Вернись туда, откуда пришел, — этого не должно быть!

Вокруг поднялся гомон, загудел пол, кто-то выругался.

— Колдовство! — крикнул кто-то еще. Люди начали пятиться назад. Шедоуспан сплюнул и тихо скрылся за дверью.

Закашлявшись, Лало схватил свою кружку и швырнул ею в стену. В свете ламп кроваво-красная жидкость облила начавшее выступать из стены тело зверя и закапала на пол.

Ведемир осенил себя знамением против нечистой силы; кулак Каппена Варры стиснул кольцо амулета.

— Это всего лишь картина, а картина не может причинить зла… — пробормотал менестрель, но Лало знал, что это не правда.

С каждым мгновением Тварь на стене становилась все материальное. Дрожание пола усиливалось. Лало сделал шаг назад, затем еще один.

Беспалый заспешил вниз по лестнице, выкрикивая вопросы, но никто не обратил на него внимания. Трактирщик стал звать Роксану, чьи силы, соблаговоли она их применить, возможно, остановили бы происходящее. Но в этот вечер у Роксаны были другие дела. Она ничего не услышала.

И тут со стоном, вырвавшимся одновременно из уст художника и из стены, Черный Единорог вылепился из державшей его в плену штукатурки и прыгнул на пол таверны.

На мгновение Лало вспомнил ни с чем не сравнимую радость, с которой он наблюдал, как его первое творение плывет по лазурному небу. Радость эта была вполне соизмерима с охватившим его сейчас ужасом.

Ожив, Тварь стала еще хуже, чем она была на стене, — кощунственное издевательство над прекрасным образом единорога.

Она замерла, постучала копытами, похожими на отполированные черепа, и колонны, поддерживающие верхние этажи, задрожали, словно деревья, раскачиваемые ветром. Попятившись назад, Тварь с оглушительным грохотом бросилась вперед и вдруг, присев на все четыре ноги, мимоходом вонзила рог в грудь ближайшего человека.

Жертва вскрикнула только раз. Единорог тряхнул головой, и тело, сорвавшись с рога, отлетело в дальний угол зала, где шлепнулось на пол с мягким глухим звуком, словно туша на бойне. По рогу, извиваясь, потекла струйка крови. Единорог начал расти.

Покрутив головой, он остановил красные глаза на девушке, разносящей пиво. Она попыталась убежать, но чудовище двигалось быстрее. Тело девушки еще находилось в воздухе, когда Ведемир схватил отца за руку.

— Папа, быстрее, — надо выбираться отсюда!

Каппен Варра уже скользнул к выходу. Единорог развернулся, презрительно швырнув этим движением двух человек через весь зал. Свежая кровь добавилась к старым пятнам на полу.

— Нет, — Лало, не отдавая себе отчета, затряс головой. — Это моя вина.., я должен…

Внезапно он ощутил всю силу сына — Ведемир схватил его, стиснув руками, и вытащил на улицу.

Еще лишь трое выскочили вслед за ними в ночь, больше никто, только стоны и крики неслись из таверны, преследуя Ведемира, тащившего Лало и Каппена Варру до тех пор, пока они, объятые ужасом, не достигли убогой комнатенки, в которой жил менестрель.

***

Лениво тянулись часы между полуночью и рассветом. Черный Единорог, покончив с таверной, пробил себе путь на улицу, запятнав ночь еще более глубокой чернотой, и пронесся по Лабиринту, очищая улицы более действенно, чем имперский указ и бейсибский комендантский час.

На пыльном полу в комнате Каппена Варры беспокойным сном спал Лало, в грезах боровшийся с пламенем и темнотой, освещенный отдаленным сиянием хрустальных крыльев.

В своем роскошном имении на восточной окраине Ластел, взбешенный и страдающий от болезненной раны в животе, сделав длинную затяжку кррфа, ждал Роксану. Десяток-другой смертей в «Распутном Единороге» не тревожили его, однако связь с ведьмой должна была охранить его от любого другого колдовства, а с появлением этой Твари, шагнувшей со стены таверны, каждый колдун Санктуария начнет охотиться за его задницей. Неужели ее действительно сотворил этот мазилка? Ударив раба, пытавшегося перебинтовать его рану, Ластел снова затянулся кррфом.

Роксана придумает, что делать…

Вампирша Ишад оторвалась от шелковых подушек и восхищенного лица мужчины под ней, всматриваясь полуночными глазами в светлеющие тени. Она чувствовала какую-то неведомую силу, бурлящую во влажном воздухе; охранное поле, выставленное ею между собой и ведьмой-нисибиси, дрожало, как натянутые провода под порывами ветра. Неужто Роксана предпринимает что-то против нее? Возмущение исходило со стороны «Распутного Единорога», но, похоже, его волны распространялись нецеленаправленно. Одно слово птице, примостившейся в углу, — и в сыром воздухе захлопали черные, как ночь, крылья.

— Лети, — прошептала Ишад, — и принеси мне весточку…

Инас Йорл увидел, как хрупкая структура заклятья, над которым он работал, покрылась рябью, когда до него докатились искажения пространства, но он тут же погасил ее Словом. Что случилось? Сила, которую он ощутил, была чужеродной и в то же время поразительно знакомой. Колдун спешно собрал своих слуг и отправил их по петляющим улицам. Затем начал одеваться, но только рука его взялась за богатый бархат, как он увидел, что начинает меняться. Ругаясь в бессильной ярости, колдун тяжело перенес превращение, лишившее его даже намека на сходство с человеком. К тому времени, как Ведемир заколотил в бронзовую дверь, в доме находился лишь слепой слуга Дарус, загадочно заверивший парня, что колдуна сейчас нет…

Литанде, затерявшийся в безвременном раздумье в Месте, Которого Нет, ощутил неописуемый ужас и послал свои натренированные чувства назад в аскетическую комнату Дома Сладострастия, где оставалась его физическая оболочка. Да, в Санктуарии появилась новая сила, но ему она, хвала богам, не угрожает.

Он задержался здесь слишком долго, и все же, обдумывая свое новое путешествие, адепт Голубой Звезды был вынужден подавить профессиональное любопытство по поводу того, кто создал эту Тварь и зачем…

А Черный Единорог, убив двух наемников и нищего на окраине Лабиринта, с восходом солнца начал смертоносное шествие по улицам, примыкающим к Прецессионной Дороге. Ужас опустошил их так же быстро, как обычно они наполнялись, и Единорог, развернувшись, пятная своим телом ясный день, начал прокладывать себе путь по Скользкой улице к базару.

***

— Значит, ты вернулся…

Лало прислонился к дверному косяку, и плащ выскользнул на пол из его бессильных пальцев.

— Единорог… — прошептал он, — говорят, он идет сюда…

Заморгав, художник осмотрел кухню: ничто не изменилось за один долгий день. Облупленные побеленные стены, неровный выскобленный пол, ясные лица детей; даже подруга Ванды Валира была здесь со своим ребенком — и все смотрели на него…

И Джилла посреди комнаты, подобная статуе Шипри — Матери Всего в храме Ильса. С дрожью в членах Лало заставил себя встретиться с их глазами. Оправдания, которые он репетировал, пока, запинаясь, бежал сюда, вертелись у него на языке, но слов найти он не мог.

— Ну, — наконец сказала Джилла, — похоже, ты не получил удовольствия от своего загула.

Каркающий смех вырвался из груди Лало.

— Загул! Хотел бы я, чтобы дело ограничилось только этим!

Внезапный ужас сотряс его, и он оглядел мирную комнату.

Единорог — его творение — что, если он выследил своего создателя? Лало, задыхаясь, положил руку на дверную ручку, собираясь с силами, чтобы уйти.

— Папа! — воскликнул Ведемир, и в тот же миг лицо Джиллы наконец изменилось.

— Там на свободе разгуливает чудовище, дурень — тебе нельзя выходить на улицу!

Дало уставился на нее, и истеричный смех охватил его помимо воли.

— Я.., знаю… — он всхлипнул, пытаясь вдохнуть воздух. — Я создал его…

— О, милый мой неудачник! — воскликнула Джилла.

Быстрым шагом она приблизилась к нему, и Лало со страхом посмотрел на жену. Но ее большие руки уже обхватили его. Когда голова Лало обрела спасительную гавань на груди Джиллы, он успел увидеть позади супруги удивленное лицо Ведемира.

А потом на какое-то время все снова стало хорошо. Лало ощутил себя в безопасности в этом спокойном месте, доме, где их души слились воедино. Он взорвался вздохом. Напряжение, страх, неуправляемые силы перетекли от него через жену в пол под ногами. Но вот издали донесся агонизирующий крик, и Лало напрягся, вспомнив о чудовище.

— Я пойду на улицу, — сказал Ведемир. — Я хорошо бегаю, и, возможно, мне удастся отвести Тварь в сторону, если она придет сюда.

— Нет! — в один голос воскликнули Лало и Джилла. Художник посмотрел на сына, чье лицо сияло в утреннем свете, словно лик молодого божества, и все его недовольство прошлой ночи обратилось в печаль. В гордой силе юноши было столько уязвимости!

Лало обернулся к Джилле.

— Когда ты смотрела на мой портрет, видела ли ты сумасшедшего? Я облачил в плоть половину злых сил Санктуария и выпустил их на свободу! Я пытался получить помощь у Инаса Йорла, но его нет у себя. Джилла, я не знаю, что делать!

— Инас Йорл — не единственный колдун в Санктуарии, к тому же я всегда недолюбливала его, — спокойно ответила жена.

Но Лало ощутил ее страх, и это больше, чем все случившееся, напугало его.

Мягкий голос шелохнул тишину.

— А как насчет Литанде?

Благопристойная хозяйка Дома Сладострастия чувством общественного долга была обременена не больше прочих жителей Санктуария, но этой Твари, носящейся по улицам, возможно, Удастся то, в чем потерпели неудачу комендантский час и отряды смерти, — она сможет подорвать дело! К тому же она знала, что Валира — честная девушка, — Миртис даже как-то предлагала ей переселиться в Дом, но девушка отказалась. Она согласилась выслушать друзей Валиры, после того как маленькая проститутка выплеснула ей свой приукрашенный рассказ. Как только весь ужас происходящего дошел до нее, Миртис немедленно отвела просителей к Литанде.

В спокойном голосе за алыми занавесками в глубине будуара Лало сразу же распознал усталость, и, когда Литанде раздвинул их, художник увидел нежелание в каждой линии темного одеяния, скрывавшего высокую фигуру адепта. Длинные волосы были тронуты серебром, сияние светильников вырисовывало впалые щеки и высокий узкий лоб, на котором горела голубая звезда. Лало отвел глаза, устыдившись того, что встретился взглядом с колдуном.

Как, наверное, тот презирает его! Должно быть, он сам так же высмеял бы нищего, стащившего у него краски и попробовавшего написать портрет принца. Но нищий лишь выставил бы себя на посмешище. Необдуманное же применение силы Лало, возможно, погубит их всех.

Колдун уселся в резном кресле, наступила неловкая тишина.

У Лало зачесалось в носу, когда Литанде зажег трубку и ароматный дым окутал комнату. Он нервно заерзал, и Джилла, сидящая рядом с ним неподвижно, как камень, потрепала его по руке.

— Ну? — ровный тенор колдуна прервал тишину. — Миртис сказала, вы нуждаетесь во мне…

Джилла прочистила горло.

— Этот демон в обличье единорога — творение моего мужа.

Мы нуждаемся в вашей помощи, чтобы избавиться от него.

— Ты говоришь мне, что этот человек — волшебник? — Лало подскочил от издевки, которую услышал в голосе колдуна. — Миртис! — позвал Литанде. — Зачем ты заставила меня тратить время на истеричку и дурака?

Джилла ощетинилась:

— Не волшебник, господин, но человек, одаренный одной силой Инасом Йорлом, а другой — самими богами!

Заставив себя поднять взгляд, Лало увидел, как голубая звезда на лбу Литанде засияла, когда Джилла упомянула имя другого чародея, залив чарующим светом лицо под ней, лицо, изможденное колдовством, с не имеющими возраста глазами.

У художника зарябило в глазах. На мгновение за этими суровыми чертами Лало увидел лицо более мягкое, хотя такое же решительное. Он заморгал, потряс головой и снова вгляделся в лицо, застилающее то, другое. Вот они слились воедино, и осталось лишь одно — лицо женщины, чью тайну Лало прочел, как когда-то прочел тайну Инаса Йорла…

…Неумолимая вечная красота, подобная лезвию меча, взлелеянная и закаленная большим числом лет и стран, чем Лало мог себе представить, и такая же бесконечная боль от отказанного удовлетворения и навеки безголосой любви. Базарные сплетни только намекали на силы Литанде и даже не предполагали цену, которую колдун уплатил за них, — она уплатила — ибо теперь Дало знал тайну Литанде.

— Новы…

Недоуменные слова сорвались с его губ, и звезда на лбу колдуна запылала. Сверхобостренное чувство Лало ощутило пульсипуюшую силу, и он сразу почуял опасность. Закрыл глаза. Выплывшее из глубин памяти воспоминание подсказало ему, что только другой колдун способен пережить разглашение тайны адепта Голубой Звезды.

— Вижу, — голос колдуньи прозвучал жутко тихо.

— Господин, пожалуйста! — в отчаянии воскликнул Лало, пытаясь без слов показать ей, что все понял. — Я знаю опасность тайны — я поведал вам свою и теперь в вашей власти. Но если в этом городе есть кто-нибудь, кого вы любите, заклинаю, скажите как исправить зло, которое я совершил!

Последовал долгий вздох. Ощущение опасности начало рассеиваться. Джилла нервно заерзала, и Лало догадался, что все это время она тоже сдерживала дыхание.

— Отлично… — в размеренном голосе Литанде прозвучал какой-то горький юмор. — Одно условие. Обещай, что ты никогда не нарисуешь меня!

С закружившейся от облегчения головой Лало открыл глаза, тщательно избегая сталкиваться взглядом с колдуньей.

— Но предупреждаю — слово, единственное, чем я могу помочь, — продолжала Литанде. — Эта Тварь создана тобой, и только ты можешь обуздать ее.

— Но она же убьет его! — воскликнула Джилла.

— Возможно, — сказала колдунья, — но когда шутишь с собственной силой, надо быть готовым платить по счетам.

— Что… — Лало сглотнул. — Что я должен делать?

— Сначала мы должны привлечь его внимание…

***

Сидя на краю шаткой скамьи в «Распутном Единороге», Лало нервно теребил край рулона холстов. Ведемир — где ты сейчас?

Сердце его защемило, когда он представил себе сына, крадущегося по темным улицам в поисках Единорога. В конце разговора Литанде предупредила, что, возможно, платить придется всем — Ведемиру, Джилле, всем…

Лало судорожно вздохнул раз, другой, пытаясь успокоиться, Литанде велела, чтобы он собрался, но его оголенные нервы мешали ему, напоминая о голубом пульсе колдуньи, присутствии Каппена Варры, сидевшего, зажав в руке амулет, и Джиллы — ее больше, чем кого-либо, — смесь страха и любви.

Возможно, ей просто не нравилось находиться в «Распутном Единороге». Но то, что она признала заявление колдуньи, что Единорог должен покинуть это измерение через те же Врата, через которые он попал сюда, свидетельствовало о ее вере в Литанде.

А была ли это таверна «Распутный Единорог», может, это какой-то пьяный кошмар? Здесь так тихо. После краткого бурного объяснения с Беспалым, Литанде изгнала тех немногих посетителей, что отважились навестить место рождения Черного Единорога, и расчистила от столов середину зала. Лало, посмотрев на неровное белое пятно на стене там, где был его рисунок, отвернулся и, когда взгляд его сконцентрировался на свежих пятнах крови на полу, закрыл глаза.

«Дыши! — приказал он себе. — Ради Ведемира — ты должен найти силы!»

— Мне нельзя было допускать этого… — шепот Джиллы высказал опасения Лало. — Бедный мой сын! Как ты мог позволить ему принести себя в жертву? Ты готов сжечь своего младшего и отдать своего первенца на растерзание дьяволу из Ада — замечательный отец!

Лало понял, что она собирает пар для следующей тирады, и обнаружил, что буквально рад этому, но голос Литанде вспорол тишину, как только Джилла, переведя дыхание, была готова продолжить.

— Женщина, молчи! Ставка здесь больше, чем одна жизнь, и время пререканий давно прошло. Одолжи часть своей ярости супругу — скоро она понадобится ему!

После этого резкого замечания колдунья пробормотала что-то о «возне с любителями», от чего у Джиллы вспыхнули уши.

Вздохнув, Лало попытался прочесть молитву Ильсу-Тысячеглазому, но в голове его стоял только ясный взор Ведемира.

Дверь отворилась.

Стремительно обернувшись, художник всмотрелся в тень, нарисовавшуюся на более темном фоне дверного проема. Ведемир?

Нет, для него слишком рано. Фигура шагнула вперед, и Лало узнал темный плащ и узкое лицо Шедоуспана.

— Я кое-что прослышал… — Ганс с недоверием оглядел пестрое сборище. — Я могу помочь вам?

На его лице красноречиво читалось нежелание, и Лало, сообразив, от кого исходила информация, ощутил слабое шевеление надежды. Он поднялся.

— Да, ты можешь помочь нам, — тихо ответила Литанде, становясь рядом. — Вчера вечером ты был свидетелем тому, как нечто вырвалось на свободу. Помоги нам отправить это назад.

— Нет, — покачал головой Ганс, — нет и нет. Один раз — это и так уже много, чтобы захотеть увидеть эту Тварь еще.

— Сын Шальпы… — хрипло сказал Лало и увидел, как Шедоуспан передернулся.

— И даже ради… — начал было он и тут же стремительно обернулся схватившись за ножи. Снаружи донесся топот бегущих ног и утробный рев, похожий на звук, что получался, когда переполнялись все сточные канавы Санктуария.

— Быстрее, во имя собственной жизни, — бросила колдунья, указывая на середину комнаты. — Займи свое место в кругу и не шевелись!

Какое-то мгновение Заложник Теней молча смотрел на нее, затем двинулся с места.

Но Лало уже забыл о нем. Скамья отлетела назад; он метнулся мимо Каппена Варры к своему месту у стены, краем глаза заметив массивную фигуру Джиллы, двигавшуюся поразительно быстро к точке, что указала ей колдунья. Словно телепортировавшись, Литанде оказалась между дверью и стеной, с жезлом наготове.

Дверь распахнулась, и в зал ввалился Ведемир; увидев, что предназначенное ему место занято Шедоуспаном, он мгновение постоял в нерешительности, а затем, ковыляя, вошел в середину круга; хлещущая из его руки кровь капала на пол. У Лало свело желудок; схватив юношу, он притянул его к себе.

— Кровь… — выдохнул он. — Единорог зацепил тебя.

Покачав головой, Ведемир указал на нож, висевший на боку.

Литанде бросила взгляд на отца и сына.

— Я велел ему ранить себя, — произнесла колдунья. — Невинная кровь твоего сына, Лало, — ее запах будет неотразим…

В этот миг дверной проем заполнился мраком, куда более темным, чем тени, два светящихся глаза пылали в нем. Тварь выросла. Лало сдавленно сглотнул при виде того, как Единорог еле протиснул свою раздавшуюся тушу в дверную коробку, опустив к полу черный нос и принюхиваясь к дорожке из крови. Ведемир покачнулся — струившаяся между пальцев, стиснутых вокруг раны, кровь, дымясь, падала на запятнанный пол. Своим вторым зрением Лало увидел, что каждая капля излучает жизненные силы. Значит, вот чего жаждал Единорог.

Ильс-Тысячеглазый, приди сюда, помоги мне! — кричала его душа. В спертом воздухе таверны дрожала Джилла, воплощая Шипри; позади нее Лало ощутил мощь Шальпы, голубое сияние Литанде, Каппена Варру, бормочущего молитвы своим северным богам.

Единорог попятился: Лало так и не смог определить, передвигается он на двух или на четырех ногах. Видят ли эти красные глазки хилые человеческие жертвы или же чувствуют разливающееся могущество богов? Чудовище не должно испугаться, хотя каждый нерв Лало дрожал надеждой, что оно уйдет. Художник наткнулся на пристальный взгляд Литанде. Пора — колдунья сделала свое дело, теперь все зависит только от него.

Всемогущий Ильс! Он не сможет сделать это; однако помимо воли ноги сами вынесли его между сыном и чудовищем.

— Единорог! — голос Лало походил на воронье карканье. Художник попробовал снова. — Единорог, иди сюда! Кровь крови моей, вот то, чего ты так жаждешь!

Темная туша задрожала от громогласного хохота. Она сделала шаг вперед, затем другой, презрительно не замечая остальных. Ее взгляд с какой-то жуткой интимностью прикоснулся к душе Лало, и он внезапно вспомнил, что и его пороки соединились с пороками города в этом чудовище. Принадлежащая Лало часть этого создания рвалась к воссоединению, отвлеченное желание резонансом откликнулось в самых глубинах его души. Как просто было… уступить.

Литанде замерла, неподвижная, словно хищная птица. Лало задрожал, Единорог прошел мимо, и ее жезл сверкнул, будто огненный меч, и голубой луч упал через круг на Джиллу, потом назад к Каппену Варре, к Ведемиру, занявшему место Лало возле стены, далее к Гансу и опять к Литанде так быстро, что Тварь не успела двинуться с места.

Заревев, она закружилась, понимая, что оказалась плененной светящимися линиями пятиугольника. А Лало с ужасом осознал, что и он пленен вместе с нею. Наконец Единорог замер, всеми своими чувствами проверяя прочность окружающего его барьера.

Мрак его тела медленно пульсировал; Лало узнал искаженные в безгласном мучении лица, нашел свое собственное и попробовал развернуть холст, зажатый в руке.

Услышав шелест, Тварь начала поворачиваться.

Холст, плод его ночной работы, не хотел распрямляться, и Лало в отчаянии подумал, не напрасно ли все это. Глубоко вздохнув, он закрыл глаза, пробуждая в памяти лик Ильса. Чувства сбивались, настраивались вновь и снова сбивались, пока наконец на один бесконечно долгий миг он не оказался Там и на этот раз не отвернулся. Сияние божественного лика слепило и жгло его, испепеляя ту часть души, что откликнулась Единорогу. Свет усиливался до тех пор, пока Лало не понял, что сияющий лик Ильса является всего лишь маской свечения, малая толика которого горит на Солнце и других звездах.

А затем он упал по головокружительной спирали в плен своей человеческой плоти. Все еще пребывая в смятении, художник выпустил сдерживаемый воздух на зажатый в руках холст.

Единорог, словно учуяв рождение нового врага, пронзительно заржал. А Лало почувствовал, как задрожал холст в его руках. По полу запетляли пятна света — это хрустальные крылья расправились из третьего измерения. Лало попытался изобразить белую птицу, похожую на ту, что он рисовал когда-то богам, холодный голос и манипуляции пальцев Литанде погрузили его в транс, способствующий восстановлению памяти.

Художник не узнал того чуда, что сотворил теперь — это был орел, это был Феникс, это был лебедь — все трое вместе и никто в отдельности. Огромная птица раскрыла сверкающий клюв в пронзительном крике, сжала-разжала когти, ветер от крыльев прошел по залу — она освободилась.

Живописец отпрянул назад, затаив дыхание и глядя, как мрак Единорога отступает перед бурей белых крыл. Борьба пламени, льда и тьмы отбрасывала на пол, стены и потолок ослепительное сияние опалового света. Взревев, Единорог бросился на своего противника, а Лало сжался — застывшая пылинка в центре урагана.

В грохоте битвы он услышал, как кто-то окликает его по имени. Голубой свет вонзился ему в глаза.

— Лало, открой Врата!

Лало заставил свои члены двинуть его к Литанде. Пятиугольник опалил его; но вот жезл колдуньи разорвал линию, и художник оказался на свободе. И вовремя, ибо Птица Света гнала Единорога за ним следом, подобно буре, которой мог бы гордиться сам Вашанка. С усилием Лало выпрямился, обвел пальцем бледный кусок штукатурки, где был нарисован Единорог, и светящийся луч повторил его движение.

Когда он закончил, рука упала, а то пространство, что он отметил, начало светиться. Штукатурка стала тонкой, прозрачной, исчезла совсем, открыв черный зев, пульсирующий мерцающими огоньками. В ушах Лало заиграли божественные гимны, перед глазами все поплыло, сильная рука, схватившая его за локоть, выдернула художника с пути черной молнии, пронесшейся мимо него в бездну, за ней проследовал луч света.

Защищаясь, Лало поднял руку и, получив последний удар крыла Птицы Света, закричал. Ослепительная вспышка прорезала мрак. Таверна содрогнулась, и Врата между измерениями, за которыми исчезли Единорог и его антипод, захлопнулись.

***

Два трупа лежали возле стены там, где переулок Красильщиков ответвлялся от Скользкой улицы. Быстро шагнув к ним, Литанде вгляделась в мертвенно-бледные лица и глаза, невидяще уставившиеся на восходящее солнце, и с облегчением вернулась назад.

— Заколоты ножами, — сказала колдунья. — Ничего необычного. Теперь я могу уйти.

Коротко кивнув в знак прощания, она пошла в направлении базара.

Перестав на секунду растирать онемевшую руку, Лало посмотрел ей вслед, желая окликнуть. Но что он мог ей сказать?

Колдунья и так дала ему такое количество добрых советов, что ему не хватило дороги от «Распутного Единорога», чтобы постичь их все.

К тому времени, когда Лало пришел в сознание, Ганса давно уже не было, а вскоре ушел и Каппен Варра, чей голос дрожал, а руки при каждом резком звуке хватались за амулет. Когда Ведемиру перевязали рану и Лало смог идти, купол храма уже засиял золотом в лучах солнца, а в дверь таверны заглянул Хаким. Столы и скамьи были расставлены по местам, и только голое пятно на стене да неестественно здоровая атмосфера позволяли предположить, что здесь произошло что-то необычное. Лало знал, что рассказчик рано или поздно выведает все. Каким-то образом ему всегда удавалось это.

Но, как сказал Литанде, для Лало не будет иметь значения, что думает о нем город, — отныне его должны беспокоить только колдуны. Как стиль картины выдает ее создателя, так и колдовство — для всех, у кого есть глаза. Черный Единорог был подписан «Лало-живописец»

«Рано или поздно тебе придется иметь с ними дело, и ты должен научиться пользоваться своей силой…» В ушах Лало продолжали греметь слова Литанде.

Он вздохнул, и Джилла глубже просунула свою руку под его плечо, поддерживая Ведемир, опираясь на другую ее руку, поднял голову, и отец с сыном обменялись понимающими улыбками.

Они поняли хмурое выражение лица Джиллы, лишь ее крепко стиснутые губы не давали вырваться грубым словам.

У ступеней дома Лало остановился, собираясь с силами, чтобы подняться.

— Ну что, о Великий Волшебник, вам нужна моя помощь или же вы справитесь сами? — спросила Джилла.

При свете дня Лало впервые отчетливо увидел у нее новые морщины в уголках рта и мешки под глазами. Однако тело ее по-прежнему было столь же надежно, как и земля у него под ногами.

— Вы — моя сила, вы все…

Его глаза скользнули от Джиллы к Ведемиру, встретились с твердым взглядом сына, признав его наконец за мужчину, за равного.

— Не позволяйте мне впредь забывать об этом.

Глаза Джиллы стали подозрительно ясными. Она сжала плечо мужа, не в силах сказать ни слова. Кивнув, Лало начал подниматься по лестнице, и в его учащенном дыхании все отчетливее слышался шорох белых крыльев.

## Диана ДУАЙН. РУКА, КОРМЯЩАЯ ТЕБЯ

> Эфемерные создания не в силах предложить помощь.

> Взгляни на них!

> Бездеятельные калеки,

> Бессильные, словно грезы. Все смертные,

> Скованные цепью,

> У всех у них глазницы темны…

Донесшиеся с улицы крики оторвали Харрана от механического растирания в старой каменной ступке средства от похмелья для пасынка Райка. С трудом поднявшись на четвереньки, тот с пепельно-серым лицом тупо смотрел в сторону ворот казармы пасынков.

— Еще работенка для цирюльника, — не оборачиваясь, констатировал Харран. — Судя по крикам, посерьезнее, чем твоя голова.

— Шал, — сказал Райк так, словно ранили его самого. — Харран, это Шал…

— Так и знал, что этот проклятый дурень как-нибудь перерубит себя пополам, — произнес Харран. Налив в ступку еще одну унцию зернового спирта, он снова взялся за пестик.

— Харран.., ты сын!

— Минуту назад тебе не было дела ни до чего, включая и то, где находится твой напарник, — заметил Харран. — И вдруг…

Мрига!

В углу грубой каменной лачуги в тени на земляном полу сидело странное существо, мерно превращая в песок булыжник, постукивая по нему двумя другими. Крошечные окошки впускали внутрь солнечные лучи, наполненные пляшущими пылинками, но ни один не падал в сторону вороха тощих рук, ног и грязного тряпья, стучащего бум-бум-бум камнем по камню, не замечая Харрана.

— Мрига! — повторил он.

Бум-бум-бум.

Еще один крик разорвал воздух, На этот раз ближе. А из-под стола Харрана донесся иной звук: жалобное поскуливание пса, помахивающего хвостом Харран недовольно отставил в сторону ступку с пестиком.

— Вот так всегда, — сказал он, поднимаясь так, чтобы не видеть безумных глаз Райка. — Что ни начнешь — закончить не дадут.

Из кучи тряпья донеслось ворчание, хотя, похоже, вовсе не в ответ на его слова — просто стон животного удовлетворения.

Опустившись на колени, Харран схватил руки Мриги. Они судорожно задергались в его хватке — так происходило всегда, когда кто-нибудь пытался остановить ее, если она была чем-то занята.

— Хватит, Мрига. Теперь ножи. Ножи.

Руки продолжали дергаться.

— Ножи, — громко произнес Харран и слегка встряхнул ее. — Нуже! Ножи…

— Нхррн, — ответила она Это было самое членораздельное из того, что ей удавалось произнести Из-под сплетения нечесаных вьющихся волос с бесстрастного, безучастного лица на Харрана мимолетно сверкнули глаза — пустые, но очень живые в то же время. В них не было разума, но была страсть. Ножи Мриге нравились больше всего.

— Хорошая девочка! — похвалил Харран, за руку поднимая ее на ноги и встряхивая, чтобы привлечь к себе внимание. — Теперь длинный нож. Длинный. Острый.

— Гхх, — произнесла Мрига и заковыляла к точильному камню, не замечая полнившегося отвращением Райка, лишь под взглядом Харрана удержавшегося от того, чтобы пнуть ее ногой, когда она проходила мимо.

— О, молния Вашанки, парень, — сказал Райк, словно собирался плюнуть, — почему ты ждал до последнего, чтобы поточить эти проклятые ножи?

Харран принялся очищать стол от трав и аптекарских принадлежностей.

— Лагерный повар «одолжил» его у меня вчера вечером, — ответил он, наклоняясь пошевелить угли и роняя кочергу. — Но вместо того чтобы резать филейную часть, рубил им бедренную кость. Решил, видимо, что так получится аккуратнее, — Харран плюнул Райку в ноги, но промахнулся. — Испортил лезвие. Дурак.

Никто из вас не понимает хорошую сталь, никто…

Распахнулась дверь, сопровождаясь тихим стоном и хриплым дыханием Шала.

— Заносите его, — сказал Харран, и они вошли: тощий белокурый Лафен и верзила Юриден, таща обмякшего, словно полупустой мешок муки, Шала.

Двое здоровых пасынков уложили раненого на стол, вокруг суетился Райк, в основном мешая. Правая рука раненого была варварски туго перетянута полосой красной материи, оторванной от плаща Лафена; кровь уже просочилась через ткань и капала на пол. Из-под стола донеслось повизгивание, а потом вой.

— Тира, убирайся, — прорычал Харран. Собака выбежала из комнаты. — Держите его, — обратился он к троим пасынкам, перекрикивая шум точильного камня.

Достав из кармана перочинный нож, Харран перерезал про мокший узел жгута, отодрал прилипший рукав и взглянул на измочаленную руку Шала.

— Что случилось? — потребовал объяснений Райк, и в голосе его прозвучало нечто такое, что Харран не удосужился осмыслить.

— У моста через Белую Лошадь, — сказал Юриден, чье и так смуглое лицо стало еще темнее от прихлынувшей крови. — Этот чертов «навоз», чтоб их всех…

— Это работа не меча, — определил Харран, использовав лезвие ножа, чтобы оттянуть разорванную вену изуродованной руки.

Лучевые кости руки Шала были переломаны и торчали из раны. Верхняя сломалась у самого сустава, где соединялась с множеством мелких костей запястья, также торчащих теперь сквозь кожу; гладкая белая капсула хряща на конце походила на раздавленный плод.

Костным мозгом и кровью было перепачкано бледное переливающееся соцветие разорванных и перепутанных сухожилий.

Главная артерия руки болталась, закупоренная тромбом.

— Мечом никак не сделать такого. Его переехала повозка, когда он пьяным валялся в грязи на дороге, так, Юри?

— Харран, черт тебя побери…

— Юри, заткнись! — воскликнул Райк. — Харран, что ты собираешься сделать?

Отвернувшись от стонущего на столе раненого, цирюльник в упор посмотрел на взбешенное лицо пасынка.

— Идиот, — сказал он, — взгляни на руку.

Райк глянул. Скрюченные пальцы были похожи на когти, порванные, измочаленные сухожилия вообще не имели формы.

— И как ты думаешь, что я собираюсь сделать? Мрига!

— Но ведь он держит меч в этой руке…

— Хорошо, — согласился Харран. — Я зашью ее. А ты объяснишь ему, в чем дело, когда она начнет гнить и он будет медленно умирать из-за этого.

Райк застонал, его отказ принять действительность прозвучал с той же горечью, что и стоны Шала. Но Харран не обратил на него внимания.

— Мрига, — снова повторил он, подходя к точильному камню, чтобы остановить его. — Достаточно. Он уже острый.

Камень продолжал вращаться. Цирюльник мягко спихнул ноги Мриги с педалей. Они с тупой бессмысленностью продолжали нажимать на каменный пол. Вытащив нож из ее руки, Харран вытер с лезвия пленку грязного масла. Действительно, острый; таким можно на лету перерубить волос. Хотя для предстоящей операции сгодился бы и тупой. Но некоторые привычки изживаются с трудом…

Двое пасынков прижимали Шала к столу; Райк обеими руками держал его голову. Харран на мгновение задержался над раненым, вглядевшись в осунувшееся, побелевшее от шока лицо. Печальный случай. Шал был образован не больше других теперешних пасынков, но слыл храбрецом и большим шутником. И был безотказным. Уставший к вечеру, с утра он опять был готов к делу. Жаль, что придется его искалечить…

Жалость — еще одна из старых привычек.

— Шал, — позвал цирюльник, — ты знаешь, что я должен сделать?

— Нееееееет!!!

Харран постоял.., и наконец кивнул головой.

— А теперь, — сказал он остальным, поднимая нож, — держите его крепче.

Ему пришлось повозиться. Юри не удержал руку, и раненый, извиваясь на столе, выдернул ее, перепачкав всех кровью.

— Я же просил держать его, — крикнул Харран.

Оторвав руки Райка от лица Шала, он приподнял голову раненого и с силой ударил ее об стол. Крики, которые он отказывался слушать, немедленно смолкли.

— Идиоты, — выругался он. — Райк, дай мне кочергу.

Райк наклонился к очагу, выпрямился. Взяв кочергу, Харран прижал раненую руку к столу и медленно провел раскаленным докрасна железом по разорванной плоти и лопнувшим сосудам, тщательно закупоривая их. Запах паленого заставил пасынков отшатнуться от стола.

Еще минута работы костяной иглой с нитью из кишок, и готово. Закончив, цирюльник пошарил среди отвратительных горшочков и заплесневелых баночек на высокой полке, прибитой к стене.

— Вот, — сказал он, бросая пакет бедолаге Райку, которого начало тошнить. — Дай ему с вином, когда очнется.., возможно, это произойдет очень скоро. И не тратьте попусту, порошка мало. Юри, на соседней улице чинят крышу. Сходи туда и попроси горшочек дегтя — когда он остынет так, что можно будет трогать рукой, помажьте им культю, швы и все прочее. — Харран поднялся, наморщив нос. — И когда унесете Шала отсюда, смените ему штаны.

— Харран, — с горечью произнес Райк, прижимая к себе бесчувственного напарника, — ты мог бы обойтись с ним полегче.

Нам с тобой будет о чем поговорить, когда Шалу станет лучше настолько, что можно будет оставить его одного.

— Великолепно, Райк. Угрожать цирюльнику, только что спасшему жизнь, — Харран отвернулся. — Идиот. Лучше молись, чтобы как-нибудь бритва не сделала неверное движение.

Пасынки, ругаясь, ушли, а он занялся уборкой: засыпал стол песком, чтобы в него впитались кровь и моча, слил снадобье от похмелья, приготовленное для Райка, в пустой горшочек. Несомненно, тот вернется за ним; не сегодня, так завтра, после того как вновь попытается вином залить свою тоску.

В конце концов звук топающих по полу ног привлек внимание Харрана. Мрига по-прежнему крутила точильный камень, к которому не притрагивалась, поднося к нему нож, которого не было.

— Прекрати, — сказал цирюльник. — Хватит, прекрати. Пойди займись чем-нибудь еще.

— Гхх, — ответила поглощенная делом Мрига, не слыша слов.

Харран поднял Мригу, удивленно хлопающую глазами, и вынес ее на солнечный свет.

— Давай, — приказал он, — иди на конюшню и почисть сбрую.

Уздечки, Мрига. До блеска.

Издав звук, означающий согласие, она заковыляла к свету, к вони конюшен пасынков. Харран вернулся закончить уборку.

Соскоблив песок со стола, он швырнул кочергу в огонь и достал из забрызганной кровью посудины последнее напоминание о сегодняшнем неприятном утре — руку храбреца.

Сверкнула молния.

«У меня это получилось, — подумал он. — По крайней мере, у меня хоть что-то получается».

***

Харран рухнул на скамью у стола, неспособный говорить, едва видя что-то перед собой. От двери донеслось поскуливание.

В дверном проеме стояла Тира, неуверенно поднимая и опуская большие остроконечные уши; наконец она решила, что молчание Харрана означает разрешение войти. Тихо проскользнув к своему хозяину, собака уткнулась носом ему в руку, привлекая к себе внимание.

Не отдавая себе отчета, что делает, Харран начал чесать Тиру за ушами. Он даже не видел стены лачуги. Вчерашний и завтрашний дни слились воедино, а настоящее внезапно наполнилось пугающей перспективой…

Прошедший день не походил на сегодняшний настолько, насколько только можно было вообразить. Вчерашний был белым с золотым, торжеством мрамора и позолоченной слоновой кости — цветами маленького храма Сивени в Санктуарии до прихода ранканцев. «Почему я с такой тоской вспоминаю о прошлом? — подумал Харран. — Я был большим неудачником, чем сейчас». И все же это был его дом. Все лица были знакомы; и пусть он был всего лишь младшим жрецом, но жрецом компетентным.

Компетентный… До сих пор это слово больно жалило. Не то чтобы его следовало стыдиться. Но в храме Харрану часто говорили, что ритуальную магию можно творить двумя путями. Один — не задумываясь, инстинктивно, словно хороший повар: шепнуть словечко здесь, добавить ингредиент там, все за счет знания, опыта и фантазии — не требующая усилий координация естественных и сверхъестественных чувств. Другой путь — тот, по которому идет повар начинающий, недостаточно опытный, чтобы знать, какие специи с чем сочетаются и какие заклинания заставляют свертываться пространство: компетентный жрец творит магию по книге, тщательно отмеряя компоненты и следя за тем, чтобы не перепутать их, дабы демон не поднялся, а тесто, наоборот, поднялось.

Жрецы Сивени смотрели на второй метод свысока; он давал хорошие результаты, но был лишен элегантности. Харран же не мог заботиться об элегантности; он так и не ушел дальше прямого прочтения и следования «рецептам» — более того, он уже был готов решить, что, возможно, ему лучше придерживаться чисто материальных навыков жрецов Сивени в хирургии, фармакологии и исцелении. Но тут появились ранканцы, многие храмы пали, и сословие жрецов, кроме тех, кто принадлежал к самым могущественным конфессиям, стало политически опасным. Именно тогда Харран, проданный родителями в храм Сивени в возрасте девяти лет, впервые начал искать себе работу и с готовностью ухватился за первое подвернувшееся дело, стал лекарем и брадобреем у пасынков.

Воспоминания о том, как он нашел работу, слишком отчетливо напомнили Харрану, как он потерял предыдущую. Он лично присутствовал при том, как твердолицый Молин Факельщик вручил старому верховному жрецу Сивени буллу под скучающе-враждебными взглядами имперских гвардейцев, и видел, как спешно паковали священные реликвии, пряча другие, менее ценные, в подземелье храма; как бежали жрецы на чужбину…

Харран смотрел, не отрываясь, на несчастную окровавленную руку в тазу под столом, а Тира тем временем облизывала ему пальцы, тычась в них носом и требуя внимания. Почему они сделали это? Ведь Сивени только во вторую очередь Богиня Войны.

Главное, что она была — и есть — госпожа Мудрости и Озарения, скорее целительница, чем убийца.

Конечно, Она может убивать, когда это Ей вздумается…

Харран сомневался, чтобы жрецов Вашанки и всех прочих это серьезно беспокоило. Но безопасности ради они выслали жрецов Сивени и многих других «мелких» богов, оставив илсигам лишь Ильса, Шипри и другие великие имена пантеона, которых захватчики не осмелились тронуть, опасаясь волнений.

Харран смотрел на руку. Он сможет. Никогда прежде он не задумывался над этим — по крайней мере серьезно. Долгое время он держался за эту работу потому, что был нужен брадобрей и компетентный врач, и не привлекал к себе лишнего внимания, резко обрывая все вопросы относительно своего прошлого. Харран не курил в открытую фимиам, не посещал никакие храмы, не клялся именем богов — ни ранканских, ни илсигеких — и закатывал глаза, когда так поступали его клиенты. «Идиоты», — ворчал он на приверженцев тех или иных богов, безжалостно издеваясь над ними. Он пил и ходил по шлюхам вместе с пасынками.

Его всегдашняя желчность упростила задачу казаться жестоким, иногда, правда, не только казаться — бывало, он наслаждался жестокостью. И заслужил среди пасынков репутацию грубияна.

Это его устраивало.

Но некоторое время назад в казармах пасынков произошли перемены. Знакомые лица исчезли, их сменили новые, набранные в спешке. На заре этой перемены Харран неожиданно стал незаменимым: он (это первое) был знаком с привычками пасынков, а новички — нет, к тому же (второе) новобранцы были невероятно неуклюжи и с потрясающей регулярностью попадали в переделки. Харран с нетерпением ждал того дня, когда должны были вернуться настоящие пасынки и привести свой «дом» в порядок. Будет дьявольски забавно посмотреть на это.

Но руку в тазу под столом не вернешь владельцу. Возможно, у рук нет глаз, но эта таращилась на цирюльника.

«Навоз», — сказал Лафен.

Это было одно из наименее обидных прозвищ, которыми обзывали НФОС — Народный Фронт Освобождения Санктуария.

Сначала о нем ходили лишь смутные слухи — таинственные упоминания об убийстве тут, ограблении там, направленных на то, чтобы скинуть захватчиков Санктуария, всех скопом. Затем фронт стал вести себя более активно, нападая на военных и духовенство, которых вожди фронта считали угнетателями. Постепенно псевдопасынки прониклись к НФОС жгучей ненавистью: не только потому, что тот поразительно успешно расправлялся с ними, но по вполне объяснимой (хотя и неупоминаемой) причине того, что большинство нынешних «пасынков» являлись уроженцами Санктуария и едва ли считали себя угнетателями. Более того, фронт сначала вызывал у них даже некоторое сочувствие.

До определенного времени. До тех пор, пока не начал подсыпать отраву им в чаны с вином, не разместил на близлежащих крышах снайперов и не начал науськивать мальчишек из трущоб бросать камни на головы мастеровых, невинно отдыхающих у стен в часы обеденного перерыва…

Харран сам всей душой поддерживал цели фронта, хотя тщательно скрывал это от остальных. «Черт побери ранканцев, — подумал он сейчас, — с их сопливыми новыми богами. Появляющимися и исчезающими храмами, молниями на улицах. А теперь еще эти чертовы рыбоглазые со своими змеями. С убогой обделавшейся богиней-матерью, являющейся в виде птиц и цветов.

О Сивени!..» На мгновение Харран стиснул кулаки и затрясся, закрыв глаза. Образ Самой наполнил его.., ясноглазая Сивени, вооруженная мечом, богиня-защитница, госпожа полуночной мудрости и смертоносной правды. Безумная дочь Ильса, которой Он никогда не мог сказать «нет»; сверкающая взором проказница, жестокая, прекрасная, мудрая — и потерянная. О моя госпожа, вернись! Возьми назад то, что принадлежит тебе…

Мгновение, и возвратилась прежняя безнадежность. Испустив вздох, Харран посмотрел на Тиру, чья морда неожиданно дернулась под его рукой, оборачиваясь к окну.

В окно влетел ворон. Цирюльник уставился на него, стиснув шерсть на загривке Тиры, чтобы помешать собаке прогнать птицу.

Ибо ворон — птица Сивени: Ее посланник, раньше серебристо-белый, но уличенный однажды госпожой во лжи и в минутном порыве ярости проклятый и выкрашенный в черный цвет. Черная птица скосила на Харрана ясный черный же глаз. Затем, глянув под стол, где в тазу лежала рука, ворон вдруг заговорил.

— Пора, — сказал он.

Тира зарычала.

— Нет, — прошептал Харран.

Ворон, обернувшись, хлопнул крыльями и улетел. Вырвавшись из рук Харрана, Тира в безумной радости выскочила через дверь во двор, лая вдогонку улетающей птице.

Харран был настолько потрясен, что едва мог думать. Он действительно говорил? Или мне это померещилось? Какое-то мгновение второе казалось более вероятным, и лекарь, прислонившись к столу, ощутил слабость и раздражение от собственной глупости. Один из старых ученых воронов из храма Сивени, каким-то чудом оставшийся в живых и влетевший в окно..

В это окно? Сейчас? Произнесший слово?

И эта рука…

Харрану почудился образ Ирика, старого верховного жреца с веселыми глазами. Светловолосого седеющего Ирика в белой тоге, стоящего вместе с Харраном и другими жрецами вокруг мраморного стола в семинарии, отчеркнувшего тощим коричневым пальцем линию на зачитанной книге «Вот еще одно древнее колдовство, — произнес он. — Восстановление утраченного Его можно применить только к тем, с момента смерти которых прошло совсем немного — не более двадцати минут. Оно действует безотказно — но, как вы сами видите, довольно трудно держать под рукой материал». Среди учеников раздались приглушенные смешки — Ирик был неугомонным остряком. «Эти чары имеют и другое применение. Поскольку с их помощью можно вернуть все утраченное — включая время, что теряют мертвые, — воспользовавшись ими, можно успокоить неприкаянные души, хотя, как правило, сначала их нужно пробудить. А поскольку с помощью этих чар можно возвратить даже вечность, что теряют смертные, их можно использовать для наложения инициирующих заклятий мистагогов. Правда, возникают определенные сложности в поиске составных частей заклинания — в частности, мандрагоры. К тому же храбрецы, как, впрочем, и трусы, обычно неохотно расстаются с совершенно здоровой рукой. В настоящее время это заклятие имеет чисто техническое значение — средняя ее часть, о костях, сама по себе представляет небольшое пособие по таксидермии.

Если вы хотите научиться вызывать призраков, для вас больший интерес будет представлять следующее колдовство…»

Светлое воспоминание пошло тенями и грязью реальности.

Харран сидел и молча смотрел на глиняный таз и его содержимое.

Все получится. Нужны лишь ингредиенты. Какое-то время понадобится на то, чтобы отыскать корень мандрагоры, но это не слишком опасно. Потребуется также эта древняя книга. Харран был почти уверен, что знает, где она находится.

Поднявшись, он пошевелил кочергой в огне, затем, налив воды из треснувшего глиняного кувшина в чугунный котел, поставил его на огонь. И снова взял хирургический нож и таз с рукой.

Тира вернулась домой и, взглянув на Харрана большими черными женскими глазами, заметила, что он держит таз. Она тотчас же встала на задние лапы, приплясывая и переступая, чтобы сохранить равновесие, и задрала голову, разглядывая содержимое.

Харран не смог сдержать смех. Тира была бездомной собакой, он нашел ее на базаре, избитую и скулящую, два года назад… когда еще только приступал к новой работе и испытывал сострадание к брошенным и одиноким. Тира выросла и похорошела, превратилась в короткошерстную поджарую суку, коричневую и стройную, как газель Но она по-прежнему оставалась тощей, и это беспокоило Харрана. Война у Стены Чародеев и последующее нашествие бейсибцев подняли цену на говядину, как и на все прочее. Псевдопасынки проклинали подаваемую трижды в неделю кашу и набрасывались на мясо, когда оно появлялось, словно голодные звери, оставляя слишком скудные объедки, которых Тире явно не хватало. А выпускать ее с территории казарм Харран не осмеливался: меньше чем через час собака сама закончила бы свои дни в чьей-нибудь кастрюле Поэтому обычно Тира съедала половину обеда хозяина. Тот не возражал, он готов был платить и больше. В отличие от давно минувших дней, когда он был занят только тем, что передавал любовь Сивени ее почитателям и нуждался в немногом, сейчас Харрану нужна была вся любовь, какую он только мог получить…

Наблюдая за приплясываниями Тиры, Харран почувствовал неприятный запах — более сильный, чем тот, что можно было бы списать на то, что Шал обмочился на столе.

— Тира, — воскликнул он, делая вид, что сердится, — ты снова шлялась на кухонную помойку?

Собака прекратила танцевать.., очень-очень медленно села, виновато прижав уши. Но не перестала смотреть на таз.

Харран печально поглядел на нее.

— Ну да ладно, — сказал он. — Мне все равно нужны только кости. Но это в последний раз, слышишь?

Подпрыгнув, Тира заплясала.

Подойдя к столу, Харран девятью-десятью уверенными движениями отделил мясо от костей.

— Хорошо, — наконец сказал он, протягивая Тире первый кусок. — Подходи, любимая! Сидеть! Взять!

«О, моя госпожа, — подумал он, — твой слуга услышал. Вооружайся. Бери свой меч. Скоро ты перестанешь быть потерянной.

Я верну тебя».

***

Потом врач некоторое время был занят приготовлениями. Он все хранил в тайне. Не было смысла посвящать пасынков в свои задумки или давать Райку возможность проследить за ним — Райку, плевавшему в Харрана при каждой встрече и обещавшему «разобраться с ним», как только Шалу станет лучше. Харран старался не замечать его. «Навоз» в последнее время активизировался, усложнив Харрану его обычную задачу зашивать, прижигать, накладывать лубки. А когда ему все надоедало, была Мрига.

Еще одно одинокое существо, косолапая девчонка-нищенка, найденная сидящей в полуголодном состоянии в сточной канаве Подветренной стороны, бессмысленно водя выброшенным куском железа по точильному камню. Поддавшись сиюминутному порыву, Харран забрал ее домой, плохо представляя, что будет с ней делать. Но очень скоро обнаружил, что принял необыкновенно правильное решение. У нее были золотые руки, хотя, похоже, теперь Мрига совершенно лишилась рассудка, если он вообще когда-либо был у нее. Любую работу она могла выполнять бесконечно долго, до тех пор, пока не остановят; даже во сне ее неугомонные руки продолжали безостановочно двигаться, и любую операцию ей достаточно было показать лишь один раз.

Особенно хорошо Мрига точила — пасынки все как один приносили ей свои мечи. Со временем Тира стала буквально боготворить девушку, что было довольно любопытным фактом: собака привязывалась далеко не ко всем. Что с того, что Мрига хромает и некрасива — меньше вероятность, что она уйдет или ее заберут у Харрана; она не может говорить — что ж, молчаливая женщина почитается за чудо, так, кажется, говорят?

А поскольку Харран был недостаточно богат, чтобы частенько позволять себе проституток, возможность иметь рядом Мригу давала ему еще кое-какие преимущества. Иногда, как нормальный мужчина, он испытывал определенные потребности, удовлетворить которые скрепя сердце заставлял Мригу, временами отчетливо понимая, что делает нечистое дело, за которое еще предстоит заплатить. Но чаще он не думал об этом. Расплата и вечность были слишком далеки от грязной действительности Санктуария и мужчины с откровенным желанием, которое требовало удовлетворения. Харран занимался этим, когда уставал от работы на пасынков и над своим колдовством.

Он предпочел бы оставить руку в термитнике — насекомые за несколько дней очистили бы косточки от оставшихся кусочков мяса, а заодно и от костного мозга, но термиты, стерильные комнаты для работы в храме и все остальное теперь были для него недосягаемы. Поэтому ему пришлось поместить руку в негашеную известь, чтобы она пролежала там неделю, а потом целый день продержать в лигроине, чтобы избавиться от вони и остатков костного мозга. Пока Харран трудился над котлом, Тира возбужденно скулила и плясала вокруг.

— Это не для тебя, малыш, — рассеянно сказал цирюльник, вылавливая из котла фаланги пальцев и складывая их в прохладном месте в треснувшую миску. — Ты наверняка подавишься.

Убирайся.

Тира еще некоторое время с надеждой смотрела на хозяина, но, не увидев ничего обнадеживающего, заметила перебегавшую двор крысу и бросилась за ней в погоню.

Найти корень мандрагоры было занятием потрудней. Самые лучшие росли на могилах преступников, желательно тех, что были повешены. Если Санктуарию чего-то и недоставало, то только не преступников. Вся трудность состояла в том, что живых их можно было отличить от порядочных людей гораздо вернее, чем мертвых. Навестив на скотобойне своего старого приятеля Гриана, Харран мимоходом поинтересовался недавно повешенными.

— А-а-а, тебе нужны трупы, — с легким отвращением произнес Гриан, погружая руку по локоть в грудную полость выловленного недавно утопленника. — У нас их просто чума как много.

И убийцы, да проклянет их Шальпа, не имеют порядочности хотя бы не выставлять свою работу напоказ. Взгляни на эту заблудшую душу. Третий за последние два дня. Несколько камешков к ногам — и в Белую Лошадь. Неужели тот тип, который бросил его в реку, не знал, что пара камней не удержит тело, когда начнется гниение и его раздует трупными газами? Можно подумать, он хотел, чтобы труп обнаружили. Это все проклятый «навоз». Они зовут себя Народным Освободительным Фронтом?

Народные раздражители, вот как я их зову. Город должен что-то предпринять.

Харран кивнул, с трудом сдерживая тошноту. В минувшие золотые денечки Гриан поставлял жрецам Сивени неопознанные трупы и был сейчас ближе всех к тому, кого Харран мог назвать другом — и, вероятно, единственным человеком в Санктуарии, знавшим, кем был Харран до того, как стал цирюльником.

Гриан на минутку оторвался от своего занятия, чтобы сделать большой глоток из кувшина с вином, который принес ему Харран, облегчив немного кладовую пасынков.

— Душновато здесь, — сказал Гриан, вытер лоб и неопределенно махнул рукой.

Харран кивнул, всеми силами сдерживая вдох, когда волна зловония прошла у него перед самым носом. «Душновато» — слишком мягко сказано для того, чтобы описать атмосферу скотобойни в безветренный полдень. Гриан сделал еще один глоток и, поставив с довольным покрякиванием кувшин между ног трупа, взял нож для разрезания ребер.

— Неплохое вино, — заметил он, удовлетворенно причмокивая. — Смотри, как бы тебя не застукали.

— Буду осторожен, — ответил Харран не дыша.

— Если хочешь тихо заполучить замечательный свежий труп, — посоветовал Гриан, склоняясь к нему и понизив пропитанный запахом вина рык до ворчания, — иди на пустырь рядом со старым погостом Подветренной. На север от него, за пустующими домами. Позапрошлой ночью я сам закопал там нескольких. Последние две недели туда свозят всякий сброд, в том числе и повешенных. На старом погосте больше нет места. Проклятые рыбоглазые усердно «очищают город» для своих дам.

Последние слова он произнес с издевкой; что с того, что сейчас Гриан вскрывает трупы, подрабатывая по совместительству могильщиком, — он был «воспитан в старом духе» и не одобрял женщин (рыбоглазых и всех прочих), разгуливающих средь бела дня выше талии одетыми лишь в косметику. По его мнению, для подобных вещей существовали более подходящие места.

— Попробуй, — продолжил он, вытаскивая похожее на раскисшую зловонную губку легкое и с выражением отвращения швыряя его в ведро на полу. — И захвати лопату, парень, хотя тебе не придется копать глубоко: мы торопимся обслужить всех клиентов, никто из них не лежит на глубине больше двух футов — этого достаточно, чтобы притушить зловоние. А теперь взгляни-ка вот на это…

Промычав, что у него много работы, Харран сбежал.

***

Предполуночный час застал его крадущимся среди теней вдоль унылой улицы Подветренной. Харран отправился на дело, вооружившись ножом, коротким мечом и (вероятно, к удивлению злоумышленников) совком, но, как оказалось, из трех видов оружия понадобилось лишь последнее. А насчет запаха Гриан ошибался.

***

За час до полуночи погребальный удар гонга в храме Ильса явился для брадобрея сигналом. Он опустился на четвереньки на неровную землю, колеблющуюся под ним, словно покрывало, укрывающее множество уснувших не по своей воле, и принялся разгребать руками землю, ища небольшой твердый стебель.

Мандрагору он обнаружил почти в углу пустыря. Из страха потерять корень в темноте (чтобы он оказался действенным, нельзя было допустить попадания на него света), Харран сел рядом и стал ждать. Поднялся ветер. Удар гонга пробил полночь, и в тот же миг стремительно расцвел цветок мандрагоры — белый, как закатившиеся глаза мертвеца. Раскрылся, благоухая холодным сладким ароматом, и завял. Цирюльник начал копать.

Сколько времени он стоял на коленях среди ужасного зловония и холода, с завязанными шелковой повязкой глазами, таща упирающийся корень, Харран не знал. Он вообще перестал думать о времени, когда в темноте поблизости услышал звук, похожий на шелест шелка. Цирюльник замер. Словно гром среди ясного неба, рядом с ним зародился небольшой смерч и унесся вдаль.

Цирюльник не мог снять повязку — ни один человек не выживет, увидев живой корень мандрагоры. Само по себе это обнадеживало: любой покушающийся на его жизнь не переживет своего нападения. Дрожа от прошибшего его пота, Харран свинцовым совком ударил по растению и наконец вскрыл дерн, освобождая мандрагору. Искалеченный корень вскрикнул — от этого необычного звука застывший ветер встрепенулся было в панике и какое-то время бешено носился среди могил, а затем затаился снова, успев обдать Харрана холодом вдвое пуще прежнего.

Сорвав повязку, он оглянулся и увидел две достойные внимания картины: извивающийся, трепещущий корень, имеющий форму человека, чей крик по мере того, как он коченел, переходил в шепот, и одетая в черный плащ с капюшоном фигура в противоположном конце кладбища прямо напротив Харрана. Она молча смотрела на него из темноты, смотрела долго, и Харран понял, что напугало холодный ночной ветер, заставив даже его искать укрытие.

Черная фигура, высунув руки из-под величественных складок плаща, подняла их и откинула капюшон, открыв голову с прекрасным строгим лицом цвета оливок с аспидно-черными глазами и цвета воронова крыла волосами, словно образующими над головой второй капюшон. Харран не умер от ее взгляда, как болтали несведущие люди, однако был не уверен, хорошо ли это само по себе. Пусть не лично, но по рассказам он неплохо знал Ишад. Его друг на скотобойне достаточно часто имел дело с результатами ее деятельности.

Харран ждал, чувствуя, как пот струйками бежит по спине.

Никогда в жизни он не видел зрелища столь устрашающего — страшнее разъяренного Темпуса и даже Громовержца-Вашанки, молниями поражающего город в припадке бешенства.

Наконец вампирка, склонив прекрасную голову, моргнула.

— Успокойся, — произнесла она тихим голосом, приправленным ленивой издевкой, — ты не в моем вкусе. Но ты храбрый — выкапываешь корень здесь, в такой час, своими руками, вместо того чтобы использовать для этого какую-нибудь собаку. Видимо, ты попал в безвыходное положение. А может, очень-очень глупый.

Харран сглотнул.

— Наверное, последнее, сударыня, — наконец ответил он, — ведь я вступил в разговор с вами. И что касается корня — тоже глупо. Но иначе это было бы втрое менее действенно. Я мог бы обратиться за выкопанным уже корнем к торговцу травами или колдуну. Но кто может сказать, когда я получил бы его? И в любом случае — золотом или какой другой валютой — мне все равно пришлось бы заплатить цену за риск.

Ишад еще какое-то время разглядывала его, затем очень мягко рассмеялась.

— Образованный врач, — сказала она. — Но эта.., штуковина.., имеет очень специфичное применение. Лично я знаю только три. Импотенцией ты не страдаешь, к тому же существуют более дешевые средства. А убийство гораздо проще осуществить с помощью яда. Третье же…

Она умолкла, наблюдая за реакцией Харрана. Тот, не отдавая себе отчета, схватил мандрагору, но понял: худшее, что может случиться — это то, что Ишад убьет его. Или нет? Бросив корень мандрагоры в сумку, он вытер руки.

— Сударыня, — начал цирюльник, — я не боюсь, что вы заберете его у меня. Возможно, вы и впрямь промышляете воровством, но в данном случае нет необходимости в столь грубом средстве.

— Поосторожнее, — прошептала Ишад голосом, в котором все еще сквозила издевка.

— Сударыня, я осторожен, — он дрожал, произнося это. — И знаю, что вы не очень-то благосклонны к жрецам. Мне также известно, что вы оберегаете свои привилегии — весь Санктуарий помнит ту ночь… — он сглотнул. — Но у меня и в мыслях не было воскрешать мертвых. Точнее, мертвых людей.

Ишад туманными глазами посмотрела на него, веселье из них исчезло.

— Софистика! Берегись, а то я спрошу тебя, кто бреет цирюльника. Кого же в таком случае ты собираешься воскресить, мастер софистики?

— Сударыня, — вдруг разом выпалил Харран, — древние боги Илсига обмануты. Обмануты, словно слепой ранканец на базаре.

И это их безмозглые почитатели всучили им билль о правах. Одурачили, заставив поверить, что дела смертных обязаны оказывать влияние на могущество богов! Закопанные под порогом трупы, колокола, переплавленные в мечи и ожерелья, корова, принесенная в жертву здесь или… Все это вздор! Но боги Илсига сидят в безделье в Другом Мире, полагая, что бессильны, а ранканские разгуливают вокруг, меча молнии и натравливая детей трущоб на несчастных смертных, полагая, что владеют миром. Это не так!

Ишад снова моргнула, всего лишь раз, но очень многозначительно.

Сглотнув, Харран продолжил:

— Сударыня, боги Илсига начали верить во время. Их приучило к этому почитание смертных. Жертвоприношения в полдень, благоухающие кадильницы на закате. Убиение Десяти раз в году — каждый обряд, совершаемый регулярно, каждый ритуал, происходящий по распорядку, приучили их к этому. Боги сотворили вечность, но смертные создали часы и календари и связали ими маленькие частицы вечности. Смертные опутали богов! И ранканских, и илсигских. Но смертные могут и освободить их, — он сделал глубокий вдох. — Боги лишились вечности — и это заклинание поможет им вновь обрести ее. По крайней мере одной из них, а уж она сможет открыть дорогу остальным. А как только боги Илсига полностью освободятся…

— ..они изгонят ранканских богов заодно с бейсибской богиней и возьмут свое назад? — Ишад улыбнулась — медленной холодной улыбкой презрения, за которым, однако, проглядывало любопытство. — Тяжелая задача для смертного. Даже для тебя, кто так много времени проводит, орудуя могучими колдовскими препаратами — скальпелем и пилой для костей. И все же один вопрос, лекарь. Зачем?

Харран осекся. Смутное видение Ильса, попирающего Саванкалу, Шипри, вырывающей сердце Сабеллии, и его собственное жестокое удовлетворение этими обстоятельствами было единственной его мыслью все это время. Конечно, помимо образа девы Сивени, воинственной, беспощадной, торжествующей над своими соперниками и возвращающейся к мирным искусствам в своем восстановленном храме…

А Ишад, улыбнувшись, вздохнула и надела капюшон.

— Неважно, — сказала она. В ее голосе сквозило бесконечное веселье — возможно, решил Харран, от того обстоятельства, что он сам не знает, чего хочет, и, вероятно, умрет ради достижения своей цели. Ничто так не сбивает с толку великих колдунов и алхимиков, как неясные побуждения. — Это совсем неважно. Если ты преуспеешь в своем начинании, нас будет ждать веселое времечко, это точно. Я с наслаждением прослежу за развитием событий. А если тебя будет ждать неудача… — худые плечи едва поднялись. — По крайней мере я буду знать, где можно достать хорошую мандрагору. Всего хорошего, господин цирюльник.

И удачи тебе, если таковая существует.

Она исчезла. Поднявшийся ветер, завывая, унесся прочь…

***

Великие колдуны, говорил Харрану давным-давно один из верховных жрецов, предупреждая, всегда «обращают внимание».

Неподвижное темноглазое «внимание», которого он удостоился на погосте, сильно встревожило его. Этой ночью цирюльник возвращался домой, дрожа вовсе не от холода; добравшись до кровати, он небрежно вышвырнул оттуда Тиру и затащил Мригу, воспользовавшись ею с чувством большим, чем обычное безразличие. Сегодня ему не просто хотелось. Харран безуспешно пытался найти хоть какую-то искорку тепла, хотя бы ответное пожатие рук. Но самая последняя шлюха с Подветренной удовлетворила бы его во сто крат лучше этого безумного теплого комка, спокойно лежащего рядом и неосознанно обвивающего его руками и ногами. Неудовлетворенный, Харран прогнал и ее, Мрига уползла к очагу и свернулась там клубком среди пепла, а он остался вертеться один в холодной постели Ишад… Ничего хорошего от ее внимания ждать нельзя. Как знать, возможно, забавы ради она продаст кому-нибудь заинтересованному — скажем, Молину Факельщику — сведения о том, что одинокий беззащитный человек собирается через несколько дней вернуть назад одну из богинь Илсига.

— О, Сивени, — прошептал Харран. Нужно быстрее сделать это, пока не случилось ничего, что может помешать его замыслам.

Сегодня ночью.

Не сегодня, с ужасом и неохотой подумал он. Ужас этот заставил его задуматься, доверившись интуиции жреца и самоанализу.

Что это? Просто знакомая неприязнь к старым развалинам на Дороге Храмов? Или нечто другое?

…Смутная тень на грани сознания, ощущение того, что что-то не так. Кто-то следил за ним.

Райк?

Значит, тем больше причин действовать этой же ночью. Но Харран вспомнил, что видел, как Райк, шатаясь, брел в казарму отсыпаться после вечера, проведенного в винных погребах.

Цирюльник предполагал сходить в храм дважды: сначала, чтобы найти древнюю книгу-свиток, а потом, чтобы, изучив ее, осуществить ритуал. Но это привлечет слишком много внимания. Нет, необходимо все закончить сегодня.

Харран лежал в койке, пытаясь на мгновение оттянуть выход на холод. С того самого дня пять лет назад, когда ранканцы вручили Ирику буллу, он не был внутри храма Сивени. «С храмами покончено. Стоит ли бередить старую рану?»

Взглянув на тощую скрюченную фигуру у очага, Харран задумался. «Каждому храму необходим юродивый», — как-то пошутил в разговоре с ним верховный жрец. Он со смехом согласился, считая себя настолько убогим и глупым, что этого хватило бы на двадцать храмов. Теперь Харран задумался, живет ли по-прежнему храм в душе его, принял ли он несчастную девушку потому, что она похожа на юродивых и нищих, приходивших в храм Сивени в те времена, когда там еще можно было почерпнуть мудрость, найти исцеление, получить еду. Мудрости у него было маловато, с исцелением туго. Вот только насчет еды Мрига не жаловалась. Как и насчет всего остального, впрочем…

Тихо выругавшись, цирюльник встал с постели и начал одеваться. В деревянном ящике, спрятанном под столиком, лежали кости руки, скрепленные в нужном месте, с кольцом из неблагородного металла на пальце; здесь же находилась мандрагора, торопливо скрученная нитью, сплетенной из шелка и свинца, с посеребренной стальной булавкой, воткнутой в «тело», чтобы сделать ее безопасной. И булавка, и кольцо принадлежали затасканной шлюхе, которую Юри приводил в казарму. Последний в очереди, Харран беспокоился, как бы девица не догадалась, когда пропали ее «драгоценности», и сознательно преподнес ей чарку одурманивающего зелья Поразвлекавшись с ней до тех пор, пока оно не подействовало, он стащил кольцо и булавку и ушел, оставив щедрую плату там, где ее не мог найти никто, кроме самой девицы.

Итак, все готово Подняв ящик, Харран подошел к столу, чтобы взять еще кое-что, фляжку, мешочек с зерном, еще один с солью, кусок битума. Затем в последний раз огляделся вокруг. Мрига храпела у очага Свернувшись небольшим коричневым клубочком, уткнувшись носом в хвост, под кроватью лежала Тира, храпя на тон выше, чем девочка. Скомкав убогое постельное белье и подушку, он придал им некое подобие человеческого тела, накинул на себя старый, черный, как сажа, плащ и тихо вышел на конюшню пасынков.

У угла третьей коновязи можно было перелезть через стену.

Вверх по крытой дранкой крыше, одна рука хватается за водосточную трубу, несколько мгновений ноги шарят в поисках старых выщербленных кирпичей. Потом на верхушку стены, чтобы через миг грузно упасть с противоположной стороны. Перед тем как прыгнуть, Харран чуть задержался, оглянувшись, и успел заметить неясную фигуру, неподвижно стоящую у дверей казармы.

Цирюльник замер. Ночь стояла безлунная; у дверей краснели, догорая, факелы. Он различил лишь слабый блеск глаз, на мгновение поймавших падающий сбоку свет, и тень, пригнувшись, скрылась в другой, более густой тени.

Харран спрыгнул вниз и, отдышавшись, побежал. Успей он в храм вовремя — и никто не сможет остановить его; вся Ранканская империя вместе с Бейсибской в страхе покинут город после того, что произойдет.

Если он успеет…

***

Храм Сивени-Сероглазой стоял последним на убогом южном конце Дороги Храмов. Убогом теперь. Было время, когда рядом с храмом Сивени находились почтенные соседи: с одной стороны храм Анена-Виноликого, бога урожая, хозяина лозы и колоса; с другой стороны храм подруги Анена Дены-Чернорясой, мрачной повелительницы сна и смерти. А между ними — шлифованным песчаником храма Анена и темным гранитом Дены — возвышался белый с золотом храм Сивени. Существовала определенная справедливость в их соседстве: Работа, Вино и Сон. Храм Сивени, как и подобает покровительнице ремесел, возвышался над своими соседями. На его широкой лестнице торговцы заключали сделки, отдавая монету-другую на счастье или на пирог для воронов Сивени, а потом отправлялись в соседний храм Анена, чтобы скрепить сделку чаркой вина. Всего лишь одной — вино Анена считалось слишком дорогим, и даже богатые не могли позволить себе подобного расточительства.

Теперь эти дни миновали. Храм Анена стоял темной массой с точкой красноватого огонька над алтарем; приношения почти прекратились, и прежние клиенты бога, видя, что их патрон не в чести, нашли другие места для своих возлияний. Что касается храма Дены, ранканцы, возможно, сочтя богиню слишком малозначимой (или же, наоборот, убоявшись ее), разрушили здание… предоставив торговцам недвижимостью спорить из-за освободившегося дорогого участка.

А храм Сивени… Харран стоял напротив него в тени дверей закрытой на ночь торговой лавки. Он готов был заплакать. Белые колонны забрызганы грязью, белые ступени, ведущие к двери, выломаны или разбиты… Холодный ветер не спеша дул вдоль Дороги Храмов к храму Ильса, смутному силуэту, еле различимому в свете скрытой за облаками луны. Поблизости возвышался недавно возведенный храм Саванкалы, а рядом — храм Вашанки: два угрожающих массивных сооружения, темных в эту ночь, как и храм Ильса. Людей на улице не было. Час для излияний веры давно миновал.

Цирюльник долгое время неподвижно стоял в дверях лавки, не в силах стряхнуть ощущение, что за ним следят. Колокола на храме Ильса пробили третий час пополуночи. Звук задрожал на ветру, подобно сердцу Харрана, и улетел в сторону дворца губернатора и имений. Поблизости что-то захлопало, словно от ветра трепетал флаг. Стремительно обернувшись, Харран всмотрелся в темноту. Ничего, кроме смутного силуэта птицы, тяжело опустившейся, борясь с ветром, на высокий купол храма Сивени, превратившись в еще одну тень среди изваяний. Черная птица, размером не больше ворона…

Харран сглотнул, пытаясь набраться мужества, оглянулся по сторонам и поспешил через улицу. Порыв ветра, обрушившийся на него, когда он достиг середины, был зловеще силен. Это была одна из тех ночей, провести которую лучше всего было дома, в постели…

Харран стремительно взлетел вверх по лестнице (на которой так часто задерживался прежде), то тут, то там спотыкаясь о выпавший камень или трещину, которой не было в дни его молодости. У дверей он остановился, чтобы отдышаться и осмотреться.

Никакого движения, никто не идет по улице.

Но нет, что-то черное, не на улице, а на захламленном пустыре — все, что осталось от храма Дены. Харран нащупал под плащом длинный нож…

Его глаза поймали тень на бледном камне ступеней, ведущих к храму его богини. Он понял, что смотрит на самую большую крысу, какую когда-либо видел — в Санктуарии или где-нибудь еще. По меньшей мере размером с собаку. Мысль о том, что Тира когда-нибудь может сцепиться с такой, заставила его поежиться.

Словно почуяв страх, крыса повернулась и не спеша удалилась к пустырю, направляясь по своим ночным делам. А у колонн портика зашевелились другие тени, такие же большие.

Сглотнув, Харран задумался о предстоящем деле. «Раз мне все время кажется, что за мной следят, самое лучшее для начала очертить внешний круг. Никто не сможет преодолеть его, когда он замкнется». Поставив ящик и флягу, он зашарил в кармане в поисках битума. А потом медленно стал обходить колонны, каждая из которых несла на себе следы кувалды. Разумеется, все попытки разрушения были тщетны — каждый храм, построенный жрецами богини-матери архитектуры, построен на века — но от одного только вида этих отметин у Харрана защемило сердце.

Сразу же за портиком, как его и учили, Харран нагнулся, чувствуя, как ноет спина. Мимо него туда-сюда сновали темные тени.

Он игнорировал их. К тому времени, когда он снова вернулся к лестнице — ровно восемьсот шагов — и нарисовал узел, замкнувший круг, его спина превратилась в комок боли, зато цирюльник почувствовал себя в относительной безопасности. Подняв ящик, он направился внутрь храма.

Массивные двери были закрыты изнутри на засов, но это едва ли могло остановить человека, служившего Сивени в ранге выше послушника. Харран внимательно рассматривал резной узор из воронов и оливковых деревьев на двери чуть ниже уровня глаз, пока не нашел четвертую птицу за вторым деревом без плодов и не нажал ей на глаз. У птицы откинулась голова, открыв небольшой рычаг, отпирающий дверцу для жрецов. Заржавевший механизм подался с трудом, но со второй попытки дверца все же приоткрылась достаточно для того, чтобы впустить Харрана. Протиснувшись внутрь, он затворил ее за собой.

Цирюльник засветил принесенный с собой потайной фонарь.

И расплакался, ибо статуя исчезла — тот облик, которому он некогда истово кланялся по несколько раз в день, выучившись в конце концов видеть за бренным символом бессмертную красоту: огромная фигура Сивени-Защитницы, сидящей на троне в доспехах и шлеме, сжимая в одной руке истребляющий полчища врагов меч, а на другой держа ворона. Плод пятилетнего труда скульптора Раэна с мрамором, золотом и слоновой костью, после чего он навсегда отложил в сторону свои инструменты, сказав, что это лучшее творение в его жизни и другого такого он не сделает никогда… Все исчезло. Харран понял бы, если б со статуи просто сорвали золото и слоновую кость, выковыряв из крепкого щита драгоценные камни. Как любой горожанин, он знал, что эти вещи не были здесь в безопасности, даже прибей их гвоздями.

Но он никогда не думал, что истина окажется столь жестокой.

Пьедестал, на котором стояла статуя, был гол, за исключением осколков и крошек мрамора.., красноречивое свидетельство даже среди руин. Вот тут — отколотый угол от пьедестала в виде приземистой пирамиды, вон там — обломок длинного пера от распростертого крыла ворона, гладкого, едва высвеченного с одного конца, с другого обрывающегося острым лезвием… Сердце Харрана вскипело от ярости. Куда.., почему… Вся статуя, статуя в тридцать футов высотой! Украдена, уничтожена, утеряна!

Стерев навернувшиеся слезы, Харран поставил фонарь, скинул плащ на запыленный мрамор и взял ящик. Понадобится еще один круг, чтобы теперь заняться непосредственно колдовством.

Если спина и болела, сейчас цирюльник не замечал этого. Он прошелся с битумом вокруг пустующего пьедестала, на этот раз не считая шаги, а с гневом вспоминая слова, которые нужно мысленно повторять вновь и вновь, чтобы собрать в этот внутренний круг силы, которым предстоит вскоре вырваться на свободу. Работа была непростой: подавляя гнев, одновременно бороться с растущей неукротимой мощью заклятья круга; и когда Харран наконец стянул второй круг, он дышал, словно бегун, пробежавший несколько миль, и какое-то время стоял склонившись и уперев руки в колени.

Отдохнув немного, он распрямился, прекрасно сознавая, что это только начало и худшее еще впереди. Каким бы простым ни было колдовство, оно потребует всех сил. Наконец Харран приступил к ритуалу. Разорвав и запечатав за собой круг, как того требовали правила, он отправился за книгой.

В обычных обстоятельствах местонахождение тайника не входило в те сведения, которыми можно было делиться с младшим жрецом, но в спешке, сопутствующей высылке священнослужителей Сивени, многое тайное стало явным. Харран оказался одним из тех, кто призван был помогать старику Ирику прятать не столь важные документы, старинные медицинские и строительные трактаты и заклинания. «Возможно, придет день, и мы найдем для них лучшее применение», — сказал ему Ирик. Но в тот момент руки его были полны пергаментных свитков, нос — пыли, а голова — страхов, и слова эти он пропустил мимо ушей. Теперь же Харран благословлял старика, обходя святилище и наступая на нужные плиты пола в надлежащем порядке, пока наконец не увидел, как в глубине один каменный блок медленно уплыл в темноту.

Лестница была узкая, крутая и без ограждения. Спустившись и оставив фонарь у ее подножия, Харран, непрерывно чихая, начал в полумраке свои поиски. Повсюду были раскиданы пергаменты, свитки и восковые таблицы. Харрана интересовали только свитки. Снова и снова развязывал он льняные бечевки, чихая, раскатывая листы среди облаков пыли, но находил лишь копию счетов храма за третий месяц такого-то года, или древний философский трактат, или же способ лечения малярии (бычий жир, смешанный с горчицей и оболочкой красных земляных жуков, втирать в грудь трижды в день). Это продолжалось до тех пор, пока у него не начали слезиться глаза, восставая против тусклого света, а его мозг стал отказываться воспринимать прочитанное, потеряв ощущение времени. Ночь клонилась к рассвету, а колдовство было необходимо начать до восхода солнца, вестника новых начинаний, — и если он сейчас не найдет книгу…

Проморгавшись, Харран прочел слова очередного свитка. Это легко удалось ему, надпись была сделана древним иератическим письмом Илсига: «…потерянных, то есть безотказное колдовство для нахождения утерянного, заблудившегося и украденного. Для него требуется, во-первых, рука живого храбреца, которую должен будет иметь осуществляющий ритуал священнослужитель; во-вторых, корень мандрагоры, называемый кое-кем периступом, выкопанный в ночь без луны и звезд и обработанный согласно правилам; помимо этого, требуется немного соли, злаков и вина, кровавый нож для того, чтобы ублажить Тех, Кто Снизу, и, наконец, слова, необходимые для приготовления оболочки заклятия.

Сначала выкопайте мандрагору…»

Среди пыли и тьмы Харран вскочил на ноги, отчаянно чихая и не замечая этого. Вверх по лестнице, назад в круг — разорвав узел и сразу запечатав его за собой. Усевшись среди мусора на пустующий пьедестал, Харран начал читать. Описание самого ритуала, небольшой чертеж, который нужно изобразить внутри круга, — все почти так, как он запомнил. И заклятье на смеси языка древних илсигов и жаргона жрецов. Простые слова, сколько в них силы! У Харрана заколотилось сердце.

Кто-то застонал, и цирюльник вздрогнул, мгновением позже поняв, что это лишь ветер, усилившийся до такой степени, что его было слышно даже за толстыми каменными стенами храма.

«Хорошо, — подумал Харран, взяв кусок битума и поднимаясь на ноги, — пусть на улице бушует стихия, как предвестник грядущих событий. Ибо так будет!»

Он принялся за работу. Чертеж был сложным, судя по всему, изображение какого-то геометрического тела, число граней которого Харран никак не мог уловить. Законченный чертеж дрожал в сознании, и это неловкое чувство усиливалось по мере того, как бывший жрец начал собирать в соответствующих углах необходимые слова и руны. Затем наступил черед соли, которую нужно было рассыпать в основных точках, пропев очистительные песнопения, и пшена — два зерна в первой точке, четыре во второй, восемь в третьей и так далее до седьмой. С легким сердцем Харран хмыкнул за этой работой. Символ достатка всегда был предметом шуток у послушников — чертеж с шестьюдесятью четырьмя точками опустошил бы закрома всего мира. На очереди вино, нож, мандрагора, рука…

На улице между колоннами завывал ветер, напоминая просящегося внутрь пса. Харран поежился. «Этот холод», — подумал он было и, сглотнув, молча взял свои слова обратно ложь во время исполнения колдовства может оказаться смертельной. Цирюльник направился к сердцу чертежа, по пути ощущая неприятные толчки от сил, исходящих из него. В эту ночь пробудилось множество сил, одарив происходящее сверхъестественным могуществом. «Ну и хорошо», — подумал он. Открыв фляжку с вином, Харран поставил ее в центр, в один карман положил руку, в другой — мандрагору. Взяв левой рукой книгу, раскрытую на нужной странице, правой достал нож.

Это был лучший, любимый нож Мриги. Сегодня днем Харран усадил ее с ним за точильный круг и некоторое время не беспокоил.

Острие ножа поймало тусклый свет фонаря и сверкнуло жизнью, словно глаз. Харран отсалютовал им четырем сторонам света, Хранителям вверху и внизу, обратился лицом на север и начал произносить первые строки заклинания.

Сопротивление последовало незамедлительно: слова с трудом вылетали из горла, язык стал свинцовым. Но он продолжал говорить, все медленнее и медленнее — остановка во время чтения заклятья была не менее опасна для жизни, чем ложь. Ветер на улице усилился до злобного крика, заглушая Харрана. Произнеся одно слово, он, сделав несколько хриплых вздохов, начинал выдавливать следующее. Харран никогда и подумать не мог, что всего несколько предложений в пятьдесят слов окажутся такими длинными. Но дело обстояло именно так. Осталось десять слов, каждое из которых было длиннее целой молитвы и тяжелее камня. На пятом от конца Харран запнулся, и ветер на улице взревел торжествующим безумным воплем. В пароксизме страха Харран, задыхаясь, быстро произнес два слова подряд. Затем предпоследнее, очень медленно, будто на него, как на атланта, давило небо. Наконец последнее, вместе с которым жизнь словно покинула его, и он рухнул на пол.

Тотчас же возник свет, сверкнувший в высоких узких окнах храма так, что показалось, будто разверзлось небо; грохнул гром — один оглушительный раскат, откликнувшийся эхом среди крыш Санктуария, — разбив уцелевшие стекла в окнах храма и вытряхнув из рам осколки уже разбитых, полив звенящим бритвенно-острым дождем мраморный пол. Все стихло. Харран лежал ничком, ощущая во рту привкус мрамора, битума и крови, вдыхая запах озона, слушая последние капли стеклянного дождя.

Кажется, получается…

Поднявшись на колени, жрец трясущимися руками пошарил вокруг, нашел выроненный нож и достал из кармана кости руки.

Он положил их в самую середину чертежа, ладонью вверх. Вытянутые указательный и средний пальцы указывали на север, оттопыренный большой — на восток, остальные прижаты к ладони.

Харран начал вторую часть заклинания.

По мере того как он читал — медленно, тщательно заботясь о произношении, — у него росло ощущение, что за ним наблюдают.

Сначала, хоть он и не мог ничего разглядеть, ему казалось, что на него уставилась пара глаз, глаз любопытных, слегка сердитых, немного голодных, чего-то ждущих. Потом их стало больше. По мере того как все громче звучали слова Харрана, заглушая завывания ветра, глаза становились все многочисленнее. Не то чтобы он видел их, голодную толпу, враждебную, увеличивающуюся с каждым мгновением, ждущую, следящую за ним. Он закончил, и, когда тишина стала настолько полной, что начала давить на него, появились звуки: слабый шорох, поскрипывание, шелест, бормотание на пороге слышимости — звуки, похожие на шум крыльев и писк летучих мышей — тысяч, миллионов летучих мышей, повисших вниз головами, — тварей, жаждущих крови.

Эти звуки, вместо того чтобы еще больше напугать Харрана, несколько ободрили его, ибо сказали, кто следит за ним. Колдовство действительно начинало действовать. Харрана окружили тени безымянных мертвецов, умерших так давно, что были действительно потерянными. О жизни они помнили лишь то, что чувствует еще не осознающий себя новорожденный: тепло, свет, биение пульса, кровь. Взяв флягу с вином и направившись к краю круга, Харран понял, что начинает потеть. В северной вершине чертежа он вынул нож Мриги и полоснул им ладонь левой руки, сделав неглубокий, но длинный порез, чтобы кровь текла лучше. Ужас от содеянного заставил его задрожать от слабости.

Но время было дорого. В северной вершине, а следом во всех остальных он щедро смочил кровью зерна, полил их вином, а затем, вернувшись на середину, произнес слово, которое должно было впустить тени за край линий рисунка, но не дальше.

И они нахлынули, жадные до крови, закрывая от удовольствия глаза, которых не мог видеть Харран, разрывая тишину тонким писком. Они медленно пили свою долю — крошечные капли, все, что удавалось вобрать им через высохшие пергаментные рты.

А затем, удовлетворенные, они некоторое время шептали, слоняясь вокруг, позабыв, для чего пришли, и наконец исчезли. Харрану даже стало немного жаль их — бедных бессильных мертвецов, превратившихся в вечную тень тоскующего голода, — но он без сожаления проводил их.

Больше они не станут мешать колдовству; теперь можно перейти к настоящему делу.

Прервавшись только для того, чтобы вытереть холодный пот со лба, жрец отложил свиток, достал из кармана мандрагору и начал распутывать нить. Покончив с ней, осторожно, «головой» к пальцам, положил мандрагору на кости руки, перевел дыхание, собираясь с силами, — следующее действие требовало ловкости. Харран на мгновение пожалел, что у него не три руки. Ладно, как-нибудь справится. Опустившись на корточки, он ступней надежно придавил корень и кости. Потом правой рукой вытащил посеребренную булавку из тела мандрагоры, а левую сжал, выдавливая свою кровь на дырочку от булавки.

Моментально корень начал светиться.., вначале слабо. С трудом поднявшись на ноги, Харран развернул свиток на последней части заклинания и начал читать. Текст был написан на жреческом жаргоне, вернее, самая легкая его часть, но сердце стучало громче, чем прежде.

«Именем моей крови, пролитой здесь, именем призванных имен, именем устрашающего запаха ночи, клонящейся к утру, и могущественных фигур, начертанных здесь, именем душ умерших и еще не родившихся…»

Корень стал нагреваться. Харран, читая, украдкой бросил взгляд на усиливающееся свечение — мандрагора горела светом, который суждено видеть лишь в грезах или после смерти. Назвать его просто «красным» было бы оскорбительным. Этот цвет был пропитан жаром, но не огня, нет. Это был цвет страсти сердца, цвет крови, горящей в живом существе, одержимом яростью или неукротимым желанием. В нем не было внутреннего зла, и он слепил. В его свете Харран с трудом уже различал свиток и каменные стены вокруг; все казалось призрачным, словно во сне. Только свечение было настоящим, равно как и тот образ, что оно пробуждало в сознании. Страстное желание сердца — та, в самом имени которой Харран отказывал себе столько лет — теперь такая близкая, желанная, любимая, мудрая, суровая и справедливая… «Именем этих знаков и уз, а главное, Твоим собственным именем, о госпожа Сивени, я умоляю, повелеваю Тебе! Предстань передо мной…» — в приличествующем виде, не причиняя мне зла — гласило заклинание, но Харран и не подумал произнести эти слова: будто Сивени способна появиться в неприличном виде или причинить зло собственному жрецу? Последовал троекратный призыв, судорожный вдох, и все закружилось перед глазами, а сердце бешено заколотилось в груди, словно он совершил акт любви: «Приди же ты, Повелительница Сражений, разрушающая и исцеляющая, Зодчая, Защитница, Мстительница — приди же Ты, приди же Ты, приди!»

На этот раз ни молнии, ни грома. Лишь толчок, повергший Харрана на землю и отбросивший нож и свиток в разные стороны — толчок безболезненный, но оказавшийся тем не менее таким же жутким, как падение во сне с кровати. Некоторое время жрец лежал, застыв на полу, боясь пошевелиться, но вот наконец, застонав, уселся на камнях, недоумевая, что же он сделал не так.

— Ничего, — сказал ему кто-то.

От этого голоса вздрогнули стены храма. Задрожав, Харран потянулся лицом к его певучим нотам.

— Ну, Харран, хватит рассиживаться, — сказал голос. — Заканчивай. Нас ждут дела.

Встав на колени, жрец поднял глаза.

Она была здесь. Харран пошатнулся — его сердце пропустило несколько ударов. Глаза — вот что поразило его в первую очередь: они буквально хлестнули его. Неудивительно. Ведь Сверкающая Взором — главное прозвище богини. Самые смелые грезы Харрана оказались недостаточно хороши для действительности.

Глаза, подобные молниям, — ясные, беспощадные, словно мечи, пронзающие сердце, — таковы были глаза Сивени. И они не светились; в этом не было необходимости. Ей вообще не требовалось ничего. Она просто находилась здесь, настолько здесь, что все материальное блекло рядом с нею. При мысли о том, что, вероятно, именно по этой причине боги нечасто спускаются к людям, по спине Харрана пробежала холодная дрожь страха.

Но даже страх не мог держаться долго под этим пристальным серебряным взглядом жестокой красоты, ибо богиня действительно была красива, и вновь былые представления Харрана пали перед лицом правды. Это былая голая, суровая, беззастенчивая красота, слишком поглощенная делами, чтобы замечать себя… лик покровительницы искусств и науки. В нем сочетались неудержимое безрассудство и мудрость. Ее одеяние отличалось беспечностью и привлекательностью: блестящая туника небрежно и торопливо подвернута выше колен, а просторная свободная накидка была мужской, вероятно, Ильса, позаимствованная ради большей свободы движений. Рука, что держала копье, на которое опиралась Сивени, была по-женски изящной, и в то же время от этой тонкой длани исходила разрушительная сила. Ростом богиня была не выше обычной смертной женщины, но Харран почувствовал себя крошечным, когда она опустила на него ужасающе проницательные глаза. Чуть приподняв с холодного прекрасного лица забрало шлема с высоким гребнем, Сивени нетерпеливо промолвила:

— Встань же, человек. Заверши то, чем ты был занят, чтобы мы смогли заняться делом.

Она подняла левую руку, на которой сидел ворон, и тот перебрался на ее плечо.

Харран поднялся, совершенно сбитый с толку.

— Сударыня, — выдавил он хрипло, затем попробовал снова, смущенный своим жалким видом. — Госпожа, я закончил…

— Разумеется, нет, — возразила она, острием сверкающего копья подцепив свиток и поднося его к себе. — Не строй дурачка, Харран. Здесь же ясно написано: «..рука живого храбреца должна быть предложена для завершения колдовства чародеем».

Она повернула к нему свиток, показывая слова.

Харран бросил взгляд в середину круга, где в костях руки продолжала тусклым красным светом гореть мандрагора, похожая на тлеющий уголь.

— Не та рука, Харран! — сказала Сивени, в ее голосе звучало нетерпеливое раздражение. — Эта!

Она указала на руку, что еще минуту назад сжимала нож, его руку.

Харран похолодел, как тогда, на кладбище.

— О моя б…

— Богиня? — спросила она, когда Харран осекся. — Извини.

Именно такова цена. Чтобы врата открылись полностью — ведь даже я еще не совсем здесь, а что уж говорить про остальных — нужно уплатить ее, — какое-то время Сивени холодно разглядывала его, затем произнесла более мягко и даже с некоторой печалью:

— А я-то думала, что мои жрецы умеют читать, Харран…

Ты ведь умеешь?

Некоторое время он не отвечал, думая о Санктуарии, ранканцах, бейсибцах и, мимолетно, о Шале. Затем шагнул к руке в середине круга. Кости ее обуглились. Металлическое кольцо превратилось в серебристую лужицу на полу. Под взглядом Харрана мандрагора засветилась, словно уголек, на который подули.

Вновь опустившись на колени, жрец на мгновение поднял взор к беспощадной красоте, стоящей перед ним, и, перетянув левую руку, достал мандрагору из почерневших костей и вложил в нее.

***

За время, прошедшее до того, как Харран смог встать, — ему казалось, минули часы, хотя прошли лишь минуты, — он запоздало понял многое: понял Шала и многих других пасынков и тех несчастных и больных, которых врачевал еще в храме. Нельзя описать боль ампутации, так же как нельзя описать цвет горящей мандрагоры. И уж совсем неописуем был последовавший за этим ужас. Когда Харран поднялся, левой руки у него не было. Палящая боль в культе быстро затихала, вероятно, благодаря Сивени.

Но ужас, понял Харран, не утихнет никогда. Он ежедневно будет подпитываться теми, кто будет избегать смотреть туда, где когда-то была рука. Харран отчетливо понял, что расплата никогда не приходит потом, позже, она всегда бывает теперь. Она останется теперь на всю жизнь.

Поднявшись на ноги, Харран обнаружил, что Сивени еще более здесь, чем раньше. Он не был уверен, что это лучше. Все шло не так, как должно было идти. Помимо этого, были и другие странности. Откуда исходил тот свет, что внезапно наполнил храм?

Не от Сивени; та бродила по храму с недовольным видом домохозяйки, вернувшейся домой и столкнувшейся с результатами хозяйственной деятельности мужа, — тыча копьем в углы, хмуро разглядывая битые стекла.

— Скоро все это приведут в порядок, — сказала она. — После того как мы займемся делом. Харран, что с тобой?

— Госпожа, этот свет…

— Думай, человек, — довольно ласково проговорила она, выходя из круга и мягко трогая обутой в сандалию ногой осколок собственной статуи. — Колдовство возвращает не только вечность, но и время. Свет вчерашнего и завтрашнего дней доступен нам обоим.

— Ноя…

— Ты включил во внешний круг весь храм, Харран, и ты находился в нем. Заклинание сработало и в отношении тебя тоже. Почему нет? Я обрела физическую плоть, ты — божественность…

Сердце у Харрана чуть не лопнуло. Возможно, Сивени и была девочкой-сорванцом, но девчонкой обаятельной и привлекательной.

— Да, о божественный! Харран, жрец ты мой, это в твоей крови. Этот мир очень стар для того, чтобы кого-то удалили из него шестью каплями чужой крови. Включая богов. Ведь вы, люди, достаточно продвинулись в математике, чтобы понять это? — Она подняла копье и каким-то образом сбила из угла на потолке толстую паутину, хотя не стала выше, а ее копье длиннее. — Так что на короткое время ты будешь видеть зрением богов. А потом, когда мы снова прочтем заклинание…

— Снова? — спросил потрясенный Харран, глядя на свою вторую руку.

— Разумеется. Для того, чтобы дать дорогу другим богам Илсига. Сейчас она открыта лишь частично, только для манифестации плоти, как я уже говорила, так что вряд ли кто-то заметил это. Они все на пирушке на Северных островах, наверное, дегустируют последний урожай Анена, — Сивени и впрямь принюхалась. — Не могут поработать и дня. Но если прочесть заклятье вновь, дорога откроется полностью — и это место станет жилищем богов, как некогда прежде. А пока, — она огляделась, — пока, до того как мы сделаем это, нужно нанести несколько визитов. Просто непростительно не воспользоваться преимуществом…

Харран ничего не ответил. Все шло наперекосяк.

— Сначала мы отправимся к вычурному храму Саванкалы, — сказала Сивени, — поговорим с Богом-Отцом. Храм более грандиозный, чем у моего отца!.. — она негодовала, правда, с оттенком удовлетворения, словно с нетерпением ожидала предстоящую схватку. — Потом заскочим к Вашанке и прибьем божьего сына.

А после настанет очередь этой Бей, что у всех на устах. Два пантеона за одну ночь — это избавит нас от множества хлопот. Пошли, Харран! Время дорого — мы должны второй раз открыть Дорогу до рассвета.

Вихрем пронесясь по голому залу храма, Сивени ткнула копьем в массивные двери.

Те рухнули на ступени с таким грохотом, что, наверное, разбудили весь Санктуарий, хотя сомнительно было, что у кого-нибудь хватит мужества выглянуть за дверь посмотреть, что случилось. Они спустились по лестнице и двинулись по Дороге Храмов: впереди бессмертная богиня, с любопытством озираясь вокруг, позади — однорукий мужчина, все больше и больше страдающий от обманутых ожиданий. Нет сомнений — Сивени была той что и раньше, и даже более того. Вот это-то «больше» и беспокоило его. В былые годы мудрость Сивени уравновешивалась состраданием. Где оно сейчас? Не ошибся ли он в чем-то с заклинанием? Да, Сивени была богиня властная, решительная, действующая без промедления, если видела в этом необходимость. Но почему-то действий такого рода он не ожидал…

Харран поежился. С ним тоже было что-то неладно. Он видел сейчас гораздо лучше, чем должен бы в этот ночной час. И ощущал себя более чем готовым к любым испытаниям, ненормально для человека, копавшегося на погосте, сотворившего колдовство и потерявшего руку — и все за одну ночь. Это было не просто упомянутое Сивени побочное действие колдовства — это пробуждение его божественности. Такая мысль ввергла Харрана в уныние. Люди не должны быть богами. На то существуют сами боги…

Бросив украдкой взгляд на богиню, жрец обнаружил, что он теперь легче выносит ее присутствие. Сивени смотрела в сторону Лабиринта и Подветренной так, словно видела сквозь предметы.

— Это просто помойка, — констатировала она и, обернувшись к Харрану, с осуждением бросила на него взгляд.

— Настали трудные времена, — ответил тот, чувствуя, что оправдывается. — Война, нашествия…

— Мы все это скоро исправим, — сказала Сивени. — И начнем с чужеземцев.

Они остановились перед величественным храмом Саванкалы.

Сивени, сверкнув глазами, выпрямилась во весь свой рост (который каким-то образом одновременно составлял и три и пятьдесят кубитов) и крикнула голосом, способным помериться силой с раскатом грома:

— Саванкала, выходи!

Вызов эхом разнесся по всему городу. У Сивени сдвинулись брови, когда ответа не последовало.

— Выходи же, Саванкала! — снова крикнула она. — Или же я разнесу до основания эту кучу камней, раскрошу на мелкие кусочки твою статую и воткну свое копье в интересное место статуи твоей возлюбленной супруги!

Последовала долгая-долгая тишина, а затем мягкие раскаты грома, скорее задумчивого, чем угрожающего.

— Сивени, — донесся из храма могучий голоска может, только показалось, что оттуда), — чего ты хочешь?

— Две партии из трех будут за мной, Бог-Солнце, — торжествующе крикнула Сивени, словно уже победила в состязании. — И ты со своим выводком уберешься из города моего отца!

— Твоего отца? Да? Сивени, а где он сейчас, твой отец?

Харран неподвижно стоял, пытаясь понять, что происходит у него в душе. Он ненавидел ранканских богов и знал это наверняка. Мощь, разбуженная голосом Саванкалы, почему-то ужаснула его гораздо меньше резкого вызова Сивени. Странно. Как странно, что я могу слышать в голосе богини что-либо, помимо совершенства! Пять, десять минут назад она была сама красота, могущество, непревзойденность. А теперь…

— Мой отец?! — крикнула Сивени. — Оставь его в покое! Мне не нужно его позволения на то, чтобы метнуть молнию! Я сама могу справиться с тобой. И даже со всеми вами! Ибо Вашанка-Громовержец даже не имеет теперь воплощения. У тебя нет бога войны, отец ранкан. Я один за другим разрушу все ваши храмы, если ты не выйдешь и не встретишься со мной лицом к лицу и признаешь поражение, которое неизбежно ждет тебя!

Последовавшее молчание было долгим, но Харран уже ничего не замечал. Что случилось с моей госпожой? Она же всегда была другой — спокойной, а не задиристой. И для чего я вызвал ее, в конце концов? Воевать с Рэнке и Бейсибом? Ой ли? А может, для чего-то еще? Для Любви? Я…

Он не осмелился продолжить. Однако, если все сказанное ею правда, он сам постепенно становится богом. Эта мысль на мгновение наполнила Харрана безумным торжеством. Если он сумеет отговорить Сивени от этой глупости и вместе с ней во второй раз сотворит колдовство, это будет навечно. Одна мысль о вечности, Проведенной вместе с этой ослепительной красотой, этой дикой, смелой силой…

Воспоминание о тихом смехе и голосе Ишад, мягко издевающейся над человеком, не знающим своего сердца, вернуло Харрана на землю. Порыв, импульсивность — вот что привело его сюда этой ночью, как в свое время привело к пасынкам. Слепой порыв.

Хотя тело Харрана болью кричало от перевоплощения человека в бога, рассудок его начал осознавать происходящее более отчетливо. Сивени — норовистая, быстрая, как молния, смогла воспринять и его горечь более полно, чем другие боги. Здесь, в мире смертных, где время было всем, явно проступили жестокость и ярость богини. Здесь у нее не будет ни мудрости, ни любви к Харрану.

Но в ином месте…

Сивени — богиня-девственница. В ином месте тоже не получится.

— Выходи! — крик богини нарушил молчание Саванкалы. — Трусливый бог, выходи на поединок со мной, или я разнесу вдребезги твой храм и перебью всех ранкан в городе! Неужели тебе все равно и твои приверженцы ничего для тебя не значат?

— Я слышу твой вызов, — последовал ответ Саванкалы. — Неужели ты не понимаешь, что я не могу удовлетворить его?

Судьбой определено, что все конфликты между нами решаются смертными, а не богами. Ты что, совсем не боишься судьбы — Власти Многих Имен, парящей во тьме над обителью всех богов — Ранканских, Илсигских, Бейсибских? Ты бросаешь вызов этой власти?

— Да!

— Печально. Ты — богиня, считающаяся мудрой, и должна знать, что не можешь…

— Мудрая?! Куда привела меня эта мудрость!

— Да, — сухо заметил Саванкала, — это я вижу…

Харрана охватило жуткое спокойствие, прозрение, не ведающее страха. Он понял, что в ближайшее время ему придется пожертвовать этим прозрением. Но пока Саванкала и Сивени в точности походили на двух торговок, ругающихся на базаре, и жрец чувствовал, что Саванкала тянет время, чтобы он, Харран, сделал что-нибудь. Намек был достаточно прозрачен — «Конфликты между нами решаются смертными, а не богами…»

Рука жреца, вернее, ее потеря, преподала ему хороший урок.

Никакая ненависть не стоит боли, даже от пореза пальца. И уж, конечно, никакая ненависть не стоит смерти. Ни его ненависть… ни ненависть Сивени.

— Тогда прячься в свою дыру, дряхлый божок, — ядовито промолвила Сивени. — Мало чести в такой победе, но ради победы я поступлюсь честью. Сначала твой храм. Потом твои драгоценные людишки.

Она подняла копье, и его конец ощетинился молниями.

— Нет, — произнес кто-то у нее за спиной.

Обернувшись, Сивени в изумлении уставилась на Харрана.

Тот постарался выдержать ее взгляд, не меньше богини пораженный тем, что заговорил и эти яростные глаза не стерли его с лица земли на месте. «Почему?» — подумал жрец и тут же понял ответ, отказываясь принять его. Чем меньше божественности он захватит с собой — в смерть ли, в жизнь ли, — тем лучше.

— Богиня, — сказал Харран, — вы — моя госпожа, но заявляю, что, если вы пойдете против народа Санктуария, я остановлю вас.

Сивени бросилась на него.

— Чем? — разъяренно крикнула она и ударила копьем.

Харран понятия не имел, что делать. Первый удар он отразил поднятой культей, и молнии с треском ударили в камни мостовой рядом. Но тут же последовал второй удар, третий, потом еще и еще — целый поток, мгновенно пробивший слабую защиту жреца.

И наконец, последний, повергнувший его наземь, — настолько сильный, что Харран решил, будто он умер. Жаль, подумал опаленный и ослепленный жрец, что так и не удалось ему увидеть, как Сивени владеет мечом. Сознание покинуло его.

Где-то в Санктуарии завыла собака.

Оборванный комок, притаившийся в тени позади человека, с пронзительным криком бросился на богиню.

Удар грома, пророкотавший на улице, окончательно пробудил Харрана. Шум стоял адский, способный разбудить даже мертвого, каковым он себя и полагал: раскалывающиеся камни, трескучие молнии, гневные крики и хриплый голос, который он сразу узнал.

Еще до того, как открыть глаза, Харран понял, кто следил за ним от казармы пасынков и чей темный силуэт ускользнул от него, когда он обводил кругом храм Сивени, попав в область действия заклятья.

Оторвавшись от камней мостовой, Харран увидел картину, которая всякий раз с той поры заставляла его при воспоминании отворачиваться от товарищей и покидать помещение.

Богиня в сверкающем одеянии в грязи посреди улицы; четыре руки, бьющиеся за то, чтобы овладеть копьем. Едва Харран поднял глаза, как гибкое тело, сражавшееся с Сивени, выхватило древко из ее рук и с грохотом швырнуло его на мостовую Дороги Храмов, по которой оно и покатилось, время от времени сверкая случайной молнией. А Мрига вновь бросилась на Сивени — все те же тощие руки и ноги — хотя добавилось кое-что еще: изящество движений. Смысл! — с потрясением и очарованностью подумал Харран. Она знает, что делает! Он улыбнулся.., увидев еще одну сторону колдовства, о которой мог бы догадаться, если б был творцом, а не просто компетентным исполнителем. Колдовство безошибочно возвращало все утраченное.., в том числе утерянный разум.

Богиня и смертная девушка катались по земле, и мало разницы было между ними. Обе они сияли, светились яростью и божественностью. Возможно, у богини было больше опыта в бою, но Мрига имела преимущество в силе не столько божественной, сколько безумной. Наверное, проведенная без разума жизнь имеет свои преимущества. Божественность Мриги не была омрачена мыслями о богах и смертных, не являющихся богами. Она просто приняла всю выпавшую на ее долю силу и, не задумываясь, использовала ее. И использовала умело, повергнув Сивени наземь.

В борьбе они повернулись так, что Мрига случайно увидела обращенный на нее взгляд Харрана. Выражение ее глаз поразило жреца сильнее молнии, и боль от него он не променял бы на все золото мира. Мрига увидела его. Четырьмя быстрыми, ловкими движениями она сорвала сверкающий шлем с головы Сивени, отшвырнула его прочь, схватив богиню за длинные черные волосы, и с силой ударила ее головой о мостовую. Та обмякла.

Ему никогда не требовалось показывать Мриге что-либо больше одного раза…

На улице стало благословенно тихо. Харран сел на камни — все, на что у него хватило сил, — пережитая ночь давала знать о себе. Она была такой длинной, эта ночь. К нему приковыляла Мрига, по-прежнему неуклюжая, но даже неуклюжесть ее теперь наполнилась изяществом. Харрану захотелось спрятать лицо. Но в нем еще оставалось достаточно от бога, чтобы не сделать этого.

— Харран, — произнесла Мрига мягким хрипловатым голосом, который до того он слышал издающим лишь нечленораздельное бормотание.

И все же он был еще достаточно смертным, чтобы не найти, что сказать.

— Я хочу остаться такой, — проговорила она. — Мне придется вернуться в храм до рассвета, чтобы превращение закрепилось.

— Но.., но оно ведь временное…

— Полагаю, да — для простого смертного. Но я-то не простая смертная. Думаю, оно сработает, — Мрига улыбнулась с веселой строгостью, и у Харрана заныло сердце, ибо именно этого он ожидал, мечтал, хотел от Сивени. — Конечно, если ты одобряешь.

— Одобряю?! — Харран пристально посмотрел на нее, точнее, на Нее, теперь в этом не оставалось сомнений. С каждым мгновением Мрига становилась все божественнее, и от взгляда на девушку у него заболели глаза, тогда как с Сивени это было лишь в самом начале. — Во имя всех святых, зачем тебе нужно мое одобрение?!

С печальной радостью Мрига взглянула на него.

— Ты моя любовь, — сказала она, — мой добрый повелитель.

— Добрый… — Харран готов был ответить язвительным замечанием, но сила ее присутствия сделала такой ответ невозможным, — я использовал тебя…

— Ты кормил меня, — возразила Мрига, — заботился обо мне.

Я полюбила тебя. Остальное не имеет значения, как не имело прежде. Если я любила тебя, будучи смертной, — как я могу перестать любить тебя, став богиней?

— Ты все еще безумна! — в отчаянии воскликнул Харран.

— Возможно, я кажусь такой тем, — согласилась Мрига, — кто не знает правды. Но ты-то ее знаешь.

— Мрига! Сжалься, выслушай меня! Я пользовался твоим недостатком, и неоднократно! Я использовал богиню…

Она очень медленно протянула руку и прикоснулась к его лицу.

— Что касается дела, — молвила она, — только мне судить о результатах. Одна я имею на это право. Если ты и согрешил.., ты уже заплатил. Расплата всегда в настоящем, не так ли? Поверишь ли ты в то, что провел пять лет, расплачиваясь за грехи этих лет?

Или же отнесешь это к безумству новой богини?

— Время… — прошептал Харран.

— У него есть внутренняя и внешняя стороны. Внешняя — когда любишь. Остальное внутри. Больше ни о чем не спрашивай, — она посмотрела на бледнеющее небо. — Лучше помоги мне с бедняжкой Сивени.

Вдвоем они усадили богиню. Состояние ее было плачевным;

Мрига, словно извиняясь, погладила ее по голове.

— Она сделала тебе больно, — оправдывалась она. — Не будь я уже безумной, я сошла бы с ума.

Спустя короткое время богиня пришла в себя, открыла серые глаза и посмотрела на Харрана и Мригу с пронизанным болью восхищением. Один свирепый глаз заплыл от синяка, на голове вскочила шишка — там, где Мрига познакомила ее с булыжником мостовой.

— Недостатки плоти, — произнесла она. — Не думаю, что мне хочется обладать ею, — она посмотрела на Мригу, которая постаралась придать лицу безмятежное выражение. — Даже мой отец так не обращался со мной. Полагаю, мы с тобой подружимся.

— И даже больше того, — ответила Мрига спокойно.

Харран поймал себя на мысли, что вспоминает то, на что никогда не обращал внимания.., любовь Мриги к острым предметам, ее ловкие руки.., серые глаза. Эти глаза встретились с его взглядом, и Мрига кивнула.

— Часть своих качеств она передала мне, — поведала девушка. — Но я сохранила их для нее. Она получит их обратно.., и даст мне кое-какие другие. Мы с ней поладим.

Все трое поднялись, помогая друг другу.

— Харран… — позвала Сивени.

Он посмотрел на усталое побитое сияние и впервые по-настоящему разглядел ее. Сивени не могла извиняться; это было не свойственно ей. Она просто стояла, словно прекрасная девчонка-сорванец, задира, оправдывающаяся за еще один скандал.

— Все в порядке, — сказал он. — Идите домой.

Она улыбнулась. Улыбка вышла почти такой же прекрасной, как улыбка Мриги.

— Еще успеем, — ответила Мрига. — Есть одно место, куда боги отправляются, когда им нужно отдохнуть. И мы уйдем туда, когда решим последнюю проблему.

Склонившись, она прижалась головой к горящему месту, где еще несколько часов назад была рука Харрана.., потом медленно прикоснулась губами к его губам.

Время словно остановилось, и Харран заметил, что у Мриги отсутствует левая рука.

Когда видение развеялось, их уже не было. Харран стоял один в пробуждающемся рассвете на Дороге Храмов, глядя на две искореженные двери, лежащие посреди мостовой. И думал о том, не появится ли через несколько лет в Санктуарии небольшой храм.., воздвигнутый в дополнение к пантеону богов Илсига в честь безумной богини, богини искалеченной и хромой, любящей ножи и обладающей сумасшедшей мудростью, начинающейся и заканчивающейся любовью. Богини, у которой пока лишь два почитателя: ее единственный жрец и собака…

Харран стоял в раздумье — и вдруг вздрогнул от прикосновения. Его левая рука — рука, которой у него еще секунду назад не было, а теперь вдруг появилась — женская рука! — помимо его воли поднялась и прикоснулась к лицу.

Расплата в настоящем…

Харран едва кивнул в сторону Ильса, потом с невольным уважением в сторону храма Саванкалы — и побрел домой.

***

Где-то в другом месте в этот предрассветный час тихий резкий крик привлек внимание облаченной в черное женщины в комнате, заваленной беспорядочной кучей драгоценностей и безделушек. Лениво подойдя к окну, Ишад с легкой улыбкой глянула на серебристого ворона, сидевшего на подоконнике и смотревшего на нее серыми глазами.., молча поняв послание, она протянула руку, подставила ее ворону и отправилась искать ему корм…

## К. Дж. ЧЕРРИ. ЧАС ВЕДЬМ

Отделанное ценными породами дерева и речной галькой, увешанное парчовыми шторами, помещение представляло собой зал с винтовой лестницей. Огонь плясал в выложенном мрамором камине и на двадцати белых восковых свечах, отражаясь от золотых кубков и серебряных блюд на длинном обеденном столе в центре зала. На одном его конце, словно королева, восседала Мория, недоверчиво оглядывая все это великолепие, равно как и брата, сидящего на противоположном конце стола. Какое издевательство над вором: ей постоянно хотелось схватить эти блюда и кубки и бежать; но бежать было некуда, блюда принадлежали ей, дом, очень дорогой, — тоже, и это обстоятельство паническим ужасом наполняло ее сердце. Лицо брата в отблесках свечей было иллюзией другого рода: временами знакомое, но вдруг, стоило ему слегка повернуть голову и немилосердный свет открывал шрамы, — чужое. Мория ощущала прилив паники в такие моменты, видя, как то, что она когда-то любила, теперь преследует ее, словно ночной кошмар.

Она готова была с криком бежать отсюда голой.

— Госпожа…

Слуга налил ей в кубок вина цвета янтаря и ухмыльнулся, приоткрыв рот, в котором недоставало зубов: это развеяло еще одну иллюзию, ибо платье слуги было из парчи и тончайшего шелка (хотя и не первой свежести), волосы безупречно подстрижены и уложены — но выбитые зубы, сломанный нос и говор Подветренной портили картину. В доме прислуживали воры и нищие. Они были чистые, без блох и вшей — на этом Мория настояла, но в остальном не изменились. Хорошо хоть, пока выполняли свои обязанности и не крали. Об этом позаботилась Хозяйка.

С лестницы донесся крик — восклицание на сленге трущоб.

Мор-ам, вскочив, ответил, а у Мории сжалось сердце от еще одного свидетельства распада.

— Вон, — сказала она слуге. И когда тот замешкался, повторила:

— Вон, остолоп!

Сложив на поднос тарелки, слуга поспешно удалился, а Морам, взяв кубок, сел на место. Его рука затряслась. Тик откликнулся в уголке обожженного рта, кубок задрожал, и вино расплескалось. Глотнув, Мор-ам насупился, тик уменьшился до небольшого подергивания.

— Учить бесполезно, — сказал он жалобно, словно ребенок.

С улицы за домом наблюдал нищий. Он всегда был там, одетый в лохмотья, поэтому Мор-аму из ночи в ночь снятся дурные сны, и он просыпается с криком.

— Учить бесполезно, — пробормотал он снова, наливая себе еще вина, держа бутылку рукой, покрытой шрамами от ножей, и стуча горлышком по краю кубка.

— Не надо.

— Что не надо?

Поставив бутылку, Мор-ам поднял кубок, оставив на поверхности стола янтарные бусинки, и вновь пролил вино, поднося кубок ко рту.

— Сегодня я выходила на улицу, — Мория предприняла отчаянную попытку разговором заполнить тишину долгих часов заточения в доме. — Купила ветчины, немного фиников — Шия говорит, что, если приготовить их с медом, получится вкусно.

— Огромный дом, а вместо повара однорукая воровка…

— Шия была поваром…

— Если бы она вела себя прилично, сохранила бы правую пуку. Где Она отыскала эту свинью?

— Тише! — Мория вздрогнула и бросила взгляд в сторону лестницы. Они подслушивают, она знала, они подслушивают — все слуги в доме, нищий у входа. — Именем Ильса молю, тише…

— Теперь мы вспомнили Ильса, да? Полагаешь, это поможет?

— Заткнись!

— Беги же, ну! Почему ты не сбежишь отсюда? Ты…

В прихожей открылась дверь, и порыв ветра с улицы заставил задрожать пламя свечей.

— О боги! — воскликнула Мория, разворачивая свой стул, дерево заскрежетало по камню; другой звук вызвал Мор-ам — звон от кубка, поставленного мимо стола и покатившегося по полу.

Но в дверях стоял Хаут, а не Она; всего-навсего Хаут, с покорным, как у лани, взглядом и с выражением смутного удовлетворения на красивом лице. Удовлетворением зловредного ребенка:

Мория надеялась, что дело ограничится только этим. Дверь затворилась. Никого из слуг поблизости не было.

— Новая ш-шутка, — усмехнулся Мор-ам. Тик возобновился.

Кубок лежал на полу в луже вина янтарного цвета.

— Я принес новости, — сказал Хаут, обходя стул и направляясь к тому месту, где на столе стояло несколько бокалов.

Он был хорошо одет, этот бывший раб, так же как и они сами: рыжевато-коричневая туника и черный плащ, отличные сапоги, и был при мече, будто благородный господин. Хаут взял кувшин, и вино с тихим звуком полилось в золотой цилиндр. Он залпом осушил бокал.

— Ну, — спросил Мор-ам, — ты пришел сюда только затем, чтобы угоститься?

— Нет.

Хаут всегда был словно полон тишиной. Постоянно опущенный взгляд, склоненная голова: бывший раб. Мория помнила шрамы у него на спине, да и не только на спине; ночи, проведенные съежившись вдвоем у очага из грубого кирпича и укрывшись домотканым покрывалом; конвульсии любви, которую суждено испытать лишь однажды. Все так переменилось…

— Она хочет, чтобы вы сделали это, — сказал он, обращаясь к Мор-аму. — Сегодня вечером.

Неуловимым движением руки он извлек крошечный сверток и бросил его на стол рядом с бутылкой вина.

— Сегодня вечером?.. Во имя милостивого Шальпы…

— Придумайте, как.

Взгляд Хаута на мгновение стыдливо обратился на Мор-ама, затем на Морию и снова ускользнул куда-то в пол; в мелочах бывший раб не менялся.

— Хорошее вино.

— Черт тебя побери, — дергая ртом, произнес Мор-ам. — Черт тебя побери…

— Тише, — сказала Мория, — тише, Мор-ам, не надо.

Затем Хауту:

— Хочешь поесть?

Это уже чисто по привычке: были времена, когда они голодали — она и Хаут. Теперь все это в прошлом, сейчас Мория даже располнела. Было время, она упивалась до потери рассудка, а Хаут любил ее даже тогда, когда она была немила сама себе. Теперь она была рассудительная, трезвая, раздобревшая — и напуганная.

— Ты не останешься?

…Она с ужасом думала об одиночестве, которое охватит ее после того, как Мор-ам уйдет с Хаутом (к слугам она не прикасалась — ее власть над ними была весьма ограничена, к тому же они были грубы). Хаут улыбнулся той застенчивой холодной улыбкой, которая роднила его с Ней, и провел пальцем по краю кубка, так и не подняв глаз.

— Нет, — ответил он.

И, повернувшись, вышел в темную прихожую. Перед ним отворилась дверь, взметнулся темный плащ, сметая свет свечей в темноту.

— Н-нужно идти, — безучастно сказал Мор-ам, — нужно найти плащ, отыскать Эро, он пойдет со мной — о боги, боги…

Дверь закрылась, заставив свечи биться в припадке.

— Эро! — заорал Мор-ам.

Мория стояла, обвив себя руками и безучастно уставившись в никуда.

Это был результат еще одного превращения, подобного той жуткой алхимии, которая свела ее с ума, приковав к этому богатству. Теперь они живут в пригороде, в Ее доме. И Хаут теперь принадлежит Ей, как тот мертвец — Стилчо, что разделял с ней ложе.

Мория была в этом уверена. Возможно, так же поступил и Хаут, благодаря какому-то волшебству неуязвимый для Ее проклятья.

Мрадхона Виса Мория не видела с того самого утра, как он ушел.

Возможно, он уже мертв. Возможно, произошло то, чего он боялся больше всего на свете, — повстречался с Ней, когда у Нее было не самое благодушное настроение.

— Эро! — снова крикнул Мор-ам, подзывая своего телохранителя, вора высочайшего класса.

Пламя тоже казалось не к месту, как золото и мечи, ставшие сумасшедшей действительностью.

***

На улицах в пригороде было безлюдно — привратник у входа в одно из имений, и никого больше, но Хаут шагал в тени, не только по привычке, просто в Санктуарии оставаться незамеченным мочью — всегда к лучшему; а в Санктуарии последнего времени — бесспорно лучше. У всех здешних домов были зарешечены окна охраняя ранканскую знать от неранканского жулья, грабителей насильников, а порою убийц, в которых превращаются застигнутые врасплох воры; но теперь появились и другие — политические — визитеры, которые крадучись скользили во тьме, выставляя на всеобщее обозрение кровавые результаты своей деятельности.

Начало этому положило соперничество ястребиных масок с пасынками; затем нищих с ястребиными масками; жрецов со жрецами, богами и колдунами; а теперь убийства вползали в пригород вместе с небольшими отрядами, доказывая правоту какой-нибудь клики достижением недостижимого и поражением неуязвимого, выплескивая на улицы террор и убеждая запуганных жителей, что лучше всего присоединиться к какой-либо группировке.

И теперь по Санктуарию все ходили, мысленно держа в голове схему улиц и площадей, контролируемых той или иной группировкой, и стараясь избежать определенных мест в определенной последовательности, чтобы случайно не оказаться на территории соперника.

Хаут игнорировал большинство таких границ — во всяком случае, ночью. Находились, правда, глупцы, которые осмеливались трогать его. Но таких было немного. Хаут привык к страху и сейчас испытывал его реже, чем прежде, и это придавало ему спокойствия.

В свое время он находился в обучении недалеко от Стены Чародеев, и его учитель был добрым — для этого страшного места.

— Почему ты остался? — спросила как-то Хаута его нынешняя наставница.

— Научите меня, — попросил он тогда, показав вампирке то немногое из колдовства, что помнил. И она улыбнулась ему — Ишад, не имеющая родины; улыбнулась так, что стало жутко.

— Маг, — сказала она, — ты хочешь стать магом?

Тогда Хаут любил Морию. Она обходилась с ним ласково, с ним никогда никто так не обращался. И он думал (хотя его терзала странная догадка, что это навеяно чарами Ишад), что ради Мории ему следует задабривать колдунью. Что этим он сможет защитить ее и себя — союз с таким могуществом означал безопасность, этому научил его опыт.

В глубине души он знал, что Ишад могучий некромант, а не дешевая ведьма; зажигание свечей взглядом и повелевание ветрами для нее лишь шутки.

Хаут вдыхал этот ветер, ощущал это могущество, он был пойман в ловушку по причинам, не имеющим ничего общего с любовью или признательностью: он был нисиец, и колдовство было у него в крови.

В эту ночь он шел по улицам, пересекая границы зон, и никто не смел тронуть его. Нечто, долгие годы жавшееся у него внутри, расправило крылья (темные крылья).

Хаут мог бы остаться в пригородном доме.

Но выбрал иной путь.

***

Невдалеке шумела река, сквозь древние камни пробивалась молодая поросль. Сквит поежился и моргнул, увидев что-то темное — темнее самой ночи — между двумя домами, стоящими у реки.

— Сквит, — позвала женщина.

Он обернулся, прижимаясь спиной к повалившемуся камню.

— Так-то вы уважаете меня? — спросила женщина.

Сквит отдернул руку от камня, словно на нем свернулась змея.

Змея Вашанки. Таковы здесь были все камни; он ни за что не оказался бы здесь по своей воле.

— Морут… Морутне смог прийти. У него простуда.

— Неужели?

В темноте женщина, облаченная в черные одежды, шагнула вперед, но ее лицо оставалось невидимым в тени нависающих густых деревьев.

— Я могу исцелить его.

У Сквита задрожали колени и затряслась голова, мочевой пузырь переполнился.

— П-послал меня… — да, послал. И был очень вежлив при этом. «Сквит, — сказал он, — Сквит, пойди и скажи госпоже…»

— Что?

— Мой господин сделает все, что вы хотите.

— Возможно, он выживет после своей простуды. Сегодня ночью, бродяга.

— Я пойду и передам ему, пойду и передам ему, — запричитал Сквит.

Он присел, сжимая руками мочевой пузырь и всасывая воздух щербатым ртом. Он видел только край плаща и кусты, стараясь этим ограничить поле зрения.

— Ступай.

Неуклюже поднявшись, Сквит стал пробираться сквозь колючки. Одна ободрала ему щеку и вонзилась в невидящий глаз.

Сквит пустился бежать.

Ишад проследила за ним взглядом, сдерживая заклинания, которые могли бы ускорить бег. Сегодня вечером Роксана была дома — не так далеко отсюда. Колючек стало больше. Место кишело змеями. Выжженные прогалины зарастали с неестественной скоростью.

Нищий бежал к своему царю — Моруту.

***

Однажды на подоконник одного дома в Подветренной уселась черная птица. Но в назначенное место явился Сквит.

Морут мучился от простуды и смертельного страха.

Однажды ночью в Подветренной он имел встречу кое с кем, кто решительно убедил его, в какой области лежат его интересы.

— Иди к Роксане, — шепнула Она в немытое ухо Морута. — Иди к Йорлу, к любому колдуну, к какому только пожелаешь.

Я узнаю об этом. И тогда тебе несдобровать. Только я залог вашей безопасности на улицах, так и передай своим людям. В худшем случае они будут отомщены. А когда на твое окно сядет птица, отправляйся к алтарю Вашанки у реки. Место ты знаешь.

Кивок нечесаной головы. Царь нищих знал это место и забормотал клятвы верности.

Рядом захлопали крылья. Женщина подняла взгляд туда, где мертвые ветви над ее головой давали отдохнуть теням, чернильно-черным, как и ее одеяние. Вернулся гонец.

***

Эту комнату они использовали лишь в крайних случаях, и не стоило лишний раз светить ее. Но, имея дело с Висом, Стратону приходилось соблюдать определенные меры предосторожности: нельзя было допустить, чтобы его видели с ним, нельзя было допустить, чтобы Вис увидел слишком много.

И вот Вис смотрел на него, стоя между двумя пасынками, настоящими, которые доставили его на этот чердак без единой царапины. Или считали, что так. Он был в смятении — невысокий, широкоплечий, темноволосый; взгляд темных глаз под нечесаными космами давал понять, что он предпочел бы убить своего собеседника, а не разговаривать с ним.

Прекрасно. Стратон убил нескольких подобных Вису в этой комнате после того, как использовал их. Несомненно, тот правильно оценил и его, и помещение. Его взгляд был полон ярости и надежды.

— У тебя есть сведения, — сказал Страт. — Благодари богов, чтобы они стоили нашего времени.

— Черт тебя побери. Я послал за тобой, полагая, что могу доверять тебе…

— Сведения, — повторил Страт.

Снаружи на лестнице скрипнула доска. Но это был всего лишь часовой. Страт сел на единственный стул за единственным столом, которые, как и веревки на деревянных стенах, несли определенный смысл. Мрадхон Вис стоял между двумя охранниками, с карманами, вывернутыми наизнанку, — у него тщетно пытались найти нож или веревку, ведь он продавал себя по меньшей мере двум сторонам. Людям Джабала. Страту. Одним богам известно, кому еще. Отсюда стража. Отсюда такая встреча. Улицы стали тихими, очень тихими. На мосту не было никого, кроме одноглазого полоумного нищего. Никакого движения.

— Прикажи им уйти, — сказал Мрадхон.

— Вис, ты пришел поговорить о деле или просто поболтать?

Ты вызвал меня. У меня впереди вся ночь. У них тоже.

Вис обдумал эти слова. Итак, он попытался блефовать, но не вышло. Он был неглуп и знал, что эти слова несли в себе угрозу.

— Мне за это платят.

— Так или иначе.

— Прошел слух.., что-то грядет.

— Что?

— Не знаю.

Вис приблизился и оперся на стол руками. Демос двинулся было, чтобы удержать его, но Страт поднял руку, и тот остановился.

— Что-то.., не знаю, что именно. Отряды ниси зашевелились все разом. Слышал разговоры о том, что что-то готовится в порту.

И в пригородах, в одно и то же время.

— От кого ты это узнал?

— Этого я не скажу.

— Хм, — Страт покачался на стуле, держась ногой за стол. — Вот как?

— Ходят слухи, что им будет оказана помощь. Понял?

— Ведьма-ниси?

Последовало долгое молчание. Вис тупо смотрел на стол. На лбу у него выступил пот.

— Ты что, язык проглотил?

— Черт возьми, я сам ниси. Она же чует…

— Возможно, Роксана поможет тебе. А может, и нет. Не думаю, Вис, что тебе следует полагаться на это.

— Прошел слух, что она жаждет отмщения. Порт.., там наблюдается определенное движение. Вот что я слышал. Слышал, что кто-то нападает там на бейсибцев; думаю, и на складах то же. Отряды смерти. Кто они такие — не знаю. Но мне известно, кто им платит.

Страт выпрямился, и стул со стуком упал на пол.

— Не покидай города. Вис.

— Черт возьми, ты хочешь, чтобы меня убили, — ты же знаешь, что они сделают со мной, если узнают, что я был здесь?

— Продолжай информировать нас. Если что-то случится, а мы не будем знать.., ты понял? Понял, Вис?

Тот попятился.

— Отпустите его. Завтра, — приказал Страт. — И заплатите.

Хорошо заплатите. Пусть сам думает, как ему отмыться. Отпусти, когда мне все станет ясно. Когда слухи подтвердятся или будут опровергнуты.

— Тебе нужен помощник? — спросил Демос.

Покачав головой, Страт встал:

— У нас мало людей. Оставайтесь здесь. Вис, прошу тебя, помни, кто платит тебе больше всех. Хочешь еще больше — скажи… ты понял?

Мрадхон тупо посмотрел на него — в его взгляде не было жадности, нет. Лишь приглашение на последнюю встречу.

— Я позабочусь, — сказал Демосу Страт. — Не думаю, что здесь что-нибудь случится. Просто держите его подальше от улицы.

Он снял плащ с крючка у двери, неприметный, как и вся одежда, хранящаяся здесь. Только конь был гнедым, приметным — но ничего, послужит и такой.

— Ты отправляешься к Ней?

Страт понял. Обернувшись, встретился взглядом с Мрадхоном.

— Знаешь того, кто у нее сейчас? — спросил Вис. — Наконец-то она завела себе любовника, которого не может убить. Судя по всему, холодный, как рыба. Но она не очень-то разборчива.

У Страта было очень спокойное лицо. Он всегда старался сохранять его таким. Подумал, а не убить ли Виса? Или распорядиться об этом. Но в предателе-ниси было что-то от безумного. Страт уже видел такой взгляд у человека, который вскоре сжег сам себя.

— И проявите выдержку, — добавил он. — Не надо убивать его.

С этими словами Страт вышел, открыв дверь, ведущую на темную зловонную лестницу, и тихо затворив ее за собой.

Шаги зачастили по лестнице, а Мрадхон Вис все стоял в серой пустоте. Усталый. Замерзший. Хотя помещение было слишком тесным, чтобы в нем было холодно.

— Садись, — предложил один из охранников.

Вис направился было к стулу. Но его опередили. Второй пасынок облокотился на стол. Оставался лишь пол.

Он направился в угол, предпочитая стену за спиной воздуху, и, расправив плечи, сполз по ней на пол. Все стали ждать. Вис старался не смотреть на охранников, чтобы не провоцировать их.

Хватит. Он уже попытался сделать это в отношении их начальника — из-за смутного прилива сочувствия к собрату-глупцу.

Она. Ишад. Не приходилось гадать, к кому обратятся за помощью пасынки, когда в дело вступит Роксана. Вернее, к кому обратится за помощью этот пасынок: Вис следил за Стратом — за плату, которую получал от другой стороны. И тот знал это. Этому человеку вскружила голову смерть тем, что он изо дня в день боролся с ней. Вис помнил, что нечто подобное было и с ним — до тех пор, пока он не вскружил голову смерти; и тогда дело приняло совершенно иной оборот.

О глупец, сын шлюхи! Глупец.

Враги Санктуария обложили город со всех сторон, и с северной границей, трещавшей по швам, правление Рэнке здесь близилось к концу. Сам воздух был зловонным — осенние туманы, дым; лихорадочный ветер с реки гулял по улицам, проникая за окна, приторно-сладкий от гниения. И не было сна в такие ночи.

Часть нисибиси проскользнула через руки колдунов, а их золото и обученные ими отряды смерти продолжали терзать Империю, не забывая мстить и предателям, вроде Виса. Племена пустыни двигались из Каронны; а в порту Санктуария действовали илсиги. Одним богам известно, откуда появились бейсибцы и что их наслало.

Вис знал слишком много. Дело пасынков трещало по швам, а его собственное уже давно было мертво. Ветер с реки проникал повсюду, приторно-сладкий от гниения, тошнотворный от разврата, и обещал.., обещал…

По крайней мере Вис попытался. Это был его самый бескорыстный поступок за полгода. Но никто не сможет спасти глупца.

***

В предместье были особняки, украшенные более помпезно, чем у них. Таким был этот — с мраморными полами, устланными кароннскими коврами, и стенами с золоченой отделкой. Жирный лохматый пес рыжей с белым масти лаял на них до тех пор, пока лакей не унял его. Мор-ам испытывал ненависть к откормленной бесполезной твари, ненависть к лакею, ненависть к длинноносому жирному ранканскому патрицию, вразвалочку спустившемуся в прихожую, чтобы узнать, кто побеспокоил его в этот час.

— У меня гости, — прогнусавил патриций (его звали Сифинос), — гости, вы понимаете?

Втянув воздух, Мор-ам расправил плечи, выпучил один глаз, краем другого, здорового, наблюдая за Эро, заглядывавшего через арку в другую комнату.

— Мне так и передать Ей?

— Прочь.

Сифинос махнул рукой, прогоняя слуг, и указал Мор-аму на дверь кабинета; они уже были там в прошлый раз. Сифинос сам закрыл дверь. Эро остался снаружи.

— Ты должен был прийти после полуночи — только после полуночи…

Мор-ам протянул свиток: маленькие глазки на свиной морде неожиданно стали трезвыми, и взбешенное достоинство вызвало прилив крови к щекам. Мор-ам ответил пристальным взглядом здорового глаза и, передав пакет, стал смотреть, как патриций изучает печать.

— Началось, — сказал он. — Вот слово, которое следует передать. За тобой следят. Сегодня ночью отряды смерти войдут в пригороды. Ты слышишь меня, эй?

— Чьи? Когда? — румянец стал лихорадочным. На скулах и лбу заблестел пот. — Назови мне имена. Разве не за это мы платим тебе?

— Передай слово Факельщику. Передай его вверх по цепочке.

Скажи — пусть сегодня ночью он смотрит в окно. Скажи… — Мор-ам попытался в точности восстановить те слова, что он должен был передать, слова, которые Хаут прошептал ему десять дней назад. — Скажи, что он сам поймет, сколько стоит наша помощь.

Ни восклицаний, ни проклятий, означающих ярость жирного патриция. Илсигский пес — лишь говорил его взгляд, выражая желание прогнать гонца. И страх, что тот может укусить.

— Он знает, — сказал Мор-ам спокойно и размеренно, и о боги, боги, только бы тик унялся! — Он сможет передать принцу-губернатору… — черт бы побрал судороги лица и подергивание рта. — Он поймет, в чем состоит опасность. И заплатит любую цену, которую мы назовем. Скажи, чтобы Котенок тоже смотрел из окна.

***

Тревожные ощущения не покидали его всю дорогу. Стратон ехал один — возможно, это было неосторожно, но отряд пасынков, стучащих копытами вдоль берега реки, переодетых или нет, привлек бы слишком много внимания. Страт качался, словно пьяный, сдерживая гнедого до неспешной рыси; весь последний квартал он обливался потом. Трех своих спутников он отослал в другую сторону. Набережная реки Белая Лошадь постепенно менялась; широкая у моста, выше по течению она сузилась, стиснутая постройками, и превратилась в неровную колею с остатками древней каменной кладки. Вдоль берега в расширяющейся пойме росли неухоженные деревья. Заросли диких трав обступали дорогу. К северу от этой черной реки на сваях у дороги, словно матерый притаившийся хищник, стоял небольшой особняк, и такой же на юге — некоторое время назад оба они были спалены, полыхавшее пламя было так сильно, что деревья и кустарники в окрестностях обуглились и сгорели. Но теперь на них не было видно и следа пожара, оба, как и прежде, стояли в темноте под светом звезд, окруженные зарослями кустов и пахнущие затхлой сыростью давно заброшенных мест, а древние деревья протягивали осенние (не тронутые пожаром) листья к небу.

Ишад построила забор и высадила живую изгородь; ее дом, вцепившийся в свою полоску поймы, смотрел через двор и ворота на ряды складов, отдалившись на почтительное расстояние от окружающего мира, расстояние, уважительно соблюдаемое всеми мудрыми людьми; одно из мест в каждом городе, подумал Страт, источающее гниющий запах беды и зловоние заразного несчастья.

Территория Ишад. Весь свой путь он проделал в одиночестве.

Ни один известный ему отряд не смел сунуться на эту узкую полоску улицы рядом со складами.

Соскользнув с коня, Страт привязал поводья к изгороди и открыл несуразно низкую калитку. Сорняки — о боги! — повсюду.

Так быстро. Вместо цветов Ишад разводила паслен.

У Страта участился пульс, а во рту пересохло, когда он подошел к двери с облупившейся краской и протянул руку, ожидая, что, как всегда, дверь распахнется сама.

Так и случилось. Не успел он постучать, как дверь бесшумно открылась. Но Страт оказался лицом к лицу не с Ишад, а с вольноотпущенным Хаутом, внешне типичным ниси, одетым слишком хорошо и ведущим себя, словно хозяин.

— Где она? — раздраженно спросил Страт.

— Я не ведаю ее дел.

Какое-то шестое чувство не позволило ему переступить порог.

Он был готов к стремительному вторжению, к тому, чтобы обнажить меч и вонзить его в этого смазливого парня, но что-то насторожило его. Страт остался стоять, подбоченясь.

— Стилчо здесь?

Сделал вид, словно пришел за ним. На краткий миг Страт бросил взгляд в полумрак в глубине прихожей. Он помнил это место, оно всегда казалось больше, чем было на самом деле. Никаких признаков этого человека.

— Нет, — ответил Хаут.

Пульс снова участился. Пасынок посмотрел в глаза бывшему рабу и отметил для себя: Хаут не отвел взгляд, хотя раньше всегда поступал именно так. Ярость постепенно угасла, губы сжались в злую усмешку. Как глупо оказаться с глазу на глаз с ленивым рабом, который к тому же опасен. Ни раболепствований, ни пустых угроз. Лишь холодный пристальный взгляд — одновременно нисийский и ранканский. Страт вспомнил о Стене Чародеев и о том, что видел там.

— Поищи счастья у реки, — предложил Хаут. — Тут недалеко.

Пешком Конь тебе не понадобится Ты опоздал.

Дверь закрылась без усилий с чьей-либо стороны.

Обретая дыхание, Страт выругался, оглянулся туда, где стоял его конь, и фыркнул в темноту.

Вниз к реке, за дом, в заросли кустарника — лошади там не пройдут. «Глупец», — сказал ему внутренний голос. Но Страт, обругав его, двинулся вперед.

***

— Сын Сифиноса.

Бросив недоверчивый взгляд на дверь, Молин Факельщик накинул тогу, предчувствуя, что стряслось что-то серьезное. Он махнул рукой слуге, который суетился с его одеждой, в то время как другой шевелил угли.

— Быстрее. Быстрее. Впустите парня.

— Ваше преосвященство, стража…

— К черту стражу.

— ..Хочет обыскать мальчишку, но он из знатного семейства…

— Приведите его сюда. Одного.

— Ваше преосвященство…

— Поменьше разговоров, побольше послушания. Понятно?

Губы Молина сжались в тонкую усмешку, предвещая бурю.

Поперхнувшись, слуга бросился к дверям, вернулся, бросил шлепанцы на пол.

— Одного!

— Слушаюсь, ваше преосвященство, — выдохнул лакей, вновь рванувшись к двери.

Молин натянул один шлепанец, затем другой, отмахнулся от попытки второго слуги суетливо помочь ему надеть тогу и поднял взгляд, когда вошел юноша.

— Лизо.

— Да, ваше преосвященство, — долговязый белокурый сын Сифиноса поклонился, запыхавшийся, почтительный. — Мои извинения…

— Все хорошо, мой мальчик.

— Нет. Я имею в виду — плохо, — у мальчишки стучали зубы. — Я бежал… — он провел пятерней по соломенным волосам. — Со мной был телохранитель отца…

— Короче, парень, переходи к делу.

У мальчишки перехватило дыхание и, судя по всему, разум.

— Ведьма с нами, она говорит…

***

Стратон, раздвигая кусты, спускался все ниже и ниже, сожалея о своей неосторожности. Обычно он не делал глупостей. Но сегодня был неспособен даже осознать наверняка, что произошло, и это тревожило его. Ведьма-ниси за колдовством — от этой мысли тревожные мурашки поползли у него по спине.

«Ты опоздал», — сказал раб, словно Ишад давно сама все поняла. Если это действительно так, сейчас тревожно бьет колокол, слышимый всеми волшебниками, колдунами и теми, на ком лежит отпечаток колдовства, — о боги, он запутался в этом, выбрав Роксану в качестве врага и Ишад — как союзника. Он даже не мог теперь отчетливо припомнить, как все случилось: только то, что Ишад вступилась за Синка, записав этим всех пасынков как своих друзей и врагов Роксаны.

Глупец. В голове Страта эхом звучал голос Крита.

Вис знал. Осознание этого обдало холодом его затуманенный мозг, и Страт замер на узкой тропинке, держась одной рукой за кустарник с жидкими корнями и повиснув ногой над черной водой.

Вис знал, куда он пойдет.

Проклятье.

Вниз по реке, за мостом, сверкнула молния, и, видят боги, от ее вспышки паническая дрожь охватила Страта. Вернув равновесие на этой узкой тропе и в душе, он двинулся дальше.

Быстрее, быстрее. Иного пути нет, только вперед. Его гонцы неслись в разные стороны, ища помощи у всевозможных колдовских сил; а один направился прямо к принцу-губернатору — только бы он успел добраться до него.

Еще одна вспышка. Внезапный порыв ветра смел спокойную черную, отороченную дорожкой лунного света гладь реки, шевеля деревья на обрывистом берегу. Кустарник трещал под ногами Страта, пробиравшегося по оползшему от паводков берегу под загнивающими деревьями — она почует его присутствие, это точно, у Ишад особый нюх. Однажды она сказала, что узнает, когда будет нужда, и Страт ухватился за этот намек с отчаянием и надеждой всех глупцов на свете: и вот он здесь, доверившись ведьме, к которой всякий разумный человек побоялся бы обратиться. Забыв про здравый смысл и принципы — о боги, Крит…

Крит проклял бы его всеми силами ада. Что же с ним случилось?

Страт боялся, что знает это.

Добравшись до древнего камня, метнулся в сторону, борясь с крутизной тропы. Тяжело дыша, взобрался на предательский склон и спустился с другой стороны гребня.

Если бы она была врагом, одного толчка хватило бы, чтобы Страт полетел в реку. Но он восстановил равновесие и увидел, что она освободила ему место среди мертвых осенних деревьев на берегу реки, заваленной этими странными камнями. Ночь для Стратона кончилась. Осталось лицо Ишад, ее желания, ее слова — и больше ничего.

— Птицы, — прошептала она, — перед бурей.

Страт не понял ничего и в то же время понял все.

— Роксана, — сказал он. — Прошел слух, она зашевелилась.

— Да, — ответила Ишад.

Ее лицо в складках капюшона поймало свет звезд. Ведьма была наполнена спокойствием, зловещим спокойствием, и каждый волосок на теле Страта зашевелился от наэлектризованного воздуха.

— Пойдем, — взяв за руку, колдунья повела его вниз по склону, следуя тропинке. — Ветер усиливается…

— Это не твоих рук дело…

— Нет. Не моих.

— Вис… — чтобы сохранить равновесие, Страт оперся о камень высотой по пояс, но, сообразив, где находится, отдернул руку. — О боги!..

— Поосторожнее с молитвами.

Поймав его руку, Ишад потянула его дальше, но Страт остановился, непроизвольно оказавшись с ней лицом к лицу под светом звезд: под капюшоном он не смог разглядеть ничего, кроме пристальных глаз и подбородка, почувствовал гладкое холодное прикосновение ее пальцев, скользнувших по руке.

— Она собиралась уже несколько дней. Ты был глух?

— К чему?

— К буре. К надвигающейся буре… Причал, парень, дело в нем. Силу можно использовать не только для того, чтобы закрывать двери. Что будет, если могучий шторм разобьет волнолом, бросит одни бейсибские суда на другие, проломит деревянную обшивку, потопит их — в Санктуарии не будет причала. Ничего, кроме полоски песка да гниющих остовов кораблей. И где тогда окажется Санктуарии? Отряды смерти, бунты — все это не будет иметь никакого значения. Война будет не где-то у Стены Чародеев в сотнях миль отсюда.

Страт шел. Ишад держала его за руку, ее голос опутывал его, сплетая заклятья, и он забывал отводить от лица хлещущие ветки кустарника.

— Здесь, в Санктуарии, у меня есть интересы, — говорила она. — И уже давно. Мне нравится здесь все таким, как оно есть.

«Глупец», — в самом-самом темном уголке его сознания прозвучал голос Крита, пробиваясь через шепот колдуньи и усиливающиеся завывания ветра.

— Тебе не надо нанимать меня, — усмехнулась ведьма, — против Роксаны я буду действовать бесплатно.

— Я смогу найти помощь, — собрав мысли, вспомнил свою Цель Страт, — пошлю гонца, чтобы суда вывели в открытое море…

— Пасынок, она съест тебя живьем. Лишь один человек неподвластен ей. Одного она не посмеет тронуть. Поспеши. Ты опаздываешь. Куда ты ходил? В дом?

— В дом… Когда.., ты послала за мной? Вис твой человек?

— Ему снились дурные сны.

Страт заморгал. Остановился. Ишад потянула его дальше.

— Черт возьми, — пробормотал Страт. — Надо было взять коня.., ведь это с противоположной стороны — нам же нужно будет пройти мимо заставы, черт возьми…

— Нас не заметят. Они ничего не замечают.

Они шли, шли, и ветер, хлещущий деревья, перерастал в рев.

Опоздал, сказала Ишад; она ждала его, а он опоздал…

— Зачем? — задыхаясь, спросил Страт. — Зачем ты ждала меня?

— Я могла бы использовать Виса. Но я больше не доверяю ему, если он у меня за спиной. Там будут змеи. Надеюсь, ты справишься со змеями.

Кустарник оборвался у края террасы, переходящей в усыпанный галькой склон. Впереди показался мост; со стороны города на берегу реки все еще светилось несколько затененных огоньков. Под торопливыми шагами переворачивались и ударялись друг о друга камни — сползали вниз, шуршали.

«Нас не увидят. Они ничего не замечают…»

Страт уже задыхался. В отношении Ишад, чья рука по-прежнему все быстрее и быстрее тянула его вперед, он не был уверен.

Ветер трепал ее плащ и застил ему лицо ее волосами.

— Черт возьми, мы опоздали…

— Тише…

В руку Страта вонзились ногти. Они прошли под мостом. Он, посмотрел вверх, а потом вперед, когда там, теряясь в реве ветра и шуме реки, загремел камешек, который они не двигали.

В тени находился человек. Рука Страта метнулась к мечу, но ее остановили взмах плаща и вытянутая вперед ладонь колдуньи.

— Это Стилчо.

Страт бросил меч в ножны.

— Помощь? — спросил он.

Если мурашки еще не ползали у него по спине, этого оказалось достаточно: пасынок, вот кто это был.., один из лучших псевдопасынков, оставшихся здесь; о боги, он сам хвалил его.

А теперь его дух шляется у моста. Это неспроста; именно здесь царь нищих достал Стилчо.

И убил, как клялся Вис.

Да, Стилчо умер в ту ночь.

Прогремел гром.

— Уже близко, — сказала Ишад, глянув на небо, когда они вышли из тени моста, втроем и в то же время вдвоем. Над головой еще светили звезды, но юг уже непрерывно полосовали молнии; ветер трепал реку, ревел в деревьях, растущих ниже по течению, на дальних южных террасах.

Следом за Стратом шел труп. Случайно бросив на него взгляд, он увидел, что тот стал мертвенно-бледным, контрастируя с черной одеждой: капюшон откинут, а темные юношеские волосы — Стилчо был щеголем — по-прежнему ухоженны. О боги, зачем?!

Повернувшись к нему спиной, Страт полез вверх по склону.

Ишад, подобная бестелесному духу, следовала за ним, черная, будто тень на фоне кустарника, пока не растворилась в других тенях. Страт ускорил шаг, услышав позади себя шаги Стилчо, идущего по его следу, словно сама смерть.

Сверкали молнии, трещал гром. Страт взобрался на гребень;

Ишад уже была рядом, схватив его за руку.

— Змеи, — напомнил ее голос, среди рева надвигающейся бури, — Ступай тише.

***

Порыв ветра вихрем ворвался в окно, и теперь; со смертью, свечей, в комнате лишь теплился огонь в очаге.

— Ваше преосвященство, — тихо, но настойчиво позвал слуга.

Внизу, раскинувшийся под холмом, Санктуарий лежал темной массой; немногочисленные огни были сметены надвигающейся грозовой стеной, казалось, даже звезды погасли. Единственным светом были зарницы молний в нависших тучах.

— Ваше преосвященство.

Жрец повернулся, уступая руке, дергающей его за рукав, и увидел в тусклом свете очага дворцового гвардейца, взъерошенного ветром, растрепанного.

— Зэлбар?

— Ваше преосвященство, из дозора вернулись только двое — кто-то напал на них. Кто — они не знают. Еще одного они потеряли по дороге назад…

— Ваше преосвященство, — расталкивая слуг, за спиной Зэлбара появился еще один стражник. — Горят склады Агалина…

***

— А теперь этого.

Кама пустила стрелу в согнутую фигуру, но промахнулась.

Ветер отнес стрелу в сторону; темная фигура мелькнула мимо, вдоль причала, где раскачивались и бились друг о друга рыбацкие судна. Темные корпуса бейсибских кораблей, словно пьяные, натягивали цепи — недосягаемые отсюда.

— Черт побери!

С косами, развевающимися по ветру, Кама соскользнула с конька крыши и, уперев ногу в водосточную трубу, остановилась У желоба. Вспыхивали молнии, грохотал гром.

— Слишком сильный ветер. От стрел никакого толка… Вниз, спускайтесь вниз.

Прыгнув с крыши, одной рукой балансируя, а в другой держа лук, Кама налетела на кучу ящиков, удержала равновесие и, соскочив на землю, оказалась.., лицом к лицу с толпой бейсибцев.

— Прочь отсюда! — крикнула она, размахивая луком. — Прочь, убирайтесь…

Они что-то залопотали в ответ на своем языке. Один метнулся в сторону, остальные последовали за ним, словно мыши при пожаре, и побежали к докам…

Рядом с Камой возникла еще одна тень — ее напарник с арбалетом наготове.

— Лунатики, — ухмыльнулся он. — В доках заваруха, а бейсибцы с шумом и суетой бегут в самую ее гущу.

Один бейсибец упал; какой-то снайпер достал его стрелой; остальные добежали до воды, скидывая на бегу одежду; бледные тела, изогнувшись, посыпались в воду — одно, три, пять, дюжина…

— Смотри! — воскликнул напарник Камы.

Какое-то время она только и делала, что смотрела, считая происходящее самоубийством (пловец из нее был неважный, а вода казалась черной и страшной).

— Корабли, черт возьми, они плывут к своим кораблям!..

Кама невольно восхитилась силой духа бейсибских моряков, рискующих жизнью ради судов.

***

Ветер ревел, заставляя стонать деревья. Затрещав, рухнула ветка; маленькие облачка опавших листьев и мелких ветвей носились в его холодном потоке. Ветер дул вдоль лачуг, чьи огоньки, точно сторожевые костры, светили во мраке.

Они сидели, притаившись, в кишащем змеями угодье под завывание ветра и треск молний.

— Вашанка пропал, — запричитал Страт, чьи остатки логики ветер разорвал в клочья. — Пропал…

— Отсутствие бога тоже имеет свои плюсы, — возразила Ишад.

Ветер сорвал ее капюшон. Волосы чернилами разлились в темноте. Молния осветила лицо ведьмы, а ее глаза, когда она обернулась к Страту, загорелись сами собой.

— Например, хаос.

— Мы идем туда?

Это было самое последнее место, куда хотел бы идти Страт, но он сжал в руке меч и собрал обрывки мужества. Может, внутри тепло. Здесь он промерз до мозга костей.

— Терпение, — сказала Ишад и протянула руку. — Стилчо.

Пора.

Тишина. Вытерев слезящиеся глаза, Страт повернул голову.

Непрерывные вспышки молний осветили подобное маске лицо, застывшее в ужасе.

— Нет, — сказал Стилчо. — Нет, я не хочу.

— Это необходимо, Стилчо. Тебе это известно. Я знаю, ты найдешь дорогу.

— Я не хочу… — детский дрожащий голос.

— Стилчо.

Но он, шатаясь, рухнул ничком, словно мертвый, под ноги Страту. Страт в отвращении отпрянул назад, едва сохранив равновесие, и заморгал, ужаленный ветром.

— Черт возьми…

А голос колдуньи продолжал нестись из темноты:

— ..Найди его, Стилчо, найди его, приведи его сюда — он придет. Он придет. Он придет…

Страт совершил ошибку, подняв голову в тот самый миг, когда начался процесс материализации: появилось нечто покрытое красными полосами, и мало что человеческого было в нем; но Страт узнал лицо, которое видел в течение долгих лет.

— Джанни…

Зверски убитый пасынок, шатаясь, принял человеческий облик — того Джанни, каким он был до того, как ведьма-ниси провела с ним ночь.

— Она твоя, Джанни, — донесся издалека шепот Ишад. — Стилчо, возвращайся. Туз…

Его боевое прозвище. Он никогда не говорил его ей.

— Возьми ее, — шептала колдунья. — Возьми ее.

Джанни повернулся, точно отражение в бронзе, и какими-то неуверенными рывками двинулся вперед. Его уход обозначил присутствие еще одного человека, более осязаемого: Стилчо, спотыкаясь, поднялся на ноги, цепляясь руками за ветви. Страт, униженный тем, что оказался последним, двинулся следом.

— Джанни, подожди, черт возьми!

Но ничто не могло остановить странное существо. Оно не обращало внимания на ветер и ветки. Вытянув вперед руки, Страт стал продираться сквозь кустарник, догоняя Стилчо, и напоролся на торчащий сук, сломав его кожаной курткой. Но ветер проглотил этот треск.

Колючки рвали одежду Страта; впереди виднелась стена дома, а Джанни был уже далеко, уменьшаясь по мере того, как бежал вдоль берега, и вот он уже исчез в темноте за стеной из речных валунов и дубовой дверью.

— Джанни!

Теперь не было нужды в тишине. Однажды Джанни уже проиграл ведьме — теперь он один там, за барьером — одним богам известно, что…

— Джанни!

Страт кинулся не в дверь, а к окну, отодрал полусгнившее дерево ставней и ворвался внутрь. Ослепительный свет. Болевой шок пронзил его костный мозг и поверг на пол. Страт ударился головой, его меч — о боги, где? — онемевшие пальцы не чувствовали его; Стилчо тоже был внутри дома, он полз, нанося удары…

Страта обвило кольцо, живое, шевелящееся. Закричав, он сбросил его с себя и упал на колени — змея, подсказало движение; Страт с криком нанес удар, змея свилась клубком, ударила в ответ. Боже, сколько их. Катаясь по полу, Страт что есть силы рубил мечом по извивающимся кольцам. Стилчо отсек змее голову; она начала кричать. Кольца другой прошли сквозь Джанни, который продолжал двигаться вперед. И Роксана — ведьма Роксана стояла посреди комнаты — черная в сердце огня, столб мрака. Ее волосы трещали от энергии, исходившей от пальцев и лица. Ее рука поднялась, указующе, сверкнуло пламя. На фоне огня Джанни тоже стал черным, тенью, ничем более.

Страт попытался подняться, бросился вперед.

— Вернись!

Это был Стилчо, схвативший его и удерживавший на грани, которой Страт не увидел, за которой было падение вниз, вниз в темноту…

Джанни обвил ведьму руками, их окутали молнии, сверкающие тут и там, словно вены, и загремел гром. Свет озадачил Страта: пронзив окружающий мрак, он рассыпал на мелкие кусочки сцепившуюся пару и с оглушительным грохотом захлестнул их.

Темнота. Запах паленого.

— Джанни? Джанни? Стилчо…

***

Ветер утих. Утих так внезапно, словно наступила смерть, последовав за раскатом грома невдалеке.

Вышедшие на рейд суда рассыпались в беспорядке, не подгоняемые ветрами, не сдерживаемые канатами.

— О боги! — выдохнула Кама.

***

— Молния попала куда-то у берега, — как всегда почтительно, произнес слуга.

Молин Факельщик, стиснув подоконник, ощутил, что его сердце снова забилось.

— Это точно.

Но куда именно, он не смог определить. Вдалеке во тьме расцветало зарево — и не одно. Пожары полыхали тут и там.

Но пока ни одного крупного.

И ничто не пробилось сюда.

***

Он хотел бы выбросить это из памяти. Они уже почти вернулись назад, когда к нему вернулся слух; большую часть пути он ковылял один, шатаясь то в одну сторону, то в другую, точно пьяный. Иногда Стилчо подхватывал его за талию, иногда Она брала его за руку…

…Огонь, другой огонь, мирно горящий в очаге. Запах трав.

Мускуса.

Расплывчатое лицо Ишад. Она стояла на коленях у его кресла возле очага, освещенная мягким светом. Ее капюшон был откинут. В волосах играл свет.

— Джанни… — сказал Страт. Это было первое, что он произнес.

— Тебя привел Стилчо, — ответила Ишад. Она наклонилась к столу. С переливчатым звуком заструилось вино, благоухая. Ишад предложила Страту кубок. Он сел.

Рассудку требовалось время, чтобы собрать воедино мозаику.

Страт сидел, уставившись на огонь, каждой клеточкой ощущая боль.

— Джанни?..

— Отдыхает.

— Он мертв. Мертв, оставьте его мертвым, черт возьми… — думы о Нико, о его горе, о его напарнике. Это разобьет ему сердце. — Разве не лучше человеку оставаться мертвым?

— Я бы использовала других, если б могла Но другие души трудно заполучить. А его можно вызвать без особых усилий.

Стилчо наловчился совершать этот путь туда и обратно.

Шаги рядом. Вытянутое лицо Хаута.

— Ты можешь идти, — сказала Ишад, поднимая на него взгляд. — Зайди в особняк в пригороде. Их нужно обнадежить.

Взяв плащ, Хаут удалился. Мгновенная прохлада — открылась и закрылась дверь. Задрожал огонь.

— Роксана? — вопросил Страт.

Ишад вложила кубок ему в руку. Сомкнула на нем его пальцы.

— Могущество имеет и обратную сторону. Мало хорошего в том, когда тебя прерывают во время такого сильного заклятья.

— Она мертва?

— Если и нет, ей весьма неуютно.

Страт выпил вино — одним большим глотком. Оно смыло привкус паленого. Взяв у него кубок, Ишад отставила его в сторону. Положила голову ему на колени, глядя на огонь, словно обыкновенная женщина. Потом, повернувшись, посмотрела пасынку в лицо. Пульс участился, охвативший Страта холод растаял; мир, казалось, стал бесконечно далеким.

— Пойдем в постель, — предложила Ишад. — Я согрею тебя.

— Надолго?

Она закрыла глаза. На мгновение Страту опять стало холодно.

Но вот она открыла их, и в комнате вновь потеплело, а по жилам его побежала кровь.

Ее рука нежно сжала его ладонь. Склонившись, Страт прикоснулся к губам Ишад, ни о чем не думая, не пытаясь что-то вспомнить или заглянуть в будущее. Он попал в этот дом, потому что время Рэнке, похоже, скоро кончится. И его тоже. А время, как он понял за время службы, не является ничьим другом.

***

— Чертовщина, — сказал Зэлбар, оттирая перепачканное сажей лицо. Ужас на мгновение вновь охватил его, но он быстро взял себя в руки. — Прошу прощения, ваше преосвященство…

— Докладывай.

— Пока мы насчитали дюжину убитых, что просто валяются на улицах. У одних перерезано горло, другие заколоты.

— Разве это ново для Санктуария, — с жалостью глянул на цербера Молин, — дюжина трупов на рассвете?

— Двое у дверей Сифиноса, один у Элиноса. Три у Агалина…

Ниси. Все до одного.

***

— Эй! — крикнул кто-то. — Эй!

Страт, бросив поводья, ехал по мостовой. Он заморгал, глядя на солнце и привычные улицы Санктуария, потом, схватившись за луку седла, с удивлением уставился на человека, остановившего его коня, — простого торговца. Вокруг нарастал недовольный гомон. Воин смутно сообразил, что его конь зацепил тележку с товаром. Он беспомощно уставился на старика, с тревогой глядевшего на него: темный илсиг, узнавший ранканца, причину всего нехорошего, что может случиться с человеком днем на улицах Санктуария.

На булыжной мостовой осколки стекла; вывеска на одном кольце; всюду кучи мусора. Но торговля идет. Гнедой потянулся за яблоками.

Страт ощупал себя, ища кошелек. Пропал — как, он не помнил.

Надо бы бросить торговцу монету, заплатить за ущерб и забыть обо всем, но его уже обступили со всех сторон, мужчины и женщины, молчаливые во взаимном смущении, взаимной ненависти взаимной беспомощности.

— Извините, — пробормотал Страт и, подобрав поводья, медленно направил коня вниз по улице.

Обворованный — и не только по части денег. Обширные дыры зияли у него в памяти: где он был, что видел?

Роксана. Ишад. Он помнил, что вернулся в домик у реки. На этом воспоминания обрывались.

Инстинктивно Страт ощупал горло. «Ты всегда ошибался насчет меня», — сказала колдунья.

Солнце стояло высоко. Торговцы нахваливали свой товар, хозяйки подметали порожки домов.

Надо было бежать от ворот дома, и он был бы спасен, но, подобно своему гнедому, Страт выбрал дорогу и запутался, верный избранному пути и принципам.

Я что-то обещал, с содроганием осознал он наполовину обретенное воспоминание.

О боги — что?

## Эндрю Дж. ОФФУТ. ПОВСТАНЦЫ НЕ РОЖДАЮТСЯ ВО ДВОРЦАХ

Если предложить приз за самый отвратительный и зловонный притон в Санктуарии, «Кабак Хитреца» отхватит его обеими руками. Кстати, о руках. Опустите их вниз, поближе к поясу с деньгами и оружием… Кабак этот стиснут на невообразимом тройном перекрестке Кожевенной улицы, улицы Проказ Странного Берта и северо-западного изгиба Серпантина (рядом с Парком Неверных Дорог). Эти «улицы» — для тех, кто не против некоторой вольности и даже откровенного издевательства в терминологии — расположены в той части города, что зовется Лабиринтом. В его глубине — этой зловещей проклятой дыре во всем Санктуарии, а возможно, и на всем континенте (давайте не будем говорить о планете).

Всем обитателям Лабиринта и большинству Подветренной известно, где находится «Кабак Хитреца», но спросите их точный адрес, и никто не сможет указать его. Адрес этой забегаловки — не петляющее звено Лабиринта, называемое Серпантином; никто не скажет вам, что она на улочке, именуемой Кожевенной улицей; и уж, конечно, вам не назовут в качестве адреса улицу Проказ Странного Берта. «Кабак Хитреца» стоит там, на этом тройном углу, на этом уродливом перекрестке, где юный подражатель Ганса бестолковый Этавал получил удар волшебной тростью пару лет назад и где Менострик-Ложноприверженец, спасавшийся от кого-то бегством в весьма нетрезвом состоянии, поскользнулся на куче человеческих экскрементов и буквально прокатился по всем трем улицам, пока не остановился в зловонной, но подвернувшейся весьма кстати сточной канаве, обернувшись вокруг угла так, что его голова оказалась на помосте тротуара Кожевенной улицы, а ноги — в Парке Неверных Дорог. Это то место, где встречи постоянно перерастают в ссоры, потом в драки и даже побоища. Хитрый лекарь по имени Аламантис мудро снял помещение вверх по Кожевенной улице, нанял страшного на вид свирепого непьющего телохранителя и стал оказывать первую помощь пострадавшим на улице. Плату он брал вперед, спал большую часть дня и богател, да будет он благословлен и проклят.

«Кабак Хитреца»! Во имя Отца-Ильса, Хитрец заболел падучей и умер три года назад, но забегаловка по-прежнему звалась так, потому что никто не хотел признаться в том, что владеет ей, и взять на себя ответственность.

С другой стороны, со времени той Бейрыбьерожесибско-колдовской потасовки в «Распутном Единороге» и последовавших за ней эдикте и рейде — или рейде и эдикте, кто из власть имущих будет заботиться о любезности, когда в дело замешан Лабиринт — дела в «Хитреце» пошли в гору, словно прилив, когда луна в зените; или луна, когда небеса благоприятствуют ей; или небеса, когда боги ладят друг с другом. Кто-то стал богатеть в «Кабаке Хитреца», да будет он благословлен и проклят. Или она.

«Хитрец» и был тем местом, где встретились два бунтовщика-патриота, поджидая появления приглашенного гостя. В городе, захваченном сначала крутыми ранканцами, а потом еще более крутыми пучеглазыми из-за моря, бунтовщики-патриоты не смели назначать явки в замечательных заведениях фешенебельной его части, таких, как «Золотой Оазис», «У Гарри» или даже «Золотая Ящерица».

Эта пара ждала уже довольно долго, и один из парней, увешанный ножами, нервничал, вдребезги разбив кувшин с вином, две кружки, мизинец невинного соседа, плохо сколоченный стул и свое настроение.

— Было бы неплохо, если б этот сукин сын поторопился и пришел сюда, — сказал он, звали его Зип, и у него были такие глаза, что куда лучше смотрелись бы из-за решетки.

Второй, нахмурившись, с отвращением уставился на стоявшую перед ним кружку.

— Нет никаких оснований говорить так — тебе ведь неизвестно, кто его мать.

— Как и его отец, Джес.

Джес, пожав плечами, попытался улыбнуться на это замечание.

— Прекрасно. Тогда называй его ублюдком, но только оставь в покое женщин.

— Господи, до чего же ты чувствительный.

— Верно.

Зип ничего не сказал о том, как характеризует женщину само существование ублюдка, он просто не подумал об этом. Его ум не привык к логическим построениям и прочим мудрствованиям.

Он был бунтовщиком, а не мыслителем. Хотя едва ли был повстанцем-патриотом, как все о нем думали. Просто ему очень нравился один последователь Шальпы-Быстроногого, и он пытался подражать ему — до недавнего времени. Но теперь потерял к нему всякое уважение.

— Он ублюдок, — констатировал Зип. — Ублюдок. По рождению и по натуре.

На этот раз Джес позволил себе улыбнуться:

— Отлично, Зип. О, трактирщик снова пялится на нас.

Настоящее имя Джеса было Кама, и у нее не было ничего общего с Зипом, если не считать того, что сегодня вечером она оделась подобно ему. И вдруг сделала одно из тех ошеломительных открытий, что так неожиданно обрушиваются на ничего не подозревающих людей: ей нравился Зип, и нравился очень.

— О нет! Если мне придется опять заказывать эту прокисшую кошачью мочу, я — о.., вот он, этот сукин сын.., этоту.., наконец-то, — выдохнул Зип, глядя в сторону входа. Каме не пришлось поворачиваться, чтобы увидеть дверь: они выбрали такие места; которые давали возможность отмечать всех входящих, не привлекая к себе особого внимания.

Дверной проем «Хитреца» был украшен тридцать одной косичкой болтающихся сайрских веревок, каждая из которых была завязана тридцатью одним узелком, в точности с поверьем. Они чуть-чуть не доставали до замызганного деревянного пола. Вот через это подобие штор и прошел только что похожий на призрак, гибкий молодой парень среднего роста, выше средней представительности, с задумчивой самоуверенностью, сквозившей в его лице, осанке и походке. Он был несколькими годами моложе Зипа и одет во все черное, если не считать ярко-красного кушака.

Волосы цвета воронова крыла вились над ониксовыми глазами, заставлявшими встречных уступать ему дорогу. Нос с горбинкой был словно позаимствован у орла. Красивые плечи, а уж о бедрах не стоит и говорить.

Оружия было на нем столько, сколько украшений на проститутке, вышедшей на свою ночную работу. Поверх кушака был застегнут шагреневый пояс, с него на левое бедро свисал кривой кинжал, а на правое — ибарский нож с лезвием длиной в локоть.

Отделанный медью кожаный наруч, опоясывающий правое предплечье, скрывал длинный иссиня-черный метательный нож без рукоятки и эфеса. Как и напульсник из черной кожи на запястье левой. Почти каждому посетителю «Хитреца» было известно, что костяная ручка за голенищем левого сапога была рукоятью ножа, спрятанного за мягкую кожу. (Они ошибались — сегодня он переложил его в другой сапог, откуда он не торчал.) Возможно, у парня были и другие клинки, а может, и нет; слухи ходили разные.

Из-под черных бровей парень презрительно оглядел заведение, словно был владельцем и хотел завтра с утра пораньше превратить его в скобяную или рыбную лавку. В действительности же он владел только надменным имперским орлом, которого от нечего делать стащил с крыши казармы Третьего отряда и использовал в качестве писсуара; а еще в течение некоторого времени он владел сэванхом — врученный принцу самим императором жезл — символ власти ранканского губернатора он похитил прямо из дворца (в который, как всем известно, нет тайных ходов) и вернул за выкуп законному владельцу, приятному доброжелательному юноше примерно его лет.

Тот еще тип, этот зловеще выглядевший парень сказал однажды ранканскому принцу крови, что убивать — удел принцев и ему подобных, а никак не воров; но, однако, убил двух человек за одну ночь, в первый и последний раз, ради человека, которого уважал, но не мог полюбить. Рожденный в квартале Подветренной от случайной связи, он очень нуждался в уважении, будучи уверен в том, что смог подняться над Низовьем. Хотя Лабиринт был выше Подветренной, ну, может, на толщину паутины.

Четверо в «Хитреце» поприветствовали его. Но никто из них не был тем, кто ему нужен. Парень обвел зал глазами цвета оникса, и, когда его взгляд коснулся Зипа, тот сделал условный знак, сунув в нос палец. Парень и вида не подал, что заметил это, продолжая осмотр зала, кивнул кое-кому, небрежно поприветствовал девушку по имени Минеи (подмигнувшую ему), краем глаза отметил двух парней Зипа за три столика от главаря. Потоптавшись немного на площадке, он спустился на ступеньку вниз, в тускло освещенный, насыщенный парами алкоголя зал «Хитреца».

— Думаю, я сяду вон к тем двоим, — чуть ли не царственно сказал он знакомому, который окликнул его по имени. — Поосторожнее с этим дешевым пивом, Мальду! Ахдио варит его из отбросов в сарае.

Когда он проходил мимо, Мальду громко сказал:

— Хорошо, Ганс! — А затем тихо добавил двум своим приятелям:

— Видите? Я же говорил вам. Мы с Гансом старые кореша.

Помните, я вам рассказывал, как он в свое время надул старину Щайва, скупщика краденого — я хотел сказать, менялу, ха-ха?

Ганс опустился на стул за круглый столик на троих, где его ждали Кама и Зип. Глянув в сторону стойки, он поднял правую руку над головой, сжал ладонь в кулак и выпрямил три пальца.

Трактирщик, кивнув, отправился наливать три кружки хорошего пива, сдувая пену, чтобы обслужить честной порцией тех, кто за это платит.

— Хочешь, чтобы я сказал, что не узнал тебя в этом черном парике и с отвислыми усами? — спросил Ганс Зипа. — Ладно, я не узнал тебя.

— Ганс, — сказал обыкновенно коротко стриженный и гладко выбритый Зип, — это Джес. — И гораздо тише поспешно добавил:

— Сегодня вечером.., а вообще, это Кама.

Заложник Теней посмотрел на девушку — тоже с усами — она была такой высокой, а грим такой искусный, что он никогда не признал бы в ней женщину. Но и тени удивления не промелькнуло в его глазах.

— Любой друг Зипа, — любезно произнес он, — на подозрении.

Девушка часто заморгала, но, быстро взяв себя в руки, ответила:

— Взаимно.

Черные-черные близко посаженные брови Ганса взметнулись вверх, в глазах вспыхнули искорки, уголки губ поползли в улыбке. И остановились. Ганс снова перевел взгляд на Зипа.

— Мы тебя заждались, — проворчал повелитель улиц Подветренной.

Шедоуспан ничего не ответил.

Ахдио принес на подносе три эмалированные кружки; в «Кабаке Хитреца» не было официанток — зачем создавать себе дополнительные хлопоты. Все знали, что после закрытия тощий помощник трактирщика уходил домой, Ахдио оставался один.

Почему-то думали, что он родом из Тванда (это не было правдой), и знали, что он очень силен. Ходили слухи, что он убил много людей, и это было правдой, многие утверждали, что видели, как он уложил Мрсеваданского скакуна ударом кулака по голове, и это тоже было правдой. Плетеная кольчуга, что он носил, определенно была необычным одеянием для трактирщика, но за последнее время стала частью обстановки «Кабака Хитреца». Разумеется, для владельца она служила еще и по прямому назначению — защищала его тело. Итак, Ахдио заведовал таверной «Кабак Хитреца», убил человека (и не одного), свалил коня (здоровенного серого жеребца с белыми чулками, раз уж об этом зашла речь) одним ударом по голове, иногда вмешивался в драки, носил кольчугу и после закрытия не выходил на улицу, а спал наверху в обществе двух весьма отвратительного вида котов. Ахдио не был глупцом.

— Три кружки наилучшего пива. Да, за этими двумя уже кое-что числится.

— Чудненько. Этот круг за мой счет, — сказал Ганс.

Улыбка Ахдио была открытой и дружелюбной.

— Ты.., э.., хорошо провел ночь, Ганс?

— Нет, — ответил вор, одним глотком ополовинив содержимое кружки, которую поставил перед ним трактирщик, и не обращая внимания на печальное выражение, с которым повстанец-патриот поглядел на изрядно оскудевшую емкость.

Ахдио, никогда не видевший, чтобы Ганс так пил, решил ограничиться лишь междометием: «А!»

— А, — эхом повторил Зип, предчувствуя какой-то рассказ. — Но.., ты же не пьешь, Ганс!

Шедоуспан посмотрел на него и допил пиво.

— Как видишь, я только что сделал это, — возразил он, а его изящная темная рука тем временем подвинулась к кружке Камы/Джеса. Ганс перевел взгляд на Ахдио, чья туша заслоняла собой весь зал. — Я пришел сюда, чтобы встретиться с этими людьми, и я опоздал. Надеюсь, ты не допустишь беспорядков, чтобы мне не пришлось искать другое место для разговора.

Трактирщик кивнул, не шевельнув ни единой мышцей лица.

Шедоуспан кивнул в ответ.

— Это хорошо Ахдио, — сказал он, отвлекаясь, чтобы нанести значительный урон содержимому кружки Камы. — А вот ночь, Ахдио, была плохой. Я убил пучеглазого.

Зип удивленно заморгал, потом, ухмыльнувшись, многозначительно посмотрел на Каму, вернувшую ему такой же взгляд.

— Для Санктуария это хорошая ночь! — с воодушевлением произнес Зип.

— Пучеглазый? — спросил Ахдио. — Кажется, я не знаю его.

Или ее?

— Пучеглазый, — раздельно сказал Ганс, не мигая глядя на трактирщика.

— А! — снова улыбнулся Ахдио. — Одну из этих жаб! Это хорошая ночь для нас всех! Принесу еще пива. Три кружки самого лучшего — за мой счет.

Шедоуспан кивнул, его губы вновь поползли в улыбке. Трактирщик направился к стойке. Когда он проходил мимо одного из посетителей, тот протянул руку и тотчас же отдернул ее, дуя на кончики пальцев, мгновенно лишившихся кожи. Кольчуга Ахдио из сплетенных впятеро и расклепанных колец была настоящей.

— Дерьмо! — выругался посетитель.

— Уже несу, — бросил в ответ Ахдио.

Среди всеобщего смеха Зип склонился вперед.

— Как это случилось, Ганс?

(Он держал руки подальше от пива, заказанного Гансом. Шедоуспан не был убийцей, вел спокойную жизнь, имел в последнее время множество любовниц, и, судя по всему, его жажда в этот вечер была искренней.).

Ганс, казалось, пытался расслабиться. Его плечи заметно опустились, он чуть глубже уселся на круглом стуле.

— Это.., существо остановило меня. Понимаете, словно хозяин города? Надменное, самоуверенное, ждущее, что я буду пресмыкаться червем у его ног. Когда я не сделал этого, оно стало хамить. Я некоторое время терпел это, потому что торопился на встречу с вами. Но оно не унималось. Не могло понять, почему я молчу, когда должен бы лизать ему ноги. Наглело все больше и больше. Когда же мне это надоело, я вежливо спросил: кто был рыбой, его папа или мама. Оно восприняло это как оскорбление — одному Ильсу известно почему — и потянулось за оружием.

Он замолчал; собеседники удивленно смотрели на него. Заметив, что кружка Камы уже тоже пуста, Ганс спросил:

— «Не будешь?» — и, взяв кружку Зипа, залпом осушил и ее.

«Замечательная завязка для драмы, — подумала Кама. — Ранканская женщина-воин, переодетая мужчиной, в дерьмовой таверне среди илсигов». Она спросила:

— А что было потом, Ганс?

Тот свободно подался вперед, уперев локти в стол.

— Джес, не пугайся, когда я прикоснусь к твоему левому плечу.

Кама/Джес непонимающе уставилась на вора.

— Ну, хорошо… — начала было она и увидела стремительное движение, ощутив прикосновение к левому плечу, но вот Ганс уже вновь сидит, поставив локти на стол и глядя на нее безучастными глазами цвета дна колодца в безлунную ночь. — Ты… — она осеклась, заметив, что повысила голос. Сглотнув, как можно спокойнее она продолжила:

— Я.., поняла. Ты очень быстр.

Зип деланно рассмеялся. Как и Ахдио, поставивший на стол еще три кружки.

— Ты ранканка, — сказал Ганс так тихо, что услышала только Джес/Кама. Она кивнула, пораженная.

— Ты действительно сегодня завалил одного из них, Ганс?

Шедоуспан кивнул:

— На Набережной, Ахдио, тремя дверями ниже улицы Запахов.

Улыбка Ахдио была искренней.

— Вот это мне по душе. Но как? Извини, но я хочу знать подробности. Может, расскажешь?

— Оно напало, — лениво потянувшись, Ганс похлопал по кожаному с медными заклепками наручу на правом бицепсе. — В глаз. В правый глаз. А кровь вытер о его тунику.

Ахдио сиял.

— Не возражаешь, если я пущу об этом словечко?

— Полагаешь, это неопасно?

— Думаешь, у них есть соглядатаи даже здесь, в Лабиринте?

— Думаю, да. Половина присутствующих в этом зале за хороший куш продаст родную сестру, и ни один не выдержит пытки.

Так что лучше не надо, Ахдио.

Великан вздохнул:

— Мой рот на замке. Вы трое выглядите так, словно предпочли бы отдельный кабинет.

Зип и Ганс в унисон кивнули.

Минуту спустя Шедоуспан и Кама, громко пожелав Зипу спокойной ночи, пробирались между столиками в глубь таверны.

Маленькая комнатка за стеной стойки бара была простой, с тем же полом и стенами, украшенными лишь развешанной на них утварью и кастрюлями да стоящими в углу двумя полными кожаными мешками. Стол был квадратный, а стулья — грубые, но добротные. Помимо этого, в комнате находились десятка два бочонков пива и огромных размеров рыжий кот с отжеванным ухом, беспокойным хвостом и зловещим взглядом. Он внимательно смотрел на Ганса. Вор не очень любил кошек, как и всех прочих животных, способных выдержать взгляд человека. А этот к тому же выглядел так, будто на завтрак закусывал здоровенными живыми собаками.

— Это друзья. Нотабль, — сказал Ахдио коту. — Извините меня, — тихо добавил он, потрепав по плечу Ганса. — Друзья, Нотабль. Спи.

Лениво моргнув, Нотабль не издал ни звука, продолжая неотрывно смотреть на Ганса. Кама вела себя так, будто кота нет и в помине, а Ганс в ответ тоже уставился коту в глаза. Пока они стояли так, Ахдио отошел к стене и отодвинул бочонок, весивший несколько сот фунтов. Потом еще один. Присел на корточки.

Когда послышался стук Зипа, трактирщик уже был готов открыть потайную дверцу; он подвинулся, и Зип на четвереньках пробрался в комнату. Ахдио закрыл лаз, запер оба засова и задвинул бочонки на место. Извинительно потрепав по плечу Зипа, он указал на стол и стулья и собрался уходить.

— Да, — произнес он, остановившись в дверях, — если что-нибудь понадобится, я пришлю Трода.

— Кто такой Трод? — спросил Зип, а Ганс предположил:

— Ты хочешь, чтобы мы не вставали и не подходили к двери, Ахдио. Это из-за кота?

— Он чертовски хороший кот, Ганс. Однажды ночью сюда попытался проникнуть вор, но Нотабль заорал так, что распугал всех грабителей до Рвотного бульвара. Другой тип однажды поздно ночью тащился за мной, замыслив дурное, но не успел он достать из ножен свою тыкалку, как Нотабль прогрыз дыру в его правой руке. Он любит пиво, но берет его только из моих рук. Зип, Трод — это мой помощник. Знаешь, его еще зовут Тощий. Хороший парень. Из Тванда, сын моей кузины.

Прекрасно зная, что Ахдио родом отнюдь не из Тванда, Ганс решил, что эти слова о Троде (или Тощем) также далеки от истины.

Ну и что? Ахдио есть Ахдио; Трод его помощник, а Зип и как-ее-там-Джес — оба переодеты; и кому какое дело, сколько лжи угнездилось в этих стенах.

Но в отношении рыжего кота Нотабля Ганс безоговорочно поверил всему.

Когда трактирщик покинул их общество, Ганс тут же предложил:

— Перейдем к делу. Зип, ты стал вожаком шайки, называемой Национальный Фронт Освобождения Санктуария, и недавно едва не поплатился жизнью. Акцент этой женщины выдает, что она из Рэнке и, судя по движениям, воин. Значит, союз против пучеглазых? Но какое это имеет отношение ко мне? Я не вмешиваюсь в политику.

— Народный Фронт, — поправил Зип. — «Н» в НФОС означает «Народный», а не «Национальный». Не буду отпираться, насчет Камы ты прав — она из Третьего отряда ранканских коммандос. Как и мы, они жаждут сбросить жаб. Рыбоглазых. Но это случится не завтра и не к следующему празднику Эши. Нам нужно больше признания, больше денег, больше надежных людей.

Ганс не только не трогал кружки с пивом, но даже не смотрел в их сторону.

— Денег у меня нет, человек я ненадежный, и у меня нет желания присоединяться к Народному Фронту, — пожал он плечами. — А признание вы получите, когда покажете, что способны не только писать кровью воззвания на стенах «Распутного Единорога», навлекая этим неприятности на Беспалого и других людей.

— Это сделал не НФОС и не я, Ганс. И ты прав, затея была пагубная. Но эти жабы, явившиеся туда в поисках приключений, не были, однако, представителями официальных властей. И, Ганс… нам известно — Каме и мне — как заполучить признание, деньги и множество последователей всего лишь одной операцией, в которой не будет пролито ни капли крови. Ни одной. Только…

— Мечтать не вредно.

Кама издала какой-то звук, но Ганс даже не глянул на нее. Он смотрел на Нотабля, увлеченно изучавшего свою левую переднюю лапу, в то время как хвост его гулял по полу за спиной.

— Черт возьми, Ганс…

— Зип!

Кама мгновение помолчала, пока Зип не откинулся назад, стараясь не показывать разочарования.

— Ганс, — сказала она, — ходит слух, что кое-кто действительно проник во дворец губернатора, действительно украл скипетр принца Кадакитиса — символ Империи — и действительно остался цел и невредим. Придумали это все или нет, доподлинно неизвестно, но это и неважно. Кадакитис скрывается, может, даже арестован, а бейса спит в покоях губернатора (вроде одна) как владычица Санктуария. Говорят, что вор, провернувший это фантастическое дело, действительно вернул сэванх принцу, получив выкуп. Возможно, попутно были убиты один-два изменника, а может, и нет; возможно, даже принц в долгу перед вором, кто знает. Все это не так уж и важно.

Она умолкла и стала ждать, но Ганс молчал. Секунд через тридцать он все же не выдержал и произнес:

— Я тоже слышал этот рассказ, по крайней мере часть его. Ну и что, Джес?

— Зови меня Камой. А вот что. Что произойдет, если кто-то вдруг растрезвонит, что сэванх в руках коренных жителей Санктуария — илсигов? Невосполнимый ущерб реноме принца и Империи, которую он представляет, вернее, представлял! Смех по всему городу. И толпы людей, стекающихся, чтобы присоединиться к тем, в чьих руках скипетр. Поток щедрых пожертвований. Но сейчас дела обстоят совсем плохо. Многих не устраивало ранканское правление в Санктуарии, но никому не нравятся рыбоглазые захватчики.

— Это точно, — пробормотал Зип.

— Правда, — согласился Ганс, глядя на Нотабля. В качестве эксперимента он хлопнул кота по лапе. Нотабль, отдернув ее, продолжал пялиться на вора.

— Думаю, мне полюбится этот кот.

— Итак, — сказал Зип, обменявшись взглядом с Камой, — если я.., если НФОС получит бейсибский скипетр, их символ власти.., и если мы распустим об этом молву, показав его…

— Около миллиона бейсибцев вцепятся тебе в глотку.

— Ну, может, сотня, — улыбнулся Зип, — но они не вцепятся нам в глотки, они будут пытаться найти нас. А тем временем все в Санктуарии будут радостно лгать им, направляя по ложному следу и присоединяясь к нам, чтобы освободить город для жителей Санктуария. Оказывать нам помощь, давать деньги и даже добывать оружие.

— Только не я, — прервал его Ганс. — Я хочу спокойно дожить оставшиеся мне годы, и потом, я не вмешиваюсь в политику.

Действительно, мы с принцем Кадакитисом почти друзья, но я илсиг, а он ранканец, и единственное, чем я могу помочь ему, это скрыться из города — в том случае, если он направится куда-нибудь подальше от Рэнке.

Кама застучала пальцем по столу.

— В этом нет необходимости. Слушай, Ганс… Рэнке тоже в беде. Дело не только в том, что Санктуарии наводнили бейсибцы.

Империя обширна, в ней живет много народов и есть много городов. Объединившееся торжествующее население Санктуария, освободившееся от пришельцев, слишком возгордится, чтобы позволить принцу вернуться во дворец губернатора, и, думаю, он будет недостаточно силен для того, чтобы сделать это самому, — она отвела взгляд в сторону. — На помощь из Рэнке тоже не приходится рассчитывать. Рэнке занят. У Рэнке неприятности.

— А правда, что Вашанка умер? — спросил Ганс.

Кама и Зип молча посмотрели на него, а вор задумался, что означает выражение их лиц.

— Так или иначе, — продолжил он, не дождавшись ответа, — вот что я вам скажу: вы наделаете много шума, убьете нескольких пучеглазых, потеряете много своих людей, а потом вас раздавят.

Если повезет, ты погибнешь на месте, и тебе не придется умирать под пыткой, Зип. У меня есть дела, и мне не по дороге с вами.

Я не вмешиваюсь в политику, Зип.

Ярость Зипа едва не заставила его выпалить: «Трус!», но он сдержался, предпочитая не говорить ничего настолько глупого, чтобы умереть прямо здесь, сейчас. Вместо этого он промолвил:

— Ганс, Ганс.., ты сказал, ты только что сказал, что убил одного!

Ганс посмотрел на него:

— Убил?

Зип вздохнул, махнув рукой:

— Слова, слова. Я не подвергал их сомнению. Я хотел сказать…

— Ты хотел сказать, что я убил. Да, у меня был выбор: бежать, умереть или убить. Вот в чем дело. Я был вынужден. Это не политика, — теперь и он вздохнул, покачав головой. — Я не говорил, что мне нравятся эти скользкие рыбоглазые создания, — я сказал, что не вмешиваюсь в политику и не присоединяюсь к политическим группам.

Зип хлопнул по столу сильнее, чем следовало бы, на что Нотабль откликнулся тихим гортанным рычанием.

— Мы не хотим, чтобы ты присоединялся к нам против твоего желания, Ганс, и нам не нужно от тебя денег. Но у тебя есть возможность сделать большое дело для Санктуария, для твоих собратьев-илсигов, навредить захватчикам больше, чем сможет сделать любой из нас.., потому что только ты можешь проникнуть во дворец и похитить скипетр бейсы.

Ганс посмотрел на Зипа так, словно тот только что предложил ему потанцевать голышом на улице. И вздрогнул, ощутив прикосновение Камы к своему запястью. Он понял, что она умна и опасна; не из тех, кто хватает руку мужчины так, как это сделала бы обыкновенная женщина. Ганс бесстрастно посмотрел на нее, но она уже отняла свою руку.

— Ганс, лишь один человек в Санктуарии и, вероятно, во всем мире способен сделать это. Нам — Санктуарию — нужен ты, Ганс.

— А как только дело будет сделано, — возбужденно произнес Зип, — мы распустим слух, будто нам помогли изнутри, они начнут подозревать своих, и никто никогда не узнает, что это твоих рук дело.

— Верно, — согласился Ганс, — потому что Ганс не собирается делать этого. Повторяю еще раз: я не вмешиваюсь в политику.

Я очень люблю жизнь. Вы сказали мне, что этот великий замысел сделает больше, чем все остальное, и никому не придется умирать. Однако то, что вы задумали, безоговорочно требует смерти одного человека.

Бросив взгляд на Каму, Зип посмотрел на лучшего вора континента.

— Хорошо, — спросил он, стукнув по столу. — Кто должен умереть?

— Я, проклятый тупица, если буду настолько глуп, черт возьми, что попробую проникнуть во дворец, стащить у ее рыбьего величества скипетр и попытаться выбраться оттуда!

Поднявшись, Ганс оттолкнул стул и уже направился было к двери, когда уперся взглядом в глаза кота, внезапно оказавшегося в двух футах от его сапог и уставившегося на него круглыми горошинами черного мрамора посреди зеленых миндалин. Прижав уши, Нотабль издал омерзительный рык.

Такой драматический выход пошел ко всем чертям из-за какого-то кота! Вздохнув, Ганс медленно опустился на стул, дожидаясь прихода тощего помощника Ахдио.

— Гнусный проклятый кот, — пробормотал он, поднимая эмалированную кружку. — Думаю, я полюблю тебя. На, пей свое пиво.

***

«Меня нельзя убить оружием, применяемым в этой области бытия, дурак ты безмозглый, вор несчастный, полусмертный ничтожный…» — сказал бог Вашанка Гансу, но Ганс вонзил в бога нож, и Вашанке пришлось умереть, успев перед смертью поразить Ганса. И все же Вашанка был прав: Его нельзя убить, и он лишь навеки исчез из пространства, в котором находятся Мир Воров — Санктуарии — и Рэнке, избранный им город, и никогда не сможет вернуться сюда, потому что был убит здесь. Вот такой парадокс! А поскольку Вашанка убил Ганса, уже не существуя в этом пространстве, значит, он и не мог убить его, и возник еще один парадокс, а парадоксам, как учит бог Ильс, нет места в жизни. рот почему Ганс, прозванный Заложником Теней и Сыном Бога, остался жив и невредим. И Ильс взирал на него:

— Ты, возлюбленный сын Тени, победил бога и возвратил Меня моему народу. Могущество ранкан исчезнет теперь, ведь Вашанка был самым сильным из богов Рэнке. Империи умирают медленно, но начало этому процессу уже положено.

И добавил:

— В течение десяти оборотов солнца ты будешь иметь все, что захочешь. Все, что пожелаешь… А потом снова предстанешь пред Моим ликом, возлюбленный Ганс, и скажешь, чего желаешь.

Когда уставший вор, порождение тени, сын бога теней Шальпы (убивший бога) возвращался домой в ту ночь, он пожелал, чтобы усталость от битвы покинула его — так и случилось; усмехнувшись, он загадал другое желание, и, когда пришел домой, она с длинными ресницами и дымчато-серыми глазами была там и ждала его в постели.

Остаток ночи был великолепен — ночи великого триумфа Ганса, ночи смерти и навечного изгнания Вашанки.

А утром в гавани появились корабли. Пришли бейсибцы.

Днем Ганс пошел в порт и размышлял, наблюдая, как корабли подходят все ближе и ближе. А потом отправился в «Орлиное Гнездо», где он сражался с богом. Теперь там не было никого.

Одни развалины. И колодец. Ганс вздохнул. На дне его вот уже много-много месяцев лежали две переметные сумы, набитые серебряными монетами (было, правда, и несколько золотых), и эти деньги принадлежали ему. Без них, как это ни странно, Гансу было ни жарко ни холодно. Он оставался вором и, как обычно, обдумывал очередное дельце или вспоминал об очередной девушке и строил фантазии о тех, кого он не может и…

Но он ведь может, разве не так? Ильс поместил в его постель Эзарию, прекрасную дочь почтенного Шафралайна. Ночь была чудесной, она прошла, настало утро, и не случилось ничего дурного. Он вздрогнул, подумав о том, что богиня любви Эши тоже делила с ним ложе. А ведь Она каким-то образом связана с Мигнариал, дочерью Лунного Цветка.., настойчиво предлагавшей Гансу держаться подальше от нее. Да, он желал ее, но с тех.., о, с тех пор так много воды утекло!

В задумчивости Ганс пешком пошел в город, на ходу строя планы. По пути ему представился случай еще раз испытать свои новые возможности, когда к нему пристал здоровенный верзила.

Ганс приготовился было к схватке, но тут пожелал, чтобы тип заснул и оставил его в покое. И увидел, как верзила вдруг зевнул и свалился, словно отпущенная занавеска. Ганс довольно долго исследовал обмякшее тело. Жив, определенно жив. Просто уснул, Вот так-так.

— Вот это да — у меня десять дней (или месяцев? ведь не лет же?) этого! Все, что пожелаю!

В возбуждении он говорил вслух, все громче и громче, сделал танцующей походкой несколько шагов и радостно вступил в город, с тысячью фантастических проектов, роившихся в голове.

Найдя свою любимую предсказательницу Лунный Цветок, он ошеломил женщину тем, что стал тискать и обнимать ее, пожелав, чтобы количество монет в той ложбинке, которую она называла дарохранительницей, удвоилось и они были бы по большей части золотыми с небольшой примесью серебра. Услышав звон, Ганс с радостью отметил недоумение на лице гадалки и некоторое неудобство, вызванное тем, что временное хранилище, расположенное между двумя подушками грудей, неожиданно стало вдвое тяжелее.

Смеясь, Ганс ушел. Так он и ходил, улыбаясь, по городу, а встречные недоумевали, чему это он так рад, когда все буквально шарахались в стороны друг от друга — ведь в порту появился флот захватчиков! Ганс же походил на ребенка с новой замечательной игрушкой, самой лучшей из всех. Пройдя квартал, он увидел красивую женщину и пожелал, чтобы она отдалась ему, после чего та тут же посмотрела на него, подошла, позвякивая украшениями, хихикая, покачивая бедрами и сверкая зубами.

— Эй, красавчик, — окликнула женщина Ганса. — Поразвлечься не хочешь?

К тому времени, когда он добрался до дома, где у него была комната на втором этаже, Ганс уже успел приметить другую и променял ее на первую, которая удалилась счастливая, ничего не ведая о том, что сказала и сделала, точнее, готова была сделать.

Ганс успел многому научиться! А какими были его уроки! Вторая женщина была ослепительно красива, с безупречной фигурой, но, когда они оказались одни на простынях за запертой дверью, вор вдруг обнаружил, что в постели от нее нет никакого толка.

И исправил это еще одним пожеланием…

С наступлением сумерек Ганс вышел из дома, испытывая небольшую боль в паху (ему пришлось расщедриться на пожелание, чтобы женщина оставила его в покое и ушла) и счастливый, ибо придумал для себя великолепное занятие: убивать богов. По дороге у него заурчало в животе. Он захотел яблоко, и первый же встречный торговец, окликнув, протянул ему великолепный плод.

Разгуливая, довольный, поедая яблоко, вор подумал: «Хочу, чтобы вон та рыжая пошла рядом со мной; мы великолепно будем смотреться вместе!» Женщина тут же исполнила его пожелание, правда, это вызвало определенные затруднения, когда появился ее муж и потребовал объяснений. Именно тогда Ганс узнал еще кое-что о своей силе. Сам от себя не ожидая такого, он пожелал, чтобы супружеская чета забыла о нем и, счастливая, отправилась домой, дабы и дальше жить в мире и согласии, и это, несомненно, было лучшее, что он когда-либо сделал ближнему своему. Разумеется, с помощью Ильса. Поразительно внимательный бог этот Ильс!

Ганс вновь направился в порт, застал там возбужденную толпу и смешался с ней. Слушая, наблюдая, думая, подмечая страхи и нелепые надежды. («Кто бы они ни были, они пришли, чтобы изгнать ранканцев и оставить нас в покое!» — Ну конечно, подумал Ганс. «Их много, и они сулят хорошие барыши!» — Ну конечно, подумал Ганс. «Они съедят все запасы продовольствия и перетрахают наших женщин». О, вот это верно!) Затем, уверенно расправив плечи, он улыбнулся и, взирая на приближающиеся паруса, пожелал, чтобы корабли развернулись, уплыли и никогда больше не беспокоили Санктуарий.

Но корабли продолжали двигаться, и Ганс уяснил еще кое-что. Некоторые дела — большие дела — даже от Ильса требуют усилий и времени! Завтра кораблей не будет! Но этого не произошло, и Гансу пришлось признать то, о чем он догадывался и раньше: не все возможно, и хотя Ильс бог, он не единственный бог, существуют и другие, и могущество его имеет границы. (С другой стороны, в этот вечер Ганс насладился сказочным ужином, в доме самого Шафралайна, просто потому, что, встретив этого богатого патриция, захотел, чтобы тот пригласил его разделить с ним трапезу… Естественно, ночь эту он снова провел в объятиях Эзарии.

А когда проснулся на рассвете, подумал, что ему стоит покинуть гостеприимный дом, пожелав, чтобы хозяева забыли про эту ночь.

По дороге домой Ганс сделал так, чтобы Эзария познала в жизни много-много счастья, и вновь сотворил несвойственное ему добро.) На следующий день необычный, отвратительный на вид заморский народ высадился на берег и заполонил город. Немного времени потребовалось, чтобы понять, что они пришли завоевывать и покорять. К полудню Ганс применил против них тридцать различных пожеланий. Ни одно не подействовало. Но когда одна из немигающих тварей пристала к нему, жестами показывая, что Ганс ей зачем-то нужен, а он пожелал, чтобы отвратительный рыбоглазый начал чихать и продолжал делать это какое-то время, так и случилось, и Ганс, усмехаясь, продолжил свой путь. Поодиночке с бейсибцами Ильс, очевидно, справлялся запросто.

Он забрел на восточную окраину города и остановился, разглядывая роскошный особняк, которым всегда восхищался. Ганс всегда хотел забраться в него, поглядеть, что внутри, и украсть что-нибудь.

— Может, попробовать? — пробормотал он, а все получилось чрезвычайно просто.

Он продал красивые вещицы, прихваченные в особняке; но пока не задающий вопросов обитатель Лабиринта отсчитывал ему монеты, дело это показалось Гансу глупым: столько хлопот, когда он мог просто изъявить желание получить денег, сколько захочет!

Разумеется, в особняке Ганс насладился страстными ласками двух рабынь и пожелал, чтобы на следующее утро их хозяину взбрело в голову дать им вольную, вручив на прощание по милому подарку. О вечный Ильс, он снова сделал это — сотворил добро!

Подсчитывая барыши, Ганс вспомнил о ранканском серебре на дне колодца в Орлином клюве и загадал необычное желание:

«Хочу, чтобы, когда я соберусь достать его, оно само поднялось из колодца и упало мне в руки». А потом: «О, хочу, чтобы она пришла сюда прямо сейчас и провела ночь — нет-нет, подарила мне замечательный темно-вишневый плащ за проведенную с ней ночь!»

Когда Ганс и девушка — ее звали Бумгада, хотя какое значение имеет имя? — проснулись на следующее утро, довольные друг другом, он вспомнил, что чего-то не хватает. Но нет, женщина повела его в город, угостила завтраком и купила ему изумительный вишневый плащ — длинный и теплый.

Они шли рядом, лениво переговариваясь, когда Ганс вдруг промолвил:

— Да, кстати, Бумма — хочу, чтобы ты забыла все, что случилось с того момента, как ты увидела меня вчера вечером, но пусть это не вызовет никаких неприятностей, и пусть впереди тебя ждет счастливая жизнь.

— Извините, — сказала женщина так, словно только что столкнулась с ним, и пошла в противоположную сторону. А Ганс долго бродил один, размышляя, что все-таки она запомнит и что запомнили рабыни, Эзария и ее домочадцы, и…

Это нужно выяснить. Мысль была отвратительная, но ведь действительно нужно выяснить, разве не так? Ганс загадал желание, чтобы по возвращении домой в постели его ожидала одна девушка. А потом пожелал непойманным обчистить десять карманов, но это дело оказалось глупым и скучным, потому как было слишком легким. Кроме того, Ганс сбился со счета, и одиннадцатая жертва с воплем схватила его за руку, так что спешно пришлось загадывать еще одно желание. Он прекратил бежать лишь через пару кварталов. Правда, в этом не было нужды. Просто неприятная выработанная за долгие годы привычка.

А вскоре Ганс обнаружил еще один предел могущества Ильса, пожелав, чтобы Темпус со своими ребятами очистил город от бейсибцев.

Куда там! Вместо этого Темпус с отрядом покинул город, а их место занял отряд недоучек, если не сказать хуже. Один из них пристал к Гансу, и он попросил бога, чтобы дурень напоролся на собственный клинок, но, когда это произошло, ему стало как-то не по себе. Пройдя несколько кварталов, Ганс остановился и вернулся назад. Так он обнаружил, что не может воскрешать мертвых.

Проходя мимо изысканной ресторации для богатеев и знати, он хихикнул вслух и пожелал, чтобы его знатно обслужили, вдруг вспомнив, что он щедро заплатил вперед. И шагнул внутрь. Час спустя он вышел, набив до отказа желудок, а хозяин и половой благодарили его, желая скорейшего возвращения.

Отдуваясь всю дорогу, Ганс ругал себя, что съел гораздо больше, чем следовало, как вдруг его поразила одна мысль. Он немедленно изъявил желание, чтобы ни одна женщина, с которой он переспал, не зачала от него ребенка. «Включая и ту, что я найду в своей постели сегодня», — подумал он, загадочно улыбаясь.

И пошел домой.

Ее звали Мигнариал, она была дочерью Лунного Цветка и однажды видела его таким, каким девушке не следует видеть ни одного мужчину, тем более такого самоуверенного и требовательного, как Шедоуспан: дрожащим, точно котенок, от вызванного колдовством страха. Она отвела его к себе домой и ухаживала за ним, а ее встревоженная мать находилась рядом и видела нежные глаза Мигни, восторженно смотревшие на Ганса. В другой раз, когда он собирался отправиться на опасное дело, о котором она даже не догадывалась, на ее лице вдруг появилось выражение крайней тревоги.

— Ганс.., о, Ганс, возьми с собой этот коричневый горшок с крестами.

С суеверным страхом он выполнил ее просьбу. Это была та ночь, когда он должен был вырвать жутко искалеченного Темпуса из кровавых рук некого Керда, человека, чье ремесло называется самым отвратительным словом на всех языках: вивисектор.

Режущий по живому, но не хирург. Как выяснилось, содержимое коричневого горшка в ту ночь спасло Гансу жизнь, и он понял, что С'данзо Мигнариал обладает частью Дара своей матери — Дара Видеть. А потом.., потом именно облик Мигнариал приняла богиня Эши, чтобы заставить Ганса отправиться на последнюю смертельную схватку с Вашанкой.

«Эши, похоже, любит меня — по крайней мере желает меня, — рассуждал Ганс, с набитым животом и в вишневом плаще возвращаясь домой. — А Мигнариал?»

Еще через несколько шагов: «Кстати, сколько ей лет?»

«О боги Илсига — какое это имеет значение? Я даже не знаю, сколько лет мне самому!»

Правда, укутанный в новый плащ и свои думы, он знал теперь, кто он и что он: сын какой-то женщины из Низовья и…

Шальпы. Бога. «Полусмертный» — назвал его Вашанка. А значит, полубог. Да, Ганс был полубогом.

Во имя Десяти Преисподних, как я могу жить с этим?

Во имя Одиннадцати Преисподних, как я могу жить, если исполняется любое мое желание? Любое, какое захочу, — это уже начинает наскучивать!

Ганс пришел домой, в свою комнату, и она была там, маленькая, прекрасная, совершенно беззащитная в своей наготе, с улыбкой усевшаяся при его появлении в кровати и протянувшая к нему точеные руки. Мигнариал, малышка Мигнариал, дочь женщины, которую Ганс любил, подспудно желая, чтобы она была его матерью.

— Дорогой! Я думала, ты никогда не придешь!

Ганс обернулся, чтобы закрыть дверь, и сделал вид, что ему пришлось повозиться с замком, на самом деле борясь со своими мыслями и чувствами.

Тогда девушка выскользнула из постели, подошла к нему.

Стройная, как ива, обнаженная, она была прекрасна в мягком свете яркой луны, что со смелой улыбкой заглядывала в окно.

Неспособный противостоять ее близости и зовущим рукам, Ганс шагнул в объятия девушки, и с поцелуями его пальцы прошлись по всей ее спине, от затылка до попки и обратно. Оба дрожали, сгорая от страсти.

— Мигни, Мигни.., что ты здесь делаешь?

Улыбнувшись, она прижалась к нему, потерлась носом о грудь.

— Тебе известно, что я делаю здесь.

— Пожалуйста.., почему ты пришла. Мигни? Почему сегодня?

Что заставило прийти тебя.., сегодня вечером?

— Просто я хочу быть с тобой, дорогой.., быть твоей.

Ганс зажмурился. О проклятье, проклятье. Шесть других вопросов получили столь же приятные, но не удовлетворившие его ответы. Все, как обычно. «Она не имеет об этом ни малейшего представления и, возможно, даже не хочет этого, — с нарастающим отчаянием подумал он, — она здесь, потому что я пожелал — и Ильс прислал ее, вот и все, и я чувствую себя.., я чувствую себя так.., так погано!»

Девушка расстегнула и сняла его пояс с ужасными ножами, аккуратно уложив все на старый бочонок, который Ганс использовал в качестве ночного столика. Повернула голову, глядя на него поверх плеча. Ганс с трудом сглотнул, затем еще раз. Он чувствовал себя настоящим чудовищем, исчадием ада.

Девушка повернула к нему лицо, держа руки за спиной, опустив голову, выставив грудь и покачивая бедрами скорее как маленькая девочка, чем соблазнительница. Однако глаза ее и голос принадлежали отнюдь не девочке:

— Ты хочешь меня Ганс?

— Ильс и Эши, кто может не хотеть тебя, Мигни? Я…

В данных обстоятельствах говорить этого не стоило — радостная улыбка озарила лицо девушки, она бросилась к нему, обвила пуками. Ганс стоял не шелохнувшись, одной рукой обнимая Мигнариал, кусая губы и желая: «О Боже! Хочу, чтобы, если я когда-нибудь пожелаю умереть, это не рассматривалось как желание!»

— О, — прошептала Мигни, обнаружив, что прижимается к крайне возбужденному символу мужского естества. Ее руки сплелись сильнее, она еще крепче прижалась к Гансу.

Он погладил ее густые очень мягкие волосы. Откровение и вдохновение разом посетили его, и он тихо произнес вслух:

— Ах, Мигни, Мигни.., хочу, чтобы ты захотела укутаться в мой новый красивый плащ и просто поговорить со мной.

— Возможно, это прозвучит ужасно, — сказала девушка, по-прежнему прижимаясь к его груди, — но знаешь, чего я хочу?

Да, он знал.

Девушка смотрелась прямо-таки опасно-соблазнительно в этом темно-вишневом плаще, особенно сидя, поджав под себя ноги (внутри плаща, благодарение богам). Да, конечно же, она помнила, что сказала ему о коричневом с крестиками горшке.

«А разве он не помнит?» — «Да». — «И он оказался полезным?» — «Да». — Он рассказал ей об этом в ту же ночь, и она была поражена, узнав, что он вызволил могущественного и, судя по всему, бессмертного Темпуса. Но ее вовсе не удивил тот факт, что она спасла Гансу жизнь.

— Это в крови у С'данзо, Ганс. Ты должен знать, что они никогда не говорят клиенту, если видят его смерть. Никогда. С'данзо не смеют вмешиваться в судьбу клиента и предначертанное богами иначе, чем советуя ему быть осторожнее.

Девушка сидела, обхватив одной рукой поджатые ноги, другой сжав его запястье, и не смотрела на юношу, прислонившегося к подоконнику. Ганс задвинул занавески, и в комнате воцарился полумрак, но никак не ночная темень.

— С другой стороны.., в отношении тех, кого мы любим, мы, С'данзо, не можем хорошо Видеть, потому что в дело оказываются вовлечены наши чувства — тебе это известно, дорогой? Но!

Иногда мы можем Видеть опасность, часто бессознательно, и Видеть, что именно должен сделать любимый человек, чтобы избежать ее или.., э.., справиться с ней.

Ганс заморгал. Она говорит, что любит меня.., любит уже год?

О! О Боже!.. Ильс, Ильс, бог моего от.., хм! — моей матери, Бог богов.., я хочу знать, правда это или нет! Или нет, спрашиваю я!

— Ну вот.., я высказалась. Теперь ты знаешь, Ганс. О, Ганс. Теперь ты знаешь… Я люблю тебя, люблю тебя, о, люблю тебя долгие годы — с того самого момента, как впервые увидела тебя совсем еще девочкой.

Ганс сглотнул. Он чувствовал себя словно таявший воск, перед глазами у него все плыло. Меня! Порожденного Тенью! Кто когда любил меня?! Это самое большое, чего я желал — думая, что, когда это произойдет, если это вообще произойдет, я узнаю, что это настоящее.., но я ведь не узнаю этого наверняка, мне придется проверять и проверять, чтобы не стало больно…

Ганс попытался незаметно смахнуть со щеки не по-мужски стыдно блеснувшую слезу. Как только ему удалось это, не выдержал другой глаз. «Надеюсь, она не заметит», — думал Ганс, даже не вспоминая о силе желания.

Он задавал ей вопрос за вопросом о деле Ильса-Эши-Вашанки.

Девушка совершенно ничего не помнила. Ей действительно приснился жуткий сон о том, что она навеки потеряла Ганса, когда он оказался в объятиях богини, и она проснулась в слезах. Мать сидела рядом и успокаивала ее, убаюкивала, говорила нежные слова и в конце концов убедила, что все это глупости, невозможные и не правдоподобные.

«Ну конечно», — подумал Ганс и сказал:

— Меня! С богиней? О, Мигнариал!

— Знаю, — ответила девушка, метнув на него взгляд и также стремительно отведя глаза. — Но мы не можем управлять нашими снами, иногда они бывают такими правдоподобными!

Ганс, сглотнув, успокоил ее:

— Конечно же, это только сон.

Девушка пристально посмотрела на него:

— Что?

— Я сказал, — повторил он, собирая все силы, чтобы взглянуть ей в глаза и произнести эти слова, — что, конечно же, это сон.

Ты не можешь быть здесь, в моей комнате. Ты не можешь ждать меня, обнаженная, в моей постели. Так не поступают С'данзо, это недостойно твоей замечательной матери и.., самое главное, Мигни, это не ты. Ты никогда не сделала бы такого. Это.., это недостойно тебя. Это не то, чего хочу я и хочешь ты — не сейчас, не так. Это несовместимо с твоей гордостью и честью.

Девушка смотрела на него, и слезы, проделывая долгие блестящие следы на ее щеках, падали на плащ.

— Это должен быть сон, разве ты не понимаешь?

Мигнариал подняла брови, и не девочка, но женщина сказала:

— Это не сон, Ганс.

Опять стало больно, и Гансу пришлось сделать глубокий вдох и сглотнуть, чтобы его голос звучал без дрожи:

— Это сон, Мигни. И ты запомнишь его до мельчайших подробностей. Я хочу, чтобы для тебя это осталось сном, Мигнари, милая, дорогая Мигнариал, и чтобы ты запомнила его до мельчайших подробностей и чтобы сейчас ты спала в кровати у себя дома.

Девушка ничего не ответила — ее уже не было здесь. Остался лишь смятый вишневый плащ на кровати. Но Ганс даже с подоконника видел следы слез — влажные темные пятна на ткани плаща — и с облегчением понял, что она дома в постели.

Так он и сидел, чувствуя себя абсолютно глупо и жалея себя, пока через какое-то время ему не показалось, что он услышал женский смех у себя в голове. Это была Эши. Она хихикнула и сказала: «И ты недоумевал, почему я приходила к тебе в облике Мигнариал, влюбленный осел! Осел, как все мужчины!»

А Ганс-то собирался провести эту ночь в постели с Мигнариал как до того это было с другими, а затем пойти к ней домой и выяснить, что она, ее мать, отец и челядь помнят, знают и думают.

Теперь он никогда не узнает этого, ибо наконец понял, что недостоин ее. Хочу быть достойным Мигнариал и ее любви, подумал он, и в мыслях не имея Ильса и силу своего желания, но жизнь-то его переменилась. Не сознавая этого, Ганс разделся и лег в постель.

Пытка началась.

Где-то через час Ганс сдался и загадал желание.

Очень-очень хорошенькая дочь таможенника и сыщика Кушарлейна была в его постели самой женственностью: прекрасная, нежная, любвеобильная; на нее было приятно смотреть, ее было приятно трогать и желать, но через какое-то время несчастный, удивленный, жалкий Ганс вынужден был пожелать прекратить думать о Мигнариал и покончить со своим первым опытом импотенции.

Где-то улыбнулся Ильс, а в постели Ганса засмеялась прекрасная молодая женщина. Сначала Ганс просто вздохнул от облегчения, но вскоре это сменилось более сильными чувствами и определенного рода физической активностью.

После этой ночи весьма запутавшийся Шедоуспан стал много времени проводить в раздумьях, с нетерпением ожидая того дня, когда его вновь призовут пред лики богов.

Как выяснилось, Ильс имел в виду десять дней и ночей, а не лет или месяцев. И вот вновь убогие темные развалины Орлиного Гнезда превратились в ослепительный дворец богов, а Ганс из Низовья и Лабиринта взирал через длинный стол на безликую Тень — Шальпу, великое свечение Ильса-Тысячеглазого, от кого взял свое имя Илсиг, и на самую роскошную женщину, которую когда-либо мог лицезреть человек. Ибо именно этот облик предпочла в эту ночь Эши, и Ганс понял: богиня показала ему, какой великолепной может быть Она, насколько превосходит Она смертную Мигнариал, и великая гордость взыграла в нем.

Гансу пришло в голову спросить, покончено ли с исполнением его желаний. Великий бог ответил утвердительно: да, все кончено, осталось лишь последнее желание. Очень жаль, сказал Ганс, и пробудившийся в нем дипломат пожелал, чтобы любимую им женщину Мигнариал коснулась красота, великолепие и сексуальность богини Эши, сидящей сейчас рядом с ним.

— О-отец-ц… — начала было Эши, но тот оборвал ее.

— Итак, ты вновь предстал предо мной, Ганс, — прогремел он. — Скажи теперь твое самое заветное желание.

— Мое заветное желание состоит из трех частей, — ответил Ганс. — Во-первых, чтобы ни я, ни мои близкие, ни дорогие мне люди не узнали бы наперед о времени моей неизбежной кончины. Я выразился понятно?

— Желание конкретное и выражено четко, — прозвучал спокойный звучный голос Могущества, — и оно выполнено. Дальше?

— Я желаю получить высшую ловкость в обращении с оружием, а также хорошее здоровье и приличное состояние, — сказал Ганс. — И забыть все, что случилось. Все, что я делал, думал и хотел (исключая сон, который я разделил с Мигнариал, дочерью С'данзо) с того момента, как Ты в первый раз явился ко мне из-за Вашанки.

На некоторое время наступила тишина, а потом заговорила Тень, живой бог, бывший самой тенью, сидевший по правую руку от своего отца.

— Что? Ты хочешь забыть, что ты мой сын?

Голос его звучал скрипуче, как и подобает тени среди теней, но последнее слово раскатисто прогремело.

Ганс опустил взгляд:

— Да.

— Что? — воскликнула Эши. — Ты хочешь забыть все? Что ты был в моих объятиях?

И снова Ганс стал дипломатичным:

— Я предпочитаю быть смертным, о Сама Красота. Как может спокойно жить мужчина, видевший Тебя и даже державший Тебя в объятиях, и сознавать это? Это слишком, о Эши, богиня. Ты не должна позволять помнить это и терзаться воспоминаниями о том, что было и что могло бы быть.

Она стала еще прекраснее, неотразимая, как само это слово, и улыбка ее залила Ганса теплом солнца и луны.

— Пусть будет так, — согласилась богиня и превратилась в просто привлекательную женщину с хорошей фигурой, облаченную в белое, и только.

— Твой сын, Шальпа, сын мой, отмечен печатью гениальности, — сказал Тысячеглазый. — И все же подумай, Ганс, сын бога.

Многое, многое в этом мире досягаемо для тебя. Мы посовещались: ты даже можешь изъявить желание присоединиться к нам, навеки вознесясь над смертными. Или ты все же хочешь остаться одним из них?

— Я один из них… — Ганс сглотнул… — дедушка.

— Пока ты с нами, ты можешь также получить исполнение всех твоих желаний, и даже величайшего из них: чтобы отныне исполнялись все твои желания.

— Но учти, — проскрипел голос Шальпы, — ты полностью потеряешь память.

Ганс рухнул на колени, голос его задрожал.

— Позвольте мне остаться Гансом!

— Черт возьми, это правда, — улыбнулась Эши. — Твой очаровательный байстрюк, Шальпа, гений!

— Проклятый, — перебил ее брат. — Проклятый собственным языком, собственным желанием. Положивший конец богу, спаситель родного города, победитель Империи, сын бога, возлюбленный богини — и любимый богиней, а? — проклятый оставаться смертным человеком по собственному ослиному желанию!

И Тень Теней.., исчез.

— Скажите моему отцу, — очень тихо произнес Ганс, — что я знавал отчаяние, не зная, кто мой отец, а теперь оно вызвано знанием этого. Скажите ему.., что его сын сильный.

— Хорошо, — согласился Ильс, — хотя я никогда не думал об этом. Сделано!

Ганс проснулся среди развалин Орлиного Гнезда, гадая, что, черт возьми, он делает здесь. В памяти его было лишь воспоминание о том чудесном сне, частью которого была Мигнариал, и, поднимаясь на ноги, он улыбнулся. Пройдя по растрескавшемуся выщербленному полу, обходя рухнувшие колонны и груды камней, Ганс покинул развалины особняка. Бросив взгляд на старый колодец, он пожал плечами. Потребуется много сил и труда, чтобы вытащить со дна сумы с деньгами. Вздохнув, он начал взбираться на холм, направляясь к Санктуарию.

***

На следующий день Лунный Цветок серьезно заявила Гансу, что, вероятно, ошиблась, запретив ему видеться с Мигнариал, — наверняка работа богов. В этот день рыбоглазыми были убиты лишь три человека, но многие жизни были искалечены их деяниями: В тот же вечер Ганс и молодая С'данзо Мигнариал обнаружили, что прошедшей ночью им приснился один и тот же сон; похоже, и здесь поработали боги.

***

Чуть позже увешанная драгоценностями бейсибка развлекалась наказанием илсигского юноши — пришельцы не прощали даже мелких прегрешений: вручив пареньку сумку, висевшую у нее на поясе, она приказала открыть ее. Когда тот сделал это, находившаяся внутри бейнит тут же ужалила юношу. Невротоксин змеи подействовал быстро. Санктуарец меньше чем через минуту умер, а бейсибка спокойно продолжила свой путь.

НФОС сжег телегу сена на Прецессионной Дороге.

Именно в этот день Ганс получил предложение встретиться с Зипом в «Кабаке Хитреца».

(Ходили слухи, что в ту ночь после закрытия напали на Тощего Трода, но на следующий день он, как ни в чем не бывало, ковылял по залу «Хитреца», и никто не воспринял эти слухи всерьез.)

***

Она была неотъемлемой частью Лабиринта в течение многих лет, может быть, даже целого века. Она сидела на пороге своего дома, который был одновременно лавкой, где ее муж торговал… скажем так, товаром, а она воспитывала детей и ухаживала за супругом.

И она Видела. Она не запрашивала много денег за свои Видения, эта С'данзо по имени Лунный Цветок. Она Видела надвигающуюся опасность и радость, боль и удовольствие, и она Видела связь вещей.

Однажды она Увидела достаточно для того, чтобы дать Гансу понять, что он замешан в серьезный заговор, тянущийся из самого Рэнке; вероломная наложница губернатора охмурила Ганса и с помощью предателя-цербера помогла ему однажды ночью проникнуть во дворец и похитить сэванх. Предупрежденный Лунным Цветком, Ганс выпутался из этой переделки, а двое заговорщиков поплатились жизнью. Лунный Цветок Видела и другие вещи для Ганса, который нравился ей и которого она считала хорошим парнем, каковым он не был. Она Видела много вещей и для других, илсигцев и твандцев, мрсеваданцев и ранканцев, сирезцев и аувершанцев.., и теперь бейсибцев.

О да, даже прибывшие захватчики приходили к толстой прорицательнице, которую Ганс называл «Цветком Страсти» (этим он очаровал женщину, пробудив в ней котенка), сидевшей у дверей магазина на стуле, с которого она свешивалась со всех сторон, одетая в несчетные ярды тканей различных цветов, оттенков и рисунков. Одной из них была бейсибка Эсанссу, которой она гадала в день Анена, еще раз в день Ильса и опять в день Анена на следующей неделе. Рыбоглазая пожаловалась на краткость первого предсказания, затем, вернувшись, имела наглость отчитать ее за неточность, хотя предсказание и помогло отыскать оба утерянных предмета. Лунный Цветок вынуждена была погадать ей еще раз за половинную плату, на что чертова заморская стерва заметила, что с нею обошлись без должного уважения (восьмилетний ребенок Лунного Цветка пристально разглядывал ее, только и всего — трудно ведь удержаться от того, чтобы не разглядывать такое чудище).

Наконец после третьего сеанса она ушла довольная, так как С'данзо Увидела счастливый поворот в любовных делах бейсибки.

К сожалению, все народы имеют своих неудачников, даже победители, и Эсанссу оказалась одной из них. Естественно, она вернулась, обвиняя во всем Лунный Цветок. Она так сильно буянила, кричала и угрожала, что супруг гадалки выскочил на улицу, опасаясь за свою жену. Ослепленная яростью, Эсанссу выхватила меч и нанесла удар. Муж упал, истекая кровью.

Лунный Цветок закричала. Выпучив глаза, она собралась было свалиться в обморок, но передумала, или, возможно, это адреналин остановил ее и поднял на ноги в вихре и оглушительном шелесте юбок и шалей всех цветов, оттенков и рисунков. Чисто автоматически она ударила заморскую тварь, вложив в удар весь свой солидный вес. Бейсибка ужасной силой была отброшена на стену магазина, ударилась головой, сползла по стене, оставляя ярко-красную полоску на штукатурке, и застыла в сидячем положении. Ее глаза остались открытыми, ноги судорожно дернулись.

К ужасу Лунного Цветка (если бы она не склонилась в этот миг над раненым мужем, плача, но сдерживая рыдания и разрывая юбки, чтобы остановить хлеставшую кровь), Эсанссу была мертва.

Лунный Цветок попала в беду. Бейсибцы были захватчиками и сами вершили правосудие. К несчастью, дело этим не ограничилось — бейсибская женщина-воин, оскорбленная тремя илсигскими мальчишками, буквально растворившимися среди переулков и проходных дворов, прибежала на место происшествия. Выведенная из себя, потерявшая голову и зараженная самоуверенностью захватчиков всех времен и народов, она выхватила из-за спины длинный двуручный меч и нанесла молниеносный Удар. Супруг Лунного Цветка остался жить; гадалка умерла прямо на улице.

***

Ганс появился всего через несколько минут после этой вспышки бессмысленного насилия, закончившейся убийством. Сам пребывая в шоке, он попытался унять рыдания Мигнариал, завывания и причитания ее братьев и сестер, но не смог этого сделать.

Его так душило горе, что он не мог связно говорить, и так слепили слезы, что он ничего не видел. Не отдавая себе отчета, что делает, Ганс побежал, ослепленный, переполненный горем. И яростью.

Пробежав пару кварталов и завернув за угол, он налетел прямо на бейсибку. Ганс так и не узнал, была ли это та самая, что убила Лунный Цветок, любимый Лунный Цветок, мать Мигнариал.

— Эй, ты, ты разве…

— Извините, — всхлипывая, ответил Ганс и вонзил свой кинжал в живот твари, повернув, выдернул его и, не задерживаясь, побежал дальше. Все уступали ему дорогу, видя, что Ганс, прозванный Заложником Теней, судя по всему, сошел с ума.

***

— Эй, ты! Что (опущено) ты здесь делаешь? Это участок Зипа, лабиринтец, к тому же у тебя при себе очень много острого железа. Мы с моим корешем сейчас просто…

Парень Зипа по имени Джинг осекся. Он узнал пришельца, что появился сейчас в квартале Подветренной, который контролировал Зип, и никогда не видел, чтобы этот зловещий тип выглядел так.., так зловеще. Жутко. Его черные глаза под черными волосами над рыже-бурой крестьянской туникой смотрели очень нехорошо. Лицо постоянно дергалось, словно от тика, и было полно ярости, едва сдерживаемой отчаянным усилием.

— Тебя я не знаю, но знаю Молчуна, который с тобой. Если возьмешься за оружие, то станешь мертвее пучеглазой жабы, на которую я наткнулся несколько часов назад. Хотя обещаю не использовать тот нож, который я применил против нее, — не хочу смешивать кровь собрата-илсига с той дрянью, что течет в их жилах.., если, конечно, ты очень хочешь умереть. — Стремительным движением руки указал:

— Я за пределами территории Зипа.

Пойди и скажи ему, что я здесь и готов встретиться с ним. Мы знакомы, он ждет меня. Да, и предупреди, что на мне будут все мои побрякушки; надеюсь, вы и его телохранители тоже будете вооружены. Давай же, Молчун, поторопись! Приведи Зипа!

Джинг нахмурился и с ухмылкой потянулся за ножом. Быстро, но, увидев тонкий метательный нож в ладони пришельца, замершей у левого плеча, оставил свой короткий страшный меч в ножнах. По слухам, этот вор Ганс умел здорово метать ножи, и Джинг решил, что в данный момент проверять ему это не хочется.

Нож исчез в ножнах так быстро, словно Ганс и не доставал его.

С выражением едва сдерживаемой ярости он посмотрел на Молчуна.

— Молчун, пойди предупреди Зипа, а мы с твоим приятелем останемся здесь таращиться друг на друга. Иди же, черт возьми!

Молчун поспешно удалился, а Джинг угрюмо уставился на Ганса. Зачем-то спросил:

— Ты что, правда убил сегодня рыбоглазого, Ганс?

— Несколько часов назад. Я убил уже двоих и сожалею, что не больше, иногда я медлителен. Я не врал, нож, которым я предостерегал тебя, не тот, что я вонзаю в пучеглазых. Вот этот — именно он побывал в телах двух жаб.

— А-ааа. И.., ты говоришь, Зип ждет тебя?

— Понятия не имею, почему тебе не известно об этом, — солгал Ганс, увидев почтительное выражение на лице Джинга. — Как тебя зовут?

Через несколько минут бегом вернулся Молчун, чтобы проводить Ганса к Зипу. Никто ни слова не сказал про его арсенал. Они прошли полтора квартала, зашли в здание, вышли из него, залезли в какую-то бочку. Затем короткий подземный ход, и вот они у Зипа Окруженный парой телохранителей, он, как всегда, казался голодным.

— Ганс, ты немного преувеличил, но я опускаю это. Отчего такая…

— Я проберусь в этот чертов дворец и выкраду чертов бейсибский скипетр, а также сердца всех чертовых пучеглазых убийц, которые попадутся на моем пути. Я надеюсь, такие будут. Я решил, что это тебя заинтересует, Зип. Хочешь помочь? Мне нужна прочная веревка, шелковая, и очень хороший лучник. Решай быстрее, парень — я отправляюсь сегодня ночью.

Когда Шедоуспан первый раз проник в роскошный дворец губернатора, он просто вошел в него с помощью вероломной наложницы принца Кадакитиса Лирайн. Вот только ему пришлось самому выбираться из дворца, вместе с сэванхом. Второй раз он действовал самостоятельно и проник в личные покои принца. Он ничего не украл, но выбираться ему опять пришлось самому.

На этот раз у Ганса не было помощи внутри дворца, но зато была снаружи. Часть бойцов НФОС, соблюдая меры предосторожности, чтобы не привлекать внимания, заполнили все окрестные улицы Другие отправились в разные концы города, сея там смуту и отвлекая отряды вооруженных бейсибцев. Находясь в тени от складов напротив внешней стены дворца, Ганс смотрел, как лучший лучник Зипа пустил вверх стрелу. Она просвистела мимо шпиля на крыше дворца и, шесть раз обмотавшись вокруг него веревкой, которую тащила за собой, беспомощно повисла.

Лучник и еще один воин изо всех сил натянули веревку.

Шедоуспан поднял брови, кивнул.

— Хорошая работа, — пробормотал он, покидая тень — привычное место своего обитания.

Лучник даже не блеснул зубами. Как только Ганс взялся за веревку, достаточно крепкую для того, чтобы выдержать двух таких Гансов, он растворился в тени, охраняемый парнем с мощным луком и стрелой наготове против бейсибца, который мог вмешаться, или случайного собрата-илсига. Дело стоило не одной жизни. Сегодня Ганс, даже не член фронта, был самым важным человеком НФОС. Так сказал Зип. И лучший лучник Санктуария решил, что это ставит его четвертым в списке после Зипа и Камы.

Хотя нет, сейчас четвертой была Кама, ведь она только помогала лучнику.

Он проследил, как призрак в черном проворно взобрался на крышу амбара, замер там на мгновение и спрыгнул вниз. Похоже, он сильно ударился. Однако через секунду появился снова. Ганс был без длинного, похожего на меч, ножа, только лишь с кожаным мешочком, стянутым веревкой до каменной твердости, парой метательных звезд, странным четвероногим существом и коротким луком с колчаном, полным стрел.

Шаг за шагом, перебирая руками, он поднимался вверх по стене . Вскоре лучник, Кама и другие, следившие за ним члены НФОС, потеряли Ганса из виду, но продолжали стоять, глядя вверх и пытаясь рассмотреть хоть что-то.

Им были видны только тени. Одной из них, судя по всему, и был Ганс.

***

Даже воздух был насыщен колдовством поистине сверхъестественным. Однажды, возвращаясь из Низовья, он встретил человека, которого до этого никогда не видел. Тощую уродливую девочку в прыщах, с родимым пятном на лице размером с кулак и цвета засохшей крови и такой безобразной фигурой, что от вида ее, должно быть, вздрагивала ее собственная мать.

— Тебя зовут Заложник Теней, и ты собираешься лезть на стену. Мой хозяин попросил передать тебе этот жезл и троекратное настоятельное пожелание взять его с собой. Просто засунь его в сапог или еще куда и оставь, когда будешь покидать.., место назначения.

— Меня зовут Мадж Кракет, — торопливо ответил Ганс, — и я не собираюсь никуда лезть. Я боюсь высоты. Почему бы не поискать кого-нибудь другого, кому отдать эту чудную палку? Хорошая работа — пустынная гадюка, вырезанная из красного дерева, не так ли?

— Нет, Ганс, ты отправляешься на дело во имя Илсига, а значит это понадобится тебе. Это очень важно. Сегодня ночью боги вступят в дело, Ганс, — девочка продолжала протягивать жезл.

— Ты смеешь мне приказывать? — обернулся разъяренный Ганс.

— А ну, прекрати вести себя глупо!

Внезапно девочка вся словно засияла, и сияние это было ярким, как сама любовь, так что Ганс даже прищурился, загораживая глаза и желая, чтобы колдовство оставило его в покое.

— Возьмешь? Неужели ты все так быстро забыл, сын бога, возлюбленный мой?

После этих слов девочка исчезла, а жезл каким-то образом оказался в его руке, и Ганс решил, что лучше всего будет взять эту чертову штуковину с собой. Он уважал колдовство, только идиоты презирают его. Просто оно ему не нравилось, не больше, впрочем, чем большинству непосвященных. Искренне надеясь, что в этот вечер ему больше не придется встречаться с магией, Ганс продолжил свой путь.

Он петлял по Кожевенной улице, когда увидел Мигнариал, печальную, с красными заплаканными глазами, в темно-красном траурном платье. Бросившись в объятия Ганса, она тут же зарыдала. Ганс, поклявшийся два часа назад больше не плакать, все же не смог сдержать слез, прижимая девушку к себе и поглаживая ее длинные черные волосы.

— Скоро я покину этот проклятый город. Мигни, — сказал он, — и хочу, чтобы ты отправилась со мной.

— Но, — ответила она, отстраняясь, чтобы взглянуть ему в лицо, — почему.., почему ты хочешь… — по ее телу пробежала судорога, глаза стали пустыми. Когда она вновь заговорила с ним, голос был странным, в нем звучала дрожь:

— Ганс.., возьми рыжего кота.

— Что?!

— Когда, во имя Санктуария, ты будешь подниматься вверх по шелковой веревке, Ганс, захвати с собой рыжего кота.

Уставившись в пустоту, Ганс машинально прижал к себе девушку. Да проклянут меня боги, весь Санктуарий знает, что я собираюсь сделать, и все дают мне советы! Если это будет продолжаться, я нагружусь так, что не смогу забраться даже в кровать!

Правда, в душе он знал, что это не так; о его предприятии знали только двое, девочка через колдовство, а Мигни — потому, что на нее нашло озарение. Видение С'данзо. Ганс припомнил коричневый горшок; в этот момент девушка очнулась.

— О, что я делаю — мне же нужно бежать домой, так много дел.

А Гансу нужно в «Кабак Хитреца». Девушка повернулась и стремительно убежала. Тяжело вздохнув, Ганс почесал нос и, чувствуя легкое головокружение, отправился за котом.

Через некоторое время глазами, похожими на два угасающих уголька, он смотрел на Ахдио.

— Авдио, мне…

— Гансер! Верховный бог Ильс и Шальпа, Гансер! Я хотел повидаться с тобой! Ты не поверишь тому, что случилось в тот вечер после того, как вы трое ушли! Старина Нотабль забрался на стол и вылакал все пиво из твоей кружки, какое только смог, а затем начал вопить и скрести когтями, чтобы я помог ему достать остальное! А до кружек тех двоих даже не дотронулся! Что ты сделал с котом — ты, часом, не колдун, Ганс?

— Ахдио, — повторил Ганс, словно ничего не слышал. — Мне нужен Нотабль. Только на эту ночь. Пожалуйста, Ахдио. Он мне нужен.

— Гансер, но этот кот.., ни за что…

И осекся, увидев, как кот подошел к Гансу и стал тереться о его обутую в мягкий сапог ногу.

***

Итак, Шедоуспан, поднимаясь по стене, нес кота в непроницаемом для когтей и зубов мешке на груди, флягу, жезл (он верил, что колдовской) и лук со стрелами за спиной. Кот был тяжеловат, а Ганс не привык носить тяжести. Однако груз за спиной помогал удерживать равновесие, и Нотабль вел себя спокойно и тихо. Кот не тяжелее эмалированного коричневого горшка с крестиками, сказал себе Ганс и начал подниматься. А потом спускаться. Наконец сквозь окно в виде звезды он взглянул в роскошную опочивальню, бывшие покои принца-губернатора, а теперь спальню самой бейсы. Она была пуста.

Ганс забрался внутрь. И, даже не осмотревшись, начал готовить путь отхода. Шелковая веревка, свисающая со шпиля, была далеко. Та, по которой он спустился, закреплена на верхней кромке стены. Но у него была еще одна — довольно длинный шнур. Привязав его к стреле, Ганс бросил на пол свободный конец. Затем, неуклюже вложив стрелу в короткий лук, прицелился, как умел.

Я могу сделать это. Не хочу втягивать эту чертову стрелу и стрелять еще раз! Я смогу! Выдох, вдох, выдох, поглубже. Натянуть.

Прицелиться. Оопс. Теперь…

Запела тетива, и стрела со свистом вылетела из окна, вытягивая шнур.

Высунувшись, Ганс сразу понял, что выстрел получился неудачным; стрела сильно отклонилась влево. О Тысячеглазый Ильс а вдруг внизу кто-нибудь заметил ее. Вдруг пучеглазый…

К счастью, ее увидел один из повстанцев, подошел к стреле, схватил веревку, поднял ее над головой и побежал, размахивая к тому месту, где ждали Кама и лучник. Я же знал, что у меня получится, с улыбкой подумал Ганс. Отвернувшись от окна, он пазвязал каменно-твердый мешок на груди. Беззвучно появившийся Нотабль пушинкой прыгнул на застеленную шелком и обложенную подушками кровать. Усевшись на ней, он осмотрел свою лапу и начал облизывать ее.

Великолепно, подумал Ганс, решив, что Мигнариал все же неопытная С'данзо и не может быть права все время. Теперь придется тащить этого дурацкого кота вниз… Вспомнив о Мигни, Ганс подумал о Лунном Цветке, и слезы навернулись ему на глаза.

Сердито смахнув их рукой, он увидел две вещи, которые поразили его.

Первой был не жезл бейсы, а ее корона, сделанная из чистого золота свернувшаяся змея с изумрудами вместо глаз, с крупинками кораллов, рубинов и изумрудов, сверкающими на теле. Несомненно, золотая змея гораздо ценнее для НФОС, чем простой жезл. Вторая змея была настоящей.

Бейнит, догадался он. Мерзкая тварь с укусом, убивающим за минуту или даже меньше — и никакого противоядия. К тому же наверняка ученая — змея-сторож. Она лежала на ковре футах в четырех от Ганса и смотрела на него.

О Боже, подумал Ганс, я погиб!

На самом краю постели, менее чем в двух футах над змеей, выгнув спину, зашипел Нотабль. Змея повернула голову на шум.

Кот издал зловещий гортанный рык. Бейнит изогнулась дугой, а Нотабль вновь зарычал. В ответ змея зашипела так громко, что Гансу показалось, звук этот поднимет на ноги всех немигающих рыбоглазых стражников с мечами за спиной. Скользя ногой по полу, он отступил назад и чуть в сторону. Двигаясь медленно, как никогда в жизни, достал из-за пояса метательную звезду. Бейнит уловила движение и мотнула головой в его сторону.., но Нотабль с тихим ворчанием ударил лапой по ее хвосту. У змеи сдали нервы, и она метнулась в ближайшее спасительное убежище — мешок, в котором Ганс принес сюда кота.

Вор быстро перекрутил горловину мешка, еще и еще раз, туго перевязав ее. Даже червь теперь не смог бы выбраться из мешка, но Ганс не успокоился. Он вытряхнул подушку из полосатой атласной наволочки и бросил в нее мешок. Тот как раз подошел по размеру. Красным кушаком он обмотал наволочку так туго, как не завязывал ничего в жизни.

— Напомни мне захватить это с собой, — пробормотал он коту, спеша к короне бейсы.

Нотабль ничего не ответил, уставившись на мешок и хвостом изображая встревоженную змею. Ганс вытряхнул другую подушку из наволочки, на этот раз темной, и с улыбкой швырнул туда корону, стоящую выкупа принца или даже всего этого презренного городка под названием Санктуарий. Завязав и этот шелковый мешочек, вор крепко-накрепко прикрепил его к своему поясу.

— Нотабль, — позвал он, осторожно беря наволочку с мешком из пропитанной кожи, которая, как постоянно заверял он себя, была такая твердая и прочная, что способна выдержать удар кинжала, — нам пора идти. Боюсь, больше тебе не удастся прокатиться в этом мешке. Змея сослужит службу Зи… Санктуарию.

Есть какие-нибудь мысли по поводу того, как ты уберешься отсюда?

Нотабль ответил ему несвойственным для себя «мурр».

— Это, — заметил Ганс, — совершенно глупый ответ. На-ка вот.

Отстегнув от пояса фляжку, он налил пиво в ранканскую чашу великолепной чеканки, видимо, раньше принадлежавшую принцу. А потом в сводящем с ума нетерпении переминался с ноги на ногу у окна, пока кот неспешно лакал пиво, словно у него впереди была целая жизнь.

Где-то «через месяц» Нотабль закончил и огляделся вокруг глазами, похожими на черные горошины. Деланно тщательно облизал рот и принялся за усы.

— Я восхищен, — сказал Шедоуспан. — Но я ухожу.

Сказав «мяу» приторно-сладким голосом, Нотабль снова пустил свой язык вокруг разинутого зевающего рта. Скорчив рожу, Ганс начал выбираться из окна, вспомнив, обернулся и швырнул вырезанную из дерева змееподобную штуковину на пол. Упав в футе от Нотабля, она покатилась по полу. Стремительно проскочив мимо Ганса на подоконник, Нотабль оглянулся.

— Посмотрите-ка на него. Храбрейший кот в мире выстоял против настоящей змеи и испугался маленькой пал…

Палка засветилась, резное дерево зашевелилось… Мурашки побежали по спине Ганса, когда палка изогнулась. Скользнув по полу, она забралась на постель и спряталась там в темном укромном месте: под расшитым шелковым покрывалом бейсы.

— Пора выбираться из этого проклятого города, — пробормотал Ганс и, извиваясь, словно песчаная гадюка, вылез из окна, закрепив конец шнура на поясе. Ему придется подняться по шелковой веревке на самый верх стены из красного камня, чтобы по шнуру, закрепив его свободный конец, спуститься через двор со стены на Прецессионную Дорогу, где Кама и ее друзья должны были держать конец со стрелой.

По пути на стену Нотабль обогнал его. Ганс с завистью посмотрел на кота, жалея, что не может так же лазить по стенам.

Возможно, с помощью когтей, которые надевают себе на пальцы пучеглазые, когда едят…

Он лежал на животе, подтягиваясь между двумя зубцами стены, идущей вдоль крыши, когда услышал голос. Акцент был не ранканский и не илсигский.

— Вот как. Гнусный воришка попытался забраться к нам! Что ж илсигская мразь, это был твой последний поход.

Последовавший за этим звук был явно скрежетом меча, покидающего ножны за спиной стражника, чтобы, вне всякого сомнения опуститься на шею Шедоуспана. Или на его запястья, какая разница. Ганс был совершенно беспомощен, вцепившись обеими руками в кромку стены и болтая ногами.

И тут произошло нечто настолько поразившее его, что он едва не разжал руки и не упал вниз — уши его разорвал самый громкий и ужасный вой, какой он когда-либо слышал в жизни. Изогнувшись, отчаянно цепляясь за стену, Ганс вывернул шею, чтобы посмотреть вверх.

И увидел, как отшатнулся бейсибский стражник, тоже пораженный жутким звуком, и стремительную рыжую полосу — прыгнувшего Нотабля. Кот вцепился в руку пучеглазого, а несчастный растерявшийся идиот в ужасе ударил кота мечом. Это стоило ему жизни: кроме того, что рубанул собственную руку, он еще и потерял равновесие. Закричав, стражник мимо Ганса перелетел через зубчатую стену и, пролетев сто, если не больше, футов шлепнулся оземь.

Мигнариал опять оказалась права, подумал Ганс, проворно забираясь на крышу. Нотабль только что спас мне жизнь. Возможно, даже дважды. Бедняга, он свалился вниз вместе с пучеглазым.., что я скажу Ахдио? Вор вскочил на ноги, готовый уже схватить натянутую веревку, уходящую вниз во тьму, когда с ближайшего зубца его окликнул кот: «мурр?»

Ганс не смог сдержать смеха.

— Ты мне нравишься, кот! Хочешь забраться на меня и спуститься вниз верхом? Только поосторожнее — если вонзишь когти мне в плечо, я расскажу Ахдио, как ты любезничаешь с мышами!

И они отправились вниз.

***

Змея из покоев бейсы оказалась очень кстати: над ней и ее ядом будут работать несколько врачей в поисках противоядия.

Что касается бейсы, песчаная гадюка в ее постели, несомненно, доставит ей немало «радости». И, наконец, корона — НФОС добился победы. В гомоне голосов Ганс словно растворился в тени, скрываясь от похвал и цветистых панегириков. Он был уверен, что вряд ли удастся сохранить все в тайне. Кража нанесла сильнейший удар по захватчикам. Кто-нибудь да проболтается, что это сделал он, Шедоуспан.

Я должен смыться из этого чертова города!

***

Мигнариал поднялась на высокий-высокий холм, таща на поводу осла, следом Ганс вел коня.

— Я должен покинуть город, — сказал он ей. — Возможно… возможно, навсегда. Ты едешь со мной?

Она долго смотрела на него, потом кивнула:

— Да.

У Орлиного Клюва они привязали животных к обвалившимся камням когда-то роскошного особняка, и Ганс подошел к старому колодцу. «Если бы я не уронил деньги вниз, — подумал он. — Ну и работенка предстоит мне. Боги, как бы я хотел, чтобы деньги уже были у меня!»

Поскольку Ганс сам выбрал желание помнить только то, что он сын смутно припоминаемой матери и неизвестного отца, ее случайного знакомого, он не помнил ничего и о своих прежних желаниях. А поэтому очень удивился, когда два набитых серебром кожаных мешка бесшумно выплыли из колодца и упали в его руки.

Зип, Джинг и остальные очень удивились, когда час спустя на них, словно с неба, свалился большой кожаный мешок, ударившись со звоном об утоптанную землю «улицы» Подветренной.., за этим последовало множество позвякиваний, когда сверкающая масса великолепно отчеканенного серебра посыпалась из него.

— Это на нужды города, — произнес сверху голос, и был это голос не Ильса и даже не Шальпы, а всего лишь вора, сидевшего на крыше. Забраться туда с мешком было довольно сложно, но дело того стоило.

«Ганс может ходить везде, даже во дворце и на охраняемых территориях Зипа!»

— Ганс! Ты только что избран первым заместителем командующего и главным стратегом! Спускайся вниз, парень!

Они ждали долго.

***

Много-много времени спустя адъютант впустил в палатку главнокомандующего часового.

— Прошу прощения, маршал.

— Что у тебя, Ферес?

— Ваше превосходительство, здесь мужчина и женщина, молодые. Черви. Я хотел сказать, илсиги, ваше превосходительство.

На коне и осле. С кучей серебряных монет в старом обшарпаном мешке, довольно большом. Парень под белым плащом с капюшоном, одет во все черное. Говорит, ваш друг. Из Санктуария.

Появился, словно из тени, ваше превосходительство.

Маршал посмотрел на него, улыбнулся, поднимаясь из-за походного столика, и вышел мимо двух воинов из палатки.

— Ганс! — не удивился Темпус.

## Линн ЭББИ. ГИСКУРАС

Иллире не нужен был особый Дар С'данзо, чтобы прочесть прошлое этого молодого парня. Он был и оставался бойцом трущоб. Его лицо говорило об отсутствии должного ухода и многих болезнях. Сидя за столом напротив, он смотрел на Иллиру с настойчивым отчаянием человека, которого не раз били и предавали, но который все же надеялся на победу. Встав из-за стола, Иллира попыталась взглядом прогнать посетителя, но тот положил на грубое серое сукно перед ней древнюю грязную монету.

— Хочу кое-что узнать. Мне сказали, что ты узнаешь все, тем или иным способом, — его поразительно глубокий голос превратил эти обыкновенные слова в обвинение.

— Иногда, — пожала плечами Иллира, прислушиваясь к размеренным ударам молота Даброу, и положила на монету руку.

После смерти Лунного Цветка и бегства ее дочери с Шедоуспаном к Иллире потоком хлынули посетители. Убийство старой гадалки, защищавшей ее право быть С'данзо на базаре, до такой степени потрясло девушку, что Иллира в знак траура хотела натянуть веревку поперек входной двери, повернуться спиной к Видению и дать дорогу горю, но посетители тянулись с монетами и требовали своего, а она не знала, как отказать им. Помогал Даброу, отсылая тех, от кого исходила опасность, но этого он пустил.

Указательным пальцем Иллира провела по золоту.

— Если ответ существует, иногда я вижу его.

Подобрав одной рукой юбку, она села за стол и знаком предложила посетителю говорить. Золото по-прежнему лежало на сукне, а карты были завязаны в шелк, когда посетитель начал свой рассказ.

— Вчера ночью я заколол свинью. На берегу Белой Лошади.

Приношение богу. Мне очень нужна удача.

Иллира ощутила, что это ложь. Санктуарий кишмя кишел бейсибцами, и присутствие Рэнке, разрываемого войнами и мятежами, постепенно слабело в этом уголке некогда Великой империи. Даже бойцы трущоб знали, что достаточно продать свинью за бейсибское золото, чтобы купить удачу на эти деньги.

— Я.., я отнес кровь в одно особое место, на алтарь. Он принадлежит мне и Вашанке. Я отдал кровь Ему.

Подавив дрожь, Иллира отложила карты в сторону. В отличие от большинства женщин С'данзо, что занимались гаданием во всех городах Империи, живя за счет того, что выслушивали своих клиентов со всей серьезностью, а карты использовали лишь для придания таинственности, Иллира обладала Даром и пользовалась картами только в минуты вдохновения, когда Видение нисходило на нее. Сейчас, когда она слушала этого парня, облегчавшего свою душу, во вдохновении нужды не было.

— Это было похоже на ветер. Оно было жарким и холодным, влажным и сухим одновременно.

— Тогда это не могло быть ветром, — сказала Иллира, хотя Увидела правду в его воспоминаниях, кружащих вокруг нее. Ее Зрение неожиданно вышло из-под контроля, и девушка постаралась обуздать его.

— Это был ветер. И кровь, сыпавшая искрами.

Иллира мысленно Увидела это тайное место: заброшенный в болотах алтарь, случайно обнаруженный этим парнем, который молился там, не зная, чем он был прежде, и совершал кровавые жертвоприношения — не свиной кровью, а человеческой: кровью бейсибцев и кусками их плоти, отсеченными от тел, — как дар его личного преклонения. Иллира Видела, как ужасный ветер хлестал парня, тогда как окружающее болото застыло без движения, и как бело-голубое пламя плясало на крови. Она услышала пронзительный детский смех, когда огонь поглотил лежащую на алтаре массу; затем Видение исчезло, и остался только оборванный перепуганный парень, называющий себя Зипом, в потугах скрыть от себя свое настоящее имя. Не отрываясь, он смотрел на нее.

— Ну, что ты видишь? Бог-Громовержец услышал меня? Вашанка благоволит мне? Продай мне снадобье, чтобы приворожить Его!

Иллира хотела выгнать парня: С'данзо не вмешиваются в дела богов и счастливы, когда боги отвечают им тем же. Неважно, что она может ответить на вопросы Зипа. Он сфокусировал ее Дар на боге, и она пошла на это; все, что было в его воспоминаниях, исчезло в тот момент, как Он заметил ее. Девушка все еще слышала смех, а значит, вред уже был сотворен, независимо от того, ответит она или нет.

Парень ошибочно принял ее колебания за немедленный отказ.

— Избавь меня от болтовни, — потянувшись через стол, он схватил Иллиру за запястье.

— Если хочешь говорить с Богом-Громовержцем, иди к жре… — ледяным тоном ответила она, быстрым незаметным движением, которого он не успел даже увидеть, высвободив руку.

Если бы не кузнец, чьи мерные удары звенели на солнце за дверью Иллира сама стала бы бойцом трущоб. Она знала эту самоуверенную породу — насколько парень жаждал этой восторженной славы, настолько же он и боялся ее, — и знала, как, впрочем, и сам Зип, что любая причуда судьбы может сломить его. Он вляпался в нечто слишком опасное, выходящее за рамки его воображения.

— Что жрецы? — усмехнулся он, словно они снизошли до разговора с ним. — Якшаются со змеями. И ничего не знают о Вашанке.

— Если тебе известно больше, чем им, то куда уж мне, гадалке С'данзо? — толкнула его золотую монету Иллира.

— Полукровка-С'данзо, которая предсказала, что прибудет этот проклятый флот, думаю, может, если осмелится, поговорить с Вашанкой.

Не обращая внимания на монету, Зип смотрел девушке в глаза.

Все, что выжило на задворках Санктуария, представляет собой опасность. Зип уже нарушил покой жилища Иллиры своими видениями; станет ли он еще опаснее, если откроется правда о его молитвах, жертвоприношениях и алтаре? Или наоборот? Иллира решила не рисковать:

— Оставь при себе свое золото и свои желания. Вашанки больше нет.

Парень отшатнулся, словно она ударила его. Да, он сам был свидетелем бури, что стерла имя Вашанки с фасада дворца! Но никак не хотел поверить, что ранканский Бог войны был повержен в небе над Санктуарием. Неужели это правда? Нет, не может быть! Если он хочет жить, ему нужно научиться сдерживать свои чувства.

— Я отдаю Ему в жертву кровь на своем алтаре.., и Он принимает ее!

— Глупец! Оставь богов жрецам. Ты нашел кучу замшелых камней среди болот у реки и решил, что сможешь привлечь Вашанку на свою сторону?! Ранканского Бога — кровью свиньи!

— Он слышит меня! Я чувствую Его, но не могу услышать сам!

Он что-то говорит мне, но я не могу понять Его!

— Глупости! Ну подумай сам! Могли ли ранканцы возвести храм Вашанки и уступить его реке, чтобы весь Санктуарий, кроме тебя, забыл о его существовании?

Иллира оперлась руками о стол и кричала это парню в лицо, не замечая ничего, кроме смеха, что звенел в ее голове. Она еще не могла Видеть то, что он пробудил, но постепенно, пока Зип продолжать сидеть, терзая ее своими воспоминаниями о жертвоприношениях, ей все становилось понятно.

— Вон отсюда! Убирайся! Вашанка не слышит тебя! Никто не слышит тебя! Не родилось еще божество, что услышит тебя, дурак! И пусть поднявшийся навоз поглотит тебя прежде, чем это произойдет!

Она не думала, что С'данзо дано проклинать, но парень поверил в это. Зип в страхе попятился назад, пока не вошел в полосу солнечного света, льющегося из двери, а потом, развернувшись, побежал, забыв или, возможно, не решившись забрать оставленную на столе золотую монету.

— Лира! Что случилось? — от двери окликнул жену Даброу.

Он сделал было шаг, чтобы последовать за парнем, но, обернувшись, поспешил к Иллире и подхватил ее прежде, чем она упала на стол. На руках, словно больного ребенка, кузнец отнес ее на кровать, мысленно коря себя за то, что не распознал опасность в этом молодом парне, а девушка лишь бормотала обрывки фраз на древнем языке С'данзо.

Парень с крысиным лицом заставил Иллиру Увидеть то, что Видеть не следовало. И каждый вздох, каждый удар сердца упрочивал знание в ее памяти. В отчаянии она старалась ослепнуть и не видеть происходящее, прежде чем оно, словно яд, разольется по жилам, обрекая ее так же бесповоротно, как парня из трущоб.

Придав знанию облик большой черной птицы-стервятника, из тех, что кружатся над скотобойней, Иллира, жалобно всхлипнув, выпустила его на свободу.

— Лира, что с тобой? — спросил муж, гладя ее волосы и вытирая ей слезы уголком пропотевшей туники.

— Не знаю, — искренне ответила она.

В ее памяти повисла мерцающая чернота собственных видений. Еще оставались страх и чувство обреченности, но само видение смыло напрочь, остался только звук детского плача.

— Дети, — прошептала она.

Оставив кузницу на молодого старательного ученика, Даброу через весь базар последовал за женой на улицу Красных Фонарей.

Дети являлись неизбежным продуктом жизни этой улицы, и хотя большинству из них было суждено копаться в грязи сточных канав, некоторые наслаждались здоровым беззаботным детством в публичных домах. Миртис, хозяйка подобной крепости под названием Дом Сладострастия, брала на воспитание как девочек, так и мальчиков и недавно отдала одного оборванца в ученики к Даброу в обмен на близняшек кузнеца и гадалки.

Под зноем полуденного солнца улица была тиха и спокойна.

Иллира выпустила руку мужа, уверяя себя, что никакой опасности нет, что чернота в ее мыслях — это кошмар, от которого она запросто может избавиться. Из задумчивости ее вывела молодая девушка, рухнувшая перед ней на колени уже у самого Дома.

— Хвала Шипри, вы здесь! Он спал вместе с остальными…

Истерика молодой женщины вновь пробудила к жизни Дар Иллиры. Она вдруг Увидела комнату, где нахмуренная Миртис склонилась над колыбелью, в которой пухленькая белокурая Лилис забилась в тень в углу, а ее полуторагодовалый братик молча лежал, еле дыша. Следуя Видению, Иллира стрелой понеслась по лестницам и коридорам.

— Быстро ты, — оторвавшись от колыбельки, произнесла хозяйка заведения в удивлении и смущении. — Тебе подсказал твой Дар? — смущение исчезло. — Тогда ты знаешь столько же, сколько я.

И она пропустила молодую мать к колыбели.

Мальчик лежал, застыв в каком-то лихорадочном параличе.

Его дыхание вырывалось спорадическими приступами, каждый из которых мог оказаться последним. Слезы высыхали на его грязных щечках. Иллира провела пальцами по потекам и вздрогнула, увидев мрак в самих слезах.

— Это не похоже ни на одну известную мне болезнь, — опечаленно сказала Миртис. — Я послала бы за Литанде, но адепт Голубой Звезды сейчас вне досягаемости. Можно попросить Стадвига или кого другого…

— В этом нет необходимости, — устало сказала Иллира.

Она все увидела дважды: один раз своими глазами и разумом, второй — при помощи Дара. Необычность происходящего ошеломляла, но, поскольку в дело был вовлечен Дар, удивления не было. Отдернув занавеску, к ним присоединился Даброу. Взглянув на него, Иллира Увидела всю его жизнь: детство, возмужание, зрелость, смерть — и быстро опустила глаза. Она снова сделала из Видения ворона и выпустила его на свободу, но чернота, оставшаяся после этого, не шла ни в какое сравнение с прежней.

Иллира ничем не могла помочь своему едва дышащему сыну, чья судьба была одинакова в обоих видениях, и лишь печально смотрела на него. Ее оставили в покое, когда она достала его из колыбельки.

Женщина сидела в кресле-качалке, чувствуя, как квадрат солнечного света из окна движется по ее плечам, потом ощутила первую вечернюю прохладу. Ей принесли жидкий бульон, на который она не обратила внимания, и укутали теплой шалью, оберегая от холодного ночного воздуха. Иллира почти не шевелилась, как и лежащий у нее на руках Артон.

Свежий ветер принес в Санктуарий прохладу: беззвучный поток прозрачных облаков стремительно бежал куда-то под луной.

Вероятно, была уже полночь или даже позже, когда высеченная лунным светом тень, махнув крыльями, присела у изголовья колыбели. Иллира склонила голову, позволяя ворону возвратиться.

Видение завяло, преобразилось, темнота исчезла. Девушка увидела лицо Зипа, его окутанный ночью алтарь и отпечаток Бога-Громовержца в затуманенных слезах своего сына.

У нее появилась надежда, когда Видение и видение стали одинаковыми, и там, где прежде был лишь сплошной мрак, проступила окаймленная серебром тропинка.

Ее замысел еще не сформировался окончательно, когда Иллира, положив ребенка обратно в колыбельку и поплотнее укутавшись в чужую шаль, не зажигая света, никем не замеченная, отправилась по темным коридорам Дома Сладострастия.

Было уже далеко за полночь, шум на Улице Красных Фонарей стих, луна исчезла. Со стороны порта наплывал туман, принесший темноту, тишину и опасность. Иллира, всегда испытывавшая нелюбовь к городу и выходившая на улицу по возможности редко, неожиданно для себя уверенно направилась к гарнизонным казармам, где жил ее сводный брат, капитан городской стражи. По пути она вспомнила все базарные слухи — насколько опасным стал теперь Санктуарий, когда к нему пробудился интерес стольких бандитов, воинов и наемников. Она также вспомнила, что ни одна С'данзо прежде не пользовалась Даром так, как это сделала она сейчас, направляемая им по улицам в кромешной тьме, полном одиночестве и абсолютной безопасности. Иллира хотела было проникнуться недоверием к сдержанному могуществу Дара, каким бы явным оно ни было, но ее сын еле дышал, испытав прикосновение какого-то неведомого Бога-Громовержца, и, уверенная в самом Взгляде, она отмахнулась от этих мыслей и спокойно продолжила путь, обходя сверкающие серебром отбросы.

— Ишад?

Иллира обернулась, не узнав ни имени, ни хриплого голоса, прошептавшего его. Глаза выхватили из тьмы оборванного нищего.

— Почему ты гуляешь одна в эту ночь? — спросил он.

Она тут же Увидела все о Моруте — царе нищих — и колдунье Ишад, за которую тот ее ошибочно принял. Иллира шагнула назад, а Морут попятился, ощутив, что она способна разглядеть в нем нечто такое, к чему была слепа даже колдунья. Новые возможности Дара уже стали привычными, и Иллира пошла дальше, не испытывая необходимости перенести Видение царя нищих в ворона, чтобы избавиться от него. Когда часовой у казарм окликнул ее, девушка так посмотрела на освещенное факелом лицо воина, что тот, смущенный собственной душевной наготой, отступил в сторону, впуская ее в помещение дежурного.

— Ситен? — окликнула Иллира, зная, что женщина находится в этой полной дыма комнате.

— Лира?

Оторвавшись от группы мужчин, женщина-наемница положила твердую властную руку на плечо С'данзо и отвела ее в угол.

— Лира, что ты…

Иллира посмотрела ей в лицо. Ситен на миг съежилась от страха и вспыхнула от ярости — на этот раз Иллире пришлось отвести взгляд.

— С тобой все в порядке? — спросила Ситен.

— Я должна видеть Уэлгрина.

— Он заступает на дежурство с рассветом и только что поднялся наверх, чтобы немного поспать.

— Я должна увидеться с ним — немедленно.

Ситен стиснула обшарпанный амулет.

— Лира, с тобой все в порядке?

— Я должна видеть своего брата, Ситен, — голос Иллиры дрожал от Видения и ее решимости переговорить с Уэлгрином до того, как восход прольет свет на алтарь Зипа.

Она подождала в кабинете командира, пока Ситен будила несчастного капитана. Он спустился в комнату, похожий на призрак с зелеными глазами, кипя яростью и сыпя угрозами, но Иллира спокойно встретила его взгляд с Видением в глазах.

— Мне нужна твоя помощь, — сообщила она своему ошарашенному суеверному брату. — Мой сын, которому вы дали ранканское гражданство, похищен.

— Стража патрулирует улицу Красных Фонарей, она в безопасности, как сам дворец, — начал защищать своих людей Уэлгрин, тем не менее привязывая кованые бронзовые латы к голени. — Ты сообщила им? Они искали?

— Им там нечего делать.

Отложив второй наголенник в сторону, Уэлгрин уставился на сестру.

— Иллира, что стряслось?

Теперь, когда она была рядом с братом, девушка почувствовала, что ее Видение становится не таким отчетливым. Она Видела, как он передает ее сообщение, но не Видела, как он приходит во главе своих людей к алтарю Зипа, чтобы уничтожить его.

— Один молодой парень пришел ко мне сегодня днем с рассказом об алтаре у Белой Лошади и духе Бога-Громовержца, которому он там приносит жертвы…

— Артон.., принесен в жертву?

Это было противозаконно, но тем не менее случалось.

Иллира покачала головой.

— Этот парень — обычно его зовут Зипом — внес своего грязного демона в мою жизнь. Он дотронулся до меня, а когда я отказалась, дух вселился в моего сына, и теперь Артон плачет черными слезами.

— Яд… Зип? — пристегнув второй наголенник, Уэлгрин улыбнулся, услышав имя парня. — Давно пора покончить с ним.

Нельзя допустить, чтобы пламя разгорелось в пожар. Я слышал, кое-кто из бейсибок умеет исцелять кровь. Если они вылечат ребенка Санктуария, это будет способствовать спокойствию…

Иллира обрушила на стол оба кулака. Ни Уэлгрин, ни Видение не шли в правильном направлении.

— Ты не слушаешь меня! Брат, в крови Артона нет яда. Его ищут духи. Духи богов, пробужденные на алтаре на берегу реки. Что ты сможешь сделать для Артона такого, чего еще не сделала я?

Что смогут сделать бейсибки с обнаженной грудью, когда дух Бога-Громовержца витает у алтаря, ожидая своего часа? Уничтожь алтарь, и я спасу своего сына.

Оглядев сестру с ног до головы, Уэлгрин оставил панцирь на столе.

— Иллира, мои люди бьются изо всех сил, чтобы удержать Лабиринт. В этом городе столько заговоров и убийств, что это невозможно даже представить, а ты хочешь, чтобы я таскался по болотам у реки в поисках груды замшелых камней? Если тебя беспокоит только алтарь, скажи Даброу — он разобьет его своей кувалдой.

— Я ничего не говорила Даброу.

Уэлгрин поднял брови, так как пребывал в полной уверенности, что у супружеской четы нет тайн друг от друга, и готов был уже задать новые вопросы, но Иллира отвернулась к очагу.

— Не знаю, почему я пришла за помощью к тебе, — обернувшись, она оглядела комнату. — Видение кончилось, и я не знаю, что делать дальше.

— Можешь подождать здесь, — почти ласково произнес Уэлгрин. — Я вернусь утром. А хочешь, я провожу тебя назад в Сладострастие, и ты побудешь там с Артоном.

Серебряная прозрачность Видения исчезла, Иллира и представления не имела, когда оно вернется. Сверхъестественная уверенность, которую оно вселяло, покинула ее. Казарма же пробудила в девушке слишком много жутких детских воспоминаний, чтобы принять предложение брата остаться здесь. Она попросилась обратно, и Уэлгрин, вызвав Ситен и двух стражников, пошел проводить ее. Вооружившись тяжелыми факелами, они двинулись в путь. Лишь небольшая стычка в одном из переулков задержала их.

— НФОС, — пробормотал Уэлгрин, когда возмутители спокойствия разбежались, но для Иллиры, почти не покидающей базара, это ничего не сказало.

Миртис встретила воинов кубками крепленого вина. Иллира сразу же поспешила в детскую; как она и ожидала, состояние ее сына не улучшилось. Вынув находящегося без сознания ребенка из кроватки, Даброу прятал его в своих объятиях, а Лилис, измученная и встревоженная необъяснимым поведением брата, с безумным видом сидела на полу, вцепившись отцу в ногу.

— Ты последовала интуиции С'данзо? — с обвинением в голосе спросил Даброу.

— Я подумала, что Уэлгрин сможет помочь, — сбросила с плеч плащ Иллира. — Он обещал, хотя не знаю, поможет это или же, наоборот, ухудшит положение. Будем молиться, это все, что нам осталось.

— Ты и молиться? — спросил ее супруг так, словно перед ним была незнакомка.

— Да — тому, кто хочет нашего сына.

Небо постепенно порозовело, потом стало ясно-голубым. Состояние Артона не ухудшилось, но и не улучшилось. Утомленные бессонной ночью, Иллира и Лилис приткнулись к кузнецу и задремали. Остальные дети, чтобы не беспокоить их, были уведены в дальнюю часть дома, оставив семью в молчаливом уединении.

Черная птица, не такая большая, как та, в которую Иллира превратила свое видение, но несомненно настоящая, шумно застучала в окно. Иллира проснулась в надежде, что это Дар возвратился к ней. Но не успела она разобраться, в чем дело, как в коридоре послышались шум и крики, завершившиеся появлением Верховного жреца Вашанки Молина Факельщика на пороге детской.

— Иллира, — позвал жрец, не обращая внимания на остальных.

Удивленная, девушка опустилась перед ним на колени: власть жреца была реальной, хотя бога его и не существовало больше.

— Как ребенок?

Она покачала головой, забирая Артона из рук Даброу.

— Все так же. Дышит, но и только. Откуда вы узнали? И почему вы здесь?

Молин издал сардонический смех.

— Обычно я не отвечаю на подобные вопросы. Я знаю, потому что взял за правило знать все, что происходит в Санктуарии, чтобы находить возможность управлять городом. Ты ходила в гарнизон. Ты сказала, что твоего сына «забрали». Ты говорила о духах и Боге-Громовержце, но не упомянула Вашанку. Ты хотела, чтобы твой брат расправился с алтарем, но всем остальным собиралась заняться сама. Говорят, у тебя есть легендарный Дар С'данзо, и я хочу знать, что именно ты Увидела.

Жрец, похоже, не удивился, когда Иллира в ответ лишь отчужденно уставилась в пол.

— Что ж, в таком случае позволь убедить тебя.

Ласково взяв за руку, он повел ее к крытому портику, где уже сидел ворон. Даброу поднялся было, чтобы последовать за ними, но двое немых из храма, вооруженные тяжелыми копьями, убедили его остаться вместе с детьми.

— Никто не предавал тебя, Иллира, и не предаст. Когда Уэлгрин рассказывает мне детали, он не видит всей картины целиком. Но ты.., я думаю, картина, которую видишь ты, даже полнее, чем моя. У тебя есть Дар, Иллира, и ты Видела Бога-Громовержца, ведь так?

— У С'данзо нет богов, — смущаясь, ответила девушка.

— Да, но, как ты сама призналась, что-то коснулось твоего сына. Это что-то связано с уже известными богами?

— Не с богами, с духами богов — гискуремами.

— Гискурем? — Молин со всех сторон обсосал это слово, и ворон тоже попробовал его на клюв. — Духи? Демоны? Нет, не думаю.

Вздохнув, девушка отвернулась, но заговорила громче, чтобы жрец услышал то, что до него не слышал ни один сувеш.

— Мы видим как будущее, так и прошлое. Люди сами творят богов. Если есть нужда в них или надежда на них, сначала появляются гискуремы, а потом боги — когда больше не остается нужды и надежды. Гискуремы похожи на людей, иногда в качестве их призываются демоны, и только когда они наполняются нуждами и надеждами всех людей, они становятся по-настоящему богами — существами более могущественными, чем люди и демоны. У народа С'данзо нет нужды в богах, поэтому мы и не вызываем гискуремов.

— Значит, Вашанка — не сын Саванкалы и Сабелии. Он — надежда и нужда первых битв, в которых сражались древние ранканские племена? — рассмеялся чему-то своему Молин.

— В определенной степени, да. Как правило, именно так и происходит, но трудно проследить прошлое настолько далеко, особенно в отношении такого бога, как Вашанка, — попыталась смягчить свое заявление Иллира. Ведь человек этот был жрецом Вашанки, и не стоило рассказывать ему о жизни и смерти его бога.

— Я полагаю, заглянуть в будущее проще. У моего бога сейчас не лучшие времена, не так ли, С'данзо? — голос Факельщика прозвучал резко, заставив Иллиру обернуться и посмотреть ему в лицо, хоть она и знала, что это чревато бедой. — Не притворяйся, С'данзо. Возможно, у тебя есть Дар, но я не был там. Вашанку вырвали из пантеона. Там сейчас властвует Ильс, но не думаю, что он и его семья смогут заполнить пустоту, оставшуюся после Бога войны. А ведь пустота есть, не так ли? Надежда? Нужда? Ранканского Бога-Громовержца, Бога Войны, Творца побед больше нет.

Кивнув, Иллира затеребила бахрому шали.

— Думаю, прежде такого никогда не случалось. Он менялся, рос, даже когда его заманили в ловушку и изгнали. Над Санктуарием словно натянута огромная сеть, жрец; она существовала еще до изгнания Вашанки, она есть и теперь. Многое нужно Увидеть, чтобы все стало понятно.

Иллира говорила с Молином как с обыкновенным клиентом, и на какое-то время тот оказался заворожен ею.

— Сколько надежды потребуется, С'данзо? Сколько нужды?

Может ли бог одного народа незаконно присвоить себе поклонение другого?

Казалось, жрец забыл про существование гадалки; сунув руку глубоко за обшлаг рукава, он достал лакомство для ворона, который послушно сел ему на руку. Когда Молин продолжил, его голос звучал спокойно.

— Я прибыл сюда вместе с принцем, собираясь воздвигнуть храм, когда в Рэнке только и говорили, что о войне с нисибиси, — неподходящее время для жреца-зодчего, который предпочитает закладывать фундаменты храмов, а не рыть подкопы под крепостными стенами. Все пошло наперекосяк. Внимание Вашанки должно быть привлечено к северу, войнам и армии, но Он был здесь почти все время, и этого я не понимал никогда.

Война приняла затяжной характер. Войска деморализованы, ропщут, бунтуют Император зверски убит вместе со всей своей семьей, и моей тоже — кого только смогли найти. Теперь войну ведет Терон, но положение стало еще хуже, и вовсе не потому, что новый император плохой полководец, а потому, что во всеми забытом захолустье Империи изгнан ранканский бог.

Санктуарием — этой помойной ямой Империи — досталось руководить мне, потому что никто больше не заинтересован в нем и не способен на это. Храм мой так и не был воздвигнут, а мой принц, единственный законный наследник трона Империи, живет без забот, хотя город заполонили тысячи бейсибцев, не считая змей, которые собираются ждать здесь вместе со своей императрицей, своим золотом и омерзительными обычаями, пока их богиня соблаговолит пошевелиться, чтобы принести им на блюдечке победу в войне, которую они сами не смогли выиграть у себя дома!

Он снова повысил голос, чем напугал ворона, который тут же клюнул кормящую его руку между большим и указательным пальцами.

— Я понял, что мне уже не суждено возвратиться назад, — продолжил жрец уже тише и стал перевязывать ранку, оторвав кусок ткани от рукава. — Точнее, я был вынужден признать, что Санктуарий — одно из самых забытых мест, созданных Творцом, — останется моим домом до самой моей смерти. Неосуществима моя мечта мирно скончаться в храме, в котором я родился.

Для С'данзо много значит Родина? Я родился в храме Вашанки в Рэнке. Моя плоть неразрывно связана с ним. Все части моего тела: глаза, сердце, внутренние органы — все, что я получил при рождении, — плоть от плоти храма и принадлежат ему. Гляди — птица клюнула меня, течет кровь, и на этом месте вырастет новая кожа. Кожа Санктуария, Иллира. Этот город для меня всегда останется лишь малой частицей, но для тебя — разве Санктуарий не внутри тебя, пусть ты и рождена С'данзо?

Жрец протянул ей руку, чтобы она посмотрела на его рану, выложив перед ней все аргументы, будто бы убеждал самого императора. Глаза их встретились.

— Иллира, если ты не поможешь мне, я не смогу помочь Санктуарию, а если я не смогу помочь Санктуарию, не будет иметь значения, спасешь ли ты своего сына. Используй свой Дар, посмотри вокруг. Есть надежда, нужда, есть огромная пустота там, где правил Вашанка.

Иллира отшатнулась от него.

— У С'данзо нет богов. Нам не важно, какой из гискуремов станет Гискурасом, новым богом, перед которым склонятся другие народы.

— До того как Вашанка был побежден, я устроил великий ритуал, посвященный ему, чтобы возвысить в его глазах Санктуарий и, сказать по правде, обрести над ним власть. Праздник Убийства Десяти и Танец Азиуны. Девушку изображала рабыня, обученная в храме в Рэнке, а Вашанкой был сам принц Кадакитис. Вероятно, это было мое самое большое подношение богу и самое неудачное. Девушка зачала и родила мальчика за две недели до того.., до того, как Вашанки не стало. Я думаю, ему сейчас столько же лет, сколько твоему сыну.

Это странный ребенок, подверженный вспышкам гнева и дурному настроению. Его мать и няньки, ухаживающие за ним, уверяют меня, что он ничуть не хуже, чем другие дети его возраста, но я в этом не уверен. Говорят, он одинок и отвергает всех детей из дворца, которых к нему приводят. Полагаю, мальчик сам должен выбрать себе товарищей — и вот сегодня утром я слышу о твоем сыне… — он умолк, ожидая ответа, но Иллира Ничего не сказала на это. — С'данзо говорят только за деньги, и мне нужно дать тебе древнюю илсигскую монету, как это сделал вчера тот парень?

Скажи, будет ли твой сын товарищем последнему сыну Вашанки?

Может, он новый бог, которому я должен служить, или же Гискурас какой-то другой надежды, которого я должен уничтожить…

— Почему вы спрашиваете меня о таких вещах? — беспомощно произнесла Иллира, чувствуя, что слова жреца пробудили в ней Дар.

— Я был Верховным жрецом и зодчим Вашанки. И я по-прежнему Верховный жрец и зодчий Бога-Громовержца — но я должен знать, кому я служу, Иллира. И если я хочу вернуть взаимопонимание Бога войны с его народом, я могу отнести твоего сына на тот алтарь и принести его в жертву; или взять его во дворец подпитывать как сына бога вместо того ребенка, который сейчас находится там. Скажи, какой выбор я должен сделать?

Иллира Увидела все возможности Верховного жреца и богов, тревожно взирающих на то, как гискурема втягивают в водоворот надежд и нужд Санктуария. Паутина смятения, которую она Видела над городом, сосредоточилась над тем местом, где когда-то хил Вашанка, и все колдовство управлялось надеждами и нуждами, которые вобрал в себя внезапно появившийся новый Бог-Громовержец.

Иллира зажала уши руками, не сознавая, что кричит. Когда девушка очнулась, она нашла себя лежащей на земле под портиком, холодные руки Миртис прижимали к ее лбу влажную тряпку. Даброу недобрым взглядом смотрел на жреца.

— Она — сильная женщина, — сообщил Факельщик кузнецу — бог войны не выбирает слабых вестников, — он повернулся к Иллире. — Я не дал имени последнему сыну Вашанки; у меня просто не нашлось подобающего. Теперь, полагаю, мы устроим торжественный обряд наречения и назовем его Гискурасом — по крайней мере до тех пор, пока он сам не выберет себе другое имя.

И, Иллира, надеюсь, твой сын будет присутствовать на этом обряде.

Щелчком пальцев подозвав слуг, он не прощаясь покинул портик, а огромный ворон, роняя перья, взлетел на крутую крышу Дома Сладострастия.

— Что я ему сказала? — спросила Иллира, хватая Даброу за руку. — Он не заберет Артона? Я ведь не говорила этого, правда?

Она ни за что на свете не отдаст сына жрецу или богам, даже несмотря на то, что в просьбе Факельщика блестит серебро истинного Видения. Но С'данзо не признают вмешательство богов.

Если понадобится, они покинут город, выскользнут ночью, как это сделали Шедоуспан и дочь Лунного Цветка, пусть даже Факельщик объявил, что никто больше не покинет Санктуарий без его позволения.

Пока Иллира беседовала с жрецом, Миртис удалось заставить мальчика проглотить немного жидкой овсяной каши с медом, но, возвращая ребенка в руки матери, хозяйка заведения дала ясно понять, что не надеется на то, что ребенок выживет, а учитывая интерес к нему со стороны жреца, она не хочет, чтобы тот умирал в Доме Сладострастия.

— Мы заберем его с собой, — просто ответил Даброу, собрав заодно и дочь и отправляясь на улицу. — В любом случае дольше в Санктуарий оставаться нельзя.

За годы труда Даброу и Иллира скопили кубышку монет, которая была спрятана там, где фундамент кузницы переходил в наружную стену их жилища. Но с приходом бейсибцев и появлением их золота даже этот благородный металл потерял ту цену, которую имел прежде, и молодая пара не могла позволить себе даже день безделья. Когда они шли домой, со стороны порта налетел ураганный ветер, принеся с собой ливень, который не был бы чем-то необычным в приморском городе в это время года, если бы капли дождя, бьющие по лицу Артона, вместо того чтобы смыть мутные слезы, не сделали их еще темнее. Иллира крепче прижала сына к груди и побежала через опустевший из-за непогоды базар.

Сплетникам и болтунам Санктуария потребовалось лишь несколько дней, чтобы связать воедино посещение Молином Факельщиком Дома Сладострастия, непрекращающийся яростный шквальный ветер и маленького мальчика-С'данзо, молча проливающего окрашенные бурей слезы. Из уст в уста передавались также рассказ о том, как кто-то подбросил недружественную змею в опочивальню змеиной шлюхи-императрицы, по ходу дела легко приукрашиваемый интимными подробностями, и более жуткая история о полуразложившихся трупах, разгуливающих по закоулкам Подветренной. Но когда на пятый день буря швырнула сотни рыб, некоторые размером с локоть, на лестницу так и недостроенного храма Вашанки, о них забыли, и все внимание жителей сосредоточилось на кузнеце, гадалке и их маленьком сыне.

— Говорят, это из-за нас, — сказал подмастерье как-то вечером, когда огонь уже был потушен на ночь, а на плите бурлила похлебка. — Говорят, это он, — вымолвил мальчишка, опасливо взирая на кроватку Артона.

— Просто пришло время штормов, и ничего больше. Об этом забывают каждый год, — ответил кузнец, стискивая железными пальцами плечо парнишки.

Подмастерье дальше ужинал молча, больше напуганный редкой вспышкой гнева Даброу, чем необычностью ребенка, но свою подстилку разложил как можно дальше от кроватки и, перед тем как отвернуться к стене, призвал на помощь всех богов, каких только смог вспомнить. Иллира не обратила на него внимания.

Она думала лишь об Артоне и овсяной каше с медом, которую, как она надеялась, ей удастся заставить его проглотить. Даброу, хмурясь, сидел на своем стуле до тех пор, пока парень не начал тихо сопеть.

Одинокий порыв пронесся по базару, затем, без предупреждения, по стенам и ставням забарабанил дождь. Задув свечу, Иллира уставилась в никуда.

— Опять слезы? — спросил Даброу.

Девушка кивнула, и тут же слезы покатились у нее самой.

— Лира, парень прав: люди собираются у лавки Слепого Якова и пялятся на кузницу со страхом в глазах. Они не понимают — и я не понимаю. Я никогда не вмешивался в твои дела, в карты и твой Дар, но, Лира, нам нужно что-то предпринять, иначе весь город поднимется против нас. Что случилось с нашим сыном?

Великан не шелохнулся, и голос его не потерял размеренной мягкости, но Иллира смотрела на него побелевшими от ужаса глазами. Поискав в памяти подходящие слова и не найдя их, она нетвердой походкой прошла через комнату, рухнув кузнецу на колени. Дар обнаружил жуткие вещи, но ничто не напугало девушку так, как выражение муки на лице мужа. Она рассказала ему все, что произошло с того момента, как сувеш поведал ей свой рассказ.

— Завтра я отправлюсь в город, — решил Даброу, выслушав про алтарь Зипа, сына бога, Молина и кончину Вашанки. — Один оружейник заплатит хорошую сумму за эту наковальню.

А мы навсегда покинем это место.

Новый порыв ветра заставил захлопать навес, но этот звук заглушил грохот рухнувшей где-то стены. Даброу крепко прижал к себе жену, и она, вся в слезах, забылась сном. Маленький масляный светильник перед ними угас еще до того, как ветер утих и дом погрузился в сон.

Иллира не знала, разбудил ли ее грохот под навесом, или же она проснулась оттого, что Даброу отстранил ее от себя и скрылся среди дождя и грязи. К тому времени, когда девушка зажгла свечу от углей в плите, кузнец притащил в дом молодого парня, чье посещение и явилось первоисточником всех несчастий.

— Решил что-нибудь стянуть, парень? — проворчал Даброу, для пущей убедительности поднимая того за шиворот.

Собрав все свое мужество, Зип согнул ногу, чтобы Лягнуть кузнеца в самое больное место, но за эту попытку оказался брошенным на грубый деревянный пол.

— Что тебе нужно? Твой золотой? — вмешалась Иллира, схватив шаль и стыдливо набросив ее на плечи. Она зашарила по шкатулкам. — Я сохранила его. — Найдя монету, она швырнула ее на пол перед лицом Зипа. — Поблагодари меня и уходи.

Схватив монету, Зип поднялся на колени.

— Ты украла Его. Ты прокляла меня и оставила Его себе.

Когда я снова позвал Его, у Него глаза пылали огнем. Я Ему больше не нужен!

Лицо парня было иссечено и окровавлено, но голос на грани срыва был результатом чего-то большего, чем просто физическая боль.

— Я хочу вернуть Его!

Отшвырнув монету, он достал из-за пояса нож.

Иллира не раз сталкивалась с маниакальной яростью, когда говорила возбужденным клиентам не те слова, что они хотели слышать, но при этом она всегда находилась с другой стороны прочного деревянного стола и тоже прятала нож в складках юбки.

Сейчас же Зип бросился на нее прежде, чем она или Даброу смогли осознать опасность. Кузнец не успел даже двинуться с места, как лезвие ножа глубоко вонзилось в плечо Иллиры.

— С этим Он примет меня назад! — торжественно крикнул от дверей Зип, потрясая окровавленным ножом, и скрылся среди бури.

Нож его оставил маленькую, но глубокую ранку, которая, на взгляд Даброу, не так уж сильно и кровоточила. Чтобы избежать заражения, нужны были мази и травы, что раньше означало бы обращение к Лунному Цветку. Теперь же им до утра оставалось полагаться лишь на свои инстинкты. О преследовании Зипа не могло быть и речи. Напуганный подмастерье был отослан к колодцу за чистой водой, а Даброу отнес Иллиру в постель.

Подмастерье едва успел поставить воду на огонь, как дверной проем заслонила старейшина С'данзо Санктуария. Высокая, тощая и ехидная, она не была самой старой по возрасту из амушем, гадалок, и, несомненно, далеко не самой Одаренной, но ее боялись больше всех. Именно ее слово запретило в свое время Лунному Цветку взять одинокую сироту Иллиру к себе в дом. И С'данзо, и сувеши знали эту женщину под именем Мегера, и даже Даброу отпрянул назад, когда она, сотворив знамение против злых сил, вошла в комнату.

Иллира оторвалась от подушки:

— Уходи! Мне не нужна твоя помощь!

Громко и презрительно фыркнув, Мегера отвернулась от девушки и выхватила пеленку из кроватки Артона.

— Ты поставила всех нас на грань исчезновения, и только ты можешь отвести беду — только ты. Ты Видишь богов, но закрываешь ли ты когда-нибудь глаза, чтобы оглянуться вокруг себя?

Нет. Даже Резель — а Дар твоей матери был мощнее, чем когда-либо будет у тебя, полукровки, — знала об этом. Сувеши молятся и якшаются с колдовством, но они создания, лишенные Дара, и никто не замечает их. Когда же женщина-С'данзо открывает глаза… Даже могущественнейший из богов не имеет Зрения, Иллира, помни об этом.

Фурия отвернулась, не желая больше ничего говорить. Иллира откинулась на подушки, чувствуя, что ее гнев и страх уступают место сомнению. Резель никогда не заботилась о том, чтобы рассказать своей малышке дочери об обычаях С'данзо. Это попыталась сделать Лунный Цветок, но ее прокляла сама Мегера, и Иллире было опасно мало известно о народе, чьим Даром она пользовалась.

— Не я призывала богов и гискуремов, — прошептала она в свою защиту. — Они сами нашли меня.

— Корабли демонов приплыли в порт, черные звери разоряют Лабиринт, бушуют штормы. Сувеши пытаются сотворить себе бога войны, Иллира, и гискуремы, которых они призвали в Санктуарий, не остановятся ни перед чем, пока один из них не станет богом. Сейчас С'данзо не имеют права применять Дар и карты.

— Я не пользовалась Даром, он не снисходил на меня с тех пор, как прикоснулись к моему сыну…

Иллира хотела продолжить, но закипел настой из трав, которые принесла старуха, и Мегера бросилась к нему, чтобы приготовить из него компресс, от которого, когда она приложила его к плечу девушки, у той перехватило дыхание.

— Дура, ты прокляла сувеша, а не гискурема, который двигался, — прошептала старуха так тихо, что только Иллира услышала ее. Она взглянула на колыбель, и презрение сменилось неприкрытым любопытством. — У него есть Дар?

Будь это возможно, Иллира рассмеялась бы. Мужчины не наследуют Дар, да и девочки узнают о том, что обладают им, только когда становятся значительно старше возраста Лилис и Артона.

Мегера заметила подобие улыбки на лице Иллиры.

— Да, мужчины-С'данзо не имеют Дара. Но кто скажет, что может быть у этого? Для С'данзо ты чересчур беспечна — и, как знать, возможно, я ошибочно Увидела в тебе опасность и попыталась отделить тебя от моего народа. Знай: много поколений пройдет, пока гискуремы превратятся в бога, и никогда еще они не претендовали на место столь могущественного бога, как Вашанка. Да, если должен родиться бог, сначала появятся они, гискуремы, призванные жертвой и нуждой, а потом один из них превратится в Гискураса — сольется воедино с избранным смертным.

И только тогда появится новый Бог войны.

Возможно, твой сын избран Гискурасом. И через него ты оказалась Ослеплена. Боги никогда не угрожали нам, но если Гискурас — твой сын, он будет обладать Даром и станет неуязвим.

— Но Гискурасом должен стать ребенок, живущий во дворце Молина Факельщика…

— Множество людей питают надежду и идут на жертвы, Иллира, но Гискурас только один. И кто он, пока неизвестно. Один из них должен умереть, чтобы среди людей смог появиться Гискурас перед тем, как стать богом. Если ты любишь своего сына и не можешь освободить его от паутины гискурема, убей его, пока не оказалось поздно для всех нас — и С'данзо, и сувешей.

Она прижала тряпку к ране и, зная, что жжение еще на какое-то время лишит молодую женщину дара речи, повернулась к ее мужу.

— Ты можешь подождать до тех пор, пока она не поправится, или пойти и убить его прямо сейчас за оскорбление всех С'данзо.

Иллира заплатит, но должен заплатить и сувеш, сделавший с ней такое. Никто из нас, гадающих на картах, не будет в безопасности, если это дело останется неотмщенным.

Даброу покачал головой:

— Если бы я поймал его тогда, я убил бы его на месте. Но я не умею вести смертельную охоту на человека, старуха. Я сообщу об этом в гарнизон. Там будут рады такой причине…

— Нет, — попыталась сесть на кровати Иллира. — Нет, пусть он отнесет Артона во дворец. Пусть он станет Гискурасом нового Бога-Громовержца.

— Этот тип напал на гадалку С'данзо, и его судьбу решать не гискуремам и богам. У С'данзо нет богов, чтобы защитить их, — есть только месть!

Старуха занесла ладонь над лицом Иллиры, но обнаружила, что ее перехватила стальная рука кузнеца.

— Она только наполовину С'данзо, старуха. Ты и твой народ прежде гнали ее. Если она не желает мстить, значит, и вы не должны мстить вместо нее.

Отпустив руку женщины, Даброу вытолкал ее в бушующую непогоду. Вытирая слезы со щек своей жены, он нахмурился.

— Сходить в казармы? — обратился к тишине подмастерье.

— Нет, подождем. Посмотрим, что будет.

Иллира забылась сном, но Даброу остался сидеть на стуле, не сводя с нее глаз. На рассвете он разбудил жену и сообщил ей, что его намерения не изменились. Он потихоньку продаст наковальню оружейнику и купит повозку. К заходу солнца они покинут Санктуарий. Его жена не спорила и притворилась, что заснула вновь. Лекарство Мегеры помогло: рана стала холодной на ощупь.

Как только Даброу ушел, Иллира смогла сама одеться и, придумав какие-то дела подмастерью, села на скамью у кузницы с Лилис, играющей у ее ног, озабоченно дожидаясь возвращения мужа.

Она задремала, забыв о боли в плече, и почти не замечала гомона утреннего базара, пока тяжелая тень не упала на кузницу.

Так начинались бури: темнота, затем ветер и дождь. С трудом поднявшись на ноги, Иллира, даже не взглянув на небо, велела подмастерью закрыть деревянные ставни. Вдруг весь базар мертвенно затих. Слышны были лишь отчаянные крики огромных стай птиц, ищущих укрытия. И тогда Иллира, как все, подняла взор на безоблачное небо. На горизонте появились вечерние звезды, а на бело-золотой диск солнца надвинулся диск черный. Кто-то закричал, что пожрали само солнце. Базар, да и весь город, переживший за последние недели столько природных и сверхъестественных катастроф, что лучше было не вспоминать о них, охватила всеобщая паника.

Прижав к себе детей, Иллира в оцепенении следила, как солнце превращается в светящийся полумесяц. Затем, когда казалось, что оно исчезнет совсем, вокруг черного солнца появился белый огненный нимб. Это было уж слишком — одним размашистым движением Иллира втащила Лилис и подмастерье внутрь, где они рухнули на пол возле колыбели Артона. Темнота превратилась в бурю, хлеставшую водой и грязью в раскрытую дверь.

Порывы ветра сорвали занавес и стучали им по камням кузницы, пока не унесли его прочь. Лилис и подмастерье выли от ужаса, а Иллира пыталась показать им пример храбрости, которой не чувствовала сама.

Буря уже начала утихать, когда Иллира заметила, что ее сын громко плачет. Отдав девочку на попечение подмастерья, она подползла к колыбели и заглянула в нее. Скинув одеяльце, Артон громко ревел, но слезы его опять были черными: черными, как сама буря. Схватив сына на руки, Иллира ощутила, как на нее нахлынуло странное неясное Видение, словно через какую-то пелену показавшее ей стаи алчных гискуремов, подпитываемых амбициями и жертвоприношениями людей вроде Зипа, рвущих душу смертного Артона, пытаясь превратить его и себя в Гискураса нового Бога-Громовержца. Иллира ощутила обуявший ее сына ужас и поняла, что из сострадания и любви должна отнять у него жизнь прежде, чем это сделают гискуремы, но вдруг, словно яркое солнце среди черных туч, блеснул луч надежды: возможно, его еще удастся спасти. Не обращая внимания на мольбы и крики подмастерья, она закуталась в шаль и вместе с Артоном шагнула в непогоду.

Ветер нес не столько дождь, сколько дым. Иллира пробиралась между перевернутыми и опрокинутыми повозками и прилавками. Повсюду царило разрушение, и в начавшемся хаосе никто не обращал внимания на женщину, осторожно пробиравшуюся к воротам со свертком в руках. В самом городе число пострадавших строений было невелико, но кое-где поднимались большие столбы дыма. По улицам носились отряды, одни оказывали помощь, другие же наживались на несчастье окружающих.

Иллира подумала о Даброу, находящемся где-то в этом сплетении улиц, но времени на его поиски не было, и она продолжила свой путь во дворец.

Ситуация совершенно не походила на ту, когда она смело шла по улицам Санктуария. Теперь ее тропу не окаймляла серебряная прозрачность Дара, и она не смогла бы убедить дворцовую стражу впустить ее с помощью Увиденного в их судьбах. К счастью, дворец, освещенный молниями, был самым большим строением в Санктуарий, и стража была поглощена охраной собравшейся здесь знати и арестом мародеров — на одинокую женщину со свертком в руках опять никто не обратил внимания.

Войдя внутрь огромного здания, Иллира принялась бродить по комнатам среди суетящейся дворцовой челяди, сама не понимая своей конечной цели. От тяжести Артона заныло плечо. Наконец, следуя какому-то шестому чувству, она оказалась в довольно большой комнате, пустой и темной. Укрывшись от случайных взглядов обитателей дворца, Иллира забилась в угол. По щекам ее текли слезы, но усталость милостиво закрыла ей глаза и погрузила в сон.

— Варвары!

Пронзительный Крик вывел Иллиру из забытья. Буря закончилась, оставив лишь тонкую дымку в ослепительно голубом небе. Благодаря контрасту между ярким солнцем и густой тенью в углу, где пряталась девушка, она могла незамеченной наблюдать за эмоциональным разговором, происходившим сейчас между мужчиной и женщиной. Женщина, судя по всему, была бейсибкой, хотя и оделась в скромное ранканское платье, мужчина — принц Кадакитис. Гадалка крепко прижала к себе сына, благодаря судьбу, что он спит.

— Варвары! Разве мы не открыли дворец, чтобы выслушать их жалобы, когда еще бушевала стихия? Разве мы лично не заверили их, что солнце и прежде исчезало, но всегда возвращалось? И что бури, что бы их ни вызывало, не имеют никакого отношения к солнцу? И разве я не замоталась в длинные куски тряпья и не взбила высоко волосы на голове, чтобы они видели во мне подобающую императрицу?

Иллира судорожно вздохнула, а Кадакитис покачал головой:

— Шуей, боюсь, ты не поняла моего советника Молина.

Бейса Шупансея, воплощение Матери Бей, полновластная, хоть и в изгнании, императрица Древней бейсибской империи, повернулась своей царственной спиной к принцу Кадакитису.

Иллира, несмотря на благоговейное почтение и страх, склонна была согласиться с тем, что прическа и платье бейсы были безупречно-ранканскими, но лицо она накрасила бейсибской косметикой, и прозрачная переливающаяся зелень от затылка до шеи лишь подчеркивала ее иноземный облик.

— Твой Верховный жрец ставит слишком много задач, — пожаловалась Шупансея, покачивая головой. Один локон выбился из ее тщательно уложенной прически, за ним другой, потом вдруг, вспыхнув изумрудной зеленью, по ее шее скользнула змея и спустилась по рукаву платья. Вздохнув, бейса попыталась обмотать ее вокруг запястья.

— Шуей, он хочет сказать только то, что до тех пор, пока народ Санктуария будет считать бейсибцев и тебя, в частности, захватчиками, все былые распри между илсигами, ранканцами и другими народностями будут забыты на время, и все они сплотятся в борьбе против вас, — пояснил принц.

Он протянул руку, чтобы прикоснуться к бейсе, но изумрудно-зеленая змея зашипела на него. Кадакитис отдернул руку, поднес ее ко рту и облизал пальцы.

Шупансея выпустила змею в кадку с цветком.

— Молин то… Молин се. Вы с ним говорите так, словно влюблены в этих варваров. Китус, тебя и твоих сородичей они любят не больше, чем меня и моих. Ваш собственный императорский трон узурпирован, и люди человека, который захватил его, шныряют по узким закоулкам этого отвратительного городка. Нет, Китус, пришло время показать не то, какие мы милостивые, а то, какие беспощадные. Нас подтолкнули к самому краю. Дальше уже некуда.

— Но, Шуей, — умолял принц, беря ее руки в свои, так как змеи больше не было, — именно это и пытается сказать тебе Молин. Нас действительно подтолкнули к самому краю, да и прежде мы были не так уж далеко от него. Твой род Бурек здесь в изгнании и надеется, что божественная Матерь Бей расправится с твоей кузиной-узурпаторшей. У меня же нет и такой надежды.

У нас есть только Санктуарий, но надо еще убедить город в том, что у него есть причина хотеть нас. Поговори со своим рассказчиком, если не хочешь слушать меня или Молина. Каждый прошедший день, каждая буря, каждое убийство, каждый разбитый горшок — все это только ухудшает наше положение.

Бейса оперлась о плечо принца, и какое-то время оба молчали. Вопросы жизни и смерти принца и императрицы, их шаткое положение в городе никогда не интересовали Иллиру — у нее хватало своих проблем. Но усталость в движениях молодой женщины и озабоченность юноши, знающего, что он совсем не подходит для тех задач, которые вынужден решать, нашли понимание в душе девушки, чувствовавшей примерно то же самое.

Внезапное сопереживание пробудило ее Дар в тот самый миг, когда бейса оторвалась от принца.

— Что ж, я буду носить все эти тряпки, и мои женщины тоже, и пусть мы будем похожи на рыбачек рода Сетмур. Это не ласковая земля Бей — с тех пор, как мы прибыли сюда, я мерзну до мозга костей. Но, Китус, я не возьму тебя в качестве своего супруга.

Я бейса. Мой консорт — Но-Амит, Царь Злаков, и его кровь должна быть принесена в жертву земле. Даже если твои варвары примут твою смерть от моих рук, я не сделаю любимого человека Но-Амитом лишь для того, чтобы двенадцатью месяцами позже вырезать из груди его сердце.

— Не Но-Амитом — Коро-Амитом, Царем Бурь. Как ты верно заметила, ты не в ласковой земле Бей. Здесь все по-другому.

Может, Санктуарий — это и не так много, но, если он будет нашим, никто не спросит, что мы будем с ним делать.

К тому же, что бы ты ни думала о словах Молина, ты видела ребенка, что живет во дворце. Ты видела его глаза, когда он вызывает бурю, и видела их, когда крыши сотрясает буря, вызванная не им. Даже твой прадед Террай Бурек говорит: мы должны сделать так, чтобы этот ребенок решил, что он принадлежит нам, а не кому-то другому, вызывающему бури.

Кивнув, бейса опустилась на каменную скамью. Она протянула руку, и бейнит спиралью стала подниматься по ее запястью.

— Я — воплощение Бей. Матерь Бей внутри меня, Она направляет меня, но я не похожа на этого мальчика. Во сне я слышу его, и Бей встревожена. Издревле Она принимала на своем ложе побежденных Богов Злаков, а иногда Богов-Громовержцев, впитывая их в себя.

Но на этот раз мы не покорили народ Бога-Громовержца, сам Бог был побежден без нас, и никто не знает, что поднимется на его месте. Даже Сама Бей. И если для того, чтобы ублажить нового бога, я должна взять Коро-Амита, то пусть это будет настоящий отец мальчика, этот Темпус Тейлз. Матерь Бей примет его, а когда все закончится, ты по-прежнему будешь со мной.

Принц и Иллира побледнели, принц по каким-то личным мотивам, а Иллира потому, что Дар показал ей Вашанку, Темпуса и ребенка в одном богоподобном видении.

— Молин убьет меня, если узнает, что я не только не отец маленького демона, но именно Темпус является им. И, Шуей, если даже лишь половина рассказов о Темпусе верна, когда ты вырежешь ему сердце, он просто вырастит себе новое. Я предпочел бы, чтобы ты вырезала мое сердце, но только не оказалась привязана к Темпусу и его сыну. Я и предположить не мог, что произойдет, когда посылал Темпуса занять мое место на празднике Убийства Десяти — и теперь хочу избежать катастрофы.

Иллира Увидела и правду откровений принца, и катастрофу, которая последует, если Темпус овладеет Шупансеей — конечно, если этому Видению позволят воплотиться. Образ войны и крови стиснул ее душу, оставив лишь маленькую серебряную тропинку, ведущую из ее угла.

— Я могу помочь вам, — заявила она, выходя на солнечный свет.

Бейса вскрикнула, и принц, забыв про змею, загородил ее собой, чтобы встретить опасность лицом к лицу. Спокойно, с убежденностью, основанной на Даре, Иллира напомнила принцу, что они уже встречались прежде, когда он принимал присягу Уэлгрина и отдал дар капитана — меч энлибарской стали — Темпусу. То ли Кадакитис действительно вспомнил ее, то ли просто был поражен демонстрацией могущества С'данзо, но в ответ на просьбу отнести мальчика к Верховному жрецу Вашанки он взял Артона на руки и первым направился к Молину.

Они нашли жреца неподалеку от детской, отдающего распоряжения перепуганным женщинам, нянькам ребенка. Сначала Молин посмотрел на бейсу и принца, потом на Иллиру и, наконец, на сверток в руках Кадакитиса. Увидев огромную черную птицу, чистящую перья над дверью, Иллира вспомнила, что Видела нечто подобное раньше, в Доме Сладострастия — перед тем, как отправилась на поиски своего сводного брата, работавшего на жреца, — и заставила себя забыть об этом.

— Вы победили, — признала она. — Я не хочу знать, что Санктуарий будет разрушен. Я не хочу видеть глазами то, что Вижу сердцем. Мне следовало раньше отдать вам его. Теперь он умирает, и, может, уже слишком поздно…

— Я мог бы силой забрать его, — ласково напомнил Молин. — У меня нет Дара и в настоящий момент бога. И все же я счел, что мне не следует помогать этому ребенку стать тем, кем он должен стать, для того чтобы Санктуарий выжил. И не стал забирать его.

Мне пришлось поверить, что каким-то образом ты поймешь это и принесешь его сама. Если я оказался прав, значит, думаю, еще не поздно. Возьми ребенка на руки и иди.

Обернувшись, он приказал открыть двери в детскую.

Там царил хаос. Повсюду валялись разорванные подушки.

Няньки были облеплены перьями, а устало выглядевшая женщина, оказавшаяся матерью ребенка, изучала багровый синяк у себя на руке. Сам же мальчик, бросив яростный взгляд на вошедших, отбросил распотрошенную подушку, чтобы схватить короткий деревянный меч. И бросился с ним на Иллиру.

— Гискурас! Остановись! — прогремел Молин. Ребенок повиновался. Маленький меч стукнулся о мраморный пол. — Вот так-то лучше. Гискурас, это Иллира, услышавшая твой плач.

Стоя неподвижно, ребенок с холодным вызовом посмотрел в глаза жрецу, на что не осмелился бы никто другой.

— Она принесла своего сына, чтобы ты поиграл с ним.

Иллира убрала одеяльце с глаз Артона и не удивилась тому, что они открыты. Она поцеловала его, решив, что он улыбнулся в ответ, и, опустившись на колени, дала детям возможность изучить друг друга.

Ребенок, названный Молином Гискурасом, действительно имел страшные глаза, однако взгляд их смягчился, когда Артон, улыбнувшись, протянул руку, чтобы дотронуться до его лица.

Гискурем исчез, исчезли и образы Вашанки и Темпуса — остались только Гискурас и Артон.

— Вы оставите его здесь? — спросил Гискурас. — Моя мать позаботится о нем до тех пор, пока сюда не прибудет мой отец.

К счастью, Молин не обратил внимания на его слова и не посмотрел в округлившиеся от ужаса глаза принца. Иллира поставила Артона, уже пытающегося сбросить одеяльце, на пол и отошла в сторону, когда в двери комнаты с шумом протиснулись Даброу, Уэлгрин и с полдюжины бейсибских стражников. А в это время Гискурас уже показывал Артону, как держать меч. Кузнец вынужден был признать, что теперь его сын, как ни печально, принадлежит этому месту, хотя ничего и не понял.

Какими бы неприятными и болезненными для народа Санктуария ни оказались последствия, дела обстояли не так уж плохо, как могли бы.

## Роберт АСПРИН. ПЕРНАТАЯ РЫБА В ЧУЖДОЙ СТИХИИ

— Опять вы?! Вон отсюда! Домой — в Лабиринт! На причалах нет легкой поживы!

Монкель, глава рода Сетмур, изумленно обернувшись, посмотрел на своего товарища. Мгновение назад Старик еще спокойно шел рядом с ним. Теперь же он был в шести футах позади и гневно кричал в узкий проход между двумя зданиями, стоящими вдоль причалов гавани.

— И не возвращайтесь! — он картинно стукнул ногой, послав в сторону переулка облако пыли. — Последнего громилу, которого поймали здесь, разрезали на наживку. Слышите? И не думайте возвращаться!

Монкель подошел ближе и, вытянув шею, всматривался в переулок. Пространство было завалено бочками, коробками и укутано тенями, и Монкель не смог разглядеть ничего необычного. Ни фигуры, ни крадущиеся тени не тронули его немигающий взгляд.

Но он давно уже научился доверять суждениям своего товарища в вопросах безопасности в этом незнакомом страшном городе.

— Я просто схожу с ума, когда вижу, как подобный сброд шатается у причалов, — пробормотал Старик, когда они вновь продолжили путь. — Это беда всех денег. Как только появляется некоторый их избыток, тут же собирается всякое отребье, желающее поживиться.

— Я ничего не видел. Там кто-то был?

— Двое. Вооруженные, — спокойно ответил Старик. — Снова повторяю тебе, научись лучше пользоваться своими чудными глазами, если собираешься выжить в этом городе.

Монкель пропустил это предостережение мимо ушей, как и дружескую насмешку в глазах Старика.

— Двое? И что бы ты делал, если б они, ответив на твой вызов, напали на тебя?

Старик повертел зажатый в руке кинжал, и его глаза сверкнули.

— Выпотрошил бы и продал на базаре, — подмигнув, он засунул кинжал в ножны на поясе.

— Но ведь их было двое…

Старик пожал плечами:

— Я встречался и с худшими раскладами. Как большинство людей в этом городе. И они не из тех, кто хорош в честной драке.

К тому же нас тоже двое.

Монкель внезапно вспомнил про собственный нож, так и оставшийся в ножнах на поясе. Старик настоял, чтобы он купил его и постоянно носил с собой. Это был не тот нож, которым пользуются рыбаки при починке сетей и канатов, а зловещий боевой клинок, предназначенный для того, чтобы проходить между ребрами и полосовать вытянутую руку или кулак. В своем роде это было такое же замечательное оружие, как и нож рыбака, но Монкель с опаской относился к нему.

Когда низкорослый бейсибец внезапно осознал, как близко он был к поножовщине, в душе его пробежала волна страха.

И страх этот усиливался по мере того, как до Монкеля доходило, что если бы драка состоялась, она завершилась бы прежде, чем он успел среагировать. Остался бы он жив к концу ее или нет, зависело исключительно от мастерства Старика.

Тот, похоже, прочел его мысли и обнадеживающе положил руку на плечо юноше.

— Не беспокойся, — успокоил он. — Главное — вовремя их обнаружить, а не сражаться. Это все равно что ловля рыбы: если не можешь определить, где она, не сможешь и поймать ее.

— Но если бы они напали…

— Покажи им спину, и они нападут. Но если ты обнаружишь их, не рискнут. Они ищут жертву, а не драку. Если ты трезв и смотришь им в лицо, они исчезают, отправляясь искать более легкую добычу. И воры.., и убийцы. Все одинаковы. Просто держи глаза открытыми, и ты в безопасности. Так и передай это своим сородичам.

Монкель медленно покачал головой — не в знак несогласия, а в изумлении. Ни один год его жизни не прошел без того, чтобы друг, родич или знакомый не пропал в царстве теней. Смерть приходила в разных обличьях к тем, кто бросал вызов морю, живя им: внезапный шторм, ненанесенный на карту риф или отмель, нападение неведомого чудовища или просто минутная небрежность, приведшая к несчастному случаю. Глава рода Сетмур видел все это еще до того, как достиг поры возмужания, а особенно теперь, когда стал главой рода, и считал, что привык к тому, что тень смерти витает над людьми его ремесла. «За улов мы расплачиваемся кровью», — эту поговорку он сам применял не реже, чем слышал.

Однако насильственная смерть, результат убийства или нападения, была для него в новинку. Обыденность, с которой жители этой новой земли вступали в схватку и защищали себя, выходила за рамки его понимания. Но вот что пугало его больше всего: не насилие, а легкость, с которой его новоприобретенные друзья принимали его. Они подвергали сомнению и оспаривали само существование этого насилия не больше, чем приливы или заход солнца. Это была неотъемлемая составная часть мира Старика… ставшего теперь и его миром.

Монкель принял к сведению слова Старика о нападениях, размышляя. Слишком много бейсибцев было убито — так много, что даже самые бесчувственные горожане Санктуария не могли делать вид, что это случайное насилие. Некто или группа этих некто активно охотилась на пришельцев. Род Бурек страдал гораздо сильнее его собственного рода Сетмур, и версий, объясняющих эту странность, было немало: род Бурек был богаче и больше притягивал внимание головорезов; его представители были склонны чаще забредать в город ночью, чем рыбаки рода Сетмур; их надменность и кичливость приводили к тому, что они ввязывались в драки в нарушение приказа бейсы. Хотя Монкель признавал эти причины и в определенной степени соглашался с ними, он чувствовал, что необходимо принимать в расчет и другие обстоятельства. Уроки Старика по основам выживания в городе, полученные им и переданные в свою очередь членам рода, значительно способствовали снижению жертв среди рода Сетмур. И, возможно, главным было то, что местное сообщество рыбаков приняло род — обстоятельство, которое со временем все больше восхищало Монкеля. Результатом чего явилось его личное решение расширить свои обязанности главы клана, включив в них задачу делать все возможное для дальнейшего укрепления дружбы его народа с местным населением, заключалось ли это в продвижении проекта постройки новых судов или просто в сопровождении Старика в его еженедельном посещении «Винной бочки», чем он и был занят в этот вечер.

«Винная бочка» переменилась даже за то короткое время, что бейсибцы находились в городе. Большая часть новых денег в Санктуарии вкладывалась в единственный легко развиваемый источник продовольствия — море. Рыбацкое сообщество наслаждалось небывалой значимостью, и совершенно естественно, что значительная часть этих денег оседала в их любимом месте сборища в городе — таверне «Винная бочка».

Когда-то убогая портовая забегаловка, теперь «Винная бочка» превратилась чуть ли не в респектабельное заведение. Закупленные в борделе подержанные стулья сменили разномастные скамьи и ящики, которыми прежде был уставлен зал, и горы грязи стали сдавать свои позиции перед еженедельной чисткой зала от пола до потолка. Однако некоторые старые традиции оставались.

Проходя вслед за Стариком в таверну, Монкель в разных концах комнаты заметил нескольких своих сородичей, беседующих с коренными жителями спокойно, без враждебного отчуждения.

Был, однако, один стол, за которым их не было.., хотя и рыбаки Санктуария не садились за него без приглашения. Именно этот стол шумно взорвался при их появлении.

— Пора уж, Старик!

— Мы уже выпили твою долю. Тебе придется заказывать еще.

— Эй, Монкель! Ты не можешь заставить Старика ходить чуть быстрее? Улицы опасны для тех, кто бесцельно шляется по ним.

Они сели за этот стол — стол, где сидела элита рыбацкого сообщества Санктуария, самые знаменитые предводители мореходов, общепризнанным вожаком которых был Старик. Этот стол ничем не отличался от прочих столов, но потому, что за ним сидели капитаны, обслуживание было более быстрым и напитки подавались более крупными порциями, чем за другие.

Из всех бейсибцев Монкель был единственным, которого принимали за равного за столом капитанов, частично из-за его положения главы рода Сетмур, но в основном потому, что его пригласил сюда Старик.

Перед высадкой в Санктуарии бейсибское патрульное судно подобрало Старика и его сына Хорта, доставив их для допроса ко двору бейсы. Как только стало ясно, что Старик добровольно не выдаст какие бы то ни было полезные сведения о месте предстоящей высадки, большая часть придворных переключила свое внимание на Хорта, который оказался более разговорчивым и лучше разбирался в политике и внутренней жизни Санктуария. Один только Монкель продолжал общение со Стариком, засыпая его специфическими вопросами, задать которые может только рыбак: о приливах и рельефах, об особенностях кормления и повадках местных рыб. Старик распознал в них вопросы человека труда, в отличие от тех, что задают политики и военные, и начал выдавать сведения в обмен на другие. Взаимоуважение переросло в осторожную дружбу, и Монкель стал оберегать Старика от насмешек своих соплеменников. Теперь они находились в Санктуарии, и Старик расплачивался за оказанное ему уважение, помогая Монкелю и его роду обустроиться на новом месте.

Подали следующую порцию выпивки, и Монкель потянулся за кошельком. Старик сверкнул на него взглядом, и бейсибец, улыбнувшись, достал мелкую монету, едва достаточную, чтобы заплатить за себя. Хотя и бедный в сравнении с царственным родом Бурек, Сетмур был существенно богаче моряков Санктуария. Вскоре после прибытия Монкеля в город Старик предупредил его, чтобы он попусту не хвалился большими деньгами.., например, не угощал всех сидящих за столом капитанов, заверив бейсибца, что такой поступок посчитался бы не жестом располадающей щедрости, а попыткой подчеркнуть финансовое превосходство. И так довольно прижимистый, Монкель без труда последовал этому совету, хоти Старик время от времени продолжал напоминать о нем.

Дешевое вино, пользующееся почетом у капитанов, казалось Монкелю отвратительным на вкус, он привык к более нежным и утонченным ароматам бейсибских букетов, но тем не менее пил его, чтобы не казаться излишне привередливым своим новым друзьям. Компромисс со своим вкусом он находил в том, что едва пригубливал свой стакан, слушая досужие разговоры рыбаков.

Рыбаки Санктуария жили обособленным тесно сплоченным сообществом, мало внимания обращая на заботы «горожан», что частенько проявлялось в их разговорах. Из бесед с теми из своих сородичей, кто теснее обшался с родом Бурек, Монкель получил огромное количество сведений и слухов по поводу того, убит или нет Ранканский император, и какие последствия это будет иметь для принца Кадакитиса, в настоящее время предмета пылких притязаний их бейсы. Ни о чем таком даже не упоминалось за столиком капитанов.., здесь разговоры сосредоточивались на движении косяков разнообразных рыб, иногда касаясь непредсказуемых ветров и бурь, казалось, возникающих из ниоткуда и угрожающих рыболовному флоту, даже когда тот стоит на якоре.

А еще до сих пор продолжались разговоры о солнечном затмении, хотя заверения Монкеля о том, что такое явление природы записано в хрониках Бейсибской империи, в свое время удержало общину рыбаков от присоединения к охватившей город панике.

Монкель всей душой присоединялся к «рыбным» разговорам, особенно касающимся глубоководных пород, с которыми он был хорошо знаком, но молчал во время домыслов о штормах. Разумеется, у него было собственное мнение, но он более чем не хотел высказывать его, даже здесь. Над портом явно висело зловоние колдовства, но Монкель был рыбак, выросший среди рыбаков, и предпочитал не тревожить без надобности суеверия и предрассудки.

Он погрузился в собственные размышления, как вдруг внезапно обнаружил, что беседа прекратилась.., более того, все разговоры в таверне оборвались, а рыбаки обернулись к входной двери. Монкель сидел к ней спиной, и ему пришлось повернуться на стуле, чтобы увидеть то, что привлекло всеобщее внимание.

Это была Уралай из рода Бурек, в роскошном облачении гвардейца, нервно озирающая внутренность «Винной бочки». Когда Монкель обернулся, она заметила его и стала пробираться к нему между умолкнувшими столиками.

— Монкель Сетмур, — официально заявила она, — бейса желает видеть тебя завтра утром, чтобы выслушать доклад о ходе строительства нового судна.

Монкель начал было отвечать, но Старик оборвал его.

— Передай бейсе, мы встретимся с ней завтра после полудня.

Глаза Уралай на мгновение вспыхнули, и Монкель сразу же распознал в этом признак гнева, что ускользнуло от внимания рыбака Санктуария. Он поторопился вмешаться, пока разговор не принял дурной оборот.

— Завтра утром мы выведем свои суда в море до первых лучей солнца. Так как, думаю, бейса не даст нам столь ранней аудиенции, мы придем к нам после полудня, когда суда вновь вернутся в гавань.

— ..Если, конечно, она не захочет возместить нам стоимость дневного улова, — с улыбкой добавил Старик.

Уралай задумчиво покусала нижнюю губу, затем резко кивнула:

— Отлично, я так и передам бейсе.

С этими словами она повернулась и направилась к двери.

— Подожди!

Вскочив с места, Монкель бросился за ней, догнав девушку у самого выхода.

— В чем дело, господин Сетмур?

— Ты не можешь.., ты не должна ходить по улицам ночью одна. Это опасно.

— Мне приказали отыскать тебя, и я сделала это. У меня не было выбора, если я собиралась выполнить поручение.

— Возможно.., мне лучше проводить тебя во дворец.

Уралай величественно изогнула бровь, а Монкель вспыхнул от ее невысказанной вслух колкости. У женщины-воина за спиной было два меча, и она умела ими пользоваться, а Монкель был вооружен лишь кинжалом.

— Пожалуйста, не пойми меня превратно, — выдавил он. — Я вовсе не собираюсь сказать, что лучше тебя владею оружием.

Просто мы, рыбаки рода Сетмур, обнаружили, что множества столкновений удается избежать, если ходить с наступлением темноты по двое.

— А после того, как ты проводишь меня во дворец? Тогда тебе придется идти по улицам одному. Нет, Монкель Сетмур. Я ценю твою заботу, но считаю, что из нас двоих я больше подхожу для путешествий без сопровождения.

С этими словами Уралай скрылась в ночи, предоставив Монкелю возвратиться к вину.

— Тебе не следовало позволять ей так помыкать собой, — упрекнул его Старик, когда парень занял свое место. — Ты ведь был готов отказаться от улова за целый день ради того, чтобы мы повидались с бейсой, не так ли?

— По-моему, первоначально приглашали меня одного, — проворчал Монкель, чьи мысли по-прежнему были заняты Уралай.

— Разумеется. Вот почему я решил, что мне лучше будет вмешаться. Ты хороший парень, но слишком честный, чтобы это шло тебе на пользу. Среди наших расходов есть некоторые мелочи, оправдать которые потребуется быстрый ум и хорошо подвешенный язык.

— Вы обманываете бейсу? — спросил Монкель, чье внимание вновь пробудилось. — Прекрасное обращение с гостями, прибывшими на ваш берег. Вы что же, так же обошлись бы и с собственным принцем-губернатором?

— Не задумываясь ни на минуту, — улыбнулся Старик, и весь стол присоединился к его смеху. В Санктуарии даже честные люди держали ухо востро, ища, нет ли у кого лишних денег.

Из всех присутствующих капитанов только Харон осталась безмолвной. Задумчиво оглядев молодого бейсибца, она мягко положила руку ему на колено и наклонилась к нему.

— Она запала тебе в душу, да? — тихо спросила она.

Монкель поразился ее проницательности. Харон была лишь несколькими годами моложе Старика, и ее смягченные возрастом черты и мужские манеры делали ее почти неотличимой от мужчин-капитанов, сидящих за столом. Однако многие вещи она видела иначе, чем все прочие.., к примеру, его поведение в отношении Уралай. Парень поколебался немного, затем едва заметно утвердительно кивнул.

— Слыхали, ребята?! — воскликнула Харон, громко ударяя ладонью по столу. — Наш Монкель влюбился! Это ставит точку, он такой же нормальный, как и вы!

Глава рода Сетмур был смущен и потрясен этой тирадой, но было уже слишком поздно пытаться предотвратить ее. В мгновение ока он стал центром внимания капитанов, которые принялись поочередно поздравлять его и подшучивать над ним.

— В постели-то она хороша? — подмигнул Терци с жестом… который Монкель никогда не мог точно объяснить.

— Тебе надо будет как-нибудь вечером пригласить ее сюда.

Мы все хотим познакомиться с ней.

— Дурак, — оборвала говорившего Харон, отвешивая ему добродушную затрещину. — Разве ты ничего не видишь? Она же только что была здесь. Эта маленькая стражница с большими сиськами. Это так же ясно, как морские птицы, кружащиеся над косяком рыб.

Мучимый этим перекрестным допросом, Монкель старался не смотреть на своих сородичей, находящихся в зале. Он знал, что они глядят на него с изумлением и отвращением. Секс среди бейсибцев был делом личным, он редко обсуждался, и им никогда не бравировали на людях.

Старик в молчаливой задумчивости оглядел юношу.

— Гвардеец из царственного рода Бурек? — спросил он.

Монкель молча кивнул.

— И что это значит? — вмешался Омат, склоняясь над столом, чтобы присоединиться к разговору.

— Это значит, что у Монкеля примерно столько же шансов завоевать ее, как у тебя умыкнуть одну из наложниц принца Котеночка.

— С чего это ты взял? — спросила Харон. — Они ведь оба бейсибцы, так? Монкель — один из лучших парней, каких я когда-либо знала. Никто за этим столом не знает море лучше, чем он.

Почему он не сможет получить ее, если захочет?

Согретый похвалой, юноша молча покачал головой:

— Вы не понимаете. У нас все по-другому. Если бы она не плыла на моем корабле, мы никогда не встретились бы. Я не мог…

— Не настолько по-другому, — проворчал Старик. — Она богаче и привыкла якшаться со знатью. Замужество за рыбаком будет для нее падением.

Монкель едва сдержался, когда Харон, шумно высморкавшись, сплюнула на пол. Из всех местных обычаев к этому он привыкал труднее всего. У бейсибцев женская слюна очень часто была ядовитой.

— Все это птичий помет, Старик, — заявила пожилая женщина. — И только говорит, насколько ты плохо разбираешься в том, что в мужчине ищет женщина. Не обращай внимания на этих портовых крыс, Монкель. Скажи, а что думает она сама?

Выпив залпом полстакана, Монкель уставился в него, избегая встречаться взглядом с Харон.

— Я.., я не знаю. Я никогда не говорил ей о своих чувствах.

— Что ж, тогда скажи. Или покажи. Сделай ей подарок.., цветы или еще что.

— Цветы, — ехидно усмехнулся Омат, махнув рукой. — Эта женщина служит в гвардии. На кой ляд ей цветы? Что бы ты сделала, Харон, если бы мужчина преподнес тебе цветы?

— Ладно, а что ты предложишь в качестве подарка? Меч? Или набор метательных ножей?

Спор продолжался несколько часов, до тех пор пока Монкель не отключился в глубине четвертого или пятого стакана вина.

В его голове осталось лишь две мысли: он не должен отбрасывать возможность жениться на Уралай до тех пор, пока не узнает ее точку зрения в этом вопросе, и он должен заявить о своем чувстве с помощью подарка.., впечатляющего подарка.

***

— Ты болен, господин Сетмур? Или флот не вышел сегодня в море?

Застигнутый врасплох во время бесцельного сидения, Монкель резко обернулся и увидел Хакима, стоящего за его спиной ближе чем на расстоянии вытянутой руки. Рыбак знал советника бейсы по своим визитам ко двору, но даже представить себе не мог, что Старик способен двигаться так бесшумно. Разумеется, ведь Хаким являлся творением улиц Санктуария.

— Я не хотел напугать тебя, — сказал Хаким, заметив встревоженность бейсибца. — Ты действительно не должен сидеть спиной к улице. Это может привлечь внимание не только любопытных, но и кровожадных.

— Я.., я остался сегодня на берегу.

— Вижу правду в твоих словах. Ты здесь, а судов нет.

По сморщенному лицу Хакима внезапно разлилась улыбка:

— Прости, если я сую нос не в свое дело. Перед тем как бейса пригласила меня ко двору, я был кузнецом рассказов, а старые привычки умирают с трудом. Мой интерес рассказчика говорит, что если глава рода-Сстмур остается на берегу, когда все суда уходят на ловлю, где-то поблизости слоняется история.

Монкель скептически оглядел своего собеседника.

— Что, о моем отсутствии доложили во дворец? Бейса послала тебя справиться о моем здоровье, или ты действительно проделал этот путь только в поисках рассказа?

Бывший сказитель одобрительно кивнул:

— Информация за информацию. Справедливая сделка. Вижу, ты быстро учишься порядку, принятому у нас в городе. Нет, я пришел не в поисках рассказа, хотя в прошлом ради этого я хаживал и подальше. Я здесь по собственному почину, пытаюсь выяснить, не слишком ли вы надуваете бейсу при финансировании строительства вашего корабля.

Он быстро поднял руку, останавливая возражения еще до того, как они начались.

— Я вовсе не обвиняю тебя, господин Сетмур, хотя нам обоим известно, что расходы, о которых ты докладывал вчера императрице, раздуты. Когда я советовал бейсе принять ваше предложение, я ожидал чего-то подобного, но пока завышение расходов находится в допустимых пределах. Поскольку обыкновенно ты выходишь в море вместе с флотилией, ты не мог знать, что я каждый день посещал верфи, создавая иллюзию, что за работой и расходами наблюдают. Тешу себя надеждой, что это помогает моим соотечественникам сдерживать свою жадность, избегая таким образом скандала, который последовал бы за первой же проверкой, позволь им самим устанавливать верхнюю планку расходов.

Монкель смущенно опустил глаза. Помимо уличного насилия, его пониманию с трудом давалось то, с какой легкостью в Санктуарии воспринимались, если не сказать поощрялись, незаконные доходы.

— Мой разговор с тобой сегодня — это случайность, подогретая моим любопытством видеть тебя на берегу в такой час, и ничего больше, — закончил Хаким. — Теперь твоя половина сделки.

Что, помимо болезни, могло удержать тебя от выхода в море? Надеюсь, ты не избрал портовый переулок в качестве больничной койки?

В ответ молодой человек показал короткую палку с прикрепленной к ней леской.

Хаким на мгновение нахмурился, затем проследил взглядом за леской, уходящей в глубь переулка. Там, словно для просушки, была вывешена великолепная рыболовная сеть, а под ней раскиданы крошки хлеба и фруктов.

— Похоже, это… — Хаким озадаченно взглянул на Монкеля — Ты ловишь птиц? Ради этого ты оставил свои обязанности предводителя флотилии?

— Это будет подарок.., одной даме. Думаю, он поразит ее больше, чем какая-нибудь безделушка.

— Но разве бейарл не священны для вашего народа?

— Да, но я надеюсь поймать…

Монкель умолк, но Хаким услышал достаточно для того, чтобы закончить его мысли.

— ..одну из птиц Санктуария, — Старик, похоже, немного смутился. Не было закона, запрещавшего ловлю птиц, возможно, потому, что прежде никто не пытался делать это. — Уверен ли ты, господин Сетмур, что это предприятие разумно? Дикие существа лучше оставлять среди дикой природы.

Монкель рассмеялся:

— Нелепо говорить это человеку, который живет добыванием из моря диких созданий.

— Ловить для того, чтобы убивать и есть — это одно. Пытаться приручить…

Хаким умолк и положил руку на плечо юноши. Тот поднял взгляд и почти тут же дернул за леску — движение сродни подсеканию.

Пронзительный крик и хлопанье крыльев объявили об успехе, и темный комок перьев забился, тщетно пытаясь вырваться из сети.

— Есть! — воскликнул Монкель, вскакивая на ноги. — Благодарю, господин Советник: твое внимание ускорило мой успех.

Покачав головой, Хаким повернулся, собираясь уйти.

— Не благодари меня преждевременно, — мрачно заметил он. — Рассказ не закончен, он едва начался. Остается только надеяться, что концовка придется тебе по вкусу.

Этого Монкель уже не слышал, ибо в нетерпении молодости спешил, чтобы получить свою награду.., или, точнее, то, что, как он был уверен, должно было ее обеспечить.

***

По мере того как дни складывались в недели, Монкель не раз имел возможность задаться вопросом, правильно ли он выбрал подарок для Уралай. Птица стойко отказывалась приручаться.

При близком рассмотрении она оказалась непохожей на что-либо, виденное Монкелем раньше, хотя следовало признать, что он мало времени посвятил изучению сухопутных птиц. Размером она была примерно с ворона, хотя ее слегка загнутый клюв наводил на мысли о ястребе, черном, словно ночное море. Ярко-желтые глаза, холодные и проникающие в самую душу, казалось, были тронуты плохо сдерживаемой яростью, какую можно увидеть только в смертельном поединке с кровным врагом.

Когда Монкель предоставил птице свободу в пределах своего жилища, она принялась методично крушить все хоть сколько-нибудь хрупкое и даже такие вещи, которые рыбак считал неломающимися. Когда он убрал все уцелевшие ценные предметы, птица откликнулась на это тем, что загадила всю одежду и постельное белье и ободрала клювом обивку всей обстановки.

По отношению к самому Монкелю поведение птицы не было одинаковым. Иногда она в ужасе летела прочь от него, со всей силой ударяясь головой о стены в безуспешных попытках спастись, порой же бросалась ему в лицо, яростно крича и оспаривая его право находиться в комнате. Но большую часть времени она притворялась смирной, позволяя Монкелю приблизиться с протянутой рукой только для того, чтобы улететь прочь.., или же, пуще того, на мгновение усесться ему на руку, а затем, молниеносным ударом клюва раскроив до крови руку или лицо, взмыть в воздух.

Птица считала это жутко забавным. Мысли же самого Монкеля, по мере увеличения числа шрамов и незалеченных ран, которыми были испещрены его лицо и руки, лучше опустить, упомянув разве только то, что он начал часто думать, а съедобна ли птица. На этой стадии их поединка простое убийство стало бы недостаточным выражением его отчаяния.

Окончательный прорыв был ускорен разговором с одним из сородичей юноши. Род Сетмур становился все более и более озабочен «успехами» своего главы в дрессировке птиц. Это не только постоянно держало Монкеля в плохом настроении, но и привлекало нежелательное внимание портового сообщества. Обеспечили ли утечку этой новости его приятели за столом капитанов или же Хаким не настолько забросил ремесло рассказчика, как он утверждал, было неважно. Главное, что на улицах Санктуария всем стало известно, что бейсибский рыбак поймал черную птицу и пытается приручить ее. Любопытные повалили валом, независимо от состояния и положения. Завсегдатаи питейных и гадалки С'данзо, мелкие жулики и самозваные посланцы преступного мира Джабала задавали вопросы, с разной степенью откровенности интересуясь птицей и ее укротителем. Однажды, по слухам, расспросы вела черная таинственная женщина, которую никогда не видели при свете дня.

Всем и вся род Сетмур утверждал про полное неведение, но, обычно спокойные замкнутые люди, они очень огорчались этой внезапной рекламе. Потерпев неудачу в своих попытках убедить Монкеля отказаться от своего предприятия полностью, они вместо этого засыпали его самыми разнообразными советами о способах, как, по их мнению, довести его начинание до успешного и, самое главное, быстрого завершения.

Вот как получилось, что к Монкелю подошла Парату, одна из его кузин, когда их корабль возвращался с лова в Санктуарий.

— Ты не думал обращаться с птицей как с личностью? — без обиняков начала она. — Возможно, ей не нравится твое отношение.

Монкель почувствовал, что улыбается помимо своей воли.

— Что навело тебя на эту мысль?

В ответ Парату указала на город.

— Я вспомнила, что ты сказал, когда мы впервые прибыли в эту адскую дыру.., насчет того, как обращаться с населением Санктуария. Ты сказал, что мы не должны думать о них как о животных. Что, если мы будем относиться к ним как к людям, они ответят нам тем же, к обоюдной выгоде. Что ж, твой совет сработал, и мне пришло в голову, что птица такая же, как и эти люди родом из города. Возможно, такой же подход принесет тебе удачу и сейчас.

— В этом есть одна загвоздка, Парату. Птица — действительно животное.

— Как и люди, — ответила она, вглядываясь в город. — Они откликаются на уважение, и я искренне сомневаюсь, что ты сможешь отыскать больше горстки таких, кто умнее твоей птицы.

Тогда Монкель рассмеялся кузине в лицо, но потом серьезно обдумал ее предложение.

Начав в ту же самую ночь, он стал разговаривать с птицей.., не простыми командами дрессировщика, а откровенно беседовать, словно с близким другом. Монкель рассказывал ей о своей жизни, о своих страхах перед походом в новую страну, о своих достижениях в качестве главы рода. Он поведал птице о роскоши двора бейсы и о красоте Уралай. Вскоре разговор с птицей вошел у него в привычку, ведь, по правде говоря, он был одиноким человеком, чье одиночество усугублялось еще и бременем руководства.

К его удивлению, птица откликнулась практически сразу… или, точнее, перестала откликаться. Вместо того чтобы улететь в ужасе или клевать рыбака в лицо, она тихо сидела у него на руке, склонив голову набок, словно ловила каждое слово. Вскоре он настолько осмелел, что стал сажать птицу себе на плечо, откуда она легко могла бы дотянуться до его уха или глаза. И она ни разу не обманула его доверия. Казалось, птица радовалась новому насесту и спешила на его плечо, как только Монкель входил в комнату.

После недели рассказов юноша попробовал выносить птицу на улицу и в качестве окончательного теста усаживать ее на плечи другим людям. Все это время она вела себя прилично Хоть и с подозрением


восприняв эту внезапную одомашненность, Монкель решил, что пора сделать подарок. Он понял, что если подождет еще, то слишком привяжется к птице и не сможет с ней расстаться.

— Увидишь, она очень красивая, как я и говорил тебе.

Бесстрастным желтым глазом птица смотрела на юношу, игнорируя сладость в качестве взятки.

Вздохнув в душе, глава рода Сетмур повернулся на стуле, чтобы еще раз взглянуть на коридор, а затем вновь отвернулся к окну.

Он обдумывал, не вручить ли Уралай подарок при дворе бейсы, но уверенность оставила его, и он решил поймать девушку, когда та будет сменяться с дежурства. У него по-прежнему оставались некоторые сомнения по поводу того, можно ли положиться на приличное поведение птицы, и если какая-нибудь оплошность при вручении подарка тет-а-тет была бы неприятностью, то же самое в присутствии императрицы явилось бы катастрофой — Тебе у нее понравится, — пробормотал он скорее для того, чтобы успокоить себя, а не птицу. — Определенно, по сравнению с поисками еды среди мусорных куч это шаг наверх. Готов поспорить, любая бейарл — это наши священные птицы — позавидует тому обращению, которое ты .

Звук мягких шагов достиг его слуха, и Монкель, обернувшись к коридору, увидел приближающуюся Уралай. Все его страхи и сомнения подступили к горлу тугим комком, но он взял себя в руки и встал, чтобы поприветствовать девушку.

— Добрый вечер, Уралай — Монкель Сетмур! Какая приятная неожиданность, — голос Уралай был почти певучим, когда она говорила не в присутствии бейсы. — И какая замечательная птица.

Окрыленный таким теплым приемом, юноша торопливо выпалил:

— Эта птица — подарок. Я.., хочу подарить ее тебе.

— Правда? Не знала, что в этом городе можно купить ручную птицу.

Уралай разглядывала птицу, которую Монкель посадил себе на руку и протянул к ней.

— Нельзя, — сказал он. — Я сам поймал ее и приручил.

— Зачем?

Монкелю становилось все более не по себе. Разучивая речь пои вручении подарка, он не рассчитывал на продолжительную беседу, и неловкость росла по мере продолжения разговора.

— Я хотел… Я скромный рыбак и, сколько ни думал, не смог придумать лучшего способа выразить свое восхищение тобой.

— Я имела в виду другое, — сказала Уралай, — хотя ты, несомненно, достиг своей цели. Я пыталась выяснить, почему ты выбрал именно этот подарок.

— Эта птица родом с нашей новой родины. Она едина духом с городом. Если мы собираемся выжить здесь, мы тоже должны породниться с ним духом. Мы не должны цепляться за старые обычаи и предрассудки, нам следует открыться переменам и здешним веяниям.., например, таким, как то, что тебя не должно обидеть выражение восхищения представителем низшего рода.

— Ты говоришь достаточно хорошо для скромного рыбака.

Взяв птицу на руку, Уралай пересадила ее себе на плечо. Та послушно уселась. Монкель затаил дыхание. Его вновь залила тревога по поводу того, как просто птица может дотянуться до глаза.

— Твою мысль слиться воедино с этим убогим городком трудно принять. Мне надо будет обдумать ее. Однако…

Она положила свою нежную руку на его.

— ..принятие твоего восхищения не так уж ново, как ты полагаешь. Помни, ты глава своего рода, в то время как в моем роду мое положение значительно ниже…

Птица, развернувшись, обдала перед ее одежды пометом.

Монкель закатил очи горе, неистово желая немедленно провалиться сквозь землю.

— Не беспокойся, — смех Уралай был только отчасти деланным. — Это дикая тварь, как и этот город. Она не знает, как вести себя. Удивительно, что она хоть как-то приручена. Скажи, как тебе это удалось? Было очень трудно?

— Ну…

До того как Монкель успел продолжить, птица вновь поменяла место. На этот раз она вспорхнула на голову Уралай, где повторила свою прежнюю проказу, причем в таком количестве, что кое-что попало на лицо девушке.

— Ты сделала это нарочно! — взорвался Монкель, пытаясь схватить пернатого изверга. — Я…

Выпорхнув из окна, птица взмыла вверх с криком скорее торжествующим, чем извинительным.

— И не вздумай возвращаться! — крикнул юноша. — Извини, Уралай, если бы я только мог подумать…

Девушка, вытирая волосы и лицо, сотрясалась в беззвучном смехе.

— О, Монкель… — сказала она, впервые называя его только по имени, — если бы ты только мог видеть себя. Возможно, в ту ночь мне следовало бы принять твое предложение проводить меня.

Ты становишься таким же несдержанным, как те люди, с которыми ты пьешь. Ладно, пошли. Погуляем вдвоем, и ты расскажешь мне, как приручал свой сбежавший подарок.

Прошло больше часа, прежде чем Монкель расстался с Уралай и поплыл домой, опьяненный вином более крепким, чем те, что подавались в рыбацкой таверне. Подарок превзошел самые смелые ожидания, открыв дорогу отношениям с Уралай.

Это хорошо, что птица улетела, теперь ему больше не нужно беспокоиться по поводу бездумно навлеченного несчастья на девушку.

Но птица ждала его, когда он вернулся домой, и никакое количество камней и брошенных проклятий не смогло заставить ее улететь.

# Роберт Асприн. Смертоносная зима

## Роберт Линн Асприн. ИНТЕРЛЮДИЯ

— Теперь можешь снять повязку, старина.

Еще только пытаясь неловко развязать узел повязки на глазах, Хаким уже знал, куда он попал. Чутье подсказало, что он находится в одном из многочисленных публичных домов Санктуария… Хотя в каком именно, он не мог бы сказать с уверенностью. В свои преклонные годы Хаким не посещал подобные городские заведения, а потому не был знаком с индивидуальными особенностями каждого из них. Однако воспоминания молодости были еще свежими, и он безошибочно узнал характерный аромат помещения, в котором женщины продают любовь, зарабатывая на жизнь, щедро сдобренный запахом фимиама в тщетной попытке хоть как-то завуалировать происходящее внутри.

Гораздо важнее был голос, разрешивший снять повязку, — Хаким сразу узнал его — он принадлежал Джабалу, бывшему повелителю преступного мира Санктуария… а в данный момент — подпольному лидеру одной из вооруженных группировок, борющихся за контроль над городом.

— Теперь стало гораздо труднее попасть к тебе, — сказал, сняв повязку, Хаким с небрежностью, граничившей с высокомерием.

Джабал сидел, развалясь в огромном кресле, похожем на трон, которое Хаким помнил по былым временам, когда негр, бывший раб-гладиатор, орудовал в своем особняке в Подветренной стороне. Хаким был слегка удивлен этим фактом: ведь после захвата пасынками его цитадели Джабал был вынужден податься в бега. Хотя, после того как хозяевами там стали «эрзац-пасынки», все могло случиться… Но это совершенно другая история.

— Настали плохие времена, — ответил Джабал без намека на оправдание. — Даже ты стал редко снабжать меня информацией с тех пор, как продвинулся по социальной лестнице.

Хаким почувствовал смутное беспокойство при этом тонком обвинении. Он долгое время пользовался расположением Джабала и даже пытался называть его своим другом. Сейчас же…

— Я кое-кого привел с собой, — промолвил он, пытаясь увести разговор в сторону от собственной персоны. — Разреши мне представить…

— Ты не нашел бы меня, если б я не знал личность человека, которого ты привел, — перебил Джабал. — Все, что мне нужно знать, это цель вашего визита. Вы можете снять повязку, лорд Сетмур. Мое указание касалось вас обоих.

Спутник Хакима поспешно снял с глаз повязку и стал нервно осматриваться по сторонам.

— Я… Я не был уверен и подумал, что лучше быть осторожным.

— Это хорошо, — улыбнулся Джабал. — А теперь объясните мне, почему это вдруг одному из бейсибцев, промышляющих контрабандой, да еще самому лорду Сетмуру, главе клана рыбаков, понадобилось просить аудиенции у такого скромного санктуарца, как я? Я не аристократ и не рыбак, а у меня сложилось впечатление, что бейсибцы ничем другим в нашем городе не интересуются.

Хаким на миг почувствовал сочувствие к бейсибскому юноше. Монкель Сетмур явно не имел опыта общения с тем, кто словно лезвие бритвы оттачивал свой язык, играя словами. Тем более что Джабал пребывал в дурном расположении духа и был готов вылить свое раздражение на злополучного визитера.

— Не стоит взваливать на Монкеля ответственность за…

— Не вмешивайся, старина, — отрезал Джабал, прерывая попытку заступиться и указывая на Хакима пальцем. — Говорить от имени бейсибцев вошло у тебя в привычку? Я хочу услышать соображения лорда Сетмура от него лично.

Склонив голову в формальном поклоне, Хаким с саркастической улыбкой погрузился в молчание. На самом деле ему и самому было любопытно узнать причину визита Монкеля. Юноша попросил его организовать встречу с Джабалом, но упорно отказывался раскрыть мотивы.

Рыбак нервно облизал губы, гордо расправил плечи и твердо встретил взгляд бывшего предводителя преступного мира.

— Говорят, что вы контролируете улицы Санктуария… и что из всех главарей банд вы — единственный, чье расположение можно купить.

Хаким содрогнулся. Если Монкель намеревался иметь Джабала своим врагом, он сделал самое лучшее вступление. Проснувшийся в нем дипломат хотел бы закрыть глаза, дабы избежать зрелища, которое последует в ответ на такое оскорбление, однако его натура рассказчика требовала, чтобы он был свидетелем всех деталей и нюансов.

К его удивлению, Джабал не впал в немедленную ярость…

Медленно кивая головой, негр произнес:

— Это ложные слухи, к сожалению, широко распространенные. Просто я более открыто, чем другие, выражаю свой интерес к деньгам. Но есть некоторые дела, за которые не берутся даже мои люди… Независимо от гонорара.

Глава клана Сетмур слегка сник при этих словах. Он опустил взгляд, и когда вновь заговорил, голос его больше не выражал прежней уверенности и самонадеянности.

— Если эти слова подразумевают, что вы не хотите иметь ничего общего с моим кланом, я больше не буду отнимать у вас время. Я хотел лишь просить вас взять под защиту бейсибцев в Санктуарии. За плату, естественно… Это мог быть фиксированный гонорар или, если пожелаете, процент от прибыли…

Хаким в душе проклял Монкеля за его скрытность. Если бы только этот маленький рыбак спросил у него совета прежде, чем они оказались у Джабала… Просьба на первый взгляд была вполне оправданной, если не принимать во внимание… тот общеизвестный факт, что Джабал с давних пор стремился утвердиться на верфях Санктуария, но до настоящего времени все рыболовецкие коммуны выступали против него единым фронтом. Очевидно, эта истина миновала ушей лорда Сетмура. Или же он не сознавал, насколько хрупок был союз между его кланом и местными рыбаками. Если капитаны местных рыболовецких флотилий узнают, что он предлагал Джабалу возможность вбить клин в рыболовецкое сообщество в обмен на безопасность…

— Ваше предложение не лишено смысла, и цена, которую вы предлагаете, соблазнительна, — задумчиво произнес Джабал уже без издевки, что звучала до того в его голосе. — К сожалению, я не готов сейчас вступить в подобные переговоры. И уверяю вас, не из-за того, что затаил какое-то недовольство вашими людьми, а просто, потому что не смогу выполнить свои обязательства, если подобная сделка будет заключена.

— Я думал… — начал было Монкель, но Джабал жестом попросил его помолчать.

— Позвольте, лорд Сетмур, объяснить ситуацию, как ее вижу я. В настоящий момент город представляет собой поле боя, и немало группировок хотели бы установить контроль над его улицами. Может показаться, что именно бейсибцы являются целью всего этого насилия, но на самом деле они в большинстве случаев оказываются лишь невинными случайными жертвами, попавшими под перекрестный огонь.

Джабал подался вперед со своего троноподобного кресла, глаза его разгорались по мере того, как он развивал эту тему.

— Взять на себя обязательство гарантировать безопасность ваших людей означало бы открытое использование моих сил для вашей защиты. И тогда любому, кто точит на меня зубы, будет достаточно всего лишь напасть на вас, чтобы мои отряды вышли из подполья и приняли огонь на себя. Иными словами, подобная сделка вместо того, чтобы избавить вас от ваших врагов, добавит к ним врагов моих… не думаю, что это может устроить бейсибцев. Что касается меня, то я не могу позволить подорвать свою мощь подобным соглашением. В данный момент я в основном веду подрывную деятельность, натравливая банды, друг на друга и тем самым, ослабляя их, в то время как сам я при этом становлюсь сильнее. И когда я буду, убежден в том, что на моей стороне перевес сил, необходимый для победы, мои люди выйдут из подполья, очистят улицы и вновь установят порядок в городе. Вот тогда мы и обсудим условия нашего сосуществования, а пока лучшее, что вы можете сделать, это прибегнуть к советам знающих людей, таких, как Хаким, относительно того, какая банда какой район удерживает под своим контролем, и соответственно планировать свои передвижения Вам с готовностью предоставят подобную информацию, так что платить мне нужды нет

— Я понял, — тихо произнес Монкель. — В таком случае благодарю вас за то, что уделили мне время…

— Не так быстро, лорд Сетмур, — с улыбкой перебил его Джабал. — Иногда я обмениваю информацию на информацию, предпочитая ее золоту. Я выслушал вас и изложил свою точку зрения. Не могли бы вы ответить мне тем же?

— Но. — Смешавшись, маленький бейсибец метнул быстрый взгляд на Хакима в молчаливой просьбе подсказать ему, как быть. — Какой информацией я могу располагать, чтобы заинтересовать вас. Все, что я знаю, это поведение рыб.

— Я изучаю бейсибцев, — ответил Джабал. — И в частности их образ мышления. К примеру, я знаю, что рыболовецкий клан Сетмур совсем незначительно пострадал во время уличных боев, тогда как королевский клан Бурек понес неизмеримо большие потери. И я удивлен, что просьба о защите исходит именно от вас, а не от представителя клана, больше пострадавшего от гражданского переворота. Быть может, вы сможете просветить меня насчет этого, возможно кажущегося, противоречия?

Вопрос застал Монкеля врасплох. Похоже, он не думал, что ему придется излагать Джабалу свои мотивы.

— А может… Вам никогда не приходило в голову, что мне не важно, какого из соотечественников я теряю. Что клан Сетмур ютов платить за то, чтобы всем бейсибцам было хорошо.

— Возможно, — согласился Джабал. — Хотя это означало бы, что ваши люди намного благороднее моих… Согласитесь, довольно странно, что бедные собираются платить за защиту богатых. Честно говоря, думаю, что причиной может служить тот факт, что вы лично заинтересованы в безопасности клана Бурек. А вернее, в безопасности одного его члена — некой гвардейки?

Монкель от изумления раскрыл рот, не способный что-либо сказать в ответ. Будучи новичком в Санктуарии, он не ожидал, что информационная сеть Джабала охватывает и его личную жизнь. Как глава одного из двух пришлых кланов, он должен бы лучше владеть ситуацией.

— Если дело действительно в этом, — успокаивающе продолжил Джабал, — думаю, мы сможем, кое-что придумать. Безопасность одного человека я могу гарантировать.

— За меньшую цену, конечно, — вмешался Хаким, рискуя навлечь на себя гнев Джабала, но не в силах сдержаться.

— Конечно, — эхом отозвался Джабал, не отрывая взгляда от бейсибца — Так как же, лорд Сетмур?

— Я… Я должен подумать, — наконец произнес Монкель.

— Очень хорошо, — оживился Джабал. — У вас есть время. Когда надумаете, наденьте на шею красный шарф. К вам подойдет один их моих агентов и произнесет слово «Гвардейка», а затем проведет в мою штаб-квартиру. Хаким, конечно, человек надежный, но вам больше не следует выходить на контакт со мной через него. Чем меньше людей будут знать о том, когда мы встречаемся и как часто… не говоря уж о том, что мы обсуждаем, тем лучше будет для нас обоих.

— Я… Благодарю вас

— А теперь, если вы будете так любезны подождать немного в соседней комнате, мой человек, Салиман, к вашим услугам. Я хотел бы сказать Хакиму пару слов наедине.

Подождав, пока за маленьким бейсибцем закроется дверь, рассказчик произнес:

— Похоже, я заманил очередную муху в твою паутину, Джабал.

Вместо ответа бывший работорговец несколько долгих секунд молча изучал Хакима.

— Что огорчает тебя, старина? — наконец спросил он. — Я по честному поступил с твоим пучеглазым спутником, даже признался ему в собственной слабости. И, тем не менее, от твоих слов и жестов веет каким-то неодобрением с той самой минуты, как ты вошел в эту комнату. Что я не так сказал или сделал?

Хаким набрал побольше воздуха и медленно выдохнул его.

— Нет, Джабал, — произнес он, наконец. — Все, что ты сказал и сделал, согласуется с тем, каким ты был со времени нашей первой встречи. Просто думаю, что время, проведенное мною при дворе, приучило меня оценивать вещи по иной шкале, нежели та, которой я пользовался, продавая свои рассказы за медяки на улице.

— Тогда расскажи мне, как ты теперь смотришь на вещи, — потребовал Джабал; от нетерпения тон его стал резким. — Было время, когда мы открыто, могли говорить друг с другом.

Хаким поджал губы и на минуту задумался.

— Да, было время, когда я, как и ты, думал, что только власть определяет хорошее и плохое. Если ты достаточно силен или достаточно богат, значит, ты прав, и так оно и было. При дворе же, каждый день, встречая людей, наделенных властью, я изменил свои взгляды. Взирая на происходящее с более высокой ступеньки, я понял, что власть может быть использована не только во благо, но и во зло, что она может и созидать и разрушать. Естественно, каждый считает, что он использует власть, данную ему, только с наилучшими побуждениями, но ограниченное и недальновидное ее применение может быть таким же разрушительным, как и сознательное зло… Иногда даже хуже, так как в случае сознательного зла человек понимает, что делает, и соответственно смягчает свои действия. Непреднамеренное зло не знает границ.

— Странные вещи ты говоришь мне, — рассмеялся Джабал невеселым смехом. — Меня ведь обвиняют в том, что я самый великий злоумышленник в истории Санктуария.

— Я никогда не верил этому, — ответил Хаким. — Твоя Деятельность часто была незаконной и даже жестокой, но ты всегда стремился сохранить свою честь, воровскую или гражданскую, это уж как тебе угодно. Поэтому ты и не продал Монкелю защиту, которую не смог бы ему предоставить, несмотря на возможность срубить немало денег.

— Что же тогда огорчает тебя? Я ведь не изменил свой стиль ведения дел

— Да, не изменил, в этом-то и проблема. Ты не изменился. Ты все еще думаешь о том, что будет лучше для тебя и твоих подручных… А до окружающих тебе и дела нет. Давно подозревал то, в чем ты открыто признался сегодня… Натравливание банд друг на друга с тем, чтобы ослабить их, — это подход уличного громилы в бесперспективном городе. Но обстоятельства-то меняются.

— А что в этом плохого? — рявкнул Джабал.

— Это ослабляет город, — выпалил Хаким в ответ. — Даже если тебе удастся установить контроль над Санктуарием, сможешь ли ты удержать его? Открой глаза, Джабал, и посмотри, что делается вокруг твоего маленького мирка. Император мертв. Империя стоит на пороге кризиса, законный наследник трона находится сейчас здесь, Е этом городе. Более того, эти пучеглазые бейсибцы, которых ты презираешь, открыли нам двери к новым землям. И богатым землям. Санктуарий из тихой заводи, забытого богом маленького городишки становится центром истории. И очень могущественные механизмы будут приведены в действие, чтобы установить контроль над ним, если уже не приведены. Нам нужно объединить все силы, какие у нас только есть, а не распылять их в мелких локальных стычках, которые только подорвут нас изнутри и сделают легкой добычей для захватчиков.

— Ты становишься прямо-таки тактиком, старина, задумчиво произнес Джабал. — Почему бы тебе ни сказать об этом кому-нибудь еще?

— А кто будет слушать? — Хаким фыркнул. — Я всего лишь старый рассказчик, который пытается делать добро. Конечно, у меня есть слушатель в лице бейсы, а через нее и в лице принца, но они не контролируют улиц. Это твое поле деятельности, ты занят тем, что оцениваешь свои возможности, чтобы учинить очередную заваруху.

— Я выслушал тебя, — твердо сказал бывший предводитель преступного мира. — То, что ты сказал, дает мне богатую пищу для размышлений. Возможно, я был не дальновидным.

— Скоро зима. Может быть, сезон дождей остудит пыл многих… И у тебя будет время, чтобы продумать собственный курс.

— Не надейся на это, — вздохнул Джабал — Я как раз собирался предупредить, чтобы ты держатся подальше от моего старого особняка. У меня есть информация о том, что пасынки возвращаются в город, они уже в пути… Настоящие, а не те клоуны, что заняли их место. Хаким закрыл глаза, словно испытывал боль.

— Пасынки, — тихо повторил он. — Как будто Санктуарий и без того не испытал уже довольно неприятностей.

— Кто знает? — пожал плечами Джабал. — Может, они восстановят тот порядок, о котором ты мечтаешь. А если нет, боюсь, появится новое выражение — смертоносная зима.

## Джанет Моррис. РАСПЛАТА В АДУ

В первый день зимы, на рассвете — промозглом и мрачном, каким только может быть рассвет в городе, расположенном на берегу неспокойного южного моря, — настоящие пасынки, бойцы, которых вышколил сам бессмертный Темпус, медленно окружили казарменные постройки, занимаемые теперь самозванцами, осквернившими само имя Священного Союза.

Поддерживаемые Третьим отрядом ранканской армии во главе с Синком и командой не совсем обычных союзников — душами из преисподней, вызванными Ишад, некроманткой, влюбленной в Стратона, помощника Темпуса, Рэндалом, штатным чародеем пасынков, и повстанцами из НФОС — выходцами из трущоб, возглавляемыми Зипом, — они атаковали на восходе солнца ворота не так давно принадлежавших им казарм. Лигроированные огненные шары и тяжелые болты, выпущенные из арбалетов, со свистом рассекли воздух.

К полудню разгром был завершен, побеленные стены бараков, некогда предназначавшихся для содержания рабов, были обагрены кровью эрзац-пасынков, которые предали клятву наемников и теперь поплатились за это. Ибо отступление от клятвы было величайшим грехом, единственным грехом, которому не было прощения среди наемников. А Священный Союз, состоявший из боевых пар и являвшийся основой основ формирования пасынков, которые провели восемнадцать месяцев, воюя на высоких пиках Стены Чародеев и за ее пределами, не мог простить ни невежества, ни трусости, ни взяточничества, ни алчности Кровная обида привела к тому, что десять пар из ядра Союза обратились к Страту, их полевому командиру, с ультиматумом: или бараки будут очищены от скверны, а честь и слава их формирования — восстановлена, так что пасынки вновь смогут ходить по городу с гордо поднятой головой, или они покинут отряд — уйдут в Тайзу искать Темпуса.

И вот Страт бродил теперь между бараками, среди изуродованных до неузнаваемости или сожженных трупов, среди женщин и детей со вспоротыми животами, поплатившихся за то, что они жили там, где жить им было не положено; среди домашних животных, разрубленных вдоль туловища от головы до хвоста, внутренности которых уже были сложены на каменном, вручную обтесанном походном алтаре Вашанки, готовые к жертвоприношению воинственному богу.

Его сопровождала Ишад, ее черные глаза блестели из-под капюшона. Он пообещал ей кое-что прошлой осенью однажды ночью. И теперь размышлял, не в этом ли причина того, что свершилось сегодня, — не потому ли состоялось это побоище, что Ишад была здесь, а вовсе не из-за того, что Народный Фронт Освобождения Санктуария был неудержим в бою, а Третий отряд Синка не знал поражений и превзошел все пределы допустимой жестокости, как только стало известно, что псевдо-пасынки держат собак на землях, освященных Вашанкой, ранканским богом насилия и войны.

Насилие все еще творилось в конюшнях и длинных низких бараках. Страт видел, как Ишад отводила взгляд в сторону, заслышав жалобные крики женщин, плативших солдатам дань.

Вокруг них с тяжелыми мешками и тюками за спиной туда-сюда бегали повстанцы НФОС — типичный факт мародерства.

Страт и пальцем не пошевелил, чтобы остановить грабеж или надругательство над той горсткой несчастных, что оказались достаточно хорошенькими для того, чтобы прожить немного дольше своих товарок. Он был офицером и нес бремя командира — даже тогда, когда, как сейчас, ему это не нравилось.

Крит, отсутствующий напарник Страта, смог бы предвидеть и предвосхитить тот момент, когда кровожадная натура Третьего отряда проявит себя, а сброд Зипа последует его примеру, и кровь польется рекой, словно дождь Вашанки или слезы проститутки.

Но Крита не было рядом. И теперь Страт, зная, что попытайся он остановить кровопролитие, как тут же лишится командного поста, позволил этой убийственной силе проделать кровавую работу, подобно тому, как безжалостно дизентерия косит тех дураков, что пьют воду из реки Белая Лошадь.

Ишад, держа, Страта за руку, догадывалась о его боли. Однако некромантка была мудра — она ни слова не сказала верховному инквизитору поневоле, пока они шли к Рэндалу — Хазарду из Тайзы, единственному союзнику пасынков, владеющему магией, если не считать саму Ишад. Чародей четвертовал собаку, поджаривал на костре части ее тела и закапывал их у стен бараков в порядке, соответствующем частям света.

— На счастье, колдун? — рявкнул Стратон Рэндалу и ухмыльнулся. — Вряд ли этот щенок был счастлив.

Ишад расслабилась. Он должен на ком-то сорвать свою злость, дать выход своей боли и раздражению. Пока они ходили среди трупов, скрючившихся на земле или лежащих с босыми ногами в дверных проемах, Ишад думала, что этим кем-то может стать она, та, что призвала духов в помощь атакующим, и среди них дух Джанни, который при жизни был пасынком. Глаза Страта, знавшего Джанни и Стилчо и многих других ее любовников, сошедших в могилу, были черны.

И такие же черные презрительные тени залегли в складках возле уголков рта огромного пасынка, когда он, сплюнув через плечо, прорычал:

— Рэндал, я к тебе обращаюсь.

Лопоухий, покрытый веснушками, хрупкого телосложения колдун, который, несмотря на свой непритязательный внешний вид, отнюдь не был дураком или пешкой в чьих-то руках, прекрасно понимал, что Стратона меньше всего волнует причина жертвоприношения дворняжки, командир хотел, чтобы кто-нибудь объяснил ему, что бойня, через которую он сейчас прошел, каким-то образом вписывается в кодекс чести пасынков.

Но она не вписывалась. Никоим образом. Это была самая настоящая война, кровь породила кровь, и единственным оправданием (а может, причиной) случившегося было нынешнее положение, в котором находился сам Санктуарий — город бросало из одной крайности в другую, он еле держался на ногах, загнанный, раздираемый внутренними и осаждаемый внешними врагами. Его наводнили банды и группировки, объединившие людей, богов, колдунов; их было так много, что даже Ишад, у которой были здесь свои интересы, вышла защитить или разделить судьбу Священного Союза Стратона вместе с этим зловещим Третьим отрядом Синка.

Поскольку Рэндал не ответил, лишь наградив, Страта красноречивым устало-обвиняющим взглядом, она сказала стоявшему рядом с ней офицеру:

— Порядок будет наградой. Правда, на нашей стороне, а не на стороне бейсибских пришельцев, поработивших принца; или псевдо-магов, наглухо замуровавшихся в своей Гильдии; или Роксаны с ее бессмертными отрядами смерти.

Рэндал отложил в сторону нож и вытер свой длинный нос окровавленной рукой.

— Может быть, это вернет назад вашего бога, Страт. Вызовет Вашанку оттуда, где спит сейчас этот Повелитель Разбоя. Так думают люди, я в этом уверен.

Колдун поднялся, проделал руками серию пассов над конечностями четвертованной собаки, они поднялись в воздух, сочась кровью, и полетели в сторону походного алтаря, прочь с разделочной колоды.

Страт проследил за отвратительными кусками, пока они не скрылись за углом, а затем сказал:

— Вашанку? Назад? Почему ты думаешь, что Бог исчез? Он просто перешел в стадию своего второго детства, вот и все. Он, как ребенок, потерял чувство меры.

Страт повернулся к Ишад, взгляд его был подавленным, а ее обостренные нервы подсказали, что на сердце у него тяжело.

— Тебя это устраивает, Ишад? Весь этот порядок, что ты видишь сейчас перед собой? Это поможет тебе — подарит еще несколько ночей, чтобы ты могла спать со мной, не испытывая нужду? Ты насытилась? И может ли некромантка вообще когда-нибудь насытиться? Достаточно ли этого, чтобы ты приняла меня сегодня?

В ее лоно, имел он в виду. В ее странном, затененном доме, с мерцающими свечами и бархатом, на берегу Белой Лошади У Ишад за Страта болела душа, и ради него она вмешалась в то, во что не должна была вмешиваться. Это правда, сегодняшние смерти частично были на ее совести; теперь в течение нескольких ночей ей не придется искать новые жертвы.

Она видела по глазам Страта, что он понимал — это было той ценой, которую необходимо было заплатить за то, чтобы он мог украдкой проводить с ней вечера на парчовых подушках. А он так желал этого.

Рэндал почуял, что разговор становится слишком интимным для посторонних ушей, и заторопился вслед за своим жертвоприношением к алтарю, вытирая руки о свою зимнюю шерстяную робу, и на ходу бросил через плечо:

— Нужно соблюсти ритуал, Туз. — Туз была боевая кличка Стратона.

Страт не обратил внимания на слова Хазарда, он продолжал смотреть на Ишад.

— В этом моя вина, да? — просто спросил он. — Это следствие того, что я сплю с тобой наперекор естеству?

— Люди сами вершат свою судьбу — это слишком личный вопрос и не подлежит обсуждению. — Она протянула руку, воспользовавшись моментом, чтобы дотронуться до его побелевших губ. Огромный пасынок вел внутреннюю борьбу с самим собой, положив руку на эфес меча. Он был готов попытаться убить ее, чтобы загладить свою вину.

Что бы тогда она стала делать? Причинила бы боль тому, в чьих руках чувствовала себя женщиной? Не такая уж она и грозная, чтобы настоящий мужчина не смог ее победить. Или, может, не грозная до тех пор, пока ее не спроецируют?

Страт не отстранился от ее прикосновения к его губам, а только сказал:

— Ишад, это больше, чем я просил…

— Это больше, Страт, чем мы просили. — Она провела рукой вниз вдоль его шеи и покатого плеча и задержала ее на бицепсе правой руки, — зная, что при необходимости в любой момент может сделать так, что его рука онемеет. — Это ваш бог ведет войну против богов илсигов и бейсибцев — если они у них есть, всколыхнув сердца людей и помутив их рассудок. Не мы. Мы почти так же невинны, как и твой меч, который вскоре будет покоиться в ножнах. Поверь мне.

Страт медленно кивнул: псевдо-пасынки заняли место настоящих после их ухода из города и, обнаглев, осмелились выступить даже против жестокосердных рейнджеров Третьего отряда. А уж про бойцов Зипа и говорить не стоило — НФОС готов был выпустить из них кишки и положить к ногам своего командира.

— И что теперь? — спросил гигант, и горе слышалось в его голосе.

Некромантка посмотрела ему в лицо и опять потянулась рукой, подняв голову вверх так, что капюшон упал и только волосы теперь затеняли ее лицо.

— Л теперь вспомни, что ты обещал мне в ту первую ночь — не обвинять меня в том, какая я есть, не обвинять себя в том, что ты должен делать. Не задавать слишком много вопросов, ответы на которые могут тебе не понравиться.

Воин закрыл глаза, и память выдала ему то, что она велела забыть до тех пор, пока не пришло время. Когда он открыл их, взгляд его смягчился.

— К тебе? — устало спросил он. — Или ко мне?

***

В ту ночь в нижней части Санктуария на вечно сырой улице, называемой Дорогой Колдунов, в башне-цитадели Гильдии магов Рэндал — Хазард из Тайзы проснулся, буквально задушенный собственными простынями.

Маленький колдун стал белым как полотно, и только веснушки ярко выделялись на его лице, когда простыни — невинное постельное белье — стянули его еще сильнее. Если бы рот его не был, словно кляпом, туго заткнут все теми же простынями, он смог бы освободиться, выкрикнув контрзаклинание. Но нет, рот Рэндала так же, как его руки и ноги, был плотно повязан враждебной магией.

Глаза его были открыты, и чародей уставился во тьму, которая вдруг стала рассеиваться перед его кроватью, где он тщетно сражался с простынями, явив, словно выросшую из сияющего облака нисибийскую колдунью Роксану с чувственной улыбкой на устах.

Роксана, Королева Смерти, давний ненавистный враг Рэндала. Роксана, против которой он сражался у Стены Чародеев, поклялась тогда убить его — не только за то, что он сделал все возможное, чтобы помочь пасынкам Темпуса и партизанам Бэшира отбить свою родину у нисибийских колдунов, но и за то, что он был партнером Никодемуса, на чью душу претендовала колдунья.

Рэндал взмок от пота, сражаясь с простынями в своей роскошной кровати члена Гильдии магов, но преуспел лишь в том, что ударился головой о стену. Призрачные формы Роксаны становились все более осязаемыми, и он съежился от страха, малодушно пожелав, чтобы в его жизни не было того факта, что он сражался на стороне пасынков и претендовал на Сферу Могущества нисийской колдуньи; и чтобы он никогда не слышал о Никодемусе и не унаследовал его доспехи, подаренные Ашкелоном, Энтелехией Сна.

— Умн хмн, них нохну, ргорхррр! — пытался выкрикнуть что-то Рэндал колдунье, которая обрела теперь человеческие формы. Аромат ее духов смешался с едким запахом его пота. — Пропади ты пропадом, ведьма!

Роксана только рассмеялась в ответ звонким смехом, совсем не ужасным, и с преувеличенной заботой маленькими шажками подошла к кровати.

— Повтори, что ты сказал, несчастный колдунишка. Что ты сказал?

Она наклонилась ближе, широко улыбаясь. У нее было красивое, жизнерадостное лицо юной девушки. Но вызывающая ужас вера, которую излучали ее глаза, упивающиеся страхом агонии Рэндала, была древнее, чем само здание Гильдии магов, где она находилась — находилась вопреки силам лучших ранканских магов и даже силе Рэндала, изучавшего нисийские методы колдовства.

— Увххд увхд дрр увхдд? Увхр ххех? — произнес Рэндал под своими мокрыми от пота душащими простынями. — Что ты хочешь? Почему я?

Нисийская колдунья элегантно потянулась и наклонилась еще ближе.

— Что я хочу? Ну как же. Магический Слух, твою душу, конечно. Ну, ну, не стоит так дергаться. Не трать свои силы попусту. Тебе они еще пригодятся в твой последний час, в самый короткий день зимы. Если, конечно, не…

Светящиеся глаза, которые были последним видением в жизни многих колдунов и выносили смертные приговоры могучим воителям, приблизились к нему.

— Если только ты не уговоришь Никодемуса по прозвищу Стелс помочь тебе спастись. Но не похоже, чтобы он поставил под удар собственную персону ради спасения твоей… Клятва, данная Священному Союзу, или нет, но Нико покинул тебя, бросил, как когда-то бросил меня. Разве не так, маленький неуклюжий псевдо-колдун? Или ты все же думаешь, что честь и слава или забытые им обязательства могут привести назад в Санктуарий твоего бывшего партнера, чтобы спасти тебя от долгой и мучительной доли в качестве одного из моих… слуг?

Маг класса Хазарда из Тайзы лежал, не шевелясь, прислушиваясь к своему сиплому дыханию, — он не желал, чтобы Нико был сейчас здесь. Ибо это, в конечном счете, было именно тем, чего добивалась колдунья. Не его магическая сфера, связанная с самой сильной защитой от смерти, какую только научились плести за долгие годы борьбы с колдунами, подобными Роксане, маги менее могущественные; не доспехи Ашкелона, без которых, если каким-то чудом уцелеет сегодня, Рэндал никогда не сможет заснуть больше, так как только они будут гарантом против чар, которые подобные Роксане могут послать на простого чародея класса Хазарда. Ничего из этого не было нужно колдунье, она лишь страстно желала вернуть назад в Санктуарий Нико — живого Нико.

И Рэндал, любивший Нико больше себя самого, глубоко почитавший Нико в сердце своем со всей преданностью партнера, несмотря на то что формально Нико давно разорвал их пару, с радостью заложил бы душу Роксане прямо сейчас, лишь бы прервать свой мысленный зов, призывающий Нико в страшные объятия Роксаны.

Он сделал бы это, если б его мозг был способен контролировать страх. Но он не мог: Роксана была госпожой страха, госпожой ужаса, тем источником, из которого питались отряды смерти, державшие Санктуарий в страхе.

Пальцами с накрашенными красными ногтями начала она делать таинственные спиралевидные пассы над обездвиженным телом мага, и тот задрожал. Во рту у него пересохло, сердце забилось так, что буквально разрывало ему грудь. Запаниковав, он потерял саму способность мыслить; его безвольный мозг теперь принадлежал Роксане, она могла управлять им и лепить из него все, что ей вздумается.

И пока она плела свою паутину ужаса, естество мага в Рэндале безмолвно возопило о помощи.

Он закричал так мощно и громко, каждым атомом своего существа, что далеко на западе, в своей хижине на песчаном, аккуратном берегу пруда, расположенного на высоком утесе, с которого открывался туманный морской ландшафт гряды Бандаранских островов, Никодемус прекратил свою медитацию и почесал руки, неожиданно покрывшиеся гусиной кожей.

Он поднялся, вышел на утес и пристально вгляделся в море. Затем наклонился, поднял камень размером с кулак и швырнул его в волны. После чего стал собираться в дорогу — чтобы выйти из своего мистического уединения и вновь вернуться в Мир, вернее, на его задворки, в город под названием Санктуарий, куда меньше всего из земель, принадлежавших Ранканской империи, Нико, воин и последователь учения маат — Таинства Душевного Равновесия и Трансцендентального Восприятия — хотел вернуться.

***

Даже для вороного скакуна Нико путешествие из Бан-Дары в Санктуарий было тяжелым и долгим. Не таким тяжелым, каким оно могло бы быть, имей он менее выносливую лошадь, но все же достаточно долгим для того, чтобы Нико, заросший бородой, весь белый от дорожной пыли, по прибытии в город только зарегистрировался в гильдии наемников, расположенной к северу от дворца, и немедленно завалился спать.

Проснувшись, он умылся из стоящего рядом с кроватью кувшина, покрытого коркой льда, почесал свою отросшую за два месяца бороду и решил не брить ее. Затем спустился в общий зал, чтобы поесть и послушать новости.

Зал гостиницы Гильдии был все таким же — темно-красного цвета, затененный даже утром и, как всегда, тихий. На стойке бара, как он помнил, стояли дымящиеся кувшины с глинтвейном и козьей кровью, лежали сыр, ячменные лепешки и орехи — пища, необходимая мужчинам, которым предстояла тяжелая работа.

Теперь наемники в Санктуарии питались лучше — как понял из разговоров вокруг себя Нико, пока наполнял кружку, это было результатом их возросшего влияния в трещавшем по швам городе, в котором личная безопасность всегда ценилась очень высоко, а теперь и подавно. В это утро на стойке были выложены мясо молодого барашка, целиком запеченный поросенок с яблоком во рту и рыба, фаршированная пряностями. Во времена былые такого изобилия не было — тогда их просто терпели и, уж конечно, не присылали провизию из дворца и подношения от рыбаков и купцов.

Да, прежде этого не было… Он съел свою порцию и получил свежие новости от специального агента, который раскрыл перед ним испещренную разноцветными линиями карту города, поделенного на сферы влияния различными группировками.

— Смотри сюда, Стелс, больше повторять не буду, — нетерпеливо начал агент. — Зеленая линия проходит вдоль дворцовой стены; это зона наших покровителей — тех, кто живет во дворце, купцов и бейсибцев… Не говори мне, что ты об этом думаешь. Лабиринт окружает Голубая линия — территория Джабала; тебе понадобится вот этот пропуск, чтобы попасть туда.

Агент, потерявший глаз еще до того, как Нико впервые появился в Санктуарии, вынул из набедренного кармана нарукавную повязку и вручил ее ему.

Повязка была сшита из расположенных параллельно цветных полосок ткани: зеленой, красной, черной, голубой и желтой. Нико пощупал ее и сказал:

— Хорошо, только не называйте меня Стелсом здесь… или где бы то ни было. Я хочу сначала осмотреться, прежде чем объявлю о своем присутствии. — И, надев повязку себе на руку, вопросительно посмотрел на курьера.

Старый солдат, одетый в цивильное, залатанное платье, продолжил:

— Помни только, что здесь ты на службе у Зеленых, а какое имя себе изберешь, неважно. Красный цвет обозначает Кровавую линию: это НФОС Зипа — Народный фронт Освобождения Санктуария. Третий отряд поддерживает эту группировку, поэтому, если у тебя нет среди них друзей, будь осторожен на Крысином Холме и во всей Подветренной — это их территории. Голубая линия проходит вдоль Белой Лошади — там владения двух колдуний, Ишад и нисибийской суки-ведьмы с ее отрядами смерти, обеспечивающими проведение в жизнь ее воли; Распутный Перекресток тоже в их руках. Черная линия помечает территорию Гильдии магов — как видишь, к ней относятся причалы и гавани на морском побережье; Желтой линией твои родные пасынки обозначили свои земли к северо-западу от Подветренной и Распутного Перекрестка. Если тебе еще потребуется какая-нибудь помощь, сынок, обращайся ко мне без стеснения. Нико кивнул и сказал:

— Благодарю вас, сэр, и…

— А твой командующий Темпус? Он появится здесь? — Нетерпение в голосе агента заставило парня умолкнуть на полуслове. Но, похоже, лицо Стелса не выразило настороженности, потому что одноглазый наемник продолжил:

— Страт вернул назад бараки, принадлежавшие пасынкам, это была резня, которая может сравниться только с прохождением кругов Ада. Все с нетерпением ждут Риддлера — только он с высоты своего положения сможет подавить нынешние беспорядки.

— Возможно, — осторожно ответил Нико. Он не имел права говорить больше. Однако мог теперь задать свой собственный вопрос.

— А Рэндал? Хазард из Тайзы, который принимал участие в крупном наступлении в горах на севере? Вы его видели?

— Рэндал? — Наемник ощетинился, и Нико понял, что ничего хорошего на этот раз он не услышит. — Страт справлялся о нем три или четыре раза. Похоже, его похитили прямо из здания Гильдии магов — а может, он сам ушел. Никогда не знаешь, что этим колдунам взбредет в голову, ведь правда, сынок? Я хочу сказать, что, может быть, он взял да и ушел. Это случилось сразу же после штурма бараков пасынков. Слава богу, Страт и его люди ушли отсюда, а то здесь было бы не продохнуть.

— Рэндал не мог сделать этого сам, — сказал Нико, поднимаясь на ноги

— Что ты имеешь в виду, солдат?

— Ничего. Благодарю за работу — вот аванс Нико, несмотря на бороду, подчеркивавшую его глубокие шрамы, выглядел моложе своих лет. Он достал несколько монет из кошелька, висящего на поясе рядом с мечом

— Увидимся позже

Стелсу необходимо было выбраться из города, объехать его внешние границы и разобраться в том хаосе, что воцарился в Санктуарии с тех пор, как он покинул его.

Пока он седлал коня и выводил его, похрапывающего, на воздух в мрачный, поздний рассвет — уже неделю стояли самые короткие дни в году, — ему припомнилось его последнее путешествие в этот город.

Две зимы назад Никодемус по прозвищу Стелс потерял в Санктуарии своего первого напарника — мужчина, с которым он более десятилетия состоял в партнерстве, согласно заповедям Священного Союза, принял здесь свою смерть. Это причинило Нико такую боль, какой он не испытывал со времен своего детства, проведенного в рабстве у Стены Чародеев; произошло это на Набережной, на складе у пристани. Возвращение в Санктуарии вызвало грустные воспоминания и неугасимую боль. Весной того же года, здесь же, находясь в составе отряда пасынков, руководимого Темпусом, он лишился своего второго напарника, Джанни, который попал в руки нисибийской колдуньи, Королевы Смерти, и тогда Нико покинул Санктуарии, отправившись на север, где, как он думал, ведутся более благородные войны.

Но на севере, как он вскоре обнаружил, войны оказались не чище — он сражался против Дэтена, главного повелителя колдунов у Стены Чародеев, и против Роксаны на склонах гор в Тайзе, и на самих вершинах, где провел молодость в рядах неистовых партизан, называемых Последователями и возглавляемых теперь другом его детства, Бэширом. Потом Нико воевал против мигдонианцев, рука об руку с Бэширом и Темпусом, осмелившимися перевалить через Стену Чародеев, чтобы увидеть то, что ни один человек видеть не должен — мигдонианцы вступили в союз с вероотступнической магией, и все защитники, которых Темпус собрал под свои знамена, были всего лишь пешками в той войне колдунов с богами

После того как принял участие в перевороте и убийстве императора, имевших место во время Мужского Фестиваля, уставший от войн, с беспокойными душой и сердцем, Нико отправился далеко на запад, к Бандаранским островам, туманным и мистическим, прихватив с собой переметнувшегося на их сторону юношу-полукровку, наполовину мигдонианпа. наполовину колдуна. Там Нико вырос, там он научился глубоко почитать древнюю мудрость столетних старцев, видевших богов в людях, а людей в богах и не имевших никакой связи с этими молодыми воинственными божествами, которых создали своими молитвами и жертвоприношениями илсига, ранканцы и им подобные.

И вот кровь и слезы, которые он проливал вдали от Санктуария, почести, которых он был удостоен в те годы, были забыты им, как только он оседлал своего вороного коня в конюшне Гильдии наемников и отправился на разведку в город.

Нико бочком пробирался сквозь толпу вверх по лестнице в «Держи пиво», чтобы повидать ее хозяина, которого он знал достаточно хорошо, поскольку ухаживал за его дочерью, когда останавливался здесь раньше. Этот человек имел право знать, что тень его дочери, долго не находившая себе пристанища после смерти под действием колдовства, в конечном итоге приняла покой непосредственно из рук Нико Неожиданно воин по прозвищу Стелс остро ощутил присутствие Роксаны. Ему даже померещилось, что он чувствует ее запах в воздухе пивного зала.

Она была где-то здесь. Совсем рядом. Маат подсказывал это — краем своего внутреннего зрения он видел сияющие ярко-синие вспышки следов колдовства, творимого Роксаной, точно так же, как обычный человек мог увидеть тень преследователя боковым зрением. Душа Нико обладала способностью к такому зрению благодаря постижению учения о трансцендентном восприятии. Подобные навыки позволяли ему проследить за нужным человеком, почувствовать его присутствие и даже выделить суть эмоции, направленных в его сторону, хотя он и не мог прочитать при этом конкретных мыслей данной личности.

«Держи пиво» была свеже-выбелена и полна решительно настроенных бражников, мужчин и женщин, чье положение в городе обязывало их показывать, что они, как всегда, заняты делом и их не могут поколебать ни повстанцы НФОС, ни бейсибские захватчики, ни нисибийская магия. Здесь колдуны из ранканской Гильдии магов одетые в мантии, делавшие их похожими на плохо накрытые столы, пьянствовали вместе с владельцами караванов и верховными жрецами из дворца, одержимыми одной мыслью' безопасность проводимых ими сделок, не влекущих за собой вмешательство воинствующих группировок; личная безопасность и безопасность их семей. Безопасность — это был тот товар, который больше всего ценился жителями Санктуария в эти дни.

Что касается Нико, то безопасность для него, как только он покинул Бандару и вступил во внешний Мир, перестала иметь значение. В своей хижине на утесе он мог быть в безопасности, однако теперь его способность к маат и глубинному восприятию была обращена к его собственному духовному миру и не могла быть применена, в своем первоначальном значении, для того, чтобы изменить судьбу-друтую или ход событий, зашедших слишком далеко в том или ином направлении.

Маат выделял своего последователя из Хаоса для того, чтобы вернуть ему утраченное равновесие. Потеря равновесия всегда была болезненна для Нико, он дорого расплачивался за это и всегда стремился в Бандару, как только силы его иссякали. Но, вернувшись домой, он быстро набирался сил, некоторое время маялся от неясного беспокойства и опять возвращался во внешний Мир, где равновесие было чистой воды абстракцией и где все, что бы ни сделал человек — пусть даже такой полубог, как командир Нико Темпус, — не могло привести хотя бы к видимости прочного мира.

Но мир, как говорил учитель Нико, есть смерть. И она вскоре найдет его.

Колдунья Роксана тоже была смертью. Он надеялся, что она не может чувствовать его присутствие гак отчетливо, как он ее. И хотя он прилагал усилия для того, чтобы сохранять в секрете свое пребывание здесь от тех, кто мог бы этим воспользоваться, Нико влекло к Роксане, как проститутку Санктуария к изрядно выпившему клиенту или, если верить слухам, как принца Кадакитиса к бейсе Шупансее.

Даже песчаные пруды Бандары и глубокие медитации на берегу моря не помогли его душе очиститься от непреодолимого влечения к телу колдуньи, которая любила его.

И вот он спустился вниз, назад в Санктуарий, под предлогом эфемерного призыва Рэндала. Вернулся для того, чтобы увидеть Роксану. Прикоснуться к ней. Поговорить с ней.

Нико должен изгнать ее из своей души, освободить душу от когтей Роксаны, очистить от нее свое сердце. Он пришел к такому решению за время своего пребывания в Бандаре. По крайней мере, положил этому начало. Его доктрина гласила, что любая известная проблема должна быть разрешена им. Однако, когда проблемой Нико была Роксана, Стелс не был уверен, что это так.

Вот почему он должен встретиться с ней лицом к лицу. Здесь. И заставить ее отпустить его.

Но он не нашел ее в «Держи пиво». Там был только пожилой толстый мужчина с всклокоченной бородой, который очень сильно постарел за минувшие годы; в глазах его застыла зима, еще более колючая, чем те, что когда-либо приносили с собой в Санктуарий ветры, дувшие с бескрайнего моря.

Когда Нико поведал старику судьбу его дочери, тот только кивнул и. подпирая кулаком подбородок, сказал:

— Ты сделал все, что мог, сынок. Как теперь все мы делаем все, что в наших силах. Кажется, это было так давно, столько горя случилось с тех пор… — Он замолчал, прерывисто вздохнул и утер рукавом покрасневшие глаза, из чего Нико понял, что боль отца все еще была острой

Стелс встал из-за мраморного стола, за которым сидел старик, и посмотрел на него сверху вниз.

— Если я могу для вас что-нибудь сделать, сэр, — я к вашим услугам Вы найдете меня в Гильдии наемников, я пробуду здесь неделю, может, две.

Старый хозяин пивной высморкался в кожаную кайму своего хитона и, вытянув шею, сказал:

— Просто оставь в покое других моих дочерей, вот и все.

Нико выдержал пылающий гневом взгляд старика, и тот смягчился.

— Прости, сынок. Нелепо винить в превращении людей в тени кого-то, кроме их создателей Удачи тебе, пасынок. Как там говорят твои братья по оружию? А, вспомнил: долгой жизни тебе и вечной славы.

В голосе безутешного отца было столько горечи, что Нико трудно было не понять то, что осталось недосказанным.

Однако он вынужден был попросить:

— Сэр, я молю вас об одной услуге — не называйте меня так здесь. Не говорите никому, что я в городе. Я пришел к вам только потому, что… Я должен был прийти. Ради Тамзен.

Впервые в разговоре двух мужчин прозвучало имя девушки, которая была дочерью старшего и любовницей младшего, девушки, чей прах теперь мирно покоился в могиле, что очень долго невозможно было осуществить, пока ее использовала Роксана, равно как и других детей, вырванных из лучших домов Санктуария, которых она включила в свою команду зомби и которые ныне были погребены на склонах Стены Чародеев.

Нико покинул таверну, как только старик прикрыл глаза рукой и пробормотал что-то вроде согласия. Не стоило ему приходить. Это лишь причинило боль хозяину «Держи пиво», нехорошо получилось. Но он должен был это сделать, ради себя самого. Потому что колдунья использовала девушку против него, потому что ему пришлось убить ее, чтобы спасти ее детскую душу. Нико сам не знал, ожидал ли он, что старик найдет ему оправдание, если такое вообще может кто-нибудь оправдать. Оказавшись на территории Зеленой зоны, он некоторое время раздумывал, куда ему пойти, когда увидел вспыхнувшие в Лабиринте факелы, извещавшие, что в нижних кварталах города начались беспорядки.

Нико не хотел принимать участия в междоусобных войнах Санктуария и быть рекрутированным какой-либо из сторон — включая, Страта — и даже вникать в детали того, кто прав, а кто виноват. Скорее всего, все участники конфликта были одинаково виновны и невиновны; войны обычно перечеркивают все нормы морали; а гражданские войны, или освободительные, даже хуже всех прочих.

Он бродил по улицам лучшей части города, держа руку на своем мече, до тех пор, пока не вышел на перекресток к распахнутым воротам одного имения. На земле перед ними, скрючившись, сидел нищий — явление в этой части города довольно нетипичное.

Нико уже хотел, было повернуться и уйти, напомнив себе, что он уже больше не является пасынком, получившим секретное задание, а выполняет собственную рекогносцировку на местности, как вдруг услышал голос, показавшийся ему странно знакомым.

— Сех, — воскликнула тень, отделившись от других в противоположной стороне от того места, где сидел нищий. Ругательство было нисийским, и голос, судя по всему, тоже.

Нико осторожно приблизился, и теней стало две; они ругались между собой, направляясь к нищему, который, когда они оказались рядом, выпрямился и спросил, где они были так долго.

— Он пьяный, ты что, не видишь? — сказал первый голос, и дар, которым обладал Нико, вызвал в памяти лицо человека и его имя, знакомые с давних времен.

Это был нисийский перебежчик по имени Вис, который был обязан Нико, по крайней мере, за одну услугу и мог знать ответ на вопрос о местонахождении нисийской колдуньи.

Вторая тень сыпала бранью, пока пьяный цеплялся за ее одежду. Видение Нико обострилось благодаря голубоватым искрам, кружившим вокруг этой более высокой тени, уплотнившейся, несмотря на непроглядную тьму.

— Мор-ам, ты идиот! Вставай! Что скажет Мория? Скотина' Здесь смерть гуляет кругом. Не наглей…

Дальше последовало злобное шипение на пониженных тонах, и Нико опознал этого мужчину быстрее, чем первого: глубокий, выразительный голос, бархатные интонации помогли ему признать во второй тени бывшего раба по имени Хаут.

Этот Хаут был освобожденным рабом. Колдунья Ишад дала ему вольную. А Нико когда-то спас его от допроса в застенках Стратона. Страт, главный инквизитор пасынков, был не тот человек, которого можно было сердить, и так хорошо справлялся со своим делом, что одна только его репутация развязывала языки и кишечники.

Похоже, они были знакомы друг с другом, и даже более того. Подняв нищего с двух сторон, они потащили его через открытые ворота к дому, из затянутых кожей окон которого пробивался свет. Нико притормозил. Хаут, каким его помнил Нико, представлял собой запуганного щенка, с петлей раба на шее, да и на душе, но сейчас он уверенно отдавал приказы и, судя по голубому свечению его ауры, располагал некими магическими атрибутами.

В ауре Виса не было ничего магического, в ней превалировали только красные и розовые цвета, указывавшие на страдания и сдерживаемые страсти, а также страх, острота которого щекотала Нико нервы, пока он приближался к воротам, чтобы преградить им путь. Он вынул из ножен меч, и тот стал нагреваться, что случалось с ним всегда, когда поблизости творилось колдовство.

— Вис, у него оруж…

— Узнаете меня, лапули? — спросил Нико, останавливая всех троих отработанным движением. — Не двигайтесь, я только хочу поговорить.

Рука Виса застыла на бедре, вот-вот готовая обнажить клинок; и Нико сосредоточил свое внимание на нем, хотя первейшей его заботой должен был быть Хаут.

Однако тот не толкнул пьяного (который жаловался: «Чё ты имеешь в виду, Хаут, ничего плохого нет в свежем воздухе…») на Нико и не пустил в ход магию, а просто сказал:

— Сколько лет, сколько зим — воин с севера, не так ли? О, да, я помню тебя. И кое-что еще, клянусь…

Вис, чересчур напряженно размышлявший о чем-то, перебил его:

— В чем дело, солдат? Деньги? Мы дадим тебе денег. И работу для твоего клинка, если ты сейчас не при деле… Узнал ли я тебя? — Вис сделал шаг вперед, и Нико скорее почувствовал, чем увидел, как сузились его глаза. — Да, я помню тебя. Мы кое-чем тебе обязаны. Ты спас нас от инквизиторов Темпуса. Что ж, давай, заходи. Поговорим внутри.

— Если, — вмешался Хаут с такой бархатной интонацией, что Нико даже стало интересно, куда это они его приглашают, — ты вложишь свой меч в ножны и примешь наше приглашение, как и подобает…

— С удовольствием. — Нико посмотрел на двух мужчин, все еще поддерживающих своего пьяного друга, и вложил меч в ножны. — Меня интересует не ваше гостеприимство, а лишь кое-какая информация. Я разыскиваю Роксану — и не говорите мне, что вы не знаете, кто это.

Смех Хаута дал понять Нико, что тот попал в точку и получит даже больше, чем просит: от этого смеха дрожь пробежала у него по спине, таким самоуверенным, ядовитым и полным предвкушения чего-то он был.

— Конечно, я знаю. И мне кажется, что Роксана сама ищет тебя сейчас. Ты можешь зайти к нам, можешь отказаться и ждать здесь или идти своим путем — неважно, она найдет тебя, — так сказал Хаут.

Нико был достаточно хорошо обучен, чтобы догадаться — в том, что он видит сейчас, замешан кто-то еще: он чувствовал довольно сильное влияние магии. Это не было простой атрибутикой, то была настоящая магия, а не трюки фокусника, которыми изобиловала практика третьесортной Гильдии магов Санктуария.

Стелс отрицательно покачал головой, а его рука невольно потянулась к эфесу. Держа руку на мече, он сделал шаг назад.

Вис тем временем проговорил:

— На твоем месте я не стал бы ее искать, солдат. Но мы поможем тебе всем, чем только сможем. Да, мы определенно сможем помочь тебе, клянусь всей этой дьявольщиной.

***

В своем пристанище на берегу реки Белая Лошадь, часто посещаемом привидениями, — в старом доме, в котором вместо бархатных портьер висели занавеси из сорняков, — Роксана вдруг услышала за окном шаги, не принадлежащие ни мертвецу, ни одной из ее змей, периодически принимающих облик человека, и сама вышла посмотреть, кто был этот непрошеный гость.

Им оказался юноша, которого она никогда раньше не видела; по виду местный житель с примесью крови нисибиси.

Душа его была вкрадчиво спокойна по отношению к привычной здесь темной силе. Похоже, он был знаком с проявлениями ее могущества. Далеко в темноте, за охраняющей ее магической завесой, раздался его голос:

— Я вам кое-что принес, мадам. Подарок от Хаута. Он вам понравится.

Затем раздался легкий хлопок, и юноша исчез, как будто его никогда и не было. Хаут. Ей следовало бы помнить.

Когда она повернулась, чтобы уйти, раздался звук падающих камней, и тихое ржание нарушило безмолвие ночи. Она осмотрелась — дважды за одну ночь ее магическая защита вокруг дома была нарушена, порвана, как паутина! Нужно будет завтра обойти окрестности и установить новые охранные заклинания.

Роксана сосредоточила свое внимание на предмете: без сомнения, лошадь и человек на ней, одурманенный наркотиками и привязанный к седлу.

Подарок от Хаута. Нужно поблагодарить его. Она вышла в свой сад, из колючего кустарника и ночных теней, и спустилась вниз — туда, где водяная мандрагора разбросала свои ядовитые клубни вдоль кромки берега реки Белая Лошадь.

И там, в светящейся луже воды, оставленной волнами загаженной реки, она увидела его.

Нико в наркотическом или алкогольном оцепенении — что, в общем, одно и то же.

У нее защемило сердце, она пробежала было три шага, затем взяла себя в руки. Он был здесь, но не по собственной воле.

Мягкими, скользящими движениями Роксана произвела магические пассы и танцующей походкой приблизилась к Нико. Он был ее возлюбленным и в то же время ее погибелью. То, что сейчас она видела его, было доказательством этому: она хотела его обнять, освободить от пут, ухаживать за ним и ласкать его. Желание, не свойственное колдунье. Побуждения, не характерные для Королевы Смерти. Она послала за ним, используя колдунишку Рэндала в качестве приманки, но не осмеливалась сейчас принять его в таком виде. Хаут явно искушал ее.

Не сейчас, когда Роксана находилась в состоянии войны, войны с могуществом некромантки по имени Ишад, созданием тьмы, которая вполне могла стоять за этой преждевременной встречей.

Поэтому, пока Нико спал, прильнув к шее коня, она подошла к лошади, насторожившей уши, однако не тронувшейся с места, разрезала веревки, которыми воин был привязан к седлу, и сказала, прежде чем пустить коня прочь:

— Не сейчас, любовь моя. Еще не время. Твой партнер Джанни, твой возлюбленный брат из Священного Союза, — пленник некромантки Ишад — лежит в неспокойной земле; он встает по ночам оттуда, чтобы исполнять ее грязные приказания и носить на шее этот ужасный хомут. Ты должен вызволить его из этого неестественного рабства, любимый, и тогда мы будем вместе. Ты понимаешь меня, Нико?

Стелс поднял свою голову с пепельными волосами и открыл глаза — глаза, все еще спящие, но в то же время фиксирующие все, что видели. У Роксаны забилось сердце: она обожала этот его взгляд, ей нравилось ощущать его дыхание, запах его страданий.

Магическими пассами она предопределила его дальнейшие действия: он запомнит этот момент, как настоящий сон — сон, который будет разгадан его маат и поведает о том, что ему необходимо знать.

Она приблизилась и поцеловала его. Легкий стон сорвался с его губ, скорее вздох, но для Роксаны, умевшей читать в его сердце, этого было достаточно, чтобы понять, что Нико, наконец, пришел к ней по собственной воле, насколько воля может быть собственной у обычных людей.

— Иди к Ишад. Освободи дух Джанни. Затем приходите сюда ко мне, оба, и я защищу вас.

Она коснулась лба воина, и тот выпрямился в седле. Его руки натянули поводья коня, и он ускакал прочь — околдованный, осознающий и в то же время не осознающий то, что с ним произошло. Отправился назад в свою комнату, где мог спокойно поспать.

Завтра из-за нее он совершит зло ради зла, и тогда Никодемус будет ее, ведь он до сих пор никогда не принадлежал ей по-настоящему.

А пока Роксана должна сделать кое-какие приготовления. Она покинула берег реки и вошла в дом, после чего заглянула в комнату к Хазарду Рэндалу. Ее пленник играл в карты с двумя ее змеями, которым она придала человеческий облик, чтобы они сторожили его. Вернее, подобие человеческого облика — их глаза оставались змеиными, рты — безгубыми, а кожа была покрыта чешуйчатым зеленым налетом.

Руки колдуна, чье тело было принайтовано к стулу двумя голубыми питонами, оставались свободными, частично свободной была и его воля, так что он даже махнул ей в дружеском приветствии: она усыпила его сознание на время ожидания смерти, приуроченной ко Дню Ильса в конце недели, если Нико не вернется к тому времени.

Слегка огорчившись от мысли, что, если Нико вернется, ей придется освободить колдуна — она всегда держала свое слово, обязана была держать, так как имела дело со многими повелителями душ, — Роксана махнула рукой, снимая с Рэндала чары спокойствия.

Если она будет вынуждена освободить его, пусть уж он до тех пор забудет о безмятежном спокойствии. Она заставит его страдать, заставит его испытать такую боль, какую только сможет выдержать его хрупкое тело. В конце концов, она ведь была Королевой Смерти. А вдруг, если она достаточно хорошо напугает его, тайзианский колдун сделает попытку сбежать — смерть, которую ей не будут ставить в вину, но которая пойдет ей на пользу.

Лицо сидящего на стуле Рэндала побелело под веснушками, а все его тело затряслось, причем с каждым движением невидимые путы сдавливали его грудь все сильнее, в то время как змеи (глупые змеи, которые никогда ничего не понимали) начали ворчать, что он не делает ставку, хотя его очередь, и удивляться, почему это вдруг карты выпали из его скрюченных пальцев.

***

Страт был у Ишад, там, где ему не следовало бы находиться, и где он бывал в основном по ночам. Он как раз раздевался, когда дверь в переднюю неожиданно распахнулась от ветра, который чуть не погасил огонь в очаге.

На пороге стоял проклятый Хаут, ее ученик; глаза его злобно сверкали. Страт поправил свою набедренную повязку и сказал:

— Когда ты научишься стучаться?

Он чувствовал себя немного смущенным среди щелков Ишад, подушек в алых чехлах и безделушек из драгоценных камней и благородных металлов — женщина любила яркие цвета, но никогда не носила их за пределами своего дома.

Женщина? Он подумал о ней как о женщине! Она не была ею в полном смысле слова, и лучше бы ему об этом не забывать. Хаут, в прошлом затравленный раб, вошел в комнату, и дверь за ним захлопнулась сама по себе. Он посмотрел на Страта, как на пустое место.

— Тебе следовало бы помнить, что ты смертен, нисийский ублюдок. И это — одно из самых лучших твоих достоинств, будь ты рабом или свободным гражданином, — угрожающе сказал Страт и взглянул себе под ноги, где под беспорядочно разбросанными подушками валялся его боевой кинжал. Нужно научить этого приятеля колдуньи хорошим манерам прежде, чем он не распоясался окончательно.

Вдруг позади себя Страт услышал шорох и мягкие шаги, вкрадчивые, как у кошки.

— Хаут, ты невежлив со Стратоном, — раздался ее голос, и Страт почувствовал, как нежная рука легла ему на спину, призывая к спокойствию, хотя спокойствием здесь и не пахло.

— Проклятый щенок ходит туда-сюда, как в собственном…

Хаут подошел к Страту, но заговорил с некроманткой, стоявшей позади него.

— Думаю, вы с интересом выслушаете то, что я расскажу вам, несмотря на занятость. Сюда идет беда.

И тут случилось нечто, не поддающееся описанию: Ишад, шикнув на бывшего нисийского раба, обошла вокруг Страта и обняла Хаута. Это было не просто прикосновение, а настоящее объятие, что весьма не понравилось пасынку, таким интимным оно выглядело. К тому же он не доверял подобным манипуляциям, потому что они представляли собой обмен информацией способом, КОТОРОГО он не понимал.

Существо по имени Хаут с высокомерным видом резко развернулось на месте, его плащ описал широкий круг, Дверь широко распахнулась, а затем вновь захлопнулась за его спиной. После его ухода свечи продолжали отбрасывать огромные дрожащие тени на стены, а в воздухе витал неприятный холодок, который, как надеялся Страт, будет развеян ласками Ишад.

Однако вместо этого она сказала:

— Подойди сюда, Туз. Поближе к очагу. Сядь рядом со мной.

Он повиновался, и Ишад свернулась калачиком у его ног так женственно, что Страт едва удержался, чтобы не посадить ее к себе на колени. Она посмотрела на него снизу из скрывавшего ее полумрака. Взгляд ее был тяжелым.

— Ты знаешь, кто я. Ты понимаешь лучше других то, чем я занимаюсь. Жизнь, которую ведет Джанни, выбрала его душа. Кое-кто собирается прийти сюда, и, если ты не объяснишь ему это, результат для тебя может оказаться плачевным. Ты понимаешь?

— Ишад? Кое-кто? Угрожает тебе? Я защищу тебя, ты же знаешь…

— Тише. Не обещай того, чего не можешь исполнить. Этот кто-то — твой друг, брат. Убери его с моего пути, иначе он встанет между нами.

Она потянулась рукой к его лицу, но Страт резко отдернул голову; тогда Ишад положила голову ему на колени. Огромный пасынок вдруг почувствовал, что готов заплакать, так печальна она была, и таким беспомощным чувствовал себя он сам.

Час спустя, стоя около ее дома, как часовой в карауле, он начал размышлять, не обмануло ли ее это существо — Хаут. Но вот его огромный гнедой скакун, привязанный у невысоких ворот, призывно заржал, и из темноты ему ответила другая лошадь.

Вынув из ножен меч, Страт бочком спустился вниз, чтобы успокоить животное, недоумевая, какого черта он будет делать с тем, чего она не объяснила, как вдруг в темноте морозной ночи показался крошечный огненно-красный огонек, который, казалось, парил высоко в воздухе, двигаясь в его направлении.

Огонек приближался до тех пор, пока его слабое свечение не выхватило край живой изгороди, и Страт смог различить силуэт мужчины, возвышавшегося верхом на лошади и курившего, судя по запаху, пульсу, смешанную с кррф и завернутую в широкий лист растения.

— Остановись и скажи, зачем пришел, незнакомец, — воззвал Страт.

— Страт? — раздался мягкий голос, полный неприязни и недоверия. — Туз, если это действительно ты, скажи мне что-нибудь, что должен знать только мужчина, сражавшийся у Стены Чародеев.

— Ха! Бэшир не пьет ликеров, потому что они не замешаны на крови, — ответил Страт, а затем добавил:

— Стелс? Нико, это ты?

Огонек стал ярче, когда мужчина затянулся, и в его свете Страт разглядел лицо Никодемуса — бородатое, со шрамами, выделявшимися как седина в волосах. Эти шрамы были знакомы Страту и находились там, где им и положено было быть.

Прилив радости охватил лидера пасынков.

— Крит с тобой? Риддлер-Темпус возвращается?

И тут же опечалился: это Нико был той проблемой, которую Ишад послала его решить. Теперь ее печаль, и осторожность стали понятными.

— Нет, я один, — ответил Нико своим мягким, похожим на дуновение ветра, голосом, и по движению огонька его самокрутки Страт понял, что Священный Союз распадается.

Их связь была более глубокой, чем та, что связывала Стратона с Ишад, — так и должно было быть. Страт размышлял над тем, каким может быть выход из данной ситуации, пока Нико привязывал своего ашкелонца к воротам Ишад, по другую сторону от того места, где бил копытом гнедой Страта. Затем Нико перепрыгнул через изгородь и усмехнулся.

— Нехорошо входить в дом колдуньи подобным образом. Как ты узнал о моем приходе? Впрочем, неважно — я рад принять твою помощь, Туз. Джанни тоже обрадуется.

Так вот оно что — Джанни. В Стратоне взыграл гнев по отношению ко всем любовникам Ишад, и он молчал, пока не увидел, что Нико перегнулся через изгородь, чтобы отвязать от седла своей лошади арбалет со стрелами, пузырь с лигроином и ветошь.

— Нико, дружище, сейчас не время и не место для этого. Давай поговорим позже.

Стелс повернулся к нему, и, когда Страт выдержал его взгляд, бандаранский воин сказал:

— Друг, я должен сделать это. В этом есть и моя вина. Я должен освободить его.

— Нет, ты не должен. Ради чего? Он все еще сражается в той войне, в которой кровно заинтересован. И я сражался вместе с ним. Стелс, здесь все не так, как было там, у Стены Чародеев. Ты не сможешь пробиться без магии на твоей…

— …стороне? — дополнил Нико. Его лицо вновь осветилось красным огоньком самокрутки, зажатой в губах. Он бросил окурок на землю и притушил его каблуком.

— Завел себе подружку, а, Стратон? Да еще колдунью! Крит надрал бы тебе задницу. А теперь или помоги мне, как обязывает тебя твоя клятва, или уйди с дороги. Ступай своим путем. Я тебе слишком многим обязан, чтобы читать сейчас нотации о том, что хорошо, а что плохо.

Рука его потянулась к поясу, и Стратон напрягся: Нико был специалистом по части метания пиротехнических снарядов и отравленного металлического оружия, равно как и любых других режущих предметов, имевшихся в его арсенале. Кому, как ни Страту, было знать об этом. Они были практически равны по силе, так считали в Союзе, хотя с годами мастерство Страта стало увядать, Нико же, наоборот, его приумножил.

— Что бы я сейчас ни делал, Стелс, разве это хуже, чем то, что сотворил ты. Думаешь, я забыл то сражение, которое ты учинил на Фестивале, чтобы защитить нисийскую колдунью от жрицы Энлиля?

Рука Нико, уже готовая вложить стрелу в арбалет, замерла.

— Это несправедливо, Туз.

— Мы говорим не о справедливости — мы говорим о женщинах. Или о женских воплощениях, или о тех, кем бы они ни были. Оставь эту женщину в покое — она на нашей стороне; она сражалась вместе с нами, она… спасла Синка от Роксаны.

Неожиданно подозрение закралось в душу Стратона, и довольно сильное подозрение.

— Тебя впутала в это дело Роксана, не так ли? Да или нет, Стелс?

Нико с пузырем лигроина в руке, которым уже собирался полить ветошь, закрепленную на кончике стрелы, остановился.

— Какое это имеет значение? Что здесь происходит, в конце концов? Рэндал исчез, и его никто не ищет. Ты спишь с некроманткой, и никому до этого нет дела.

— Оглянись вокруг и сам поймешь, что происходит. Но я гарантирую, что тебе это не понравится. Мне, во всяком случае, не нравится. Криту не понравилось бы. Темпус с нас три шкуры спустил бы. Но их с нами нет, не так ли? Есть только я и ты. А я обязан охранять эту… даму, здесь.

— Ты больше обязан ей, чем мне? Священный…

Нико прервался на полуслове и уставился, раскрыв рот, на что-то позади Страта, так что могучий воин тоже повернулся, чтобы посмотреть, что же такое увидел Нико.

На пороге дома рядом с некроманткой Ишад, закутанной в черный плащ с капюшоном, стоял Джанни — или то, что от него осталось. Бывший пасынок, бывшее живое существо было красно-желтого цвета с просвечивающими через кожу костями; остатки лохмотьев на нем светились, как огни Святого Эльма. Вместо глаз у него зияли дыры, а волосы отросли до невероятной длины. Когда он начал спускаться по лестнице, за ним потянулся запах свежекопаной земли.

Страт невольно оглянулся через плечо на Нико, который прислонился к невысокой изгороди, сощурив глаза, будто ослепленный слишком ярким светом; его арбалет был нацелен в землю.

Страт услышал, как Ишад пробормотала:

— Иди же. Иди к своему напарнику, Джанни. Ты свободен. Можешь воссоединиться с ним. Затем громче:

— Страт! Заходи. Пусть они побудут вдвоем. Пусть решают сами — я была не права: это у них проблемы, а не у нас.

Вдруг Нико вскинул арбалет и быстро прицелился в Ишад — Стратон не успел встать между ней и его стрелой или даже подумать об этом, — но она неожиданно оказалась рядом с Нико, глядя в его лицо с таким выражением, какого Страт никогда не видел у нее прежде: глубокая скорбь, сострадание, даже признание родства душ.

— Так вот ты какой. Особенный. Никодемус, из-за которого соперничают даже Бог Энлиль и Энтелехия Снов Ашкелон. — Она покачала головой, как будто находилась у себя в гостиной и разливала чай в приличном обществе. — Теперь я понимаю почему. Никодемус, не торопись искать себе новых врагов. Колдунья, которая послала тебя сюда, схватила и держит у себя в плену Рэндала — разве это не большее зло, не более глубокая несправедливость, чем возможность отмщения души Джанни, который страстно желает этого?

Ишад ждала ответа, но Нико молчал. Его взгляд был прикован к существу, ковылявшему к нему с протянутыми руками, чтобы обнять своего бывшего напарника.

Нико, содрогнувшись от отвращения, глубоко вдохнул, опустил свой арбалет и вытянул руки вперед, сказав:

— Джанни, как ты? Она права?

Страт, не выдержав, отвернулся; он не мог смотреть на то, как Нико, полный жизненных сил, обнимает это нечто, некогда воевавшее с ним бок о бок.

В этот момент Ишад взяла его за руку, приложила свою прохладную ладонь к его пылающему лбу и повела в дом.

Стратон подумал, что он никогда не сможет забыть картину воссоединения пары Священного Союза, живого и мертвого.

***

Нико со стаканом в руке сидел за столиком в «Держи пиво», открывавшейся с восходом солнца, когда вдруг заметил, что некто рисует его портрет.

Какой-то малый, небольшого роста, с животом, словно подушка, и черными кругами под глазами, сидевший в дальнем углу залитого лучами зала, бросал на него короткие взгляды, а затем опускал голову вниз и водил рукой по доске, лежавшей у него на коленях.

Нико решил не давать наглецу спуска. Он провел слишком тяжелую ночь, чтобы терпеть кого бы то ни было, и уж точно — не мазилу, не спросившего разрешения.

Однако, когда Нико проходил мимо бармена с выражением лица, не оставлявшим сомнений относительно его намерений, тот рукой тронул его за плечо.

— На вашем месте я бы не делал этого, сэр. Это ведь Лало-Живописец, тот, что нарисовал Распутного Единорога, там, в Лабиринте, который ожил и убил стольких людей. Пусть себе марает.

— Но я-то уже живой, старина, — сказал Нико, проклиная свой характер и чувствуя, что готов взорваться и сейчас, вне всяких сомнений, произойдет что-то плохое, если он не возьмет себя в руки. — И я не желаю, чтобы мой портрет был нацарапан, неважно на чем — на стене, двери или в сердце. Я сейчас возьму, переверну его стол и распишусь на его жирном брюхе…

В это время маленький живописец с крысиным личиком неуклюже побежал к выходу, держа этюдник под мышкой. Нико не стал его преследовать.

Он вернулся назад к себе за стол и, усевшись, начал ковырять деревянную поверхность кончиком кинжала, как это обычно делал Джанни. Вспоминая о своей последней встрече с ним, он хотел забыть это неживое нечто, счастливое тем, что участвует в смертельной битве по приказу колдуньи. Нико мучил вопрос, следует ли ему — вернее, сможет ли он — найти какой-либо путь, чтобы успокоить душу Джанни, несмотря на все уверения того, что он доволен своим теперешним состоянием. Да может ли оно что-либо знать? И было ли оно действительно Джанни? И остается ли в силе их клятва, если один из давших ее больше уже не является человеком?

Нико никак не мог прийти к решению. Он не хотел пить слишком много, но спиртное притупляло неприятные воспоминания, и вот наступили сумерки, а Нико все так же сидел на прежнем месте и старательно, но безуспешно наливался пивом. Случилось так, что в этот момент жрец, известный как Молин Факельщик, зашел в таверну со своим окружением. Вся компания была одета в зимние туфли с загнутыми мысами, увешана кричащими Драгоценностями и пахла духами.

Нико не хотел быть узнанным, но даже и не подумал покинуть зал до того, как Верховный жрец Вашанки узнает воина, присутствовавшего на празднестве, устроенном в честь Гильдии магов две зимы назад. А потому, когда жрец сел напротив Стелса, тот просто оторвал голову от ладоней, подпиравших ее, и осоловело уставился на него.

— Да. Чем могу помочь вам, гражданин? — Скорее, я могу помочь тебе, воин.

— Не думаю, если только не уложите мертвеца в могилу, на что, правда, у вас нет никаких шансов.

— Что? — Факельщик пристально уставился на полупьяного члена Священного Союза, пытаясь хоть что-то прочесть на его лице. — Мы можем сделать все, что потребует от нас бог, и знаем, что ты благочестив и сохраняешь преданность…

— Энлиль, — твердо перебил его Нико. — В Санктуарии необходима поддержка бога, поэтому я решил очень просто: моим богом, когда он будет мне нужен, станет Энлиль.

Рука Стелса потянулась к поясу, и Факельщик замер на стуле. Но Нико только похлопал по поясу с оружием и вновь поставил локоть на стол, ладонью подперев подбородок.

— Оружие выручает меня в большинстве случаев. Когда же оно бессильно… — Член Священного Союза наклонился вперед. — Вы специалист по борьбе с колдуньями? У меня есть друг, которого я хочу вырвать из когтей одной из них…

Факельщик с отработанной легкостью сделал предохранительный жест перед своим лицом.

— Мы бы хотели тебе кое-что показать, Никодемус по прозвищу…

— Тсс! — просипел Нико с преувеличенной осторожностью и, посмотрев вокруг, вправо и влево, наклонился вперед и зашептал:

— Не называйте меня так. Не здесь. Не сейчас. В Санктуарии я инкогнито. Слишком много вокруг колдовства. Оно причиняет боль, знаете ли? Мертвые напарники, которые немертвые. Бывшие напарники, которые небывшие… Все так запутанно…

— Знаю, знаю, — успокаивал его жрец, дико вращая глазами. — Мы здесь, чтобы помочь тебе во всем разобраться. Пойдем с нами и…

— Кто это вы? — решил спросить Нико, но двое из свиты Молина уже подхватили его под руки, подняли на ноги и с легкостью вывели за дверь, где их поджидала карета со ставнями из слоновой кости. Много усилий, чтобы бросить его внутрь и закрыть дверь, не потребовалось.

Нико, которого похищали не в первый раз, подумал, что вот сейчас карета тронется, и лошади понесут, увозя его в ночь, и уже приготовился к сопротивлению, ожидая увидеть внутри кареты по крайней мере двух приспешников Факельщика.

Однако ничего подобного не случилось. На лавке напротив по обе стороны от какой-то старой карги, которая, возможно, и была когда-то красивой и которую Нико, любивший женщин, смутно припомнил как танцовщицу из храма, сидели два ребенка возрастом чуть старше грудного. Один из них, светловолосый, сидел неестественно прямо и хлопал в свои маленькие ладошки.

Звук этих хлопающих ладошек звоном отдавался у Нико в ушах, подобно грому, ниспосылаемому на землю богом Вашанкой, подобно молниям, которые, казалось, Бог-Громовержец изверг из детских уст, когда мальчик захихикал от восторга.

Стелс поглубже забился в угол кареты и спросил:

— Что за?..

И хотя ребенок вновь стал ребенком, другой, более глубокий голос зазвенел у пасынка в голове.

— Посмотри на меня, фаворит Риддлера, пойди и скажи своему лидеру, что я вернулся. И что я возьму все, что у вас есть, прежде чем этот жалкий мирок, который ты считаешь своим, не умрет в муках.

Мальчик, из чьих уст не могли выйти такие слова, лепетал:

— Сойдат? Гелой? Давай дьюзить? Дьюзим? Мы едем на больсую пьегулку? К озелу? Сколо? Хотю ежать сколее!

Нико, моментально протрезвевший, колючим взглядом посмотрел на женщину и вежливо ей кивнул.

— Вы мать этого ребенка! Та самая танцовщица из храма — Сейлалха, Первая Супруга, которая понесла от Вашанки.

Это не было вопросом, и женщина не потрудилась ответить.

Нико наклонился вперед, к двоим малышам. Тот, что был потемнее, сосал большой палец и изучал его своими черными круглыми глазками. Светловолосый блаженно улыбался.

— Сколо? — спросил мальчик, хотя был слишком мал, чтобы обсуждать подобные тонкости, насколько мог судить Нико.

Он ответил:

— Скоро, если ты заслужишь это, дитя, и будешь чистым в сердце своем. Достойным уважения. Любящим жизнь — во всех ее проявлениях. Это будет нелегко. Я должен буду получить разрешение. А ты должен будешь научиться контролировать то, что внутри тебя. Иначе тебя не допустят в Бандару, несмотря на то что со мной считаются.

— Хорошо, — сказал светловолосый ребенок, а может быть, он сказал: «Хоесо»; Нико не был уверен.

Они были совсем младенцами и едва начали ходить, оба. Слишком малы и, если маат правильно подсказывал Нико, что бог избрал себе одного из них в наперсники, слишком опасны. Он вновь обратился к женщине:

— Передайте жрецам, что я сделаю, что смогу. Но его должны научить воздержанию, хотя какой ребенок может сдерживать себя в таком возрасте? И готовить их нужно обоих.

С этими словами он толкнул дверцу кареты, которая открылась и выпустила протрезвевшего воина наружу в благословенную прохладу ничем не примечательной ночи Санктуария.

Совсем обычной, если бы не присутствие Малина Факельщика да маленького мараки, которого жрец удерживал за воротник.

— Никодемус, посмотри на это, — указал Молин без всяких преамбул, как будто Стелс был теперь его союзником — кем тот, вне всяких сомнений, не являлся.

Тем не менее, картина, которую намарал художник, пытавшийся доказать, что имеет право рисовать, как ему хочется, была странной: она изображала Нико, из-за плеча его выглядывал Темпус, и оба они были охвачены крыльями черного ангела, который был слишком похож на Роксану.

— Оставь картину, художник, и уходи, — приказал Нико.

Факельщик отпустил кривоногого живописца, и тот поспешил прочь, даже не спросив, получит ли он когда-нибудь назад свое произведение.

— Это мое дело… Эта картина. Забудьте, что вы ее видели. Ваша проблема, если вы хотите того, чего хочет бог, состоит в том, чтобы отдать детей в школу, где их будут обучать бандаранские последователи.

Что заставило тебя думать, будто я хочу чего-то подобного?

Факельщик, неужели вы не понимаете? Это слишком большая проблема, чтобы с ней мог справиться Санктуарий. Младенцы — один младенец уж точно — с богом внутри Обладающий могуществом бога. Бога-Громовержца. Вы догадываетесь о последствиях?

Факельщик пробормотал что-то насчет того, что все зашло слишком далеко.

Нико возразил:

— И зайдет еще дальше, если мой напарник Рэндал — которого, как я слышал, держит в плену Роксана — не вернется ко мне невредимым. Я поскачу в горы к Темпусу и спрошу, что он думает по поводу этого божественного ребенка, которого вы так бесцеремонно наслали на город, и без того погрязший в сплошных проблемах. Так или иначе, ваше мнение роли не играет. Вы поняли, что я имею в виду?

Жрец-архитектор сморщился, и на его лице появилась кислая мина.

— Мы можем помочь тебе с колдуньей — если, конечно, тебя устроит обыкновенная людская сила.

— Этого будет достаточно. Ведь это военная сила жрецов. — Нико начал отдавать приказания, которым Факельщик, за неимением другого выбора, вынужден был подчиниться.

***

Наступил рассвет самого короткого дня в году, но Нико не вернулся к Роксане.

Пришло время покончить с Рэндалом, которого она презирала, чтобы отомстить за пренебрежительное отношение к ее любви со стороны простого смертного. Она уже почти подавила в себе эту жгучую любовь.

Почти, но не совсем. Если бы колдунья умела плакать, Роксана разрыдалась бы сейчас от унижения и неразделенной любви. Но ей не к лицу было лить слезы из-за какого-то смертного, к тому же Роксана сумела оправиться от слабости, охватившей ее во время войны у Стены Чародеев. Раз Нико не пришел к ней, она ославит его в Аду перед одинокими душами тех, кого он обрек на подобное существование своим вероломным, безответственным эгоизмом.

Она как раз собиралась отдать приказание змеям прекратить игру в карты и доставить колдуна, как вдруг на| проселочной дороге, ведущей к ее дому, раздался цокот копыт.

Разгневанная, потерявшая всякую надежду, она раздернула занавески. Утро было чистым и ясным, насколько только возможно зимой. Голубое небо было рыхлым от облаков, имевших форму лошадиных хвостов. К своему изумлению, она увидела Нико, продвигавшегося сквозь ее защитный заслон из магических заклинаний на своем вороном скакуне, который явно был той породы, что разводил Ашкелон у себя в Меридиане. Доспехи его сверкали на солнце.

Она вынуждена была прекратить свой суд и выйти навстречу Нико, оставив Рэндала. Только змеи остались его сторожить.

Экстаз, охвативший ее при виде Стелса, после всепожирающего гнева оказался намного слаще, чем она могла ожидать.

Он сбрил бороду. Его мальчишеское лицо улыбалось. Нико подъехал к ней, спрыгнул с коня в типично кавалерийской манере и похлопал его по крупу.

— Иди домой, лошадка, домой, в свою конюшню, — произнес он, а потом обратился к Роксане:

— Здесь он мне не понадобится, не так ли?

«Здесь». Значит, он остается. Он понял. И все же он не сделал ничего из того, о чем она просила.

В ответ она сказала:

— А Джанни? Как же душа твоего несчастного напарника? Как ты мог оставить его с Ишад — с этой проституткой тьмы? Как ты мог…

— А как ты можешь мучить Рэндала? — спросил Нико холодно, подойдя к ней поближе и протянув руки, в которых ничего не было. — Мне так тяжело сейчас. Ради меня, отпусти его. Невредимого. Свободного от чар. Не зараженного враждебной магией.

Он говорил это, мягко притягивая ее к себе, но Роксана была вынуждена отступить, боясь пораниться о его доспехи. Он мог бы придумать что-нибудь получше, чем прийти к ней в кирасе, выкованной Энтелехией Снов. ГЛУПЫЙ мальчик. Он был красивым, но неразумным, чистым, но слишком невинным, чтобы проявить хитрость, которую пытался выразить своей улыбкой. Роксана махнула рукой позади себя.

— Сделано.

Как только она произнесла это, внутри дома раздался безумный вопль, полный триумфа, и что-то с треском вывалилось из окна.

Нико в изумлении посмотрел вслед Рэндалу, яростно ломившемуся через кусты. Потом кивнул одобрительно и произнес:

— Теперь мы одни, не так ли?

— Ну… — Она помедлила. — Остались только мои змеи.

Несколькими легкими пассами она придала очарование своей фигуре, сделав более видимыми девичьи формы и сменив на ласковое и нежное выражение лица, источавшее до того злость и опасность. Во имя всего, что она почитала, Роксана любила этого мальчика с такими ясными карими глазами и такой светлой душой. Во имя всего, что было для нее священным, прикосновение его руки, когда он, галантно обняв ее, повел в ее собственный дом, было несравнимо с прикосновениями всех мужчин, обычных и колдунов, которых она когда-либо знала.

Она желала лишь одного — чтобы он был с ней. Роксана отослала змей, вынужденная лишить одну из них телесности за то, что та стала возражать, выдвигая доводы о том, что Роксана, таким образом, лишает себя защиты и становится доступной для нападения со стороны как людей, так и богов.

— Сними эти глупые доспехи, любимый, и мы вместе примем ванну, — прошептала она, наполняя позолоченную ванну водой, от которой шел пар.

Когда она вновь обернулась, Нико уже разделся и стоял перед ней, протягивая руки, чтобы снять с нее одежду, и тело его выражало готовность принять ее.

Он вошел в нее в горячей воде и с горячей страстью. Однако в тот момент, когда она дошла до оргазма и уже готова была произнести магическую руну, чтобы завладеть его душой навсегда, снаружи послышался шум.

В первый момент ей показалось, что гром и молнии обрушились на все ее тело, но это были лишь громкие шаги множества бегущих ног и песнопения жрецов Вашанки, которые в полном составе явились к ее дому с развевающимися боевыми вымпелами и оглушительными горнами, разрывающими барабанные перепонки.

Нико был, застигнут врасплох так же, как и Роксана. Он обнял ее и, крепко прижав к себе, произнес:

— Не волнуйся. Я позабочусь о них. Оставайся здесь и призови всех своих слуг — не потому, что я не сумею тебя защитить, — так, на всякий случай.

Колдунья видела, как он поспешно надел на мокрое тело доспехи и выбежал наружу с оружием в руках.

Ни один смертный не вставал прежде на ее защиту. Поэтому, когда Роксана, окруженная змеями и мертвецами, поднявшимися из могил, увидела, как Нико повалили наземь, обезоружили, бросили в клетку (нет сомнений, что она предназначалась для нее) и увезли прочь, она зарыдала — по тому, кто ее любил, но был отнят у нее ненавистными жрецами.

И тогда она замыслила месть — месть, которая будет обрушена не только на жрецов, но и на Ишад, эту вероломную некромантку, и на Рэндала, которого не стоило выпускать, да и на весь Санктуарий — на всех, кроме Нико, самого невинного из них, который, останься он с ней чуть-чуть подольше, наверняка признался бы ей в любви по собственной воле и таким образом стал ее навеки.

А что до остальных — их ждала расплата в Аду.

## Эндрю Оффут. ДАМА В ВУАЛИ

Некая дама держала свой путь в Санктуарий вместе с караваном из Сумы, после Аурвеша обросшим попутчиками. Ее лица никто не видел — его скрывала густая двойная вуаль из белой и серо-голубой ткани. Она покрывала всю ее голову, напоминая миниатюрную палатку, закрепленная венком из таких же белых и серо-голубых цветов. В грязно-белой шерстяной домотканой робе сумских погонщиков скота дама в вуали казалась довольно бесформенной; похоже, она была либо довольно полной, либо ждала ребенка. Путешественники часто заматывали шарфами нижнюю часть лица, предохраняясь от холода, но женщина в вуали никогда не показывала своего лица выше бровей и ниже огромных темных глаз.

Естественно, что погонщики каравана и попутчики удивлялись, строили предположения, высказывали различные мнения и спорили по этому поводу. А невинные малыши и прямолинейные подростки были настолько бестактны, что спрашивали ее в лоб, почему она прячется за вуалью и под этой бесформенной одеждой.

— О, мой дорогой малыш, — отвечала дама в вуали ребенку, потрепав его по пухлой смуглой щечке своей изящной и довольно хорошенькой ручкой. — Это из-за солнца. От него я вся покрываюсь зелеными бородавками. Правда, ужасно?

Однажды подобный же вопрос был задан одной из спутниц, которая сочла возможным выйти за грань приличий и пренебречь учтивостью.

— Сифилис, — скупо ответила дама в вуали. Женщина, задавшая вопрос, видимо, была лишена чувствительности настолько, что даже не покраснела и не извинилась. Только глаза ее расширились, и она вдруг вспомнила, что ее ждут в другом месте.

Первое объяснение всерьез не восприняли: если это было так, как мудро заметили попутчики, то почему она не носила перчаток на руках, которые оставались очень красивыми — руки настоящей леди? Второе объяснение прозвучало пугающе. К нему отнеслись с подозрением, но кому охота было ненароком подцепить сифилис или нечто подобное? Люди стали ее сторониться, просто на всякий случай.

Охранник из Мрсевады, крупного телосложения и припои наружности, тоже оказался прямолинейным, но на иной манер. Он знал, чего можно добиться своей сверкающей белозубой улыбкой на красивом лице. Она уже принесла ему немало побед и принесет еще больше. Пообещав своим приятелям, что скоро узнает разгадку, он с наглой самоуверенностью обратился к даме в вуали:

— Что ты прячешь под всем этим тряпьем и вуалью, дорогуша?

— Лицо сифилитички и беременный живот, — ответила ему женщина без лица. — Хочешь посетить меня сегодня ночью в моей палатке?

— Ах… я, ох, нет, я только хотел…

— А что прячешь ты за этой фальшивой улыбкой, стражник?

Он растерянно заморгал, и ослепительная улыбка исчезла с его лица подобно тому, как рассеиваются в небе пушистые белые облака.

— А ты остра на язык, дорогуша.

— Это верно, — ответила она. — Думаю, ты понял, что мне не нравятся мужчины с обаятельными улыбками…

Красавец стражник ушел.

После этого больше никто не задавал ей вопросов. Более того, стражники, попутчики и погонщики каравана, оставив ее в покое, действительно стали остерегаться этой женщины в вуали — в конце концов, она ведь на самом деле могла и не быть леди…

Она заплатила за дорогу — причем полностью — не споря и не жалуясь, только чуточку поторговавшись (что говорило о том, что ничто человеческое ей не чуждо), однако не была при этом надменной. (Большинство людей благородного происхождения обычно демонстрировали свое превосходство тем, что устанавливали цену, которая, как правило, не вписывалась в представления о справедливой сделке, — и не желали платить больше. Другие же, наоборот, тут же выплачивали требуемую сумму, дабы показать, что они слишком благородны и далеки от того, чтобы торговаться по мелочам с какими-то владельцами караванов или с клерками, занимающимися резервированием мест.) Она взяла с собой воду и пищу и не причиняла никому беспокойства, предоставленная сама себе, если не считать того, что дала немало поводов для разговоров о своей персоне.

Хозяин каравана, высокий мужчина, заросший бородой и, видимо, умудренный опытом, не верил, что она больна сифилисом или была рябой от оспы, как не верил и в то, что она беременна. Не находил в ней ничего зловещего только потому, что она отказывалась показывать свое лицо. Именно поэтому он (а звали его Элиаб) неприветливо встретил небольшую делегацию, состоявшую из трех женщин и смиренного мужа одной из них, когда они пришли с требованием, чтобы эта особа сняла вуаль и удостоверила свою личность на том основании, что она была загадочной, а значит, зловещей и своим видом пугала детей.

Господин Элиаб посмотрел на них сверху вниз, в буквальном и переносном смысле.

— Покажите мне тех детей, которых пугает леди Сафтерабах, — заявил он, сделав ударение на имени женщины. На самом деле она расписалась у него просто как Клея — весьма распространенное имя в Суме. — И я сделаю так, что они забудут ее, показав им кое-что пострашнее.

— Хм. И что же это может быть, господин хозяин каравана?

— Я! — рявкнул он, и его заросшее бородой лицо приняло грозное, зловещее выражение. Одновременно с этим он выхватил из-за пестрого поношенного кушака кривую саблю и, сжав вторую руку в кулак, неожиданно атаковал их.

Он сделал всего лишь один стремительный выпад, а члены делегации, пронзительно вопя, уже бросились от него врассыпную.

Когда на следующее утро Элиаб встал — с восходом солнца, конечно, — оказалось, что дама в вуали уже приготовила ему завтрак из собственных запасов и с невозмутимым видом точила его кинжал.

— Благодарю вас, леди, — сказал огромный караванщик, поклонившись в весьма изысканной манере.

— Спасибо вам, хозяин каравана.

— Не присоединитесь ли вы ко мне в этом чудесном пиршестве после ночного поста, леди?

— Нет, господин хозяин каравана, — ответила она, вставая. — Я не смогу есть, не показав вам свое лицо.

— Понимаю, леди. И еще раз благодарю вас. Он уважительно поклонился и проследил за ней, пока на шла к своей палатке, касаясь земли полами робы, в плаще, развевающемся от колючего ветра. После этой истории он прикрепил к ней человека, чтобы тот собирал и разбирал для нее палатку.

***

Наконец кавалькада, состоящая из людей, скота и товаров, достигла утомленного города под названием Санктуарий, и дама в вуали, забрав своих трех лошадей, покинула караван, направившись в пыльный старый город. Попутчики ее больше не видели и вскоре выкинули из головы. Ни высокий симпатичный стражник из Мрсевады, ни хозяин каравана Элиаб не забыли ее совсем, однако и они вскоре легко расстались с мыслями о ней. А поскольку никто не видел ее без вуали, вероятность того, что кто-то опознает женщину на улицах Санктуария, была равна нулю.

В этом отживающем свой век городе воров, которым сейчас правили странные люди из-за моря с немигающими глазами, городе, брошенном на произвол судьбы защитницей-империей, дама в вуали без особого труда всего за несколько монет и пару обещаний наняла себе лакея, приведя в ужас беднягу тем, что приказала отвести себя к нему домой. Вызвав жгучее любопытство соседей, она вошла в едва отапливаемую лачугу. А когда переодетая вышла наружу, любопытство сменилось благоговением.

Эти люди были первыми за пределами Сумы, кто увидел лицо и фигуру женщины, чье имя было вовсе не Клея и не Сафтерабах, а Кэйби Джодира.

Она была по-настоящему красива, божественно красива. И это было ее проклятием. Да, Джодира знала о своей красоте и с течением времени поняла, что красота ее была не подарком судьбы, а скорее проклятием, поскольку за свою сравнительно недолгую жизнь она не раз уже поплатилась за это. Одним из усвоенных ею уроков был тот, что женщине столь красивой нельзя путешествовать без сопровождения. Она была слишком привлекательной и даже в компании мужчины могла стать источником неприятностей внутри каравана. Джодира знала это и потому решила полностью скрыть себя под покровами одежд. Уж лучше быть источником слухов и сплетен, чем неприятностей! Она не была ни беременной, ни тучной, ни даже полной — деликатная характеристика для тех людей, что ведут малоподвижный образ жизни и ни в чем себе не отказывают, если это касается питья и еды.

Более того, Джодира и солнце не были врагами. И у нее не было сифилиса. И рябой от оспы она тоже не была.

Она вышла на порог дома своего нового лакея уже без вуали, застегивая пряжку на длинном фиолетово-пурпурном плаще, накинутом поверх изумрудно-бирюзового платья, которое могло принадлежать только леди. Она была потрясающа. Блеск ее красоты бросал вызов самому солнцу; она была красавицей, оспаривающей красоту самой богини Эши.

И она искала мужчину Определенного мужчину.

Джодира и ее лакей — этакий уличный оборванец-переросток по имени Уинтсенэй — пошли назад в город, по пути стали свидетелями одного убийства, сделав вид, что не заметили его; двумя кварталами ниже осторожно перешагнули через еще одну, совсем теплую, жертву преступления, правдоподобно ответили на вопросы бейсибца, который выглядел более чем нервным и готов был пустить в ход свой меч, и наконец подошли к респектабельной гостинице, где Джодира и поселилась.

И естественно, в «Белом Лебеде» все себе шеи свернули, провожая ее взглядами, когда она приказала проводить ее в свободный номер с хорошей кроватью и хорошим замком на дверях. Многие потом ждали ее появления, и все глаза проглядели, а некоторые уже даже тешили себя мечтами и приятными фантазиями, но она не спустилась в холл отеля, а осталась в номере. Ее вооруженный слуга Уинтсенэй спал перед дверью, и никаких неприятностей с ней в «Белом Лебеде» не приключилось.

Весть о появлении в Санктуарии прекрасной дамы широко распространилась, когда она наконец проснулась к полудню следующего дня. Красивые женщины совсем не часто посещают Санктуарии. Даже Хаким не смог вспомнить, когда здесь в последний раз останавливалась одинокая красавица. И вот она появилась, прекрасная и таинственная. Взяла себе в слуги типичного представителя кварталов Подветренной и назвалась в «Белом Лебеде» Ахдиомой из Аурвеша, в чем, правда, все сильно сомневались.

И вот что интересно…

— Видишь это кольцо? — спросила она дневного портье «Белого Лебедя», который тщетно пытался поджать нижнюю губу, чтобы закрыть свой рот, пока пялился на нее. Он вспомнил, что надо кивнуть, а она продолжила — Оно будет твоим. Ты получишь его, если выполнишь мое поручение.

Он заверил, что, конечно же, он в полном ее распоряжении.

Не позавтракав и, похоже, не проявив никакого интереса к болтовне относительно кровавых событий, развязанных прошлой ночью НФОС, она вышла в этот Мир Воров с его сомнительными сделками и разваливающимся на части фундаментом, из-под облупившихся кирпичей которого на улицы медленно сыпался цемент. Эта цементная пыль носилась по городу вместе с завывающим ветром, раздувавшим плащи и шарфы и несшим запах смерти.

На нее везде обращали внимание, в каком бы месте этого проклятого богами города она ни появлялась. Ее огненно-каштановые волосы искрились, как старое доброе вино. Ее огромные глаза были карими или зелеными — в зависимости от того, под каким углом в них смотрели и с какой стороны светило солнце. Черты ее лица были довольно резкими, а рот крупным и выразительным. (Немногие, более внимательные наблюдатели отметили также отсутствие ямочек на щеках и так называемых смешливых морщинок, указывающих обычно на то, что человек часто улыбается. В результате был сделан вывод, что жизнь ее была несчастливой, вывод, невероятный для женщины такой красоты.) При взгляде на ее фигуру у всех мужчин, независимо от возраста, пересыхало во рту. Сопровождавший ее Уинтс был чисто вымыт, причесан и изо всех сил старался казаться грозным, держа руку на одном из тех устрашающе длинных ибарских ножей, которыми был увешан его красно-желтый кушак, завязанный поверх поношенного коричневого плаща.

На базаре, вложив в цепкую ладонь темнокожей хозяйки одной из палаток небольшую серебряную монету, дама исчезла в заднем помещении ее владений, откуда появилась уже в поношенной полинявшей накидке зеленого цвета, прикрывавшей волосы. Нижнюю часть лица скрывала небольшая зеленая вуаль. Уши остались открытыми; они были проколоты, но не несли украшений, что, как она знала, выглядело не очень красиво.

Дама в вуали осталась в палатке провидицы, одетая в ослепительно пестрые одежды, а дочь С'данзо и ее лакей Уинтс понесли кольцо в «Белый Лебедь». Нет, ее не интересовало предсказание гадалкой С'данзо судьбы. Умеет ли С'данзо держать язык за зубами? Да. Тогда она, возможно, знает кое-что об одном человеке… Пришелица, вновь спрятавшая лицо под вуалью, назвала его имя и дала описание.

Нет, С'данзо его не знала. Может быть, все-таки погадать? Нет, никакого гадания.

Мудрая С'данзо больше ничего не сказала. Она решила, что эта чужестранка или настолько осторожна, что не хочет вверять свои секреты даже гадалке, умеющей держать язык за зубами, или не желает знать больше того, что, по-видимому, и так уже знала о своем будущем.

Тем временем вернулись Уинтсенэй и девятилетняя дочь пророчицы, ведя в поводу трех лошадей дамы в вуали, которая тут же отправила их забронировать для нее номер в гостинице, рекомендованной С'данзо.

В тот день она не нашла того, кого искала. Дважды ей пришлось показать свое лицо воинам, патрулирующим город, однако она явно не принадлежала к числу тех, кого они разыскивали. Двое их товарищей были убиты прошлой ночью. Это было настоящее, хорошо спланированное убийство, хотя санктуарцы обычно не применяли подобное определение по отношению к гибели любимцев бейсы.

Дама в вуали все время держала Уинтсенэя при себе, называя его запросто Уинтс, чтобы избежать его рассказов о ней своим собутыльникам или дружкам, если таковые у него, конечно, имелись. Он явно наслаждался своей ролью, и в особенности платой, и не возражал против того, чтобы всегда быть при даме и выполнять любые ее пожелания.

На следующий день она вновь сменила наряд и опять поменяла отель. Новая гостиница была такой же респектабельной, как предыдущие. Собрав достаточно сведений о банкирах, она оставила деньги и драгоценности одному из них, посчитав его надежным. Кроме того, он разместил ее лошадей в своей конюшне. Дама в вуали покинула его с чувством облегчения и с распиской в руках, намереваясь продолжить поиски нужного ей человека.

В поддень, недалеко от базарной площади, она наконец увидела его.

— О боже, — прошептала дама. На сей раз, половину ее лица скрывала алая вуаль. (Она была одета в пестрый наряд С'данзо, состоящий из множества юбок, блузки и фартука семи цветов и шести оттенков.) — Кто этот крупный мужчина, только что заказавший посуду у вашего соседа? — спросила она лавочника.

— Э… Девушка, да это же Ахдиовизун. Но все зовут его просто Ахдио. Хозяин притона в Лабиринте — «Кабака Хитреца». Ну, вы знаете. Здоровенный детина, правда?

— Да, действительно, — мягко ответила дама в вуали и удалилась.

***

— Я не буду больше это терпеть, — сказал мужчина огромного роста торговцу. — Просто передай Козлиной Бороде то, что я сказал: если мои клиенты жалуются на качество его пива, значит, оно плохое! Разбавленное, как… Да и если я опять обнаружу в окрестностях его пивоварни так много кошек, у меня возникнет сильное подозрение насчет того, что он добавляет в свой так называемый первоклассный эль!

— Это несправедливо, Ахдио. Ты ведь давний наш клиент и понимаешь…

— Черт побери, Эк, ты прекрасно знаешь, какого качества пиво у Козлиной Бороды! Да, не все мои клиенты могут позволить себе первоклассное пиво, и не каждый из них может отличить хорошее от плохого, поэтому-то я и обслуживаю своих посетителей из расчета где-то двадцать от Козлиной Бороды к одному от Маэдера. Что же, прикажешь поднять цену на «Красное Золото» Маэдера?

— Проще понизить ее на «Нашу Марку» Козлиной Бороды, — сказал Экарлэйн, наклонив голову набок и изо всех сил стараясь казаться умным, что требовало от него определенных усилий.

— Что я и собираюсь сделать, — ответил ему Ахдио. — Как только вы с Козлиной Бородой опустите цену за один бочонок до разумных размеров.

Он вздохнул и поднял руку в жесте, призывающем к молчанию, когда маленький человечек попытался что-то сказать ему в ответ.

— Хорошо-хорошо. Завтра мне понадобится еще тринадцать бочонков, и не забудь о том, что я просил тебя передать Козлиной Бороде. А также сообщи ему, что я ищу другого поставщика пива. Мои клиенты, может, и подонки, но у них тоже есть свои права.

И Ахдио, чье открытое лицо не выражало ни малейшей угрозы, прежде чем повернуться и уйти, одарил Экарлэйна долгим взглядом. Он направился вдоль вечно шумного рынка к киоску другого купца. Эк отметил, насколько подвижным было его тело. Как такому огромному человеку (а он был гораздо массивнее людей, обычно считающихся крупными) удавалось идти такой легкой походкой, которую ну никак нельзя было назвать «тяжелой поступью»? Он был почти грациозен! И счастливчик к тому же, содрогнувшись от холода, отметил Эк, — казалось, Ахдио совсем не замечал мороза, несмотря на то что на нем было гораздо меньше одежды, чем на многих других. «Все равно, что иметь под боком жену, генерирующую необходимое тепло», — подумал Экарлэйн и направился к этой дурьей башке, Козлиной Бороде, с тем, чтобы передать ему заказ Ахдио.

Ахдио остановился у большого прилавка под бледно-зеленым с желтым навесом. Удвоив свой предыдущий заказ на пряные сосиски, приготовленные особым способом, которые он для пробы взял на консигнацию, трактирщик отпустил комплимент хозяйке.

— Сосиски пришлись по вкусу моим клиентам, Ивелия. Под них удалось продать больше пива! Да и мне самому они по нраву! — Огромный мужчина разразился хохотом, какой можно было услышать только от такого гиганта, как он. — Но только не моему коту. Вы бы только видели, как он сморщил нос и принялся трясти головой, когда почуял их специфический запах! За два дома от моего было слышно, как трепетали от отвращения его уши!

— О, бедная кисонька, — сочувственно произнесла Ивелия. Она даже прервала записывать выгодный заказ Ахдио, чтобы посмотреть на трактирщика. — Какой удар Для вашего котика… Ну что ж! Думаю, вот это сгладит его разочарование.

— Ужасно мило с вашей стороны, Ивелия, — сказал Ахдио, принимая спешно приготовленный ею сверток, завернутый в коричневую бумагу, который стал подозрительно маленьким, перекочевав из ее рук в его огромную ладонь.

Кто-то, проходя за спиной трактирщика, слегка толкнул его. Ахдио не выказал ни малейших признаков гнева, он только опустил руку к поясу, на котором висел его бумажник. Последний был на месте. По-видимому, его действительно толкнули случайно, — впрочем, это не имело большого значения. В этом кожаном кошельке он держал всего лишь три медяка, два заржавелых стальных бруска с острыми зазубринами да несколько булыжников Его деньги находились в кошельке-кармане, вшитом в подкладку камзола, который он носил вместо пальто или зимнего плаща. Его не особенно заботила потеря того, что он называл кошельком для дураков, привязанным к его поясу; все, что он сделал бы в подобном случае, так это поднял бы ужасный шум и попытался догнать вора… Ну и, конечно, восполнил бы потерю другим дешевым кошельком из козлиной кожи.

— Великолепный заказ, Ахдио, — проговорила Ивелия, улыбаясь. — С вами приятно иметь дело — вдвойне приятно, я и не подозревала, что вы любите кошек! Это просто прекрасно!

У Ивелии был ангельский нрав — этакий краснощекий ангел с руками бондаря. Она была вся такая кругленькая, сверкающая румянцем и пышущая здоровьем, которое буквально било через край. Женщина приятная во всех отношениях, за исключением носа и груди, подумал Ахдио с легким сожалением; и то и другое были такими же плоскими, как осевший пирог. И все же… Мужчина, который чувствует себя одиноким, время от времени подумывает о том, чтобы завести постоянную женщину, спутницу жизни, а не девку на ночь. А тем более в этом забытом богом городе, куда он сослал сам себя… Ахдио улыбнулся ей, отчего вокруг его глаз побежали морщинки, а борода, которую он отпускал на зиму, сморщилась. Каждый год осенью он прекращал бриться, а потом, спустя несколько месяцев, когда на город падала настоящая жара, начисто сбривал бороду. Сейчас борода еще не была длинной, однако уже скрывала большую часть его лица.

— Как зовут вашего котика, Ахдио? — спросила женщина, чтобы поддержать разговор. Она вся сияла, глядя на трактирщика.

Ахдио выглядел слегка смущенным, почесывая свою темную с проседью, будто в нее насыпали соли, бороду.

— Я, э-э, назвал его Любимчиком, — признался он. Круглолицая продавщица прихлопнула в ладоши.

— Как сладко звучит. А моих кисок зовут Синамон, Топаз, Милти и Кадакитис, не правда ли, рискованно с моей стороны? А еще Ловец (сокращенно от Мышелов), Пан-пирог, Хаким, Куколка и — ой, извините меня. Да, чего изволите?

Последняя фраза была адресована новому клиенту, который, сам не ведая того, пришел на помощь Ахдио, чье замешательство усиливалось с каждым новым именем кошки Ивелии — он уже начал думать, что ни именам, ни самим кошкам не будет конца.

— Попробуйте ее маринованные сосиски, — обратился Ахдио к вновь пришедшему. — И запомните, что это Ахдио порекомендовал их вам. Загляните в мою таверну — «Кабак Хитреца», что рядом с Парком Неверных Дорог. У меня первоклассное пиво.

Он дружески помахал Ивелии рукой на прощание и удалился. А потому не видел того взгляда, которым наградил женщину ее новый покупатель, и не слышал, как он пробормотал:

— «Кабак Хитреца»! Скопище наркоманов… Я скорее перережу себе глотку, чем близко подойду к этому притону!

Ивелия облокотилась на прилавок, подперев лицо руками, и мило улыбнулась ему.

— А почему?

Объемистая, широченная спина Ахдио, подчеркнутая полинявшим красным камзолом, еще долго маячила впереди, пока он прокладывал себе путь к выходу с базара. Он несколько раз останавливался по пути, чтобы переброситься парой-тройкой фраз с тем или иным купцом или с парочкой пасынков с их вечно настороженными глазами. Его приветствие богато одетому благородному Шафралайну осталось без ответа, и Ахдио зловеще усмехнулся. Потом ему еле удалось сдержать улыбку при виде вооруженного, но совсем не воинственного бейсибца, и Ахдио отправился домой.

Его квартира находилась на втором этаже заведения под названием «Кабак Хитреца», расположенного в глубине известного своей сомнительной репутацией Лабиринта — самого неспокойного района Санктуария. Сегодня он вышел пораньше на так называемую Тропу Денег, неся в потайном кармашке вчерашнюю выручку. Чтобы его не вычислили, он никогда не посещал своего банкира в одно и то же время два дня подряд. В Санктуарии все было возможно. Выходя с деньгами из «Кабака Хитреца», Ахдио, выбирая самый короткий путь, старался как можно быстрее покинуть Лабиринт. Он сразу выходил на Кожевенную улицу, называемую также Зловонной улицей или Рвотным бульваром, где располагались мастерские кожевенников и кладбище, потом поворачивал к северу на Скользкую, которая после пересечения Прецессионной улицы, немного попетляв, переходила в Тропу Денег. Здесь-то и находились лавки банкиров, ростовщиков и менял; некоторые из них даже были честными. Во всяком случае, Ахдио хотелось в это верить.

На обратном пути дорога, так или иначе, выводила его к базару и сельскохозяйственному рынку; Ахдио был известной личностью и поэтому не привлекал к себе особого внимания со стороны всякого рода мошенников в той или иной части города: будь то вездесущие пасынки, члены Третьего отряда, весьма опасные молодчики из НФОС — «навоз», как называли их некоторые, — или вооруженные мечами бейсибки, вынужденные из-за непогоды прикрывать плащами свои оголенные, разрисованные груди, которые они явно обожали выставлять напоказ. Ахдио не обращал на них практически никакого внимания и останавливался, чтобы поговорить с ними, только когда они выражали на то желание, и притворялся, что не видит их, когда они делали вид, что не замечают его.

Ахдио давно подозревал, что был одним из немногих, кто имел дело с Третьим разведывательно-диверсионным отрядом ранканской армии. В конце концов, именно в его потайной комнате состоялась встреча Камы из Третьего отряда и Зипа из НФОС с Гансом, вором по прозвищу Заложник Теней, чтобы уговорить его проникнуть во дворец. И теперь Ахдио знал, что со стороны Камы может рассчитывать на поддержку — они стали друзьями, во всяком случае, были на короткой ноге.

Он частенько заглядывал в другие трактиры, чтобы перенять маленькие секреты по окучиванию клиентов, а также получить удовольствие оттого, что и его кто-то обслуживает. А потом возвращался домой, к своему бизнесу, в то место, которое невероятным образом замыкалось на пересечении трех дорог; туда, где Серпантин, обвиваясь вокруг выделяющейся, словно вставная челюсть, Кожевенной улицы, вел к улице Проказ Странного Берта, переходящей в тупик Странного Берта.

Это было самое злачное место в этом злачном городе, и называлось оно «Кабак Хитреца».

А Ахдиовизун называл его своим домом. И никогда не считал это место унылым, наоборот, для него оно всегда было чарующим и даже вдохновляющим. («Хитрецом» звали одного человека, который вот уже три года как умер, но ни у кого не возникло желания переименовать этот самый зловонный омут Мира Воров, вследствие чего никто с уверенностью не мог сказать, кто же теперь был его истинным владельцем. К тому же вдова Хитреца со дня смерти мужа ни разу не появилась в таверне, чтобы получить причитающуюся ей часть выручки, и никто из завсегдатаев не видел, чтобы Ахдио или его помощник Трод ходили к ней домой.)

После того как оплатил несколько счетов по своим вчерашним распискам, Ахдио решил сегодня больше не возвращаться на Тропу Денег, выбрав более длинную дорогу вокруг базара. Когда он, петляя по Серпантину, вошел в Лабиринт, о себе напомнил мочевой пузырь. Усмехнувшись, он решил посетить широкий двор, который обитатели Лабиринта называли Надворная Уборная, Обжорно-Блевотная или же, с долей юмора, Благополучная Гавань. Здесь всегда было сумрачно, но, даже несмотря на сумерки, на нижней части стен трех домов, стоявших впритык друг к другу и образовывавших собственно Благополучную Гавань, можно было разглядеть темные пятна влаги. Воздух этого закутка, имевшего форму буквы П, пропах мочой и кое-чем похуже. Как раз за углом находился «Распутный Единорог», и многие его посетители торопливо прибегали в это укрытие, чтобы облегчить свой мочевой пузырь, желудок или и то и другое одновременно. (По этой причине место, в которое зашел Ахдио, в шутку называли еще анусом «Распутного Единорога».)

Он как раз с удовольствием облегчался на восточную стену дома, когда услышал позади себя легкие шаги, за которыми последовал резкий укол в область почек. Нож, догадался Ахдио.

— Ух, — дернулся он и обрызгал свой высокий шнурованный ботинок на толстой подошве. — Черт.

— Спокойно, — прорычал кто-то, тщетно пытаясь придать голосу грозные интонации. — Давай-ка сюда свой кошелек, великан.

Нож все еще колол поясницу Ахдио.

— Я вот что скажу тебе, — произнес он, не оборачиваясь. — Ты умеешь бесшумно подкрадываться и, возможно, станешь когда-нибудь настоящим вором. Но, думаю, ты меня с кем-то спутал — я Ахдио.

— Ах, Ахди…

— Наверное, ты не узнал меня здесь, в темноте. Так вот: я тот самый знаменитый огромный Ахдиовизун, злобный и вздорный владелец «Кабака Хитреца», который постоянно носит…

— Кольчугу! — послышался громкий рык, и ножа как не бывало. Будущий вор был далеко не так бесшумен, когда удалялся в спешке, хотя подкрался он к Ахдио весьма неслышно.

Великан с облегчением вздохнул и поправил свою одежду. Сознательно дав вору возможность уйти незамеченным, он медленно развернулся и зашагал к выходу из общественного туалета Лабиринта. Огромной немного вспотевшей ладонью он ощупал свою спину.

«Хорошо, что глупый сопляк не порезал жилет. Ненавижу, когда из него лезут гусиные перья. И какое счастье, что он был настолько труслив и туп, что даже не попытался надавить своим ножом посильнее… Это же наказание — целый день бродить по городу, таская на себе кольчугу!»

Он с сожалением признался себе, что происшествие заставило его понервничать. «Город становится опасным, видимо, в следующий раз придется ее надеть!»

Он вытер о штаны вспотевшие руки и подумал, а не заглянуть ли ему на минутку в «Распутный Единорог». Нет, уж лучше убраться от этого места подальше; совсем неспроста здесь с небрежным видом слоняются два бейсибца, не спуская глаз с притона, по сравнению с которым, как считал Ахдио, его «Кабак Хитреца» был гораздо пристойнее. Вполне возможно также, что где-нибудь притаилась пара-тройка бойцов НФОС, выискивая очередную жертву. Нет, будет лучше, если он пойдет прямо домой и выпьет пивка в компании Любимчика.

Он проследовал вниз по Серпантину и, сделав круг, вышел на Кожевенную улицу. Небрежно махнув рукой громадному (и, что странно, непьющему) телохранителю Аламантиса, пост которому процветающий лекарь удачно определил как раз напротив «Кабака Хитреца», Ахдио завернул во двор своего дома. Он два раза стукнул в дверь и тихонько присвистнул, чтобы успокоить Любимчика, после чего отомкнул оба замка, вначале маленький, затем тот, что побольше, и вошел в дом, положив поперек двери большой деревянный брус.

— Эй, ты, шелудивый мешок костей, папа пришел домой!

— Мррр, — ответил Любимчик в свойственной котам манере и изогнул спину. Ахдио довольно долго стоял, давая возможность черному, отнюдь не шелудивому коту почесать, извиваясь взад-вперед, свой левый бочок о его высокий ботинок. Мурлыкая, кот ластился к его ногам, словно приговаривал: «Хэллоу. Рад тебя видеть. Мой желудок пуст».

— Вздрогнем, Любимчик? Выпить хочешь?

Любимчик издал звук, полный энтузиазма, и полностью утратил остатки собственного достоинства, усердно полируя собой оба ботинка Ахдио, пока тот зажигал масляную лампу. Подойдя к столу, на котором стоял небольшой бочонок, Ахдио откупорил его: это было лучшее пиво Маэдера, оставшееся со вчерашнего вечера. Налив полную кружку, великан еще раз отметил высокое качество напитка: густая шапка пены высилась над кружкой. Ахдио наклонился и обмакнул усы в пену, чтобы не дать ей перелиться через край, затем отставил кружку в сторону и придвинул другую.

Наблюдая за ним, Любимчик встал на задние лапы, опираясь передними на ножку стола и вытянувшись, как струна. Его мурлыканье стало настолько громким, что стол завибрировал.

— У-ух. Погоди, пока спадет пена. Настоящие любители пива знают, что нужно сначала поднять пену, а затем подождать, пока она не спадет. Любимчик. Запомни на будущее.

Кот, чей нос был отмечен забавным белым пятнышком в форме клубники или сердца, и с белым же знаком на одной лапке, издал нетерпеливый звук.

Взяв первую кружку, Ахдио сел на корточки на полу перед широкой миской с ручкой и низкими краями.

— Подожди, — сказал он, наливая «Красное Золото» — в кошачью миску. Любимчик ждал, молча уставившись на пиво и выражая свое нетерпение лишь сильным помахиванием обрубком хвоста.

Грустное зрелище. Хвост любой кошки, да даже его кончик служил средством самовыражения животного, позволяя выказать радость или реакцию на собственное имя. А бесхвостую кошку, пожалуй, можно было сравнить с шепелявившим человеком. Любимчик, однако, видимо, не сознавал своего недостатка и выразительно махал тем, что у него осталось. Можно даже сказать, не просто махал, а колотил им из стороны в сторону, выглядывая из-под массивного бедра своего хозяина. Обрубок хвоста ходил ходуном, словно труба в бурю.

— Пей, Жирняга, — сказал Ахдио и вернулся к своей кружке. Когда он поднес ее к губам, его кот — любитель пива — уже жадно лакал из своей миски, издавая скорее собачьи, нежели кошачьи звуки. Прислонившись бедром к столу и облокотившись на бочонок, Ахдио большими глотками пил пиво, наблюдая за тем, как Любимчик поглощает свое. На лице великана блуждала снисходительная улыбка. Затем она исчезла, и мужчина вздохнул.

Тяжелым ударом для них явилось исчезновение бывшего компаньона и товарища Любимчика — Нотабля, кота-сторожа. Оба, и Ахдио и Любимчик, скучали по большому рыжему коту. Сначала в один из дней к ним неожиданно заскочил Ганс и попросил одолжить ему Нотабля на время. Когда же Ахдио попытался заверить Ганса в том, что Нотабль, кроме него, никого не признает, вошел этот паршивый изменник с высоко поднятым хвостом и начал тереться о ноги Заложника Теней так, будто этот нахальный вор был самым дорогим для него человеком в мире. Так он и ушел — этот огромный кот-сторож — с мелким воришкой в его поход за короной бейсы. Потом Ганс принес Нотабля назад, расхваливая, конечно, его верность, героизм — и особенно громкий голос. Случилось это как раз накануне того, как Ганс в спешке покинул город, прихватив с собой старшую дочь Лунного Цветка, убитой гадалки С'данзо.

А на следующее утро Нотабль пропал. Не находя себе места, Ахдио искал кота, расспрашивая всех подряд, не видел ли кто его. Нотабль исчез бесследно. Единственное, что успокаивало, так это то, что трудно было представить подобного бойца кончившим жизнь в чьих-то зубах. Ахдио тяжело вздохнул и перевернул кружку вверх дном.

— Надеюсь, что он с Гансом, — пробормотал он, опуская руку вниз, и Любимчик дернул своим обрубком в знак согласия. — И если они когда-нибудь вернутся в Санктуарий, я им обоим надеру уши!

Вздохнув в очередной раз, Ахдио решил выпить еще кружку пива, прежде чем пойти пообедать, а потом присоединиться к Троду в подготовке к открытию своего ночного заведения. Он и представления не имел, что эта ночь будет наполнена событиями, как никогда.

***

Он как раз заканчивал свой ранний обед — обычно Ахдио перекусывал во время работы и наслаждался поздним ужином, подсчитывая ежедневную выручку, — когда услышал у дверей шаги Трода. Трактирщик поспешил снять с двери брус и впустил своего тощего и жилистого помощника. Юноша вошел. Поступь его была тяжела — бум-бум, бум-бум. Ни уродливый, ни красивый: некоторые называли его Хромоногим, другие Тощим, и время от времени тот или иной посетитель кричал: «Эй, Хромоногий!» или «Тощий, пива!» — требуя, чтобы его обслужили. Трод, с одобрения Ахдио, никогда не откликался на подобные призывы. (Отвечая лишь на обращения «Парень», или «Официант», или даже «Эй, ты!».) Если кто-то из новеньких начинал злопыхать по этому поводу и пытался хамить, несмотря на слова хозяина о том, что парня зовут Трод и что неплохо было бы вести себя поприличнее, Ахдио всегда с готовностью вступался за своего помощника. Частенько ему даже приходилось применять силу, пинком вышвыривая за дверь незадачливого посетителя.

Закутанный с головы до пят в большой коричневый плащ, юноша прислонил к стене свою трость — палку полутора дюймов толщиной и длиной в шесть футов, которая была выше своего хозяина дюймов на пять.

— Привет, Ахдио. Здорово, Любимчик.

Он расстегнул пряжку и высвободился из своего ворсистого плаща, который был велик даже Ахдио, не считая, конечно, длины. Из-под капюшона показались взъерошенные волосы, торчавшие во все стороны. Трод отнес плащ в кладовую и повесил его на один из крючков в стене, напротив которой стояло около десятка непочатых бочонков пива. Затем вернулся к Ахдио, левой рукой отбросил волосы, падавшие ему со лба на левый глаз, — жестом, который Ахдио видел уже тысячу раз, если не больше. Его гладкое лицо было вытянутым и костистым, а тощая фигура только усиливала это впечатление. Но Ахдио то знал, что поджарый и жилистый Трод обладал довольно развитой мускулатурой. Даже его больная нога выглядела ешь-ной, хотя Ахдио видел своего помощника без брюк лишь только раз, жарким летним днем. Окружающим он представлял Трода как сына своего кузена из Тванда. На самом деле Ахдиовизун не был родом из Тванда. И Трод тоже.

— О, новая туника?

Трод моргнул, и по легкому подергиванию его лица Ахдио догадался, что тот улыбается. Юноша скосил глаза на свое одеяние, неяркого зеленого цвета, с волнистой окантовкой вокруг ворота, подбитое темно-коричневой подкладкой. И это выражение было знакомо Ахдио: Трод не любовался своей туникой, он «нахохлился». Парнишка был застенчивым и общительным, как его походная трость.

— Да. — Трод кивнул.

— Рад за тебя. Хорошая туника. Теперь тебе надо подумать о том, чтобы купить к ней подходящий пояс. На базаре приобрел?

Трод отрицательно покачал головой.

— На сельском рынке. Купил с рук у женщины, которая сшила ее своему сыну.

— О, — протянул Ахдио, пытаясь вызвать своего помощника на нечто похожее на разговор. — Она что, ему не понравилась? Туника-то новая!

— Это был подарок. Она не ношеная, — ответил Трод, глядя на кота, который в этот момент задрал вверх заднюю лапу и старательно вылизывал у себя под хвостом. — Ослепнешь, Любимчик.

— Тебе повезло, — упорствовал Ахдио в своих попытках продолжить разговор. — Бьюсь об заклад, она досталась тебе по дешевке. Сын не принял подарок матери?

— Он не увидел его. Заболел лихорадкой в первую зимнюю ночь и умер.

— О, извини. Я волновался за тебя прошлой ночью. Нормально добрался? Трод кивнул.

— Пойду готовиться к открытию.

— Ты действительно добрался без приключений? И не заметил тех трех подозрительных оборванцев?

Еше раз, мотнув головой, Трод через другую дверь прошел в пивной зал. Ахдио вздохнул.

— Прямо скажем, замечательная компания, — пробурчал он, на что Любимчик вскинул голову и рыгнул. Ахдио неодобрительно посмотрел на него. — Вот это да! Кошки не рыгают. Может быть, тебе стоит подумать о том, чтобы бросить пить?

Последнее слово заставило кота встрепенуться и подойти к своей миске. Он потыкался в нее носом, словно был близоруким, и устремил вопросительный взгляд на хозяина, подрагивая обрубком хвоста.

— Мурр? — попросил Любимчик.

— Нет, — ответил Ахдио, и кот, смерив его глубоко оскорбленным взглядом, протиснулся между двумя бочонками, чтобы продолжать дуться там.

Тактичный Ахдио не стал трогать эти бочонки, взял в руки другой и понес его в зал. Он нес его с легкостью, будто тот весил вдвое меньше, чем было на самом деле. Трод в это время расставлял по местам скамьи и стулья; возле одного из столов он присел на корточки, чтобы поправить деревянную чурку, временно, в течение трех месяцев, служившую опорой вместо сломанной ножки.

— Может, сегодня, когда все разойдутся, перевернем этот чертов стол и прибьем ножку туда, где дерево еще крепкое? — спросил Ахдио, проходя мимо. Голос его был слегка напряжен, когда он с легкостью опустил бочонок за стоику бара.

— Боюсь, бесполезно, дерево совсем сгнило, — ответил Трод.

— Эх, — вздохнул Ахдио, вспомнив треволнения прошлой ночи.

Обычно потасовки, учинявшиеся в «Кабаке Хитреца», едва ли заслуживали внимания. Как правило, клиенты, которые пускали в ход кулаки и швыряли в соперника чем ни попадя, либо успокаивались и сами принимали участие в уборке созданного ими беспорядка, либо больше никогда не появлялись в таверне. Ахдио лишь снисходительно посмеивался, глядя на подобное проявление темперамента. Но если на свет извлекалось холодное оружие, трактирщик тут же железной рукой пускал в ход тяжелую дубинку. Обычно ему удавалось пресечь заваруху на корню, прежде чем кого-нибудь пырнут. Но иногда все же и такое случалось. А уж чего Ахдио совсем терпеть не мог, так это крикунов и настоящих хулиганов. Тот здоровяк прошлой ночью оказался и тем и другим. Ахдио сделал ему предупреждение. Другие тоже зашикали на него. В конце концов, Ахдио словно котенка поднял напившегося задиру за шкирку. В наступившей внезапно тишине, свидетельствующей о том, что посетители, в который уже раз были потрясены его силой, он без лишней грубости донес барахтающегося парня до дверей и выставил вон, после чего с легкой улыбкой повернулся к публике, аплодировавшей и поднимавшей бокалы в его честь. Он даже не обернулся, зная, что, если парень вдруг вернется в пивную, завсегдатаи тотчас же предупредят его.

Двое мужчин, правда, смотрели на него весьма недружелюбно. Ахдио остановился и тоже смерил их взглядом.

— А вы, ребята, его дружки, не так ли?

— Совершенно верно.

— Да. И Нарви не имел в виду ничего дурного.

— Может, и не имел, — спокойно ответил Ахдио. — Просто слишком много пил, одну за другой, и к тому же ничем не закусывал. Ну что, ребята, по сосиске и кружке пива, или вы думаете, что вам нужно помочь… Нарви… добраться домой?

Оба парня злобно сверлили его глазами, не отвечая, но хозяин таверны спокойно выдержал их взгляды. Через минуту они переглянулись, пожали плечами и вновь сели за стол.

— Сейчас вам принесут пару сосисок и пиво, — сказал Ахдио, и, казалось, конфликт был улажен.

Однако Ахдио подумал, что эти двое, а может быть, и все трое вздумают отыграться на Троде, который обычно возвращался домой в одиночестве поздно ночью, и Ахдио не преминул предупредить об этом юношу. Они с помощником уже давно пустили слух о том, что Трод не носит с собой денег и ходит с большой палкой. Правда, он хромал, и она была ему необходима. Как оказалось, опасения Ахдио оказались напрасными.

Он направился в кладовку и вдруг услышал громкий шум внутри ее. Любимчик не мог производить такие звуки, особенно если учесть, что он дремал.

Только теперь Ахдио вспомнил, что они с Тродом забыли опустить деревянный брус поперек входной двери. Наверное, кто-то из этих безмозглых сорвиголов забрался в кладовку через открытую дверь и теперь шурует там, подумал он. Словно разъяренный бык, Ахдио навалился на дверь и влетел внутрь как раз в тот момент, когда из кладовой раздались два пронзительных крика: один принадлежал человеку, другой — коту. Кошачий возглас Ахдио узнал сразу. Это был боевой клич Любимчика. Ему было далеко до Нотабля, но и он, без сомнений, мог превратить окружающее в сущий Ад, заставить волосы встать дыбом, а сердце — уйти в пятки. За парой завывающих звуков последовал еще больший шум, затем пронзительный крик, переходящий в вопль.

Стоя в дверном проеме, Ахдио моментально окинул взглядом происходящее. Нарви и его вчерашний лысый дружок пытались выволочь наружу бочонок с темным пивом, помеченный подковой; а пронзительно вопящим черным предметом, рассекавшим воздух словно молния, конечно же, был кот, отрабатывающий свое содержание. Любимчик приземлился на бочонок между двумя мужчинами, разодрав по ходу дела рукав лысому. При этом он грозно шипел, а обрубок его хвоста ходуном ходил из стороны в сторону; разогнувшись, словно пружина, Любимчик стремительно бросился на широкую грудь Нарви. Приятель Нарви завопил, почувствовав когти на своей руке, а когда увидел это демоническое видение, словно из кошмарного сна, выпустил из рук бочонок, который так старательно тащил к двери.

В этот миг истошный вопль издал Нарви; кот, камнем упавший ему на грудь, подрал своими мощными когтями два слоя грубой шерстяной ткани и полосовал тело, карабкаясь по груди налетчика. Его ощерившаяся морда с грозно торчащими клыками стремительно приближалась к лицу Нарви. Естественно, тот постарался прикрыть его и тоже выпустил бочонок из рук, который упал ему под ноги, в результате чего Нарви оказался на полу. Но Любимчик на этом не успокоился, похоже, он был одержим идеей добраться до лица Нарви и старательно продирал себе путь через его одежду и тело. Из глотки здоровяка изверглись еще более истошные крики.

Его лысый приятель, заметив в дверном проеме огромную фигуру хозяина таверны, который заполнил собой практически весь проход, рванул к другому выходу с такой скоростью, что вполне мог бы составить конкуренцию фавориту на скачках, причем второе место уж точно ему было бы обеспечено. Нарви продолжал орать.

— Черт побери, — сказал Ахдио. — Я же сказал тебе вчера вечером, что ты шумный пьянчужка, и черт меня подери, если ты к полудню не стал еще более шумным, хотя и немного протрезвел, я полагаю. Ты посмотри, что ты наделал! Потревожил сон этой бедной киски и рассердил ее.

Нарви неистово махал обеими руками, в одну из которых вцепился рычащий кот, вонзив в нее все свои двадцать когтей и неизвестно сколько острых, как иглы, зубов.

— Убери его от-т-т меня-а-а! — протяжно взмолился несчастный.

— Парень, ты или рехнулся, или шутишь. Я не ношу железных перчаток!

Заорав с такой силой, что ее хватило бы на шестерых, Нарви, кружась как волчок, рванул к выходу за своим дружком, которого уже и след простыл.

— Любимчик! Давай выпьем!

Любимчик тут же разжал челюсть и убрал когти, ткнул мордой землю рядом с задней дверью «Кабака Хитреца» (из пасти у него при этом свисал обагренный кровью клочок голубой материи) и в раздражении махал обрубком хвоста до тех пор, пока не оказался у своей миски. Найдя ее пустой, он обвиняюще посмотрел вокруг себя, а затем вверх. При этом он облизывал от крови свой рот.

— Хоро-о-о-ший мальчик, хоро-о-о-ший котик, — проникновенно протянул Ахдио, отталкивая бочонок в сторону мыском ботинка. Бочонок не раскололся и даже не дал трещину, и внутри у него приятно хлюпало.

Он принес две кружки, налил пива и достал сосиску без специй, которую ему дала Ивелия. Любимчик зачарованно следил за ним, шевеля ушами. Накануне Ахдио коварно подшутил над котом, спрятав сосиску длиной в шесть дюймов за толстую палку Трода. Сейчас великан отдал ее Любимчику целиком в качестве награды, наполнив до краев пивом его миску.

Любимчик не заставил себя долго ждать, чтобы доказать, что являлся котом — любителем пива (не алкоголиком, конечно). Тряхнув ушами и издав отрывистый радостный звук, он набросился на сосиску.

— Что случилось? — спросил появившийся в дверях с метлой в руке Трод. Он держал ее на манер копья, готовый в любую минуту метнуть.

— Мы с тобой забыли опустить брус на заднюю дверь, в результате чего две дурьи башки нарушили покой этого славного маленького котенка, вот что случилось!

— О, черт, — пробормотал Трод, потупившись. — Извини, Ахдио.

— Ничего страшного. Если эти двое не проболтаются, можно быть уверенным, что история не выйдет за пределы этих стен. — В глазах Ахдио горел веселый огонек, когда он поднимал к губам кружку с пивом.

— А… что, если они распространят слух о том, что ты держишь демона у себя в задней комнате?

— Что? В Санктуарии? Кого это волнует? — задал риторический вопрос его ухмыляющийся хозяин. — Демоны и вампиры, мертвые боги и живые богини, принимающие участие в уличных драках… Мне кажется, демон, живущий в задней комнате «Кабака Хитреца», — вполне нормальное явление! А ты как считаешь, Любимчик?

Любимчик считал, что сосиска просто восхитительна и что пора хлебнуть глоток-другой пивка.

***

Когда дама в вуали вошла в «Кабак Хитреца», таверна была на три четверти заполнена и настолько же шумна. Ее посетителями естественно, были мужчины. И ни на одном из них не было одежд, говоривших о благородстве или достатке его хозяина или о принадлежности к военному сословию. О, конечно, они носили при себе ножи, зачастую обычные кухонные, которыми, помимо прочего, пользовались во время еды. Она разглядела и трех женщин, которые, похоже, были постоянным атрибутом этого места Одна из них, совсем еще подросток, была одета в подобие юбки ярко-золотистого цвета с разрезами по бокам, идущими от самой талии, и черный облегающий лиф, который словно был ее второй кожей. Волосы у девушки были одного цвета с юбкой, глаза и брови — темные; а на запястьях поблескивали браслеты, из трех нитей каждый. Самая старшая из троицы, прислонившись к стене, сидела рядом с лысым седобородым мужчиной Скорее всего с мужем, потому что они ни слова не сказали друг другу. Третья была краснощекой толстушкой, примерно тридцати лет, на ней была надета белая блузка с глубоким вырезом, демонстрировавшим ее огромные колышущиеся груди, каждая размером с голову. Ее юбка была длинной, без разрезов, в дикую пеструю полоску Она весьма громко что-то рассказывала

Между столами и стульями двигался стройный молодой человек в симпатичной зеленой тунике и фартуке, повязанном на талии поверх брюк желтовато-коричневого цвета В руках он держал поднос и полотенце, у него была потрясающе буйная шевелюра из каштановых волос, и он хромал.

Появление дамы в вуали из-за цветной занавески, висящей при входе, естественно, привлекло к себе внимание; в конечном счете причиной тому явилась ее вуаль в сочетании с капюшоном плаща изумрудного цвета из дорогой материи. К тому же она была не одна. Кто-то узнал ее телохранителя и окликнул его, махнув рукой Уинтсенэй, очень важный оттого, что сопровождает Джодиру, едва ответил на приветствие кивком. Вновь пришедшие оставались стоять там, при входе, на некоем подобии платформы.

Дама в вуали ни на кого не обращала внимания Ее глаза, скрытые в тени капюшона так же, как ее лицо под пестрой вуалью, следили за передвижениями только одного мужчины — огромного роста, одетого в мерцающую, мягко позвякивающую кольчугу. Вот он поставил на стол пару кружек, которые нес в одной руке, опустил несколько монеток в карман передника и только потом проследил за взглядами тех, кого обслуживал. При виде необычной парочки брови его поползли вверх. Он посмотрел вокруг, поднял руку и указал налево. Мужчина и женщина, скрытая под вуалью и капюшоном, посмотрели в сторону стола у стены, на который он указал; потом мужчина вопросительно глянул на женщину. Капюшон кивнул. Возможно, она что-то сказала. Не снимая плащей, они по ступенькам спустились с площадки и прошли к столику, указанному Ахдио.

Командовала женщина, сразу же определил Ахдио. Значит, мужчина ее слуга или телохранитель. Он поймал взгляд Трода, указал на стол с пустыми чашками и направился к вновь прибывшим.

— Добро пожаловать в «Кабак Хитреца», моя госпожа, сэр. Я Ахдио и, да, это настоящая кольчуга. Что будете заказывать?

— Ваше лучшее вино для миледи и ваше лучшее пиво для меня, — ответил Уинтс.

Ахдио догадался, что она заранее сказала своему провожатому, что заказать; и вряд ли он будет удостоен чести услышать ее голос, равно как увидеть ее лицо. Однако что, во имя Бога Тьмы, она здесь делает? Тот факт, что она не сняла плащ с капюшоном и вуаль, привлек к себе внимание окружающих, заинтересованных тем, что она под ними прятала, и Ахдио надеялся, что она не снимет ни то ни другое. Одного присутствия приличной женщины здесь, в «Хитреце», могло оказаться достаточно для того, чтобы некоторые из этих болванов учинили беспорядок. Если у нее окажется приятное лицо под вуалью и хорошая фигура под дорогим модным нарядом, ему, похоже, придется прибегнуть к помощи Любимчика!

Оуле, покачивая бедрами, подошла к стойке, где Ахдио наливал кволис из бутылки в красивую чашку и пиво в кружку — лучшую марку Маэдера из бочонка, который был помечен голубыми буквами «МЛ». Девушка облокотилась на стойку бара и вопросительно поглядела на Ахдио.

— Эй, Ахдио, красавчик… Кто это в вуали и капюшоне, а?

— Убери свои подушки со стойки, — сказал он, ухмыляясь, и она привычно фыркнула на эту давнюю шутку. Вместо того чтобы послушаться его, она еще больше навалилась на стойку бара и так завихляла плечами, что подушки о которых он говорил, еще больше поднялись над низким вырезом ее блузки, возвысившись в форме двух круглых лун почти до ключиц. Трактирщик заговорщицки наклонился к девушке, глядя ей прямо в лицо.

— Моя кузина из Тванда, — прошептал он. — Ради всех богов и меня самого, не проси ее открыть личико и не доставай ее.

— Что, такая страшная?

— Я не могу ответить на твой вопрос, Оуле. Просто веди себя прилично и подружкам скажи, чтобы не выступали, поняла?

— Я? Хорошо себя вести? О, Ахдио! Кволис и «Красное Золото» вместо «Нашей Марки» для них, хм? Не знала, что у тебя есть денежные родственники, хоть в Тванде, хоть где-нибудь еще. — Она одарила его сверкающей дразнящей улыбкой; Оуле была в этом мастерица. — Похоже, нас посетила загадочная дама в вуали, о которой все только и говорят! Так она твоя кузина, Ахдио?

Ахдио не мигая тупо уставился на девушку. «Загадочная дама в вуали, о которой все только и говорят?» В таком случае, почему же тогда он ничего не слышал о ней? Наверное, его клиентов такого рода сплетни не интересовали. Как правило, они говорили о своей работе, проклинали кого-нибудь за его власть или благосостояние, говорили о том, кто, что собирался сделать и с кем; о том, кто с кем собирался спать, как и когда и кто собирался залезть на Оуле в следующий раз. Через ее плечо Ахдио посмотрел на пришельцев, которые ждали, пока он принесет их заказ. Любимица его клиентов, грудастая краснощекая толстушка дала верное определение женщине: загадочная дама в вуали. С другой стороны, под плащом, капюшоном и вуалью она могла оказаться такой же, как Оуле или любая другая доступная девушка.

Нет, только не эта женщина. Он чувствовал ее ауру, даже в ее движениях — даже в том, как она сидела, чувствовался класс.

— Просто веди себя прилично, Гроза Мужчин. Или неприлично, но только оставь ее в покое; в буквальном и переносном смысле. — Почувствовав, как грубо это прозвучало, он улыбнулся и добавил:

— Пожалуйста. И вот что я тебе скажу еще. Любой, кто причинит вред ей или ее спутнику, вылетит отсюда мухой.

Настала очередь Оуле удивленно моргать.

— Спутнику?! Да это же Уинтс, приятель. Он не спутник — не дорос еще, чтобы быть спутником такой, как она. Телохранитель, может быть. Лакей. Человек, которого она наняла для того, чтобы он сопровождал ее при посещении трущоб. Я, конечно, распространю твою просьбу, дружище, — ради тебя, — сказала она, окинув взглядом мужчин, сидящих за столиками. — Но люди считают, что Уинтс задирает нос, и именно это может явиться причиной неприятностей.

— Любой, кто явится зачинщиком неприятностей сегодня, Оуле, будет иметь дело со мной.

Она одарила его ленивым взглядом и опять перегнулась через стойку бара, выставляя напоказ пару огромных бледных гор с глубоким темным каньоном между ними.

— А разве так не всегда бывает, малыш? Все, что я хочу сказать, это то, что случиться может всякое. Он вздохнул и, сам не зная почему, спросил:

— Оуле, никому не скажешь?

— Я? Чтобы я когда-нибудь выдала чей-то секрет? Да умереть мне на месте после того, как я перекрещу свою драгоценную грудь! — Ее палец скользнул вниз по одной горе, затем, преодолев долину, поднялся вверх по другому склону и вернулся назад, изобразив огромную букву X. Ахдио поднял глаза к потолку.

— В чем дело, Ахдио? Тебе не нравится? Хочешь, чтобы я носила эти уродские балахоны до подбородка?

«У меня было бы меньше проблем, если бы ты именно так и поступила», — подумал Ахдио, но вслух сказал:

— Просто я хотел посмотреть, не сверкнула ли молния от твоей клятвы. В любом случае послушай теперь меня. Во-первых, вот тебе кволис от старого доброго Ахдио. Во-вторых, пусти об этой даме слух, как я тебя просил. В-третьих, и это уже секрет, Гроза Мужчин: дело в том, что это моя… женщина. Она пришла сюда просто для того, чтобы меня увидеть. Теперь тебе понятно, что я должен следить тем, чтобы с ней ничего не случилось. Вот твое вино, Дорогуша. Помоги мне, хорошо?

— О, Ахдио! Де-е-ействительно? Твоя жен… Ох, Ахдио, ты дьявол! Разве не я заарканила тебя здесь несколько лет назад?!

«Почему я делаю это для какой-то незнакомки, посещающей трущобы, которая, к тому же, может оказаться бейсибской шпионкой, действующей под илсигским прикрытием?» — спросил он сам себя, но вслух произнес:

— Конечно, конечно. Правда, у тебя даже нет аркана. Она схватила одной рукой красивый бокал, другой — лиф своего платья.

— Нет? А как ты назовешь вот это?

Оуле быстро стянула блузку вниз со своей огромной левой груди, продержала ее так секунды три и опять натянула ее на свой сосок. После чего, смеясь, отошла танцующей походкой.

Ахдио покачал головой, на секунду зажмурился, наполнил другой бокал своим лучшим вином и доверху налил пива в кружку для Уинтса. Опустив голову, он пошел к столику напротив стены, его мерцающая кольчуга мягко позвякивала. Проходя мимо завсегдатая пивной по имени Визел, Ахдио обратил внимание на его громкий возглас, перекрывший шум зала:

— Свиное дерьмо!

— Кто-то хочет заказать мои особые сосиски? — спросил Ахдио, притормозив на миг, и пошел дальше, сопровождаемый взрывом хохота.

Он поставил вино и пиво перед странной парой и отметил лежавшие на столе монеты. Ахдио улыбнулся невидимому лицу женщины, которая, если судить по углу поворота ее капюшона, тоже смотрела на него.

— Обычно посетители у нас кладут деньги на стол, когда хотят оплатить счет и уйти. Похоже, вы зашли к нам ненадолго.

Ну уж теперь-то женщина, положившая, пока никто не видел, монеты на стол, будет вынуждена сказать несколько слов.

Не тут-то было. Уинтс секунду смотрел на свою хозяйку, а затем повернулся к великану, нависшему над их столиком и загородившему собой приличный сектор зала.

— Спасибо, хозяин. Мы побудем здесь какое-то время. Моя госпожа хотела бы узнать, почему вы носите кольчугу.

Ахдио тряхнул рукой, чтобы усилить звон, производимый кольчугой, которая покрывала его тело от ключиц до запястий и опускалась чуть пониже бедер.

— Для пущего эффекта, — улыбаясь, сказал он просто. — Создаю небольшой музыкальный фон для посетителей так сказать, легкий колорит, насколько позволяет воображение.

Уинтс взглянул на даму в вуали и понимающе ухмыльнулся владельцу таверны.

— Заплатив кучу денег за эту прекрасную кольчугу? Вы уверены, что только в этом все дело?

Ахдио пожал плечами, чем вновь вызвал позвякивание.

— Может, я ее ношу с той же целью, что и солдат на поле битвы. В этой забегаловке, в которой я являюсь одновременно и барменом, и вышибалой, бывает довольно жарко. Возможно, я был бы уже покойником или истекал кровью от ран, если б не носил на себе, эти сорок семь фунтов стали.

Ухмылка Уинтса расплылась, и, когда он зашелся смехом, Ахдио в первый раз за все это время услышал хоть какой-то звук, что издала его спутница: едва различимый смешок, быстро потонувший в громком хохоте телохранителя.

— Эй, Ахдио, ты еще подаешь здесь эль? Ахдио повернулся спиной к странной паре.

— Эль! Здесь? Глэйф, ты бы не отличил эль, даже если бы я влил его тебе в уши! Может, лучше кружку бутылочного пива?

— Бутылочное пиво — это хорошо, — согласился мужчина, и Ахдио двинулся в его направлении. — Это правда, что ты держишь в задней комнате кота-дьявола, любителя пива, натасканного на то, чтобы его подлизывать, когда бочонки дают течь?

— Нет, — ответил Ахдио с легкой усмешкой. — Он натаскан только на кволис.

Когда смех улегся, лицо Ахдио стало серьезным, и он добавил:

— Но я вот что вам скажу. Сегодня днем я предъявил своему поставщику пива претензию. И поставил его в известность, что ищу другого поставщика. Это правда. Так сколько кружек?

— Две для меня, я только что пришел. А это правда, Ахдио, что вон та девчонка, вся завешанная тряпками, твоя девушка?

— Моя кузина Флегми варит хорошее пиво, Ахди!

— Девушка! Я слишком стар для девушек; итак, два пива. Ты думаешь, что я мелом нарисовал себе седину в бороде? Кто тебе наболтал, что у меня есть тайная дама заглянувшая сегодня ко мне, чтобы посмотреть, как я работаю?

«Сработало, — подумал он. — Старина Оуле — все, что требуется сделать, так это попросить ее сохранить секрет в тайне, и тогда не надо будет нанимать тридцать мальчишек для того, чтобы они распространили какой-нибудь слух!»

Шум и смех сопровождали его, пока он шел к стойке бара, где нарочито сердито посмотрел на Оуле. Та прикусила губу с видом ребенка, которого только что выпороли. Оуле сидела на коленях Тэрви, одновременно запустив руку под рубашку Фракса, бывшего стражника из дворца. В этот момент кто-то потянулся рукой к Троду и дернул его сзади за край туники. Трод пошатнулся, поднос его накренился. Кружка с него упала кому-то на колени. Этот кто-то, проклиная все на свете, быстро вскочил на ноги и занес руку сжатую в кулак. Секунду он видел лицо юноши, приносящего жалкие извинения, в то время как его периферийное зрение сигнализировало о быстро приближающемся позвякивании металлических колец, а в следующую секунду уже смотрел на грудь Ахдио, но было слишком поздно, чтобы остановить удар.

Его кулак врезался в звенья кольчуги, состоящие из пяти колец каждое, которая, казалось, была надета на каменную статую.

— А-а-у-а-у-а-у!

— Надеюсь, ты не собирался ударить моего двоюродного племянника Трода, дружок, — ласково проговорила закованная в броню каменная стена, в то время как субъект его столь дружелюбного обращения пританцовывал на месте, схватившись за свой кулак. Из глаз его катились слезы. — Это была не его вина, — продолжил Ахдио. — Кто-то потянул его сзади за тунику, не спрашивай кто. Кроме того, кружка не отшибла тебе твои прелести, иначе ты не вскочил бы так быстро на ноги. А теперь садись, я принесу тебе полную кружку.

— Ты, боров, на тебе же действительно металлическая рубаха! Боже, как больно!

Ахдио поднял руку и поднес ладонь к лицу парня, ленно сжимая ее в кулак величиной с голову младенца.

— И что у тебя болит?

— Мой… ку… — Парень умолк. Уставившись на кулак Ахдио, он посмотрел на свой — маленький кулачок, по сравнению с кувалдой Ахдио — и тихо опустился на стул.

— Это послужит тебе уроком, Таркл, — заметил один из приятелей пораненного мужчины.

Баюкая ушибленную руку, Таркл, которого принудили сесть на лавку, обрадовался возможности с ревом наброситься на своего приятеля — все той же пораненной рукой. В тот же миг между ними, сотрясая стол, опустился огромный кулак Но Таркл уже не мог остановить движения, было слишком поздно, и его кулак, выбив три пальца, угодил в руку трактирщика. Парень вновь взвыл от боли.

Ахдио только поморщился.

— Черт бы тебя побрал.

Множество глаз устремилось к притихшему столику, над которым, продолжая держать кулак посреди стола, склонился бармен.

— Я сказал, расслабься, Таркл, сейчас тебе принесут пиво, — произнес великан и уже повернулся, чтобы уйти.

— Ахдио! — раздался пронзительный женский голос. — Берегись!

Вобрав голову в плечи и уткнувшись подбородком себе в грудь, Ахдио посмотрел туда, откуда донесся крик. И увидел, что дама в вуали встала и указывает ему на кого-то рукой. Он резко развернулся вокруг своей оси, и в тот же миг трехгранный стилет отскочил от его тела.

Только один человек находился у него за спиной: предплечье Ахдио тяжело опустилось на шею Таркла. Тот, качнувшись в сторону, рухнул на свой стул и завалился на стол. Его собутыльники, сидевшие за столиком, с завидной проворностью повскакивали со своих мест, увидев, что запястье Таркла оказалось крепко прижатым к крышке стола. Нож выпал из его руки — нога Трода припечатала ее еще до того, как голова Таркла, подпрыгнув, ударилась о стол. Парень еще не пришел в себя, и перед глазами у него плясали разноцветные огни, когда огромная рука, схватив его за шкирку, поставила на ноги. Не обращая внимание на то, что ноги Таркла не двигались, Ахдио потащил его к выходу. Походя, свободной рукой он схватил за ворот и выдернул из-за стола еще одного мужчину.

— Ты, мужлан! Я же ничего не сделал!

— Конечно, сделал, — в тон ему ответил Ахдио. — Ты начал всю эту заваруху, дернув за край новой туники моего двоюродного племянника. Спокойной ночи вам обоим, — сказал он, вышвыривая их за двери одного за другим. — Извините, ребята, и не вздумайте возвращаться сюда сегодня, понятно?

— Ты… Ты, сукин сын…

— Да, да, — согласился Ахдио, поворачиваясь спиной к двери. — Я и сам всегда был невысокого мнения о своей маме.

Продемонстрировав, что не зря носит кольчугу, Ахдио закрыл тяжелые деревянные двери, используемые обычно только зимой на случай морозов, и обеими руками отдернул занавеску, состоящую из множества разноцветных веревок, которые обозначали, вход в таверну в течение всего остального времени года. Как он и предполагал, все взгляды в «Хитреце» в этот момент были устремлены на него. Стоя на возвышении при входе, которое он специально устроил, чтобы посетителям было легче разглядеть в толпе своих друзей или найти свободный столик, Ахдио сделал глубокий вдох.

— Достаточно неприятностей для одного вечера, черт побери! Трод, один круг «Красного Золота» для всех по цене «Нашей Марки». Включая и меня.

Под шум аплодисментов Ахдио вернулся к стойке бара. Посетителей было довольно много. Он тихо сказал Троду:

— Проследи, чтобы с нашей загадочной гостьей и ее провожатым все было в порядке.

Юноша кивнул. Кто-нибудь другой мог бы сказать «Уж не собираешься ли ты ее благодарить?» Но только не Трод. Глядя в пол, он произнес:

— Извини, Ахдио, и спасибо.

— Нужно заказать тебе дубинку, которую ты сможет носить на поясе, или медный кастет. Об извинениях забудь — я все видел. Ты абсолютно ни в чем не виноват. На, первая кружка твоя. Вторая — моя. Намечается жар кий вечер, Трод. Кто, черт побери, эта женщина?

Трод не ответил и пошел обслужить столик дамы с вуалью. Она выпила два бокала вина; ее компаньон — несколько кружек пива. Больше пока ничего интересного в зале не происходило. И тем не менее Ахдио оказался прав: вечер выдался горячим. Эвенестра, девчонка-подросток, одетая в облегающую блузку и юбку с разрезами до талии, ушла из таверны с Фраксом, а спустя час или около того вернулась назад одна. К тому времени около половины посетителей покинули «Кабак Хитреца», пребывая в разной стадии алкогольного опьянения. Эвенестра прошла к бару за кружкой пива, попросила побольше пены и приблизилась к тому самому столику у стены.

— Ты, наверное, бейсибка? — спросила она, слизывая пену, горой возвышавшуюся над кружкой, покрытой синей глазурью.

— Нет, — ответила изумрудная вуаль. — Я девушка Ахдио. Просто пришла посмотреть, как он работает. Я вижу, он знает, как навести порядок!

— Угу, — ответила Эвенестра, продолжая слизывать пену. — Ты бы получше обращалась с ним, девушка Ахдио. Уверяю тебя, у него есть и другие подруги.

И она удалилась от столика. А через некоторое время покинула заведение с другим мужчиной.

— Думаю, ей не больше четырнадцати, — тихо пробормотала под вуалью Джодира.

— Верно, — подтвердил Уинтс.

— Друзья, таверна закрывается! — объявил Ахдио. — Последний круг! По одной! Кто желает, просто поднимите руки.

Рука Уинтсенэя взметнулась вверх среди прочих. Ахдио и Трод споро принялись за работу. Нет, Трод опять не слышал голоса дамы в вуали, доложил он своему хозяину.

— Допивай свое пиво, Уинтс, — тихо сказала дама в вуали. — Когда последний из этих ублюдков уйдет, уходи тоже. Я остаюсь.

— Миледи…

— Просто встанешь и уйдешь вслед за последним из них.

— Да, мэм.

И вот последний круг был выпит до дна. Посетители потихоньку расходились. Давно покинула зал Оуле, и дама в вуали уже довольно долго оставалась единственной женщиной в пивной. Стараясь не показать, что не сводит с нее глаз, Ахдио вновь объявил о закрытии заведения. Трод вышел в подсобку и вернулся оттуда с метлой — весьма красноречивое напоминание. В зал лениво вошел Любимчик, зевая и с надеждой поглядывая на стойку бар Завсегдатаи, качаясь, стали пробираться к выходу Кому-то помогал идти Ахдио, кому-то — Трод. И вот, наконец, встали двое последних. Подняв свои кружки за здоровье Ахдио, а потом за здоровье женщины, чье лицо никогда не видели, они осушили их и с чувством собственного превосходства, двигаясь без посторонней помощи, тронулись к выходу.

— Возьмите чуть в сторонку, ребята! — крикнул им вслед Ахдио.

Немного нервничая и покусывая губы, Трод наблюдал, как приятели пытались протиснуться в двери.

Ахдиовизун уставился на даму в вуали. Трод тоже посмотрел на нее, потом на Ахдио. Поди разбери, в какую сторону она смотрит под капюшоном!

— Моя госпожа… — начал было Ахдио и прервал себя на полуслове, когда она поднялась.

Они с Тродом в изумлении наблюдали, как она отбросила капюшон, расстегнула плащ и стянула с лица вуаль. Женщина не сказала ни слова. Ахдио тоже. Его большая ладонь опустилась на спинку стула, будто он искал поддержки.

— Не может быть! — прошептал Ахдио тихо.

— О, — проникновенно выдохнул Трод, увидев перед собой самую красивую женщину, которую когда-либо лицезрел.

Дама, теперь уже без вуали, пристально смотрела на трактирщика, тот с помощником в ответ уставились на нее. Все молчали.

— Трод, — наконец произнес Ахдио голосом, который звучат несколько странно, на взгляд юноши. — Давай оставим уборку до завтра. Иди домой и помни о том, что ты должен быть осторожным сегодня вечером.

Сглотнув, Трод не двинулся с места и, растерянно моргая, глядел на хозяина. Он никогда не видел его таким прежде. Здоровый мужчина выглядел… глупо.

Ахдио прикрикнул почти с раздражением:

— Трод!

Юноша дернулся, словно проснувшись, и направился в подсобку с метлой, не нашедшей этим вечером применения. Да, он был поистине уникальным, этот вечер, — цепочка событий, добавивших новые грани к опыту и жизненным познаниям Трода. И он еще не закончился. Никогда прежде ни одна женщина, трезвая и хорошо одетая, конечно, не оставалась здесь просто так. А эта, не говоря ни слова, взяла… и осталась. Да и Ахдио никогда себя так не вел. Трод часто думал о том, что у его огромного, сильного и доброго хозяина должна быть женщина даже женщины. Но он и представить себе не мог, что это будет такая женщина!

Он поставил метлу на место и проверил, заперта ли задняя дверь и опущен ли брус. И только потом завернулся в свой большой ворсистый плащ, затратив довольно много времени на то, чтобы накинуть на голову капюшон и застегнуть пряжку. Взяв палку в руки, Трод направился к парадной двери. Он прошел между мужчиной и женщиной и отметил, что они остались стоять, как стояли, будто заледенели, молча, глядя друг на друга. У дверей Трод обернулся.

— Ахдио? С тобой… все в порядке?

— Конечно. Будь осторожен, Трод, — проговорил Ахдио, не посмотрев на него. Стоял, будто пораженный ударом грома.

— Э… — проявляя обеспокоенность и заботу, произнес юноша, — Э… не… не… э… забудь запереть за мной дверь, Ахдио

— Спокойной ночи, Трод.

Юноша вышел, плотно затворив за собой дверь.

И тут же дама без вуали заговорила:

— Извини, что потревожила тебя. Я вижу, ты прекрасно справляешься, даже не прибегая к своему Могуществу.

Ее голос звучал мягко, и она немного подалась вперед, но Ахдио продолжал, как изваяние стоять в двенадцати шагах. Он молча смотрел на нее. Казалось, бармен все еще пребывал в шоке, женщина видела боль в его глазах.

— Что, во имя всех чертей Ада, ты здесь делаешь, Джо? — Он не мог передать свое недовольство с большей очевидностью, однако его прерывающийся голос говорил о затаенном страдании.

— Все хорошо, Ахдио, все хорошо теперь. Эзьюкар умер около четырех недель тому назад. Я тронулась в путь спустя несколько дней после его смерти. Теперь я вдова. Я свободна. Я, может быть, даже вновь смогу улыбаться.

Я прибыла в Санктуарий с караваном, чтобы разыскать Ахдиомера Виза… А нашла некоего Ахдиовизуна, который носит кольчугу в грязной, вонючей забегаловке, запруженной отбросами общества; и работает барменом, разрешая проблемы только кулаками и силой. Он отвел взгляд в сторону.

— Да, но… Я должен был уехать. Ты же знаешь. Он взял в руки мокрую тряпку и начал машинально тереть стойку бара.

— Ты был величайшим из колдунов и был близок к тому, чтобы стать Главным Колдуном и Советником, — сказала она почти умоляющим голосом. — И вдруг исчез.

Она оглянулась, поведя вокруг себя рукой.

— И что же, я нахожу тебя… в этом дерьме.

— Я не исчезал, Джодира. Я уехал из-за женщины, которую любил, но она была женой весьма богатого и могущественного аристократа. Я не мог вынести этого, оставаясь так близко от нее; само нахождение в Суме было для меня невыносимым.

Возможно, он заметил боль, вдруг появившуюся в ее глазах при слове «любил», произнесенном им в прошедшем времени; а может, и нет. Женщина чувствовала себя несчастной. И от осознания того, что мужчине тоже плохо, легче не становилось.

— Я забросил свою Практику мага, — сказал он, уткнувшись в стойку бара и продолжая тереть и тереть ее мокрой тряпкой. — Полностью. Я прибыл сюда и стал тем, кто я есть. В этом теперь вся моя жизнь. А сейчас скажи — о боги, Джо, о боги… Зачем ты сюда приехала?

Она выпрямилась, высоко подняла голову и расправила плечи.

— Почему бы тебе не посмотреть мне в глаза, Ахдио. Тогда я тебе отвечу.

Ахдио медленно поднял голову. Джодира увидела муку в его больших темных глазах, зная, что ее глаза выражают то же самое. Тяжело сглотнув, она произнесла:

— Потому что та женщина, которую ты любил, тоже любила тебя и все еще продолжает любить. Вот почему до неприличия скоро после смерти Эзьюкара я приехала из родного города. Уехала к тебе и не собираюсь тебя покидать, любовь моя; ты можешь, конечно, прогнать меня, но я не вернусь в Суму… Как и в любое другое место, где нет тебя.

Ухватившись огромной ладонью за стойку бара, словно ища поддержки подкосившимся коленям, он устремил на нее печальный взгляд. Выражение боли не исчезло из его глаз. Она не могла понять почему, пока он не ответил ей.

— Я не собираюсь больше заниматься практикой, Джо. Это осталось в прошлом. Мага Ахдиомера Виза больше не существует

— О? — удивилась она, слегка склонив голову набок — А как насчет кошек? И этого твоего помощника — Трода?

Опять он отвел взгляд от ее поразительных глаз и ее красоты. И услышал легкий звук шагов, когда женщина направилась к нему. Разве могло быть такое? Ведь она любила его таким, каким он был в прошлом — блестящим, процветающим сумским колдуном, восходящей звездой среди магов. А она, красавица, была замужем за богатством и властью — Эзьюкаром из Сумы. А здесь… Здесь был «Кабак Хитреца». И он теперь Ахдиовизун, а не Ахдиомер Виз.

— Все изменилось. Все, что я здесь имею, и есть моя власть и моя практика, Джодира. Я настолько ослаб, что, когда одна из моих кошек меня покинула, я не смог даже определить ее местонахождение. Все кончено. Ахдиомер Виз — человек, который держит забегаловку под названием «Кабак Хитреца» в Лабиринте Санктуария, подает напитки и носит кольчугу.

Он вытянул руки и наклонился вперед, потрясая плечами, чтобы кольчуга, позвякивая, соскользнула с его тела, превратившись в небольшую кучку металла, которую он положил на стойку бара так, словно она была невесомой.

— Тогда пусть наше прошлое будет похоронено вместе с Эзьюкаром, — мягко проговорила Джодира, становясь рядом с ним у стойки. — Главное, что я люблю тебя, Ахдио. Давай попробуем еще раз.

Он взглянул на нее, и при виде слез, что текли у нее по щекам, его глазами увлажнились тоже. Он осторожно обнял ее своими могучими руками, и женщина прильнула к нему, спрятав голову на широкой груди. Объятие длилось долго, настолько долго, что тот, кто знал Ахдиовизуна или думал, что знал, никогда бы не поверил, что он может так рыдать, как рыдал сейчас в унисон Джодире. Сквозь всхлипывания слышны были ласковые слова, что шептали они друг другу.

— Мой дом там, где есть ты, — твердила она, когда приходила в себя. — Остальное не имеет значения. Я шла свой дом.

Спустя некоторое время Ахдио запер парадную дверь, и они поднялись наверх.

Следующий вечер она встретила за стойкой бара, приковав к себе удивленно-восхищенные взгляды всех посетителей, будь то мужчина или женщина. Ахдио вышел на середину зала и, попросив минуту внимания, дал ясно понять, что Джодира его женщина, к ней лучше не приставать, а тем более трогать, и не стоит пытаться говорить с ней без должного уважения. Так и осталась она за стойкой, разливая пиво и помогая ему и Троду.

Естественно, предупреждение Ахдио не помогло. Мужчины, которые до того считали ниже своего достоинства встать с места и подойти к стойке бара, начали ежеминутно сновать туда-сюда, вместо того чтобы подать знак Ахдио или Троду. Они сами ходили за пивом только лишь ради того, чтобы подойти поближе к стойке и посмотреть на Джодиру. Естественно, взгляды становились все более нескромными и вожделенными по мере приближения ночи и увеличения количества выпитого пива и вина. Естественно, кто-то отпустил непристойное замечание. Потом еще кто-то. Другой, пытаясь защитить честь женщины или желая подлизаться к Ахдио, запустил в этого мужчину глиняной кружкой. Та разбилась о его голову. Брат пострадавшего бросился на обидчика, Ахдио бросился к ним обоим, а Трод — за своей палкой. Джодира, с болью глядя на происходящее, всем своим видом показывала, как она несчастна.

Само ее присутствие здесь создавало нервозную обстановку. Конечно, оба они предполагали, что подобное может случиться, но надеялись, что ее красота сделает свое дело. Все будет в порядке, успокаивали они друг друга, желая, чтобы так оно и было.

И все же неприятности начались. Ахдио быстро пресек их и закрыл пивную раньше обычного.

— О, дорогой, — сказала она сквозь рыдания дрожащим голосом. — Прости меня, пожалуйста.

— Ты ни в чем не виновата и сама знаешь об этом. И после прошедшей ночи и сегодняшнего дня я никуда тебя не отпущу. Ничто не сможет теперь разлучить нас.

Ничто!

Он посмотрел ей в лицо, так крепко сжав ее руки в своих ладонях, что это причинило ей боль. Его Джодира, она всегда была его Джодирой, но им так долго пришлось ждать, так долго. Он знал, что нужно сделать, что он должен сделать. Ему была ненавистна сама мысль об этом, но он знал, что должен сделать это. Сегодня вечером Ахдиомер Виз воскреснет. Только на один вечер.

***

Удар потряс Трода, когда он хромал в направлении своего дома, стуча по мостовой длинной палкой, на которую опирался. Поскольку все знали о том, что он не носил с собой денег и был довольно безобидным, мотивом трех мужчин, напавших на него, могла быть только месть. Ахдио был им не по зубам, и они решили отыграться на его помощнике. Трод узнал оправившегося от удара тяжелой руки Ахдио Таркла и двух его приятелей, которые в тот вечер сидели с ним за одним столиком и остались в пивной после того, как буяна вышвырнули оттуда с позором.

Ухмыляясь, они выстроились в линию поперек аллеи, преградив Троду путь. Худому юноше Таркл казался таким же огромным, как дом. Он огляделся кругом.

— Что, Ахдио поблизости нет? Похоже, на этот раз он встанет между тобой и моим кулаком, Хромоногий!

Трод ничего не ответил, и Таркл нанес удар.

Трод ответил. Палка калеки, казалось, сама прыгнула ему в руку, превратившись в дубину с железным наконечником. Правый ее конец тяжело ударил Таркла по левой ноге чуть ниже колена; немного передвинув руки вдоль палки, Трод нанес второй удар, который пришелся по правой руке мужчины, между локтем и плечом. Быстрота, с какой Трод принял боевую позу и нанес эти два удара, была невероятной, а боль Таркла весьма ощутимой. Он вскрикнул при первом ударе и застонал при втором. Его правая рука безвольно повисла, и он охромел на левую ноту. А Трод продолжил движение: третий удар был нанесен сверху по левой стороне шеи Таркла. Раздался характерный хруст. Из уст бандита вырвались гортанные звуки. Он упал Один из его ошеломленных дружков уже подался вперед; а второй, раскрыв рот, даже не сделал попытки вытащить свой кинжал. Трод сделал финт вправо и направил острие своей дубины прямо в живот второму нападавшему. Тот захлебнулся криком и согнулся пополам, а юноша с размаха ударил его палкой по затылку. Парень свалился на Таркла, тот еще шевелился, постанывая; его дружок нет.

Третий мужчина, наконец, пришел в себя и теперь приближался сбоку, зажав нож в руке. Весь его вид говорил о том, что он прекрасно владел ножом, и ему не раз приходилось применять его в драках.

Его нижняя челюсть отвисла, когда калека показал, что умеет двигаться, и двигаться быстро, проделав несколько невероятных финтов, причем в совершенно немыслимой последовательности. Бандит слегка присел и, выбросив вперед руку, метнул блеснувший в темноте нож, но в Трода не попал. Тот с прытью перепуганной кошки уже сделал несколько шагов к стене, зашел своему сопернику слева и остановился как вкопанный, подняв конец дубины, которую держал обеими руками, над правым плечом. Бандит впал в транс из-за невероятности происходящего, почувствовал настоящий страх и сделал неверное движение, которое стоило ему глаза, оказавшегося на пути острия дубины. Его вопль перешел в хрип, когда он начал падать, а Трод только глубже вонзил свою палку в глазницу незадачливого противника, поразив его мозг. Резко выдернув ее окованный железом конец, юноша стремительно развернулся, готовый лицом к лицу встретить новую опасность и выставив вперед обагренный кровью на три-четыре дюйма конец дубины.

Вокруг было тихо, лишь, причитая и хныча, уползая в сторону Таркл. Руки Трода задрожали от возбуждения и выплеснувшегося в кровь адреналина, но он сдержал свои порыв добить раненого.

— Полагаю, что Ахдио и я провели вас, ублюдки, — прорычал он страшным голосом, подражая Ахдио.

Таркл не обернулся, продолжая ползти по аллее туда, где был виден свет. Трод посмотрел вниз на две другие свои жертвы. Они лежали и не двигались, неестественно распростертые. Ну, так и что? Это всего лишь одна из аллей в Лабиринте: кого это могло волновать?

Трода. Передернув плечами, он оперся на палку и захромал к дому Аламантиса, чтобы разбудить врача. И только потом пошел домой, хромая и громко стуча по мостовой своей палкой, он жил один.

***

На следующий вечер Ахдио и Трод работали одни. Трактирщик сделал печальное объявление: его женщина от него ушла. Это вызвало вздохи разочарования и смущенные выражения раскаяния и сочувствия на лицах посетителей. Это был самый тихий вечер в «Кабаке Хитреца» на памяти самых завзятых завсегдатаев.

На следующий вечер, однако, у Ахдио и Трода вновь появилась помощница. Она большей частью проводила время за стойкой, разливая пиво и раскладывая хлеб и сосиски по деревянным тарелкам. Она не была красивой, более того, она была ужасно некрасивой, эта новая барменша. Ее огромный хозяин называл ее Клейя. Никто не отпускал шуточек по ее поводу. Никто не утруждал себя тем, чтобы подойти поближе к стойке и рассмотреть ее в этом длинном, бесформенном сером платье. Оуле заявила, что она ей нравится, эта Клейя. Причина была проста, и лучше всех изложил ее Фракс:

— Фьють! От природы ей досталось лицо, которое даже ее мать не смогла полюбить, а что касается фигуры, то метла, пожалуй, выглядит привлекательнее.

Женщина, которую теперь все называли Клейя, не возражала против такой характеристики. Она заплатила эту цену, чтобы быть, наконец, рядом с любимым. Всю ее жизнь красота была для нее больше проклятием, чем благословением. Один-единственный мужчина из всех относился к ней как к женщине, а не как к игрушке, тот единственный мужчина, которого она всегда любила. Ее отец и могущественный богатый аристократ Эзьюкар устроили так, что она вынуждена выйти замуж за последнего, которому нужен был лишь красивый предмет, блестящая игрушка, чтобы хвастать ею на публике и устраиваемых им приемах. Между тем мужчина, которого она любила, покинул Суму. И вот теперь, спустя годы, она последовала за ним, и они, наконец, оказались вместе. Две маленькие комнаты на втором этаже таверны были несравнимо милее для нее напичканных слугами апартаментов Эзьюкара. Она немного переживала, что из-за нее Ахдио пришлось вернуться к своей практике, правда, это случилось лишь раз; по ночам в их апартаментах на втором этаже таверны, что находится в Лабиринте, его чары рассеивались, вуаль безобразия спадала с нее, и она вновь становилась его прекрасной Джодирой.

## Линн Эбби. ИЗБРАННИК БОГА

Судя по тому, как ловко орудовал он кувалдой на длинной ручке, мужчина вполне мог быть профессиональным каменотесом, только какой каменотес стал бы работать в одиночку ночью в недостроенном храме. Он мог бы быть воином, потому что, когда появился напарник, сменил кувалду на меч и умело фехтовал во время урока, продолжавшегося до тех пор, пока лучи солнца не залили пол храма, пробиваясь через каменные колонны. Но в первую очередь он был жрецом — жрецом Бога-Громовержца Вашанки, и только потом каменотесом и воином.

Родом он был из знатной ранканской семьи: дальний родственник покойного, никем не оплакиваемого императора; и такой же дальний нового — хотя довольно трудно было признать в нем такового, с грязными потеками пота на спине и черными волосами, свисающими влажными спутанными космами. И окажись рядом кто-нибудь из столичной знати, за аристократа скорей был бы принят его светловолосый партнер, а Молин Факельщик — Верховный жрец бога Вашанки — удостоился бы презрительного прозвища «червь», которым ранканские завоеватели окрестили покоренных илсигов.

Он был рожден в позолоченной детской комнате храма Вашанки в Рэнке — плод тщательно организованного изнасилования. Его отец искалечил и убил десять человек с безупречной родословной, прежде чем взял женщину, изображавшую Азиуну, сестру Вашанки, во время ритуала Убиения Десяти. Неважно, что Азиуна была рабыней и умерла при родах. В детстве Молин получил лучшее воспитание, какое только могли дать ему его смертный отец и поклонявшиеся Вашанке жрецы.

Его восхождение по иерархической лестнице было скорым, если не сказать стремительным. Послушник в возрасте пяти лет; оруженосец командующего армией — десяти, в четырнадцать он руководил осадой Валтостина, за одну ночь в четырех местах пробив стены и захватив крепость. Стали поговаривать, что со временем он станет Верховным Иерофантом, но успехи в военном деле не сопровождались, к сожалению, должным почтением к стоящим выше. И он исчез из виду, вероятно, впал в немилость, затерявшись в длинных коридорах Имперского храма, и вновь появился лишь в возрасте тридцати лет, чтобы сопровождать неудобного принца Кадакитиса в ссылку в Санктуарий.

— Имея пару таких бойцов, можно идти на баррикады, — поздравил жреца Уэлгрин, начальник регулярного гарнизона Санктуария, когда они вложили мечи в ножны. — Мне жаль глупцов, считающих жрецов Вашанки мягкотелыми.

Молин вместо того, чтобы принять восхищение Уэлгрина, окунул лицо в таз с ледяной водой. Жрецы Вашанки стали мягкотелыми из-за непоправимого отсутствия самого бога. Вашанка умер для Санктуария — умер, потому что, когда бога отделяют от тех, кто ему поклоняется, люди продолжают жить — люди, но не бог. А что делать жрецам, посредникам между богом и поклоняющимися ему людьми, что делать им, когда бог уходит? Это был не тот вопрос, над которым Молину нравилось рассуждать.

Натянув на плечи тунику богатого торговца, Молин спрятал кувалду в расщелину между двумя каменными глыбами в человеческий рост высотой.

— Вчерашнюю ночь баррикады продержались? — спросил он, вкладывая меч в ножны, прикрепленные к луке седла.

— Наши люди выстояли, — скривившись, ответил Уэлгрин, проходя через портик недостроенного храма Вашанки. — В Низовье вновь была стычка между пасынками и нищими. И что-то смертоносное движется вдоль реки Белая Лошадь. Но ничего особенного, что могло бы побеспокоить покой наших рыбоглазых хозяев.

Был день Ильса по календарю илсигов, день Саванкалы для ранканцев и день Живота у бейсибцев (невежи — давать названия дням недели по частям тела, а не в честь богов); но, что самое важное, это был ярмарочный день. Гражданская война прекращалась на один день в неделю, и враги выясняли отношения в стычках иного рода. Тропа Денег, как и все прочие главные улицы города, была заполнена кипучей торговой жизнью — иногда законной, чаще — нет. Парочка рассталась у Прецессионной улицы, где вспыхнул прилавок торговца съестным. Уэлгрин по долгу службы, как представитель правопорядка — плохого ли, хорошего, другого в городе не было, — поспешил на помощь купцу, а Молин, сам переодетый торговцем, затерялся в сплетении улиц.

Здесь, где пятна разноцветных значков на дверях домов гласили, каким бандам и отрядам принадлежит территория и каждый сытый человек верхом на сытой лошади представлял собой движущуюся мишень, Факельщик сбросил личину торговца: распрямил плечи, взял поводья в левую руку, а правую положил на бедро, готовый выхватить оружие, которое скрывал плащ. Оборванные дети бросали вызов его способности постоять за себя, выкрикивая оскорбления, сочетающие анатомические подробности и родословную с такой изобретательностью, что ей позавидовал бы бывалый вояка, — не догадываясь, что обзывают Верховного жреца Вашанки в Санктуарии. А тот, не обратив на них внимания, свернул в залитый солнцем переулок.

Но солнечный свет вдруг исчез. Тяжелые черные тучи, предвестники перемены погоды, сгрудились над головой. Порыв леденящего ветра проревел по переулку, заставив лошадь испуганно осесть на задние ноги. Дети и нищие воспользовались моментом, когда внимание Молина переключилось на коня, и жрец неожиданно для себя обнаружил, что окружен толпой оборванцев, а с неба посыпались иглы мокрого снега.

Молин бросил поводья, позволив вышколенному боевому коню напасть, и выхватил из ножен меч. Соотношение сил изменилось в его пользу, когда он, стиснув руку, приставившую нож к его почке, швырнул подростка на мостовую. Чего никак не ожидали нападавшие, так это купца, сражавшегося, словно один из трижды проклятых настоящих пасынков, и, хотя им очень хотелось притащить его к своему вожаку для более близкого знакомства, они бросились в рассыпную. Подобрав поводья, Молин вскочил на коня, вонзил каблуки в бока скакуну и понесся во дворец.

— Пошли за конюхом, чтобы тот отвел коня на конюшню и проследил, чтобы о нем позаботились, — приказал Факельщик, добравшись до кордегардии у Западных ворот дворца, позабыв про свой рваный и промокший наряд торговца.

— Забыл свое место, бродяга? Чтобы я подчинялся какому-то вонючему жителю Низовья…

— Пошли за конюхом — и моли бога, чтобы я забыл твое лицо.

Стражник застыл, узнав, наконец, властный голос жреца Бога-Громовержца, который с неприкрытой яростью резкими движениями намотал поводья на его задрожавшую руку. Перепуганный до смерти юноша схватился за шнурок проведенного на конюшню колокольчика так, словно от этого зависела сама его жизнь.

Когда Верховный жрец вышел на просторный пустынный плац перед дворцом, буря стала еще сильнее. В лужу грязи неподалеку ударила молния, вызвав облако зловонных испарений. Те, кто помнил жуткие летние бури, уже Укрылись в сухих помещениях в глубине дворца. Молин осмотрел на пристройку, в которой жили два ребенка, воплощения одновременно и Вашанки, и нового, неосвященного еще Бога Бури, когда очередная молния залила небо голубым серебром. Инстинкт подсказывал ему бежать через двор, но он не был уверен, что сможет невредимым добраться до парадного подъезда дворца, и нырнул в одну из потайных дверей недалеко от Западных ворот.

— Мой повелитель Молин, — обратился к нему лысый мужчина в розово-пурпурном шелке, хватая Факельщика за руку, когда тот шел по коридорам. Простое переодевание не могло обмануть бейсибского придворного, привыкшего к тому, что женщины его народа наряжаются, как цветы, да еще красят в тон кожу. — Мой повелитель Молин, одно слово…

Бейсибцы называли его «повелитель», только когда были напуганы. Они поклонялись одной-единственной богине — Бей, смертным воплощением которой была стерва-бейса, повелительница змей, и понятия не имели о характере и настроениях Богов Бури. Молин вырвал промокший насквозь рукав из руки придворного со всем отвращением, какое вызвали в нем гнев и отчаяние.

— Передай Шупансее, что я приду в Присутственный зал, когда закончится буря и никак не раньше, — произнес он на безукоризненном ранкене, а не на том ублюдочном жаргоне, что стал в последнее время средством общения между разными народами.

Молния отразилась на черепе придворного, побежавшего докладывать своей госпоже, а Молин, скользнув за грязный гобелен, очутился в хитросплетении узких переходов, которыми пронизали дворец строители-илсиги и которых до сих пор не обнаружили бейсибцы. Едва позволяя по высоте и ширине пройти воину в доспехах, проходы были грязными и зловонными, но помогали сохранить остатки ранканского присутствия в Санктуарии, к ужасу пучеглазых захватчиков.

Молин вошел в альков, где звуки бури казались незначительными в сравнении с той яростью, что выплескивалась из соседней комнаты. Коридор впереди наполнился неестественным сиянием. У жреца по коже побежали мурашки, когда он перешагнул четкую черту, разделявшую свет и тень. Многолетняя привычка подсказывала ему пасть на колени и молить Вашанку об избавлении — будь Вашанка жив, в молитве не было бы нужды. Заверив себя, что это не опаснее, чем идти по палубе плывущего корабля, жрец вошел в детскую.

Центром сияния был белокурый голубоглазый демон, названный им Гискурасом по совету гадалки С'данзо. OH громко кричал, размахивая игрушечным мечом, светящимся красным светом, но слов жрец разобрать не мог. Другой ребенок, миролюбивый сын гадалки, тянул Гискураса за ногу, пытаясь оттащить его от неподвижного тела, которое тот колотил мечом. Артон, однако, не мог тягаться силой со своим сводным братом, когда в том бушевал гнев бога.

Молин заставил себя войти в ослепительный ореол, и, наконец, ему удалось схватить мальчика и оторвать его от пола.

— Гискурас! — несчетное число раз проорал он.

Мальчишка отбивался с решительностью подростка из трущоб: кусался, лягался, размахивал мечом, и вскоре от влажной одежды Молина повалил пар. Но жрец был настойчив; сначала он поймал ноги мальчика, затем прижал его руки к телу.

— Гискурас, — уже нежно произнес он, когда сияние начало мерцать и меч выпал из руки ребенка.

— Курас! — эхом откликнулся второй ребенок, прижимаясь к ногам Молина.

Вспыхнув последний раз, сияние исчезло. Гискурас превратился всего-навсего в напуганного всхлипывающего ребенка. Молин погладил его по голове, потрепал по спине и посмотрел на пол, где бесформенной кучей лежал один из жрецов.

Кивком головы Факельщик приказал остальным выйти. Оставшись наедине с детьми, он сел на низкий стульчик и поставил мальчика перед собой.

— Что случилось, Гискурас?

— Он принес кашу, — сквозь всхлипывания и шмыганье носом произнес мальчик. — Артон сказал, что у него есть леденец, а он дал только кашу.

— Ты растешь очень быстро, Гискурас. И если не будешь кушать, ослабнешь и почувствуешь себя плохо.

С той поры как месяца четыре назад в детской появился Артон, оба мальчика выросли на длину ладони взрослого мужчины от запястья до кончиков пальцев, и проблема роста была постоянным кошмаром всех, кто имел к этому отношение.

— Если бы ты съел кашу, уверен, Алквист дал бы тебе леденец.

— Я хотел, чтобы он умер, — безучастно сказал Гискурас, но, как только эти слова сорвались у него с языка, он в страхе припал к Молину. — Я не хотел этого. Я не хотел этого. Я просил его встать, а он не слушался. Он не встал.

Только опыт общения с детьми позволил Молину правильно истолковать отрывистые фразы Гискураса — в глубине души он знал, что произошло, уже когда началась гроза.

— Ты сделал это не нарочно, — тихо ответил он, убеждая скорее себя, чем ребенка.

Прекратив всхлипывать, Гискурас сразу же заснул; бесчинства Бога Бури всегда истощали крохотное тельце мальчика. Молин отнес ребенка в кроватку, где, если повезет, он проспит два-три дня.

— Курас больше не может здесь оставаться, — сказал Артон, дергая за полу видавшей виды туники Молина.

Мальчик С'данзо редко говорил с кем-нибудь, кроме своего сводного брата. Позволив Артону взять его за руку, Факельщик повел мальчика в угол, подальше от сиделок, потихоньку возвращавшихся в притихшую детскую.

— Ты должен найти нам место, отчим.

— Я знаю, я ищу. Когда я получу известия от отца Гискураса…

— Нельзя ждать Темпуса. Ты должен молиться, отчим Молин.

Говорить с Артоном было вовсе не то же самое, что говорить с обыкновенным ребенком с молочными зубами Прорицательница предупредила, что мальчик, возможно, обладает легендарной способностью С'данзо предсказывать будущее. Молин отказывался верить заявлениям ребенка, пока малыш напрочь не отверг в качестве отца Кадакитиса, и принцу пришлось признаться в том, кто истинный отец ребенка. Теперь Факельщик верил Артону.

— У меня нет богов, которым я мог бы молиться, Ар тон, — объяснил он, направляясь к двери. — Я могу полагаться лишь на себя самого и тебя — помни это.

Он плотно задернул занавес. Два послушника, укладывавшие тело Алквиста на носилки, отошли в сторону, позволяя иерарху прочесть подобающую поминальную молитву. Жрец-воин, Молин за свою жизнь благословил смерть такого количества неопознанных обрубков бренных тел, что ничто, казалось, не способно было заставить задрожать его голос. Он почти уверовал в то, что стал совершенно невосприимчив к ужасам смерти, но лицо доброго старого жреца со следами внутреннего кровоизлияния вызвало у него щемящее чувство.

— У нас нет древесины гикори для погребального костра, — сообщил Молину Изамбард, старший из послушников — Рашан забрал с собой все, что было.

Молин прижал кончики пальцев к глазам — подобающий жест жреца, отдающего дань уважения усопшему, хотя в данном случае, помимо этого, он не позволил политься слезам.

Рашан — беспринципный провинциальный жрец, единственной целью которого, еще до смерти Вашанки, было вредить всем реформам, проводимым Молином. Облако гнева, достойное самого Вашанки, невидимо закружилось вокруг Молина Факельщика. Ему захотелось найти Рашана, которого звали Глаз Саванкалы, забить полено гикори в его глотку и использовать это ничтожество для разжигания погребального костра Алквиста. Или схватить свой парадный кинжал и вонзить его так глубоко в грудь Гискураса, чтобы острие вышло из его спины. Или обхватить руками изборожденное слезами лицо Изамбарда и…

Молин посмотрел на Изамбарда, совсем еще ребенка, неспособного скрывать горе. Проглотив гнев вместе со слезами, он, утешая, положил руки на плечи послушника.

— Бог Бури примет Алквиста независимо от того, какое дерево мы используем для погребального костра. Пошли, втроем отнесем тело в его комнату, и вы прочтете молитву.

Они молча подняли скорбную ношу. Молин вместе с послушниками спел первый псалом и только потом удалился к себе, надеясь, что искренность юношей заменит не только отсутствующее гикори, но и молчание Вашанки и его собственного сердца. Воспользовавшись другим переходом, жрец достиг закрытой занавесом ризницы, находившейся рядом с его личной молельней. Там его ждала тога из тончайшей белой шерсти; из-за гобелена доносилось едва слышное ворчание писаря Хоксы, который орудовал над жаровней. Его жена и целая толпа недовольных ранканок, собравшихся у нее с рассветом, гудели в прихожей, отделяющей молельню от жилой части дома.

Молин натянул тогу на плечи и вздрогнул, когда прикосновение ткани открыло рану, которую он не помнил, как получил. Пошарив во тьме, он нашел полоску ткани и вошел в молельню, одетый в сапоги, набедренную повязку и свисающую с правого плеча тогу, по левой руке его струилась кровь. Хокса, к его чести, не пролил ни капли из кубка с подогретым вином с пряностями.

— Мой господин… мой господин, вы ранены.

Молин кивнул, сбросил тогу на тщательно уложенные свитки Хоксы и осмотрел два кровавых подковообразны) следа у себя на руке. Возможно, уличные мальчишки, но скорее всего Гискурас. С помощью здоровой руки и зубов Молин разорвал ткань надвое, вытащил из-за пояса нож и протянул его Хоксе.

— Подержи его над углями. Нет смысла рисковать лучше пусть меня кусает меч, чем ребенок.

Жрец даже не вздрогнул, когда раскаленный нож прикоснулся к коже; и все же, после того как рана была обработана, руки его дрожали, когда он нес кубок с вином до своего рабочего стола.

— А теперь расскажи мне, Хокса, как прошло у тебя это утро?

— Дамы, мой господин Молин… — начал писец, делая движение плечом в сторону двери, за которой хор женских голосов бубнил в споре, слова которого было невозможно разобрать. — Ваш брат, Лован Вигельс, был здесь, искал свою дочь. Жаловался… — Хокса умолк, набрал побольше воздуха и продолжил, правдоподобно подражая гнусавому голосу Вигельса:

— На убогость ранканской власти в Санктуарии, который все еще остается частью империи, хотя вы, похоже, смогли скрыть от властей прибытие кучки бейсибских беглецов со своим плохо охраняемым золотом; империя смогла бы найти этому золоту применение в военных походах, вместо того чтобы его растрачивали пучеглазые варвары и отребье червей.

Хокса снова с шумом вобрал в себя воздух.

— А затем буря вырвала окна из стен. Стекло, которое привезла из Рэнке ваша супруга, разбилось, и, боюсь, госпожа пребывает в сильном гневе…

Молин опустил голову на руки, представив аристократическое, немного пресное лицо Лована.

«Мой брат, — мысленно обратился он к образу из памяти, — мой дорогой слепой брат. На имперском троне сидит убийца, убийца, заставивший тебя бежать в Санктуарий, спасая свою жизнь. Не раздумывая, на одном дыхании ты рассказываешь мне, как низко пала развращенная империя, и тут же коришь меня за то, что я отступился от нее. Выбери что-нибудь одно, дорогой мой брат.

Я говорил тебе о Вашанке. Потребуется много лет, может, даже несколько поколений, пока империя падет, но она уже сейчас мертва, и изменить ее смогут только люди нового Вашанки. Я уже сделал свой выбор».

Жрец уже не раз говорил это брату — как многое другое, и больше повторять не собирался.

— Хокса, — сказал он, выбросив Лована из своих мыслей, — на меня напали на улице; я побывал в детской, где ребёнок убил одного из моих старых друзей; у меня горит рука, а ты говоришь мне о моей жене! Есть что-то достойное внимания в этой проклятой куче пергамента, прежде чем я пойду, поклонюсь в ноги Щупансее и скажу ей, что все снова под контролем?

— Гильдия магов жалуется, что мы ничего не сделали для определения места нахождения тайзского колдуна Рэндала.

— Ничего не сделали! Да я увеличил число наших осведомителей на двадцать человек! И сам хотел бы знать, куда исчез этот маленький хорек! К черту Гильдию магов: подождите, пока Рэндал не вернется сюда, Рэндал с этим справится, Рэндал воевал у Стены Чародеев — он может управлять погодой. Да я сам могу управлять погодой лучше, чем этот сброд бормочущих заклинания идиотов! Гискурас заставляет землю шевелиться. Ему три года, а вспышки его гнева сотрясают камни. Если так будет продолжаться и дальше, мы будем вынуждены пойти к этой стерве-ведьме — передай им это, Хокса, и распиши получше.

— Слушаюсь, мой господин! — Писец зашуршал свитками, уронив половину из них на пол. — Вот счет от мастера по металлу Балюструса за починку дверей храма. Третий отряд коммандос просит карт-бланш против своих врагов; приближенные Джабала просят ордер против обитателей Подветренной и купцов; горожане из квартала ювелиров требуют защиты от шайки Джабала и коммандос; и все требуют усмирить пасынков…

— Какие-нибудь вести от командира пасынков?

— Стратон представил судебное постановление…

— Хокса! — Не двинув головой, Молин поднял глаза от письменного стола.

— Нет, мой господин Молин. От Темпуса вестей нет.

Вражда между жрецом и не совсем смертным марша лом никогда не выражалась словами. Она была обоюдно инстинктивной, но теперь, когда Кадакитис признался что Темпус — истинный отец мечущего гром и молнии Маленького Бога в детской, Молин нуждался в маршале а тот затерялся где-то у Стены Чародеев.

Для Факельщика, однако, непозволительной роскошью было предаваться размышлениям о мириадах разочарований вокруг. Дверь, ведущая в прихожую, распахнулась, пропуская его жену, Розанду, которая выглядела со всем несчастной.

— Я знала, что ты здесь, — прокрался, как вошь, избегая меня…

Жена никогда не была частью представлений Молина о будущем — и уж конечно, не та жена, которую навязал ему Брахис. Не то чтобы жрецы Вашанки должны были хранить безбрачие — у них хватало трудностей и без этих неестественных ограничений. Выражаясь по-простому, среди жрецов Вашанки — жрецов Божественного Насильника — было принято выбирать более легкие связи среди множества азиун, живущих при храме. Ни один прислужник Вашанки добровольно не пахал полей со служительницами Сабеллии (которых на жаргоне звали Наследственными Греховодницами).

— У меня дела в городе, требующие личного моего присутствия, дражайшая супруга, — ответил жрец, не утруждая себя вежливостью. — Я не могу сидеть без дела каждое утро, пока ты копаешься у себя в гардеробе.

— У тебя есть и здесь важные дела. Данлис известила меня, что еще не сделано никаких приготовлений к празднику Середины Зимы, который, напомню тебе, состоится через десять дней. Из Рэнке не прислали и половины того количества гикори, которое я заказала. Священный очаг Сабеллии останется нечистым, и угля, чтобы женщины разнесли его по своим домашним очагам, не хватит. Я всегда знала, что нечего и рассчитывать на то, что удаленный змеей щенок-принц отнесется серьезно к своему положению жреца Саванкалы, но я все же надеялась, что ты, как высокопоставленный иерарх Санктуария, позаботишься о том, чтобы нашим богам был оказан должный почет.

Жрецы Ильса воздвигли свои храмы, почитатели змей — свои, Рашан борется за то, чтобы почитать всех богов…

Молин вертел в пальцах пустой кубок.

— У меня нет бога, любезная супруга, и меня нисколечко не интересует, будет ли кто-нибудь разбрасывать этой зимой ароматный пепел. Ты чувствуешь, как во время бурь дрожит земля?..

— Стекло окна в нашей спальне, которую ты предпочитаешь игнорировать, разбито. Ты должен заставить этого противного коротышку-плотника вставить новое — я и часа не проведу в комнате, где морской воздух будет вредно сказываться на моей коже.

Молин промолчал, решив воздержаться от замечаний по поводу состояния кожи жены, а затем мягким голосом, означавшим конец его терпению, произнес:

— Я пришлю Хоксу. А теперь — у меня есть более важные дела…

— Беспомощный трус. У тебя нет бога, потому что ты позволил Темпусу Тейлзу с его педерастами подмять себя. «Факельщик — истинный сын Вашанки» — говорили моему отцу. Истинный сын шлюхи-ниси, которая помогла тебе…

Ярость, которую Молин сдерживал во время разговора с Изамбардом, вырвалась наружу. Стенки кубка тихо хрустнули — единственный звук в тишине комнаты. Жрец заставил себя двигаться медленно, прекрасно сознавая, что убьет свою жену, если она сейчас же не исчезнет отсюда, и что впоследствии будет жалеть об этом. Розанда попятилась спиной к двери, когда ее супруг оторвал от стола побелевшие костяшки пальцев. Она стрелой пронеслась через прихожую и забаррикадировалась у себя в комнате прежде, чем Молин успел произнести хоть одно слово.

— Собери мои вещи, Хокса. Отнеси их вниз, пока я переговорю с Шупансеей.

***

Середина зимы приближалась чередой унылых дней, примечательных лишь своей редкостной неприятностью. Гискурас, которого все еще попрекали смертью Алквиста, вел себя почти так же сдержанно, как его сводный брат, давая Молину понять, что и без сверхъестественных сил погода Санктуария оставляет желать лучшего. Даже снежные бураны у Стены Чародеев не промораживали тело до мозга костей, как туманы у пристаней, и никакое количество благовоний не могло скрыть того факта, что город наполнял топки печей отбросами и навозом.

Во дворце по-прежнему обитало слишком много народа, бейсибцев и ранканцев, несмотря на реконструкцию полудюжины особняков за городскими стенами. Молин, отказавшись от примирения со своей женой, жил в комнате без мебели неподалеку от камер темницы, на которые она и походила. Всю ответственность за отправление культовых обрядов ранканского государства он передал Рашану, который, похоже, стремился втереться в доверие к Ловану Вигельсу. Глаз Саванкалы поспешно перевел весь свой пестрый двор в его поместье «Край Земли» в надежде на то, что высшее ранканское общество сохранится там в отсутствие пучеглазых и осуществит сотворение неслыханного чуда, с успехом возвратив принцу Кадакитису имперский трон.

Молин, в свою очередь, проводил все свое время, изучая доклады, которые приносили ему подчиненные и осведомители, и пытаясь определить, какое из многочисленных движений Санктуария является самым могущественным или самым продажным. Он перестал заботиться о чем бы то ни было ранканском, и думал теперь только о судьбе Санктуария, неясно проступавшей в донесениях осведомителей. Из комнаты жрец выходил лишь для того, чтобы навестить детей и в предрассветный час каждого утра поупражняться с Уэлгрином.

— Подавать ужин, мой господин? — спросил писарь.

— Попозже, Хокса.

— Попозже уже наступило, мой господин Молин. Не спите только вы и палач. Ваше прежнее жилище теперь пустует. Я позволил себе вольность принести оттуда новый матрац. Господин мой, чего бы вы ни искали, вы не найдете это, если не будете хоть немного спать.

Молин чувствовал, что устал; ноги, и плечи у него затекли от недостатка подвижности и сырости; он со стыдом вспомнил, что много дней не принимал ванну и теперь вонял, как простой рабочий. Прихрамывая, жрец проследовал за писцом в свои личные покои, где Хокса застелил постель свежим бельем, приготовил таз с подогретой водой и поставил на стол довольно скудные остатки ужина. Стекла в окнах, как заметил жрец, были заменены грязным пергаментом, позолоченные кубки — деревянными кружками, а мигдонианский ковер исчез. Розанда не посмела забрать только письменный стол.

— Выпей со мной, Хокса, и поведай, каково работать на впавшего в немилость жреца.

Хокса был сыном санктуарийского купца без родословной. Приняв кружку, он осторожно принюхался.

— Дамы и другие жрецы — это они покинули дворец. Я не думаю, что это вы впали в немилость…

Он умолк, услышав, что кто-то начал скрестись в окно. Его кружка ударилась об пол, когда большая черная птица вспорола пергамент клювом и окованными железом когтями, как нельзя лучше подходившими для этой цели.

— Она вернулась, — выдохнул юноша.

Ворон — Молин считал, что, по крайней мере, это создание родилось вороном, — служил гонцом между дворцом и убогой хибарой на берегу реки Белая Лошадь. Свое первое путешествие он осуществил задолго до того, как бейсибский флот поставил паруса, принеся жрецу ценный подарок: Ожерелье Гармонии, снятое с шеи бога Ильса, еще совсем теплое. С той поры Молин повидал много других воронов, но не было второго такого, с этими злыми глазами и сияющим кольцом на лапе, оберегающим от всевозможного чародейства и колдовства.

— Налей вина, — попросил Хоксу Молин. — У него есть для меня послание, от которого его нужно освободить как можно скорее.

Подняв кружку, писарь вновь наполнил ее вином; но к птице подойти не осмелился и, протянув кружку через стол, забился в угол, в то время как Молин усадил птицу себе на руку. В отличие от других пернатых посланцев, носивших крошечные корзиночки, этот передал своё послание на языке, понятном лишь должному адресату: еще одно свойство кольца с заклятием. Прошептав ответ, Молин выпустил птицу в ночь.

— Госпожа с Белой Лошади желает видеть меня, Хокса.

— Ведьма-ниси?

— Нет — другая.

— И вы пойдете?

— Да. Найди мне самый лучший плащ из тех, что оставила жена.

— Прямо сейчас? Я пошлю за Уэлгрином…

— Нет, Хокса. Приглашение адресовано только мне. Я не ждал его — хотя и не удивлен. Если я не вернусь, расскажешь обо всем Уэлгрину, когда он придет утром. Но не раньше.

Молин встряхнул плащ, протянутый ему Хоксой — черный, отороченный алым мехом, как нельзя лучше подходивший для посещения Ишад.

Зимние ночи в Санктуарии принадлежали воюющим сторонникам различных партий, колдовским силам и в особенности мертвым — но никто не остановил Молина. Подъезжая к дому Ишад, он почувствовал странные ощущения: глаза ее приспешников, их молчаливое движение вокруг; темные сплетенные защитные насаждения поднялись, когда Молин прикоснулся к тонкой стальной калитке.

— Оставь коня здесь. Им не понравится, если он подойдет ближе.

Молин посмотрел в изуродованное лицо человека, которого знал когда-то, — человека давно умершего и тем не менее очень внимательного и обходительного. Молин спрятал свое отвращение под кротким поведением, подобающим жрецу, спешился и позволил останкам Стилчо увести жеребца. Оглянувшись на дом, он увидел, что дверь открыта.

— Я давно хотел встретиться с тобой, — приветствовал он колдунью, поднося ее тонкую руку к губам по обычаю ранканской знати.

— Это ложь.

— Я хочу многое из того, что не желаю по-настоящему, сударыня.

Ишад засмеялась, и сочный звук ее голоса словно прибавил ей роста; она повела жреца в дом.

Молин готовил себя ко многому с того момента, как накинул на плечи плащ. С единственным глазом Стилчо он встретился без содроганий, но, когда вошел в сераль Ишад, вынужден был сглотнуть. В свете свечей какофония цветов и фактур поразила его. Солнечный свет, если бы он когда-нибудь проник в это забытое богами место, ослепил бы и пучеглазого бейсибца. Сметя в сторону стоившие целое состояние бархат, шелка и гобелены, Ишад освободила обыкновенный стул.

— Ты хочешь сказать мне что-то лично? — начал Молин, неловко устраиваясь на стуле.

— Может, я тоже желала встретиться с тобой, — с веселой издевкой произнесла она, но, увидев, что жрец не разделяет ее веселости, заговорила более серьезно:

— Ты искал колдуна пасынков, Рэндала.

— Он исчез больше месяца назад. Похищен — думаю, тебе это известно.

— Его держит в плену Роксана — она хочет, чтобы он вернул ей ее возлюбленного. Если к празднику Середины Зимы этого не случится, Рэндал умрет.

— И что же? Одним магом больше, одним меньше, это вряд ли может иметь для тебя значение.

— Скажем так: независимо от того, кто победит, — не в моих интересах, чтобы Роксане сопутствовала удача. Или так: не в моих интересах, чтобы потерпел неудачу ты, — а именно это случится, если все будет так, как хочет Роксана.

— И уж, конечно же, не в твоих интересах, чтобы ты сама потерпела неудачу. Поэтому ты полагаешь, что мы должны вместе защитить колдуна, возлюбленного Роксаны, и наши интересы от ведьмы-нисибиси? — спросил Молин, пытаясь подражать ее тону.

Повернувшись, Ишад поудобнее устроилась среди подушек. Капюшон ее плаща упал назад, открыв лицо, показавшееся в свете свечей красивым и человечным.

— Не вместе, нет. По отдельности — так, чтобы никто

Из нас не потерпел неудачу, а Роксана не одержала победу. Способен ли ты понять опасность сверхъестественного вокруг нас, опасность детей, которых ты приютил? Пути

Колдунов не очень-то совпадают с дорогами, которые избирают боги. Санктуарий переполнен силой.

— Переполнен силой? Если я должен защитить этих детей, я обойдусь без всяких колдунов. Тебя, Рэндала или Роксаны.

Ишад рассмеялась, и Молин увидел в ее глазах безумие смерти.

— Не о моей силе мы говорим. Моя сила рождена в самом Санктуарии — в его жизни и смерти.

— Особенно в смерти.

— Жрецы. Избирающие богов, неужто вы полагаете, что из-за того, что у вас есть покупатели на ваши души вы чем-то лучше тех, кто вынужден продавать свои по частям?

Ишад разгневалась, ее чернильные глаза угрожали поглотить Молина. Он неуверенно поднялся со стула, но, не мигая, выдержал ее взгляд.

— Сударыня, я ни в коей мере не являюсь торгующим душой колдуном, чародеем, некромантом или кем там еще. Ты говоришь об интересах и неудачах, словно тебе известно все про меня. Я служил Вашанке и Ранканской империи, теперь я служу его сыновьям…

Он запнулся, не желая высказывать вслух окончание фразы, которое уже сформировал мысленно.

Ишад смягчилась,

— И Санктуарию? — закончила она предложение. — Видишь, в конце концов, мы не такие уж и разные: я не выбирала Санктуарий, его выбрали для меня мои интересы. Мою жизнь усложняют враги и союзники. Каждый шаг, диктуемый моими интересами, заставляет меня двигаться дальше по тропе, на которую я не ступила бы по своей воле.

— Значит, ты поможешь мне вернуть в Санктуарий порядок?

— Порядок принесет свет во все затененные уголки. Нет, Факельщик, Несущий Свет, я не смогу помочь тебе вернуть порядок в Санктуарий. Змеи, будь то змеи Роксаны или Шупансеи, вне зоны моих интересов.

— Сударыня, мы оба используем черных птиц. Разве это делает из тебя жреца или из меня чародея? Разве означает это, что мы похожи на Роксану, обожающую черного орла, или на бейсибцев, почитающих белых птиц почти так же, как змей? Разве не сделала нас союзниками взаимная невольная забота об этой сточной яме?

— Мы можем стать больше чем союзниками, — улыбнулась Ишад, придвигаясь ближе, так что Молин почувствовал сладковатый аромат мускуса, окружающий ее.

Жреца обуял жуткий страх. Он выскочил из этого неземного дома, и долго еще звенел у него в ушах ее смех и прощальные слова.

— Когда встретишь Рэндала, спроси у него про Шамши и ведовскую кровь.

Стилчо исчез. Глаза жеребца были обведены белыми кольцами; мерцающий ведовской огонь цеплялся к седлу. Едва Молин вставил ноги в стремена, как конь стремительно помчался прочь из влажного тумана, желая поскорее возвратиться в знакомое тепло дворцовых конюшен; но Молин заставил его поскакать вдоль Набережной, мимо любопытных рыбаков, дожидающихся прилива, мимо соблазнов немногих шлюх, еще не разобранных этой ночью. Жрец приблизился к заброшенному храму Вашанки, пробрался сквозь штабеля камня и дров, предназначенных для перестройки старых илсигских поместий, окружающих Санктуарий.

Древний камень, огромный черный валун, глубоко вкопанный в землю и расколовшийся при аннигиляции Вашанки. Молин спешился и приблизился к камню.

Он не мог заставить себя ни произнести слова обращения к Вашанке, известного ему с детства, ни начать молиться, подобно простому почитателю, другому богу. Его беспокойство, отчаяние и беспомощность обнаженными устремились к той неведомой силе, которая, возможно, была расположена выслушать их.

— ОТКРОЙ ГЛАЗА, СМЕРТНЫЙ. ВОЗЗРИСЬ НА БУРЕВЕСТНИКА И ПАДИ НИЦ!

Чему бы ни верила Ишад, жрецы не часто видели своих богов. Так, Молин видел Вашанку лишь однажды: в тот самый ужасный миг, когда бог был повержен. Вашанка был вне себя от ярости поражения, но у него было человеческое лицо. Явление же, мерцающее над камнем, вышло из глубин Ада. Дрожащие колени Молина быстро достигли земли.

— Вашанка?

— СКРЫЛСЯ. Я УСЛЫШАЛ ТВОИ МОЛИТВЫ И ЖДАЛ ТЕБЯ.

Жрецы облачают молитвы верующих в форму, приемлемую богом. Каждый клан выработал свою литургию для того, чтобы держать бога и поклоняющихся ему на должном расстоянии — обоюдно. Личные молитвы повсеместно запрещались, чтобы не нарушался этот баланс. Молин попался на молитве настолько личной, что его сознание не ведало, какие страстные желания извлекли это головокружительное бытие из глубин, известных лишь посвященным. Он не имел ни малейшего представления, как его успокоить или избавиться от него, да и вообще, осуществимо ли это.

— Я в затруднении, о Буревестник. Я ищу путей, как вернуть власть Вашанки.

— ВАШАНКИ НЕ БЫЛО, НЕТ, И БОЛЬШЕ НЕ БУДЕТ. ПУСТЬ ОН НЕ ТРЕВОЖИТ ТЕБЯ. ТВОИ ПРОБЛЕМЫ ОДНОВРЕМЕННО И БОЛЬШЕ И МЕНЬШЕ.

— У меня лишь одна цель, о Буревестник: служить воплощению Вашанки.

— ИСПОЛЬЗУЙ НЕВИДИМКУ, ЖРЕЦ, ЧТОБЫ СЛУЖИТЬ ЭТОМУ ВОПЛОЩЕНИЮ ЭТО ТВОЯ МЕНЬШАЯ ПРОБЛЕМА. — Переливающееся облако, называющее себя Буревестником, вдохнуло самого себя. — ТЕРНОВЫЙ ШИП И БАЛЬЗАМ, КОТОРЫЙ ИЗЛЕЧИТ ОТ НЕГО, НАХОДЯТСЯ В ТВОЕМ ПРОШЛОМ, — прошептало оно, растворяясь в красноватом тумане рассвета.

Молин остался стоять на коленях, решив, что он, несомненно, обречен. Он еще не начал оправляться от намеков и двусмысленностей Ишад, а теперь и боги заговорили загадками. Используй невидимку; меньшие проблемы и большие проблемы, терновые шипы и бальзамы. Он все еще стоял на коленях, когда его похлопал по плечу Уэлгрин.

— Не думал найти вас здесь молящимся. Воин вздрогнул, когда Молин обернулся.

— Неужто я так сильно изменился за одну ночь? — спросил жрец.

— Вы провели здесь всю ночь? Морской воздух опасен для тех, кто не родился на берегу моря.

— А ложь опасна для тех, кто не родился во лжи. — Взяв руку Уэлгрина, он поднялся на ноги. — Нет, сначала я отправился домой к Ишад, к Белой Лошади. Она сказала, что наш своенравный колдун Рэндал попался в паутину нисийской стервы-ведьмы, чтобы служить, по словам некромантки, приманкой для Роксаниного возлюбленного. — Он взглянул на мечи, принесенные Уэлгрином. — Думаю, сегодня утром мы будем только говорить и немного пройдемся — чтобы я смог почувствовать свои ноги Хокса станет корить себя, если я вернусь хромая. Ночь была не слишком теплая…

Уэлгрин остановил его, подняв руку.

— Уйти от нее живым — уже одно только это стоит молитвы.

Молин отмахнулся от сочувствия, но необходимость исповедаться и излить душу стала нестерпимой, и Уэлгрин хоть и не совсем подходил для этой цели, должен был все услышать.

Я пришел сюда, не зная, что делать дальше, и мои мысли — не молитвы — вызвали нечто — бога, называющего себя Буревестником. Не знаю, может, это был лишь сон. И это нечто сказало, что я должен использовать невидимку, чтобы помочь Гискурасу и Артону, — и это моя меньшая проблема, сказало оно. Большая внутри меня. Бог ли, сон ли, я не вижу в этом никакого смысла.

Уэлгрин внезапно остановился.

— Невидимку? А Рэндал — наживка для возлюбленного Роксаны, так?

— По словам Ишад.

— Все сходится, Молин, — возбужденно воскликнул белокурый воин, впервые за все время знакомства, называя своего начальника по имени. — В казарме наемников видели Нико.

— Нико? Пасынка Никодемуса? Я однажды встречался с ним — он был тогда вместе с Темпусом. Что, и Темпус вернулся? — У Молина просветлело лицо.

— Никто не видел его. Но Нико — если слухи верны, именно он возлюбленный Роксаны. И что более важно: это он Невидимка. Его боевое прозвище Стелс.

Факельщик оперся на жеребца. Обычай брать прозвища не ограничивался одними пасынками. Он сам стал Факельщиком ночью при осаде Валтостина и, в отличие от большинства, сделал боевое прозвище частью своего мирского имени.

— Найди его. Устрой встречу. Если понадобится, предложи ему все, что он пожелает. — Молин вскочил в седло, стряхивая боль и усталость.

— Ага. — Поймав поводья жеребца, Уэлгрин посмотрел Молину прямо в глаза. — Оно сказало, это ваше меньшее затруднение. Хокса говорит, вы едите столько, что не хватило бы для того, чтобы прокормить одного из ваших проклятых воронов, и спите в грязи под столом. Вы — единственный во дворце, кого уважают мои люди — единственный, кого уважаю я, — и не подобает вам быть своим «большим» затруднением.

Вздохнув, Молин вынужден был спокойно принять сговор между военачальником и писцом

— Мои большие затруднения, было сказано, лежат в моем прошлом. И тебе придется позволить мне самому бороться с ними.

Они молча отъехали от храма, Уэлгрин держат свою кобылу подальше от жеребца. Капитан покусал губы, почесал голову, выказывая все признаки принятия неприятного решения, и только потом подскакал к Молину

— Вам нужно сходить к Иллире, — бесстрастно заявил он.

— Да хранит меня небо — зачем?

— Она хороша в розыске пропавшего.

— Да, это так, готов признать, но я отнял у нее сына. И вряд ли Иллира захочет оказать мне услугу. Лучше уж спросить прямо у Артона, — сказал Молин, решив, что это неплохая идея.

— Нет, лучше у Иллиры. Она сделает все — ведь Артон в ваших руках.

— Ее муж-кузнец растопит мною печь. Если даже она и простила меня, уж он-то — точно нет.

— Я сломаю несколько колес и пришлю Траша сказать, что в казарме нужен кузнец для починки кое-какого железа. У вас будет время.

У жреца не было желания говорить с прорицательницей, как не было желания вытаскивать на свет свои забытые воспоминания. В последнее время мысли о собственном происхождении, о чем прежде он никогда не задумывался, постоянно одолевали его, и Молин надеялся, что теперь, когда он установил прочную связь между Никодемусом, Рэндалом, Роксаной и будущими воплощениями бога, они должны исчезнуть,

— Посмотрим, — уклончиво ответил он, не желая обидеть своего единственного действенного помощника. Может быть, после праздника Середины Зимы. А пока ищи Нико. И укрепляй баррикады вокруг бейсибского лагеря Ишад хоть и была честной, но вела собственную игру.

Уэлгрин удалился.

***

Двух дней и отвратительной ночи, наполненной кошмарными сновидениями, оказалось достаточно для того, чтобы Молин пересмотрел свое мнение насчет посещения прорицательницы. Увидев, что Уэлгрин поломал кое-что из снаряжения на конюшне, он направился на базар, выбрав путь, который вряд ли бы привел к встрече с Даброу, мужем Иллиры.

Подмастерье кузнеца узнал его и провел в комнату для гаданий к Иллире

— Что привело вас ко мне? — спросила С'данзо, тасуя карты и втайне от жреца проверив прикрепленные под столом ножны с кинжалом. — Надеюсь, с Артоном все в порядке?

— Да, все отлично — растет очень быстро. Муж простил тебя?

— Да — но теперь он во всем винит вас. Вы поступили мудро, придя в его отсутствие. И поступите еще мудрее, если уйдете до его возвращения.

— Уэлгрин сказал, что ты можешь помочь мне.

— Следовало бы догадаться, когда за Даброу пришел воин. У меня не было видений гискуремов с тех пор, как вы забрали Артона во дворец, и я не стану заглядывать в ваше будущее, жрец.

— Во дворце кузнеца ждет работа и щедрая плата за нее. Твой брат говорит, что ты способна отыскивать потерянное.

Отложив карты в сторону, Иллира поставила подсвечник на середину стола.

— Если вы опишете, что потеряли… Садитесь.

— Это не «что», — объяснил Молин, садясь на стул напротив. — У меня… у самого… было видение: предостережение, что нечто из моего прошлого способно вызвать большую беду. Иллира, однажды ты сказала, что С'данзо видят не только будущее, но и прошлое. Можешь ли ты найти мою… — Он запнулся, осознав немыслимость своей просьбы. — Можешь ли ты показать мне мою мать?

— Значит, она умерла?

— При моем рождении.

— У детей часто появляются такие желания, — сочувственно произнесла Иллира и, уставившись в пустоту, стала ждать вдохновения. — Дайте мне руку.

Гадалка посыпала разноцветными порошками и полила маслом ладонь, изображая на каждом слое простой узор. Ладони у Молина вспотели, и женщине пришлось крепко стиснуть его пальцы, чтобы удержать руку, которую он испуганно потянул к себе.

— Больно не будет, — заверила С'данзо и, движение настолько неожиданным, что жрец не успел ему помешать, вывернула его запястье и поднесла ладонь к пламени свечи.

Действительно, больно не было. Порошки выделили дурманящий аромат, не только предохранивший от ожога, но и стеревший из головы жреца все мысли. Когда Иллира освободила его руку и загасила свечу, утро уже прошло. Выражение ее лица было непроницаемым.

— Ты что-нибудь увидела?

— Увидела, но многого не поняла. А С'данзо никогда не раскрывают того, что не могут понять. Больше того, я даже не хочу понимать это. Поэтому слушай, но вопросы оставь при себе, я все равно отвечать не стану. Ваша мать была рабыней в храме. Я не видела ее до того, как она попала в рабство, и увидела лишь потому, что ее постоянно держали одурманенной. У нее вырвали язык: иерархи боялись ее. Ее изнасиловал ваш отец, и она зачала без радости. И сама пожелала себе смерти.

Факельщик провел пальцами по бороде. Определенно, С'данзо растревожило увиденное: рабство, увечье, изнасилование, смерть при родах. Жрец задумался над тем что это могло означать.

— Ты видела ее? Видела так, как видят глаза смертных? — спросил он, затаив дыхание. Иллира медленно выдохнула.

— Она не похожа на прочих женщин, господин иерарх. У нее нет волос — вместо них корона из черных перьев голове и руки, похожие на крылья.

Молин отчетливо представил себе этот образ: ведьма-ниси. Старейшины храма сделали такое, что он даже не мог представить себе возможным; предостережение Буревестника и нашептывания Ишад обрели, наконец, смысл, от которого его бросило в холодный пот. Жрецы осмелились примешать к божественной крови кровь ведьмы. Молин широко раскрыл рот.

— Больше никаких вопросов, жрец, — предупредила Иллира.

Вытащив из кошелька свежеотчеканенную золотую монету, Факельщик положил ее на стол.

— Мне больше не нужны никакие ответы, сударыня, — сказал он и вышел на солнечный свет.

Различия между жрецами и представителями различных видов магии было более чем философским. Однако обе стороны согласились, что смертной оболочке человека нельзя безопасно доверить способность соединения знаний жрецов и традиционной магии. И если вдруг такое происходило и само это сочетание не уничтожало душу несчастного, колдуны и жрецы объединяли свои усилия, чтобы сделать это.

И все же Молин знал, что Иллира увидела правду. Обрывки воспоминаний встали на свои места: детство, когда его потихоньку удаляли от старших священников; молодость, когда, исполняя свои дерзкие замыслы, он полагался лишь на собственные инстинкты, а не на руководство Вашанки; зрелые годы, когда иерархи, сговорившись, сослали его в этот забытый уголок; настоящее, когда он объединился с колдунами и богами, чувствуя на своих плечах ответственность за судьбу Санктуария.

Однако никакое облегчение от постижения прошлого не могло компенсировать беспокойство, зароненное Иллирой. Молин полагался на свою интуицию, привык полностью доверять ей, но то, что он называл интуицией, на самом деле было наследством, полученным с кровью матери. Он не просто ощущал разницу между возможным и невозможным — он четко проводил границу между этими понятиями. И что совсем плохо, теперь, когда он узнал о своем наследстве, оно могло в любой момент прорваться наружу, уничтожив его и все, что от него зависело.

Молин брел под холодным солнечным светом, ища спасения и сознавая, что его бессознательные поиски являются проявлением силы, которой он опасался. И все же рассудок не предал его; его жреческая часть была способна принять путь, подсказанный интуицией: Рэндал, колдун, ставший пасынком. Освобождение волшебника станет побочным результатом других замыслов Молина, и, освободив его, жрец с большой долей вероятности сможет рассчитывать на сведения, которые даст ему отвергнутый чародей.

***

Уэлгрину потребовалось около трех дней, чтобы найти Никодемуса. Официальные источники отрицали тот факт, что пасынок находится в городе. Но чуткие уши в тавернах и подворотнях ловили сплетни-Нико променял свою душу на жизнь Рэндала — но колдун не появился; Нико принял сторону Ишад — но Стратон отрицал это с настойчивостью, похоже, искренней; Нико искал забытья на дне бокала в «Держи пиво» — это, наконец, оказалось правдой.

— Его просто трясет от пьянства, и он действительно похож на человека, связавшегося с ведьмами, — доложил Уэлгрин, когда они с Молином вернулись, чтобы обсудить план дальнейших действий.

Жрец задумался, на кого похож он сам; известие о том, что в его жилах течет кровь ведьмы, никоим образом не способствовало спокойствию его души.

— Попробуем предложить ему услугу за услугу. Когда ты сможешь привести его ко мне?

— Нико очень странный — даже для сына шлюхи Не думаю, что он согласится на встречу. Нельзя забывать и того, что он обучался в Бандаре. Даже мертвецки пьяным стоит ему прикоснуться к тебе — и через два дня ты покойник.

— Тогда нужно захватить его врасплох. Я подготовлю экипаж, мы посадим в него детей. Привезем их к «Держи пиво». Я верю Буревестнику. Как только Стелс увидит детей, наша проблема будет решена.

Уэлгрин покачал головой.

— Я в этом не участвую. Если не принимать во внимание взимание налогов, «Держи пиво» не место для моих воинов. Вам лучше отправиться туда со своими жрецами.

— С моими жрецами? — расхохотался Молин. — С моими жрецами, Уэлгрин? Да мне служит горстка послушников и старцев — единственные, кто не ушел в «Край Земли» вслед за Рашаном. Мое положение в Бейсибской империи прочнее, чем в своей собственной.

— Тогда возьмите воинов-бейсибцев — пора им начинать отрабатывать свой постой в этом городе. Мы обливаемся потом, защищая их.

— Ладно, что-нибудь придумаю. Дай мне знать, когда Нико будет на месте.

Вот почему Молину пришлось обратиться к роду Бурек, отобрав шестерых воинов, чей вкус к приключениям, возможно, превосходил их рассудительность. Он еще обрисовывал план действия, когда Хокса доложил, что нанятый экипаж готов. Обоих детей и Сейладху, танцовщицу, подняли с постелей. Бейсибские храбрецы сменили пестрые шелка на строгие одеяния жрецов Вашанки, только когда настала пора выезжать из дворца.

Как и следовало ожидать, Нико оказался пьян. Слишком пьян, испугался Молин, чтобы от него была какая-то польза. Жрец наградил его увесистым пинком, который обычно гарантированно поднимал любого пасынка, если он находился в сознании. От вина язык у Нико заплетался, он стал что-то мямлить о колдовстве и смерти, речь его была даже менее понятной, чем у Артона. Ходили слухи, что Роксана похитила у Нико мужское достоинство и привязала к себе пасынка паутиной патологической чувственности. Молин, понаблюдав за ним, понял, что ведьма-ниси украла нечто более важное: зрелость. По кивку жреца бейсибцы потащили безвольного Нико к экипажу.

Оставив их, Молин только теперь обратил свое внимание на перепуганного человечка, которого чересчур настойчиво допрашивали бейсибцы.

— Что он сделал? — вмешался жрец.

— Нарисовал картину.

— Это не преступление, Дженник, даже если она не удовлетворяет вашим эстетическим требованиям.

Приблизившись на шаг, он узнал художника, раскрывшего заговор убийц несколько лет назад.

— Ты — Лало, не так ли?

— Это не преступление, как вы и сказали, господин иерарх, — это не преступление. Я художник, я рисую портреты, рисую лица людей, чтобы поддерживать форму, — так воины тренируется на площадке для занятий.

Однако, несомненно, художник-илсиг боялся, что все же совершил преступление.

— Покажи свою картину, — приказал Молин.

Лало попытался вырваться из рук бейсибцев. но был недостаточно быстр. Пальцы Молина сомкнулись на шее художника. Втроем — Молин, Лало и портрет — они подошли к висящему на экипаже фонарю как раз в тот момент, когда оттуда вывалился протрезвевший трясущийся Нико.

— Никодемус, — сказал Молин, изучая незаконченное смятое полотно, приколотое кнопками к обломанной доске, — посмотри на это.

Живописец изобразил Нико, но не пьяного наемника в кабаке с побеленными стенами. Нет, центральная фигура картины была облачена в древние доспехи и смотрела вперед с большей жизнью и волей, чем обладал сейчас пасынок. И все же не это было самым странным в картине.

Лало запечатлел на ней еще две фигуры, ни одна из которых, ни разу не ступала ногой в «Держи пиво». Одним, выглядывающим из-за плеча юноши, был мужчина со светящимися голубыми глазами и медвяными волосами: таким Молину запомнился Вашанка за мгновение до того, как исчез в бездне между двумя пространствами. Второй была женщина, чей едва намеченный контур странным образом выделялся на черном фоне, затмевая и человека, и бога. Лало прервали, но Молин узнал ведьму-нисибиси, такой была его мать, такой была и Роксана.

Он, все еще разглядывая картину, когда Нико отпустил живописца-илсига. Пасынок заговорил о Гискурасе и Артоне так, словно он один понимал их суть. Дети, заявил Нико, должны получить воспитание в Бандаре — острове в месяце плавания от Санктуария. Когда Молин поинтересовался, как именно предполагается перевезти двух Детей Бури, чье настроение уже движет камни, через просторы изменчивого океана, пасынок ответил весьма туманно.

— Ну, хорошо, они никуда не поедут до тех пор, пока мой напарник Рэндал, которого, как я слышал, захватила Роксана — не вернется ко мне целым и невредимым. Тогда я найду Темпуса и спрошу, что нужно делать, если он, конечно, пожелает ответить, с ребенком-богом, которого вы так бесцеремонно наслали на этот город, у которого и так предостаточно бед. Но в любом случае его решение нисколько не поможет вам. Вы поняли, что я хотел сказать?

Молин понял. И ощутил покалывание внизу спины. Ведовская кровь прихлынула к глазам и кончикам его пальцев. Он увидел Никодемуса так, как его видела Роксана: его маат, его сила и чувства были выставлены напоказ, словно на званом обеде императора — и жрец ощутил голод своей ведовской половины.

Нико, не замечая мучений Молина, продолжал излагать свои требования: Молин должен достать доспехи Ашкелона в Гильдии магов, и тогда Нико вместе с отрядом воинов-жрецов возьмет приступом жилище Роксаны.

— Ты уверен, что этого будет достаточно? — спросил жрец, чей голос сделали сладостно-саркастическим аппетиты ведовской крови.

— Нет. Я освобожу Рэндала, а ваши жрецы должны будут освободить меня. Я вступлюсь за Роксану, выйду один против ваших людей — один против всех, — и вы устроите так, что захватите меня, не причинив вреда, но сделать это нужно правдоподобно. Роксана никак не должна заподозрить, что я сотрудничаю с вами. Она должна думать, что это только ваши с ней дела: сила жречества против ведовства.

— Мы сделаем все, как надо, — уверил жрец.

— Да, и еще. Это должно произойти в полночь перед праздником Середины Зимы — ровно в полночь. Учтите это. Когда имеешь дело с Царицей Смерти, главное — точность.

Молин кивнул, едва сдерживая смешок, его лицо покрылось непроницаемой маской послушания.

— И найдите мне место, где я смогу спрятаться после акции. Пожалуй, подойдет то, где вы будете держать этих детей и их мать. Пора начинать обучение.

Молину потребовались все силы, чтобы смолчать. Что бы не давал человеку маат, но только не чувство юмора. Буревестник слишком полагался на этого пьяного наемника, вкладывая пророчества в его уста. Болтовня Нико пленила Буревестника в Санктуарии, словно муху в паутине. Молин уже чувствовал, как в его голове теснятся близкие и дальние планы. Успех неизбежен, но, к сожалению, был во всем этом один неприятный момент: Молин станет личным врагом Роксаны, а что она предпримет узнав, кто мать жреца, не мог предположить даже Бог Бури.

Нико вновь опьянел. Пытаясь вернуться в «Держи пиво», он наткнулся на экипаж, продолжая бормотать приказы. Бейсибцы хотели было притащить его назад, но Молин махнул рукой:

— Нет, Дженник, пусть идет. Он будет готов, когда понадобится нам снова; такие всегда ведут себя подобным образом.

— Но, Факельщик, — возразил Дженник, — он просит солнце, луну и звезды и не предлагает ничего взамен. Это не та сделка, которую вы описывали во дворце

— Но и не та, какой ее считает он.

Ведовской голод исчез вместе с пасынком. Молин схватился за дверь экипажа, чтобы не рухнуть на землю Дверь распахнулась, Дженник бросился вперед, и у Молина едва хватило духа, чтобы залезть внутрь и сесть напротив детей.

— Во дворец, — приказал он.

Экипаж загремел по неровной мостовой, и Молин закрыл глаза. У него дрожали колени: он был настолько возбужден, что затаил дыхание, чтобы не расхохотаться в истерике. Он прочувствовал мощь ведовской силы, и, хотя она ужаснула его, он совладал с ней. Он купался в чудесах и простоте замыслов, разворачивавшихся в голове, когда под мышкой у него задвигалась картина Лало. С дрожью жрец открыл глаза и отдернул ее от испачканных сладким рук Гискураса. Глаза ребенка горели ярче фонарей

— Хочу.

— Нет, — слабо произнес Молин, сознавая, что да Буревестник не в силах предвидеть желаний Детей Бури.

— Хочу.

Сейлалха, мать Гикураса, попыталась отвлечь его, малыш с силой взрослого мужчины отпихнул ее в угол глаза наполнились страхом, а глаза ребенка — яростью. Факельщик услышал раскаты грома и понял, что это не плод его воображения.

— Курас — нет, — вмешался Артон, беря названого брата за руку. Дети некоторое время смотрели друг на друга, и постепенно свет в глазах Гискураса угас. Вздохнув Молин расслабился, но вдруг понял, что свет перешел в глаза Аргона.

— Он уже наш, отчим. Нам не нужно забирать его, — произнес темноглазый ребенок тоном одновременно утешающим и угрожающим.

Остаток пути они проделали молча: Сейлалха забилась в угол, дети отдались своим мыслям, а Молин изучал тройной портрет.

До праздника Середины Зимы оставалось два чахоточных дня. Молин с удовлетворением констатировал, что его планы нельзя расстроить, и с раздражением пришел к выводу, что пришедшие в действие силы были столь могущественны, что он мог повлиять на них не больше любого другого.

К заходу солнца Факельщик перестал реагировать на водоворот совпадений, окружающих каждый его шаг. Он приложил все свои силы, чтобы помешать Гильдии магов подарить заколдованные доспехи Ашкелона Шупансее в благодарность за позволение вмешиваться в погоду во время праздника. А бейса неожиданно предложила доспехи ему со словами: «Ведь у нас нет Бога Бури и воинов-жрецов, достойных носить их», так что Молин даже задумался, а стоит ли принимать такой подарок. Но в конце концов с благодарностью принял дары — включая позволение именовать Дженника и его друзей-крепышей личной почетной гвардией.

Потом Молин один — не считая портрета Лало — удалился в свою молельню, ожидать, как повернется судьба, зная, что никаких сюрпризов не будет до тех пор, пока в полночь Рэндал не войдет в эту дверь; а потом сюрпризов хватит всем: и богам, и жрецам, и ведьмам, и воинам, и колдунам.

## Робин В. Бейли. СДЕРЖАТЬ ОБЕЩАНИЕ

Конь безумным галопом несся по Губернаторской Аллее. Его дыхание вырывалось большими клубами пара. Холодный промозглый туман сделал предательски скользкими камни мостовой. Со скоростью, угрожавшей сбросить с его спины двух закутанных в плащи всадников, конь завернул за угол на Дорогу Храмов.

С темных ступеней храма Ильса на дорогу выскочила маленькая гибкая фигурка. В стиснутом кулаке блеснул металл. С диким криком фигура выбросила руку вперед.

Конь заржал от ужаса, осел на задние ноги и как вкопанный застыл на месте.

Всадник в седле ругнулся и рубанул мечом нападавшего.

— Сзади, они уже близко! — предостерег второй всадник, крепче обхватив руками талию первого. — Давай же, черт побери!

И снова конь понесся вперед, мимо парка, называемого Обещание Рая, где полуголодные женщины продавали свои тела за цену убогой похлебки. Животное повернуло направо и проскакало вниз по улице между двумя темными зданиями. Впереди замаячили массивные стальные ворота.

Всадник в седле резко натянул поводья и, перекинув ногу через шею коня, соскочил на землю. Второй сполз назад по влажному скользкому крупу, пошатнулся и медленно осел на мостовую.

Капюшон отлетел за спину: рукоятка меча заколотила в неприступные ворота. Голос, полный отчаяния и ярости, кричал:

— Отец! Впусти нас! Дейрн… кто-нибудь… проснитесь!

— Ченая! — Второй всадник неуверенно поднялся на четвереньки, обнажая небольшой кинжал. — Они приближаются!

Четыре человека бежали по улице, размахивая оружием. Когда они приблизились, из теней появились еще трое. Ченая, ругаясь, стремительно повернулась к ним лицом. Одни боги знают, что, черт возьми, им нужно! Слишком много хлопот для простого ограбления. Может, ими движет желание отомстить за двоих своих товарищей.

— Стань позади меня, — приказала Ченая, дергая спутника за руку. Поднеся два пальца ко рту, девушка свистнула и потом позвала:

— Рейх!

Первый из нападавших сдавленно вскрикнул и издал долгий булькающий вопль, пронизанный болью. Он выронил меч и упал на камни мостовой, закрывая лицо руками. Одним меньше. Сокол Рейк поднялся в небо, оставив нападавшему вместо глаз кровавое месиво, сделал небольшой круг и уселся на руку хозяйке. Но та вновь послала его в воздух.

— Извини, не могу держать тебя и сражаться, — выразительно прошептала она. Не оборачиваясь, девушка снова заколотила рукояткой в ворота. — Отец!

Один из нападавших остановился, чтобы помочь лежащему товарищу, остальные бросились вперед. Ченая не могла различить их лиц, но хорошо чувствовала их ненависть.

Ее спутник тоже заколотил в ворота кинжалом.

— Откройте! Во имя всех святых, откройте! Впустите свою дочь!

Сбросив плащ, Ченая выхватила второй меч. С двумя обнаженными клинками она шагнула вперед навстречу нападавшим.

— Ну, давайте, жалкие навозные яйца! — Оружие сверкнуло двойной дугой. — Я не знаю, чего вы хотите, но я сыграю в вашу игру. Попробуйте взять меня, сучьи дети!

Не успела она нанести первый удар, как ворота распахнулись. Шесть полуголых гигантов высыпали на улицу, в их руках сверкала сталь. Преследователи Ченаи на миг застыли на месте, а затем бросились врассыпную, волоча за собой ослепленного товарища. Сырой полумрак быстро поглотил их.

Обернувшись, девушка посмотрела на самого высокого из воинов.

— Дейрн, черт возьми, что здесь происходит? Не успели мы въехать в Санктуарий, как на нас уже дважды напали. Один раз на Караванной площади в конце Главки! О Пути. Потом эти, когда мы проезжали по Губернаторской Аллее. Какие-то сумасшедшие!

Взгляд Дейрна задержался на лице девушки чуть дольше, чем позволяли приличия, и воин, пожевав губу, вздохнул с видимым облегчением.

— О политике позже, госпожа, — наконец сказал он, пропуская в ворота Ченаю и ее закутанного в плащ с надвинутым на лицо капюшоном спутника. Проверив, хорошо ли заперты ворота, он продолжил:

— Со времени вашего отъезда дела в городе приняли совсем плохой оборот. Но об этом потом, сначала вы должны повидаться с отцом, Лован Вигельс едва не слег от беспокойства. — Дейрн озабоченно сдвинул брови. — Вы обещали возвратиться до начала зимы.

— Неотложное дело, — в оправдание ответила Ченая, избегая смотреть ему в глаза.

Она снова вытянула руку. В свете факелов, освещавших внутренний двор, блеснули металлические кольца маники. Девушка свистнула. В темноте невозможно было разглядеть птицу, девушка лишь услышала мягкие взмахи крыльев и ощутила щекой поток воздуха, когда Рейк занял привычное место на запястье. Ченая накинула ему на лапу поводок, который отцепила от пояса, и, достав из кармашка колпачок, закрыла соколу глаза. А потом передала его Дейрну.

— Прикажи почистить ему когти. Немедленно. — Ченая потрепала птицу. — Один из бандитов на его счету. Нельзя дать крови свернуться. И пусть кто-нибудь позаботится о бедном коне. Он так долго нес нас двоих.

Взяв своего спутника за локоть, Ченая повела его через двор. Дейрн, быстро отдав распоряжения, последовал за ними. Проходя по двору, девушка обратила внимание на то, как быстро ведутся восстановительные работы. Местные жители называли имение «Край Земли», почему — одному черту известно.

Из открывшейся двери выплеснулся свет. Войдя в просторный вестибюль, Ченая оглядела широкую лестницу, идущую вдоль стены. На верху ее стоял Лован Вигельс. На лице его было написано облегчение оттого, что снова видит дочь, хотя он и старался выглядеть грозным.

По бокам его стояли два гладиатора, бывшие воры Дисмас и Гестус. В это смутное время Лован не должен был оставаться без охраны. Наметанный глаз Ченаи разглядел еще один силуэт, который торопливо скрылся за колонной. Похоже, женский.

Спустившись на несколько ступенек, Лован остановился.

— Ты отсутствовала гораздо дольше, чем обещанные три месяца, дочь. — В его голосе звучали жесткие нотки, которые все же не могли скрыть глубокую радость. — Ты нарушила свое обещание. — Не в силах больше сдерживаться, он раскрыл объятья. — Добро пожаловать домой.

Расстегнув пояс с оружием, Ченая бросила его к подножию лестницы и, взбежав по ней, обвила шею отца руками, прижавшись к его плечу. Последние месяцы плохо сказались на его внешности. Он словно поник и похудел, на щеках играл нездоровый румянец.

— Ты слишком много нервничал! — с укором шепнула Ченая.

— Что, значит, нервничал? — спросил отец, и в голосе его прозвучало недовольство. — Все так изменилось, Ченая. В городе царит беззаконие. Черт, да во всей империи. Откуда мне было знать, что ты не гниешь где-то в сточной канаве?

— Прости, отец, — искренне сказала девушка. — Я ничего не могла поделать. Ты же знаешь, я бы вовремя вернулась домой, если б могла.

Этого было достаточно, ее тон сделал ненужными другие слова. Она сожалела, что пришлось причинить отцу боль — Ченая знала, он беспокоился, — но она уже не маленькая и не потерпит, чтобы с ней обращались как с ребенком — пусть даже это ее отец. Она хотела было напомнить ему об этом, но женщина на верхней площадке вновь привлекла ее внимание.

Изумление отразилось на лице девушки, когда она узнала ее. Вот это номер, неужто отец наставляет рога сводному брату?

— Добрый вечер, госпожа Розанда, — величественно произнесла она, скрывая усмешку. — Как поживает дядя Молин?

Робкая застенчивая улыбка Розанды сменилась выражением бесконечного смущения. Вспыхнув, она скрылась из глаз.

Дочь подмигнула отцу.

— Пышные сиськи помогают тебе отрешиться от дурных мыслей, а?

Лован постучал пальцами ей по лбу.

— Не дури, дитя мое. Они с Молином разъехались, и твоя тетя немного не в себе. Она поживет здесь несколько дней, пока не соберется с мыслями.

— О, Ясный Свет! — воскликнула Ченая, картинно прижимая руку к сердцу. — Должно быть, она совсем заела Дейрна советами по ведению домашнего хозяйства.

— Вовсе нет, госпожа, — откликнулся с нижней площадки Дейрн.

— Она и в самом деле очень помогает, — продолжал оправдываться Лован Вигельс, — взяла на себя руководство восстановительными работами. — Положив руку на плечо дочери, он заставил ее встретиться с ним взглядом. — И прошу тебя вести себя с ней учтиво. Что бы ты ни думала о Молине, Розанда — знатная дама и гостья в нашем доме. Возможно, в голове у нее гуляет ветер, но сердце наполнено любовью. — Внезапно улыбнувшись, он провел рукой по светлым локонам Ченаи. — Она очень любит тебя и считает, что ты единственная истинная ранканка, оставшаяся в этом городе… помимо нее самой, разумеется. — Он увлек дочь за собой. — А теперь садись к очагу и расскажи о своем путешествии.

Ченая заколебалась.

— Знаешь, у нас есть еще гости, кроме Розанды. — Она указала на своего спутника, терпеливо ожидавшего у двери. — Я тоже кое-кого привела в дом.

Продолжая сжимать обнаженный клинок, ее спутник откинул непромокаемый капюшон и угрюмо оглядел собравшихся. Волна черных непокорных волос упала на лоб, частично закрыв классические черты красивого лица, огрубевшего и исхудавшего.

Лован Вигельс побледнел и в почтении склонил голову перед невысокой молчаливой женщиной.

— Пожалуйста, проходите! — сделал он рукой приглашающий жест. — Сюда, поближе к огню!

Но Ченая оборвала его:

— Подожди, отец. Она устала и нуждается в ванне! Пусть Дейрн приготовит ей комнату рядом с моей. — Она посмотрела на свою спутницу, и та вернула ей взгляд. Завтра она начнет новую жизнь.

Дейрн прикоснулся к плечу женщины, чтобы проводить ее по лестнице в комнату. С быстротой гадюки та стряхнула его руку и, стремительно повернувшись, плюнула в гиганта. Сверкнул кинжал.

— Дафна!

Резкого оклика Ченаи оказалось достаточно. Крохотное оружие застыло в воздухе. Ченая и Дейрн обменялись быстрыми взглядами. На самом деле опасность угрожала Дафне. Дейрн был одним из лучших гладиаторов Рэнке и с легкостью отразил бы эту попытку нападения. Что хорошего в том, если он сломает Дафне запястье.

— Он не прикоснется ко мне! — вскрикнула Дафна. — Ни один мужчина больше не прикоснется ко мне. — Она гордо выпрямилась, и зловещая улыбка скривила ее рот. — Если я сама не захочу этого.

Она картинно провела острием кинжала по своему большому пальцу и, не глядя на Дейрна, обошла Лована Вигельса, поднялась по лестнице и скрылась в том же направлении, что и Розанда. Дейрн на почтительном расстоянии последовал за ней.

— Она наполовину сошла с ума, — тихо проговорила Ченая, покачивая головой.

Лован Вигельс поднял бровь.

— На какую половину?

***

Час спустя Лован вновь заключил дочь в объятия, угостив ее кубком подогретого вина. Девушка радостно приняла и то и другое, пригубила вино и уселась на один из двух массивных стульев, стоящих напротив камина. Она наскоро вымылась и переоделась в мягкое голубое платье. Походный костюм из грубой кожи, что служил ей много месяцев верой и правдой, наконец-то был забыт.

— Отец, я действительно старалась сдержать обещание. — Поставив кубок на подлокотник, Ченая устало потянулась. — Я очень старалась.

Уставившись в огонь, она обрела некоторое спокойствие в танцующих языках пламени и сделала еще один глоток. Вино согрело ее.

— Все в порядке, дитя мое, — утешил ее Лован. — Лишь бы у тебя было все хорошо. Просто я очень беспокоился. — Отпив вина, он внимательно посмотрел на дочь. — Где ты нашла Дафну? И что с остальными членами семьи императора?

Ченая медленно покачала головой. Ее мысли наполнились воспоминаниями о минувшем путешествии.

— Не знаю, — наконец сказала она. — Они или мертвы, или очень хорошо спрятались из страха перед Тероном. — Она посмотрела на отца. — Правда, на пути сюда я случайно оказалась в Азеуре (это с другой стороны Серых пустынь) и кое-что там обнаружила.

Ченая рассказала ему о таверне, в которой ей пришлось заночевать. Перед сном она спустилась в зал, там шла игра в кости. В кои-то веки Ченая не играла сама, а с любопытством наблюдала. Ставки были высокие, и вот, когда у одного из игроков закончились деньги, он достал из кармашка на поясе кольцо.

— Это была царская печатка, — сказала девушка, протягивая руку, чтобы показать надетый на палец перстень, — такая же, какая есть у тебя, меня, Молина, Кадакитиса и всей императорской семьи. И она была настоящей.

Ченая подождала, пока игрок не спустил и его, а затем последовала за ним, когда он пошел на выход. Не было необходимости рассказывать отцу, как она заманила его в переулок и убедила заговорить. Лован не одобрил бы этого.

Допив остатки вина, Ченая, попросив еще, протянула кубок. Лован встал, достал с каминной полки бутылку и наполнил его.

— Сукин сын время от времени продавал свой меч. Где-то год назад он участвовал в нападении на караван из Санктуария в Рэнке, когда тот пересекал пустыню.

— Дафна и наложницы принца, — догадался Лован, наполняя свой кубок, — бежавшие от нашествия бейсибцев.

Ченая кивнула:

— Они должны были убить женщин. Но вместо этого, увидев возможность заработать еще, продали их за пределы империи.

Лован резко обернулся, облив рукав красным вином.

—  — Продали?

Ченая полностью разделяла его гнев. Да, она недолюбливала Дафну, которая вечно скулила и жаловалась. И все же такой участи она не заслуживала.

— Этих людей нанял кто-то, — продолжала Ченая, — здесь, в Санктуарии.

Облокотившись на камин, отец пожевал губу, рассеянно вращая в руке кубок.

— Этот человек сказал тебе, кто?

— Не думаю, что он знал, — нахмурившись, ответила девушка. — А если и знал, то предпочел умереть с этой тайной. — Отпив еще, она облизала уголки рта. — Но он сказал мне, куда продали женщин. Вот почему я задержалась, отец. Мне пришлось завернуть на остров Мусорщиков.

Прикрыв глаза рукой, Лован пробормотал проклятие.

— Я могу постоять за себя! — отрезала Ченая прежде, чем он успел сказать что-то еще.

Она не нуждалась в рассказах о том, какой адской дырой, по слухам, является остров Мусорщиков. Она убедилась в этом лично, побывав среди отбросов человечества, обитающих там.

— Я купила место на судне и поплыла туда вместе с Рейком. Любопытным говорила, что спасаюсь бегством от зверств Терона. Это было нетрудно. После пары стычек большинство попутчиков оставили нас в покое. — Она подмигнула. — Ты же знаешь, как сурово выглядит сокол. Потребовалось несколько дней на то, чтобы отыскать ее, — продолжала Ченая, сделав еще глоток. — Как выяснилось, она была изюминкой в одном особенно гнусном публичном доме, ориентированном, скажем так, на своеобразные вкусы. — Умолкнув, она зловеще улыбнулась. — Темпусу Тейлзу это понравилось бы.

Ченая покачала головой, гадая, что стало с этим мясником, и улыбка на ее лице погасла. Взглянув на отца, Ченая протянула пустой кубок, чтобы он поставил его на каминную полку.

— Уверена, что ты знавал мужчин, которые получали удовольствие только тогда, когда жертва отчаянно сопротивлялась. Таких владелец заведения отсылал к Дафне.

Ченая обвила плечи руками. Несмотря на тепло от очага, от оживших воспоминаний об острове Мусорщиков по спине у нее побежали мурашки.

— Ее держали в запертой комнате. Отец, она сплошь была покрыта синяками и царапинами. До сих пор покрыта ими. Каждый раз она отбивалась зубами и ногтями. Но добилась только славы и великого множества клиентов, намеревавшихся укротить ее.

Ченая поежилась.

Лован Вигельс в третий раз наполнил кубок и прямо-таки всучил его ей. Затем спросил довольно спокойно:

— Ты убила хозяина?

— Мне не представилось такой возможности.

Сделав один глоток, девушка поставила кубок на подлокотник. Она пришла сюда не затем, чтобы напиться, с рассветом ее ждали дела. Ей потребуется трезвая голова.

— Но много крови пролилось, когда я освобождала ее. Кое-кто из клиентов попытался встать у нас на пути. А как только Дафна заметила своего тюремщика, она выхватила у меня кинжал и бросилась на него с криком, от которого, клянусь, у меня до сих пор бегают по коже мурашки! Мерзавец не успел даже вскинуть руки. Представь себе, она разрезала его на куски, словно сладкий пирог. Мне пришлось силой тащить ее к пристани, пока весь остров не набросился на нас. Я хорошо заплатила капитану, и судно уже ждало нас.

— Где она сейчас? — тихо спросил Лован.

— Розанда вызвалась искупать ее. Вероятно, это первая ванна, которую Дафна принимает со времени своего пленения. Кстати, о тете Розанде: ты не сможешь занять ее чем-нибудь на несколько дней? Хорошо занять? Я не хочу, чтобы она распространяла слухи о возвращении Дафны. Это удовольствие я оставлю для себя.

Лован нахмурился.

— Теперь понимаю. Дафна — просто орудие в твоих руках, не так ли? Еще один шип, который ты вонзишь в бок Шупансее?

Иногда Лован Вигельс раздражал свою дочь, особенно когда точно понимал ее побуждения. Ченая вынуждена была признать, что действительно намеревалась насладиться видом бейсы, когда та узнает о Дафне, но отцу не следовало подтрунивать над этим.

— Ты в какой-то мере прав, — застенчиво призналась она. — Эта бейсибская сука задергается, как рыба на крючке. — Засунув мизинец в уголок рта, Ченая проиллюстрировала свои слова. — Но замыслы мои гораздо глубже, ты поймешь со временем. — Передумав, она сделала еще глоток. — Я рада, что спасла Дафну. Ни одна женщина не должна страдать так, как страдала она. Я пообещала найти того, кто ответственен за нападение на караван.

Откинувшись на спинку стула, Лован встретил взгляд дочери поверх края кубка. Отблески огня замерцали на полированном металле и как-то странно отразились в ее глазах.

— Пообещала кому? — осторожно спросил Лован.

— Дафне, — спокойно ответила Ченая, — и себе.

Лован закрыл глаза. Какое-то время спустя девушка подумала, что он заснул. Но нет, вот он зашевелился и произнес:

— С чего ты начнешь? Прошло больше года.

Все долгие недели пути Ченая размышляла над этим. Нет смысла просить церберов провести расследование. Еще до ее отъезда эти бездельники, похоже, заперлись в гарнизоне и не показывали носы оттуда. К тому же нельзя исключать возможность того, что один из них мог быть замешан в этом деле. Разумеется, им было известно об отбытии каравана. Но это знали все во дворце. Да и, честно говоря, любой, следивший за дворцовыми воротами. А значит, каждый житель Санктуария. Для того чтобы найти ответы на свои вопросы, ей потребуется помощь, и мысленно Ченая уже определилась.

Разумеется, Лован Вигельс не одобрил бы ее решение, поэтому ему она сказала только одно:

— У меня есть план, отец.

***

Ченая проснулась на рассвете, поспав всего два часа. Можно было понежить себя и подольше, но ее ждали дела. Она обещала Дафне новую жизнь. И эта жизнь начиналась сегодня.

Прежде чем девушка успела потянуться и вылезти из постели, в спальню, тихонько постучав, вошла Розанда, держа в руках поднос с завтраком. Откинувшись на спинку кровати, Ченая изумленно наблюдала, как знатная дама расстелила перед ней белую скатерть и поставила на нее поднос, на котором были тарелка с ломтями холодного жаркого, свежий хлеб и деликатес — апельсин из Энлибара, а также кувшин с водой, чтобы вымыть руки.

— Тетя Розанда, — запротестовала Ченая, — в этом не было необходимости. В доме за всем следят мужчины, да мы и сами вполне способны позаботиться о себе.

Розанда перебила ее:

— Мне вовсе не трудно. Я так давно не была на кухне. А сегодня утром сама испекла этот хлеб. — Вспыхнув, она отвела глазах — Я думала, уже позабыла, как это делается, — раньше обязанностью каждой ранканки было печь хлеб, но мы забыли советы предков, и неудивительно, что империя рушится.

Розанда повернулась, собираясь уйти, но Ченая поймала ее за руку.

— Розанда, — произнесла она доверительным тоном, — что произошло у вас с дядей Молином?

Лицо женщины опечалилось, но она гордо выпрямилась.

— Ченая, независимо от того, что я долго живу в этом городе воров, — ее глаза сузились в щелки, — я по-прежнему ранканка. И не могу пренебречь традициями. — Розанда начала оттирать какое-то невидимое пятнышко со своей ладони. — А Молин забыл обо всем. Рэнк ничего для него не значит. Он якшается с бейсибскими стервами. Он отвернулся от наших богов и наших обычаев.

Она в отчаянии вскинула руки, и ее глаза увлажнились.

— Я просто не могла больше оставаться с ним. Мне по-прежнему принадлежат все поместья и титулы. Но в какой-то момент я поняла, что должна покинуть дворец

Со всеми его интригами. Ты и Лован Вигельс — единственные родственники, которые есть у меня в этом городе, поэтому я и пришла сюда.

Нагнувшись, она ласково провела рукой по волосам Ченаи.

— Ты и твой отец — лучшие из ранканского общества, идеалы которого мы храним. Время от времени мне требуется общение с вами, чтобы напомнить себе, кто я такая.

Наступил черед Ченаи залиться краской. Возможно, ей уже давным-давно следовало понять свою тетку. Может быть, та и казалась легкомысленной, но в ней была подкупающая доброта.

— Благодарю вас, тетя, — просто ответила Ченая. И вдруг решила открыться Розанде. — Я попросила отца найти способ задержать вас здесь на некоторое время…

Розанда улыбнулась слабой терпеливой улыбкой.

— Чтобы я не рассказала о Дафне?

Ее слова поразили девушку. Оказывается, тетка не менее проницательна, чем отец. Розанда все больше и больше удивляла ее.

— Можешь, не беспокоится, — пообещала ей тетка. — Стены дворца вздрогнут, когда эта новость достигнет ушей бейсы. Ты собираешься привести ее на праздник Зимней Бей?

Взяв апельсин, Ченая очистила его, отломила дольку и отправила в рот.

— Праздник? — спросила она с едва скрываемым любопытством.

У нее в голове только начал складываться забавный план, и девушка еще не решила, как и когда откроет Дафну ничего не подозревающему Санктуарию.

— Бейса устраивает пышные празднества в честь сезонного изменения их рыбьей богини, — снова улыбнувшись, подмигнула Розанда. — Они связывают середину зимы не с солнцем, а с луной. С нашими-то праздниками уже давно покончено. Во дворце соберутся буквально все, кто хоть что-то из себя представляет.

Ченая спрятала усмешку, отпивая из кубка воду.

— Еще раз спасибо, тетя Розанда. Я в долгу перед вами.

Женщина, едва сдерживая хихиканье, кивнула с деланной серьезностью. Тетка пошла к выходу, и Ченая обратила внимание, что походка ее определенно стала тверже.

Когда дверь закрылась и девушка осталась одна, она наконец соскочила с кровати. Ченая любила праздники, и этот будет как нельзя кстати. О боги, какое наслаждение она получит! Подойдя к окну, она глубоко вдохнула свежий воздух и устремила взгляд к поднимающемуся на востоке солнцу. «Благодарю тебя, Светлый Отец!» — начала она молитву.

Закончив, девушка быстро облачилась в короткую бойцовскую накидку красного цвета, затянула вокруг пояса широкий кожаный ремень, клепанный золотом, надела белый плащ, сандалии, завязала узлом на затылке волосы и водрузила на голову золотой обруч — символ ее бога.

На территории поместья, посредине между домом и рекой Белая Лошадь, Ченая со своими гладиаторами соорудила площадку для тренировок. По столичным меркам она получилась грубой. Мест для зрителей не было, зато имелся полный набор тренажеров, включая чугунные гири, и даже усыпанная песком арена для борьбы. Из всех домочадцев только Логан Вигельс не участвовал в продолжительных ежедневных тренировках.

Восемь воинов и Дафна были уже там. На песке Гестус и Дисмас сражались боевым оружием, нанося друг другу удары, не причинявшие вреда лишь благодаря умению и ловкости соперников. Для непосвященного глаза это казалось апофеозом долгой жестокой и кровавой вражды.

Ченая одобрительно кивнула.

Эта восьмерка была лучшим, что сотворили арены Рэнке. И хотя больше не было толпы, ради которой стоило драться, не было ставок и кошельков, но будь она проклята, если позволит пропасть результатам долгих тренировок.

Дафна стояла рядом с Дейрном и внимательно рассматривала набор гирь. Одета она была как Ченая, только без кожаного пояса. Этой чести удостаивались лишь те, кто провел на арене смертельную схватку. А Дафна не сражалась еще ни разу. Правда, глядя на царапины и ссадины на ногах молодой женщины и вспоминая, как лихо расправилась она со своим тюремщиком, Ченая не могла не подумать, что немного времени пройдет до того, как Дафна наденет пояс опытного воина. Молодая женщина внимательно слушала наставления Дейрна, объяснявшего технику упражнения, и, когда он закончил, безропотно взяла тяжелые гири. От напряжения лицо ее исказилось, но она безупречно выполнила подход.

— Ты уверена, что это именно то, что ты хочешь? — спросила Ченая, присоединяясь к ним. — Вставать с рассветом каждый день, работать до кровавого пота, пока не заноет все тело, покрьвшись потертостями в таких местах, о существовании которых ты даже не задумывалась? Это не жизнь для знатной ранканской дамы.

Безукоризненно выполнив еще один подход, Дафна отложила гири в сторону и не мигая встретила взгляд Ченаи. Солнце блестело в ее темных глазах, отсвечивая от черного глянца волос. Девушка показала на раны на своих ногах.

— У меня нет такого места, которое уже не кровоточило бы или не было покрыто синяками.

Подойдя к стенду, она взяла старый меч. Рукоятка оказалась слишком большой, лезвие слишком длинным, но для Дафны это не имело значения.

— Ведь ты тоже дама, Ченая, — сказала она, и слова ее прозвучали обвинением. — Однако ты убила полдюжины мужчин, чтобы вытащить меня из этого Ада на острове Мусорщиков, и еще шестерых на пристани, перед тем как мы убрались оттуда. В довершение ты спасла нас от этих людей вчера ночью. И спрашиваешь, хочу ли я этого? — Подняв меч, она покачала им так, что на остром лезвии заиграл солнечный свет. — Кузина, это свобода, которую я держу в своей руке! С ним можно идти куда угодно, получить все, что пожелаешь. Ни один мужчина не посмеет прикоснуться к тебе, если ты этого не захочешь. Никто не будет приказывать. Никто не испугает. Да. Я хочу этой свободы, Ченая. Хочу и добьюсь ее!

Ченая долго хладнокровно изучала Дафну, гадая, какую же дверь она вот-вот откроет перед этой молодой женщиной. Дафна была лишь несколькими годами моложе ее, но бездна опыта разделяла их. Однако теперь в глазах Дафны горел огонь, которого не было раньше. Еще раз бросив взгляд на царапины и синяки девушки, Ченая приняла решение.

— Хорошо, я буду обучать тебя, как тренировала бы простого раба или вора, купленного для арены. Когда ты выйдешь в этой одежде на поле, ты станешь значить для меня меньше последнего из моих людей. И будешь в точности делать то, что тебе прикажут, Дейрн, я или любой из них. А если откажешься, тебя будут бить до тех пор, пока ты не выполнишь то, что от тебя требуется. Это сломит твой дух или же сделает тебя крепче, чем когда бы то ни было. Молю бога, чтобы произошло последнее. Если будешь стараться, ты научишься всем приемам и навыкам, которыми только может овладеть гладиатор, и к тому же у лучших учителей. — Ченая обошла вокруг своей новой ученицы. — А сделает ли это тебя свободной…

Посмотрев в лицо Дафне, она пожала плечами. Существует много различных видов свободы и страха. Но Дафна должна постичь их сама.

— А теперь скажи, что ты согласна на мои условия. Поклянись в этом перед Светлым Отцом, самим Саванкалой.

Дафна прижала меч к груди. Солнечный свет, отразившийся от лезвия, залил янтарным сиянием черты ее лица.

— Клянусь Саванкалой, — истово ответила она, — что я буду работать вдвое напряженнее, чем самый лучший твой боец. Но ты не будешь меня бить. Никто не будет бить меня.

Ченая подавила понимающую усмешку. Сейчас просто обещать такое. Но потом, когда мышцы заноют, тренажеры швырнут ее оземь, после первого перелома или первого проникновения в тело острой стали — будет ли ее желание столь же сильным?

— Тогда слушай внимательно Дейрна, Он будет отвечать за твой ежедневный распорядок. Из всех мужчин, с которыми я когда-либо билась на арене, лишь он один смог достать меня. — Ченая показала бледный шрам, идущий вдоль всей левой руки. — Не могла ее согнуть почти месяц. Лекари даже опасались, что я останусь без руки. К счастью, боги отнеслись ко мне благосклонно.

Дафна хихикнула.

— А до меня дошли слухи, что ты никогда не проигрываешь.

Ченая нахмурилась. Она сама подпитывала эти слухи, чтобы запугать противников. Впрочем, они были правдой, хотя только она и Молин Факельщик знали обстоятельства ее отношений с Саванкалой. По правде сказать, Ченая просто не могла проиграть.

Появилась возможность преподать Дафне первый урок.

— Возможно, это и правда, Дафна, — сурово произнесла девушка. — Но никогда не проигрывать — это не значит всегда побеждать. И помни, даже победа может стоить очень дорого. Ты должна быть уверена, что хочешь заплатить за нее.

Она повернулась, чтобы уйти, но Дафна удержала ее.

— Я дала тебе клятву, и на этой площадке во время занятий я буду называть тебя Учитель, как все другие. — Глаза молодой женщины вспыхнули, и она крепче стиснула рукой запястье Ченаи. — Но ты тоже поклянись, прямо сейчас, что не забудешь о своем обещании.

Спокойно, но твердо Ченая высвободила руку.

— Я уже обещала тебе. Сегодня я начинаю поиски.

— Мне нужно имя, Учитель, — прошипела Дафна, делая ударение на почтительном обращении. — Мне нужно горло, которое можно будет стиснуть руками. И как можно скорее.

Небрежно протянув руки, Ченая схватила тунику Дафны и легко приподняла женщину так, что она только кончиками пальцев касалась земли. И приблизила к ней свое лицо, чтобы та почувствовала ее дыхание.

— Не пытайся угрожать мне, даже завуалировано, — предупредила Ченая. — И не пытайся играть со мной.

Опустив Дафну на землю, она дала знак Дейрну продолжать занятия.

— А теперь давай за работу. И настройся на то, чтобы позволить Дейрну прикасаться к себе. Каждый день он будет массировать тебе мышцы, прогоняя усталость. — Она подмигнула. — А через четыре дня мы с тобой отправимся на прием.

— Куда? — подозрительно спросила Дафна.

— Во дворец губернатора, — беззаботно ответила Ченая. — Куда еще можно ходить в этой дыре?

После этого она взяла в оружейной манику, пояс и меч и вызвала на бой Гестуса и Дисмаса одновременно.

***

В поддень, собираясь выйти на улицы города, она снова переоделась в кожу. На перевязи висел меч, два кинжала покоились в ножнах на бедрах. Чтобы спрятать лицо и укрыться от леденящего холода, Ченая надела плотный плащ с капюшоном.

При дневном свете довольно много народа отваживалось выйти на улицы. Очевидно, различные группировки, раздиравшие город, ограничивали свою деятельность ночной порой. Это устраивало Ченаю. У нее и так было много забот, чтобы отвлекаться по мелочам на фанатиков с безумными глазами.

Двери храма ранканских богов были отворены настежь. Ченая поднялась по мраморным ступеням и вошла внутрь. У входа она задержалась и, откинув капюшон, осмотрелась. Сооружение было величественным, однако от него веяло какой-то странной незавершенностью. Внутреннее помещение освещалось сотнями масляных светильников и факелов. Ослепительный солнечный свет заливал главный алтарь, посвященный величию самого Саванкалы. Над алтарем, отбрасывая блики по всему помещению, горел и переливался огромный диск из полированного золота.

По обе стороны от него располагались меньшие алтари Сабеллии и Вашанки. Столь же красивые и искусные, они освещались лишь рукотворным светом. За ними высились великолепные фигуры богини и ее сына. Но фигуры главного бога не было. Человек может смотреть на луну и звезды, он может увидеть молнию. Но кто в состоянии лицезреть Гром и чьи глаза в состоянии вынести ослепительный блеск лика Самого Светлого Отца?

Когда девушка приблизилась к залитому солнцем алтарю, навстречу ей вышел молодой послушник в белых одеждах. Воздав подобающие почести богу, Ченая зажгла благовонную палочку, предложенную молодым жрецом. Наблюдая, как дым поднимается к куполу, произнесла тихие слова молитвы.

Когда палочка догорела, Ченая обратилась к послушнику:

— Вы не передадите Рашану, что я здесь?

Тот учтиво поклонился.

— Он ждет вас, благородная Ченая.

С этими словами он оставил ее, скрывшись в хитросплетении коридоров.

Рашан, прозванный Оком Саванкалы, появился почти тотчас же. Это был седой старик с резкими чертами лица. Да, подумала девушка, нелегок путь по жреческой иерархической лестнице. Рашану потребовались многие годы на то, чтобы получить это положение и сан. До прибытия Молина Факельщика именно он являлся Верховным жрецом ранканской веры в этой части империи.

Жрец приблизился, поглаживая седую бороду, в его глазах сверкнула редкая искорка.

— Госпожа, — сказал он, беря девушку за руку. Опустившись на одно колено, он прикоснулся губами к кончикам ее пальцев. — Мне передали, чтобы я ждал вас.

Ченая подняла его на ноги.

— О, и кто же?

Рашан поднял палец к солнечному свету.

— Он посылает знамения. Нельзя сделать и шага, о котором Он бы не знал.

Ченая рассмеялась.

— Рашан, вы переполнены благоговением.

— Дитя мое, вы должны принять волю Его, — настойчиво произнес он. — Вы — Дочь Солнца, хранитель и спаситель ранканской веры.

Ченая снова рассмеялась.

— Вы по-прежнему настаиваете на этом? Взгляните на меня. Я из плоти и крови. Я не жрица, и уж тем более не богиня. Сколько бы ни было у вас видений, ничего не изменится. Я — дочь Лована Вигельса, и не более того.

Рашан вежливо склонил голову.

— Со временем вы убедитесь в ином. Не мне спорить с дочерью Саванкалы. Как судьбе угодно будет — примете вы наследство или отвергнете его.

Пройдя к алтарю Вашанки, жрец остановился перед ним, и плечи его опустились.

— Но в пантеоне зияет Пустота. Вашанка умолк и не отвечает на молитвы. — Он указал на девушку пальцем. — Вот что я хочу сказать вам, Ченая. Если что-то случилось с сыном Саванкалы, значит, наступила пора, когда взять на себя ответственность придется Его дочери.

— Довольно! — оборвала его девушка. — Говорю вам, Рашан, это граничит с богохульством. Прекратите!

Она умолкла, взяв себя в руки. Когда Рашан первый раз высказал это предположение, она так перепугалась, что нельзя было и описать. Ее саму посещали видения от Святого Отца, и она знала их силу. Однажды Саванкала обещал ей красоту, дал гарантию, что она никогда не будет терпеть неудачу в любых начинаниях, и открыл ей то, как она умрет. Все за один раз. А теперь видение явилось Рашану! И если оно истинно — если это действительно послание от Светлого Отца… Зажмурившись, Ченая запретила себе думать об этом. Ну, конечно же, это видение — обман. Не более чем подпитываемый страстным желанием сон старого жреца, наблюдающего закат империи.

— Вы подумали над тем, о чем я просила во время нашей последней встречи? — спросила Ченая, меняя тему разговора. — Теперь, когда улицы стали так опасны, медлить больше нельзя. Вы знаете, я проходила много раз и всегда натыкалась на запертую дверь.

Рашан поднял руку.

— Я построю вам маленькую часовню, — сказал он. — Чего бы вы ни попросили, Рашан выполнит все.

— А как насчет дяди Молина? — заговорщицким тоном проговорила она.

Похоже, Рашан хотел плюнуть, но, вспомнив, где находится, осенил себя знамением.

— Молин Факельщик больше не имеет власти в этом доме. Ваш дядя отвернулся от ранканских богов. От него веет зловонием темных связей с чужеземными божествами. Я и другие жрецы решили устроить молчаливый бунт.

Жрец говорил не скрывая гнева, точно произносил приговор преступнику.

— Я построю вам часовню и освящу ее. Но к Молину никто не обратится даже за советом.

Ченая едва сдержалась, чтобы от радости не обвить руками шею старика жреца. Она ликовала при виде того, как другие бросают вызов ее дяде. Слишком долго его замыслам и планам никто не перечил. Оказывается, божественное правосудие все же существует.

— Постройте ее на берегу Белой Лошади на границе нашего поместья, — распорядилась девушка. — И пусть она будет небольшой — скромный семейный алтарь.

Рашан снова кивнул.

— Но вы должны представить план.

— Что? — изумленно уставилась на него Ченая. — Ведь я же не зодчий!

— Механикой и архитектурой займусь я, — заверил ее жрец. — Но это вы Дочь Солнца. Основа проекта должна выйти из ваших души и сердца.

Ченая вздохнула и вспомнила о другом деле. Уже вечерело, и, видят боги, она не хотела заставлять беспокоиться своего отца. Девушка с благодарностью стиснула руки старого жреца.

— Я составлю план, — сказала она, радуясь еще одной задаче, которую предстоит решить. — Мы начнем завтра же. Холод не помеха. Благодарю вас, Рашан.

Она натянула капюшон, скрыв лицо, и приготовилась уйти. Но у дверей остановилась и окликнула жреца:

— И больше никаких видений!

Когда девушка вновь очутилась на улице, изо рта у нее вырвались маленькие облачка пара. Она не планировала так долго пробыть у Рашана. Свет дня угасал; на город опускался серый саван. Ченая поспешно миновала Дорогу Храмов и свернула на Губернаторскую Аллею, настороженно оглядев то место, где прошлой ночью они с Дафной подверглись нападению. Сегодня все было тихо, тени и подъезды домов, казалось, не несли в себе угрозы. Свернув на Ткацкую улицу, девушка пересекла Тропу Денег. Наконец-то она у цели.

Толкнув незапертые ворота, она приблизилась к массивным деревянным дверям, и сам воздух, казалось, стал неестественно холодным. Ченая постучала. Изнутри не донеслось ни звука. Девушка посмотрела на странные каменные изваяния, что стояли по обе стороны от дверей. От них исходила какая-то необъяснимая угроза. Статуи отбрасывали непроницаемые тени туда, где стояла Ченая, закрывая собой заходящее солнце. Но девушку трудно было испугать.

Когда она постучала второй раз, двери отворились.

Навстречу никто не вышел, и она шагнула внутрь. Повинуясь волшебству, двери закрылись, оставив девушку в мягко освещенной прихожей.

— Инас Йорл? — позвала она.

Слова откликнулись гулким эхом. Пожевав губу, Ченая двинулась в дом. Все вокруг казалось древним, покрытым вековой пылью. Великолепные образцы искусства и ремесел были наполовину скрыты паутиной. В воздухе витал запах гнили и плесени. Сморщив нос, девушка прошла еще одну дверь и остановилась, оказавшись в центре комнаты. По спине побежали мурашки. Это была та самая комната, из которой она только что вышла.

— Инас Йорл! — сердито крикнула девушка. — Не играй со мной свои колдовские штучки. Я хочу поговорить.

Она умолкла, ожидая ответа.

— Я слышала, у тебя был слуга, — нетерпеливо продолжила она. — Пришли его, чтобы он проводил меня к тебе, или выйди сам. Я подожду здесь.

Ченая упрямо скрестила руки, когда в другом конце комнаты отворилась дверь. Девушка, поколебавшись, вздохнула.

— Ну хорошо. Раз это тебя забавляет.

Она вошла в дверь и опять оказалась в той же комнате.

— Много я о тебе слышала, Инас Йорл, — пробормотала Ченая, — но, что ты зануда, не знала.

Вновь отворилась дверь напротив. К облегчению девушки, за ней оказалась другая комната. Запах плесени исчез, сменившись сильным ароматом благовоний. Вместо мягкого света светильников пылали красные факелы. Новая комната оказалась гораздо просторнее, заставленная книжными полками и старинной мебелью. Толстые ковры устилали пол. В углу аппетитно пыхтел большой самовар.

В дальнем конце комнаты на возвышении стояло массивное кресло. В нем, развалившись, сидела фигура, полностью скрытая просторным плащом.

— Я привык, — обратилась к Ченае фигура, — что большинство людей дрожит в моем присутствии. А ты не дрожишь.

Девушка опустила глазки.

— Извините, что разочаровала вас.

Колдун дал знак, чтобы она замолчала, и выпрямился.

— Ты отмечена богом. — Два красных глаза сверкнули из-под капюшона, такого же вместительного, как ее собственный. — Ты — Ченая, которую некоторые зовут Дочерью Солнца.

Она уже начинала ненавидеть это имя.

— Я пришла заключить с тобой сделку, колдун. Я слышала о твоем могуществе. Ты единственный в Санктуарии — этой проклятой дыре — знаешь все. Мне нужна информация.

От смеха колдуна задрожали стены.

— Неужели я так сильно переменился? Стал похож на Хакима-рассказчика или на слепого Якоба? Обращайся к ним, женщина. Я не разносчик сплетен. Мое время стоит дороже.

— Вот как? Что ж, смотри!

Скинув плащ, Ченая бесстыдно подняла руками груди.

— Примерно год назад в Серой пустыне было совершено нападение на караван, перевозивший супругу принца и его наложниц. Следы заговора ведут сюда, в Санктуарий. Ты великий колдун, Инас Йорл, и, думаю, знаешь все. Дай мне имена заговорщиков, а я одарю тебя таким блаженством, которое ты будешь вспоминать всю свою жизнь!

Красные глаза запылали близнецами-угольками. Подавшись вперед, колдун с любопытством посмотрел на девушку.

— Во имя всего святого, женщина, почему ты предлагаешь мне подобную сделку? Тебе что, не известно, кем являюсь и каково мое тело? Да, я могу дать тебе то, что ищешь, но известна ли тебе истинная цена?

Ченая хрипло рассмеялась.

— Ты увидел на мне отметину бога, но знаешь ли ты, что она означает? Она означает, что я никогда не проигрываю — никогда! И было бы скучно, если бы я не искала новых захватывающих способов развлечься.

Развязав плащ, Ченая скинула его на пол.

— Ты — внушающий наибольший страх колдун империи, и когда я впервые попала в этот город, то сразу подумала, что, наверное, занятно будет посетить твою постель. Но цена моей плоти — информация.

— Все дело в моем теле, ранканка, — прервал ее колдун. — Известно ли тебе, что оно меняется?

— Разумеется, — вновь рассмеялась Ченая. — И я буду очень разочарована, если ты не претерпишь каких-либо изменений, пока мы будем заниматься любовью. — Она подмигнула. — Я же говорю, меня всегда влекли новые ощущения.

Когда колдун поднялся из кресла, в его голосе звучали более вожделенные нотки.

— Мне не подвластны перемены. Я не могу этого обещать.

Он переменился, уже шепча ей на ухо эти слова.

***

Ченая раздраженно хмурилась, плотно кутаясь в плащ и пробираясь от тени к тени. Такой способ передвижения был ей несвойственен. Она привыкла гордо шествовать посредине улицы, и будь проклят тот, у кого хватит глупости встать у нее на пути. Но только не этой ночью. Ченая направлялась по делу, и времени на бесцельные стычки с бандитами, заправлявшими по ночам в Санктуарии, не было.

Загоны для животных Корласа, торговца верблюдами, находились на берегу реки Белая Лошадь сразу же за базаром. По слухам, сейчас это было одно из тех мест, от которых следовало держаться подальше. Война между двумя ведьмами, Ишад и Роксаной, превратила этот район в сущий ад, и половина его обитателей уже выбрала одну из сторон.

«Игры, игры, — вздохнула Ченая. — Сплошные игры». Но кто может знать — может, когда ей наскучит, она более пристально присмотрится к игрокам. Хотя до скуки еще очень далеко.

Вдруг Ченая услышала позади себя голоса. Нырнув в ближайшую подворотню, она укрылась за какой-то бочкой. С отбросами, судя по зловонию. Зажав нос, Ченая затаилась. Пестрая ватага прошла мимо, не заметив ее. Большинство были вооружены мечами, хотя некоторые имели только дубины. Они валили толпой и громко орали, словно им принадлежала ночь. Ченая подумала, что, наверное, они были пьяны.

Подождав, пока они пройдут мимо, девушка возобновила путь и вскоре вышла на берег Белой Лошади. Поверхность стремительно несущейся воды привлекла ее внимание. Свет звезды мерцал на волнах. Нежный плес зачаровывал. Странное чувство закралось к ней в душу, смесь страха и очарования, с похожим чувством она впервые в жизни ступила на судно и отплыла к острову Мусорщиков. И вновь Ченая вспомнила Саванкалу и его слова, определившие ее судьбу. «Не от меча, не от руки человека, — сказал ей много лет назад бог всех богов. — От воды…»

Вздрогнув, Ченая заставила себя идти дальше. Так же было и тогда, когда она плыла к острову. Ченая чувствовала, как вода звала, звала… Но пока она отвергала этот зов.

Новый запах наполнил воздух — почти такой же зловонный, как содержимое бочки. Ченая достаточно много времени провела в зверинце Рэнке, чтобы узнать по запаху верблюда. Эту вонь — невозможно было спутать ни с чем. Двигаясь бесшумно, девушка подошла к загонам.

Даксий — было первое имя, что шепнул ей на ухо Инас Йорл. Уже много лет этот человек зарабатывал на жизнь, сторожа по ночам животных Корласа. Но, как сказал колдун, он еще и подрабатывал, продавая информацию о грузах караванов бандам грабителей, а также скрывающимся в пустыне шайкам рагги. Именно с подачи Даксия, по утверждению Инаса Йорла, было совершено нападение на караван, в котором ехала Дафна.

Облизнув губы, Ченая ощупала пальцами скрученную золотую цепь, висевшую у нее на поясе. Скоро предатель заплатит, как она и обещала Дафне.

Загоны были окружены частоколом из глубоко вкопанных в землю бревен, образующих высокую стену. Потребуется кошка, чтобы взобраться на нее. Ворота одни и наверняка заперты изнутри на засов. Опасаясь бандитов, Даксий повадился ночевать вместе с верблюдами.

Ченая бесшумно кралась вдоль стен, заглядывая в частые щели и прислушиваясь к тишине. Верблюды, похоже, спали. Но что это… свет небольшого костра?

Подкравшись к воротам, Ченая положила руку на необработанное дерево. Только хитрость откроет ворота без того, чтобы не привлечь внимание половины города. Но хитрость не входила в число дарований Ченаи. Однако Даксий — мужчина, а она давно убедилась, что в чем в чем, а в природных инстинктах можно быть уверенной.

Сняв плащ, Ченая тщательно разорвала тунику так, чтобы не открылся тонкий металлический прут, спрятанный в правом рукаве. Она поежилась, раздумывая, снимать или не снимать штаны и ботинки. Проклятие, ну и холод! Она уже покрылась мурашками. Однако Даксий наверняка подозрителен и не откроет, если будет малейшая доля сомнений. Ругаясь про себя, Ченая, оглядевшись по сторонам, сбросила оставшуюся одежду. Меч она прислонила к стене, чтобы тот был под рукой.

Затем отчаянно заколотила в ворота.

— Помогите! — сдавленным шепотом произнесла девушка. — Пожалуйста, впустите меня! Муж убьет меня! Помогите!

Она застучала по дереву ладонью, озираясь по сторонам и надеясь, что больше никто ее не услышит.

Узенькое окошко едва приоткрылось, и послышался голос:

— Кто там? Я не хочу никаких неприятностей. Уходите.

Окошко начало закрываться, но Ченая вставила в щель палец.

— Подождите! — умоляюще прошептала она. — Вы Даксий Я видела вас раньше. Пожалуйста, впустите меня, пока мой муж меня не нашел. Он стал избивать меня, и я убежала. Он гнался за мной до Караванной площади, но мне удалось оторваться. Впустите, пока он не нашел меня. Пожалуйста, здесь так холодно! — Последнее, несомненно, было правдой. — Спрячьте меня, умоляю вас!

Окошко приоткрылось пошире, блеснул один глаз.

— Ты говоришь правду? — недоверчиво проворчал Даксий. — Отойди подальше, чтобы я смог разглядеть тебя. Смотри-ка, да ты в чем мать родила!

Ченая возблагодарила богов за предусмотрительность. Но до чего же холодно! Она решила, что будет неплохо, если она рухнет на колени; она так и сделала.

— На мне было платье, но он сорвал его. Пытался изнасиловать меня, пьяная свинья!

Девушка надеялась, что скулит убедительно. А стоит ли Дафна такого унижения?

Окошко полностью распахнулось, и сторож, высунув наружу лицо, облизал губы и огляделся по сторонам, насколько позволяло отверстие. Он ухмыльнулся, глядя на Ченаю, и в глазах его заблестело вожделение.

— Что ж, у меня есть костер, который согреет тебя, крошка. Согреет твое прекрасное тело.

Окошко со скрипом захлопнулось. Девушка услышала, как поднялся массивный засов, и ворота начали открываться.

Быстро поднявшись на ноги, Ченая схватила меч, с отвращением вспомнив вожделенное выражение на лице Даксия. Как ненавистна была ей эта роль! К тому же она промерзла до мозга костей. Видимо, поэтому девушка ударила Даксия сильнее, чем было необходимо. К счастью для него, она воспользовалась рукояткой.

Ченая быстро втащила сторожа внутрь и только потом вспомнила об одежде. Закрыв ворота, она сразу же набросила на плечи плащ. Склонившись над неподвижным телом, девушка отцепила от пояса цепь и нащупала тонкий проволочный прут в рукаве туники.

При свете костра девушка прикрепила цепь, на конце которой имелись два небольших острых зуба, к проволоке и осторожно вставила ее в правую ноздрю сторожа. Медленно через носоглотку она потащила проволоку в горло, пока не почувствовала, что зубья достигли цели, потом начала осторожно вращать проволоку, перекручивая цепь. Через пару секунд спутанные ею зубья освободились и раскрылись. Девушка потянула цепь на себя, и Даксий

Дернулся, когда зубья вошли в стенки горла. Выверенным движением Ченая вытащила проволоку назад.

Этим способом пользовались в Рэнке при обращении с непокорными рабами и беглыми преступниками. Когда осужденный находился в сознании, процесс проходил очень болезненно. Даксию повезло, что Ченая ударила его так сильно. Однако, когда он очнется, это ему совсем не понравится.

Больше не было мочи выносить вонь от верблюдов. Пора домой. Дело сделано, осталось только незаметно притащить Даксия в «Край Земли». Обмотав конец цепи вокруг руки, Ченая начала взваливать сторожа на плечо, когда ворота распахнулись.

Это был Дейрн.

— Что ты здесь делаешь? — сердито прошептала Ченая, чувствуя, как у нее застучало сердце. Ее руки были заняты Даксием, и она не успела бы схватить меч.

— Прикрываю вашу спину, — спокойно ответил гладиатор. — Одевайтесь. Я понесу его.

У Ченаи загорелись щеки. Нет сомнения, Дейрн видел не только ее спину. И она так торопилась, что забыла надеть хоть что-то, кроме плаща. Отпустив цепь, девушка поспешно оделась. Ее мучила мысль, что она не заметила Дейрна, и девушка сказала ему об этом.

— Госпожа, — усмехнулся тот, — я шлялся по переулкам и проходным дворам, когда вы еще играли в куклы.

— Но ты все же попался, — высокомерно напомнила она.

Дейрн кивнул:

— Все когда-нибудь попадаются.

Натянув ботинки, Ченая указала на Даксия, который стал подавать признаки жизни.

— Что ж, постараемся не попасться сегодня. Этот куль предназначен Дафне.

Кулак Дейрна вновь погрузил сторожа в «сон».

***

— Благородная Ченая, дочь Лована Вигельса, кузина его высочества принца Кадакитиса.

Ле Брок, дворцовый мажордом, учтиво улыбнулся, объявляя о прибытии Ченаи на праздник. Он лично поприветствовал ее почтительным поклоном, на что она ответила легким кивком.

Пять ступеней вели вниз от дверей в Большой зал. Ченая медленно спустилась по ним, отмечая столы, ломящиеся от яств и питья, музыкантов и танцоров и лица, повернутые в ее сторону.

Высшее общество Санктуария. Какая странная смесь ранканцы стояли бок о бок с илсигами и бейсибцами, резко контрастируя с той беспощадной борьбой, что велась на улицах. В дальней части зала Хаким, сказитель, ставший бейсибским советником, рассказывал что-то небольшой группе гостей. Рядом с ним стоял, прислушиваясь, человек по имени Ластел; Ченае мало, что было известно о нем, кроме того, что он, судя по всему, был очень богат. Другими были золотых дел мастер Гонфред, доктор Надиш и господин Мелилот, переводчик. Вокруг туда-сюда сновали бейсибцы, которые казались девушке все на одно лицо.

А вот и Кадакитис. В его ладонь вцепилась Шупансея, бейсибская правительница. Ченая весело отметила, что даже бейса приняла местные обычаи, прикрыв грудь вместо того, чтобы дерзко выставлять ее напоказ. И, разумеется, рядом вертелся Молин Факельщик.

Принц поспешил навстречу, источая тепло и улыбки, обрадованный встречей с кузиной. Ни Шупансея, ни Молин, судя по всему, не разделяли его воодушевления.

— Кузина! — воскликнул принц, заглушая гомон праздника. — Я слышал, что ты уже несколько дней как вернулась в город. Почему ты ждала так долго?

Обняв девушку за плечи, принц дружески потряс ее.

— Дела, мой маленький принц, — ответила Ченая, взъерошив Кадакитису волосы, чем вызвала недовольный взгляд Шупансеи. — Мне нужно было многое сделать.

Оглянувшись в сторону дверей, она, в свою очередь, встряхнула принца.

— Мы можем поговорить наедине? — шепнула она кузену на ухо.

Они с детства делились друг с другом тайнами. Принц не колебался и тут же обернулся к Шупансее.

— Извини, любовь моя, я отлучусь на минутку, провожу Ченаю к столу. Уверен, Молин не позволит тебе скучать.

Не дав бейсе возможности выразить свое недовольство, он схватил кузину за руку и повел через толпу.

— Итак, я тебя слушаю, — сказал он, когда они очутились в безопасности от посторонних ушей в противоположном конце зала.

Ченая сглотнула. До прошлой ночи она не думала о своем кузене, заботясь только о том, чтобы выиграть еще одно очко в споре с Шупансеей — очень важное очко.

— Ты знаешь, что я люблю тебя, Кадакитис, — начала она, подыскивая нужные слова. — Но тебе также известно, что Рэнке я люблю больше.

Не то, она фальшивила, и принц чувствовал это.

У входа вновь загудел голос Ле Брока. Ченая затаила дыхание.

— Лован Вигельс и благородная Розанда, — к ее облегчению, объявил мажордом. Еще было время до того, как развернется ад.

Ченая крепко стиснула кузену руку, не желая причинить ему боль, и все же сделала это.

— Кузен, ты действительно намереваешься жениться на этой бейсибской шлюхе?

Кадакитис раздраженно дернулся.

— Ченая, — сказал он, — я очень сожалею, что вы прониклись друг к другу такой неприязнью…

Она оборвала его:

— Никаких игр, кузен. Я видела, как вы смотрите друг на друга, и мне известны ее чувства. Но я не могу…

Настал его черед оборвать кузину.

— Ты разочарована тем, что я не набрал войско и не отправился на север оспаривать трон у Терона?

Никогда прежде Ченая не слышала насмешливых ноток в голосе Кадакитиса, и они поразили ее.

— Ты считаешь меня трусом, потому что я затаился в Санктуарии…

Ченая зажала ему рот рукой, чтобы остановить поток отвратительных обвинений.

— Разумеется, нет! — отрезала она. — Мне лучше тебя известно могущество Терона и длина его рук. В сравнении с ним ты мальчишка, он проглотит тебя вместе с дерьмом, если ты выступишь против него. — С усилием сглотнув, она снова бросила взгляд на двери. — Ранканская империя должна быть сохранена независимо от того, кто сидит на троне. А Санктуарии — часть империи, независимо от того, сколько бейсибских кораблей стоит в гавани и сколько пучеглазых сородичей Шупансеи бродит по дворцу.

Ченая сжала лицо принца ладонями, в глубине души надеясь, что когда-нибудь он простит ее.

— Ты не можешь жениться на ней, Кадакитис. Я не могу позволить тебе жениться на ней. Шупансея не должна получить законных прав на этот город. Гостьей она может быть, но твоей супругой, ранканской принцессой — никогда.

Кадакитис ощетинился.

— И как ты помешаешь этому, кузина? Если мы даже просто заговорим о браке, как ты сможешь помешать этому?

Гнев сделал из него чужого для нее человека. Он оторвал от своего лица ее руки, чем причинил девушке несказанную боль. Они были товарищами по играм, друзьями и доверяли друг другу все свои тайны. И вот теперь Ченая своими руками вбила меж ними клин.

И все это ради Рэнке. Шупансея — захватчица, одна из тех, кто стремился разорвать империю на части. Просто пучеглазая искусительница была хитрее и терпеливее, и все же ей нужна была только ранканская земля, пусть даже такая сточная яма, как Санктуарий.

Ченая набрала в грудь побольше воздуха, пытаясь не обращать внимания на нестерпимую резь в глазах.

— Я помешала этому, мой маленький принц. Я помешала этому.

Кадакитис отступил на шаг. Его взгляд вперился в нее со злобой, которой девушка у него никогда раньше не видела. Словно по волшебству Большой зал наполнился голосом Ле Брока, объявлявшего вновь прибывших. Ченая резко обернулась. Мажордом побледнел, на его лице играло испуганное выражение. Девушка поискала взглядом Шупансею и Молина Факельщика. Она хотела бы быть рядом, чтобы видеть их лица.

— Ее императорское высочество Дафна, принцесса ранканская, супруга принца Кадакитиса. — Ле Брок сглотнул. — С сопровождением.

Краска схлынула с лица Кадакитиса, бросившегося через внезапно смолкнувшую толпу. Ченая последовала за ним к лестнице. Бейса и Молин поспешили следом. Бейсибка глядела на Ченаю с неприкрытой ненавистью. Девушка давно предвкушала этот момент, обдумывая ответ: улыбнуться, высунуть язык, невинно захлопать глазами — любая издевка, означающая утверждение еще одной победы. Однако вместо этого она отвела взгляд.

Дафна скользнула по ступеням с совершенным изяществом. Ее правая рука величественно покоилась на мускулистой обнаженной руке Дейрна. В левой она держала конец цепи Даксия, которого тащила за собой, словно диковинное животное.

Розанда проделала великолепную работу, подготовив принцессу. Дафна сияла. Облака небесно-голубого шелка окутывали ее тело, скрывая ссадины и царапины. Вьющиеся локоны были завиты. Глаза молодой женщины были слегка подсурьмлены, а щеки нарумянены. Ченая уловила тонкий аромат благовоний. Но самым выразительным был обруч с диском-солнцем, сияющий на лбу Дафны, — подарок Ченаи.

— Обещаю, ты заплатишь за это оскорбление, — сдавленно прошептала Шупансея.

— Погоди, пучеглазая, — спокойно ответила Ченая. — Ты еще не в полной мере оценила мое оскорбление. — Посмотрев сверху вниз на бейсибку, которая была ниже ростом, она выдавила улыбку.

Дафна достигла последней ступени. Они с Кадакитисом долго смотрели друг на друга. Принц потянулся к ее руке. В ответ Дафна крепче вцепилась в Дейрна.

— Привет, муженек, — сказала она мягко, но достаточно громко, чтобы услышали все. — Ты удивлен?

— О да, да! — запинаясь, выдавил Кадакитис. — Очень!

— Я тоже удивлена, — спокойно произнесла Дафна. — Ты даже не потрудился побеспокоиться о моей судьбе!

Ченаю всегда озадачивало безразличие кузена к исчезновению его супруги. Как, недоумевала она, Шупансея смогла так околдовать его? И все же ей стало больно за ее маленького принца, когда он стыдливо опустил голову.

Освободив руку Дейрна, Дафна кивком отпустила его. Гладиатор, отступив на несколько шагов, встал рядом с Даксием. Дафна величественно проплыла мимо своего супруга-принца и остановилась прямо перед Шупансеей.

— А ты действительно похожа на карпа, как мне говорили, — весело произнесла девушка. Шупансея одарила Ченаю еще одним полным ненависти взглядом. — Интересно, кто из твоих родителей был рыбой?

Дафна умолкла, оглядывая лица окружающих. Никто не издал ни звука, и все только сдвинулись плотнее, чтобы слышать разговор. Дафна вновь повернулась к бейсе.

— Но кем бы ты ни была, — продолжала она, — скажу тебе, кем ты не являешься и не будешь никогда. Женой Кадакитиса. Это звание никогда не будет твоим. Среди знати Рэнке развод запрещен.

Щупансея в молчании холодно разглядывала молодую женщину.

Дафна беспощадно продолжала:

— О, я не намереваюсь оставаться здесь и не собираюсь стоять у тебя на дороге. Я обосновалась в «Краю Земли» вместе с Логаном Вигельсом и благородной Ченаей, которой боги позволили освободить меня. — Натянув на лицо фальшивую улыбку, она смотрела на Шупансею, словно на дождевого червя. — Ты получишь Кадакитиса, если он тебе нужен. Но ты навсегда останешься его наложницей. Насколько я знаю, восьмой, хотя остальные мертвы или рады бы умереть. — Улыбка Дафны исчезла. — И, если ты любишь его, роль шлюхи будет тебе в самую пору.

Кадакитис сделал неуклюжую попытку переменить тему разговора.

— Кто этот бедняга? — спросил он, указывая на Даксия.

— Может, дядя Молин знает его? — ответила Ченая.

Жрец сверкнул на нее глазами и покачал головой. Он вел себя непривычно тихо, присматриваясь, и, как знала Ченая, обдумывал, как обратить создавшуюся ситуацию себе на пользу.

— Мой паж? — позвенела цепью Дафна, заставляя Даксия сморщиться от боли. Он не мог схватить цепь, поскольку руки его были надежно связаны за спиной, и когда попытался запротестовать, то смог лишь, закашлявшись, издать хриплый скрипучий звук. Дафна с издевкой тряхнула цепью сильнее. Из глаз пленника брызнули слезы, он упал на колени. Это вошло в привычку у Даксия за три последние дня.

Дафна еще сильнее натянула цепь, заставляя Даксия подползти к ней.

— Ну, разве я плохо его одела? — провела она пальцами по тунике из великолепного шелка, в которую был одет сторож, и положила руку ему на голову. — Замечательный наряд для куска дерьма. Это он устроил нападение на мой караван и нанял людей, которые продали меня в Ад на целый год. Но он лишь первый в цепочке. Уверяю, будут и другие. — Она многозначительно обвела зал взглядом. — Обещаю.

Женщина снова дернула цепь, и из носа Даксия потекла струйка крови.

— И участь их будет такой же.

Молниеносным движением она обмотала цепь вокруг шеи Даксия и изо всех сил натянула ее. Лицо молодой женщины превратилось в безумную маску ярости, рот скривился в оскале. Зубья рвали шею Даксию, и тот не переставая выл. У него побагровели щеки, на висках забилась жилка, глаза широко распахнулись от смертельного страха.

Все закончилось поразительно быстро. Сторож повалился вперед, с гулким стуком ударившись головой об пол.

— То же ждет и остальных, — снова пообещала Дафна, взяв себя в руки, и поправила выбившийся локон. Она подошла к принцу. — Но пока пусть живут. — Принцесса крепко сжала руку Кадакитиса. — Многие из вас были моими друзьями до отъезда, и я горю желанием вновь пообщаться с вами. Это ведь праздник, так давайте веселиться!

Не глядя на Шупансею, Дафна увлекла мужа в гущу толпы.

Ченая сделала знак Дейрну убрать тело Даксия. От нее не ускользнуло потрясенное выражение лица гладиатора. Никто не предполагал, что Дафна убьет Даксия прямо во дворце. Похоже, ей доставило огромное удовольствие мучить свою игрушку.

Рядом с Ченаей оказался Лован Вигельс. Лицо его было каменное.

— Ты не права, дочь, — только и сказал он перед тем, как присоединиться к Розанде.

К ней повернулась Шупансея. Какое-то мгновение Ченае казалось, что бейса плюнет в нее. Та едва сдерживалась, не в силах подобрать слова. Но все же, переборов себя, она отвернулась, поднялась по лестнице и вихрем покинула зал.

Следующим был Молин.

— Глупая девчонка! — начал он. — Ты выставила ее потаскушкой в глазах целого города. Ты понимаешь, что наделала?

Ченая сверкнула на него глазами, с горечью вспомнив, что когда-то доверилась этому человеку. Он один знал о даре Саванкалы. И воспользовался им, сделав небольшое состояние, ставя на Ченаю во время схваток на арене. Девушка смотрела на своего дядю и ощущала лишь только ярость.

— Если ты хочешь поговорить, старый лис, — вполголоса произнесла она, — то лучше выйти на террасу, подальше от посторонних ушей.

Молин сморщился, словно глотнул прокисшего вина, но, все же, развернувшись, проложил себе путь через толпу гостей на террасу. Там Ченая перевесилась через перила, словно провоцировала Молина подтолкнуть ее. Вдалеке у причалов были видны мерцающие огоньки бедных бейсибских рыбаков. Они тоже отмечали праздник Зимней Бей, хотя и не так пышно.

— …глупый, необдуманный поступок! — бушевал Молин Факельщик, потрясая кулаками. — Если Шупансея настолько разъярится, что перейдет к действиям, где мы окажемся? У нее тысячи воинов!

Запястье Ченаи было обвито многочисленными цепочками. Расстегнув одну из них, она обвила ею шею Молина. Один конец цепи заканчивался зубьями.

— Это ты устроил нападение на караван Дафны, дядя Молин. — Она подняла руку прежде, чем тот успел возразить. — Не отрицай. Я знаю наверняка. Я видела все, включая твое лицо, в хрустальном шаре.

Молин даже не потрудился скрыть свой смех.

— Ты обвиняешь меня на основании увиденного в шаре гадалки? Да ты такая же безумная, как Дафна!

— Нет, дядя, — ответила Ченая. — Я видела правду. Я имела дело не с простой гадалкой. Я обещала Дафне сообщить имена ее мучителей и много сделала для того, чтобы узнать их. Видят бога, каждый из них заслуживает смерти. Остров Мусорщиков отвратительнее и порочнее, чем даже Санктуарий. — Захлестнув концы цепи за шею жреца, она положила руки ему на горло. — Но три месяца назад я уехала отсюда для того, чтобы найти и спасти уцелевших членов императорской семьи. И плохо это или хорошо, не ты тоже член семьи. Я не выдам тебя Дафне. Думаю, скоро нам представится возможность ударить по Терону, и тогда потребуется кто-то с твоим умением разрабатывать планы. — Освободив его шею, она разгладила складку на своей тунике. — А если нет, — мрачно улыбнулась девушка, — тогда я сама позабочусь о тебе.

Молин гордо выпрямился.

— Не угрожай мне, племянница. Боги сделали тебя сильной, но ты забыла, что мне известна твоя тайна. Тайна твоей смерти!

Схватив Молина за грудки, Ченая оторвала его от пола и перевесила через перила, чтобы он увидел землю далеко внизу.

— Ты знаешь как, — зарычала она, — но не знаешь когда. Ты утопишь меня, дядя, бросишь в реку? Глупец! Как только я узнала, какая ты змея, я тотчас научилась плавать. Тебе известна моя тайна, но какой тебе прок от нее?

Она опустила его на балкон, довольная тем, что крупный пот выступил на лбу Молина.

Жрец потер спину, в которую впивался камень.

— Будь ты проклята! Неужели тебе никогда не надоест играть? Неужели ты не устала постоянно побеждать?

Изумленная Ченая, откинув голову, расхохоталась.

— Дядя, ты просто прелесть! Радость не в том, чтобы побеждать, а в том, чтобы видеть воздействие победы на проигравшего.

Сказав это, она оставила его. Шум разговоров в зале поднялся на новую высоту. Шупансея не вернулась, Кадакитиса тоже нигде не было видно. Дафна двигалась сквозь толпу в сопровождении Дейрна, улыбаясь и заливаясь смехом. Лован и Розанда уединились в уголке, увлеченные разговором.

— Это правда, что вы были непобедимы на аренах Рэнке?

Ченая презрительно посмотрела на маленького человечка, посмевшего дотронуться до ее локтя. Предложив кубок с вином, от которого она отказалась, он повторил свой вопрос.

— Вас зовут Террил, не так ли? — невинным голосом спросила она. — Сборщик налогов?

Лицо человечка засветилось, он ответил легким кивком.

— Слава обо мне опережает меня!

Сморщив нос, Ченая передразнила его.

— Правда ли, что во всем Санктуарии вы внушаете наибольшее отвращение?

У человечка взлетели вверх брови. Но девушка удалилась прежде, чем разговор получил продолжение. Она увидела, что к ней приближается Ластел.

«Странно, — подумала она. — Все произошло совсем не так, как я предполагала». Она победила, но победа была горькой. Девушка вспомнила то, что говорила Дафне: «Даже победа может стоить слишком дорого».

Не сказав никому ни слова, она поднялась по лестнице и, кивнув Ле Броку, покинула зал. Кто-то слонялся по площади Вашанки возле дворца. Сразу за Главными воротами у паланкина ее ждала четверка гладиаторов. Слишком поздно Ченая вспомнила, что оставила во дворце отличный плащ. Неважно, она пошлет за ним завтра. А сейчас поскорее домой, переодеться в кожу и прогуляться с Рейком. Сокол — единственное общество, которого она желала в данный момент.

Паланкин тронулся. Вздохнув, Ченая задернула занавеску и укуталась, спасаясь от холода.

## Кэролайн Дж. Черри. АРМИЯ НОЧИ

### 1

Необычная встреча двух бывших пасынков произошла как-то ночью на пороге зимы у заросшего сорняками сада при маленьком с виду домике на берегу реки, домике, внешние размеры которого не слишком соответствовали величине помещения, что было внутри. Принадлежат он Ишад. Эта встреча состоялась в полночь, когда вампирка занималась внутри этого «небольшого» дома с неким посетителем, а у фасада дремала в ожидании гнедая лошадь.

— Стилчо, — прошептал пасынок-призрак.

Стилчо, всеми отвергнутый, вел уединенное существование в обители ведьмы. Этой ночью он был вынужден покинуть свою постель в домике и пребывал от этого в унылом расположении духа. Вот поднял голову от укутанных плащом рук и открыл глаза. Лишь один из них видел.

У черной лестницы маячил Джанни в одном из самых неаппетитных своих обличий — покрытый запекшейся кровью, с ребрами, торчащими сквозь лохмотья кожи. Стилчо заставил себя подняться, плотнее завернулся в плащ и отодвинулся подальше — он сам хоть и не был призраком (он был мертвецом), но понимал их настроение довольно хорошо и сразу мог распознавать тех, что находятся в возбужденном состоянии — будь то в реальном или загробном мире.

— Я хочу поговорить с тобой, — сказал Джанни. — Мне просто необходимо поговорить с тобой.

— Уходи.

Стилчо остро ощущал присутствие живых в доме, присутствие живых заполняло весь двор. Он произнес «уходи» мысленно, ибо Джанни находился у него в голове в той же степени, что и у входа в дом. Стилчо знал это. Он сам вызвал его. Стилчо однажды просто прошептал: «Месть», и призрак, бесцельно скитавшийся среди других потерянных душ по бескрайним просторам пустоты, тотчас же явился, поднял лицо и облизал свои окровавленные губы. «Месть и Роксана». Этого было достаточно, чтобы вернуть Джанни в мир живых.

У таких, как он, выходцев с того света, были свои проблемы. Одна из них — память. Другая — привязанности. Ад существует не только по ту сторону. Подобные Джанни мертвецы приносят Ад с собой, создавая его повсюду, где появляются, даже если движимы самыми лучшими побуждениями. А этот покинул Ад слишком давно и бродил по городу, где хотел, игнорируя приказы.

Его вид стал еще отвратительней. На ступеньки закапала кровь. Воздух наполнился смрадом. Его не изгонишь, он не исчезнет! Стилчо пошел вниз по петляющей тропе туда, где деревья, кустарник и даже сама земля уступали место темной пустоте черной реки, которая с рокотом вгрызалась в берег, на котором угнездился домик. Не питая ни малейшей надежды, что призрак исчез, Стилчо оглянулся:

— Малый, ради бога…

— Он в беде, — сказал Джанни. — Черт побери, мой партнер в беде…

— Какой партнер? У тебя больше нет партнера. Ты же мертв, неужели до сих пор не понял? — Прищурившись, Стилчо провел рукой по волосам. Призрак выглядел совсем плохо, и Стилчо скривился. У него самого было настоящее тело, пусть покрытое шрамами и истерзанное, а у Джанни и того не было. Тело Джанни, как это всегда происходило с призраками, выглядело в зависимости от его настроения в данный момент. — Если Она обнаружит, что ты опять слоняешься…

— И что же она мне сделает? Убьет меня? Слушай-ка, приятель…

— Я тебе не приятель. В Аду появилось множество новых призраков. Ты их знаешь. И знаешь, кто тому причиной…

— Давно пора было. — На лице Джанни появились глаза, подернутые красной пленкой и блестевшие в свете луны. — Давно пора было навести в доме порядок. Что тебе до них? Ничтожества, полуранканцы… Они упустили свой шанс.

Стилчо, повернувшись спиной к реке, уставился на него в упор.

— Это мои мертвые друзья, слышишь, ты, болтливый лицемер? Мои мертвые… — Пасынки, убитые другими пасынками, товарищи по оружию, с которыми жестоко расправились, даже не объяснив причин. Это их призраки негодовали этой ночью у ворот Ада. И повинны в этом были Ишад и Стратон, но сейчас негодование Стилчо было обращено не в их адрес. — Ничего удивительного в том, что тебе не хочется возвращаться туда, верно, Джанни-мясник? Тебе, подручному других мясников, в Аду, надо думать, уготована теплая встреча?!

Джанни в бешенстве потянулся к нему, и Стилчо отступил к низким воротам. Они висели над самой бездной и неожиданно подались. У Стилчо подпрыгнуло сердце. Он «испугался, что ограждение сломается. Ему стало страшно при мысли о крутом склоне, по которому вдоль реки бежала тропка. Он вспомнил, что может окончательно покинуть мир живых.

— Не смей ко мне прикасаться! А то я отправлю тебя туда, откуда вызвал. Прямо сейчас. Общество проклятой ведьмы Роксаны покажется тебе даже приятным. Всем, кто попадает в Ад, там самое место, Джанни-призрак. Там очень обрадуются при виде тебя, проклятый! Тебя будут ждать у самого входа. С нетерпением. Может, назвать тебе имена? Я знаю их, лицемер. Но не думаю, что ты потрудился их выучить…

Джанни наконец остановился. Он молча стоял на тропе и казался совсем живым, несмотря на кровь, размазанную по лицу. Джанни очень хотелось вернуться обратно в мир живых, и побуждения его были не самые красивые. Да, среди них была любовь. Хотя что красивого в любви мертвого к живым? Джанни так этого и не понял.

А Стилчо понял. Понял, что живые вытесняют его из этого «невероятно маленького» домика, и, похоже, с этим ничего не поделаешь.

— Ты ранканец, — сказал Джанни. — Или ты забыл об этом, парень?

— Я ничего не забываю. Посмотри на меня — разве я могу забыть хоть что-нибудь? Видишь, что с нами случилось по твоей милости в то время, когда ты отсутствовал, изображая из себя героя, а нам предоставил копаться в выгребной яме? Теперь ты вернулся сюда, чтобы поблагодарить нас, не так ли? Вот только перебил Стратон моих товарищей по оружию, ибо они не соблюли твою драгоценную чистоту, а твой Нико, этот образец добродетели, оказался прямо в постели у нисийской ведьмы…

— Ложь.

— Той ведьмы, что убила тебя, парень. Так где же его добродетель? В Аду, где место таким, как мы с тобой? Да плевать я хотел на вас всех!

***

Ишад краем уха слышала, как за домом перешептываются ее клевреты — один призрак, а второй мертвец, но проигнорировала их ради живого, который был с ней внутри, — пасынка по имени Стратон, личности куда более привлекательной, теплой и живой. Он смотрел на нее, голова его покоилась на шелковой подушке в ее покрытой шелками постели — главный дознатчик, главный палач, когда пасынкам приходилось прибегать к пыткам, и солдат по призванию. Крупный мужчина, немного угрюмый, с мрачным чувством юмора и искусный в обращении с телом (нетрудно догадаться, где он этому научился). Он останется жить после этой ночи — она так решила и сейчас глядела на него при тусклом свете свечей в золотых подсвечниках. В ее личном алькове, укутанном, словно паутиной, яркими шелками, царил живописный беспорядок, вокруг валялись веши многих мужчин, ставших жертвами ее проклятия.

— Почему, — спросил он (Стратон всегда задавал много вопросов), — почему ты не можешь избавиться от этого… твоего проклятия?

— Потому. — Она приложила палец к его губам, а потом поцеловала. — Потому. Если я скажу, тебе не будет покоя. И рано или поздно ты примешь смерть.

— Всему приходит конец. — Лоб Страта прорезала тоненькая морщинка, и он посмотрел ей прямо в глаза. — Многим ли мужчинам везло так долго?

— Никому, — прошептала она голосом тихим, словно шорох ветра в кустах, словно голоса призраков снаружи. — До сих пор — никому. Молчи! Любил ли бы ты меня, если б не опасность? Не чувствуй ты ее рядом со мной, ты уже давно бросил бы меня. Именно поэтому ты покинул Рэнке, именно поэтому ты здесь, в Санктуарии. Именно поэтому ты разъезжаешь по улице на этой огромной гнедой лошади, которая слишком хорошо известна многим. Ты ищешь смерти, Страт. Вот в чем все дело, а я — только симптом этого.

— Черт побери, ты хочешь добавить меня к своей коллекции. Как Стилчо, как Джанни…

— Проклятье, как раз наоборот, я хочу, чтобы ты остался жить, и у меня есть на то свои причины. — Слово «проклятье» прозвучало как шутка. Ее настоящие проклятия были смертельны. Она прикоснулась к его виску, туда, где из-за небольшого шрама волосы были более редкими. — Ты уже не мальчик и вовсе не дурак. Слушай, я кое-что расскажу тебе…

***

Стилчо стоял в темноте спиной к реке возле ворот и дрожал. Он все еще был способен дрожать, хотя плоть его стала куда холоднее, чем раньше. Он шагнул далеко за пределы здравого смысла, когда столь неосторожно повел себя с Джанни. Хотя, взглянув еще раз на призрака, Стилчо отметил, что тот уже не кажется таким злобным, как обычно. В его чертах появилось что-то униженное, будто призрак пребывал в отчаянии. Неужели сказанное подействовало на него?

— Так, значит, тебе нужна моя помощь, чтобы вернуть Нико, — сказал Стилчо Джанни. — По мне, так можете отправляться в Ад оба. Почему бы тебе не попросить Ее?

— Я прошу тебя. — Колыхнувшись, призрак снова стал плотно-материальным. — Ты — один из лучших, кого нам удалось привлечь. Ты был… мог бы стать настоящим пасынком. Потом, после окончания войны. И где были эти твои замечательные ребята, когда ты так нуждался в помощи на мосту в Подветренной, когда ил сиги резали тебя на части? Кто-нибудь тебе помог? Может, те паршивые псы — дружки илсигов, которых перебил Страт? Ты же ранканец.

— Наполовину. Наполовину, ты, гнусный лицемер. Пока тебе не понадобилась помощь, ты смотрел на меня свысока. Нет, я многого, черт побери, не забуду. Ты послал нас на убой, словно мясо. Предал нас, оставив удерживать эту гнусную дыру. Будь ты проклят, ты же знал, что нисийцы ударят именно сюда, в самое слабое место империи. И для этого им не понадобятся мечи, только колдовство и деньги, чего так жаждут в этой забытой богами выгребной яме…

— Да вся ваша шайка прогнила изнутри! Проклятье, неужели ты так быстро все забыл? Да, я гляжу, ты прямо-таки обожаешь этих своих приятелей! Защищаешь их! Стилчо, — лицо Джанни колыхнулось и вновь обрело форму, — Стилчо, твои товарищи по оружию просто-напросто бросили тебя на том мосту, оставили умирать медленной смертью. И поверь, уж я-то знаю, что такое медленная смерть. Да, ты прав, когда говоришь, что нисибиси обвели нас вокруг пальца. Кто усомнится в твоей правоте? Но что мы могли поделать? Отдать север? Пасынки сделали все, что могли. А когда вернулись… возможно… возможно, здесь, в Санктуарии, они хотели спасти то, что еще осталось от их чести. Ты же знаешь, как обстояло дело, знаешь, что обнаружил прибывший отряд… Подонков. Одни были подкуплены червями, другие — нисибиси, будь они прокляты. Прочие всячески увиливали от несения службы — ты знаешь, о чем я говорю: чистили винные лавки и публичные дома. А ты в это время стоял на мосту, и проклятая чернь резала тебя…

— Довольно, — прошипел Стилчо. В маленьком домике, за нематериальной фигурой Джанни, — о боги! — притушили свет. В воображении Стилчо возникло тяжелое дыхание сплетающихся тел. Он понял, что еще один попал в западню, из которой нет возврата, и терзался мучительной ревностью. — Все уже позади. А у тебя даже больше, чем у меня. Пора бы тебе понять это…

***

— Это в моих интересах, — прошептала Ишад на ухо Стратону. — Ты можешь ни во что не верить, но, когда дело касается эгоистических интересов, на них вполне можно положиться. Моим интересам мешает нисийская ведьма Роксана. Это она живет войной, а не я. Я всегда терпеть не могла шума и никогда не любила привлекать внимание…

— Неужели?

Она весело рассмеялась и, словно не замечая потянувшихся к ней рук Стратона, взяла его лицо в свои и пристально смотрела ему в глаза, пока они не стали неподвижными, глубокими и туманными.

— Слушай меня, Страт.

— Проклятая ведьма, опять ты напускаешь свои чары.

— Какие чары, если ты можешь меня проклинать? Я хочу, чтобы ты знал правду.

— Половина наших ночей — всего лишь сон. — Он моргнул, тряхнул головой и снова моргнул. — Вот проклятье…

— Нет такой улицы в Санктуарии, по которой я не ходила бы, нет таких дверей и ворот, куда я не могла бы войти, нет такого секрета, которого бы я не знала. Я знаю обо всем и могу все связать воедино. Я никогда не искала удачи для себя, наоборот, я отдавала ее. Я оставляла аристократов гнить мертвыми в канаве — да, так было — и возвышала рабов, делая их господами. — Она наклонилась и нежно, легонько поцеловала его, ласково коснувшись виска с поредевшими волосами. — Ты видишь, что мир сотрясается от перемен, и ищешь смерти. Но перемена — не то же самое, что смерть. Перемена — это перемена. Она дает равные шансы вознестись и пасть. Назови мне твоих врагов. Расскажи мне о своих снах, пасынок Стратон, и я укажу тебе путь, как сделать их явью.

Ничего не ответив, он смотрел на нее затуманенным, отсутствующим взглядом.

— Разве ты не честолюбив? — спросила Ишад. — Я всегда думала, что честолюбив, куда честолюбивее меня. Ты принадлежишь солнцу, а я не выношу его света. О нет, не в буквальном смысле. — Она прижала палец к его губам. Он всегда торопился задать ей вопрос об этом и всегда понимал ее не правильно. — Не выношу вопросов, ты же знаешь об этом. Я нахожу свои жертвы в местах темных, среди тех, кого никто не будет искать, тех, кто сам в любой момент готов к насилию. Я брожу в темноте по улицам. А ты — ты принадлежишь солнцу. Ты создан для того, чтобы править людьми. Послушай меня и поразмысли: неужели ты больший дурак, чем Кадакитис?

— До Кадакитиса мне в любом случае далеко.

— Настоящий мужчина может взять этот город и превратить его в форпост, за которым Рэнке мог бы чувствовать себя спокойно. Кадакитис профукает империю, а ты мог бы ее спасти. Неужели ты этого не понимаешь? Рэнке уже ослабел. Силы собираются здесь, в Санктуарии. Он последний форпост империи. А этот твой недоумок-принц будет валяться в постели со своей змеей-царицей до тех пор, пока яд не разъест то, что у него еще осталось от мозгов. Неужели ты этого не видишь? Неужели ты возлагаешь надежды на бейсибцев?

Он моргнул еще раз.

— О чем ты говоришь?

— Ты веришь в то, что бейсибцы говорят по поводу своего появления здесь? Надо же, какое совпадение! Они являются к нам именно тогда, когда Нисибиси начинает напирать с севера, а Рэнке теряет свою мощь. Я не верю в совпадения, особенно когда дело касается магов. Кадакитис по глупости подпускает к нашим южным воротам иностранный флот… а в это время Роксана с севера льет золотой дождь в грязные руки отрядов смерти илсигов и сулит дуракам автономию. Автономию! Послушайся меня. Роксану я возьму на себя. Но я не могу выйти из тени, а вот ты можешь. Ты — человек, который может многое взять на себя. Ты — лучший из тех, кто находится сегодня здесь, в Санктуарии, ты намного достойнее, чем Кадакитис.

— Но у меня есть долг…

— Перед кем? Перед пасынками? Так возглавь их.

— У нас есть вождь. У меня есть партнер…

— Критиас. Он идет за Темпусом. А Темпус… Ты думаешь, что понимаешь его? Он мог бы овладеть целым миром. Любой из его людей один мог бы взять целый город или даже империю. Так сделай это, Стратон, возьми Санктуарии. А потом передашь его Темпусу. Да, у Темпуса здесь есть интересы, и только ты можешь их осуществить, ты — единственный, кто в состоянии сделать это. У Рэнке еще есть надежда. Здесь, в стенах Санктуария. Пусть Темпус даже и придет, но ведь он может прийти, когда будет слишком поздно. Какой толк, если он опоздает? Послушай, что я тебе скажу, и поразмысли над моим добрым советом.

***

— Ты, — сказал Джанни, и Стилчо, стоя спиной к черной пустоте реки, почувствовал, как нечто почти неосязаемое схватило его за обе руки. Он поглядел в изменяющееся лицо — перед ним был почти настоящий Джанни, такой, каким был раньше, до Роксаны. — Кроме тебя, мне не к кому больше пойти. Ты — единственный, до кого я могу дотянуться. Я был в городе. — «О боги, ну и картина, — подумал Стилчо. — Ночное существо, скитающееся на крыльях ветра». — Стилчо, боги свидетели, только ты можешь помочь мне. Мертвецы несут вахту на улицах этого проклятого города и караулят мосты. Половина из них принадлежит Роксане. Другие же… не принадлежат никому. Парень, ты же мужчина! Это-то они оставили при тебе? Так неужели ты настолько боишься Ишад? Думаешь, что, если сорвешься у нее с поводка, она сможет отобрать у тебя все, что дала? До чего ты дошел! А ведь ты давал клятву и когда-то относился к ней по-другому. Ты был верен ей, когда эти псы на нее наплевали! Я прошу тебя, помоги моему партнеру выбраться. Он необходим мне, неужели ты не понимаешь? Он… они используют его. Роксана доведет его до безумия, а жрецы довершат дело.

— Ты, Джанни, самый скверный вид призрака. Самый скверный — ты скиталец. Ты ведь не собираешься возвращаться, так? До тех пор, пока кто-нибудь тебе не поможет.

— Ну, нет, — сказал Джанни, и какое-то подобие холодных щупалец стало оплетать Стилчо, пробираясь внутрь, в расселину между его «я» и телом. Стилчо открыл было рот, чтобы закричать, но понял, что уже совершил ошибку, впустив Джанни в свое сознание. Контуры того, что было Джанни, начали расширяться. Его полумертвое-полуживое сердце забилось о самые ребра. — Нет, — повторил Джанни. — Хочешь знать разницу между тобой и тем, кем был я? Я был лучше, чем ты. Сильнее. И остался таким. Хочешь, парень, я докажу это?

Ноги Стилчо задрожали. Левая скользнула вниз, невзирая на все его усилия как можно тверже стоять на краю обрыва.

— Один шажок, Стилчо, один маленький шажок, — приговаривал Джанни. — А я стану только сильнее. Если даже колдунья отправит меня обратно, я буду дожидаться тебя в Аду всякий раз, когда она будет посылать тебя туда за душами, и однажды ты, дружище Стилчо, из Ада больше не выйдешь. И все твои мертвые приятели не спасут тебя. Или ты послушаешься меня и поможешь ему…

— Ты блефуешь!

Нога еще немного скользнула назад, колени Стилчо тряслись.

— Хочешь убедиться? Мне нечего терять!

— Перестань. Перестань же!

Нога остановилась. Внутри Стилчо, как масло, растекалось что-то холодное.

— В том, что ты совершенно мертв, есть некоторые преимущества. Правда, их немного. — Голос Джанни стал затихать. — Я видел мертвых, что несут патрульную службу в Аду и на улицах города. Для них нет исхода. Я вижу прошлое и будущее и не могу различить, где кончается одно и начинается второе. Я вижу Нико, я вижу два пути, которые начинаются здесь, но они перепутаны. Два пути для Рэнке… для Священного Союза… и для него. Нико должен быть свободен, он — не заложник жрецов. Свободен… должен быть… Богом… Богом…

— Заткнись!

Чужая воля, только что владевшая Стилчо, исчезла. Исчезла — как ее и не было. Стилчо дрожал, опираясь на ограду, и смотрел в пропасть. У него не было уверенности, что призрак ушел. Призрак ждал мести и был прикован к живым.

По правде говоря, он и сам не испытывал особого желания хранить кому-либо верность, хоть бы и своим товарищам, раз уж существовала та тонкая нить, которая вытягивала его из Ада каждый раз, когда Ишад отправляла его туда.

Крепче всего эта нить была, когда он видел перед собой ее глаза, когда делил с ней ложе, каждое утро умирая и воскресая вновь, ибо она, эта нить, никогда не исчезала. Это было единственное наслаждение, которое ему осталось. Все, что осталось у него от жизни. Он знал, что такое Ад, наведываясь туда так часто; и когда он оказывался там, души мертвых бросались к нему, стенали и молили о спасении, а он отталкивал их и бросал во тьме, судорожно, словно утопающий, продираясь к свету, к новому глотку воздуха, отвоеванному им у мира, к постели женщины, которая их погубила.

Пустое это — верность. Постоянные путешествия туда и обратно лишили его тех иллюзий, что еще были у Джанни — о верности кому-либо. Есть только страх. Иногда наслаждение. Но чаще страх.

Ишад. У нее появилась новая забава. Ишад завела себе мужчину, которого еще не убила, такого, который был нужен ей в этом мире, и Стилчо пребывал в ужасе, понимая, что, когда Страт умрет, ведьма решит, что он пригодится ей и мертвый — вместо него, покрытого шрамами, истерзанного ничтожества, которому далеко было до Стратона.

Джанни назвал вещи своими именами: в едва теплившейся жизни Стилчо господствовал страх.

Шевельнулся куст, еле-еле. Наверное, просто ветер. Но нет, кто-то совершенно бесшумно коснулся его руки. Стилчо ахнул, резко повернулся, чуть не сорвавшись вниз, но рука стиснула его плечо, удержав от стремительного падения.

— Река притягивает тебя? — спросил Хаут. — То место, где ты умер, держит в плену твою душу. Я бы на твоем месте держался подальше от воды, Стилчо.

***

Глаза Стратона остекленели, взгляд из-под полуприкрытых век казался расфокусированным, он был одурманен собственными мечтами — наркотиком, который гораздо сильнее любого приготовленного аптекарем.

По телу Ишад пробежала дрожь, и она позволила своим чарам расползаться, покуда не затрепетало пламя свечей. На мгновение Ишад тоже погрузилась в транс, отпустив на волю свои желания. Но только на мгновение.

Наклонившись, она снова принялась шептать на ухо Стратону свои речи, и он, зашевелившись, обратил на нее взгляд. Теперь зрачки его глаз казались огромными и черными, он жадно впитывал все, что она говорила.

— Тебе нужно действовать, — прошептала она, — ради Рэнке, ради Крита. Ради Темпуса. Я скажу тебе, как ты сможешь спасти город, спасти империю, спасти то, за что всегда сражался. Ты стоишь в лучах солнца, Страт, ты лучший из лучших, ты залит ярким светом, и никогда, никогда ты не должен вглядываться во тьму. Она слишком черна для тебя…

***

— Кто только что был здесь с тобой? — спросил Хаут. Стилчо попытался вывернуться, ему хотелось уйти отсюда, с берега реки. Однако этот бывший раб, нисиец, ученик Ишад, был гораздо сильнее, чем могло показаться с виду.

— Джанни, — ответил Стилчо. — Это был Джанни.

— Этим следует заняться, — сказал Хаут.

Было время, когда Стилчо только плюнул бы в сторону этого человека — когда сам он был жив, Хаут был всего лишь рабом. Но теперь Хаут служил Ей. У него был талант, который питался от Ее таланта, и теперь Хауту ничего не стоило отделить душу от тела. Стилчо почувствовал привычный холодок, который всегда охватывал его, когда между ним и Ишад вставал бывший раб.

— Не надо… Я пытался его убедить. Я пытался объяснить ему, что он мертв. Он ничего не хочет слушать. Его партнер попал в беду.

— Я знаю, — сказал Хаут. Его рука, словно клещами, сжала онемевшее плечо Стилчо. — А ведь тебе вовсе не хочется отправиться вслед за ним, верно, пасынок?

— Он… он безумен.

Глаза Хаута, обманчиво, почти по-женски ласковые, нашли взгляд Стилчо. Хватка его пальцев ослабла.

— Тяжелые времена настали, пасынок. Она там не одна, а ты бродишь в темноте. — Пальцы медленно и ласково скользнули по его плечу вниз, тронув обнаженную кисть. — Совсем простые узы держат тебя. Жизнь, например. Или те, кто в силах тебе ее продлить. Почему бы тебе не спросить, как ты можешь помочь мне?

— Как я могу помочь тебе? — Слова сорвались у него с языка сами собой. Точно так же, как в разговоре с Ишад Стыдно ему будет потом. Потом, когда появится время поразмыслить, но не сейчас — слишком близко стоял Хаут, слишком шумно плескалась за обрывом готовая вот-вот подхватить его смерть. От нее Стилчо отделяла только ограда сада.

— Ты должен отправиться в Ад, — сказал Хаут.

То было не проклятие, а приказ.

— Для Нее, — едва выговорил Стилчо цепенеющими губами. — Для Нее я пойду, да.

— О, поверь мне, это будет услугой Ей.

### 2

Щурясь от солнечного света, Страт ехал поутру мимо контрольно-пропускного пункта Голубой линии. Подковы его гнедой гулко стучали по булыжникам недалеко от моста. Белая Лошадь, которой так не подходило ее название, мрачно несла свои темно-бурые воды. Время от времени на реке появлялось какое-нибудь судно: так, один-другой ялик или обшарпанная маленькая баржа.

При солнечном свете изрезанные пограничные столбы выглядели совсем невинно. Днем вонючие, грязные улицы Подветренной теряли свою таинственность и становились такими, какими были в действительности — по-настоящему уродливыми. Чем бы они ни занимались ночью, сейчас бедняки сновали с озабоченным видом, поглощенные своим вечным занятием — поисками пропитания. В Санктуарии стоял мирный день. Невидимые границы продолжали существовать, но днем слабели, обращаясь в милую формальность. Железная дисциплина банд и отрядов смерти уступала место прагматизму тех, кто искал, чем бы перекусить, беднота илсигов отваживалась лишь на минимальный риск, в надежде на подаяние обходили свою вотчину нищие. Отряды смерти действовали ночами, а по утрам только трупы приводили население в трепет.

Пасынок, не обращая внимания на все эти границы, спускался вниз по ничейной земле у берега реки. На одной из стен Страт заметил голубой знак, на другой — красный. Так враждующие банды обозначали зону своих притязаний.

Он знал, что его окружает ненависть. Он ощущал ее в городе, ощущал, когда ехал по залитым светом улицам территории, принадлежавшей Джабалу, ощущал, направляясь к Черной линии, где власть держал Третий отряд коммандос. Они удерживали мост и одну длинную улицу, начинавшуюся у Желтой линии пасынков на западе и дальше через Красную и Голубую вплоть до территории Гильдии магов, не давая торговле замереть вопреки всем попыткам отдельных группировок и фракций положить ей конец. То было своего рода свидетельство, что с Рэнке еще не покончено; правда, кое-кому хотелось бы доказать обратное.

Его глаза обшаривали путь, которым он ехал, кожей чувствуя сверлившие спину взгляды.

Днем Санктуарии заполнялся разношерстной толпой — рабочими, торговцами, предлагавшими свой немудреный товар. Редкие лавчонки были испещрены цветными знаками, которые подтверждали, что заправлявшие в этом секторе бандиты Джабала разрешили вести торговлю. У торговцев товаров было совсем немного. Никто не хотел рисковать. Большинство дверей было заперто, скрыто за опущенными жалюзи. В предместьях лавочники нанимали охранников, богатей навешивали на двери дополнительные замки.

Стратон поднял глаза, сощурившись на солнечный свет. Вялый, как всегда после бурно проведенной ночи, он позволил лошади самой везти его; мысли, ни на чем не задерживаясь, скользили по улицам — по меловому знаку на стене, свидетельствовавшему, что ночью здесь поработал какой-то отряд смерти, по нищему на мостовой, метнувшемуся в сторону от тяжелых копыт его лошади. Мимо проследовала повозка с пустыми кувшинами. Мужчина, кряхтя, тянул ручную тележку, груженную каким-то хламом. В ноздри ударило отвратительное сладковатое зловоние из канализационного люка. Над медленно умирающим городом сияло ярко-голубое небо.

Стратон вновь прищурился и бросил взгляд в сторону предместий, вдоль одной из длинных извивающихся улиц. Санктуарий был подернут дымкой от тысяч зажженных поутру костров.

Казалось, в мире проведена невидимая граница, и по одну ее сторону — глупцы, а по другую — все остальные. А он, Стратон, — один из немногих глупцов, сознающих свою глупость. Напрасно те высокие сияющие здания, в которых империя бессмысленно прожигает то немногое время, что ей осталось, рассчитывают, что их не захлестнет волна, готовая вот-вот ринуться на верхнюю часть города. Уэлгрина надолго не хватит. Этих, внизу, тоже.

Санктуарий, омываемый морем.

Разнообразие его богов, многоликость его торговцев, последняя потерянная полоска безопасной земли в империи. Нисибиси навалятся с севера, бейсибцы сметающим все на своем пути цунами хлынут с юга, а неглупому человеку, всю жизнь прослужившему солдатом у облаченных в пурпур и золото дураков, останутся в награду только уличные беспорядки, убийства и смерть от брошенного кем-нибудь камня.

Дурак, подумал он, пылая к Кадакитису ненавистью за то, что тот не был тем, кем должен был быть. И, словно наяву, увидел темные глаза, почувствовал легчайшее прикосновение мягких губ, за которым следовало головокружительное нисхождение во тьму.

Страт взял поводья. Терзаясь мучительными мыслями, он бросил взгляд на верхнюю часть города — и, рванув поводья, послал гнедую вскачь через Лабиринт, по все более извилистым улицам. Вот промелькнула одна стена, другая, на которых, забивая обычные непристойности, были намалеваны красные буквы НФОС, а поверх раскинул крылья голубой ястреб Джабала. Гнедая поддала копытом глиняные черепки, напугав девушку, с криком метнувшуюся в сторону. Брошенный в спину камень грохнул о булыжники мостовой. Молодежь, как всегда, готова к протесту.

***

В неком доме в верхней части города раздалось эхо легких шагов и стук закрывающейся двери — это, кутаясь в свое одеяние, Мория сошла вниз. Отругав слуг, она прошептала уличное проклятие и остановилась как вкопанная на лестнице, широко раскрытыми глазами глядя на того, кто предстал перед ней. Запахнулась поплотнее, откинула спутанную прядь нечесаных волос и моргнула, чтобы привыкнуть к слабому освещению. Ей, бывшей воровке, некогда носившей ястребиную маску, был хорошо знаком силуэт, вырисовывавшийся в изысканном фойе возле кароннской вазы. Элегантный, одетый в плащ мужчина, улыбаясь, смотрел на нее.

Сердце ее заколотилось.

Хаут.

Мория бросилась по лестнице вниз, все время твердя себе, что она больше не уличная фея, не крутая особа, повидавшая такое, что Хауту и не снилось; и все равно он оставался для нее воплощением элегантности, а сама она — прежней Морией с улицы, только немного растолстевшей и безумно испуганной.

— Мория. — Голос Хаута был сдержан, но в нем слышалась сексуальная хрипотца, на которую тут же отреагировали струны ее души. Девушка с несчастным видом остановилась, и он обнял ее за плечи. Они оба принадлежали Ишад, как и этот дом. Никто не впускал его сюда. Он мог пройти через любую дверь, стоило ему лишь пожелать.

— Мой брат исчез, — сказала она. — Его нигде нет.

— Ошибаешься, — сказал Хаут. — Она знает, где он. Мы с Висом нашли его. Сейчас он выполняет небольшое задание. Очередь дошла и до тебя.

У Мории задрожали губы. Сначала то был страх за Мор-ама, ее полубезумного брата, так же. как она сама, прикованного к Ишад; а потом она испугалась за себя, ибо понимала, что попала в ловушку, из которой не вырваться. Ишад дала им этот дом, и, когда ей требовались их услуги, она приходила и по кусочкам забирала их души.

— Для чего? — спросила она, а Хаут ласково, словно любовник, прикоснулся к ее лицу и убрать с него спутанные пряди. — Для чего? — Губы Мории тряслись.

Наклонившись, он поцеловал ее. Прикосновение губ было нежным, ласковым и пугающим одновременно. Он пристально посмотрел ей в глаза.

Неужели, Мория была ошеломлена, неужели Хаут все еще любит ее? Нет, глупая мысль. Достаточно вспомнить, кто такая она и кем стал он, — ответ будет ясен. Собравшись с мыслями, девушка легонько оттолкнула бывшего раба и отступила назад. Ее одеяние распахнулось, но Мории было все равно: низкорослая, коренастая, пропитавшаяся вином женщина — кому она такая нужна?

— Где он? Где мой брат?

— Он там, на улицах. — Сунув руку за ворот, он вытащил предмет, который ни в коем случае не мог быть рожден в Низовье. — Вот. — Красная роза выглядела чуть-чуть помятой. Но, рдея, блистала и словно светилась — видение чистоты и свежести. — Это тебе.

— Из Ее сада?

— Цветы могут расцвести даже зимой. Если им немного помочь. Для Нее это не имеет значения. Для Нее вообще мало что имеет значение. Ты тоже можешь расцвести, Мория. Нужно только немного позаботиться о тебе.

— О боги. — Зубы ее стучали. Пытаясь прийти в себя, она посмотрела на Хаута. На мужчину с изящной (чужеземной) речью, которого она когда-то (но не теперь) знала. Мория взяла розу и укололась о шип. — Помоги мне отсюда выбраться. Хаут, помоги мне отсюда выбраться.

— Нет, Мория, так не пойдет. — Его руки обхватили ее лицо, потрогали волосы, погладили по щеке. — Ну-ну, ты же можешь быть красивой.

Прикосновение рук к ее лицу стало еще мягче, еще нежнее, оно, подобно принесенной им зимней розе, оставляло ощущение свежести и прохлады.

— Ты можешь. Можешь стать всем, чем захочешь. У твоего брата — свое предназначение. Он слаб. А ты никогда не была слабой. Он глуп. А ты никогда не была глупой.

— Если я такая умная, то почему я здесь? Почему я заперта в этом доме, где полно золота, которое я даже не могу украсть? Почему я должна подчиняться приказам…

Его палец прикоснулся к ее губам, но Мория благоразумно замолчала сама. В его глазах мелькнула тень, их выражение, как всегда, ускользало от нее, быстро меняясь, мгновенно растворяясь в свойственной рабу сдержанности, в кажущейся застенчивости, которой он придал некий тайный смысл. Впрочем, скрытность и вкрадчивость были присущи ему неизменно.

— Она требует расплаты по долгам, не так ли? — спросила Мория.

— Доверься мне, — сказал Хаут. Его пальцы скользили по ее щекам и шее. — Немногие женщины привлекают меня. Разумеется, с ней я ложе не делю. Да, она требует расплаты. А когда мир изменится, ты будешь носить атлас и есть с золота…

— О боги, Шальпа и Илье де… — Голос ее изменился, он, выдавая ее, потерял свою грубость и стал по-ранкански мягким. Замолчав, Мория сплюнула. — О мои боги! — Эти слова получились звучными и отчетливыми.

— Ты укололась о мою розу.

Хаут взял ее руку, прижал к губам и поцеловал то место, где выступила капелька крови, и Мория, которая с кинжалом в руке встречала уличных бандитов, которая с помощью ножа всадила уважение к себе во многих забияк, стояла и дрожала от этих прикосновений.

Еще более сильная дрожь охватила ее, когда, побуждаемая Хаутом, она повернулась к зеркалу и увидела красивую темноволосую женщину. На Морию накатило бешенство. Это он сделал ее такой. Такое же колдовство, как с розой. Она обернулась к нему с яростью в глазах:

— Будь ты проклят, я тебе не игрушка!

(Но голос отказывался грубеть, и произношение было совсем не илсигским.)

— Такой я видел тебя всегда.

— Будь ты проклят!

— И такой ты нужна Ей. Оставь Мор-ама улицам. У него свое предназначение. Ты пойдешь в верхний город.

— Я тебе не паршивая шлюха!

Он отвел глаза.

— Разве я говорил об этом? Я расскажу тебе, что нужно будет сделать. И, Мория, она слышит.

***

Посланцы носились по городу целый день. Один большой, воспарив на черных крыльях с крыши домика у реки, дал команду множеству других, поменьше. И они, эти маленькие, отправились каждый своим путем.

А Ишад (время от времени она все-таки спала, правда, в последние дни все реже) закуталась в накидку, которая в отличие от ее ночных одеяний была дымчато-голубого цвета, и собрала кое-какие необходимые вещи.

— Стилчо! — позвала она и, не получив ответа, отдернула занавеску, за которой скрывалась его маленькая комнатка.

Там никого не было.

— Стилчо! — Ее сознание бегло обыскало окрестности и уловило слабый, вялый отклик.

Она отворила дверь и выглянула в задний двор. Он был там, возле розового куста, жалкий, закутанный в плащ комочек.

— Стилчо!

***

Дом был своего рода укрытием, одной из конспиративных явок, которые они держали на тот случай, когда приходилось действовать далеко от базы. Страт, всегда неустанно заботившийся о гнедой, почистил ее соломой, накормил и напоил в обветшалой конюшне, а потом поднялся по грязной лестнице и, потянув за цепь, впустил через жалюзи немного света в это заброшенное местечко.

На столе он нашел немного пищи. Немного вина. Кувшин с водой и еще кое-какие необходимые мелочи. В комнате было пыльно и тихо, и Страт, тяжелыми шагами ступая по полу, не опасался, что его кто-нибудь услышит: внизу была лишь конюшня, а сам дом стоял в окружении складов, владельцы которых, богатые ранканцы, жили в верхнем городе.

Он позавтракал. Помылся. Последнее время все чаще выпадали дни, подобные этому, дни-ловушки, начинавшиеся и заканчивавшиеся ужасом и с унылой скукой посредине. Идти некуда. Делать тоже нечего, остается только ждать, ждать, ждать. Что-то неизбежно произойдет, и тогда коммандос из Третьего отряда, рассредоточенные сейчас по разным местам, соберутся в кулак, но пока торговля в городе идет своим чередом, а из гавани, разносясь далеким эхом, долетает стук молотков.

Миру приходит конец, а они продолжают строить.

Страт жевал безвкусный вчерашний хлеб, запивая его вином из чашки, а его мысли все время возвращались к Ней, к реке и тьме. Возможно, он и смог бы найти себе какое-то занятие, какое-то достойное применение своим силам, выработать какой-то план действий, но слишком глубоким и неизбывным было убеждение, что сейчас бессмысленно предпринимать что-либо. А скоро и вовсе разразится настоящий ад.

С тех пор, как он начал делить ложе с колдуньей, у него развился дар пророчества. Нико попался в ту же ловушку, но его это не остановило, потому что он видел причину и готов был с ней согласиться. Погруженный в апатию, Страт сидел и слушал, как бьется сердце: тук-тук-тук, подобно стуку молотков и грохоту колес проехавшей по мостовой тележки. И то, и другое, и третье сливалось в единый пульс города.

Это мой город. Если здесь навести порядок, это поможет империи выжить.

Не один император Рэнке был возведен на трон (да, кстати, и повержен в прах) по воле солдат.

Он может взять в руки кинжал, которого не желает касаться Кадакитис. И быть готовым к возвращению Темпуса.

Крит просто обалдеет. Здорово, Крит. Познакомься с новым императором. Это я.

Страт содрогнулся. Безумие! Попытался вернуться мыслями к прошедшей ночи, обнаружив множество черных провалов в сознании. Как вспомнить все то немыслимое, невероятное, что происходило между ним и Ишад, как отличить видения от реальности?

Воспоминания появлялись и исчезали. Ее лицо. Ее рот так близко от его глаз, она произносит какие-то слова, ее губы шевелятся, но он не может вспомнить их смысл, словно она говорила на некой языке, который он понимал тогда, ночью, а сейчас, бодрствуя, вдруг забыл, словно мозг мешал ему соединить один звук с другим.

На теле остались ссадины; остались укусы и царапины (отметины ведьмы?), подтверждавшие реальность некоторых вещей, которые ему удавалось вспомнить. Может ли душа мужчины вытечь наружу через такие маленькие ранки?

На потолочных перекладинах, около отверстия, откуда лился свет, висела огромная паутина, по которой сновал паук. Страт увидел в ней что-то зловещее и не мог успокоится до тех пор, пока не сорвал ее и не раздавил паука каблуком. По телу его пробежала дрожь куда более сильная, чем во время бойни в казармах.

***

— Стилчо! — Ей понадобилось некоторое количество энергии, чтобы вернуть его. Ишад положила руки на плечи пасынка и, проникая глубоко внутрь, проследила по длинным нитям, где находилась его душа; она потянула, раскручивая их переплетения, и вытащила его сюда, на холодную землю, к кустарнику и облетевшим розам. — Стилчо! Глупыш, возвращайся, приди в себя.

Он плакал — из живого глаза текли слезы, а из другого, мертвого, слабая струйка красноватой жидкости, — торопливо вернувшись в мир живых.

— Ну, — сказала Ишад, села и, обхватив колени руками, принялась разглядывать наименее покладистого из своих слуг. — И где же ты был?

Только теперь он узнал ее и пятился назад, пока не оцарапался о колючки, наткнувшись на розовый куст. Его колотила дрожь, и Ишад ощутила почти рассеявшиеся следы магии.

— Вот идиот! — сказала она, сразу узнав почерк, эту упрямую гордость. Хаут часто изумлял ее своей жаждой знаний и прочно внедрившейся готовностью услужить, однако на этот раз он проявил иные качества. — Где ты был прошлой ночью?

— 3-з-здесь.

— О, тщеславие. Какое же чудо ты сотворил? О чем он тебя просил?

— Я… я… — Зубы Стилчо стучали. — Просил… спуститься вниз… найти… найти… ответ…

Ишад глубоко вздохнула и прищурила глаза. Стилчо, глядя на нее, пытался отодвинуться как можно дальше, больше не обращая внимание на колючки. Он отшатнулся, когда она протянула руку и взяла его за плечо.

— Нет, пасынок, я не сделаю тебе ничего дурного. Не бойся. Что хотел знать Хаут?

— Н… Нико. — Стилчо скрутила судорога. — X… храм. Сказал… велел тебе передать… Джанни… Джанни ищет Нико.

Несколько мгновений она сидела очень тихо. По щеке Стилчо струилась кровь из ранки от колючек.

— Дальше, Стилчо?

— Говорит… говорит, что ты слишком много времени проводишь со Стратоном. — Стилчо сжался, к крови на щеке примешивались слезы. — Сказал — надо подумать о Джанни. Подумать…

Он говорил все тише и тише, пока не замолчал совсем. Мгновение она пристально глядела на него, замершего, как птица перед змеей. Потом улыбнулась, что повергло его в еще больший трепет. Протянув руку, убрала прядь волос, упавшую на его изувеченное лицо.

— У тебя прекрасное сердце, Стилчо. Верное сердце. Тебя нельзя купить. Пусть даже тебе не нравится то, что я делаю. Но помни, Хаут — ниси. Не кажется ли тебе, что с ним нужно быть поосторожней?

— Он ненавидит нисийскую колдунью.

— О да. Враги-нисийцы продали его в рабство. Но купили его пасынки. Вот что, Стилчо, я не потерплю ссор в моем доме. Ты весь в крови. Иди в дом и умойся. Постой… — Она склонилась и поцеловала его в изуродованные шрамом губы, а потом в израненную щеку. От второго поцелуя у него перехватило дыхание, потому что с ним в его душу попало легкое щекочущее заклятие. — Если Хаут опять обратится к тебе, я буду это знать. Иди.

С трудом выбравшись из розового куста, он поднялся на ноги и начал подниматься по ступенькам в дом. Движения его были торопливы. Его госпожа оставалась сидеть в пыли на корточках и созерцать помятые свежие листики на розовом кусте.

Хлопнула дверь. Розовый куст, игнорируя время года, выбросил свежий зеленый бутон. Ишад поднялась. Бутон распустился — цветок был кроваво-ал и прекрасен.

Ишад сорвала его, укололась и тут же сунула палец в рот, послав безмолвное повеление. Около дюжины птиц, висевших, словно уродливые и зловещие листья, на обнаженных зимних деревьях, унеслись, хлопая крыльями, прочь.

Она воткнула розу в дверную щеколду. Итак, похоже, Хаут считает, что у его госпожи началось размягчение мозгов и она нуждается в советах. Хаут берет на себя слишком много и с каждым разом все больше и больше…

И у этой розы тоже оказались шипы.

***

Стоял полдень, и Стратон вновь был на улицах, на сей раз маскируясь или, по крайней мере, приняв меры к тому, чтобы те, кто его знал, подумали, прежде чем выкрикнуть приветствие. Гнедую он оставил на конюшне и отправился в город пешком, надев цивильную одежду. Дошел до задней стены таверны, где мелом они оставляли друг другу послания. На стене ничего не было. Похоже, один из его осведомителей провалился, а стало быть, и два других, составлявших с ним цепочку.

В Санктуарии было необычно тихо, несмотря на недавнее побоище, там, у казарм в Подветренной. А может, как раз из-за него.

Страт пожал плечами и, купив себе выпивку в какой-то лавчонке, постоял, слушая, как около зловонной канавы юная шпана Санктуария беседует на весьма непристойные темы. Потом пошел дальше по улице, миновал не слишком внимательный контрольно-пропускной пункт у Голубой линии, едва увернулся от фургона суконщика. На улице сдох осел. Целое событие, пересудов хватит на неделю. Кожевенники с Распутного Перекрестка грузили его в свою тележку, отбиваясь от непрошеной помощи местных голодранцев. Какой-то злокозненный бездельник вспугнул лошадь, она шарахнулась и под восторженные вопли зевак вывалила труп на мостовую.

Страт попытался обойти происходящее стороной, почувствовал толчок, резко обернулся и едва не схватил отдернувшуюся руку. Сердце заколотилось, ноги рванулись раньше, чем сработал мозг, но, взяв себя в руки, уже через два шага он прекратил преследование. У вора ничего не вышло, кошелек остался у Страта, но в его голове звенела одна только мысль: с такой же вероятностью в руке мог оказаться и нож. И ранканец свалился бы на мостовую рядом с ослом под громкое ржание илсигов.

А может, они почли бы за благо тихонько удалиться.

Вор удрал, а продолжавший стоять Стратон внезапно похолодел, ловя на себе любопытные взгляды суетящихся вокруг прохожих, которые наверняка удивлялись: что делает на этом углу, в самой глубине нижнего города незнакомец высокого роста со слишком светлой кожей? У войны есть свои неприятные стороны — шум, пыль и безумие, но ходить вот так, день за днем, по улицам, где в любое мгновение тебя могут ударить ножом, где на тебе сходится множество жуликоватых и коварных взглядов, выставляя себя, как проститутка на вечеринке в верхнем городе…

Здесь, внизу, он в окружении, вот в чем все дело. Он убийственно одинок. Верхний город — вот место для ранканца.

…в лучах солнца…

…во главе армии…

— Эй!

Вздрогнув, он обернулся — какой-то кучерявый юнец, подмигнув, кивнул ему в сторону проулка, начинавшегося за тем пятачком, где вокруг осла собралась толпа. «Пошли», — еще раз пригласил он жестом.

Страт прирос к мостовой. Малый не был из числа его осведомителей. Но явно знал его. А может, просто увидел в нем жертву, ранканца — любая жертва сгодится для какого-нибудь сволочного отряда смерти, желавшего поднять свой престиж и немного прославиться…

Сойдет любой ранканец, любой бейсибец, любой обитатель верхнего города.

Раздвигая плечами толпу, Страт пошел по улице, решив проигнорировать приглашение. Он не любил находиться в толпе, когда к тебе прижимаются чужие тела, напирают, толкаются, однако от этого проулка надо держаться подальше.

Его опять ткнули в бок; напрягшись, Страт повернулся и замедлил свое продвижение сквозь толпу, защищая рукой кошелек.

На его запястье легла чья-то ладонь. Подняв глаза, он увидел смуглое лицо, не бритое уже несколько дней, утомленные глаза, глядевшие из-под темной челки и знавшей лучшие дни шапки.

Вис.

Мрадхон Вис, пробираясь через толпу, тянул его в сторону, к аллее, а Стратон, обозвав себя дважды дураком, следовал за ним. Это был нисийский агент. Человек, носивший ястребиную маску, человек, у которого были все основания его ненавидеть, человек, который не раз получал от него деньги.

Вису зачем-то было нужно затащить его в проулок. Страт вдруг увидел еще одного человека, которого он, пасынок, похоже, интересовал куда больше, чем дохлый осел.

Дурак, еще раз сказал себе пасынок, но теперь выбор был невелик: или идти за Висом в аллею, или во всю прыть броситься в бегство, оказавшись в центре внимания толпы.

### 3

Мория ожидала в передней, терзаясь неопределенностью. Она была плотно закутана в плащ, а на улице ее ждали несколько крепких молодцов, чтобы в целости и сохранности препроводить со всеми навешанными на ней побрякушками через улицы Подветренной. Но этот вестибюль одного из элегантнейших особняков верхнего города, особняка госпожи Нюфантей, был территорией не менее опасной, пусть и по другим причинам. Именно сюда послала ее Ишад. Во всяком случае, так сказал Хаут. Это он обеспечил ее сопровождением из самых лучших молодцов Низовья, отмытых и одетых так, как положено слугам, дал маленький предмет и объяснил, что она должна сказать. И вот Мория, дитя канав Подветренной, стояла в одном из старейших особняков Санктуария (правда, его обитателей назвать старейшим родом города было нельзя), стиснув руки и профессионально прикидывая, сколько стоит все то золото и серебро, что она видит вокруг себя.

Вдруг она заметила какое-то движение. Мория пригляделась и, ахнув, отпрыгнула фута на четыре — подальше от струящегося змеиного тела.

Маленький предмет выпал из ее руки и закатился куда-то за ковер, а девушка продолжала пятиться до тех пор, пока перед ее взором, накрыв змею, не возникла пышная юбка. Мория подняла глаза: юбка, маленькие босые ножки (взгляд потрясенной Мории скользил все выше — по осиной талии, по обнаженным грудям), каскад драгоценностей, белокурые кудри и густо накрашенное лицо. (Боги великие, чистая кукла!)

Рядом с куклой стояла еще одна женщина, более величественная, с прямыми светлыми волосами и наброшенной на плечи шалью в оборках. На вид она была немного старше спутницы и выглядела очень серьезной. И у обеих были странные немигающие глаза.

Кукла что-то щебетала по-бейсибски.

— О, — изрекла высокая. — Посланница? От кого же?

«Не твое дело, сука», — подумала Мория, однако вслух произнесла:

— Не имеет значения — ни для тебя, ни для меня, — на чистейшем ранкене, торопливым сдавленным голосом. — Своим золотом ты накликала беду, а твои друзья приобрели тебе врагов, которые множатся день ото дня. Я пришла к тебе с предложением.

— С предложением? — Высокая бейсибка в упор смотрела на нее своими странными глазами, пальцами нащупывая маленький нож у одной из оборок своей юбки. Эмалевое ожерелье у нее на шее шевельнулось, оно явно было живым. — И от кого же?

— Скажем, от того, кто сможет тебя спасти, когда стены падут.

— Какие стены?

— Слушай, ты служишь бейсе. Я тоже служу кое-кому. Передай бейсе, что ветер меняется, и за золото безопасность уже не купить.

— Кто ты?

— Передай бейсе. Мой дом — ниже по склону, с красной дверью. Мое имя Мория. Скажи бейсе, что есть способ уберечь ее людей. — Она произнесла все на одном дыхании, дело было сделано. Мория не понимала смысла сказанных ею слов, в сознании были только две уставившиеся на нее, не мигая, бейсибки и ожерелье на высокой, которое приподнялось и тоже странным образом воззрилось на нее.

Кукла торопливо защебетала. Она шагнула было вперед, на лице — такое бешенство, что, кажется, вот-вот плюнет, но высокая остановила ее. В комнате откуда ни возьмись появились мужчины — элегантные, спокойные, числом около полудюжины.

— У меня все, — сказала Мория и махнула рукой в сторону двери. Повернувшись к ступенькам, она вспомнила о змеях и решила оглянуться еще раз. Находиться здесь было весьма неприятно. Она еще раз обратилась к высокой бейсибке, и голос ее теперь звучал почти обыденно:

— Я посоветовала бы вам покрепче запирать двери и никуда не выходить. Глупо бравировать своим богатством. Вас осталось гораздо меньше, чем было раньше. Хлеб дорожает, золото дешевеет, а в двух кварталах вниз от моего дома не отваживается показывать нос даже городская стража. Поразмыслите-ка над этим.

— Подожди, — сказала бейсибка.

— Сначала избавьтесь от своих змей, — заявила Мория и хлопнула за собой дверью.

Охрана не сразу явила себя ее взору; они материализовались, когда она уже спускалась вниз по лестнице, — один вынырнул откуда-то сбоку, другой присоединился в проулке. Из всех них, не скрываясь, рядом с ней шел только человек из числа ее собственных слуг. У него не хватало одного пальца, но с ножом он управлялся весьма умело. На нем была одежда из парчи и золотая цепь, а у бедра висел меч, с которым он понятия не имел, как обращаться, но Мория знала: из всех уличных головорезов, повинуясь приказу, ее сопровождали самые отчаянные.

От страха Мория едва соображала. Она, озираясь, шла по улице, шелестя оборками, вошедшими в последнее время в моду (в подражание бейсибкам); в голове билась одна только мысль: она только что доставила в этот дом нечто смертоносное, уронив крохотный серебряный шарик, который укатился от ее ног и куда-то сгинул. Его может обнаружить только бейсибская змея. Он настолько мал, что никто другой его просто не заметит.

Морию нисколько не удивило, что для колдовства Ишад потребовался некий физический предмет. Ее изумил тот факт, сколь мал он оказался — чуть больше бусины, капелька серебра. Чтобы обнаружить его, тоже потребуется магия. А возможно, не поможет и она. Разрази ее гром, если встретившая ее блондинка тоже не была колдуньей.

Та, кто всю свою жизнь прожила в Санктуарии, умела разбираться в подобных вещах.

***

У входа в проулок Страт замялся: мелькнула мысль о быстром броске в сторону и бегстве, однако, по всей видимости, такая же мысль пришла в голову и Вису. Он сделал знак. В проулке их ждали еще трое. И один за спиной. Итак, это или месть, или серьезный разговор. Если он попытается бежать, могут случиться крупные неприятности.

Страт прошел еще немного и остановился так близко к улице, как только смог. Точнее, попытался остановиться. Его схватили за руку и потащили, со стороны Виса в спину уперся кончик ножа.

Пришлось прекратить сопротивление. Отправиться на тот свет от удара ножа в почку — не лучший вариант смерти, хотя другие тоже немногим приятней. Он был профессионалом и понимал, что строить из себя героя сейчас не время, а потому позволил им дотащить его до поворота и прижать к стене. Собственно говоря, прижался к стене он по своей воле — совсем неплохо иметь что-то за спиной, куда в любое мгновение могли воткнуть нож. Однако они вплотную окружили его, а Вис приставил к животу кинжал, совершенно лишив возможности двигаться.

— Надо поговорить, — сказал он.

— Отлично, — ответил Страт, прижимаясь спиной к кирпичам. — Говори.

— Нет, мы ждем, когда говорить будешь ты.

— Хм, а кто это «мы»?

Страт втянул живот. Он ждал, что вот-вот туда войдет нож, но удара не последовало. Это изумило и обеспокоило его даже сильнее, чем все предшествовавшее насилие. Это явно не месть, как он думал.

— «Мы» — это тот источник информации, к которому ты привык, — сказал Вис. — Вот и все. Понимай, как знаешь.

— Да, нам уже случалось беседовать с тобой, — тянул время Страт. — Дай мне вздохнуть, и мы договоримся… — Он замолчал, следуя безмолвному приказу ножа. Спорить не приходилось. Несколько мгновений он старался не дышать. Смуглые лица окруживших его мужчин наводили на мысль об илсигах. Однако что-то в них было не так. Внезапно он понял что. Нисийский отряд смерти. Не исключено, что им платил и Джабал.

— Да, нам случалось беседовать, — согласился Вис, — но тогда больше говорил я, а теперь я хочу, чтобы ты кое-что рассказал мне. Например, о той, кто отдает тебе приказы. Я слышал, ты с ней спишь. Это правда?

Зачем он втянул в себя живот? Это оказалось ошибкой. Нож мешал ему теперь вздохнуть. «Согт-охон», — грязно выругался он по-нисийски. И стал ждать смерти. Вис ухмылялся. То была волчья ухмылка. Оскал обезумевшего человека. С такой ухмылкой люди разбивают себе голову о стену, считая капитуляцию ниже своего достоинства.

— Она тебя подцепила, — констатировал Вис. — Парень, да ты весь взмок. С чего бы это?

Страт ничего не ответил, продолжая тихо стоять и дышать насколько можно, прикидывая, в каком направлении есть смысл рвануться и существует ли шанс не оказаться убитым раньше, чем он попытается сделать это. Время для попытки, похоже, пришло…

…Солнце, доспехи и стены Рэнке, Санктуарий должен оправдать свое имя, стать стеной, за которой…

— Она что-то задумала, — сказал Вис и согнутым в крючок пальцем приподнял голову Стратона за подбородок, требуя внимания к своим словам. — Вести разносятся быстро. Та заварушка в Низовье — я про казармы, — мы к этому не имеем никакого отношения.

Не отвечать. Не отвечать — самый разумный выход. У Виса есть мозги, и он умеет контролировать свою злобу. Остается только надеяться на то, что с помощью богов Вис сумеет удержать тех четверых. Они могут быть совсем чокнутыми.

— Давай не будем усложнять ситуацию, — подумав, ответил Страт. — Вис, это я плачу тебе, а не ты мне. Пусть оно так и останется. До сих пор мы были на одной стороне. Если что-то затевается, меня это касается в той же степени, что и тебя, а я до сих пор не слыхал…

— Ты думаешь, что все еще можешь командовать?

— Можешь меня убить. Найдутся люди, которые за меня отомстят.

Страт имел в виду Союз. Крита. На лице Виса что-то промелькнуло, и он вспомнил о том, что расплата может последовать и с другой стороны — той, которую Вис боялся больше, чем Рэнке. Причем намного больше.

— Ты и так уже в Аду, — сказал Мрадхон. — Мне нужен ясный ответ. Это Она? В Ее руках сходятся все ниточки? И где остальные из твоих собратьев?

Страт понял: Вис, пусть и частично, находился на содержании у ранкан, но не у нисийцев. Вис и его люди ненавидели Роксану и ее людей. В этом они с ним были похожи.

— Некоторые из Союза здесь, — произнес Стратон.

— Скажем так: кое-что из того, что происходит, на улицах, оплачивается нами. Это касается и тебя. И мы хотим, чтобы эта улица оставалась свободной. Ты нуждаешься в деньгах, Вис, так что подумай об этом. Я понятия не имею, что Она задумала, а если бы даже и знал, будь спокоен, не стал бы об этом распространяться. До сих пор мои парни не имели стычек с твоими людьми и не перерезали глотку ни одному из них. Это Джабал? Он стоит за этим? Он приказывает твоим людям? Или Уэлгрин?

— Да, нас по-прежнему покупают, — улыбнулся Вис, давление его ножа ослабло. — И та сторона хочет этого, и другая… Будь я дураком, я вернул бы тебе личный долг прямо здесь и сейчас, но о тебе речи не было, и я не дурак. — Вис опять по-волчьи оскалился. — Ты не сулишь обещаний и не грозишь. Ты просто хочешь убраться отсюда, сказав как можно меньше. Что касается меня, то я тебе помогу. Несмотря на старое. Ты понял — я не собираюсь заставлять тебя платить по счетам. Что-то намечается, и скоро будут взысканы все долги. В Низовье. Люди Морута. Ты понял, о чем я?

Морут. Король нищих. Старый мститель ястребиным маскам. Стратон посмотрел на Виса и его якобы илсигскую компанию и прикинул готовность Виса рискнуть получаемыми от ранкан деньгами и сообщенные им сведения о Моруте и его нищих. Совершенно определенно все сходилось на Джабале. Стратон тяжело вздохнул.

— Скажи Джабалу, что я в игре. Только пусть не думает, что я у него на побегушках.

— Больно ты умный, сын шлюхи.

— Зато ты слишком тупой, ублюдок. И Джабал тоже, если думает, что купил тебя и твоих псов. Сколько еще в городе таких?

— Столько же, сколько и вас. Немножко здесь. Немножко там. В общем, много. Но мы не собираемся помирать в казармах как сукины дети. Мы не такие.

— Ниси собираются выпустить тебе кишки. Так говорят мои шпионы. — Страт дерзко ухмыльнулся в смуглое лицо Виса. — Я знаю, Вис, зачем ты им нужен, но не будем говорить на эту тему. Может статься, что Джабалу одному спрятать тебя будет не под силу. Может статься, ты обратишься за помощью к нам. Почему бы твоим милым приятелям не отойти немного и не поблагодарить ваших чудных богов за то, что ты и я сохранили спокойствие, забыв старое?

— Значит, это идет не от вас.

— Нет, не от нас. И не от вас. И не от Джабала.

— Илсиги, — сказал Вис.

— Илсиги? — выпалил в крайнем изумлении Стратон, наконец-то свободный. — Черви! — Он смотрел на человека, объявленного нисийцами вне закона, припоминая странное молчание улиц.

— Илсиги, — повторил Вис. — Ну, и чего будет стоить твоя или моя жизнь, когда это грянет? Та еще будет резня.

***

Все новые посланцы несли вести. Большинство из них были черными и крылатыми.

Один, с неким амулетом на лапе, приземлился в Лабиринте. Другой опустился на стену дворца и с извращенной издевкой довел получателя, который пытался добраться до него и снять с ноги послание, до одышки и истерики. Он взлетел, сел, снова взлетел и наконец с напускным смирением подчинился, клюнув при этом руку жреца, которому предназначалась его ноша.

Еще один опустился на куст, а потом запрыгнул на подоконник на улице Красных Фонарей.

***

Хаут, вернувшийся домой после того, как лично доставил одно из посланий, обнаружил розу, воткнутую за ручку двери, и побледнел.

Он сунул ее за пазуху с таким отвращением, будто это была змея.

— Я весьма надеюсь, — сказала Ишад, когда он вошел, — что впредь ты будешь любезнее. Стилчо — не твой.

— Да, — с готовностью согласился Хаут.

— Ты полагаешь, что я погрязла в праздности.

— Нет, госпожа.

— Торопиться — как это по-нисийски! Как это по-нисийски — столь надменно и бесцеремонно совать нос в мои дела! Похоже, иногда я действительно кое-что забываю. Твой укор, право же, кстати.

— Я всего лишь пытался позаботиться о…

— Хаут, Хаут, Хаут! Уволь меня от объяснений. Ты решил, что стал незаменимым. Точнее, надеешься, что стал таким. — Ишад отбросила в сторону накидку из розового шелка. — Подобные ситуации, однако, случаются редко.

— Госпожа…

— Ты боишься, что я невнимательна к деталям. Ну, Хаут, возможно, ты и прав. Принимаю твое суждение. И твое предостережение тоже. Я желаю, чтобы ты поработал для меня. Сам, раз уж ты стал таким искусным.

— Поработал? Но как?

Она улыбнулась, подошла и дотронулась пальцем до выглядывавшей у него из-за пазухи розы.

— Возьми на себя Роксану. Убери ее с моей дороги.

Глаза Хаута расширились.

— Стилчо тебе поможет в этом, — сказала Ишад. — Роксана уже не та, что была раньше. Нико об этом позаботился. И еще у тебя есть Джанни. Верно? Уверена, что могу возложить на тебя это дело.

В открытое окно влетела еще одна птица и взгромоздилась на спинку стула. Эта прилетела из верхнего города. На ее чернильно-черной ноге было магическое кольцо, и она принялась точить свой острый, как копье, клюв о стальные когти, поглядывая на них безумными золотыми глазами.

— А, это ты, — улыбнулась Ишад и вновь обратилась к Хауту:

— Сделай хоть что-то полезное. Накорми ее. Но гляди, чтобы она не отхватила тебе пальцы.

— Верховный жрец, — сказал Хаут, имея в виду того, от кого прилетела птица. Само послание, которое птица пронзительно прокаркала, он понять был не в силах.

Вопросы, вопросы, вопросы.

— Малин желает получить ответ на свои вопросы, — произнесла Ишад и улыбнулась, потому что они не заставят себя ждать, хотя придут и не тем путем, как ожидает Верховный жрец. — Скажи Джанни: пусть берет Нико, если ему угодно. И если может. Скажи при первом же удобном случае.

***

— Где ты был? — Черный Лисиас из Третьего отряда засыпал Страта, вошедшего в конюшню за Черной линией, вопросами. — Мы обыскались…

— Скажем так: у меня была неотложная встреча. — Страт схватил его за рукав. Удивительно, но франт Лисиас выглядел сегодня как настоящий забулдыга, и от него разило рыбой. Вот в каких условиях приходилось работать теперь Третьему отряду. Страт втолкнул его в покосившуюся подсобку, где хранилась упряжь. Сквозь трещины прохудившейся крыши проникал солнечный свет. Гнедая, которой до смерти здесь надоело, фыркнула, дернулась и лягнула ногой доски стены. Лягнула еще раз, и строение зашаталось, готовое вот-вот обрушиться.

— Проклятье! Да прекрати ты!

Воцарилась мрачная тишина. Только лошадь фыркала и трясла хвостом.

— Что-то затевается, — наконец сказал Стратон. — Ты слышишь меня?

Лисиас молчал.

— Ты что-нибудь знаешь?

— Есть кое-что о Нико. Кое-какие слухи о том, где он находится. Верхний город, жрецы… Туда мы добраться не можем. От Рэндала передали: он говорит, что Роксана нервничает из-за прошлой ночи, она тоже ищет его. Нужно спешить. Но куда — мы еще не знаем. Кама где-то недалеко, я ее еще не видел. Мелант — внизу, на пристани. Кали пытается выйти на тех, от Сетмура. У нас есть…

По спине Страта пробежал холодок. Он крепко схватил Лисиаса за плечо.

— Слушай, я опять ухожу. Передай по цепочке: пусть Третий отправляется на позиции в полной готовности.

— Ты собираешься…

— Тебя это не касается. Действуй.

— Хорошо, — сказал Лисиас и нырнул за угол, оставив дальнейшие расспросы.

Страт задержался немного в этом едва освещенном помещении, пытаясь подавить противное, удивительно напоминающее панику чувство. Ему нужен дневной свет, нужен…

Ему нужны простые ответы.

Кадакитис потеряет империю…

Нико в беде.

Заговоры расползаются по Санктуарию, как черви по тухлому мясу. Темпус не торопится, планы Рэндала рухнули. Стратон не считал себя дураком, нет, совсем не считал; в гнусной комнатенке там, наверху, мужчины и женщины пытались его сделать им, но он неизменно вытаскивал из них все их ничтожные тайны, лишь немногие из которых представляли интерес, и они выплескивали все перед тем, как отправиться — на свободу или в преисподнюю. Он не особенно гордился этим своим умением, разве что острым умом, позволявшим видеть лживые ответы. Именно благодаря этому он стал главным дознавателем пасынков: известное терпение и несомненная способность распутывать хитросплетения человеческой мысли.

Теперь его способность обратилась внутрь себя самого, обнаруживая пустоты и исследуя пути, которыми у него не было желания следовать.

«Она, она, она», — стучало в голове, мысль балансировала на краю тьмы более темной, чем способны были воспринимать глаза, — темноты утробы, темноты непознаваемого, темноты теплой, уютной, в которой теряли себя все другие провалы памяти и восприятия. Их слишком много — этих провалов. Он обрел некий мир. Он культивировал его, поздравляя себя с тем, что спасся. Вечное бегство стало для него пищей насущной, самим веществом, из которого он создавал уважение к себе.

«Думай же, пасынок. Почему ты не можешь думать об этом?»

…Лошадь, бродящая поутру и поедающая яблоки, всадник, который на заре беспомощней, чем ребенок…

Он поморщился от возникшего в воображении образа. В своем ли он уме?

…Кадакитис при смерти. Он вовремя покинет этот мир и будет лежать на мраморном полу, а по залам дворца будет раздаваться топот солдатских сапог…

Прекрасно, скажет Темпус, обнаружив, что один из его людей опередил его; вместо игры теней — солнечный свет, а он сам — герой, а отнюдь не то существо из комнатенки наверху, он — человек, совершивший нечто великое, нечто правильное, воспользовавшийся ситуацией так, как надо…

Страт передернулся в темноте. Во рту был привкус крови. Он прислонился к стене, вздрогнул, когда гнедая еще раз ударила по доскам, выражая свое отношение к этой темной конюшне.

Его терзали подозрения. Подозрения относительно самого себя — в своем ли он уме?

Он должен идти. Туда, к реке. Для того чтобы выяснить. Не в темноте, когда приходит ее час, а сейчас, когда его время. Когда светит солнце и его мысли при нем.

***

Маленький домик посреди зарослей кустарника на краю Белой Лошади казался чем-то нереальным. Спроси дюжину человек, есть ли в нижней части Санктуария деревья, и они ответят — нет, забывая про эти. Спроси, есть ли в округе дома, и они скажут — нет, забывая о маленьких строениях с железными оградами и буйной зеленью. Этот, похоже, заброшен. Правда, иногда внутри горит свет. А пару раз за оградой кто-то жег костер. Но благоразумные люди не замечают подобных вещей. Благоразумные предпочитают не выходить из своих кварталов. Страт, проехав несколько контрольно-пропускных пунктов на наиболее пустынных улицах, по пути приглядывался к происходящему вокруг, стараясь брать все на заметку. Голова его, когда гнедая подошла к входу в неприметный дом, усиленно работала.

Пасынок рванул ржавую калитку и по заросшим травой каменным плитам прошел к маленькому крыльцу. Дверь отворилась прежде, чем он успел постучать (и прежде, чем кто-либо внутри дома мог до нее добраться), что ничуть его не удивило. Страт почуял запах мускуса. Он вошел внутрь, там царила полутьма из-за мутных стекол — не считая своей особы, аккуратностью колдунья не отличалась.

— Ишад! — позвал он.

Ему приходило в голову, что ее может не оказаться дома, однако из-за спешки и нетерпения Страт старался не думать об этом. День был на исходе. Солнце клонилось к Белой Лошади, к скопищу строений Подветренной.

— Ишад?!

Здесь прямо-таки пахло неприятностями. У нее были враги. И были союзники, не относившиеся к числу его друзей.

Прошелестел занавес, и он увидел направляющуюся к нему фигуру, облаченную в черное. Она всегда оказывалась очень маленькой по сравнению с тем, какой выглядела в воспоминаниях. Это память возвышала ее. Но глаза, эти глаза…

Страт уклонился от их взгляда, решительно шагнул в сторону и налил себе и ей вина из кувшина, стоявшего на низеньком столике. Вспыхнули свечи. К этому он привык, как привык к легким, крадущимся шагам за спиной, хотя обычно за его спиной не разрешалось находиться никому, он не терпел этого. Но Ишад позволял, и она это знала. Ей было известно, что никто не смеет касаться его со спины, и дозволение ей — одна из их маленьких игр. С легким привкусом страха, как, впрочем, все остальные игры, в которые они играли. Мягкие руки прошлись по его спине, легли на плечи.

Он обернулся, держа в руке две чашки с вином, женщина взяла свою, последовал поцелуй — долгий-предолгий.

Они не всегда отправлялись сразу в постель. Сегодня Страт поставил свой стул перед разожженным огнем, Ишад — вся сплошь шелестящие одежды, соблазнительные изгибы, запах дорогого мускуса и хорошего вина — полулегла так, что ноги ее оказались у него на коленях. Пригубив вино, она поставила его на столик рядом. Иногда в подобные моменты Ишад улыбалась. Но на этот раз она смотрела на него взглядом, который был, как он знал, опасен. Сегодня вечером Страт пришел не для того, чтобы, глядя в эти темные глаза, забыть свое имя. Он ощущал холод, который не могло растопить вино, и впервые чувствовал, что ее желание в равной степени может означать и жизнь и смерть.

Ишад, бродящая по проходам между казармами, наблюдающая за убийством — удовлетворенная, насытившаяся. Не смерть вообще нравилась ей, но вот эти смерти.

— Тебе не по себе? — спросил он женщину, глаза которой были так близко к его глазам. — Ишад, сегодня тебе не по себе?

Все тот же взгляд. Он нащупал ее пульс. Ее. Мир будто остановился. День, ночь — какая разница? Страт прочистил горло. Точнее, попытался это сделать.

— Может, мне лучше уйти?

Она поменяла позу, положив руки ему на плечи и соединив кисти у него за головой. И продолжала молчать.

— Я хочу спросить тебя, — начал он, делая усилие, чтобы не отвлекаться на близость ее глаз, на нежную тяжесть ее тела, — хочу спросить тебя…

У него ничего не получалось. Он моргнул, сбросив ее чары и взяв жизнь в свои руки, усмехнулся ей в лицо и поцеловал Ишад. В этом деле он мастак. Он мог подчинить себе тело ближнего — так, как делал в комнатенке наверху, но ему случалось прибегать и к более приятным способам убеждения. Он не особенно гордился этой своей способностью, не больше, чем той, другой. Все это было лишь частью его искусства — искусства отличать ложь от крупиц правды, получая ключик к истине в целом. Сейчас у него уже был такой ключ. Истину следовало искать в ее сегодняшнем молчании.

— Ты чего-то хочешь, — прошептал он, — тебе всегда было что-то нужно…

Ишад рассмеялась, и Страт резким движением опустил ее руки вниз.

— Что я могу сделать? Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он. Никто не мог давить на Ишад. Он почувствовал это, видя, как потемнели ее глаза, как внезапно комната начала погружаться во тьму. Бесполезно. — Ишад, Ишад! — Он пытался сосредоточить свои и ее мысли на том, зачем пришел. Наверное, разумней было бы встать и направиться к двери, краем сознания он понимал это; однако бесконечно легче было оставаться на месте и бесконечно тяжелее было думать, о том, о чем он пытался думать, например, о провалах в памяти. О том, чем они — как он полагал — занимались на утопающей в шелках постели. — Ты получила Стилчо, получила Джанни, получила меня — неужели все это совпадение, Ишад? Возможно, я был бы в состоянии больше помочь тебе, будь я в полном сознании, когда ты говорила со мной… Не исключено, что моя и твоя цели не так уж расходятся. Эгоистические интересы. Помнишь, ты говорила о них? Так в чем же твои? Расскажи, а я расскажу, чего хочу я.

За его головой вновь сплелись руки. Она подалась вперед, и вот в комнате не осталось уже ничего, кроме ее глаз, и в мире не осталось ничего, кроме крови, пульсировавшей у него в венах.

— Подумай как следует, — сказала она. — Продолжай думать, ведь это противоядие от чар — ты приходишь сюда вооруженный своими мыслями, и какая это тяжелая ноша! Разве ты не устал от нее? Страт, неужели ты не устал, взваливая на себя бремя в виде дураков, вечно оставаясь в тени? Почему бы тебе хоть раз в жизни не стать самим собой? Пойдем в постель.

— Что происходит в городе? — вырвалось у него. Вопрос все время вертелся на языке, заслоняя собой все остальные, отчасти сводя с ума, отчасти отрезвляя. — Что ты затеяла, Ишад? В какую игру ты с нами играешь?

— В постель, — прошептала она. — Ты боишься, Страт? Ты никогда не бежал от того, что тебя страшит. Ты даже не знаешь, как это делается…

### 4

— Не знаю, — сказал Стилчо, ковыляя по улице в обществе Хаута. Тот шагал широко, и мертвый пасынок, задыхаясь, изо всех сил старался поспеть за ним. Клеенчатая материя шелестела в такт его поступи. — Я не знаю, как с ним связаться. Он здесь, вот и все…

— Я полагаю, что, если он мертв, у тебя есть известное преимущество. По-моему, ты не стараешься, — проговорил бывший раб.

— Я не могу, — выдохнул Стилчо. В сумерках была хорошо видна вся элегантность Хаута, его высокомерный взгляд, и Стилчо, готовый было уже вцепиться в него, сдержался. — Я…

— Она сказала, что ты сделаешь это. Она сказала, что ты справишься. На твоем месте я ни в коем случае не стал бы ее разочаровывать, а?

Его намек словно обдал Стилчо холодом. Они находились подле моста, возле канализационного ограждения, и, хотя Стилчо и не застыл на месте от слов Хаута (на некоторые вещи он реагировал весьма живо), колени у него подкосились. По другую сторону моста находился контрольно-пропускной пункт, но у линии не было определенного цвета; мало кто совался туда, ибо, хотя здесь и бродили несколько живых охранников, отнюдь не все, патрулировавшие улицы на противоположном берегу, принадлежали к той же категории. Хватит, Распутный Перекресток достаточно натерпелся от ужасов и злобных фантазий, исходивших от созданий Роксаны.

— Послушай, — сказал Стилчо, — послушай, ты просто не понимаешь. Когда он такой, он отличается от мертвых. Мертвые — они повсюду. А Джанни привязан к кому-то одному, он не свободен и в этом смысле похож на живых. Для того, к кому он привязан, это очень скверно… Но его нельзя найти, как других мертвых. У него есть некое место, как у меня или у тебя…

— Не включай меня в вашу компанию. — Хаут отряхнул со своей накидки воображаемую пыль. — У меня нет ни малейшего намерения присоединяться к вам. И что бы ты ни наговорил хозяйке по поводу той истории около розового куста…

— Ничего, я не говорил Ей ничего.

— Врешь. Ты рассказываешь все, о чем Она просит, ты отдашь Ей свою мать, если Она того захочет.

— Оставь мою мать в покое.

— Она там, в Аду? — поинтересовался Хаут с волчьей ухмылкой, от которой внутри у Стилчо опять похолодело. — Возможно, она сможет помочь.

Стилчо ничего не ответил. Ненависть Хаута к пасынкам была неистребима, и над ней можно было бы даже посмеяться, но только не сейчас, когда они были одни. Не сейчас, когда он оказался в зависимости от Хаута. Стилчо вспомнил прошлое. До того, как оказаться на службе у пасынков, он был в Санктуарии простым ломовым извозчиком — занятие, не очень-то располагавшее к каким-то ярким и мужественным поступкам. В гнев он впадал столь же медленно, как тащились его лошаденки. Однако была черта, за которую с ним, как и с его лошадьми, переступать не следовало. Это обнаружил терзавший его король нищих, возле нее сейчас оказался и Хаут. Возможно, он почувствовал, что продолжать не стоит. Во всяком случае, сподручный колдуньи внезапно замолчал. И больше не дразнил Стилчо. Вообще больше не произнес ни слова.

— Давай займемся делом, — сказал пасынок, думая не столько о Хауте, сколько о Ее приказах. Запахнувшись поплотнее в черный плащ, он зашагал мимо моста. Над головой пролетела птица, показавшаяся смутно знакомой. Что ее влечет туда? Простое любопытство? Вряд ли, что ей делать у реки, если только там не валяются остатки мяса. Не обращая внимания на заграждения и контрольно-пропускные пункты, она перелетела на противоположный берег, в Низовье. Только птицы могут летать где им угодно.

Эта направлялась к казармам, сообразил Стилчо. Он проследил ее полет за мостом — настолько, насколько позволяло его ущербное зрение (мертвый глаз вообще-то тоже действовал, обретая зрение в мире теней вне зависимости от того, была на нем повязка или нет. Последнее время он стал ее носить, будучи истерзан насмешками Хаута и как будто пробуждающейся заботой о собственной внешности). Возле моста он заметил соглядатая из НФОС и нескольких мертвых, собравшихся возле моста, где они погибли. Когда они двинулись вниз по улице, чтобы свернуть на Распутный Перекресток, Хаут был рядом, но отнюдь не пытался его обогнать.

***

— Снова у своей колдуньи, вот где. — Зип тяжело опустился на деревянные ступеньки дома в Лабиринте. Скорчившаяся рядом женщина в лохмотьях, похожая на нищенку, внимательно слушала, глядя на него. Зип задыхался. Вытащив один из своих ножей, он всадил его в деревянную ступеньку у себя между ног. — Дурак он, вот что скажу я тебе.

— Попридержи язык, — ответила Кама. Это она была женщиной в лохмотьях и прятала под одеждой и плащом немало оружия. На лице ее была грязь, рот испачкан остатками пищи — это тоже входило в маскировку. Она позаботилась даже о запахе. — Если хочешь принести пользу, рви сейчас же в «Единорог» и найди Уинди. Скажи ему, что пора, остальное он сам поймет.

— Я тебе что — мальчик на побегушках?

— Давай!

Зип ушел. Кама поднялась и безукоризненно старческой походкой побрела по темной улице на встречу со следующим связным.

***

Морут услышал хлопанье крыльев задолго до того, как птица опустилась на окно таверны Мамаши Беко. Король нищих стиснул кулаки и прислушался, но, когда за ставнями замаячило нечто темное, не пошел сразу к окну в задней стене таверны. Твердый, острый клюв принялся без устали стучать по ставням и царапать их. Птица требовала, чтобы ее впустили.

Наконец он подошел и распахнул окно. Птица переступила подоконник, глядя на него во тьме наступившей ночи своими мрачными глазами. А секунду спустя, хлопая крыльями, унеслась прочь. Ее миссия завершилась.

У Морута не было ни малейшего желания выходить этой ночью. Со времени резни в бывшем имении Джабала, а потом в казармах пасынков он жил в состоянии постоянного страха. В Санктуарии, вокруг Распутного Перекрестка бродило множество душ. Так сказал старый слепой Меббат, и Морут, развязавший на улицах боевые действия против пасынков и ястребиных масок, не очень-то стремился встретиться с теми, на кого легко было наткнуться в подобную ночь.

Поэтому он подошел к двери и, вызвав помощника, передал приказ, а уже тот послал человека, который забрался на гребень крыши и замахал факелом.

***

— Змеи, — прошептала Ишад, лежа в постели с любовником. Она нежно поцеловала его, высвобождаясь из ласкающих рук. — Ты обращал внимание, Страт, что нисийцы и бейсибцы любят змей?

Страт вспомнил ужасный миг — он под окном Роксаны, а под его пяткой струится тело змеи.

— Совпадение?.. — сама себя спросила Ишад. — Не исключено, конечно. Впрочем, настоящие совпадения встречаются очень редко. Поскольку ты не дурак, думаю, веришь в них не больше, чем я.

***

Стилчо остановился. Сейчас он двигался с осторожностью. Рука Хаута нашла его плечо.

— Они здесь, — прошептал бывший раб.

— Да, они здесь уже долго, — сказал Стилчо о тенях, которые двигались, изгибались и были чернее других теней. — Мы перешли границу. Говорить будешь ты?

— Не дразни меня. Не дразни меня, Стилчо.

— Ты же думаешь, что достаточно могуществен для того, чтобы ходить здесь, имея дело со всеми призраками разом. Пожалуйста! Зачем я тебе нужен?

Пальцы Хаута болезненно впились в его плечо.

— Прошу, поговори с ними ты.

И никаких слов о его матери. С нарочитой неторопливостью Стилчо повернул голову и посмотрел в сторону надвигающейся угрозы. На улицах не было никого живого, кроме Хаута. И его. Многие из нежити принадлежали Роксане. Другие, нет — просто заблудшие, потерянные души, о которых некому было позаботиться и которые, при нынешнем плачевном положении дел в Санктуарии, некому было отправить обратно.

— Я — Стилчо, — сказал он им. Взяв принесенный с собой клеенчатый мешок, он вылил его содержимое на дорогу. Блестящая лужица, которая образовалась в пыли, не была водой. Стилчо отошел. Раздался сухой шелест, сопровождавший суматошное движение и суету. Блестящую лужицу на мостовой накрыло нечто очень напоминающее черное лоскутное одеяло. Он опять отступил и вылил еще немного. — Я дам вам еще, — шептал он. — Все, что от вас потребуется, — это следовать за мной.

Кто-то из призраков в ужасе отшатнулся. Большинство же потянулось за ним. Он налил еще крови. Откуда она, он Хаута не спросил. В эти дни кровь — не проблема.

Тем более для Ишад.

***

Страту потребовалось усилие, чтобы открыть глаза, а когда ему это удалось, в воздухе стоял шепот, похожий на летнее жужжание пчел, но вокруг была тьма — такая, которая, наверное, предшествовала созданию мира.

— Ты подозреваешь меня, — произнес голос, похожий на гудение овода, на ропот ветра во тьме, — во всех грехах. Говорю тебе: у меня свой интерес. Этот город. Этот порочный город, эта сточная яма, где собирается зло. Он нужен мне таким, каков он есть. Я наделяю своей силой то одну, то другую из сторон. Сейчас я даю ее илсигам. К утру ты об этом забудешь. Но будешь помнить другое.

Страт снова открыл глаза. На это ушли все его силы. Он увидел ее лицо таким, каким еще не видел никогда, в глазах ее был Ад. Он хотел бы вновь ничего не видеть, но воли на это не осталось.

— Я уже сказала тебе, что делать, — сказала Ишад. — Ступай. Уходи, пока можешь. Убирайся отсюда!

***

Высоко на холме прозвучал горн, медь пронзительно возвещала тревогу. У «Единорога» о тревоге возвестили менее элегантно и куда более прозаично: дозорный загрохотал старыми горшками.

На помощь! Нападение, набег, беспорядки!

Низовье озарилось пожарами. Верхний город тоже.

На многих перекрестках стали возводить баррикады, полыхали факелы, в ночи раздавался цокот копыт.

— Убейте их, — отдал Черный Лисиас приказ своему небольшому отряду, и на людей Джабала, пытавшихся баррикадой перекрыть Голубую линию, посыпался град стрел. — Нам нужна здесь помощь нашего мага! Дорога открыта!

Его командной высотой была крыша. Пожар разгорался вверх по склону.

Все больше звучало горнов, все громче слышался цокот копыт. Ночь наполнилась тревогой. На улицах толпились ополченцы.

Всадник на гнедой лошади, забыв обо всем, мчался по берегу реки через Голубую линию, устремляясь к Черней, к своим товарищам.

***

На улицах царил настоящий ад. Ломались ставни. (Воры в Санктуарии не были разинями и успели положить глаз на тот или иной дом задолго до заварухи. Когда же начались волнения, они вламывались в дома, хватали, что им нужно, и уносились прочь, словно демоны, догнать которых не в силах были все боги ранкан.)

В верхнем городе один из горнов пропел, возвещая тревогу, возле казарм наемников и городской стражи; но Уэлгрин, мимо которого не проходил ни один слух, уже успел разместить по точкам снайперов, и первая волна погромщиков, устремившаяся в город, наткнулась на поток стрел и профессионально сооруженные баррикады. Эта обычная операция могла, конечно, отпугнуть не слишком искусных нападавших.

Но не профессионалов.

В домике у реки Ишад, укутавшись только в черный плащ, сидела, улыбаясь, посреди сбившихся шелков своей постели. Глаза ее были закрыты.

Тени стекались к берегу, шли маршем от разрушенных казарм в Низовье, не обращая внимания на заграждения, которые воздвигли король нищих и его банды; игнорируя бойцов НФОС, бросаемые в них камни, бутылки с зажигательной смесью и пожары: этот небольшой легион познал огонь Ада, и происходящее здесь не производило на него впечатления. Они уже миновали Желтую линию и теперь двигались по Красной территории, по петляющим улицам Подветренной со скоростью, которую обычный отряд развить бы не смог никогда. Все стремительнее и стремительнее.

— Они прибывают, — сказал Стилчо Хауту, и магу-нисийцу не слишком понравилось выражение удовлетворения на лице пасынка. Хаут схватил мешок с кровью и вытряхнул еще несколько капель, чтобы призраки не отклонялись с пути. И снова бросил взгляд на Стилчо, с беспокойством думая о возможном предательстве.

— Джанни, где Джанни? Ты нашел его?

— О, я могу догадаться, куда он пойдет, — ответил Стилчо.

— К Роксане.

Стилчо расхохотался, на лице его застыла кривая усмешка. Пусть один глаз его был закрыт повязкой и во рту не хватало зуба, но в темноте, когда шрамы были менее заметны, к нему почти возвращалась его загубленная красота. И даже некая элегантность. Он выхватил у Хаута мешок и швырнул его оземь, забрызгав кровью булыжники мостовой.

— Беги! — крикнул он ему и громко расхохотался.

— Стилчо, будь ты проклят!

— Давай же! — заорал пасынок. Вокруг них уже кружились, струились, взлетали, словно летучие мыши, тараторили призраки. Хаут, быстро оценив ситуацию, запахнул накидку и побежал, будто за ним гнались все обитатели Ада.

Стилчо выл от восторга. Бил себя по коленям ладонями.

— Беги, жалкий ублюдок! Беги, нисиец, беги!

Он за это поплатится. Утром. Хаут позаботится об этом. Но у него есть прямые Ее указания.

Стилчо со всеми сохранившимися знаками отличия роты потрусил в сторону моста, чтобы указать путь войску теней через реку.

За его спиной призраки занимались тем, чем в Санктуарии занимались все: они разбирались, кто с кем, накидывались друг на друга, искали убежища.

У реки Стилчо развернул войско в боевые порядки и повел по улицам — теперь уже медленнее, ибо сам был наполовину живым. Он доведет их только до определенного места. Для них баррикады Уэлгрина в верхнем городе или пасынков на востоке не составят проблемы; а поскольку воспоминания о том, как их убили, были весьма свежи в их памяти, долго разговаривать они не будут ни с кем. Они покажут обитателям верхнего города, насколько те в действительности уязвимы, покажут ублюдкам, что есть такие, кто помнит их последние приказы и их последние ошибки…

Он продолжал бежать, задыхаясь и прихрамывая, — Ишад неплохо его починила, но от долгого бега боль начала распространяться по всему телу.

Призраки проносились мимо, устремляясь кто куда. Их, разноязыких, влекло к любимым ранее местечкам, к бывшим жилищам, к старым обидам. Санктуарий мог прагматично относиться к своим призракам, но те на закате империи становились все отчаяннее, все злее, а с этими и вовсе невозможно было договориться. Они служили Ишад или Роксане.

***

Роксана прокляла Голубую линию и в пароксизме ярости вызвала дюжину змей и демона по имени Снэппер Джо, рыжеволосое существо с пепельной кожей, которое буйствовало на берегу реки до тех пор, пока не забыло, что от него требуется, и не перенесло свой гнев на склад пива. Нет, то была не лучшая ночь для Роксаны: нападение оказалось бесцельным, Ишад имела на уме что-то другое, и Роксане осталось только воспользоваться отвлекающим маневром, чтобы бежать из города.

***

— Проклятье! — завопил Хаут, когда она попалась ему на глаза, эта голубая дуга, что перекинулась через весь Санктуарий. Он был существом практичным. Он бросился к реке, к Ишад со всей скоростью, на которую был только способен, пронесся мимо стражи и обнаружил, что колдунья, закутанная в оранжевый шелк и юбки своего черного одеяния, сидит на кровати и хохочет, словно безумная.

***

В верхнем городе распахнулась дверь особняка госпожи Нюфантей, и его элегантная хозяйка, Харка Бей, которую не так-то легко было испугать, выскочила на улицу в чем мать родила: ни она, ни ее слуга, ни дочь ни на миг не собирались задерживаться для того, чтобы познакомиться с внезапно материализовавшимся в доме пьяным призраком, который крушил фарфор и топтал ногами серебро.

Они влетели в казарму стражников Уэлгрина и пронеслись по коридорам с такой скоростью, что те даже не успели обернуться и рассмотреть их.

Затем показался монстр, и стражники бросились врассыпную.

***

Сыпались стрелы. На границе Лабиринта полыхала баррикада, с помощью которой банды Джабала рассчитывали укрыться от сидевших на крышах лучников, направляемых с помощью магии видений и горстки скакавших парами всадников, поведение и приемы которых подозрительно напоминали настоящих пасынков. Огонь перекинулся на близлежащие здания, что еще больше усилило хаос. Уклоняясь от стрел, люди пытались залить его водой. Обезумевшее семейство, подбирая падающие пожитки, бежало куда глаза глядят.

***

Заламывая маленькие, словно у женщины, руки, цирюльник Харран мерил шагами маленькую мансарду, время от времени бросая взгляд из окна. Он укрылся в ней совершенно случайно, когда начался весь этот ужас, что обрушился на казармы. У него не было больше практики, не было больше дома, ему некуда было идти. Мрига покинула его. Осталась только маленькая собачка, которая, высунув язык и выражая повизгиванием сочувствие, бегала за ним по комнате.

Но каковы бы ни были его душевные страдания, он оставался лекарем. Боль, что он видел вокруг, терзала его, отдаваясь в собственном теле. «О, проклятье», — пробормотал он, увидев, как из полыхающего алым пламенем укрытия выскочил мальчик и бросил факел. Точнее, попытался бросить, потому что ему помешала стрела, пронзив ногу выше колена. Мальчик закричал и упал. «Проклятье». Харран захлопнул ставни, закрыл глаза, а затем вдруг повернулся и, стуча каблуками, бросился вниз по лестнице, навстречу запаху дыма и ослепительно яркому свету. От дыма защипало глаза. Шум стоял оглушительный, и Харран едва различил за ревом горящей баррикады и криками дерущихся людей вопли мальчика. Громко заржали лошади. А вот и стук копыт. Харран едва успел отскочить, когда мимо него пронеслась цепочка всадников. «Тихо, — шепнул он вопящему, мечущемуся от боли юноше. — Замолчи!» Схватив его за руку, Харран забросил ее себе на плечо и вдруг услышал бешеный лай и усилившиеся крики. Поднявшись на ноги, лекарь увидел, что всадники, теперь уже сплошной грозной стеной, возвращались.

О богиня…

***

Страт натолкнулся на ударный отряд своих собственных сил, который удерживал дорогу. После мгновенного замешательства всадники развернулись и, грохоча по мостовой, последовали за ним. Впереди была горящая баррикада, на них обрушился град камней. Темные на фоне яркого света фигуры преградили путь.

Широким полукругом Страт выдернул меч и обрушил его на голову высокого человека. Голова раскололась надвое, а Страт уже рванулся дальше. Всадник, ехавший за ним, на секунду замешкался — его лошадь споткнулась о труп. А следом уже надвигались остальные, круша стальными копытами лошадей кости упавших, с мечами наголо, готовые покончить с людьми Джабала на баррикадах.

***

Детям, безусловно, было интересно. Один мальчик, болтая гораздо меньше, чем обычно, то и дело подходил к окну и выглядывал в него. Другой и вовсе не отводил глаз от того, что происходило на улицах. Он удивленно воззрился на Нико, когда тот подошел и взял их обоих на руки.

Какие-то колдовские силы охраняли их. Нико увидел некий темный поток, который попытался прорвать защиту, но был разорван в клочья и унесен ветром, который взамен принес пока еще слабое пламя начинающегося пожара. Он услышал тоскливый вопль, подобный крику большой хищной птицы. Подобный стонам проклятой души. Подобный рыданию брошенного любовника.

Укрепления вокруг уже начали полыхать ослепительными в темноте языками пламени. Но пока еще держались.

Санктуарий был полон пожаров, баррикад, грабежей. Вооруженные жрецы Бога-Громовержца оказались довольно мощной преградой. Но и они были бессильны против того рваного и кровавого нечто, что лезло во все щели дворца. Нико знал, что оно ищет его; он узнал этого мстительного, неотвязного духа. Он посещал Нико во сне, молил, забыв, что давно стал трупом. Нико только глотал слезы в подобных случаях, не будучи в силах ничего объяснить, да дух и не желал ничего слушать.

— Помоги мне отсюда выбраться! — закричал Нико через весь зал, испугав детей. В дверях показался жрец — в руках пика, глаза расширены. — Я хочу убраться из этого города, будь он проклят!

Жрец продолжал пялиться на него. Нико, с ребенком в каждой руке, пинком распахнул дверь пошире и бросился прочь.

Дети прижимались к нему и обнимали за шею. Один вытер слезы с его лица, и Нико, мечтая о рассвете и о лодке, которая, по словам жрецов, должна вот-вот прибыть, бросил последний взгляд назад.

***

Вниз по реке Белая Лошадь плыла баржа, по меркам Санктуария, весьма основательная. За ней, обхватив себя руками и отбросив капюшон своего черного плаща, наблюдала Ишад. Подле нее находились верные слуги — пристыженный Хаут и самодовольно ухмыляющийся Стилчо. На деревьях, как обычно, сидели птицы. Дыхание замерзало на ветру, таким холодным было утро, хотя вряд ли оно могло остановить погромы и стычки в городе. В воздухе пахло дымом.

— Они хотят войны, — сказала Ишад, — они ее получат. Пусть насладятся ею по горло. Пусть ведут ее до тех пор, пока город не придет в такой упадок, что привести его в порядок и подчинить себе не сможет ни одна из сил. Вы слышали притчу о кольце Шипри? На богиню набросились три демона, собиравшихся, по всей видимости, ее изнасиловать. У нее было золотое украшение, и она швырнула его первому демону, чтобы он защитил ее от двух других, дав ей возможность убежать. Но тут кольцо схватил второй, а следом и третий. Богиня убежала, а они так по сей день и стоят. Ни один из демонов не может завладеть кольцом, и никто не хочет уступить другим. И так будет продолжаться до скончания мира. — Она пребывала в несвойственном ей добродушном расположении духа и наградила подручных веселой улыбкой.

Баржа проплыла под мостом. Следом за ней полетела черная птица, ветер далеко разносил ее заунывные крики.

***

Гнедая была мертва. Спотыкаясь, Страт бродил туда-сюда по помещению временного штаба, устроенного отрядом в самом сердце Гильдии магов. На столе валялась груда карт и планов, которые приходилось исправлять каждый час из-за меняющейся обстановки на улицах. Хотелось спать, и он мечтал о том, чтобы помыться. Он весь пропах дымом, потом и кровью, он отдавал приказы, вычерчивал схемы и выслушивал поступавшие рапорты.

Он не стремился к этому. У него не было желания взять командование на себя. И тем не менее это случилось. Каким-то образом он стал командиром. Отряд сражался с фантомами, рассеивая их ряды с помощью живых и созданных магами иллюзий. Синк исчез. Линкейос был убит. Кама пропала. Гнедая, когда в нее попала стрела, едва не сломала ему ногу. Пришлось ее добить. Коммандос и пасынки уничтожали противника весьма умело, и партизаны илсигов, полагавшие, что знают о войне все и то, на чьей они стороне, вероятно, утром посмотрят на вещи по-другому. И опять сменят союзников. В подобной ситуации альянсы могут перезаключаться по два раза за одно утро.

А Кадакитис сидит у себя во дворце, охраняемый стражей и наемниками. Страт подошел к окну и посмотрел сквозь клубы дыма на дворец, лелея предательские мысли, полные ненависти.

## Диана Дуэйн. ВНИЗУ, У РЕКИ

…Но разве можно представить всю дерзость упрямых женских сердец, ту железную волю, с которой сила женщины пробивает путь себе, сколь бы ей ни противились, не принимая «нет» за ответ.

Но наковальня Правоты стоит незыблемо, и выковывает свой меч Судьба. Коль эта сила, этот страстный дар используем во зло, в бесчестье, для погружения во мрак.

Отмщение придет. Однако странен жизни путь: Оно приходит и тогда, когда та сила на доброе идет, но только в формах, совсем иных, и это дивно…

***

В тот день в Санктуарии дым возносился к небесам, и его пепельное знамя развевалось во все стороны на голубом зимнем небе. Курились дымки и у алтарей, в надежде привлечь внимание богов, но за дымом пожаров они терялись. Большинство бессмертных — кто в ужасе, кто в восторге, а кто и с божественной отрешенностью — были поглощены созерцанием того, как их почитатели ведут друг против друга войну, разрывая город на части, а потом сжигая их одну за другой. Какая-то часть богов даже покинула город. Множество небогов тоже пыталось покинуть его, и кое-кому это удалось. Многие из тех, кто остался, погибли — были убиты во время беспорядков или сгорели в огне, охватившем город. Никто и не пытался считать трупы, даже бога.

Один из погибших в тот день в Санктуарии был не вполне богом. Его смерть была примечательна тем, что ее заметили — и не один раз, а трижды.

***

Разумеется, ее заметил он сам. Харран был рядом со смертью всю свою жизнь — и как ученик целителя-жреца Сивени Серые Глаза, и как цирюльник и лекарь на службе у псевдопасынков. Он знал неизбежные последствия того удара мечом, что нанесла ему огромная темная фигура, сидевшая на коне. «Надежды нет, — подумал он как врач, продолжая еле-еле брести и тащить на плече мальчика. — Да, этот малый умеет обращаться с мечом, сомнений нет». Кроме этой простой мысли и вспышки сожаления о раненом юноше, которого он хотел спасти, в голове у него ничего не осталось.

Сумятица, непонимание того, что происходит, стали в последнее время неизменной чертой его восприятия действительности. Во-первых, вернулись настоящие пасынки, и Харран отнюдь не находил их возвращение столь забавным, как некогда ему казалось. Ему и в голову не приходило, что его сочтут предателем за содействие псевдопасынкам в отсутствие подлинных. Как не приходило и то, что он будет иметь столько проблем со своей потерянной богиней Сивени, когда вызвал ее. Ее явление и попытка стереть Санктуарии с лица земли, предотвращенная косолапой девчонкой-нищенкой, которую Харран использовал для простейших поручений и как подстилку, повергли его в полное замешательство. Теперь Мрига-дурочка стала Мригой-Богиней, и все благодаря тем же чарам, что привели Сивени на улицы Санктуария. И Харран, как участник этого магического действа, сам тоже ненадолго стал богом.

Но его скоротечная божественность не сделала мир вокруг яснее. Внезапно лишившись Мриги, которая забрала Сивени и удалилась туда, куда удаляются боги, убитый потерей руки во время магического ритуала и ее неожиданной заменой (рукой Мриги), Харран вновь удалился в казармы псевдопасынков. Он взял в привычку носить перчатки и много пить, размышляя о том, что же дальше делать со своей жизнью. Правда, надумал он очень немного.

А потом настоящие пасынки предприняли атаку на свои старые казармы, убивая во имя Вашанки «предателей», которые заменили их со столь сомнительным успехом. Почему-то особенно их взбесило то, что в казармах жили собаки. Этого Харран понять никак не мог. Что за основание у Вашанки ненавидеть собак? Разве его когда-нибудь кусала собака? Во всяком случае, убегая от погрома в казармах, он счел необходимым забрать маленькую Тиру с собой.

Когда на него обрушился меч, она завизжала и завыла за его спиной, но он уже не мог ничего поделать. Удар пришелся в висок, и, как ни странно, Харран почти не почувствовал боли. Да, ему действительно стало немного страшно, когда он почувствовал, что голова его раскололась и часть ее отлетела в сторону; краем глаза он заметил на лезвии меча кусок своего черепа и того вещества, что, видимо, было мозгом. Харран понял, что лежит, его лицо и грудь оказались в кровавой грязи, и зрение его, пока не погасло, было приковано к тому, что было на мече. Он успел удивиться: обычно мозги гораздо темнее. По всей видимости, цвет тех, что он видел раньше, объяснялся тем, что кровь успевала свернуться. Вот и вся разница. Следующий раз он… следующий раз… вздор. Где Сивени? Где Мрига? Ведь говорят, что, когда… умираешь, твой бог или богиня… встречает тебя… На Харрана опустилась ночь, и дух его отлетел.

***

Тира не знала, что она — собака. Она вообще не знала ничего из того, что знают люди. Ее сознание было потоком прилагательных, где почти не было места существительным. Оно состояло из впечатлений и не улавливало связей. События шли своим чередом, но она не думала о том, что они происходят, ибо, в сущности, не думала вообще. Она просто была.

И было еще кое-что. Нет, не человек, потому что Тира не ведала, что такое человек, а некое Присутствие, с которым мир становился таким, каким должен быть, и без которого окружавшее ее прекращало быть миром. Человек, попытавшись приложить к себе восприятие Тиры, назвал бы это Адом: исчезла всякая определенность, ушла вся любовь, осталась лишь эмоциональная пустота и не проходящая тоска. Так однажды с ней уже было, и у Тиры остались смутные страхи, что Ад может вернуться. Однако, когда мир заполнялся Присутствием, связывающим все воедино, Ад отступал далеко прочь.

А еще в ее жизни были знакомые фигуры. Одна была тощая, неуклюжая, с пышным кудрявым мехом на голове. Она часто спала рядом с Тирой. Вторая, высокая и светло-бородая, находилась с ней гораздо дольше и была гораздо важнее. Тира туманно осознавала, что присутствие второй фигуры имеет какое-то отношение к ее благополучию или его отсутствию, но не понимала, какое именно, да и не стремилась понять. Когда высокая фигура брала ее на руки, когда она приносила Тире еду или бросала палку, а Тира бежала и приносила ее обратно, она была экстатически счастлива. И даже когда из ее вселенной исчезла та, тощая, Тира огорчалась не слишком долго. Она ощутила удивление, исходившее от высокой фигуры, от Присутствия, но никакого раздражения или тоски в нем не было. Значит, все нормально. И потом — та фигура, которая имела главное значение, никуда не делась. А мир Тиры разбивался вдребезги именно тогда, когда исчезала высокая фигура. Или когда она чуяла возле нее беду.

Так случилось сейчас. Все началось в тот миг, когда она весело рылась в куче мусора около казарменной кухни, и вдруг появилось очень много лошадей, а некоторые из домов стали светиться.

Тира не увязывала распространяющееся свечение с огнем, потому что огонь, каким она его знала, всегда находился в маленькой каменной штуковине в самом центре мира и, если не подходить к нему слишком близко, не причинял вреда. Поэтому она не испугалась и продолжала рыться в мусоре до тех пор, пока высокая фигура не подбежала и не подхватила ее на руки. Это встревожило Тиру; она занервничала еще больше, когда учуяла, что вокруг лежит очень много мяса. Тира никогда не получала достаточно мяса. Однако высокая фигура не дала ей к нему подобраться. Ее утащили в какое-то темное место, которое не было центром мира, а высокий, оказавшись там, все время беспокойно двигался, не беря ее на руки и не выпуская наружу. Мир начал приходить в беспорядок. Это продолжалось и продолжалось, и Тира почувствовала себя несчастной.

Потом от высокого запахло страхом — так сильно, как никогда. Он выбежал, оставив ее одну, и мир стал уже совсем невыносимым. Сама того не сознавая, Тира принялась плакать, приплясывая и скребясь около твердой штуковины, которая иногда превращалась в дыру в стене. Но что бы она ни делала, дыра не появлялась. Тогда она вспомнила, что есть еще одна дыра, повыше. Высокий часто подходил к ней, и с отчаянной надеждой оказаться около него там, где он был, Тира вспрыгнула на стул и потом на стол — она, конечно, не знала, что это такое, — и, дрожа всем телом, в конце концов оказалась на подоконнике. Носом она толкнула ставню.

И увидела, как высокий бежит через улицу и что-то тащит на своем плече. Обоняние Тиры наполнилось запахом крови и жареного мяса, который шел снизу, в ее голове тут же выстроился ряд: высокий — огонь — мясо, и она решила, что ее наконец-то решили накормить. Придя в радостное возбуждение, она затявкала.

В сторону высокого скакали лошади. К ним Тира испытывала смешанные чувства. Однажды одна лошадь перестала лягаться, и высокий дал Тире ее кусочек. Было очень вкусно. «Еще пища?» — подумала Тира, конечно, в той степени, в какой могла думать. Но лошади, приблизившись к высокому и мясу, не остановились. Несколько мгновений ей ничего не было видно. Потом лошади разбежались, и Тира, заскулив, принюхалась. Она учуяла запах высокого. Однако, к ее великому ужасу, с запахом происходило нечто такое, чего раньше никогда не было: он остывал. Он слабел и исчезал, превращаясь вдруг в запах мяса. И Присутствие — то, что делало ее мир живым, — это Присутствие ушло…

Когда перед глазами рушится вселенная, естественно ее оплакивать. Тира не знала, что такое «оплакивать», но как раз этим она и занялась. Стоя и трясясь на подоконнике, она, пронизанная болью, выла и выла. А когда лошади подошли совсем близко и фигуры, что сидели на них, стали показывать на Тиру, она пришла в совершенную панику и, вывалившись из окна, покатилась, кувыркаясь по скату крыши, вниз. В этот момент она не ощущала боли: когда миру приходит конец, какое значение имеют несколько ушибов? Упав среди каких-то обломков, она тут же вскочила на ноги и побежала прочь, не осознав даже, что хромает. Она неслась по грязной улице, держась подальше от горевшей баррикады, промчалась, не останавливаясь, мимо разрубленного мяса, бывшего когда-то высоким. Она бежала долго-долго, изливая в вое свои ужас и тоску. Пока не наткнулась на знакомый запах — запах пищевых отбросов. Отчаянно стремясь к чему-нибудь привычному, она зарылась в их кучу, но легче ей не стало. Лапа болела, и Тира ощущала такое горе, что даже не попыталась исследовать соблазнительные кости и объедки, в которых нашла спасение. Час шел за часом, а она все продолжала выть и скулить. Пока, утомленная, не провалилась в беспокойный сон. Вот-вот должно было взойти солнце. Но для Тиры мир навеки погрузился во мрак, ибо из него ушла всякая радость. Высокий стал мясом, и Присутствия больше не было.

Перед тем как уснуть, Тира ближе, чем когда-либо в своей жизни, подошла к тому, что называется мыслью. Завывая, она пожалела о том, что тоже не превратилась в мясо.

***

Боги Санктуария, как и любые другие боги, предпочитали пребывать в мире, где времени не существует, в мире, который сам несет в себе время и пространство смертных, но не подвластен их законам. Отсутствие времени не доступно пониманию — даже боги — покровители наук не в силах объяснить его природу — и с трудом поддается описанию, особенно для смертных, которые обязательно характеризуют все с использованием временных категорий, ибо без них речь их становится бессмысленной.

У большинства смертных, которым в снах или видениях случается посетить эти миры, остается воспоминание о заливающем все свете. Те счастливцы-умершие, которые попадают туда, забывают о времени и начинают воспринимать бытие по-иному. Так же, как боги. В этом месте, где отсутствие времени делает пространство податливым, они воздвигают свои чертоги без каких-либо инструментов, с помощью одной только мысли и по желанию могут преобразить их в любой момент. Они меняют свой облик, как смертные меняют одежду, по тем же самым причинам — гигиена, вежливость, скука или, может, какой-нибудь особый случай. Как и у смертных, у них есть свои любимые занятия. Они дружат и враждуют между собой, заводят романы со смертными или другими божествами, ссорятся — как поодиночке, так и целыми пантеонами. Некоторые боги находят подобное сходство с поведением смертных весьма огорчительным. Большинство же предпочитают не задумываться над этим и не обращать внимания на глубинный свет, который часто осеняет Сверкающие Чертоги снаружи и изнутри, словно наблюдая за тем, что делают боги и смертные.

Не так давно в окрестностях появился еще один Чертог, который, однако, не всегда был сияющим. Он был то высоким строгим храмом с белыми колоннами, какие строят обладающие эстетическим чутьем смертные, то низкой каменной хибарой с соломенной крышей, дерзко торчащей посредине грязного, затоптанного двора. Но в любом случае у него явно был такой вид, будто в нем живут смертные, и проходившие мимо боги находили его кто безвкусным, кто восхитительно примитивным, а кто и образчиком авангардизма. Обитель эта менялась порой по несколько раз в минуту, а то и чаще, и после подобных судорожных превращений из окон и дверей вылетали снопы молний, а изнутри доносились шлепки и крики. Вскоре жившие по соседству боги пришли к выводу, что разделение этого дома в самом себе весьма симптоматично. Богиня или богини, жившие в нем, переживали жестокий личностный кризис.

— Ты когда-нибудь думаешь о чем-то, кроме нарядов?

— По крайней мере, я о них все-таки думаю. Ты же богиня, тебе нельзя ходить в таких… таких лохмотьях!

— Вот еще! Это платье порвалось совсем чуть-чуть. И оно очень удобное, оно действительно прикрывает мое тело — не то, что та старая туника Ильса, которую ты никогда не снимаешь. Она того и гляди свалится. Или этот мерзкий кожаный шлем с уродливой рожей на нем…

— Позволь заметить, что, когда мой отец трясет этот шлем над армиями, они в ужасе разбегаются.

— Что тут удивительного, ведь от него такая вонища! И потом — не твой, а наш отец. О, Сивени, поставь эту вазу на место. Кстати, не припоминаю, чтобы Илье последние годы рассеивал какую-нибудь армию. А сейчас, пожалуй, самое время…

— Ах ты…

По мрамору храма стегали молнии, испещряя его черными шрамами. Серебряный ворон, вопя, вылетел меж двух колонн и взгромоздился на верхнюю ветку покрытого золотыми яблоками дерева, что росло на достаточно Безопасном расстоянии. Удар молнии сопровождался оглушительным грохотом, но одного взгляда было достаточно, чтобы заметить, что вреда от нее было немного. Вскоре она растаяла, а ужасный гром распался на шепчущее эхо и затих. Храм содрогнулся, осел, стал коричнево-серым, каменно-соломенным. Затем исчез и он.

На этом месте, то излучавшем сияние, то вдруг кажущемся очень грязным, стояли две женщины. Одна из них была, как и положено божеству, высокой, в струящемся одеянии, в шлеме с гребнем и держала в руках копье, вокруг которого мрачно шипели и прыгали послушные ей молнии — воплощение холодной красоты и блеска, сама божественность и девичья стать, с виду совершенно неприступная. На расстоянии вытянутой руки от нее находилась особа не столь высокая, отнюдь не такая красивая, вся перемазанная, в простой, залатанной одежде, с непокрытыми пышными и кудрявыми темными волосами, растрепанная и вооруженная только кухонным ножом. Мгновение они безмолвно глядели друг на друга — Сивени и Мрига, царственная и мудрая воительница и дурочка-девка. Однако именно у дурочки было виноватое, задумчивое выражение лица, а у Владычицы Брани под глазом красовался синяк.

— Пора с этим кончать, — сказала Мрига, бросая нож в сияющую грязь и отворачиваясь от своего второго «я». — Мы готовы разорвать друг друга из-за ерунды. Наш город разваливается, наш жрец — один посреди всего этого ужаса, а мы не отваживаемся ему помочь, да и собственное дело уладить не можем.

— Ты не отваживаешься, — презрительно произнесла Сивени. Но не пошевелилась.

Мрига вздохнула. До того, как стать богиней, она была безумной, но ее безумие не включало в себя раздвоение личности, поэтому она оказалась в затруднении, обнаружив, что едина с Сивени Серые Глаза. Сивени была дочерью Ильса, одновременно богиней войны, наук и искусств, девой, являвшей собой обоюдоострое разящее лезвие илсигских богов: она и царица холодной мудрости, и разящая дочь бога, против которой бессилен любой бог илсигского пантеона, кроме ее собственного отца. Сивени была не в восторге оттого, что потеряла часть себя в то время, когда в Санктуарии ранканский пантеон брал верх, и еще раз, когда в жалкой уличной стычке не сумела выйти победительницей. Однако это случилось, и первое досаждало ей больше, хотя ныне эта часть уже находилась в мире, где нет времени, подвергаясь его благому воздействию. Когда бога попадают в ловушку времени, как случалось со многими богами Санктуария, их атрибуты просачиваются через барьер для того, чтобы воплотиться в личность, которая в наибольшей степени им соответствует. В случае Сивени таковой оказалась Мрига. Даже будучи вечно голодной дурочкой-нищенкой, она обожала клинки из отличной стали. После того как Харран нашел ее на базаре, занятой тем, что она бессмысленно терла обломок металла о камень, он частенько поручал ей заточку мечей и пик. Видимо, это был знак судьбы, то что ее, слабоумную и косолапую, нашел один из последних жрецов Сивени в Санктуарии и, как всегда поступали с убогими, привел в храм богини. И вот, когда однажды ночью Харран отправился совершать магический обряд, который должен был освободить Сивени от законов времени и вернуть ее обратно в мир на погибель ранканским богам, Мрига потянулась за ним, как железо за магнитом.

Ритуал, который он совершал, наверняка должен был возвратить утраченное. Так и произошло: не только Сивени вернулась в свой храм, но и Харран обрел божественность, а Мрига — разум, которого не было. Харран, слепо обожавший свою богиню в ее полной и гармоничной ипостаси, был глубоко потрясен, обнаружив, что имеет дело не с благосклонной девой — покровительницей искусств и мира, а с холодной жестокой силой, которую утрата важнейших атрибутов превратила в существо иррациональное и раздражительное. Сивени была готова стереть Санктуарии с лица земли, если боги ранкан немедленно не встретятся с нею на поле брани. Харран попытался ее остановить, ибо хоть Санктуарии и был вонючей выгребной ямой, тем не менее он оставался его домом. В отместку Сивени едва не убила его.

Ее остановила Мрига. Ее сознательная божественность, которую каждый смертный временно утрачивает в момент рождения, возродилась, и она полностью овладела мудрым состраданием и холодной рассудительностью — атрибутами, утерянными когда-то Сивени. Между ней и другим ее «я» произошло столкновение, в котором победительницей вышла Мрига, и обе быстро поняли, что они суть одно, хотя и разделенное и неполноценное. Им необходимо было единение в мире, где нет времени. В мире смертных оно было невозможно. Осознав это, они, как одна, обратились к Харрану и покинули его, залечив руку, которую забрала Сивени, и удалились в те веси, куда смертным дороги нет. Разумеется, они собирались вернуться к нему — или за ним — после того, как их силы воссоединятся.

Однако оказалось, что и в мире, где нет времени, быстро обрести единение им не удастся. Вновь обретшая мудрость Сивени держала себя надменно, злилась, что ей случилось ее утратить, и была полна горечи, что ее атрибуты воплотились в таком ничтожестве, как невежественная и грязная шлюшка. Мриге же досаждал снобизм Сивени, ее бесконечные рассказы о своих божественных предках, причем каждый из них повторялся множество раз, но больше всего ей надоели их стычки. К сожалению, сама она тоже была частью Сивени и, когда ей бросали вызов, обязана была сражаться. А, будучи некогда смертной и безумной, она умела кое-что, что было недоступно Сивени, а именно: драться без всяких правил. А потому всегда выходила победительницей, что еще больше ухудшало положение.

— Если ты только посмеешь…

— Ох, перестань, — махнула рукой Мрига и уселась на появившуюся за ее спиной грубую скамью. Перед ней возник неотесанный стол, на котором были хлеб, мясо и разбавленное водой вино, подобное тому, которое Харран таскал из погребов пасынков. Теперь, будучи богиней и существом совершенно разумным, Мрига могла бы угощаться и чем-нибудь повкуснее, но старые привычки брали свое — кислое вино напоминало ей о доме. — Хочешь?

— Богини не едят пищу смертных, — сказала Сивени подозрительно поглядев на стол. — Они едят только…

— …только пишу богов и пьют только пенящийся нектар. Да, я слышала об этом. Однако вот я сижу и ем говядину, запивая ее вином, хотя здесь могут находиться одни лишь боги. Попробуй вот этот вкусный филей.

Совершив возлияние за Отца Ильса, Мрига приступила к ребрам.

— Мир смертных, — вскоре произнесла она, вытирая со щеки жир, — это отражение нашего мира, разве ты не заметила? Или, возможно, наш мир — отражение их мира. В любом случае обрати внимание, что и тот и другой мир не вылезает из драк. Бейса, Кама, Ишад, Роксана. Возможно, если вражда прекратится у них, то прекратится и у нас. Или же если прекратим мы…

— Как будто то, что делают смертные, имеет какое-то отношение к нам, богам, — раздраженно возразила Сивени. Она ударила своим копьем о землю, и появилась изящная мраморная скамья. Сивени села; через мгновение перед ней материализовался алтарь, на котором Е жаровне, заманчиво поблескивая блестками жира, лежали политые вином бедренные кости молодого бычка. Она вдыхала аромат, всем своим видом показывая, что к мясу прикоснуться и не подумает.

— И такая прелесть пропадает зря… — вздохнула Мрига. — Впрочем, Харран об этом говорил. Боги поверили, что их могут изгнать другие боги, — именно это и случилось. Если бы только мы могли убедить людей, что различные боги могут жить друг с другом в мире и люди должны перестать убивать из-за них друг друга, тогда, возможно, прекратились бы все конфликты…

Всеведение, еще один атрибут, который Сивени утеряла в пользу Мриги, позволило Мрите услышать ее мысли: оказывается, идиотизм такое качество, что от него не избавляет даже бессмертие. Мрига приуныла. Да, единение идет даже хуже, чем можно было предположить. Сивени на самом деле не хочет делить с кем-то свои атрибуты, и она, Мрига, не желает с ними расставаться. Безнадежно… Она поймала себя на мысли, что смотрит на ребрышко в своей руке и из-за этого каким-то образом ощущает некую пустоту, образовавшуюся во вселенной.

— Я скучаю по своей собаке, — сказала Мрига.

Сивени равнодушно пожала плечами. Ее любимицами и союзниками были пернатые — хищные птицы и вороны-оракулы. Обе помолчали, но, когда Сивени посмотрела на Мригу, лицо ее слегка смягчилось.

— Богиня!

Мрига удивленно взглянула на Сивени. Прозвучавший голос вонзился в сердца обеих словно крючок. Обе ошеломленно посмотрели «округ, но никого не увидели; они выглянули из мира вне времени во временной мир… и увидели, как Харран падает под копыта лошадей пасынков со снесенной наполовину головой.

— Мой хозяин, — горестно воскликнула Мрига, — мой жрец, любовь моя!

— Наш жрец, — поправила Сивени. Похоже, она хотела сказать что-то еще, но сдержалась. Она поднялась так резко, что мраморная скамья отлетела в сторону, а алтарь в другую. Копье в ее руке подпрыгнуло и зашипело. — Я…

— Мы… — сказала Мрига, которая тоже уже была на ногах. Даже странно, как из таких ледяных глаз могли литься слезы. — Вперед!

Гром ударил с такой силой, будто разверзлись сами небеса. Все соседи тотчас обернулись и уставились в их сторону. Две богини, или, вернее, одна, не обращая на их любопытство ни малейшего внимания, ринулись с небес на землю. Светящаяся площадка, на которой они только что находились, пошла темными пятнами и обратилась в грязь.

***

Пожар на баррикаде, перегораживавшей улицу у Лабиринта, погас. Сама улица была пуста. На ней были только трупы и привлеченные падалью животные и птицы. Время от времени по улице кто-нибудь проходил или проезжал — пасынок на своем буйном коне, член нисийского отряда смерти или бандит Джабала, торопливо крадущийся по своим делам. Никто из них не заметил грязную уличную дурочку, сидевшую с пустыми глазами возле растоптанного трупа, и уж еще меньшее внимание мог привлечь покрытый сажей ворон, который, взгромоздясь на обгорелый фургон, глядел на тот же самый труп и на лежащего под ним юношу, пораженного стрелой, холодными внимательными глазами. В эти дни черные птицы в Санктуарии были самым обычным явлением.

— Его душа ушла, — прошептала Мрига птице. — Ушла давно, тело несчастного уже остыло. Как такое могло случиться? Мы же отправились немедленно…

— Время здесь и там течет по-разному, — тихим хриплым голосом ответил ворон. — Мы могли бы помочь, пока между душой и телом тянулась хоть тоненькая нить. Теперь слишком поздно.

— Нет, — сказала Мрига.

— Нужно было до камня разрушить это место еще прошлый раз, когда я здесь была. Тогда бы этого не случилось.

— Сивени, успокойся.

Мрига села рядом с изрубленными останками Харрана и коснулась рукой того, что осталось от его головы. Своим жестом она словно хотела убедиться в том, что он действительно умер, что плоть его холодна. Богам, поскольку они бессмертны, часто трудно бывает поверить в смерть и отнестись к ней серьезно. Но Мрига по отношению к этой смерти была настроена самым серьезным образом.

Она обратилась к своему всеведению, и ей удалось кое-что выудить оттуда.

— Мы можем его вернуть, — прошептала она. — Есть способ…

— И куда же мы его поместим? Сюда? — Сивени-ворон слетела на окоченевшую кучу переломанных костей и порванных мускулов, презрительно ткнув ее клювом. Крови не было. — А если не сюда, то куда?

— В другое тело!

— Чье же?

Всеведение не давало Мриге ответа, но это не имело значения. У нее уже и так появилась одна идея… она была пугающей, но вполне могла сработать.

— На этот счет сейчас нет смысла беспокоиться, — ответила она. — Что-нибудь придумаем.

— Даже если и так, откуда мы знаем, что его душа пережила тело? Души смертных такие хрупкие. Иногда смерть ведет к тому, что они буквально распадаются. Или довольно долго… довольно долго они пребывают в таком потрясении, что нет смысла помешать их в тело: они все равно не помнят, как в нем остаться.

— Он хоть и недолго, не все же был богом, — сказала Мрига, — а это кое-что значит. И не думаю, что Харран настолько хрупок. Давай же, Сивени, мы должны попытаться.

— Лучше было бы просто сжечь этот город, — заявил ворон, запрыгивая на плечо поднявшейся Мриги.

— Боюсь, немного поздно. — Мрига окинула взглядом тлеющую баррикаду, сожженные, почерневшие здания. — Коты не теряли времени, поджигая друг другу хвосты, и не слишком заботились о том, что творилось вокруг, пока они бегали и вопили.

— Коты… — задумчиво произнесла Сивени.

— Именно. Ты уловила мою мысль. Мы пообщаемся с парочкой из них, прежде чем удалимся. Однако сначала займемся делами более неотложными. Где мой щенок?

***

Тира проснулась в удрученном состоянии, которое обычно означало, что ей снились скверные дни до появления Присутствия. Однако, полностью очнувшись, она поняла, что состояние ее не имеет никакого отношения к сновидениям. Жителям этой части Санктуария пришлось на несколько минут захлопнуть свои окна из-за невыносимо-тоскливого воя, донесшегося из кучи мусора возле «Единорога». Горло Тиры болело от дыма и долгого воя накануне, поэтому она закашлялась, поперхнулась и умолкла.

Она лежала, высунув язык и погрузившись в тоскливую апатию, ничего не желая, ко всему безразличная. Куча отбросов пахла восхитительно, но она не хотела есть. Из «Единорога» доносились шаги людей, сверху на нее вызывающе заорала кошка, но у Тиры не было сил даже на то, чтобы подняться и убежать. Она издала звук — наполовину стон, наполовину визг, который, исходи он от человека, означал бы отчаянную мольбу: «Пожалуйста, если кто-нибудь меня слышит, пожалуйста, сделайте так, чтобы это не повторилось!»

…и вдруг почувствовала, что кто-то находится совсем рядом. Инстинкт все-таки сработал, и она вскочила, чтобы убежать. Но обоняние опередило ноги, и Тира застыла на месте, а потом подпрыгнула, заливаясь счастливым визгом, затанцевала от безумного облегчения и принялась лизать тощее существо, опустившееся рядом с ней на корточки. Тощая была намного приятнее для языка, чем раньше. С ней был кто-то еще — черная птица вроде тех, за которыми Тира обычно гонялась, но птица почему-то пахла так же, как тощая, а потому она решила оставить ее в покое. Она сжалась на руках у тощей и сообщила визгом о том, как невероятно ей рада, о пережитом ужасе, о горе и утрате, о том, что мир перевернулся вверх дном, и о том, что ей, Тире, наконец-то захотелось есть…

— Я знаю, я знаю, — проговорила Мрига, и, хотя собака не понимала слов, она успокоилась. Мриге без всякого всеведения было понятно, что та чувствует. До того как на Мригу обрушилась божественность, ее собственный отсталый разум представлял собой такое же отсутствие существительных, полный невыразимых ощущений и впечатлений. Обнюхивавшая ее собака переживала бесконечное облегчение и одновременно заново терзалась тем, что ее мир пошел прахом. Она заскулила, в животе у нее урчало.

— Ах, детка ты моя бедная, — пожалела собаку Мрига и протянула руку в мир, где не было времени, за теми ребрышками, которыми начала было лакомиться. Тира бросилась к ним еще до того, как они успели полностью материализоваться во времени, и принялась их неистово грызть.

— Собака думает, что она в Аду, — сказала Мрига Сивени.

Ворон горько, одним хриплым карканьем, рассмеялся.

— Тогда она была вместе с ним, ибо он, несомненно, там. Она могла бы отвести нас к нему…

— Сестра, к тебе возвращается утраченная мудрость. Конечно, она сможет это. Но дорогу в Ад нам, разумеется, придется искать самим.

— Так подумай, как это сделать. — В голосе Сивени удовольствие от слов Мриги смешалось с раздражением.

Мрига принялась думать. В ее всеведении происходило некоторое движение, но не совсем в том направлении, которое требовалось.

— Я пока не знаю, — сказала она. — Но в этом городе есть специалисты… люди, которым этот путь известен. Они посылали туда очень многих. И возвращали их обратно.

Тира, посмотрев на нее, тявкнула. Он уже проглотила немало мяса и выглядела лучше, причем не только из-за того, что поела после длительной голодовки. Еда и питье богов оказывают на смертных странное воздействие. Глаза Тиры казались глубже и блестели сильнее, чем Мрига когда-либо помнила, и собака вдруг перестала пахнуть мусорной кучей.

— Да, — сказала Мрига, — из этого вполне может что-нибудь получиться. Заканчивай, малышка. А потом мы пойдем к Белой Лошади и оттуда в Ад.

Тира еще раз тявкнула и торопливо набросилась на ребра. Ворон искоса посмотрел на Мригу.

— А если она не захочет помочь нам?

Снова заговорило всеведение, и Мрига нахмурилась, ибо ничего утешительного оно ей не сообщило.

— Поможет, — сказала она. — При условии, конечно, что мы, странствуя из одного мира в другой, не разучились говорить то, что нужно…

***

Даже некроманты должны иногда спать, а в последние дни Ишад удавалось это так редко. Но в этот прохладный зимний день она, по всей видимости, решила, что Санктуарий находится в столь глубоком шоке, что ей можно малость отдохнуть. Ставни домика у Белой Лошади были наглухо закрыты. Те черные птицы, что сидели на деревьях, решили последовать примеру хозяйки — они дремали, засунув головы под крыло. Царило безмолвие, нарушаемое только шелестом облетавших розовых кустов.

— Здесь пахнет смертью, — сказал ворон, сидевший на плече тощей, оборванной девицы, которая стояла подле небольшой калитки.

— Так и должно быть, — ответила Мрига, протянув руку к некому существу, которое на самом деле не вполне присутствовало на сцене. Во всяком случае, его присутствие не фиксировалось ее смертными органами чувств. Но ее божественное зрение четко видело огромную гнедую лошадь, все еще оседланную, с болтающимися поводьями, которая уныло стояла у калитки, глядя на неухоженный домишко. Когда Мрига протянула к ней руку, гнедая скосила глаза и прижала уши, но сделала это нерешительно. Через секунду животное передумало, подалось вперед и ткнулось носом в ее ладонь в знак приветствия. — Бедная ты моя, бедная, — пожалела ее Мрига, поглаживая гнедую по вздрагивающему горлу.

Тира подозрительно смотрела на копыта лошади. Сивени-ворон тоже воззрилась на гнедую. Она любила лошадей: ведь не кто иной, как она, и изобрела их, на спор.

— Еще один призрак, — сказала она. — Причем совсем свежий. Эта женщина просто плодит их.

— Да, совсем свежий.

В этот момент дверь дома открылась, и на пороге появился еще один призрак. По крайней мере, он был мертв, хотя внешне выглядел просто израненным. Один глаз был закрыт повязкой, лицо изуродовано, но тем не менее в чертах сквозила былая красота — печальная и почти неуловимая. В его осанке было нечто изломанное. Когда-то она была гордой и прямой — Мрига различала это как тень за нынешней его манерой держаться сгорбленно и униженно, как обычно свойственно существу, придавленному непроходящим страхом.

Мужчина уставился на них, причем особенно пристально смотрел не здоровый глаз, а тот, что был скрыт повязкой. Мрига вновь привлекла всеведение:

— Стилчо, — спросила она, — где твоя хозяйка? Отведи нас к ней.

Тот, глядя на них, рассмеялся:

— И как же я должен буду о тебе доложить? Уличная девчонка в сопровождении своей блохастой шавочки и… — Он заметил черную птицу и посерьезнел. — Слушай… уходи-ка отсюда. Кто ты? Та нисийка, что творит колдовские дела, которую она не нашла прошлой ночью? Уходи. Ты, должно быть, рехнулась, если пришла сюда. Ты же ребенок, разве она по зубам тебе, что бы ты там о себе ни возомнила!

— Во всяком случае, я не нисийка. — Мрига почувствовала себя слегка задетой.

Ворон, сидевший на плече Мриги, посмотрел на Стилчо и произнес:

— Человек, мы — богиня Сивени. И если ты немедленно не отведешь нас к своей хозяйке, то через минуту превратишься в кусок мяса. Теперь или убирайся с дороги, или проводи нас к ней. — В голосе ворона звучало откровенное презрение.

Тира заворчала.

— Стилчо, идиот, немедленно закрой дверь, ветер просто зверский, — раздался из-за двери голос. На пороге появился еще один человек, пониже ростом, потоньше, чем Стилчо, зато в отличие от последнего лицо его выражало холодное спокойствие. Однако за внешней его невозмутимостью скрывалось то же самое — аура непроходящего, глубокого страха. Человек смерил их взглядом, и, прежде чем он успел вздохнуть, на лице его по очереди успели отразиться удивление, веселое презрение, сомнение и потрясенное осознание.

— Ты, Хаут, по крайней мере, хоть понимаешь, на кого смотришь, — сказала Мрига и, взмахом руки дематериализовав калитку, прошла через то место, где та только что была. Хаут ошеломленно смотрел на ее движение: смертоносные силы, охранявшие двор, вскинулись было, но тут же были истреблены, не успев издать ни единого звука. — На твоем месте я бы объявила о нашем приходе.

С усилием Хаут вновь придал своему лицу угрожающе-презрительное выражение.

— К хозяйке нельзя, — упорствовал он.

Мрига посмотрела на ворона:

— Опять валяется в постели.

Ворон раздраженно щелкнул клювом и соскочил с плеча Мриги. Вместо него появилась женщина в шлеме и не по размеру большой тунике, державшая в руках копье.

Она ударила его древком оземь, раздался грохот — и облетевшие деревья и кустарники в одно мгновение заполыхали зеленой листвой. Вопящих черных птиц сдуло с дерева, словно обгорелую бумагу, и они понеслись прочь, оставляя за собой запах жженых перьев и струйки дыма.

— Теперь она наверняка встала, — усмехнулась Сивени.

В дверях, ругаясь, торопливо возник еще один мужчина — высокий, светловолосый и широкоплечий. Тира, напрягшись и рыча, тут же бросилась к нему. «Тира, нельзя!» — быстро сказала Мрига и едва успела схватить собаку за загривок, и вовремя, ибо в руке высокого словно по волшебству возник кинжал, который через долю секунды вонзился бы в горло Тиры. Собака, встав на задние лапы, продолжала рычать и рваться к высокому, но Мрига держала ее крепко.

— Выяснять отношения времени нет, — прошипела она. — Мы здесь по делу.

Собака успокоилась, и Мрига отпустила ее, продолжая, однако, краем глаза следить за ней.

— Что, Стратон, хороша дамочка?

Он только смотрел на них, в равной степени ошеломленный и наглым вопросом, и самим их видом: вооруженная ослепительно красивая, божественно высокая женщина с яростными глазами; оборванная и костлявая девчонка-нищенка, правда, сквозь грязь от нее исходило какое-то сияние; изящная, хрупкая коричневая собачка с горечью в глазах — такое выражение он наблюдал у пасынков, собиравшихся отомстить за погибшего партнера.

— Хаут, — позвал он, — поди узнай…

— Не нужно, — раздался из темного дверного проема за его спиной голос — мягкий, сонный и грозный. — Хаут, Стилчо, как вы себя ведете? Совсем забыли о вежливости? Пригласите дам войти. А потом удалитесь ненадолго. Стратон, прошу прощения. Они — всего лишь богини, я смогу с ними сладить.

Мужчины ушли с дороги, и вся троица по очереди поднялась по ступенькам. Первой шла ощерившаяся собачка; за ней следовала сероглазая особа с копьем, оглядываясь вокруг с холодно-презрительным видом важной дамы, которую некое важное дело вынудило прийти в свинарник. Последней поднялась нищенка, на которую Стратон пренебрежительно покосился.

— Уйми ее, — кивнул он Мриге со спокойной угрозой в голосе в сторону Тиры.

Мрига подняла на него глаза:

— Гнедая скучает по тебе, — мягко сказала она и прошла мимо него в темноту.

Девушка проигнорировала полный ненависти взгляд, который Страт, обернувшись, всадил в ее спину, как нож. Если ее план окажется действенным, в мести не будет необходимости. Она совсем не собиралась быть мстительной богиней.

***

Жилая комната Ишад оказалась гораздо больше, чем можно было подумать, глядя на внешний вид домика. Она представляла собой безумный хаос дорогостоящих вещей всех цветов и оттенков, шелка и мехов, небрежно наброшенных на мебель и валявшихся по углам. Здесь была и мужская одежда: поношенный походный плащ, грязные ботинки, которые кто-то отшвырнул от тяжелой деревянной двери так, что они упали на шелк цвета слоновой кости, в другом же углу валялась роскошная темно-алая накидка, один конец которой лежал почти в самом очаге и тихо тлел, на что хозяйка не обращала ни малейшего внимания.

Ишад была сама любезность. Она предложила гостьям вино, а для Тиры поставила чашку с водой и аккуратно нарубленное мясо. Когда все уселись, она выжидательно посмотрела на них своими большими темными глазами. На взгляд смертного она выглядела убийственно даже и без того жара, которым полыхали из-за прерванной любви ее щеки, но Мрига, поглядев на нее, просто сказала:

— Нам нужна твоя помощь.

— Думаю, — ответила Ишад, — в таком случае вам не стоило начинать с уничтожения моей собственности и устрашения моих слуг.

Сивени отложила копье в сторону.

— Твоя калитка и твои охранные заклинания целы и невредимы, — сказала она, — что же касается твоих слуг… они могли бы быть порасторопней. Думаю, такая личность, как ты, с такими… талантами… должна иметь слуг получше.

Ишад улыбнулась той улыбкой, которая, как знала Мрига, ужасала обитателей и верхнего города, и Подветренной, увидеть которую в равной степени страшились и во дворцах, и в канавах, и на узких улочках.

— Лесть? — спросила она. — Неужели до нее снисходят даже богини? Тогда я действительно нужна вам. И весьма сильно.

Она пригубила вино, поглядывая на них поверх края бокала. В темных глазах, устремленных на богинь, играли отблески огня и нечто еще: насмешка, любопытство, расчет. Сивени нахмурилась и протянула было руку к копью, но Мрига взглядом остановила ее.

— Так, значит, теперь и в самом деле появились две богини, — сказала Ишад, опуская свой бокал. — Или же все-таки нужно употреблять единственное число? Насколько мне помнится, Серые Глаза никогда не была двойным божеством.

— До последнего времени так и было, — кивнула Мрига. — И вы, мадам, имеете некоторое отношение к тому, что произошло. Позволите напомнить? Дело было около полуночи, сравнительно недавно. Вы набрели на человека, который выкапывал мандрагору…

— Да, верно. То был цирюльник Харран.

— Я оказалась вовлечена в чары. На какое-то время мы все трое сплелись в божественности. Однако теперь одного из нас нет. Харран мертв.

Снова взгляд, устремленный на них поверх бокала.

— Я полагала, что ему удалось избежать… неприятностей… в казармах. Среди убитых я его не обнаружила.

— Это случилось прошлой ночью, — сказала Сивени и обратила на Ишад взгляд, в котором сквозила жестокость. — Его убил твой любовник.

Тира заворчала.

— Приношу свои извинения, — потупилась Ишад. — Как безжалостна судьба… ваше дело, в чем бы оно ни состояло, приводит вас ко мне… и мешает вам отомстить кому бы то ни было из тех, кто находит приют под моей крышей. — Она погрузилась в смакование вина. — Разочарование — обычно удел смертных, однако, должна заметить, вам оно тоже оказалось весьма к лицу.

Мрига нахмурилась. Эта женщина просто невыносима… но им приходится терпеть, и она прекрасно понимает это. Они не могут заставить ее помочь им.

— Что касается смертных, — сказала Мрига, — то у меня есть в этом некоторый опыт. Давайте перейдем к делу, мадам. Я хочу знать, какой платы вы потребуете от нас за некоторую услугу.

Одна бровь Ишад поднялась вверх с легким презрением.

— Как всегда, самую высокую. Но сначала нужно, чтобы я вообще пожелала оказать вам эту услугу… И оплачена она должна быть той монетой, которую выберу я. Видите ли, у меня тоже есть свои цели. Однако вы до сих пор так и не сказали, какого именно рода услуга вам требуется.

— Мы хотим отправиться в Ад, — произнесла Сивени.

Ишад улыбнулась, смакуя так и просящиеся на язык замечания, которые она, тем не менее, оставила невысказанными.

— Сделать это достаточно просто, — ответила она. — Для тех, кто знает тайны Ада, врата в него остаются открытыми день и ночь. Но что касается возвращения, обратной дороги к свету… вот это задача потруднее, здесь действительно придется повозиться. А в случае вас двоих это будет особенно нелегко. — Она бросила взгляд на Сивени. — Ты вообще никогда не была смертной и не можешь умереть. А ты, хоть и обладаешь опытом смертных, как я понимаю, не умирала. В Аду же могут находиться только мертвые.

Мрига услышала голос всеведения.

— Боги уже бывали там, — сказала она. — Так что мы не будем первыми.

— Некоторые боги ушли туда и не вернулись назад, — промолвила Сивени, многозначительно посмотрев на Мригу, чтобы напомнить ей о дочери Дина Черное Одеяние, веселой Сострейе: некогда Дева Весны, теперь она была Королевой и Невестой Ада, ужасной и безымянной.

— Да, — кивнула Ишад, — никогда не знаешь, что выйдет из путешествия богов в те края.

В глазах ее появилось задумчиво-отсутствующее выражение, но, когда через долю секунды они вновь обратились на Мригу, богиня поняла, что победила. В глазах колдуньи был интерес, надежда на что-то такое, что сможет разогнать скуку, которой мучаются порой обладающие могуществом. За ленивой позой Ишад любопытство сквозило точно так же, как за шрамами Стилчо его былая привлекательность.

— Да, проблема, — принялась она размышлять вслух, — смертные души послать туда весьма легко. Кинжал в спину — вот и все колдовство, а потом вызываешь их обратно. Правда, тела все равно остаются мертвыми. Но с вами так не получится, возникнут сложности из-за вашего состояния. В отличие от смертных души богов включают в себя тела. Убийство тела здесь не поможет. Убийство же души… нет, это бессмыслица, такое просто невозможно. — Ишад вздохнула. — Хотя иногда об этом очень жалеешь, последнее время в городе явно наблюдается перенаселенность.

Глаза колдуньи расширились, в них плясали отблески горевшего в комнате огня.

— Однако я могу немного сократить ее, пусть и временно, — сказала она.

Глаза Сивени тоже вспыхнули.

— Ты собираешься использовать призраков. Хочешь позаимствовать смертность у них.

— О, ты очень сообразительна, — кивнула Ишад, вся светясь мягкой усмешкой. — Но не смертность как таковую, нет, их обреченность… их мертвость. Чтобы отправиться в Ад, умирать не обязательно. Нужно лишь иметь смерть. Я могу придумать, как ее занять. Тогда на одну ночь в Аду будет двумя обитателями больше.

— Тремя, — поправила Мрига.

— Четырьмя, — сказала Сивени.

Они посмотрели друг на друга, а потом на Ишад.

Ишад подняла брови.

— Что, и собаку тоже?

Тира тявкнула.

— А кого еще?

— Мадам, — усмехнулась Сивени, — наилучший способ быть уверенным в благополучном возвращении из этого предприятия — это иметь с собой провожатого, который откроет проход. В особенности если дорога назад так трудна, как вы говорите.

С минуту Ишад молчала, а потом принялась хохотать. Она хохотала долго и громко, и звук ее смеха был ужасен.

— Тяжелые же пришли времена, — наконец произнесла она, — если даже боги стали страдать подозрительностью.

— Предательство нынче везде, — ответила Мрига, сама удивляясь тому, как же она об этом не подумала.

— О да, — согласилась Ишад и снова стала смеяться — до тех пор, пока не задохнулась. — Прекрасно. Но какой же монетой вы собираетесь расплатиться с теми, кто внизу? Даже я беру души оттуда лишь на время, а потом отсылаю их обратно. Поверьте, даже эта малость кое-чего стоит. А для того, чтобы заполучить вашего цирюльника назад живым и во плоти, заплатить придется немало. И потом, есть еще одна проблема: куда вы собираетесь его поместить…

— С этим мы разберемся, — сказала Мрига, — когда дело будет сделано. Сейчас же лучше не терять времени, мадам. Время течет даже в Аду, и души забывают, как оставаться в телах.

Ишад лениво поглядела на Мригу, и в ее глазах вновь мелькнули интерес и какой-то расчет.

— Вы до сих пор не сказали мне, что собираетесь делать с вашим цирюльником, когда получите его обратно, — вымолвила она.

— А ты до сих пор не сообщила, какая плата нужна тебе, — ответила Мрига. — Впрочем, я отвечу. Когда последний раз ты виделась с моим господином, ты сказала ему, что тебя очень позабавило бы, если б он вернул Сивени в мир живых. Так и произошло, правда?

На губах Ишад мелькнула таинственная улыбка.

— Я видела, как они убирали двери храма, свергнутые ею с петель, — прошептала она, — и я видела выражение лица Молина Факельщика, когда их увозили, — как он был огорчен неожиданной активностью илсигских богов. Поэтому он и стал дергать за все ниточки, чтобы решить эту проблему… одна из них и привела к Темпусу и его пасынкам, а потом к Третьему отряду.

— И к тебе, — продолжила Мрига. — А потом загорелись казармы, загорелся город, погибли Харран и тысячи других. И все для того, чтобы город оставался разделенным внутри себя и ему было не до того, чтобы обращать внимание на тебя, на то, как ты манипулируешь живыми и развлекаешься с мертвыми… и все ради того, чтобы избавиться от скуки.

— Боги мудры, — кротко заметила Ишад.

— Иногда не особенно. Но мне все равно. Моя задача состоит в том, чтобы те, кого я люблю, находились в безопасности. В конце концов, этому городу нужны собственные боги. Не ранканские, не бейсибские и даже не илсигские. Я — одна из новых богинь. Как тебе известно, есть и другие. Для блага этого города и его обитателей я намерена сделать все, чтобы новые боги утвердились. На это могут уйти годы времени смертных, и, пока процесс будет идти, тебе не будет скучно, причем не потребуется даже шевелить пальцем. Будет война на небесах… а ей всегда сопутствует война на земле.

— Или наоборот, — сказала Ишад.

— В любом случае скучать ты не будешь. Это и есть для тебя самое главное. Верно?

Ишад посмотрела на Мригу.

— Очень хорошо. Пожалуй, подобное дело в моих интересах. О плате мы поговорим позже. Она будет высокой. И я отправлюсь с вами… чтобы наблюдать за началом веселых времен. — Она улыбнулась. Мрига тоже улыбнулась. Ишад вся сочилась нежным естественным ядом, ожиданием, что разразится несчастье, и все вокруг станет еще «интересней». Возможно, она даже раздумывала, как приблизить его приход. Эта женщина была настолько беспринципна, настолько неуязвима, что Мрига внезапно с удивлением поняла: Ишад ей нравится.

— Великолепно, — воскликнула Мрига. — Что нужно сделать?

— Если вы еще не похоронили его, — ответила Ишад, — сделайте это. В противном случае мы можем обнаружить его по другую сторону границы… и проблем будет больше, чем сейчас.

— Хорошо. Так когда же мы отправимся?

— Разумеется, в полночь. От места, где сходятся три дороги. В идеальном варианте там должна быть и воющая собака.

Тира иронически посмотрела на колдунью, запрокинула голову и издала длинный монотонный звук, который медленно ушел в тишину.

— Итак, решено, — подвела итог Сивени и протянула руку за своим копьем. — Что же касается места, где сходятся три дороги, как насчет северной стороны тога парка, который лежит около Губернаторской Аллеи и Дороги Храмов. Кажется, он называется Обещание Рая.

Ишад хихикнула, и они поднялись.

— Подойдет. В таком случае до полуночи. Я обеспечу все необходимое.

— Очень любезно с вашей стороны, мадам. Итак, до полуночи.

— Прекрасно. Осторожней на второй ступеньке. И с кустами тоже поаккуратней — они колючие.

Мрига, довольная, прошла через открытую калитку и потрепала гнедую по шее, предвкушая наступление полуночи. За ней проследовала Сивени, лежащее у нее на плече копье весело шипело. Одна лишь Тира слегка задержалась — она посмотрела на гнедую, ловко тяпнула ту за щетку левой задней ноги, отскочила в сторону, чтобы избежать удара копытом, и укатилась вслед за Мригой во тьму.

Ишад тоже посмотрела на гнедую, а затем, с кислой миной, на деревья и кустарник в своем дворе, все еще полыхавшие зеленым огнем, который жег, но не сжигал. Взмахом руки она изгнала божественный огонь и затворила за собой дверь, размышляя о древних историях про Ад.

— Хаут, — позвала она, обернувшись к задним помещениям, — Стилчо!

Они поторопились явиться. Нельзя заставлять Ишад ждать.

— Есть работа для вас обоих, — сказала она. — Стилчо, мне нужно, чтобы ты передал послание в верхний город. А на обратной дороге прихватишь для меня труп.

Стилчо побледнел, хоть и сам был мертвым. Хаут не без удовольствия наблюдал за ним уголком глаза.

— Что же касается тебя, — повернулась она к бывшему рабу, и теперь при виде того, как он напрягся, удовольствие проступило уже на ее лице, — то у тебя будет возможность проявить те таланты, которые ты так усердно разрабатываешь, чтобы мне угодить. Приведешь мне призрака. Лучше, если это будет солдат, не связанный какими-либо обязательствами. А теперь отправляйтесь.

Она проводила их взглядом. Оба спешили, хотя и старались не показать этого. Ишад улыбнулась и пошла посмотреть, где Стратон.

***

Улицы полуночного города мгновенно превращались в мощеную пустыню при одном лишь виде хрупкой женской фигурки, неторопливо шествовавшей по Дороге Храмов. За ней следовала маленькая, но от этого не менее пугающая процессия. Ее возглавлял мертвый человек, тащивший за собой на веревке блеющих черного барана и черную же овцу; следом шел живой, маленький и испуганный, он вел осла с объемистой поклажей, едва удерживавшейся у него на спине. От него, Мор-ама, так разило перегаром, что от этой вони не стошнило бы разве только осла. За ним и животным следовал изящно сложенный мужчина, черты лица которого выдавали в нем нисийца. Он нес маленький шелковый куль и еще один, побольше, а на лице его было написано, что он предпочел бы находиться где угодно, но только не здесь. Замыкал процессию призрак в одеянии цербера, который то и дело становился прозрачным. Его звали Рэзкьюли, он умер уже давно и бросал теперь тоскливые взгляды на встречавшиеся по пути излюбленные притоны церберов, которые он посещал в бытность свою живым.

Сегодня ночью Обещание Рая даже меньше, чем обычно, соответствовало своему названию. Известие о процессии донеслось сюда уже с полчаса назад, и ночные бабочки в панике покинули свою привычную территорию, сулившую в настоящий момент нечто прямо противоположное Раю. Ишад вошла в украшенные каменными колоннами ворота парка, поглядывая с холодной усмешкой на разбросанные повсюду беседки и кусты, столь удобные для тех, кто после заключения соглашения с проститутками желал немедленно перейти к делу. Укромность этого места, скопления кипарисов и плакучих ив как нельзя больше устраивали Ишад. Как нельзя кстати был и маленький алтарь Эши посреди парка. Некогда там стояла ее статуя, но, само собой, и ее, и пьедестал давно украли, и остался лишь похожий на коробку брусок мрамора, покрытый знаками НФОС и надписями типа «Петроний любит Суллу».

Она задержалась возле него и провела по мрамору нежными пальцами. В покрытое облаками ночное небо вознесся собачий вой. Ишад с улыбкой обернулась.

— Вы не опоздали, — сказала она. — Это хорошо. Хаут, подай мне свою ношу. Стилчо, привяжи их здесь.

Стоя около алтаря, Мрига и Сивени осматривались вокруг — Мрига с интересом, Сивени с едва сдерживаемым отвращением, ибо она все-таки была богиней-девой. Ишад откинула капюшон и поглядела на богинь своими прекрасными туманными глазами, полными беззвучного смеха, а испуганный Стилчо привязал барана и овцу к алтарю Хаут протянул один из завернутых в шелк предметов. Ишад сняла упаковку и достала длинный изогнутый бронзовый нож, напоминающий кинжал и серп, лезвие которого зловеще сверкало даже в слабом, колеблющемся свете факелов у дворца губернатора. На лезвии виднелись темные пятна.

— Будет кровавое жертвоприношение? — спросила Сивени.

— Когда дело касается тех, кто внизу, жертвоприношение необходимо. — Ишад рассеянно погладила барана по голове. Тот стоял, оцепенев от страха. — Но сначала нужно разобраться еще с одним вопросом. Стилчо, сегодня мне потребуется услуга от тебя и Рэзкьюли. Я отправляюсь в путешествие.

— Госпожа…

— В Ад. Ты одолжишь мне свою смерть, Рэзкьюли одолжит свою даме-воительнице, а это бедное создание… — она прикоснулась к поклаже на спине шарахнувшегося осла, — одолжит свою, когда я верну его обратно, той даме, которая хромает. Но ты же знаешь, что, пока мы будем использовать эту часть твоей жизни или, точнее, смерти, ты должен будешь находиться в каком-то другом месте.

Мрига, закусив губу, отвернулась от побледневшего мертвого человека.

— Душам нужна некая оболочка… поэтому я обеспечу вас чем-нибудь до зари. К тому времени мы вернемся, и вы возвратитесь в нормальное состояние. Пока же Хаут и Мор-ам будут стоять на страже.

Она отступила от алтаря, проскользнув мимо Хауга, на которого бросила холодный взгляд.

— Госпожа…

— Хорошо сторожи их, Хаут, — предупредила Ишад, не удостоив его взглядом. — Пойду выставлю защиту от любопытных глаз.

Она отошла. Через несколько секунд обернулась и двинулась по кругу, творя заклинание. Внешне ничего заметно не было — ни звука, ни вспышки, вообще ничего. Но Мрига чувствовала, как сгущается воздух, и, когда Ишад наконец закончила действо и жестом замкнула круг, смертные, оказавшиеся в нем, выглядели повергнутыми в немой ужас, будто дикие звери в ловушке.

— Ни бог, ни человек не переступит этой границы, — произнесла она. — Богини, ваше последнее слово. Вы не отказались от своего намерения?

— Приступай, — произнесла Сивени. Ее копье шипело.

Мрига кивнула и посмотрела на Тиру. Собака подняла голову и издала тихий, протяжный вой.

— Прекрасно, — сказала Ишад и, остановившись возле алтаря, посмотрела через плечо на осла.

Раздался свистящий звук, издаваемый трупом, когда его начинают двигать и из легких выходит последний воздух. Привязанный осел задергался и заорал, почуяв, как тюк на его спине внезапно зашевелился — медленно, но со все нарастающей силой. Ишад неторопливо протянула руку и сорвала с тела прячущее его покрывало. Тело упало на землю, встало на четвереньки, а затем медленно, осторожно поднялось. То была молодая женщина, у которой на груди и на шее зияли ужасные раны; ее туника и юбки с оборками почернели от крови, а голова, наполовину отрубленная, заваливалась на сторону.

— О, да это она, а не он, — спокойным голосом произнесла Ишад. — Бедная ночная бабочка, оказавшаяся, когда не надо, в казармах пасынков. Как жаль! Хаут, мне нужен фонарь.

Нисиец поднял фонарь с земли и открыл его створки. Казалось, от него не было никакого света, однако когда Мрига перевела взгляд от фонаря на Ишад и труп, а потом на алтарь, то обнаружилось, что все они отбрасывают тени, которые были чернее, чем окутывавшая их ночь.

— Тебе не будет больно, дитя, — успокоила Ишад.

Она подняла серп и швырнула его в землю. Раздавшийся крик, подумала Мрига, способен был заморозить ужасом мозг любого смертного. Она испытала необъяснимое удовлетворение, когда, посмотрев вокруг, заметила, что костяшки пальцев Сивени, сжимавшие копье, побледнели.

— Впрочем, возможно, все-таки будет больно, — сказала Ишад без особенного сочувствия в голосе.

Она выпрямилась, держа в руке нечто, напоминающее шелковистый, развевающийся кусочек ночи. То была тень, которую она отсекла. Осторожно, пальцами одной руки, колдунья принялась комкать ее, пока та не обратилась в пригоршню тьмы. И протянула ее Мрите.

— Возьми, — велела она. Мрига подчинилась. — Когда я скажу, проглотишь. А теперь…

Она повернулась к Рэзкьюли, который, облокотившись о призрак меча, испуганно наблюдал за происходящим.

— До этой мне нет дела, — пожала плечами Ишад. — Ее душа может лететь куда угодно. Но твоя еще сможет принести некоторую пользу. Значит, что-нибудь живое… — Она огляделась вокруг. — Вот это дерево выглядит подходящим. Стой смирно, цербер.

Второй крик вынести было еще тяжелее. Ишад выпрямилась, вытащила тень, внимательно изучила ее и аккуратно разрезала примерно посередине. Одну из половинок она засунула в гниющий ствол ивы, и в тот момент, когда она повернулась к Сивени, длинные голые ветви ее выпустили бесчисленное множество тонких, трепещущих листочков тьмы.

— Здесь, — показала Ишад. Сивени протянула руку и взяла сгусток тени так, как если бы это был скорпион. — Стилчо.

Тот отшатнулся. Стоящий позади него Хаут, со зловещей усмешкой на лице, приподнял фонарь. Третий крик был самым ужасным.

— Быть может, ты испытал много страданий на моей службе, — проговорила Ишад, в то время как разрезала тень его души и вешала половину ее на ветви кустарника, окружавшего алтарь. — Быть может, я позволю тебе вернуться. — Кустарник покрылся дрожащими листочками и маленькими ягодами тьмы. — Мы поговорим об этом, когда я вернусь, — добавила она и погрузила скомканную тень в свои темные одежды. — Мор-ам, Хаут, охраняйте это место до зари. Мы вернемся другим путем. Ждите нас дома, у задних ворот. И не забудьте тело Стилчо. — Она повернулась к алтарю и вновь подняла серп. — Приготовьтесь, богини.

— А как насчет Тиры? — спросила Сивени.

— Она понесет эту душу, — показала Ишад. Ее рука опустилась на голову барана. Тот беспомощно посмотрел на нее. Ишад полоснула серпом. В отсветах фонаря глаза животного страшно сверкнули и вдруг померкли. Черная кровь пролилась на белые камни алтаря. — Пора, — сказала Ишад со сладкой улыбкой в голосе и подошла к овце.

Мрига с ужасом проглотила трепещущий комок тьмы и почувствовала, как он опускается вниз, сопротивляясь, будто и ему было страшно. Эта тьма на миг застила ей глаза и взорвалась диким ревом в ушах. Она услышала вопль овцы, затем все смолкло. Когда ее сознание прояснилось, Мрига обнаружила, что смотрит на Ишад, которая была окутана тенями и выглядела, словно одно из тех ужасных божеств, которые мстят за насмешки над ними. Сивени тоже была окутана мраком, и только наконечник ее копья сиял. Даже Тира сделалась абсолютно черной, и только глаза ее загорелись чудовищным огнем, когда случайный отблеск лунного света упал на нее. Тира запрокинула голову и завыла. Земля под ногами содрогнулась, потревожено вспучилась, пошла волнами, а затем треснула и расступилась.

— Призовите всю вашу смелость, — мягко произнесла Ишад, — она вам потребуется. — И начала спускаться в большое отверстие в земле, в дымящуюся, пахнущую серой темноту.

Тира, лая, прыгнула за ней; другие завывания над и под землей ответили ей. Мрига и Сивени посмотрели друг на друга, и пошли следом.

Застонав, земля сомкнулась за ними.

Мор-ам и Хаут переглянулись и сглотнули слюну.

Они сделали это вновь, когда осел, голодный и напуганный всеми этими событиями, натянул привязь и принялся объедать ближайший куст. Он испуганно отпрянул, когда куст вскрикнул, и его сломанные ветви начали кровоточить.

Осел постоял немного, переминаясь, а потом посмотрел голодным взором на другую ближайшую еду — склонившуюся иву со странными черными листьями.

Ива начала плакать…

***

Дорога вниз оказалась крутой. Одно это могло затруднить возвращение, если и другие склоны Ада окажутся столь же крутыми. Мрига поняла, что их ожидают многие испытания, судя по тем звукам, которые доносились до них сквозь густую тьму. Неясные отдаленные крики, завывания существ, которые вовсе не обязательно были собаками, а также кашляющее хрюканье каких-то животных, все смешалось в дымном воздухе так, что начинали болеть уши, а глаза жгло не только от дыма, но также и от усилий увидеть источники этих звуков. Мрига порадовалась резкому запаху озона, который исходил от искрящегося огня на наконечнике копья Сивени — хоть что-то родное и привычное в царстве ужаса. И хотя это был всего лишь небольшой голубой огонек, все же лучше, чем полная темнота. Ишад же, казалось, не нуждалась в свете, она, как кошка, уверенно шла вперед, с легкой улыбкой на лице.

Дорога не всегда была широкой и легкой, что бы ни говорили об этом поэты. После длинного спуска эхо звука их шагов начало возвращаться назад все быстрее и быстрее, и, наконец, Мрига смогла протянутыми руками дотронуться до обеих стен.

— Впереди трудный участок пути, — сказала Ишад.

Одна за другой они вынуждены были опуститься на колени и ползти, даже Сивени, которая ворчала и шипела из-за такого унижения. Мрига была привычна к грязи, и ее это волновало меньше, хотя запах сырости, и прикосновения мокрых комьев земли заставляли ее вздрагивать. Прямо перед ней слышалось затрудненное дыхание и тихое довольное повизгивание Тиры. Правда, до тех пор, пока и ей не пришлось ползти, тогда она зарычала.

Туннель все сужался и сужался до тех пор, пока Мрига не почувствовала, что почти застряла. Она сказала себе, что больше не выдержит этого. Когда она клялась в этом в пятый или шестой раз, эхо неожиданно оповестило ее о большом пространстве. Тира скакнула в него; Сивени, поспешно выбравшись из туннеля и потеряв опору, чуть не растянулась на полу.

Тира продолжала рычать. Ишад остановилась в нерешительности, все еще продолжая загадочно улыбаться. Мрига огляделась, отряхиваясь от грязи, но мало что смогла увидеть до тех пор, пока Сивени не выступила вперед, подняв вверх свое копье.

Рык, подобный землетрясению, ответил собаке. Мрига подняла глаза. Заполняя собой почти всю пещеру, в которой они очутились, перед ними возник огромный седой пес, при виде которого кровь стыла в жилах. Когда он их обнаружил, из его пасти потекли слюни. Это был тот самый Пес, который, по рассказам илсигов, пожирает Луну каждый месяц, а иногда и Солнце, когда может поймать его, хотя обычно Ильсу или Сивени удавалось этому помешать. Здесь, однако, Пес был в родной берлоге, и ясновидение Мриги сказало ей, что Сивени будет побеждена, если попытается сразиться с ним.

— Может быть, бросить ему что-нибудь? — нерешительно спросила Сивени из-за спины Ишад. — Хлеб или что-то такое…

— У меня нет Луны, — ответила Ишад. — Боюсь, на меньшее он не согласится. — И она спокойно застыла, с интересом ожидая, что же последует дальше.

Сивени уставилась на Пса. Он посмотрел на нее голодными глазами, вновь взвыл и облизал свои челюсти. Там, куда капала его слюна, камни вскипали и начинали дымиться.

Мрига вздрогнула, когда рычащая Тира пригнулась к земле позади нее и Сивени.

— Тира! — воскликнула она, но та, ощетинившись, выскочила вперед перед Псом и залаяла ему в морду.

Пес встал на дыбы, его пасть раскрылась…

— Тира, нет! — закричала Сивени, бросаясь вперед и поднимая копье. Слишком поздно: собака уже прыгнула. А затем последовало то, чего они никак не ожидали: Пес принялся кататься по земле, царапая ее и бросаясь из стороны в сторону. Все это сопровождалось страшным воем, визгом и рычанием. Внезапно наступила тишина, и они увидели, что Пес лежит на спине, а Тира с горящими глазами вцепилась зубами в его хвост, поджатый между ног. Выглядело это так, как если бы кролик набросился на льва, но в данном случае кролик, казалось, не замечал подобных деталей. Тира вновь зарычала, непонятным образом схватила туловище Пса, огромное и тяжелое, словно ствол могучего дерева, своими зубами, приподняла его, встряхнула, рыча, как если бы трясла пойманную крысу, а затем далеко отбросила чудовище.

— И-и-и, и-и-и, и-и-и! — завопил главный Пес Ада, Пожиратель Луны, поднимаясь на ноги и убегая от маленькой черной собачки. Он вбежал прямо в одну из стен и растворился в ней.

Тира некоторое время тяжело дышала, потом встряхнулась, села и начала вычесываться.

Мрига и Сивени переглянулись, а затем перевели взгляд на Ишад.

— Ничего не понимаю, — покачала головой Мрига. — Может быть, вы объясните?

Ишад спокойно улыбнулась.

— Ну, хорошо, — произнесла Сивени, — она ведь сука…

Тира умывалась, приподняв одну ногу. Она покачала головой и наградила Сивени упрекающим взглядом.

— …необыкновенная, — кивнула Ишад, — но все-таки сука; и ни один кобель, даже сверхъестественный, не сможет победить ее ни при каких обстоятельствах. Я полагаю, что даже здесь собаки остаются собаками. С вашей стороны разумно было взять ее с собой. Ну что, пойдем дальше? — И она шагнула во тьму, которую охранял Пес. Мрига в задумчивости последовала за ней.

Они продолжили спуск. Свет на наконечнике копья Сивени становился все голубее и ярче. Стоны и крики приближались. Богиня она или нет, но Мрига тряслась от страха. Доносившиеся голоса были наполнены не злобой или мукой, но ужасающе тупым отчаянием. Они звучали как голоса животных, попавших в ловушку и предназначенных на заклание, срок которых еще не подошел, и они

Знали это. «Ужасное место, чтобы провести здесь вечность», — подумала Мрига. На мгновение ее наполнила тоска по ее грязной, но удобной хижине на небесах или даже по реальной грубой комнате в казармах пасынков, по ее старому очагу и Харрану, возящемуся подле него. «По крайней мере, один из нас выберется отсюда», — думала Мрига.

Сивени бросила на Мригу изучающий взгляд и открыла рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент Ишад лениво коснулась ее плеча.

— Мы уже рядом с переездом, — сказала она. — Я полагаю, вы взяли, чем заплатить?

Мрига обескуражено покачала головой. Ее ясновидение не предупредило ее об этом. Рот Сивени скривился. Она принялась рыться в складках своей большой туники и наконец извлекла оттуда пригоршню монет: не современных, а старых золотых в четверть илсигского таланта. Одну она с преувеличенным почтением протянула Ишад, другую Тире, которая осторожно взяла ее губами, еще одну дала Мриге. Мрига повертела золотой, внимательно посмотрела на него и бросила на сестру веселый взгляд. На монете была отчеканена голова Сивени.

Ишад с вежливым кивком приняла монету, сунула ее куда-то в своем плаще и продолжила спуск

— Там будет толпа, — предупредила она, пока они спускались и темнота расступалась вокруг. — Непохороненные не могут переправиться на другой берег.

— Также как и мы, если доверимся вам, мадам, — произнесла Сивени. — Пытаетесь сделать события более «интересными», мадам?

— Думайте о спуске, — ответила Ишад, сходя в толпу теней и поднимая свой капюшон.

Поверхность склона круто шла вниз какое-то время, и они спускались среди теней, которые двигались словно трепыхавшиеся кусочки тьмы, что они проглотили. Эти тени слонялись, крались или шагали бесцельно вокруг, стеная, причитая и плача. Их голоса были тонкими и робкими, жесты слабыми, а лица терялись во тьме. Лишь отблески голубого сверкающего света на копье Сивени отражались там и тут искрами в чьем-то глазу, но каждый раз глаз отворачивался, будто смущенный этим светом или стесняясь своей мольбы о нем.

Они пробирались через толпу, иногда сталкиваясь с кем-то. Тира трусила впереди, обнюхивая землю, всматриваясь в то или иное лицо. Золотой все еще торчал у нее в пасти. Следуя за ней, Мрига часто вздрагивала от сухих прикосновений к ее бессмертной коже нагих, бестелесных душ. «Неудивительно, что боги ненавидят размышлять о смерти, — думала она, спускаясь все ниже. — Это… такое раздевание… которое не должно случаться. Это стесняет их. Стесняет нас…»

— Осторожно, — предупредила Ишад. Мрига поскользнулась и увидела, что лишь несколько шагов отделяет ее от черной воды. Там, где они стояли и где, смешалась толпа душ умерших, сырая холодная земля переходила в некоторое подобие грязного побережья, хорошо подходящего для причаливания лодок. От плескавшейся воды несло холодом, кое-где берег был покрыт грязным льдом. Тира потрусила вдоль него, следуя за какими-то интересными для нее запахами. Мрига вгляделась в даль над водой и сквозь клубы дымки увидела приближающуюся лодку.

Это было печальное зрелище. Она так низко сидела, будто набрала большое количество воды, что было вполне правдоподобно, так как во многих из досок обшивки зияли дыры. Весло, которое в то же время было копьем с широким наконечником, держал в руках перевозчик, о котором сложено так много песен. Он был стар и сед и выглядел ужасно: слишком огромный, чтобы быть только лишь человеком, с клыками, которые редко встречаются у людей. Одной рукой он управлял веслом-клинком. Другой прижимал к себе скелет. Болтающиеся кости скелета были едва скреплены между собой старыми, высохшими остатками плоти. Перевозчик причалил ладью к берегу и со свирепым видом соскочил на землю. Захрустел лед, затрещали металлические заклепки. Мригу, Сивени и Ишад закружило, подтолкнув друг к другу, и понесло к ладье давлением толпы стенающих и плачущих душ

— Назад, назад, — кричат лодочник. Он шепелявил и шипел, что было вполне понятно, учитывая форму его зубов. — Я уже насмотрелся на вас раньше, ни у кого из вас нет платы за переезд. Но что это? Нет, нет, леди, ступайте назад со своими красивыми глазками. Вы ведь еще живы. И вы не в моем вкусе.

Ишад улыбнулась и глянула с кисло-сладкой иронией, пролившей ледяной душ на кости Мриги.

— Думаю, это взаимно. Но у меня есть плата за перевоз. — Ишад протянула золотой.

Перевозчик взял его и надкусил. Мрига с интересом отметила, что, когда он вытащил и вновь посмотрел на монету, она была прокушена насквозь.

— Ладно, пойдет, — прорычал он и бросил монету через плечо в воду. Там, где она упала, вода на секунду покрылась рябью. А затем забурлила и вскипела. — Всегда голодные, эти твари, — пробурчал перевозчик, в то время как Ишад входила в лодку вслед за ним, приподнимая шелк своих одежд. — Ну, поднимайтесь. Смертные, почему вы всегда так спешите? Приходите сюда, перегружаете лодку. С призраками-то проблем хватает. А теперь! Нет богов! Нет власти! Вот вы и приходите сверкать здесь, причиняя боль глазам, занимаете место, а уходя, тянете за собой души умерших людей. Никакого уважения к властям, призракам и умершим телам, скитающимся по свету! Позор! Кто-то должен сделать…

Мрига и Сивени переглянулись. Сивени бросила тоскливый взгляд на свое копье. Стоя на носу лодки, Ишад молча смотрела на них, в ее глазах сверкали и веселье, и злоба.

— …Такого никогда не случалось в старые добрые дни. Живые люди оставались живыми, а мертвые мертвыми. Посмотрите теперь на мою жену! — И перевозчик протянул скелет. Тот загремел, как связка кастаньет. — Что вы о ней думаете?

Сивени открыла рот и закрыла его, ничего не сказав. Мрига, поколебавшись, произнесла:

— Я никогда не встречала никого похожего на нее.

Лицо перевозчика немного смягчилось.

— Что ж, вы хорошо сказали, молодая леди, хоть вы и богиня. Некоторые люди приходят сюда, хотят войти в мою лодку, но говорят ужасно отвратительные вещи о моей жене.

— Нервы, — произнесла Сивени.

— Правда ваша, молодая богиня, — согласился перевозчик, — а для тех, кто говорит подобные вещи, что ж, они всегда голодны, как я уже говорил. — Он кивнул на воду. — Ладно, входите в лодку, красотки, вы и ваша подруга, и не забудьте вашу плату. Ее никогда по-настоящему не заботило происходящее где-то еще, так что, будьте любезны, не тревожьте ее, слышите вы? Говорите с ней прямо, вот так. О ней говорили, что у нее мягкое сердце и хорошенькое личико. Хотя мы не говорили об этом при ней, если вы меня понимаете. Ну, вот и вы. Ну, все, что ли?

— Один момент, — попросила Мрига и свистнула Тиру, а затем, когда ответа не последовало, еще раз. Наконец собака появилась, все еще держа свою золотую монету в пасти, подбежала к лодке и тихо заскулила. — Давай, Тира, — позвала Мрига. — Нам нужно переправиться. Он на другой стороне.

Тира вновь заскулила, недоверчиво поглядывая на лодку, но в конце концов запрыгнула в нее.

— Собачка тоже? — спросил перевозчик. — Собаки за половинную плату.

Тира встала на задние лапы, отдала перевозчику монету, а затем опустилась на среднее сиденье лодки, ворча и поскуливая.

— О, спасибо, леди, за вашу доброту, — сказал перевозчик, пряча вторую половинку монеты Тиры, которую он разломил пополам. — Нам здесь не переплачивают, а времена ведь тяжелые, знаете ли. Очень вам признателен. Не опускайте руки в воду, леди. Кто-нибудь еще? Нет? Маленький улов там наверху в эти дни. Тогда отправляемся.

И они отплыли, оставив тоскливую мятущуюся толпу на берегу. Мрига села, обняв одной рукой Тиру, которая смотрела назад на дорогу, приведшую их сюда, или подозрительно вглядывалась в воду. Воздух становился холоднее. Дрожа, Мрига взглянула сначала на Сивени, которая сидела, всматриваясь в другой берег широкой реки, потом на Ишад. Некромантка задумчиво глядела на воду. Мрига тоже посмотрела туда и увидела отражения… сначала. Через некоторое время она отвела свой взор. А Ишад не поднимала головы до тех пор, пока лодка не причалила, и, когда она наконец подняла глаза, что-то из ее вечной уверенности исчезло из них.

— Вон там ворота, — показал перевозчик. — Я оставлю вас здесь. Смотрите под ноги, земля очень неровная. И еще одно, леди, пока вы не ушли: будьте осторожны там, внутри. Многие вошли туда и больше уже не вернулись.

Смотря на темный город, притаившийся за бронзовыми воротами, Мрига не могла поверить в это. Ад был очень похож на Санктуарий.

Одна за другой они сошли с лодки и начали карабкаться в гору. Сивени шла последней и была так увлечена разглядыванием возвышающейся перед ними скалистой земли, что не заметила того, что находится прямо у нее под ногами. Она поскользнулась и чуть было не упала, удержавшись только с помощью своего копья.

— Черт, — выругалась богиня. Копье засияло ярче.

Перевозчик, глядя на нее, чуть насупился.

— Мы не говорим здесь так. Правда, любимая?

Кости слегка задребезжали.

— Хорошо. Поедем…

И они остались одни на дальнем берегу.

Ворота были точно такими же, как Триумфальные ворота неподалеку от губернаторского дворца, только те были стальными, а эти бронзовыми, и были заперты Четверка остановилась, слыша теперь сильнее, чем когда бы то ни было, звуки жалобных стенаний, доносившиеся изнутри Они вроде бы звучали теперь менее угрожающе. Так привыкаешь к дурному запаху, который со временем кажется уже не таким дурным.

— Ладно, — произнесла Сивени, — и что теперь? Нужно сказать какой-то пароль?

Ишад выглядела несколько удивленной и покачала головой.

— Обычно я пользуюсь другой дорогой, — ответила она, — а в тот раз, когда я была здесь, ворота Ада были открыты. Очень странно, в самом деле кто-то внес большие изменения…

— Кто-то, кто ожидает нас, я полагаю, — предположила Сивени. — Позвольте мне. — Она подняла свое копье, отвела назад руку, словно копьеметатель, и бросила его в ворота. Вспышка света озарила все вокруг мертвенно-бледным светом и заставила всех замереть. Молния вызвала крики проклятых изнутри. На несколько секунд все ослепли и оглохли. Затем в наступившей темноте, разгоняемой лишь светом наконечника копья Сивени, они увидели сорванные с петель валяющиеся в пыли ворота Ада Сивени подобрала копье, переступила через обломки ворот и вошла внутрь, имея при этом очень удовлетворенный вид.

— Здорово, — промолвила Ишад, следуя за ней.

— О, она всегда хороша, когда нужно что-нибудь разбить, — проронила Мрига Она посмотрела через плечо на ворота и усилием воли повелела им встать на место. К ее большому разочарованию, с воротами ничего не произошло.

— Мы ныне во владениях других богов, — объяснила Ишад, когда они двинулись прочь от ворот в тени пустого загона для животных в сторону большой стены, окружавшей базар.

Когда они шли по улицам, ведущим к базару, казалось, что все выглядит так, как и должно быть — отбросы, вонь, нечистоты в сточных канавах, толпы. Но темные образы, бродившие там, имели вид не ведающих, где находятся, — грустный контраст по сравнению с теми, кто остался на той стороне реки и кто ясно сознавал это. Глядя на город н стараясь увидеть доказательства присутствия адского огня, Мрига тем не менее не находила ничего отличного от клубов дыма и затхлого запаха Санктуария дневного мира. Впрочем, облака были подсвечены, как если бы внизу горело множество огней.

Когда они двинулись дальше, Мрига смогла увидеть и понять разницу между мертвыми и проклятыми. Некоторые из темных фигур, проходящих мимо, несли адский огонь в себе — бушующий пожар бешенства, красные угли беспокойства, жаркое пожирающее пламя жадности и зависти, ослепляющие дымные сполохи ненасытной жажды власти Немногие из прохожих несли черты прошлого, уже угасшего огня. Они были сожженной окалиной, едва существующей, ни мертвыми, ни живыми. Но хуже всех, по мнению Мриги, было то множество мертвых, в жизни которых никогда не было ни капли огня, грехи и страсть которых были бесполезны. Они шли мимо сжигаемых пламенем проклятых и мимо богинь, и ни адский огонь, ни холодный чистый свет копья Сивени не отражался в их глазах.

Но это еще было не самое худшее. Здесь были места, которые были явно прокляты также, как люди: места, где были совершены убийства и предательства и где они бесконечно происходили снова и снова, и участники этих преступлений были обречены вновь и вновь переживать прошлый ужас Часть фигур, проходивших там, была менее темна, чем остальные, но и мучения их были другими: змеи вырастали из их тел и вгрызались в них; головы животных росли на телах людей или наоборот; у других члены были охвачены гангреной, гнили, отваливались и вновь вырастали, в то время как их владельцы шествовали с безмятежным взглядом, говорившим: «Ничего страшного, все в порядке.»

«Харран где-то здесь, — думала Мрига — Как же нам найти его? Сжигаемый за свое желание обладать Сивени, снедаемый своей виной за то, как он использовал меня однажды? Или эти страсти были так мелки, что не укоренились в его душе, и мы сможем найти его среди тех вялых теней, которые не заботятся ни о чем? Может быть… он не захочет возвращаться…»

Наша четверка пересекла базар. Они поспешили миновать его, так как он был наполнен чудовищами, бродящими, перекликающимися, рычащими и кричащими голосами зверей. Хотя торговцами там были люди, скованные, немые, с ужасно жалобными глазами. Четверка поспешно пошла на юг, на дорогу, ведущую к стенам губернаторского дворца.

— Здесь все странным образом повторяет Санктуарий, — сказала Сивени, измученно оглядываясь вокруг, — возможно, что тот, кого мы ищем, находится во дворце.

— Я тоже так думаю, — согласилась Ишад. — Пойдем к Южным воротам.

Мрига заметила, что стоявшая с другой стороны от Ишад Тира подошла к ней и стала смотреть на колдунью с каким-то странным выражением.

— Какие на самом деле у вас с ней отношения? — мягко, как только могла, спросила Мрига. — Между вами есть что-то…

Ишад не промолвила ни слова в ответ.

— Извините меня, пожалуйста, — вновь заговорила Мрига. — Я не должна была спрашивать. Сила — это личное дело…

— Вам не нужно идти с нами, — не поворачиваясь, произнесла Сивени. — Вы уже выполнили свою часть договора. Хотя мы еще не заплатили вам…

Ишад не остановилась, но в ее глазах на мгновение промелькнуло что-то помимо отражения света копья Сивени.

— Не переносите свой страх на меня, молодые богини, — ответила она с усмешкой в голосе и темных глазах. — У меня нет причин, чтобы бояться видеть его.

Мрига и Сивени попытались успокоиться. Скулящая и виляющая хвостом Тира оставшуюся часть пути не отходила от Ишад, хотя та не обращала на нее внимания.

— Смотрите, — сказала она. — Ворота.

Южные ворота были очень похожи на таковые же в Санктуарий, и их вид говорил, что кое-какие страсти не совсем умерли здесь: они были испещрены хулиганскими надписями и аббревиатурами НФОС. Но здесь не было стражи, не было пасынков, не было никого, только железные ворота, на этот раз открытые. Большой двор внутри тонул в тени, и завывания Ада, казалось, умолкали здесь. На другой стороне двора находилось здание, похожее на дворец в верхнем мире, но такое, какого не могла выстроить даже Рэнке в период своего процветания: эбеновые портики и ониксовые колоннады, черные как смоль столбы и арки, массивные купола и мощные башни, величественные залы, теряющиеся в сгущающемся мраке. Изящная фигурка Ишад, одетая в темное платье, прямиком направилась к этому зданию. Рядом с ней трусила маленькая собака.

На пороге Сивени взглянула на Мригу.

— Мрига, — сказала она, — окажи нам всем милость. Позволь мне говорить там.

Мрига удивилась:

— Сестра, о чем ты?

— О цене. Так же, как и ты. Слушай, у тебя достаточно могущества, чтобы заплатить ей после…

— А где же будешь ты?

— Погоди, — оборвала Сивени, — мы потеряем ее. — И она поспешила за Ишад.

Мрига пошла вслед за Сивени. Ее сердце заледенело.

— В любом случае это мой священник, — прошептала Сивени.

— Твой?! Сивени, не осмелишься же ты…

Ишад прошла уже треть пути по величественной лестнице, ведущей ко дворцу, когда богини нагнали ее и Тиру. В молчании они преодолели оставшуюся часть вместе. Мрига чувствовала, как быстро и резко бьется ее сердце, но отнюдь не от подъема. Они прошли через широкий портик, и в дверном проеме перед ними открылось море черноты, молчания, покоя и холода. В этом мраке свет наконечника копья Сивени выглядел маленьким и беспомощным, тонущим в бесконечности ночи.

Они вошли внутрь.

Далеко-далеко в зале, куда они попали, — километры и годы впереди — виднелся бледный свет. Он исходил из трех источников, но было слишком далеко, чтобы видеть Детали. Четверо шли и шли сквозь это молчание, которое поглощало все звуки и почти все мысли. Много времени прошло, прежде чем стали видны два трона из оникса, расположенные между двумя большими треножниками, поддерживающими жаровни, от которых исходил пепельный свет. Еще через несколько шагов во рту у Мриги пересохло, она остановилась, и вся смелость покинула ее… когда она увидела ту, что сидела на троне справа.

Дело было не в том, что Мрига не готова была увидеть ту, кто, как она знала, сидел там, — молодую хорошенькую Деву Весны, которая полюбила владыку мертвых и умерла от своей любви Это был единственный путь для нее, чтобы бежать с небес и править преисподней вместе со своим возлюбленным. Но вся ее подготовка оказалась сейчас бесполезной.

Из всех существ, встреченных ими в Аду, только она была одета в белое, девичье платье, сверкающее даже в печальных отблесках света жаровен. Под белой же вуалью красота ее была иссушена огнем юности, тем, что разбивает сердца, как и у Сивени, но для этого сердца не было излечения. Королева Ада гордо сидела на троне, холодная, бесстрастная и навевающая ужас. Она держала на своих коленях меч, из-за частого употребления он был темен от крови. Вокруг трона лежали прах и пыль. Ад, несомненно, сильно повлиял на свою Королеву, избавив от той страсти, что привела ее сюда… и, как и ее подданные, она сама отказалась от этих страстей. Мрига внезапно поняла, что страшное выражение на лице призрака Рэзкьюли было похоже на выражение Королевы Ада, несло на себе отпечаток Ада.

Мрига посмотрела на Ишад. Некромантка стояла спокойно вместе с застывшей рядом Тирой. Затем она изящно и медленно поклонилась женщине, застывшей на троне. Ее поклон был достаточно уважительным, но вечное холодное спокойствие колдуньи делало его весьма сдержанным. «Даже здесь некому превзойти ее», — подумала Мрига, вновь одновременно раздражаясь и восхищаясь Ишад.

— Мадам Ишад, — произнесла Королева Ада. Ее голос был мягок и томен, низкий и сильный одновременно. Было похоже, что она никогда не смеется. — Много времени прошло с вашего последнего посещения. И раньше вы никогда не приводили с собой друзей.

— Они пришли по делу, мадам, — ответила Ишад. Ее поведение в отношении Королевы было таким же прямым и откровенным, как и с любым другим, кого она считала равным. — Сивени Серые Глаза, которую вы, возможно, помните. И Мрига, новая богиня, может быть, такая же, как Сивени. У них к вам дело. — Последовала незаметная усмешка. — И Тира.

Тира присела, ее хвост застучал по полу. Она с интересом смотрела на Королеву Ада.

Та произнесла:

— Я знаю, зачем вы пришли, и я пыталась несколько раз остановить вас с помощью моих слуг. Что бы ни случилось теперь с вами, это на вашей ответственности.

Она смотрела на них в ожидании.

Мрига сглотнула, а стоящая рядом Сивени спросила:

— Мадам, какую цену вы попросите за душу Харрана?

Королева сурово посмотрела вниз, на нее.

— Обычную. Ту же, что мой муж попросил у богов за мое возвращение. Они тогда отказались платить. Душу одного из тех, кто покупает.

Мрига и Сивени переглянулись.

— Закон есть закон. Душу на душу, так было всегда. Ни один бог не захотел отдать свою жизнь за мою свободу. И правильно, ведь я не хотела уходить отсюда.

Рот Ишад чуть скривился.

— И зачем бы я стала это делать после того, как преодолела столько препятствий, чтобы попасть сюда, — добавила Королева. — Я отказалась от положения Девы Весны в пользу кого-нибудь более достойного. Теперь за весну отвечает Шипри. — Она помолчала немного. — Кроме того, даже Смерть нуждается в любви, — наконец закончила она.

— Итак… — Она продолжала смотреть на них, спокойная и суровая. — Выбирайте. Согласны ли вы заплатить эту цену? Если да, то кто из вас?

— Я, — одновременно сказали Сивени и Мрига. И посмотрели друг на друга.

Сивени обернулась к Ишад и бросила ей:

— Это все твоя вина!

Та ничего не ответила.

Рука, появившаяся из-за спины Сивени, вырвала у нее копье. Она быстро обернулась, но Мрига уже перевернула древко копья, и его наконечник был направлен теперь ей в сердце.

— Не будь идиоткой, — сказала она. — Харрану нужна ты. А этому городу нужны будут все агрессивные боги, которых он сможет собрать в следующем году, так как империя тонет в вине, а бейсибцы и ниси помогают ей с разных сторон. Я еще достаточно смертна, чтобы успешно умереть. И когда я уйду, ты получишь назад все свои свойства. Сивени, позволь…

— Харран прав, ты все-таки сумасшедшая! Пойми, когда ты умрешь, все эти свойства будут потеряны навсегда! И потом, что произошло в Санктуарии? Разве ты не заметила, что я получила способность сражаться, а ты получила способность побеждать?

Теперь две пары рук боролись за обладание копьем, и, что бы ни говорила Сивени, силы были равными. Они боролись, раскачиваясь вперед и назад. Пока Королева не произнесла:

— Довольно.

И они застыли в молчании, только головы их повернулись в ее сторону.

— Я хотела бы видеть тот образчик, на который претендуют богини, — сказала она. — Скотади.

Между Мригой, Сивени и троном тьма сгустилась в подобие той тени, которую Ишад вынула из тел проститутки, Рэзкьюли и Стилчо. Это была тень девушки, неясная по краям, колеблющаяся в темном воздухе, как дымное облако.

— Разыщи мне тень того человека, которого звали Харран, — приказала Королева. — Он должен быть уже здесь, он похоронен сегодня.

Скотади заколебалась, как клубы дыма, поклонилась и растаяла в темноте. Мрига и Сивени очнулись, но обнаружили, что копье пропало. Королева положила его на один из подлокотников своего трона, и его наконечник представлял собой теперь лишь мертвый металл, слегка курившийся в сером свете светильников.

— Если вы не можете выбрать, это сделает он, — вынесла вердикт Королева.

Пока она говорила это, вернулась Скотади и поклонилась ей.

— Ваше величество, между воротами нет такого человека, — доложила она.

Услыхав это, была удивлена даже Ишад.

— Невозможно! — закричала Сивени. — Мы же похоронили его.

Королева обратила на нее свои черные глаза.

— Если мое творение говорит, что его здесь нет, значит, его нет.

Мрига терялась в догадках.

— Если его нет здесь, то где же он может быть?

— Небеса? — промолвила Сивени, подумав, что они проделали этот путь впустую.

Лицо Ишад исказилось.

— Кто-то из Санктуария? — воскликнула она.

— Всякий, кто умирает, приходит сюда, — сказала Королева. — Как долго они здесь остаются, и что с ними здесь происходит, это их дело. Но очень немногим из смертных нечего искуплять, прежде чем они покинут это место. Хотя… — Она задумалась на мгновение, на ее лице появилась заинтересованность. — Есть еще только одна возможность.

Тира вскочила, возбужденно залаяла и бросилась к огромным дверям, затем обернулась и опять залаяла, еще громче, пританцовывая на лапах там, где остановилась.

— Похороны дают возможность пересечь границу, — сказала Королева, — но они не могут заставить пересечь ее…

Тира бежала к дверям, радостно взвизгивая. Мрига в шоке посмотрела на Сивени, вспоминая, как Тира не хотела подниматься в лодку.

Королева поднялась со своего трона.

— Скотади! Карету моего господина!

Сивени вдруг обнаружила, что держит свое копье и оно вновь действует, хотя и заметно слабее.

— Богини, — произнесла Королева, — давайте посмотрим, куда нас приведет эта малышка.

Каким-то образом дверь теперь оказалась на расстоянии нескольких шагов. Снаружи стояла большая железная карета, запряженная четверкой черных лошадей. Скотади расположилась на месте кучера и держала вожжи. Они поднялись в карету и тронулись в дорогу.

В полном молчании они проехали по двору и выехали за ворота. Снаружи, на улицах, крики и стенания затихали по мере их приближения и наконец прекратились совсем. Ясновидение Мриги подсказало ей, что подземная Королева очень редко покидает стены своего темного дворца. Единственным звуком был теперь негромкий лай Тиры, которая бежала впереди, указывая путь.

Мриге было трудно взглянуть на Сивени, пока они ехали к западу по Губернаторской Аллее, а Сивени и вовсе не собиралась смотреть на нее. Не нужно было никакого ясновидения, чтобы почувствовать гнев, бурлящий в ней.

— Слушай, — прошептала она богине, — ты ведь знаешь, что я права.

— Нет, не знаю. — Сивени помолчала некоторое время, глядя на темные улицы, а затем сказала:

— Ты все погубишь. Он и ты, вы должны уйти отсюда сейчас. Я все устрою, я умею делать это. — Она вновь умолкла на секунду. — Черт побери, Мрига, я ведь богиня-девица. Он любит меня, но я не могу дать ему то, что он хочет! А ты можешь. И если я останусь здесь, ты возьмешь мои способности — все, а не только некоторые. Мой священник даст тебе то, что желает дать мне. А ты дашь ему…

Мрига долгим взглядом посмотрела на Сивени и поняла, что безумно любит ее, так же безумно, как восхищается Ишад.

— Мне кажется, ты хочешь, чтобы способности остались здесь.

Сивени проигнорировала эти слова.

— Ради меня он потерял руку. Я бы хотела быть уверенной, что он будет жить достаточно долго, чтобы воспользоваться новой.

Карета повернула к югу, миновала квартал кожевенников.

— Ты бессмертная и не можешь умереть, — сказала Мрига.

— Если я по-настоящему захочу… я смогу, — ответила Сивени очень тихо. — Она ведь сделала это, не так ли?

На это Мриге было нечего возразить, а Ишад свое мнение по этому поводу высказывать не собиралась. Мрига с болью вздохнула.

Впереди неутомимо бежала Тира — мимо загонов для животных, прямо к мосту. Он выглядел так же, как и мост над Белой Лошадью, где нередко можно было найти мертвые тела и банды дрались за границы своего влияния. После моста сразу начинались дома Подветренной, родины Ишад. Но река, текущая под старым мостом, была холодной и черной рекой, покрытой дымкой в свете серого дня. Перевозчика видно не было. На дальнем берегу волновалась толпа умерших, но никто из них даже не пытался воспользоваться мостом.

Тира взлетела на мост и пронеслась по нему, визжа, как безумная. Карета последовала за ней. Собака была уже на той стороне, стрелой летя через толпу, словно гончая с высунутым языком. Мертвые расступались, давая дорогу для проезда карете. И вдруг Тира остановилась и стала прыгать чуть ли не выше головы, выражая переполнявшую ее радость перед одной темной тенью, сгорбленной под каким-то неуклюжим предметом, лежащим на ее плечах.

Харран!

Мрига выскочила из кареты и помчалась, не представляя себе, что она будет делать дальше. Позади нее спешила Сивени, подвернув свою тунику, с копьем на плече, которое теперь горело, как яркий факел. Мертвые поспешно уступали им дорогу. Мрига бросила взгляд на Сивени и заметила, что ее туника стала скорее серой, чем черной. Но Сивени, похоже, не заметила этого. А там, там, со смущенным взглядом, грязный, но высокий, красивый и бородатый, мертвый и родной, он…

Им пришлось притормозить, чтобы не столкнуться с ним. Как только он узнал их, они обнялись, и эти объятия были крепкими и долгими.

— Что, почему, как вы…

— С тобой все в порядке? У тебя ничего не болит?

— Нет, но… Что она делает здесь?

— Она показала нам дорогу. Нет, Тира, он имеет в виду Ишад, не обижайся.

— Мы похоронили тебя, почему ты…

— Я не мог оставить его. Ему больно. Смотрите, у него стрела застряла в…

— Осел, ты же мертв!

— …Да, я знаю. Но его…

Вокруг них все замерло. Черная карета остановилась рядом, и Харран увидел, как из нее выходит фигура в белоснежном платье. Он осторожно опустился на одно колено посреди грязной улицы, положил окровавленного молодого человека, которого нес, и склонился в медленном двойном поклоне. Он был священником и целителем и уже работал раньше в тени у Смерти: он узнал ее, как только увидел.

Сивени поглядела на него, на Мригу и отбросила свое копье прочь. Оно упало на землю, вспыхнув, будто в кузнице, где ковались молнии. В его свете стало видно, что платье Сивени вновь сделалось серого цвета, платье же Королевы ослепительно засверкало белым. Быстро и не очень грациозно, так как у нее не было практики в такого рода вещах, она преклонила колени перед Королевой Ада и опустила свою светлую голову прямо в грязь. Ее шлем соскользнул и упал рядом, но она не обратила на это внимания.

— Мадам, пожалуйста, — промолвила она глухим голосом, — возьмите меня. Позвольте им уйти.

— Что? — спросил Харран, поднимая лицо от Тиры, которая облизывала его.

— Твои богини пришли, чтобы просить у меня твою жизнь, — ответила Королева. — Но ты же знаешь цену того, чтобы отпустить душу.

— Нет, — воскликнул шокированный Харран. А затем, вспомнив, с кем говорит, взмолился:

— Пожалуйста, нет! Я умер, но мой город жив. Он нуждается в ней. Мрига, отговори ее от этого.

Мрига хоть и посмотрела на него, но глаза ее были затуманены.

— Она тоже предлагала заплатить эту цену, — сказала Королева. — Они чуть не подрались, потому что никак не могли выбрать. Я предлагаю это сделать тебе.

Харран онемел.

— Нет, — ответил он, наконец. — Я никуда не пойду за такую цену. Отошли их обратно. Но…

— Мы не уйдем без него, — воскликнула Мрига.

Сивени поднялась с земли, глаза ее сверкали.

— Конечно, нет!

Между тем становилось светлее. Было ли причиной тому копье Сивени или что-то другое? Дома и весь пейзаж стали выглядеть так, будто их освещало обычное солнце Санктуария. Мертвые вокруг начали мерцать и светиться.

— Позвольте ему уйти. Мы останемся обе, — умоляла Мрига.

— Да, — подтвердила Сивени.

Королева Смерть мрачно переводила свой взгляд с одной на другую.

Тира отпрянула от Харрана, прыгнула вперед, встала на задние лапы, а передние опустила на белое платье Королевы. Она посмотрела ей прямо в лицо своими большими коричневыми глазами.

«Я также останусь», — словно говорила она.

Мрига, Сивени и Харран застыли в напряжении. Только Ишад смотрела вдаль, улыбаясь.

Королева с изумлением поглядела вниз на собаку и вдруг почесала ее за ухом. Потом взглянула на Ишад.

— Какая оргия самопожертвования, — сказала она с легкой сухой улыбкой. — Неужели это во имя Санктуария?

— Похоже на то, мадам, — ответила Ишад, улыбаясь. — Возможно, он заслуживает этого.

— Вовсе нет. Но как редко кто-либо из нас получает то, что заслуживает. Что ж, может, оно и к лучшему. — Королева вновь обратила взгляд на своих посетителей: смертного, одну богиню коленопреклоненную, другую стоящую и еще некое существо, прильнувшее к ней и наслаждавшееся тем, что ее почесывали за ухом.

— Да, пожалуй, мне лучше избавиться от вашей троицы. Ни для кого из нас не будет покоя, если вы станете шататься здесь, нарушая все время порядок, споря по каждому поводу и внося переполох. — При этом теплом и мягком освещении она казалась гораздо менее суровой и ужасной, чем была на самом деле. Мриге даже показалось, что она заметила в ее глазах усмешку. — Но закон все равно остается законом. Цена должна быть уплачена.

Наступила долгая пауза.

— Мы можем разделить ее на четыре части, — сказал вдруг Харран.

Сивени в изумлении посмотрела на него и, поняв, улыбнулась.

— О, мой дорогой жрец, это верно. Каждый из нас может провести здесь четверть времени. Мы можем делать это по очереди.

Королева некоторое время молчала.

— Я полагаю, что смогу убедить моего мужа одобрить такое решение проблемы, — наконец проронила она. — Но ваш священник мертв, богини. У него нет тела, в которое он мог бы вернуться, так же как это бедное дитя.

— Он уже не дитя, — воскликнул Харран, — ему около семнадцати, и я все время пытаюсь вам объяснить, что он не мертв.

— Что?! — Королева пристально поглядела на молодого человека — Да, это и в самом деле так.

Мрига стояла пораженная, думая о неподвижном молодом теле, распростертом у ног Харрана, как она поняла, не холодном.

— Он был поражен во время того же боя, в котором был убит ты, Харран, — сказала Ишад, — но, хотя тело его вынесло удар, этого нельзя сказать о его разуме. Так иногда случается — душа слишком хрупка, чтобы перенести мысль о своей смерти и распаде. Тело его еще живо, но оно пусто.

— Стрела не задела главные артерии, — сказал Харран. — Рака серьезна, но излечима.

— Что ж, тогда иди, — разрешила Королева, смотря в глаза Тиры и слегка улыбаясь ей — Слишком много событий для одного дня. Уходите, пока мой муж не вернулся и не обнаружил вас здесь. Но один из вас должен пока остаться. — И Королева вновь посмотрела на Тиру.

Та подпрыгнула, подбежала к Харрану и бросилась ласкаться и лизать его лицо. Затем побежала к карете, запрыгнула в нее и села там с высунутым языком, ожидая отъезда.

— Я довольно легко смогу устроить переход в новое тело, — сказала Ишад, уводя Мригу, Сивени и все еще слегка ошеломленного Харрана. — Но вы все будете в большом долгу передо мной…

— Мы заплатим вдвойне, — несколько мрачно ответила Сивени. Было ясно, что ей претит мысль быть должной кому бы то ни было.

Харран посмотрел на них всех по очереди.

— Вы пойдете в Ад после меня?

Мрига с тихой радостью глядела на свою любовь и своего господина, пока Ишад выводила их обратно в верхний мир.

***

Оставшаяся внизу Тира привыкала к своему новому положению, когда Господин Смерти вернулся домой после работы. Королева Ада, как всегда, поднялась, чтобы встретить его, величественно подошла к огромным дверям, холодная, суровая и сверкающая. Там ее муж бросил голые кости скелета, который был его старой шуткой, прислонил клинок, бывший в то же время веслом, к косяку двери и подошел к ней, смеясь и сбрасывая одно из многих своих обличий. Никто не видел, как Королева Ада обняла Темного Властелина и как ее суровость исчезла в присутствии этого мрачного величия, которое человек не может даже вообразить себе; как ее сияние вспыхнуло при его прикосновении, похожее на день в объятиях ночи. Они оба засмеялись, наслаждаясь, словно влюбленные при первой встрече. Так было всегда, так всегда и будет.

— Сердце мое, — сказала Королева, — у меня появилась собака. Не будешь возражать, если я оставлю ее?

***

— Я не так представлял себе Ад, — с сомнением произнес Харран.

— Я тоже, — почти весело обронила Ишад, когда вела их через подземную Подветренную. И в самом деле, эти места сейчас очень мало напоминали преисподнюю. Была это Подветренная или нет, но местечко выглядело очень даже неплохо: здания были крепкими, ни одна из хижин не покосилась от старости, люди, окружавшие их, были тенями, но тенями спокойными, ясными и плотными. Небо начинало серебриться, платья Сивени и Мрига стали приобретать нормальный цвет. Мрига посмотрела на Сивени и увидела, что даже ее «вонючий кожаный шлем» выглядел уже не мерзким, а весьма красивым. Темная красота Ишад казалась еще более опасной, чем раньше. И ее черное платье было уже не таким черным. А Харран…

Но нет. Харран выглядел так же замечательно, как и всегда, как в те времена, когда Мрига была сумасшедшей. Она улыбнулась ему. Перспектива жизни с ним, хотя детали ее были еще неясными, озаряла собой все и вся ожиданием счастья. Целый мир был впереди.

— В сточных канавах нет нечистот, — промолвил с удивлением Харран, когда Ишад вела их к реке по одной из улиц Подветренной стороны.

— Нет, — ответила Мрига. С каждой минутой старые и ветхие дома становились все больше похожи на дворцы, а поросли сорняков превращались в цветы — Каждый делает здесь то, что он хочет, то, что выбирает: кто-то — Ад, а кто-то — что-нибудь другое. И в верхнем мире то же самое…

Они спустились на берег, внимательно глядя под ноги. Цвет воды в реке поменялся с черного на серый, хотя над ней еще витала холодная дымка. На другой стороне вырастал Санктуарий, Санктуарий, который ни один из его обитателей не мог узнать, — Лабиринт, состоящий из дворцов, Серпантин, наполненный уютными домами и тавернами, везде был свет, довольство и великолепие, радость и обещание.

— Он мог бы быть таким же, настоящий мир, — шептала Мрига, следуя за Ишад по берегу реки. — И он будет таким когда-нибудь… — обратилась она к Ишад, ее глаза сияли в свете наступающего дня.

— Не будучи богиней, — ответила Ишад, — я бы не стала говорить такого. — Она остановилась у небольших ворот, открыла их. — Здесь граница. Проверьте себя еще раз. И будьте осторожны при переходе.

— Но так будет, — сказала Мрига, когда сначала Сивени, а затем Харран прошли через ворота и серебряный день влился вслед за ними в заросший задний двор дома Ишад.

На деревьях распустились белые цветы, холодный речной воздух потеплел, как будто весна и лето рука об руку вошли в этот двор. Черные птички на деревьях посмотрели вниз, одна из них открыла клюв и начала петь голосом глубоким и сладким, как ночь и любовь. Увядший розовый куст расправил листья и покрылся бутонами всевозможных цветов: ослепительно белыми, красными, как вечерняя любовь, несравненно голубыми, цвета серебра, розовыми, фиолетовыми, зелеными и даже черными.

— Вот оно, — показала Мрига, пока Ишад замерла у ворот и смотрела через них в холодном изумлении. — Пробуждающийся мир не нуждается в том, чтобы быть таким, как раньше. И вы тоже. Вы можете измениться. Вы можете быть той же, как теперь, и даже еще…

Ишад молча внимала тому, что свет, серебряное утро, всепобеждающая радость, разлитая в воздухе, делали с ней. Она долго смотрела вдаль, а затем подняла свои руки и пристально посмотрелась в них, как в зеркало. А когда наконец опустила, произнесла, спокойная, как всегда:

— Я предпочитаю свой путь.

Мрига долго не сводила с нее глаз.

— Да. В любом случае спасибо вам.

— Вы должны хорошо заплатить за то, что я сделала для Харрана.

Мрига кивнула.

— Там, внизу… вы знали все, что должно было произойти? И пытались избавить нас от несчастий, пытались избавить Санктуарий… Конечно, не подавая вида, чтобы не портить свою репутацию.

— Я должна бы ненавидеть богинь, которые повсюду в самом ближайшем будущем создадут столько волнений, — мягко, но угрожающе сказала Ишад.

Мрига улыбнулась.

— Вы не такая, какой хотите казаться, госпожа Ишад. Но ваша репутация не пострадает из-за меня.

Некромантка посмотрела на нее и презрительно улыбнулась.

— Будь проклят тот день, когда для меня начнет что-то значить, что думают обо мне или чего не думают… пусть даже боги!..

— Да, — ответила Мрига. — Но кто оживляет мертвых, как не боги? Идемте.

Мрига вошла в шрота, и в свете настоящего восхода солнца последнее веяние подземного мира улетучилось. Над Санктуарием вставал новый день-бледный и дымный, в пятнах крови, призрачный и гнетущий, прохладный, как и приличествует первому дню зимы. За спиной Ишад катила свои воды река Белая Лошадь, тут и там виднелись льдины. Но радость, разлитая в небе, не уходила. Она закрыла за собой ворота и посмотрела на ступеньки крыльца. Там стояли Хаут и Стилчо, сжимая в руках мечи. Ишад рукой сделала им знак войти внутрь, убедилась в их повиновении и обернулась, чтобы глянуть на розовый куст.

Стилчо вошел в дом нервничая. Хаут замешкался возле Дверей. Ишад не обратила на него никакого внимания. Наконец она пошла к изгороди. Если Хаут и видел, как Ишад бросила долгий задумчивый взгляд на самую белоснежную из всех роз, перед тем как сорвать черную, он никогда потом вслух не вспоминал об этом.

## Роберт Асприн. КОГДА ТОБОЮ ДВИЖЕТ ДУХ

— Он спит!

— Спит! Ха! Опять отключился.

Голоса проституток доносились словно издалека, и Зэлбар очень хотел бы опровергнуть их слова. Он не спал и не отключился. Он понимал каждое произнесенное слово. Просто глаза его были закрыты, только и всего… и их чертовски трудно было открыть. Да и не стоят они этого усилия.

— Не знаю, чего мадам нянчится с ним. Он не настолько красив и богат.

— Возможно, у нее просто слабость к брошенным щенятам и неудачникам.

— Если так, то это первое подобное проявление с тех пор, как я здесь.

Неудачник? Он? Как они смели сказать такое! Разве он не цербер? Не один из лучших фехтовальщиков Санктуария?

Пытаясь собраться с мыслями, Зэлбар осознал вдруг, что сидит на стуле. Точнее, сидит, скрючившись, положив голову на что-то жесткое… может, стол. Под ухом холодная и липкая лужица. Он неистово пожелал, чтобы это оказалось пролитое вино, а не блевотина.

— Что ж, думаю, нам опять придется тащить его в комнату. Давай, помоги мне.

Так не пойдет. Цербера? Тащить через публичный дом, точно простого пьяницу?

Собрав остатки сил, Зэлбар, ругаясь, поднялся на ноги.

***

Он резко уселся в кровати, ощущая ту кристальную ясность сознания, которая сопутствует иногда пробуждению после крепкой попойки перед неизбежным последующим похмельем.

Спал! Заснул! После трех дней, что он заставлял себя не смыкать глаз, у него хватило глупости начать пить!

В невероятном напряжении Зэлбар торопливо осмотрел комнату, опасаясь того, что может найти там.

Ничего. Он один в комнате… в его комнате… в той, что стала его в Доме Сладострастия благодаря терпимости и расположению Миртис. Оно не появилось!

Заставив себя расслабиться, Зэлбар позволил вернуться отравленной волне воспоминаний.

Он не просто выпил. Он напился! И продолжается это уже давно, понял он, когда его мозг представил на рассмотрение неоднократные повторы увиденной картины. Бесчисленные оправдания, за которыми Зэлбар прятался в прошлом, теперь были сметены безжалостной рукой презрения к самому себе. Это уже входит в привычку… и в гораздо большей степени стало реальностью его жизни, чем тот красивый образ, за который он пытался уцепиться.

Осыпая себя проклятиями за ту мерзость, до которой он докатился, Зэлбар попытался использовать это временное прояснение в мыслях, чтобы разобраться в себе.

Во что он превратился?

Прибыв в Санктуарий в качестве одного из отборных телохранителей принца Кадакитиса, он со своими товарищами получил от этой царственной особы задание покончить с преступностью и коррупцией, что пышно расцвели в этом городе. Работа была трудной и опасной, но она была честной, и ею мог гордиться воин. Горожане прозвали отряд церберами: воины с готовностью приняли это имя и удвоили свое рвение, чтобы быть достойными его.

Потом пришли пасынки, ватага задиристых наемников, которую, оставив своих собратьев, возглавил один из церберов. Теперь обязанности церберов ограничивались только личной охраной принца, задача поддержания порядка в городе перешла к пасынкам. А затем из далекой страны приплыли бейсибцы, и увлечение принца их императрицей заставило его сменить церберов на пучеглазых иноземцев.

Лишенные даже малейших обязанностей во дворце, церберы получили новое назначение, выраженное общей фразой «присматривать за борделями и игорными домами в северной части города». Все попытки с их стороны пресечь царящий в городе хаос встречались упреками, штрафами и обвинениями во «вмешательстве в дела, выходящие за их полномочия».

Первое время церберы держались вместе, упражняясь с оружием и разрабатывая за кружкой вина темные замыслы, которые они приведут в исполнение, когда пасынки и бейсибские гвардейцы лишатся милости и их снова призовут для настоящего дела. Отлучение от войны у Стены Чародеев, а затем убийство императора явились последними каплями, сломившими дух церберов. Возможность вернуться к активной деятельности исчезла. Властные структуры в столице реформировались, и о самом существовании нескольких ветеранов, отправленных на службу в далекий Санктуарий, несомненно, забыли. Так они и застряли под началом принца, который не нашел для них никакого применения.

И тренировки, и встречи становились все более редкими по мере того, как отдельные церберы обнаруживали, что их с готовностью засасывает трясина домов терпимости и игорных притонов Санктуария. Цербера по-прежнему встречала дармовая выпивка и бесплатные женщины, даже когда всем в городе стало очевидно, что они перестали быть силой, с которой стоит считаться. Просто само присутствие цербера в заведении отпугивало мелких жуликов и воришек, так что мадам и владельцы рюмочных с готовностью покрывали расходы, связанные с их слабостями.

Сползание вниз было медленным, но неуклонным. Подслушанный разговор проституток только убедил Зэлбара в том, что он уже давно подозревал… Церберы не только лишились всяческого уважения, теперь их презирали даже те отбросы общества, над которыми они когда-то надменно насмехались. Когда-то гордые воины, они превратились в горстку жалких пропойц… вот что сотворил с ними этот город.

Зэлбар покачал головой.

Нет, это не правда. Его личное падение началось с одного конкретного дела. Оно началось, когда он согласился объединиться с Джабалом, пытаясь покончить с Темпусом. Оно началось со смерти…

— Помоги мне, Зэлбар.

Впервые за последнее время нервы Зэлбара находились под контролем. Он даже не оглянулся.

— Ты опоздал, — ровным голосом произнес он.

— Пожалуйста! Помоги мне!

Наконец Зэлбар медленно повернулся лицом к своему мучителю.

Это был Рэзкьюли. Его лучший друг среди церберов, точнее, он был им до тех пор, пока его не убил Темпус в отместку за участие их в деле Джабал-Керд. На самом деле перед воином предстало видение, если хотите, призрак. После многочисленных предшествующих свиданий Зэлбару не нужно было даже смотреть, чтобы убедиться, что явившаяся перед ним фигура не касается пола при ходьбе.

— Почему ты так ведешь себя со мной? — требовательно спросил он. — Я думал, ты мой друг.

— Я действительно твой друг, — далеким голосом ответил призрак. — И мне больше не к кому обратиться. Помоги мне!

— Слушай! Мы уже сотни раз обсуждали это, — сказал Зэлбар, пытаясь сдержаться. — Я хочу спать. И не потерплю, чтобы ты выскакивал со своими стонами всякий раз, стоит мне сомкнуть веки. Плохо было уже тогда, когда ты показывался лишь от случая к случаю, но теперь ты повадился терзать меня каждую ночь. Вот что: или скажи, как я могу помочь тебе, или проваливай и оставь меня в покое.

— Там, где я нахожусь, холодно, Зэлбар. Мне тут не нравится. Ты же знаешь, я всегда ненавидел холод.

— Ну, здесь тоже не сахар, — оборвал его Зэлбар, поражаясь собственной дерзости. — А что касается холода… сейчас зима. А значит, везде холодно.

— Мне нужна твоя помощь. Я не могу перейти на ту сторону без твоей помощи! Помоги мне, и я больше не буду тревожить тебя.

Зэлбар вдруг поймал себя на мысли, что стал слушать внимательно. Столько информации призрак его друга прежде не давал… или, может, он был настолько пьян, что слова не отложились у него в памяти.

— Перейти куда? Как я могу помочь тебе?

— Этого я тебе не могу сказать…

— О Вашанка! — воскликнул Зэлбар, вскидывая руки. — Опять за старое. Я не смогу помочь тебе, если ты не скажешь, что…

— Поговори с Ишад, — оборвал его дух. — Она скажет тебе то, что не могу сказать я.

— С кем? — заморгал Зэлбар. — С Ишад? Ты имеешь в виду колдунью с Подветренной? Эту Ишад? Но… О Вашанка! Подумать только. В кои-то веки я захотел поговорить с ним, а он исчез.

Захваченный внезапной мыслью, Зэлбар откинулся на подушку и закрыл глаза. Может, если заснуть снова, надоедливое явление вернется на некоторое время и ответит еще на несколько вопросов.

Как и следовало ожидать, остаток ночи Зэлбар проспал, никем не потревоженный.

***

Зэлбар проснулся около полудня. Призрак Рэзкьюли наконец представил ему кое-какие сведения, опираясь на которые можно начать действовать, и воин преисполнился решимости избавиться от потустороннего зануды до того, как заснет снова.

Начало его действий, однако, было отложено почти до наступления ночи. Похмелье, которого Зэлбар избежал, общаясь ночью с духом, обрушилось на него теперь, когда его союзник-солнце стояло высоко в небе. Вследствие этого цербер провел большую часть дня в постели, с разбитым телом и кружащейся головой, ожидая окончания неизбежной кары за излишества, чтобы, наконец, двинуться в путь. Возможно, он и убедил бы себя подождать до следующего утра, но все то время, которое он приходил в себя, Зэлбар, словно за плавучий предмет в штормовом море, судорожно цеплялся за одну-единственную мысль.

«Почти все позади. Надо поговорить с Ишад, и я снова смогу спать».

Вот как получилось, что трясущийся Зэлбар, натянув мундир, вышел на улицу, преисполненный решимости избавиться от ночного мучителя или умереть… что в данный момент казалось ему весьма неплохим исходом.

Зэлбар, чтобы избежать городских улиц, намеревался пройти до моста через реку Белая Лошадь Северной дорогой, вившейся вдоль крепостной стены. После отстранения церберов от власти беспорядки на улицах переросли в настоящую войну между противоборствующими группировками, и у Зэлбара не было никакого желания ввязываться в стычки. Когда-то он безбоязненно входил в сердце преступного мира Санктуария, Лабиринт, теперь это была забота кого-то другого, и цербер не собирался рисковать без нужды.

Чем дальше он шел, тем больше понимал, насколько недооценивал размеры ведущихся в городе боевых действий. Даже здесь, за городом, его опытный глаз различал приготовления к насилию. Повсюду громоздились ящики и бочки, составленные определенным образом, вне всяких сомнений, для защиты, а не для складирования; и без какой-либо видимой цели слонялись вооруженные люди — наверняка соглядатаи. Несмотря на слабость, Зэлбар напрягся, чувствуя десятки глаз, исподтишка следившие за ним… признавая его силу. Наверное, следовало пойти более длинной дорогой, огибающей город с востока и проходящей на юге через причалы, где враждебные действия были менее вероятны. Теперь возвращаться поздно. Надо просто бесстрашно идти вперед, надеясь, что среди местных осталось еще достаточно уважения к мундиру цербера, чтобы обеспечить Зэлбару беспрепятственный проход.

Уронив руку на рукоять меча, Зэлбар перешел на свою обычную развязную походку вразвалочку, отчаянно пытаясь вспомнить последние сплетни из публичного дома о том, какая группировка какую часть города контролирует. Никто не пытался задеть его, и Зэлбар уже хотел, было поздравить себя с тем, насколько долгоживуча оказалась репутация церберов, как вдруг случайный порыв ветра донес до него со стороны одного из наблюдательных постов звук презрительного смеха. А вместе с ним другое объяснение этого беспрепятственного продвижения, которое заставило щеки запылать, несмотря на холод. Похоже, репутация церберов пала так низко, что на них просто не обращают внимания… считая настолько мелкой добычей, что ради нее не стоит марать руки.

Униженным и подавленным Зэлбар прибыл к обители Ишад. И как вкопанный стал у двери, внезапно растеряв все свои мысли. Воины никогда не пользовались любовью, и Зэлбар получил свою долю издевок за то, что носил мундир. Однако впервые он выставил себя на посмешище из-за кого-то другого, носившего оружие. Когда-нибудь, потренировавшись в обращении с оружием, он поглядит, что можно сделать, чтобы вернуть надлежащее уважение к форме церберов. Возможно, этим заинтересуются Арман и Квач. Пора им всем задуматься о своем общем будущем.

Сначала, однако, надо выполнить одно неотложное дело… при теперешнем состоянии рассудка Зэлбар способен был обдумывать одновременно только один замысел. Он кулаком постучал в дверь Ишад, с любопытством разглядывая странные растения ее сада.

Окружавшая дом тишина была гнетущей, и Зэлбар уже готов был постучать опять, как вдруг дверь приоткрылась и на него, сверкнув, уставился глаз.

— Кто вы и что вам угодно в столь ранний час?

— Я — Зэлбар, из личной охраны принца Кадакитиса, — рявкнул воин, возвращаясь к былым замашкам, — и я пришел… — Осекшись, он украдкой посмотрел на уже

Темное небо. — Ранний утренний час? Простите, но только что зашло солнце.

— В этом доме спят долго. Мы очень много трудились в последнее время, — раздался ворчливый ответ. — Что вам угодно?

— Я хочу поговорить с особой, именуемой Ишад.

— Тогда приходите в более подходящее время. Ишад занята…

— Впусти его, Хаут, — раздался откуда-то властный женский голос. — Я все равно уже проснулась.

Удостоив Зэлбара мрачным взглядом, страж у двери отступил в сторону, позволяя войти.

Первым впечатлением о гостиной Ишад было то, что цербер видел и более опрятные комнаты. Затем, когда его глаз углядел раскиданные вокруг вещи, воин пересмотрел свое мнение. Однажды он руководил нападением на банду горцев, поглощенную грабежом богатого каравана. Последствия очень походили на увиденное сейчас: дорогие вещи, разбросанные в беспорядке, невзирая на стоимость. Царская роскошь, уничтоженная небрежным отношением…

Зэлбар подумал, что Ишад не понравится ему. Время, проведенное во дворцах, приучило его ценить вещи, которые он никогда не сможет позволить себе, и огорчаться, когда их портили. Царственные особы, по крайней мере, знают, как ухаживать за своими игрушками… или имеют слуг, которые умеют это.

— Чем могу служить, господин военный?

Повернувшись, Зэлбар увидел женщину с волосами цвета воронова крыла, на ходу подпоясывающую черный халат.

— Ишад?

— Да.

Теперь, когда она стояла перед ним, Зэлбар не знал, что и сказать.

— Меня просил поговорить с вами… призрак.

Человек у двери со стоном вздохнул. Ишад выстрелила в него взглядом, который вполне можно было использовать и в сражении.

— Садитесь, господин военный. Полагаю, будет лучше, если вы расскажете все с самого начала.

Рассеянно усевшись в предложенное кресло, Зэлбар попытался собраться с мыслями.

— У меня был друг… его убили несколько лет назад. Теперь он постоянно является мне. Первый раз это случилось давно, и долгое время потом он больше не появлялся, поэтому я решил, что это был дурной сон. Но затем он стал приходить ко мне чаще… точнее, всякий раз, как только я пытаюсь заснуть. Он говорит, ему нужна моя помощь, чтобы перейти на ту сторону, — не знаю, что это значит. Он просил меня поговорить с вами… вы сможете объяснить мне то, что не может сказать он. Вот почему я здесь.

Ишад выслушала его с плотно сжатыми губами и отсутствующим взглядом.

— Ваш друг… Расскажите о нем.

— Он был цербером, как и я. Его звали Рэзкьюли…

Зэлбар хотел продолжить, но Ишад вдруг подняла руку ко лбу и с недовольным видом стала растирать его.

— Рэзкьюли. Вот на ком я видела уже этот мундир. Но он не из тех, кого я контролирую.

— Не понимаю, — нахмурился цербер. — Вы что, знаете его?

— Он… время от времени помогал мне, — сказала Ишад, едва пожав плечами. — Итак, чем я могу помочь вам?

Зэлбар попытался переварить то, что поведала колдунья, но его мозг отказался воспринимать подобные сложности. Наконец, прекратив бесплодные попытки, он вновь вернулся к своим вопросам.

— Можете ли вы объяснить, что происходит? Что имел в виду Рэзкьюли, когда говорил, что не может перейти на ту сторону?

— По какой-то причине его дух застрял между миром живых и миром мертвых. Что-то не дает его душе успокоения, и он хочет, чтобы вы помогли ему из мира живых.

— Помог? Но как? Что я должен сделать?

— Точно не знаю. Думаю, самое простое — это спросить его самого!

Выпрямившись в кресле, Зэлбар нервно оглядел комнату.

— Вы хотите сказать, что призовете его дух? Сюда? Сейчас?

Ишад отрицательно покачала головой.

— Во-первых, это не совсем так. Я не призываю духов… Я посылаю за ними гонцов, а иногда привожу их сама. В данном случае, однако, я считаю, что духа следует оставить в покое и применить другие способы получения необходимой информации. Как вы, вероятно, уже заметили, духи не очень-то разговорчивы и от них мало чего можно добиться. К тому же я только что вернулась с похожего дела, и будь я проклята, если хоть на миг снова спущусь в Ад.

— Что значит «снова»? — нахмурился цербер.

— Ничего. Просто маленькая шутка. А хочу я сказать вот что: возможно, нам больше повезет, если мы просто оживим труп и спросим у него, в чем проблема.

— Его труп, — гулким эхом откликнулся Зэлбар.

— Разумеется, кому-то придется достать его. Вам известно, где он похоронен?

— На гарнизонном кладбище на север от города… могила помечена.

— Хорошо. Когда вы принесете труп сюда, мы сможем…

— Я?! — воскликнул Зэлбар. — Вы ждете, что я раскопаю могилу…

— Именно. А почему нет?

Мысль о выкапывании старого трупа… трупа вообще не говоря уж о трупе друга, ужаснула Зэлбара. И все же по какой-то странной причине он испытывал нежелание выразить свое отвращение этой женщине, так просто говорившей об оживлении трупов и путешествиях в Ад.

— Гмм… я один из церберов и состою на службе у принца, — начал он. — Если меня поймают и обвинят в разграблении могил, будет большой скандал.

Хаут хмыкнул:

— На улицах идут бои, а власти тревожатся из-за разграбления могил? Сомневаюсь, что существует хоть какая-то опасность быть обнаруженным.

— Тогда сам и принеси труп, раз ты так уверен, что опасности никакой нет, — огрызнулся Зэлбар.

— А что, хорошая мысль, — кивнула Ишад. — Хаут, сбегай-ка и принеси нам содержимое могилы Рэзкьюли. Если повезет, мы сможем прояснить это дело до восхода солнца.

— Я? — оскалился тот. — Но…

— Ты, — жестко приказала Ишад. — И немедленно.

Хаут хотел, было что-то сердито сказать в ответ, но, видимо, передумал и без единого слова, хлопнув дверью, скрылся в ночи.

— А теперь, господин военный, — ласково заворковала Ишад, сосредоточив из-под капюшона взгляд на Зэлбаре, — может, пока мы ждем, вы расскажете мне, что думаете о бейсибско-нисибийском союзе.

***

В течение следующего часа Зэлбар, с нетерпением дожидаясь возвращения Хаута, прочно утвердился в мысли, что Ишад сумасшедшая. Глупая женщина, похоже, вбила себе в голову, что появление в Санктуарии бейсибцев каким-то образом является частью заговора ниси… и это наблюдение, по-видимому, основывалось на том, что у обоих народов существует культ змей. Все попытки Зэлбара указать на то, что бейсибцы предпочитают маленьких ядовитых змеек, в то время как военные сводки сообщают о применении нисибиси боевых удавов ростом с человека, оказались тщетны. В лучшем случае они лишь укрепили убежденность Ишад в том, что она — единственная, кто видит истинную суть происходящего в Санктуарии.

Зэлбар сделал вывод, что ее умственный дисбаланс является результатом ее профессии. Если она на самом деле некромантка, постоянное общение со смертью и трупами просто обязано было помутить ее разум. В конце концов, только посмотрите, что сделало с ним общение всего с одним мертвецом!

Как ни боялся Зэлбар увидеть останки своего друга, его разговор с Ишад настолько действовал ему на нервы, что он прямо-таки с облегчением услышал шаги, зазвучавшие у двери. В гостиной снова появился Хаут.

— Мне пришлось украсть тачку, — произнес подручный некромантки так, словно это было обвинение. — В могиле было два трупа.

— Два? — нахмурился цербер; слова его упали в пустоту.

Хаут через мгновение появился вновь, притащив первый разложившийся труп. Он бесцеремонно швырнул его на пол и собрался за вторым.

Ишад склонилась над добычей, кивком приглашая Зэлбара приблизиться.

— Это ваш друг?

Зэлбар тряхнул головой.

— Я не знаю, как в одной могиле оказались два трупа!

— Такое случается нередко, — пожала плечами Ишад. — Могильщикам платят за тело, так что, если не следить за ними, они запихнут в одну могилу два и даже больше трупов, вместо того чтобы утруждать себя копанием могил каждому… особенно если речь идет о разных концах кладбища. Могильщики не испытывают желания таскать покойников через все кладбище. Ваш друг, вероятно, был похоронен вместе с кем-то, умершим примерно в то же время. Вопрос в другом: это он?

Труп было невозможно узнать. Уцелевшая плоть высохла и мумифицировалась; во многих местах сквозь кожу проглядывали кости. В животе зияла дыра, внутренностей не было.

— Н… нет, — осторожно произнес Зэлбар. — Я уверен, что это кто-то другой… может, Керд.

— Кто?

— Керд. Лекарь, он… называл себя медиком-исследователем, но свои эксперименты ставил на телах живых рабов. Он умер в тот же день, что и Рэзкьюли, ему вспорол живот… неудовлетворенный клиент. Я видел его труп

На скотобойне, когда ходил опознавать своего друга. В то время их было там всего двое, так что, если вы правы насчет недобросовестности могильщиков, разумно будет предположить, что второе тело принадлежит Керду.

Он перешел на еле внятное бормотание, пытаясь избежать необходимости рассматривать труп вблизи.

— Любопытно, — сама себе проговорила Ишад. — Лекарь бы мне пригодился. Но вы уверены, что это не ваш друг?

— Абсолютно. Во-первых, Рэзкьюли…

— Вот второй, — объявил от дверей Хаут. — А теперь, если не возражаете, я пойду спать. Дела такого рода долго дают о себе знать.

— Это он! — воскликнул Зэлбар, указывая на новый труп.

— Кажется, я поняла, в чем дело, — вздохнула колдунья. — Вы избавили бы нас от множества затруднений, если бы говорили точнее. Почему вы не сообщили мне, что ваш друг был обезглавлен?

Вне всяких сомнений, труп, прислоненный Хаутом к стене, явно не имел того, на что надевают шлем.

— Я не думал, что это важно. А это важно?

— Ну разумеется. Одно из обстоятельств, которое всегда держит дух в подвешенном состоянии, заключается в том, что, если физическое тело было расчленено… возможно, важная часть, например голова, осталась незахороненной.

— Что? Вы хотите сказать, голову не похоронили?

— Судя по всему, нет. Как я уже говорила, могильщики страшно ленивы, так что я сомневаюсь, что они выкопали отдельную яму только для головы. Мое предположение таково: с головой вашего друга случилось нечто неожиданное. И причина, по которой дух не может указать вам подробно, что делать, заключается в том, что он не знает, какая его часть отсутствует, и тем более, где она.

Ишад с улыбкой повернулась к Зэлбару.

— Это оказалось проще, чем я думала. Принесите мне голову Рэзкьюли, и я успокою дух вашего друга. Имеете ли вы какое-нибудь представление о том, где она находилась все это время?

— Нет, — угрюмо произнес цербер, — но я знаю кое-кого, кто может сообщить это. Не ложитесь спать. Если я прав, много времени это не займет.

***

Иннос, один из конюхов гарнизонной конюшни, пробудился от глубокого сна и увидел острие меча у своего горла.

— Вспоминай, Иннос!

Это был Зэлбар. Иннос следил за деградацией цербера и его превращением в попрошайку, ищущего дармовую выпивку, без особого интереса: разве только ему придется убирать на одно стойло меньше. Однако сейчас глаза цербера пылали той дикой яростью, которая напоминала о старых временах. Взглянув в эти глаза, Иннос решил, что не будет лгать, какой бы вопрос ему не задали… точно так же, как ночной сторож не решился посмеяться над Зэлбаром, когда тот стремглав примчался от Ишад.

— Н… но Зэлбар! Я ничего не сделал!

— Вспоминай! — снова приказал тот. — Вспоминай, это было несколько лет назад. Я возвратился с приема у принца… такой расстроенный, что не ведал, что со мной происходит. Я вручил тебе нечто и сказал, чтобы ты распорядился этим надлежащим образом. Вспомнил?

Иннос вспомнил, и кровь в его жилах заледенела.

— Д… да. Это была голова вашего друга Рэзкьюли.

— Где она?

— Как где, конечно же, я похоронил ее. В точности, как вы приказали.

Острие меча подалось вперед, и по горлу Инноса потекла тоненькая струйка крови.

— Не лги мне! Я знаю, что она не была похоронена.

— Но… если вы знали…

— Я выяснил это только сегодня вечером. Итак, где она?

— Пожалуйста, не убивайте меня. Я бы ни за что…

— Где?!

— Я ее продал… в Дом Плеток и Кандалов. Там используют черепа для создания антуража.

Иннос отлетел назад и, закрыв глаза, стал покорно ждать, когда опустится занесенный для удара меч Зэлбара.

Через несколько секунд мучительного ожидания Иннос рискнул приоткрыть глаз. Цербер стоял, опустив меч.

— Нет. Я не могу убить тебя, Иннос, — тихо проговорил он. — Трудно было бы ожидать чего-либо иного от кого бы то ни было в этом городе. Если кто и виноват, так это я сам. Я должен был проследить за головой.

Он пристально оглядел Инноса, и конюх заметил, что Зэлбар улыбается.

— Однако, — дружелюбным тоном продолжил он, — хочу предложить тебе собрать свои вещи и покинуть город… сегодня же. Вдруг в следующий раз, когда я встречу тебя, я не буду настолько добрым.

Не потрудившись постучать, Зэлбар мощным ударом ноги вышиб дверь Дома Плеток и Кандалов. Это было его первое посещение публичного дома, ублажающего вкусы, редкие даже для Санктуария, но сегодня гнев перевесил любопытство. Когда хозяйка заведения, широко раскрыв глаза, попыталась, было остановить его, он был краток и сразу перешел к делу.

— У вас есть череп, являющийся частью обстановки. Он мне нужен.

— Но, господин военный, мы никогда не продаем предметы обстановки. Им слишком трудно найти замену…

— Я не говорил, что собираюсь покупать его, — отрезал Зэлбар. — Я просто заберу его с собой… и советую не спорить.

Он быстро обежал комнату взглядом, не обращая внимания на выглядывающих из дверей девиц.

— Что это? Жаровня?.. Как раскалилась кочерга! Может случиться пожар. Я могу закрыть ваше заведение прямо сейчас, мадам, и сомневаюсь, что вы сможете исправлять нарушения быстрее, чем я буду находить их, когда вы вздумаете открыть его заново.

— Но… ох, да заберите вы эту гадость. Заберите их все. Мне все равно.

— Все?

Зэлбар неожиданно осознал, что не меньше дюжины черепов таращатся на него с подставок и каминных полок.

— Вы очень добры, мадам, — тяжело вздохнул он. — А теперь не могу ли я попросить у вас мешок?

***

Остаток ночи, когда усталость и потрясения притупили чувства Зэлбара, прошел в милосердном забытьи. Ко времени его возвращения Ишад оживила Керда… что оказалось весьма кстати, ибо вивисектор оказал неоценимую помощь, когда встала мрачная задача сопоставления рассеченных шейных позвонков, чтобы определить, какой из целого мешка черепов принадлежал Рэзкьюли.

Собранное тело друга Зэлбар похоронил сам, не доверив это дело некромантке и выкопав могилу вдалеке от кладбища, под деревом, которое они оба любили. Завершив наконец это дело, Зэлбар, шатаясь, вернулся в Дом Сладострастия и проспал непотревоженным больше суток.

Когда он проснулся, прошедшие события показались такими далекими и смутными, что от них можно было бы отмахнуться, как от бредового сна, если бы не два обстоятельства. Во-первых, дух Рэзкьюли не являлся больше, чтобы тревожить его сон, а во-вторых, Миртис выгнала его из Дома Сладострастия, услыхав, что он посещал Дом Плеток и Кандалов. (Скоро она простила его, так было всегда — гнев ее на него таял словно по волшебству.)

Другим следствием всего случившегося было то, что неделю спустя Зэлбар получил официальный выговор. Дело было в том, что, упражняясь на мечах вместе с другими церберами, он вдруг прервал тренировку и жестоко избил одного из зевак. Внушающие доверие свидетели заявили, что единственным оскорблением, которое сделала жертва, было небрежное замечание: «Ну, церберы сделают все, чтобы быть первыми!»

## Диана Л. Пакссон. ЦВЕТ ВОЛШЕБСТВА

Небо плакало, словно какой-то художник, смешав краски, раскрасил мир серым, а теперь пытался все смыть. Вода с помятой шляпы капнула Лало за шиворот, и он, выругавшись, попытался плотнее закутаться в плащ. Считалось, что погода в Санктуарии делится на два сезона — жаркий и нет. Второй как раз и стоял на дворе. Дождь был несильный — скорее настойчивая изморось, окутавшая город обманчивой умиротворенностью, — в такую погоду сотни боевиков десятка с лишним группировок не имели желания бродить по улицам.

«Мне тоже следовало остаться дома», — подумал Лало. Но еще один час в комнатах, кишащих детьми и наполненных запахом промокшей одежды и готовящейся пищи, привел бы к ссоре с Джиллой, а художник поклялся никогда больше не делать этого. «Распутный Единорог» для него закрыт, но, насколько он слышал, «Зеленая гроздь» все еще стояла на углу, где Губернаторская Аллея пересекалась с Крестьянской улицей. Там можно будет спокойно выпить стаканчик-другой и решить, что делать…

***

Лало нырнул под навес, рядом с которым сиротливо билась о стену потемневшая от непогоды вывеска с изображенными на ней очищенными фруктами. Единственным свидетельством жизни здесь был облезлый серый пес, дрожащий у двери. Лало толчком распахнул дверь, и приветливый аромат подогретого вина заглушил обычные запахи плесени и затхлости.

Сбросив с плеч плащ, Лало встряхнул его. У пса, который тоже встряхнулся, затряслись уши и зазвенел ошейник. Чихнув, он последовал за художником в таверну.

Усевшись рядом с камином, Лало перебросил свой уже источающий пар плащ через спинку стула. Тощий мальчишка-слуга принес подогретого вина с пряностями, и Лало перед тем, как позволить сладкому горячему напитку обжечь ему горло, стиснул перепачканными краской пальцами кружку, чтобы согреть руки. Опустив кружку на стол, он посмотрел на свое не очень-то симпатичное отражение в загаженном зеркале и поспешно отвернулся.

Однажды Лало глянул в зеркало и увидел там бога. Был ли это сон? Нет, но как могло тогда ожить все его спрятанное в душе зло на стене «Распутного Единорога»? Кошмар, который унес жизни многих.

Дар изображать на холсте правду о человеке изначально исходил от Иноса Йорла. Теперь художник почти жалел, что не принял предложение чародея забрать этот дар назад. А в настоящее время Инас Йорл был полностью поглощен своими постоянными превращениями — похоже, мутации чародея отражали происходящее в Санктуарии.

Теперь, когда Инасу Йорлу не до него, а Литанде не было в городе, кто научит Лало пользоваться его силой? От жрецов никакого проку, а Гильдия магов вызывала у него тошноту.

Рядом с художником кто-то чихнул. Лало вздрогнул, поставил кружку на самый край стола, затем опять схватил ее.

— Вы ничего не будете иметь против, если я возьму ваш плащ?

Лало поморгал и только потом сосредоточенно посмотрел на молодого человека, одетого только в железный собачий ошейник, который тянулся за плащом художника, висевшим на спинке стула.

— Он еще влажный, — беспомощно пробормотал Лало.

— Единственная неприятность с этими превращениями, — дрожал незнакомец, кутаясь в плащ, — особенно в такую погоду.. Но иногда передвигаться замаскированным безопаснее.

Подключив свои сверхъестественные чувства, Лало увидел голубое свечение волшебства. Гордость на лице незнакомца смягчилась почти щенячьей настырностью и намеком на хитрость. Было похоже, что все его колдовство не могло дать ему того, чего он хотел.

— Что вам от меня нужно, колдун?

— О, можете называть меня Рэндал, господин живописец… — усмехнулся тот. Он пригладил свои влажные волосы, пытаясь скрыть уши. — А нужны мне вы, точнее, нужны Санктуарию…

Лало попытался скрыть замешательство глотком вина. Он слышал о чародее класса Хазарда, воюющем на стороне пасынков, но в те дни, когда Лало пытался выучиться магии у жрецов Саванкалы, тайзский колдун где-то пропадал, и Лало никогда раньше не видел его.

Пошарив в кармашке ошейника, Рэндал вытащил тугой свиток холста. С уверенной ухмылкой, уже начинавшей действовать Лало на нервы, он развернул холст на столе.

— Вы узнаете этот рисунок?

Это был портрет наемника Нико, на фоне двух других фигур.

Лало скорчил гримасу, он сразу узнал рисунок, и в который уже раз пожалел, что отдал эту проклятую вещь Молину Факельщику. Естественно, с той поры он не ведал покоя.

— Как это попало к вам в руки? — печально спросил Лало. — Я полагал, что его высокое всемогущество держится за картину крепче, чем за императорское прощение.

— Я взял ее взаймы, — загадочно ответил Рэндал. Он потряс холстом перед носом Лало. — Вы понимаете, что наделали?

— То же самое постоянно твердит мне Молин — спросите у него!

— Возможно, ваши слова я пойму лучше…

— Нет! — резко произнес Лало. — Я действительно не знаю, что произойдет, если вы уничтожите один из моих портретов. Я никогда не пытался оживлять портреты и не собираюсь экспериментировать. Особенно после Черного Единорога… Вы колдун — вот вы и скажите, что мне делать!

— Может, и скажу, — многозначительно ответил Рэндал, — если вы поможете нам.

— Нам? Кому это «нам»? — озабоченно посмотрел на него Лало. Как сильно ни стремился он к знанию, мысль о том, что его хотели использовать, приводила в отчаяние.

На этот раз заколебался уже Рэндал.

— Всем, кто желает, чтобы в Санктуарии установилось хотя бы какое-то подобие порядка, — наконец выдавил он.

— Вы хотите выбить из города рыбоглазых? Моя дочь прислуживает одной из них во дворце. Не все они плохие…

Рэндал пожал плечами.

— А в отношении кого это можно сказать? — Он нахмурился. — Мы просто не хотим, чтобы они заправляли нами, только и всего. Нет, бейсибцы — не самая сложная наша проблема…

Его длинный палец ткнул в женское лицо на картине, чарующе-прекрасное, чьи глаза были подобны глазам Черного Единорога.

— Она… — прошипел колдун. — Она стоит за всем. Если мы сможем уничтожить ее — или хотя бы сдержать, — может, тогда мы сумеем сделать хоть что-то!

— Можете начинать прямо сейчас! — бросил Лало. — Уже одно то, что нарисован ее портрет, плохо само по себе. Ведите свои войны сами — ко мне это не имеет никакого отношения!

Рэндал вздохнул.

— Я не могу заставить вас, но другие, возможно, попробуют. Тогда вы пожалеете, что у вас нет союзников.

Лало тупо уставился в свое вино.

— В отношении меня угрозы ни к чему не приведут, колдун!

Последовало молчание. Затем Рэндал вновь зашарил в ошейнике.

— Я не угрожаю вам, — устало проговорил он. — В этом нет необходимости. Возьмите вот это…

Из необъятного, судя по всему, тайника в ошейнике он вытащил тряпку. Падая, она развернулась, и Лало увидел радугу из красного, синего, желтого, черного и зеленого цветов.

— Это поможет вам пройти через город, когда вы решите, что нуждаетесь в моей помощи. Спросите меня во дворце…

Он умолк, но Лало избегал встречаться с ним взглядом. Рэндал поднялся, задев при этом холст, — в углах комнаты маленькими черными пятнышками поднялись тени. «Подобно крылатым теням на картине», — подумал Лало с дрожью. Колдун очень тщательно скатал холст. Лало не возражал. У него не было желания видеть ни картину, ни колдуна. Его зрение затуманилось, образы вышли за грань чувств. Художник вздрогнул.

— Благодарю вас за то, что одолжили свой плащ…

Слова как-то странно повисли в воздухе.

Лало поднял глаза как раз в тот момент, когда его плащ словно сдувшийся шар опустился на стул. Под ним что-то заерзало, чихнуло, выбралось наружу. Художник увидел поджарого пса, похожего на юлка, который встряхнулся и вопросительно поднял ухо.

«Для собаки его уши великоваты», — подумал Лало. Зачарованный помимо воли, он проследил, как животное вновь чихнуло и затрусило через комнату. Дверь таверны предупредительно сама собой отворилась и следом за псом закрылась. Лало остался в обществе потрескивающего огня и шепота дождя за окном.

«Мне это пригрезилось», — решил живописец, но перед ним лежала повязка, исполосованная цветами линий, разделяющих Санктуарий. «А какой мой цвет, цвет волшебства?» — подумал Лало, но ответить ему было некому.

Бросив на стол несколько медяков, художник запихнул повязку в карман. Потом, натянув шляпу на редеющие волосы, закутался во влажный плащ. Теперь одежда пахла не только мокрой шерстью, но и псиной.

Так же, как запах пристал к плащу, в память Лало запали слова колдуна. По мере приближения к дому его шаги все убыстрялись. Надо предупредить Джиллу…

***

— Скажи мне, Ведемир, — ты чаще, чем я, бываешь в городе. Прав ли твой отец, что боится?

Прекратив подметать пол, Джилла оперлась на метлу и посмотрела на старшего сына. Двое младших сидели за столом на кухне, рисуя на грифельных досках огрызками мелков Лало. Мелки заскрипели, Ведемир состроил гримасу.

— Ну, для того, чтобы без опаски передвигаться по городу, нужен пропуск, — ответил он матери, — и ситуация — кто с кем воюет и почему — меняется день ото дня. Но тот факт, что настоящие пасынки вернулись в свои казармы, похоже, успокоил бейсибцев.

Латилла вдруг вскрикнула и схватила за руку младшего брата. Грифельная доска Альфи грохнулась на пол, мальчик заплакал.

— Мама, он вырвал мелок у меня из руки! — воскликнула Латилла.

— Красный мелок! — сквозь слезы выговорил Альфи, словно это все объясняло. Он сверкнул на сестренку глазами. — Вот нарисую красного дракона, и он съест тебя!

И соскользнул со стула за грифельной доской.

Шлепнув сына по попке, Джилла поставила его перед собой.

— Ты ничего не будешь рисовать до тех пор, пока не научишься сдерживать себя!

Она бросила взгляд на закрытую дверь в мастерскую Лало. Муж сказал, что собирается рисовать, однако, заглянув к нему четверть часа назад, Джилла обнаружила его крепко спящим на кушетке.

— Уходите к себе в комнату, оба! — сказала она младшему сыну и дочери. — Вашему отцу нужен отдых, так что ведите себя тихо!

Когда дети ушли, Джилла подобрала упавшую грифельную доску, обломки мелков и повернулась к Ведемиру, который во время скандала сидел с таким видом, словно впервые в жизни видел брата и сестру.

— Я имела в виду совершенно другое, и ты знаешь это, — тихо произнесла Джилла. — Лало не боится бейсибцев. Он боится колдовства.

— Во имя Ильса, мама, — колдун пасынков пытался завербовать его. — Ведемир нахмурился, его черные брови почти сомкнулись. — Чего ты ждешь от меня?

— Будь рядом с ним! Оберегай его! — с чувством проговорила мать.

Она снова начала длинными резкими движениями мести пол, точно пыталась прогнать этим все свои страхи.

— Ему не понравится, что я буду таскаться за ним по пятам…

— Нам всем не понравится, если он, будучи один, столкнется с какой-нибудь опасностью…

В воздухе внезапно повисла какая-то тяжесть; услышав странное «хлоп», Джилла обернулась, и слова застряли у нее в горле.

Над кухонным столом висела сфера мрака, переливающаяся кобальтово-синими искрами. Женщина оцепенело уставилась на нее, а сфера, задрожав, начала увеличиваться в размерах и полетела в направлении мастерской. Джилла, сотрясая пол, бросилась к ней.

— Мама, нет!

Грохнулся стул Ведемира, когда парень попытался обежать стол, но мать уже стояла между сферой и дверью в мастерскую.

— Убирайся из моей кухни, дьявольский пердун! — Она ткнула во мрак метлой, и сфера попятилась назад. — Рассчитываешь получить моего Лало, да? Я тебе покажу!

Когда Джилла произнесла имя мужа, сфера застыла и вдруг опять стала увеличиваться в размерах. Женщина заморгала, увидев, как на ее гладкой поверхности с головокружительной скоростью забегали разные цветные огоньки.

— Именем меча Сивени, убирайся!

Оправившись от испуга, Джилла ударила сферу метлой. Жесткая солома пропала, словно ее окунули в непроницаемо-черную лужу, затем начал исчезать и черенок. Яростный крик Джиллы потонул в обволакивающем ее мраке. Она услышала второе «хлоп» перемещающегося воздуха, а затем исчезли все ощущения времени и пространства.

***

— Папа, мы еще долго пробудем здесь?

Оглядев внутренний двор дворца, блеск которого был несколько затушеван дождем, Латилла крепче прижалась к Лало.

— Надеюсь, нет, моя милая, — ответил тот, озабоченно изучая двери под арками.

— Мне здесь не нравится, — решительно сказал Альфи. — Я хочу к маме. Я хочу домой. Папа, мама скоро вернется?

— Надеюсь… — прошептал Лало.

Его взгляд затуманили слезы, когда он опустился на колени, чтобы крепче прижать к себе детей, находя обманчивое успокоение в теплоте их тел. Они с Джиллой родили их. Она не может вот так исчезнуть!

— Папа, Ведемир рассказал мне, что произошло! Что будем делать?

К ним спешила Ванда в компании старшего брата, ее светлые волосы рассыпались из бейсибской прически.

— Я верну Джиллу, — хрипло ответил Лало. — Но вам придется позаботиться о малышах.

— Здесь? — непонимающе огляделась Ванда.

Ведемир прочистил горло.

— Боюсь, дома они не будут в безопасности.

Ванда нахмурилась.

— Что ж, в помещениях на первом этаже у нас уже живут другие дети — ребенок из храма, которого зовут Гискурасом, и сын Иллиры — прямо-таки детский сад. Возможно, мне удастся что-то придумать… о, ну разумеется, я возьму их! — Она схватила Альфи на руки. — Только найди мать.

Она посмотрела на Лало поверх темной головки Альфи, и ее серые глаза так напомнили ему глаза Джиллы, что сердце екнуло в груди у художника.

— Найду… — Это все, что он смог из себя выдавить.

Кивнув, Ванда поудобнее устроила Альфи у себя на руке и другой взяла за ладошку Латиллу.

— Пойдемте, малыши, я покажу вам много интересного.

— Игрушки? — спросил Альфи.

— Игрушки, других детей и кое-что еще…

Ванда пошла под арку, и голос ее затих, когда, завернув за угол, она скрылась из виду.

— Хорошо, что нам было по пути, — сухо проговорил Ведемир. — Куда именно во дворце сказал тебе прийти колдун?

— Надо спросить у кого-нибудь. Там внутри настоящий лабиринт…

Вздохнув, Лало зашлепал по лужам через двор.

У Главных ворот находилось небольшое помещение, где просители ожидали, когда их призовут в Зал Правосудия. Так повелось с тех пор, когда принц еще делал вид, что управляет Санктуарием. Усевшись в этой комнате на одной из неудобных скамеек, Лало закрыл глаза. Он попытался инстинктивно нащупать тот поток сознания, который связывал его с Джиллой, но тщетно. Лало никогда раньше не сознавал, насколько ему необходимо было ее присутствие.

«Джилла! Джилла!» — кричало его сердце, и он не замечал, что стонет, до тех пор, пока Ведемир не потряс его за плечо.

— Вы все-таки решили прийти к нам! Что случилось?

Лало поспешно открыл глаза. Рэндал-колдун в одежде придворного производил более впечатляющее зрелище, чем человек, позаимствовавший у него плащ в таверне. В такой оправе даже веснушки чародея были не столь заметны.

— Нечто пыталось захватить его, но вместо этого по ошибке похитило мою мать, — обвиняющим тоном произнес Ведемир. — Какая-то черная шарообразная штуковина — она материализовалась у нас на кухне, и мать исчезла!

— Что-то вроде пузыря, пестрящего вспышками голубого света? — спросил Рэндал, и Ведемир кивнул.

Колдун некоторое время жевал губу, затем скорчил гримасу.

— Похоже на Роксану. В ее привычке похищать людей, а сейчас она просто помешана на мести всем, кто связан с Молином Факельщиком или Нико…

Голос Рэндала смягчился при имени наемника, и Лало ощутил сплетение безответной любви, желания и преданности, объяснившее то, почему колдун с таким почтением держал портрет пасынка. Но Лало теперь мало беспокоили чувства Рэндала. Слишком много рассказов о Роксане он слышал…

— Но зачем забирать мою мать, если ей нужен был Лало? — спросил Ведемир.

Рэндал сочувственно смотрел на живописца.

— Ведьма не ожидала, что возникнут какие-либо затруднения, иначе она пришла бы сама. Сфера — это просто посыльный, настроенный на то, чтобы реагировать на вашу личность. И когда Джилла произнесла ваше имя…

— Но теперь ведь Роксана уже поняла свою ошибку. Почему она не отпустила ее?

— Роксана набирает очки, — мягко ответил Рэндал. — До тех пор пока Джилла не будет причинять ей беспокойство, она будет удерживать ее, возможно даже, использует как заложницу, чтобы заманить вас…

Не было необходимости уточнять, что может случиться, если Роксане надоест ее пленница. Лало порывисто вскочил на ноги, но Рэндал с неожиданной силой усадил его на место.

— Нет, Лало, — Роксана не знает, что такое честь. Я бы не поставил на то, что вы спасете жену, если предложите себя вместо нее. Единственный путь — ударить по чародейке!

Откинувшись на спинку скамьи, Лало прикрыл глаза.

— Так вы с нами, живописец? — тихо спросил Рэндал.

— Я с вами, — вмешался Ведемир, — только научите меня, что нужно делать!

— Это можно устроить, — сказал Рэндал. Но он ждал ответа Лало.

— Помогите мне освободить Джиллу и защитить тех, кто зависит от меня, — эти слова сами собой вырвались из уст Лало, — и тогда да, я сделаю все, что смогу, чтобы помочь вам.

***

Чихнув, Джилла с трудом выпрямилась и снова чихнула. Что-то круглое и жесткое впивалось ей в бок. Отклонившись, она увидела череп и отшатнулась. Пока все подтверждает то утешительное заключение, что ей снится кошмарный сон. Джилла продолжала сжимать метлу, но она явно находилась не дома: это место уже давно никто не убирал.

— А — жирный женщин наконец проснулся? Жирный женщин спать крепко; Снэппер Джо совсем скучать!

Джилла встрепенулась. Голос, что произнес эти приветственные слова, был очень низкий, с каким-то свернувшимся призвуком, заставившим подумать о днище ларя с овощами, в который слишком долго никто не заглядывал. Какое-то время глаза женщины пытались проникнуть сквозь нагромождение наваленных ящиков и пыльных занавесок, затем взгляд ее сосредоточился на высокой, тощей фигуре. Издав булькающий звук, который мог означать все, что угодно, фигура зажгла лампу.

Джилла заморгала. Общая серость существа с лихвой компенсировалась пурпурными шароварами и копной оранжевых волос. Незнакомец одарил женщину острой щербатой улыбкой.

— Теперь жирный женщин говорит со Снэппер Джо?

Джилла прочистила горло.

— Это место принадлежит вам?

— О, нее-е-ет… — Казалось, по серой коже поползли бородавки, когда Снэппер Джо испуганно оглянулся. — Здесь правит Большой Госпожа! Большой Дама, очень красивый, очень сильный…

С почтительным страхом он склонил голову.

Джилла решила, что он переигрывает, но было очевидно, что тот, кто притащил ее сюда, кем бы он ни был, обладал изрядным могуществом. Сквозь пыль пробивался запах реки Белая Лошадь, который невозможно было спутать ни с чем. Джилла поняла, что она все еще в Санктуарии, и в городе лишь две чародейки обладали таким могуществом. При мысли об этом мороз побежал у нее по коже. Словно она попала в детскую загадку: «Как тебе больше понравится, чтобы тебя съела пантера или тигрица?» Ишад или Роксана?

Внезапно пыль и беспорядок вокруг начали душить ее. Поднявшись на ноги, Джилла стала пробираться между резным столиком и высокой вазой из тусклой бронзы, инкрустированной почерневшим серебром, к двери. Ваза закачалась, когда Снэппер Джо неожиданно прыгнул, загораживая ей дорогу.

— Жирный женщин никуда не ходить… — укоризненно произнес серый изверг. — Приказ — Госпожа сказал держать тебя здесь. — Он удостоил ее косоглазой ухмылкой. — И разговаривать со Снэппер Джо!

Джилла стала разговаривать с ним. Она не могла сказать точно, действительно ли прошло много часов или же ей только показалось. Разговор изверга постоянно крутился на одном месте, и только долгий опыт отвечать на вопросы маленьких детей, занимаясь тем временем каким-то делом, позволил Джилле сохранить рассудок. Но свет за занавесками определенно начал тускнеть, когда в дверях кто-то появился, и болтовня Снэппера Джо резко оборвалась.

Казалось, в комнате стало светлее, хотя, возможно, это вошедшая женщина заставляла воздух светиться вокруг себя. Местные предания называли Роксану страшной, но не находили слов, чтобы описать ее красоту. А это, несомненно, была она, ибо всем было известно, что ведьма Ишад бледна, как распустившийся ночью цветок, а кожа Роксаны была цвета крови с молоком.

— Значит, наслаждаешься беседой? — Кошачья улыбка Роксаны не добралась до ее глаз.

«Ах ты шлюха, как ты смеешь…» — подумала Джилла. Затем она все же встретилась со взглядом Роксаны и почувствовала, как у нее похолодела кожа. Она проглотила слова, уже готовые сорваться у нее с языка.

— Мой гонец не был готов встретить такую, как ты. — Роксана оглядела женщину с головы до ног. — Тебе повезло, что твой вес не разорвал его, оставив тебя плавать между пространствами!

Чародейка-нисибиси рассмеялась, и холод, охвативший Джиллу, усилился еще больше. От этой женщины пахло злом.

Джилла поймала себя на мысли, что всегда скрывалась в крепости своей плоти; до этого момента она даже не догадывалась, как защищала ее тучность. Защищала от любого, исключая только самых могущественных особ. Но Роксана являла собой голую мощь, и Джилла испугалась.

— О Великая Госпожа, — выдавила она сквозь зубы, — я действительно очень признательна вам. Но я ведь совсем не нужна вам здесь…

— Да? Посмотрим. У меня есть время подумать! — гортанно рассмеялась Роксана, словно наслаждаясь понятной только ей одной шуткой. — Я подержу тебя здесь некоторое время. Будешь помогать моему слуге. Черт, тебя придется кормить. — Издав еще один смешок, она посмотрела на Джиллу. — Хотя, думаю, тебе не повредит поголодать немного. Снэппер — оставь на страже змею и принеси поесть этой женщине.

— И поесть Снэпперу, да, Госпожа? Что-нибудь красное — еще трепещущее?

Изверг хватанул воздух и с горящими глазами облизал губы.

Джилла посмотрела на него и поежилась, напомнив себе не полагаться на кажущееся благодушие Джо.

— Снэппер, помолчи!

Роксана едва слышно щелкнула пальцами, и изверг застыл, закатив глаза.

— О Великая, пожалуйста, позволь мне вернуться домой, — прошептала Джилла, склоняя голову так, чтобы Роксане не были видны ее глаза.

— Зачем? Подумай сама, — мило улыбаясь, проговорила колдунья, — твой дом скоро станет очень сырым и неуютным. Поверь мне, илсигская свиноматка, тебе будет гораздо безопаснее здесь, со мной. Ты слышишь шум дождя?

Она помолчала некоторое время, и Джилла услышала мягкую размеренную дробь на улице.

— Скоро он станет гораздо сильнее. Но не беспокойся, мои слуги не допустят воду сюда — остальному Санктуарию так не повезет. Вода прибывает. И будет очень много воды! — Роксана подняла руки в волнах шелковых рукавов. — О, они очень пожалеют, когда потоп смоет их чудесные храмы и особняки! Я призову с севера такое наводнение, какого еще не видел этот город!

Джилла застыла. Если случится наводнение, ее дети будут в опасности. Надо придумать, как выбраться отсюда! Думать у нее лучше всего получалось за работой, и взгляд Джиллы упал на метлу, с которой она пронеслась между пространствами.

— Если я должна остаться, Госпожа, позвольте мне поработать на вас.

Она попыталась изобразить покорность. Ей самой не показалось это убедительным, но она подозревала, что чародейка-нисибиси слишком много времени уделяла изучению мужчин и других существ, чтобы хорошо разбираться в том, как ведет себя ее пол.

— Я очень прилежная работница, — продолжала Джилла. — Хотите, я уберу здесь?

Роксана хихикнула.

— Домработница? О да, я своей водой, а ты метлой — вдвоем мы расчистим Санктуарий! — Продолжая смеяться, она повернулась к Снэпперу Джо:

— Что ж, позволь ей навести здесь чистоту, хорошо?

Закружились яркие юбки, и Роксана исчезла так же быстро, как появилась.

Долгое время Джилла стояла неподвижно. Но вот, схватив метлу — все, что осталось у нее от дома, — она принялась яростно мести.

***

Роксана в своей колдовской комнате раскрутила в воздухе нисийскую Сферу Могущества так, что драгоценные камни, вделанные в глину с Высоких Вершин, поймав свет свечей, окружавших ее, послали отблески в миску с водой, стоявшую на подставке внизу.

Ведьма нарисовала в воздухе и воде оккультные знаки, глубоко вдохнув запахи, скопившиеся по углам комнаты, она подула заряженный воздух на воду, и та закипела. Довольная Роксана начала шептать слова на языке, который не смог бы узнать никто, кроме Нико и Рэндала.

Свет стал водянистым и тусклым; голос чародейки усилился. Вращающийся перед ней шар сфокусировал все ее чувства, усилил и преобразил их и направил в пространство Другого Мира, туда, где обитали демоны воды. Роксана назвала их тайные имена, призывая, и вода в серебряной миске испарилась.

А над равнинами к северу от Санктуария начали собираться огромные дождевые тучи — сначала неохотно, затем все быстрее, чувствуя жаждущее море. Достигнув более теплого воздуха побережья, они пролились тяжелыми зарядами дождя, и голос реки Белая Лошадь начал меняться.

***

— Поймите — существуют законы, управляющие колдовством, — повторил Рэндал. — Только поняв их, можно обрести контроль над миром. Представьте это своим внутренним взором! Уверен, вам известно, как это делается, — когда замышляете картину, разве вы ее не видите мысленно до того, как берете в руки кисть? Используйте символы, что угодно, чтобы сконцентрировать свое сознание на той части Другого Мира, с которой работаете, а после этого творите колдовство!

Лало кивнул. Он почти постиг смысл сказанного, но было так трудно сосредоточиться, когда рамы сотрясал ветер, а в мутные стекла колотил дождь. Ливень не прекращался со вчерашнего полудня.

— Мысленно представляете себе окружающий вас щит, который пропускает внутрь или наружу только определенные вещи, и так управляете тем, что рисуете. Похоже? — продолжал колдун из Тайзы. Откинувшись назад, он выжидательно посмотрел на Лало.

Живописец кивнул.

— Кажется, понимаю. Не знаю, смогу ли я сделать это, но ценю ваши усилия помочь мне. Беспокойство делает из меня плохого ученика. Когда мы выступим против Роксаны?

— Мы еще не готовы, вернее, вы еще не готовы. Лало, она раздавит вас, словно муху. Даже я…

Он умолк, и Лало уже начал было гадать, не боится ли и сам колдун чародейки, как вдруг лестница башни содрогнулась от тяжелой поступи. Дверь резко распахнулась, и на пороге появился Стратон, предводитель пасынков.

— О посох Вашанки, вот ты где, Рэндал! Заставил меня побегать, это уж точно!

Каким-то образом ему удавалось выглядеть еще более внушительно с волосами, прилипшими к черепу, и водой, стекающей на пол с мокрых доспехов и грязной кожи.

— Неприятности?

Колдун встал, на побледневшем лице отчетливо проступили веснушки.

Стратон сплюнул.

— Ты что, свои отвислые уши используешь только для того, чтобы сохранять равновесие? И даже не слышишь шум дождя? Река вышла из берегов и хлынула в Болото Ночных Тайн, скоро весь юго-восточный мыс будет затоплен. По данным наблюдателей, верхний брод уже превратился в озеро, и Овечий ручей выходит из берегов.

Бейса сидит на месте — черт, ее покои на втором этаже, — но весь прочий рыбий народ косяками спешит на корабли! Для бараков и Подветренной мы уже мало что можем сделать, но, если не будем действовать быстро, мы потеряем весь город. Я направил всех, кого смог собрать, строить плотины по обе стороны моста, но мне нужны еще люди!

— Кто-нибудь может связаться с Зипом? — быстро спросил Рэндал. — Надо передать ему, что, если мы сможем направить воду в нужное русло, она смоет пучеглазых в море — это убедит его! Воспользуйтесь теми же аргументами и в отношении Джабала.

Стратон раскрыл было рот, словно собирался возразить, но затем медленно закрыл его. Какое-то время он почти улыбался.

— Это разрешило бы множество проблем, — мечтательно произнес он.

Затем, встряхнувшись, вперился взглядом в колдуна.

— Чудненько! Хороший совет! Но от тебя, Ведьмины Уши, мне потребуется и кое-какая колдовская помощь. Выйди на улицу со своими заклятьями и попробуй что-нибудь сделать с этими тучами!

Рэндал поднял бровь.

— Сделаю, если смогу Ты же знаешь, я не могу вмешиваться в равновесие, если это связано с естественными силами.

— А если нет? Ты не задумывался над такой возможностью?

Колдун еще продолжал хмуриться, когда Стратон, повернувшись, загрохотал вниз по лестнице. Вздохнув, он взялся за ручку двери, ведущей на балкон…

Одного прикосновения оказалось достаточно, чтобы открыть ее Дверь, распахнувшись, с грохотом ударилась о стену, и порыв сырого ветра закружил по комнате бумаги. Не обращая на это внимания, Рэндал вышел на балкон, и Лало последовал за ним.

Ветер дул с северо-востока Стройные ряды туч стремительно катились к морю, словно подталкиваемые невидимой рукой. Закрыв глаза, Рэндал обратил лицо к ветру, затем, пробормотав что-то, нарисовал в воздухе Знак. Лало, перестроив зрение, как учил его колдун, за мгновение рассмотрел извивающиеся полосы фиолетового огня, которые затем разорвал ветер. Потом его взгляд впился в сами тучи Что-то двигалось вместе с ними, но в то же время не принадлежало им, какие-то образы — духи, получавшие злорадное удовольствие от манипулирования предметами Не замечая присутствия Лало, они вовсю веселились; для того чтобы смутить их, нужна была более внушительная личность, чем художник. Но были ли они демонами? Лало никогда прежде не видел силу, способную управлять бурей. Он понял только, что ему не понравилось увиденное.

Встрепенувшись, художник вернулся к нормальному мировосприятию — этому его тоже научили занятия Рэндала — и быстро посмотрел на колдуна. У того были по-прежнему закрыты глаза, рот оскален; руки его двигались, но было очевидно — того, что он делает, недостаточно. Через некоторое время чародей, вздрогнув, опустил плечи.

И открыл глаза.

— Колдовство… — пробормотал он, — черная магия, и, по-моему, я знаю, чья! От нее разит ниси! Эта стерва творит заклятья, и демоны уже принялись за работу. Сомневаюсь, что теперь даже Ишад справится с ней!

Лало сглотнул. Если в дом Роксаны нельзя проникнуть, Джилла пропала. Его взгляд безучастно скользил по скользким крышам, попеременно скрываемым и обнажаемым серым барабанящим занавесом дождя, к грязной ленте реки. Туман скрывал от него противоположный берег за мостом, где находился дом Роксаны, где сейчас была Джилла.

— Что ж делать? — спросил он колдуна.

— У меня есть собственная Сфера Могущества, — задумчиво произнес Рэндал. — Возможно, с его помощью мне удастся перебороть колдовство Роксаны Нужно попробовать.

Он посмотрел на Лало.

— В этом я вам никак не смогу помочь, — ответил художник на вопрос, появившийся в глазах колдуна. — Но если мои руки непригодны для колдовства, то строить плотину они могут не хуже рук любого мужчины. Я буду там.

Он махнул в сторону реки Если он и не сможет ничего сделать, чтобы спасти Джиллу, по крайней мере, он будет рядом с ней, когда река смоет все.

***

От наводнения Джилла была в безопасности. Облако колдовства, которым Роксана окружила свой дом, отталкивало не только других чародеев, но и воду. Однако обитатели дома — это дело другое. Пока еще Снэппер Джо сдерживал зеленых домашних змей шести футов в длину с пустыми взглядами пресмыкающихся, выводивших ее из себя больше, чем злобное сверкание бейнит; мертвых с пустыми глазницами и гнилостным запахом незахороненных тел — рабов, чьи тела еще жили, но души уже покинули их или, что хуже, застряли в какой-то мучительной действительности, откуда временами лучом сознания взывали к Джилле, ища избавления от боли.

Даже пребывание в течение целого дождливого месяца в доме, полном детей, — что до сих пор, по мнению Джиллы, являлось синонимом заточения, — блекло в сравнении с настоящим. К тому же, даже живя в полной нищете на окраине Лабиринта, Джилла не позволяла своему дому погружаться в подобный беспорядок.

Помимо воли ей пришлось оказать чародейке услугу. Два дня она занималась уборкой — разбирала, скребла, подметала. У двери кухни стояли уже несколько корзин мусора.

Но это все, что удалось Джилле. Она все время, пока работала, напряженно думала, но так и не смогла выработать никакого плана. Опираясь на метлу и тяжело дыша, она вглядывалась сквозь грязное окно и маслянистое сияние щита в непрекращающийся дождь.

— Дождик идет по всему городу… — весело проговорил Снэппер Джо. — Он смоет все — лачуги, дворец — все. Будет плавать столько свежего мяса… — со вздохом добавил он.

— Не смейся над наводнением — в городе мои дети! — зарычала женщина, подавив инстинктивное желание воззвать к несуществующему сочувствию изверга. Единственным его ответом на все ее мольбы о побеге было повторение приказа Роксаны.

— Жирная женщина — мама? У Снэппера Джо никогда не был мам — бедный Снэппер Джо… — Он оглядел ее со смутным расчетом в непарных глазах. — Жирный женщин быть мама Снэппер Джо! — торжествующе объявил он.

Взглянув на его пустую ухмылку, Джилла поежилась. Она подумала о своих детях. Ведемир стал почти воином, Ванда расцвела в красавицу, которой сама Джилла не была, — эти двое, по крайней мере, теперь смогут позаботиться о себе сами. Второй мальчик, Ганнер, все еще был в учениках у ювелира, и при нынешних неспокойных временах она редко видела его. Джилла надеялась, что он тоже в безопасности и идет своим путем. В ней нуждаются двое младших. Как Лало управляется с ними один? Джилла распрямилась с решимостью, с какой приливная волна бьет о берег. Она должна вернуться домой!

Из подвала по лестнице поднялся один из мертвых, вытирая грязную землю с остатков своей туники. Джилла подумала было, распространяется ли щит Роксаны под землю, но даже ради побега не смогла заставить себя спуститься туда.

Существо наткнулось на Снэппера Джо, который, заворчав, оттолкнул его.

— Мертвая тварь, возвращайся в землю!

Изверг указал на лестницу.

— В земле сыро, — тупо ответил труп. — Выпусти на улицу.

— Нет, не на улицу… — покачал головой Снэппер Джо. — Она сказала, теперь ничто не должен проходить сквозь щит у дома. Если мертвый тварь только попробует, ее ждать место похуже, чем здесь!

Истлевшая голова повернулась, и Джилле показалось, что она увидела грусть в пустых глазницах. Затем существо поникло и затопало вниз по скрипящим ступеням.

Когда оно скрылось в подвале, Джилла шумно выдохнула, прочищая нос от вони. Она почти забыла, что в этом доме было общество похуже Снэппера Джо.

— Итак, ты хочешь, чтобы я стала твоей мамой? — мрачно спросила она.

— Мама даст мальчик свежее мясо! — залопотал изверг, и Джилла сглотнула позывы тошноты. Она видела, как ведет себя за столом Снэппер Джо. Его привычки не были эстетичными. Стоило ему напиться крови, как изверг превращался в бездумную пожирающую машину.

Бездумную… В голове у нее зашевелилась какая-то мысль. Задумчиво глянув на Снэппера Джо, она вновь принялась медленно мести пол.

***

Словно пробуждающееся ото сна животное, река Белая Лошадь несла свои воды, разливаясь между деревьями в обе стороны от верхнего брода, ее переливающиеся щупальца, преодолев Главный Путь, уже достигли улицы Красных Фонарей. Переулки Подветренной скрылись под водой, а Болото Ночных Тайн превратилось в озеро.

Вода бурлила на топкой земле у рыбацкого ряда, точно вор, дергая маленькие лодочки, привязанные к берегу. Жившие на Набережной купцы выбивались из сил, спасая свой товар, и дрались из-за повозок, на которых можно было отвезти его на более высокое место. На Караванной площади вода скапливалась в грязные лужи. Река отчаянно ревела там, где ее сковывали высокие берега, и яростно била в опоры моста.

Вода была в городе всюду. Она барабанила по черепице и дранке — крыши, которые и до того были довольно ветхими, превратились в решето. Подмывала глинобитные стены, и те начали обваливаться. Разливалась по улицам, переполняя сточные канавы и вынося на поверхность скопившуюся за многие годы грязь. Вода отвоевывала квартал за кварталом, стремительно унося захваченную добычу к зияющим жерлам сточных труб, чей гулкий рев вскоре превратился в постоянный аккомпанемент барабанной дроби дождя.

Вода несла дохлых крыс и предметы покрупнее: трупы, считавшиеся давно захороненными, обломки сгнившего дерева, колеса повозок, сломанная утварь, ножны наемника, драгоценная куча тряпья нищего — все становилось частью потока. Время от времени там, где в подземных трубах укоренились мертвенно-бледные водоросли или где дорогу потоку преграждали обвалившиеся кирпичи древних построек, мусор застревал, и каждый предмет ловил и задерживал все новые и новые до тех пор, пока вода уже не могла нести его дальше и отступала в город.

Вода, поднявшаяся из сточных труб, шедших под Лабиринтом, схлынула назад и залила один из туннелей, ведущих на территорию дворца. В то же время поднявшиеся воды реки нашли спасение в отводном туннеле, заканчивавшемся около брода. Эти потоки встретились и столкнулись. Часть их хлынула в катакомбы под улицей Красных Фонарей, а другая медленно и неуклонно начала просачиваться в туннель, выходивший в подвал дворца.

Вода потекла в подземную темницу, незамеченная никем, кроме нескольких несчастных, заточенных там. Но когда она достигла той части дворца, которая была переоборудована в детскую для Детей Храма — Гискураса, Артона и их приятелей, дело приняло иной оборот. Буря, вызванная чужеродным колдовством, и затопление их комнат были не просто угрозой, это было оскорблением.

Гискурас вскрикнул. Аргон, чье лицо потемнело оттого, что внутри него ожил личный демон, завопил еще громче. Остальные дети, имевшие сомнительную честь быть их товарищами, съежились и заплакали. Альфи, совершенно растеряв то превосходство, которое, казалось, он имел, будучи старше других детей на два года, словно пиявка прилип к Ванде, а Латилла закрыла лицо руками и стискивала пальцы каждый раз, когда шум усиливался.

Сейлалха в отчаянии выкрикивала распоряжения Ванде, а няньки неистово суетились, перетаскивая детей и кроватки в игровую комнату под крышей сада, в то время как небо над дворцом вторило эхом гневу Детей Бури. Гискурас, схватив вазу, подарок царского посла, швырнул ее об пол; Артон разбил о стену деревянную лошадку. За окном трещали молнии, ударяя в крыши домов, к счастью, слишком мокрые, чтобы гореть.

Противоборствующие ветры вносили сумятицу в стройные ряды туч, сотрясали стоявшие на якоре бейсибские корабли, срывали с крыш черепицу и выворачивали деревья. Люди, до того наблюдавшие за прибывающей водой со все возраставшей тревогой, теперь просто дрожали от ужаса.

А Роксана, ощутив смятение на небесах, рассмеялась, она и не мечтала о таком. Колдунья переменила стратегию и, воспользовавшись своей властью над составляющими бури, чтобы сдержать потоки воды, заставила их растечься по всему городу.

***

Джилла чувствовала силу ветра даже сквозь щит ведьмы. Роксана по-прежнему была одна, но, даже не зная подробностей, ее приспешники отражали настроение колдуньи, и тягостная для Джиллы атмосфера злорадного веселья пугала ее. Что происходит в Санктуарии?

Джилла склонилась над ящиком, в который свалила половину разбитого обеденного сервиза, обнаруженного за гниющими корнеплодами в кладовой, и толкнула его через всю комнату. Этот дом нуждается не в метле, а в совковой лопате! Не разгибаясь, женщина осмотрелась вокруг.

Две домашние змеи довольно свернулись в корзинах перед плитой. За столом, задумчиво покачиваясь, сидели три мертвяка. Снэппер Джо стоял у двери в кухню и мечтательно обсасывал старую кость.

Поймав на себе взгляд Джиллы, он ухмыльнулся.

— Убрано чисто! Госпожа быть довольна. Жирный женщин делает дом чистый и хороший, Госпожа моет город! — Довольный остроумным высказыванием, он засмеялся. — Смоет всех детей, тогда Снэппер Джо стать мальчик жирный женщин!

Джилла стиснула руками фартук, чтобы не вцепиться в тощую шею изверга. Дома она бы уже давно что-нибудь в него кинула — эх, если бы она была дома! Джилла чувствовала, как у нее внутри все кипит от ярости; она ощущала себя закрытым котлом, готовым взорваться. Женщина взвалила на плечо ящик с осколками посуды и направилась к двери.

— Жирный женщин не ходить на улицу… — начал было Снэппер Джо.

— Великая Госпожа велела вычистить дом — что я и делаю, а ты, утыканный бородавками кретин, не мешай и убирайся с дороги! — сквозь губы процедила женщина.

Серый изверг, нахмурившись, нерешительно сделал полшага, изо всех сил пытаясь увязать в голове противоречивые мысли. Оттолкнув его плечом в сторону, Джилла поправила груз и пинком распахнула дверь. Водянистый свет пробивался из-под сияющей нижней границы предохранительного пузыря, с помощью которого Роксана защищала свои владения. Глубоко вдохнув влажный воздух, женщина напряглась изо всех своих сил, удвоенных яростью, и швырнула ящик.

Оставляя за собой шлейф из осколков, ящик по высокой дуге пролетел сквозь щит.

Джилла уже повернулась было, чтобы послать следом второй заряд хлама, когда услышала звук, похожий на рвущееся полотно, и пошатнулась от порыва ветра. Через плечо она увидела, как буря унесла последние обрывки пузыря.

Ветер пронесся по кухне, опрокинув стол, так что Снэпперу Джо пришлось отпрыгнуть в сторону. Схватив мусорную корзину, Джилла швырнула ее в одного из мертвяков, другой накрыла змей и, увидев, что изверг оправился от минутного замешательства и бросился к ней, схватилась за метлу. Еще один мертвяк поспешил на помощь извергу. Удар Джиллы пришелся ему в голову, и он, обливаясь кровью, упал в руки Снэппера Джо.

Женщина распрямилась и подняла метлу для нового удара, но изверг уже уставился на алую струйку, текущую по коже мертвяка. Жилистые пальцы его напряглись, тело задрожало, а тонкие губы раздвинулись, обнажая острые, как бритва, зубы.

— Свежее мясо, — сдавленно проговорил изверг, а затем, не замечая окружавшего его смятения, приступил к трапезе.

Прежде чем еще что-либо успело напасть на нее, Джилла, расшвыряв корзины, выскочила в дверь и захлопнула ее за собой. Задыхаясь, она стала пробираться через намокшее буйство сорняков. Впереди возвышались потемневшая от дождя складская стена, а за ней — мост через реку. Скорее домой!

***

Лало наклонился и, ухватив один конец бревна, кивнул Ведемиру. Они взвалили бревно на плечи и вдвоем потащили его к берегу реки, где один пасынок, четыре крепыша из Третьего отряда коммандос и парочка тощих юнцов из коллекции крутых ребят Зипа пытались возвести дамбу из стропил близлежащих конюшен, принесенных из леса вверх по течению бревен и домашней утвари, которую они только смогли притащить.

Вода уже перехлестывала через берег. И не было никакой возможности защитить низину под мостом, но, если бы удалось возвести плотину к северу от моста до края старой крепостной стены, возможно, удалось бы спасти середину города.

Когда другие приняли на себя вес бревна, Лало распрямился, потирая спину. Даже Ведемир дышал учащенно, а ведь он молод. Лало подумал, как долго он еще сможет продержаться, — уже очень давно он не требовал от своих мышц такой нагрузки и теперь опасался, что те подведут его.

Художник тупо оглядел грязную змею, в которую превратилась река, зловеще вздымающуюся, словно переваривая то, что уже успела заглотить, и обдумывающую, что бы сожрать еще. Лало удивился тому, что течение не стало быстрее, но потом понял, что южный ветер сдерживает воду, заставляя реку разливаться вширь, вместо того, чтобы нести свои воды в море.

Колдовство, мрачно решил он и подумал, чем занимается Рэндал. Потребуется больше, чем один тайзский колдун, чтобы остановить разгул стихии. У Лало поникли плечи. Теперь он с благодарностью принял бы даже вмешательство ранканского Бога-Громовержца.

— Отец, взгляни на мост!

Ведемир дергал его за руку, перекрикивая рев ветра.

Лало обернулся. Он услышал стон перенапряженного дерева и увидел, как сооружение дрожит, сотрясаемое особенно сильной волной. Вода почти уже достигла верхней части моста. Ведемир снова затряс отца.

— На мосту кто-то есть — кто-то пытается перебраться на нашу сторону!

Лало прищурился, вглядываясь в дождь. Ведемир, должно быть, ошибается — все жители Подветренной, еще не утонувшие, как крысы в своих норах, уже давно должны были бежать, ища спасения на возвышенных местах. Черт, определенно там что-то движется…

В душе вспыхнула искорка надежды. Лало медленно пошел в сторону моста. Ведемир хотел было остановить его, а потом зашлепал вслед за отцом.

— Этот человек — женщина… — задыхаясь, выдавил он.

Кивнув, Лало побежал. Теперь он уже отчетливо слышал громкий стон истязаемого дерева. Мост задрожал, женщина споткнулась, поднялась и снова двинулась вперед, опираясь на зажатую в руках метлу. Ее промокшее платье облепляло тело, пышущее мощной силой архаичной богини. Можно было даже подумать, что это ее шаги, а не натиск воды заставляют дрожать мост.

Внешнее и внутреннее зрение вдруг слились, и Лало, забыв о своей усталости, понесся вперед, обогнав сына. Он узнал ее.

И вот уже его ноги застучали по дереву моста, и ее рука сомкнулась на его руке. Всхлипывая, учащенно дыша и запинаясь, Джилла преодолела вслед за Лало последние шаги до берега, и Ведемир помог обоим ступить на сушу.

В этот миг сдерживающая ветер воля внезапно рассеялась и он рассыпался на тысячу кружащихся завихрений. Река, которую больше ничего не сдерживало, пронеслась по узкому руслу всего в нескольких дюймах от полотна моста, огромной волной выплеснулась на причал Санктуария, подняв стоящие на якоре суда на всю длину цепей, и ушла в глубь моря.

Прокатившись под мостом, волна разлилась по низине за ним, кружа ветки и деревянные обломки. В неровном свете Лало увидел нечто, похожее на черный маслянистый пузырь, поднявшееся из-за складов и унесшееся по воздуху за холмы.

Он отвлекся лишь на мгновение. Все его внимание было отдано Джилле, он чувствовал сквозь мокрое платье ее тепло, словно жена несла в груди крошечное негасимое солнце. Наконец под грязью Лало ощутил твердую землю, а Джилла словно якорь удерживала его от напора ветра и воды.

Замызганные грязью, они не обращали внимания на вопросы окружающих и, прижимаясь друг к другу, улыбались ветру.

Внезапно лицо Джиллы омрачилось. Крепко сжав мужа в объятиях, она закричала Лало в ухо:

— Где дети?

— Во дворце с Вандой, — крикнул он в ответ. — Они в безопасности.

— Среди всего этого? — Его жена, нахмурившись, посмотрела на небо. — Я должна быть вместе с ними. Пошли!

Лало кивнул. Он выполнил свой долг здесь; бешенство реки заметно пошло на убыль. Но в небесах по-прежнему царила сумятица, и художник быстро проникся тревогой жены. Вместе с Ведемиром, поспешившим следом, они обошли озеро, в которое превратилась Караванная площадь, и зашлепали мимо пустынных прилавков базара.

***

К тому времени, как Лало и Джилла добрались до дворцовых ворот, растерянное смятение двух неразумных двухлетних Богов Бури уже угрожало причинить больший ущерб сердцу Санктуария, чем все водяные демоны Роксаны. Молнии вспыхивали почти непрерывно, и в воздухе чувствовался сильный запах озона. Внутренний двор дворца был залит лужами; через открытые двери первого этажа слуги-бейсибцы пытались швабрами выгнать воду.

Лало застыл на месте, растерянно оглядываясь по сторонам, а Джилла смотрела на него с выражением: «Ну, я же говорила!»

— Детская была на первом этаже. Куда же ее могли перевести?

— По крайней мере, дворец все еще на месте, — хмыкнул Ведемир.

Джилла, фыркнув, схватила спешившую мимо с ведром и шваброй пучеглазую особу женского пола и начала ее расспрашивать. Языковой барьер не оказался помехой — как только Джилла упомянула детей, горничная, побледнев, указала вверх и выскользнула из ее рук.

Наверху необходимости спрашивать где именно не было. Едва поднявшись на лестницу, хорошо известную Лало по тем дням, когда он использовал зимний сад, как портретную мастерскую, они услышали пронзительные крики, перемежающиеся раскатами грома и восклицаниями отчаявшихся женщин.

Распахнув дверь в гостиную, Джилла на мгновение застыла, взирая на открывшуюся перед ней картину. Секунду спустя она ворвалась в комнату и начала шлепать по задницам Детей Бури. Лало в изумлении уставился на нее, но затем решил, что даже эти дети не будут таить зла на человека, сумевшего ускользнуть от Роксаны.

Последовала короткая напряженная тишина. Потом Джилла уселась в кресло и посадила ребятишек на свои вместительные колени. Гискурас, глубоко вздохнув, отчаянно заикал, а Артон продолжал лить большие черные слезы. Иллира и Сейлалха заспешили к женщине, а Альфи оторвался наконец от своей сестры.

Знаком показав двум матерям сесть рядом, Джилла аккуратно пересадила детей им на колени и обняла подбежавших к ней своих. А за окном не переставали бушевать небеса.

— Тише, ну, тише, малыши, видите, ваши мамы здесь! Теперь все будет хорошо, вам нужно только прекратить весь этот шум на улице…

— Не могу остановиться! — произнес Гискурас сквозь икоту. Его светлые волосы прилипли к головке, а на щеках слезы прочертили темные полосы.

— Боюсь… — эхом откликнулся темноволосый ребенок на руках Иллиры.

Оба малыша все еще дрожали, словно только ровный голос Джиллы сдерживал их от того, чтобы вновь не дать волю ужасу. В комнату вернулось относительное спокойствие, заставив шум за окном казаться еще громче. Лало в отчаянии оглянулся, гадая, не сможет ли он как-то помочь — отвлечь их или развеселить.

По полу были разбросаны игрушки, у стены на полке лежали кубики, игры, карандаши для рисования и материалы для лепки. У Лало загорелись глаза. Он быстро вспомнил, как его разноцветные мухи развлекали Альфи.

Превозмогая боль, ибо теперь он ощущал, что все тело его ноет после борьбы со стихией, Лало подошел к полке и выбрал грифельную доску и коробку с цветными мелками. Держа их так, словно они могли укусить, он вернулся к ребятишкам посреди комнаты и опустился на корточки.

— Вам нравятся веселые рисунки? Что вы хотите — бабочек?

Быстрым движением мелка он изобразил взмах красного крыла, еще одним набросал вытянутое тело и яркие глаза.

Вспыхнувшая за окном молния ослепила Лало. Когда зрение вернулось к нему, он увидел, как щуплая ручка Артона стирает рисунок.

— Не надо! За окном плохие яркие вещи…

Его темные глаза приковали взгляд живописца, и в них Лало увидел угловатых бесплотных демонов, живших за счет энергии бури.

— Заставь их уйти!

«Я не буду рисовать их, — испуганно подумал Лало, — в них и так уже слишком много жизни!» Он нежно взял ребенка за руку, вспоминая, как утешал своих детей, когда те проливали молоко или ломали любимые игрушки, не сознавая собственной силы.

Теперь он ощутил на себе и взгляд Гискураса, который наполнил его знанием обо всех тех силах, что были замешаны в буре. Появились и другие образы-чувства, еще не оформленные желания, жаждущие слиться в Личность, которая направит потенциал, присущий двум детям, сидящим перед ним, на добро или зло. Лало узнал это чувство — он ощущал его всегда перед началом работы над картиной, когда цвета, формы и образы еще носятся в сознании, а он бился над равновесием, которое составит их в гармоничное целое.

Но в случае неудачи с картиной единственной потерей будет испорченный холст. Если же неудача постигнет этих детей, они могут разрушить Санктуарий.

Гром хлопал над дворцом в гигантские ладоши; комната сотрясалась, в распахнувшееся окно порыв ветра задувал капли дождя. Гискурас задрожал, и Лало схватил его за руку. «Чтобы воспитать их, нужен колдун — но ведь можно что-то сделать прямо сейчас!» Лало закрыл глаза, повинуясь не страху или давлению более сильной воли, а жалости, чтобы найти в себе ту часть, которая была богом.

Когда он снова открыл глаза, стекло окна продолжало колотиться о раму. За ним тучи пульсировали сотней оттенков серого — опять серого цвета! О боги, как он устал от бесцветного мира! Опустив взгляд, Лало увидел, что мелок, зажатый между его рукой и пухлыми пальцами Гискураса, оставил на доске желтую полосу. Какое-то время он смотрел на нее, а затем взял оранжевый мелок и вложил его в худую руку Артона.

— Здесь, — прошептал он, — нарисуй линию под этой — да, вот так…

Один за другим он давал разноцветные мелки детям и направлял их неловкие руки. Желтый, оранжевый, красный и багровый, синий, голубой и зеленый — мелки светились на фоне темной доски. Когда все цвета были использованы, Лало поднялся на ноги, осторожно держа доску.

— А теперь давайте сделаем что-нибудь прекрасное — у меня одного не получится. Идите оба вместе со мной… — Протянув руку, Лало увлек сначала Артона, затем Гискураса от их матерей. — Пойдемте к окну, не бойтесь…

Лало смутно сознавал, что в комнате за его спиной стало тихо, но все его внимание было обращено на двоих детей рядом с ним и бурю на улице. Они подошли к окну. Лало опустился на колени, и его рыжая голова прижалась к темноволосой и белокурой детским головкам.

— А теперь дуйте, — тихо проговорил он. — Дуйте на рисунок, и мы заставим противные тучи убраться прочь.

Он почувствовал, как молочное дыхание детей согрело его пальцы. Склонив голову, Лало выпустил свое сдерживаемое дыхание и увидел, как меловая пыль облачком поднялась во влажный воздух. Его взгляд затуманился от усилия, с которым он дул, но так ли это? Ведь теперь в небе горело множество цветов, и эти цвета переливались. В ушах Лало зазвенела тишина.

Сев на корточки, художник прижал к себе Детей Бури, и они вместе стали смотреть, как над Санктуарием засияла радуга…

# Роберт Асприн. Душа города

## Джанет Моррис. ИГРА ВЛАСТИ

В первую зиму после восшествия на трон Ранканской империи Терона предводитель наемников Темпус по локоть обагрил свои руки кровью невинных. И небо над окруженным стенами городом заплакало черными слезами.

К рассвету пепельные облака сгрудились в небе так высоко, что даже самые сильные лучи Бога-Солнца не могли разорвать пелену ополчившихся армий ночи. Город Рэнке, некогда жемчужина в оправе Ранканской империи, содрогался во тьме. А выкрашенные охрой стены тускло мерцали перед зловещей силой бури.

Гремел гром, и завывал ветер. Во дворец Терона ударила черная молния, едва не выбив стекла в окнах и не сорвав двери с петель. По улицам, аллеям и широким бульварам застучали громадные, острые, как алмазы, черные градины, повергая на колени нечестивых жрецов и заставляя мелких дворян дрожать от ужаса на скользких мостовых, покрытых грязным месивом, превращающимся в лед, по утверждению некоторых, черный, как сердце Терона.

Всем было ведомо, что Терон — кровавый, дикий хищник и к власти пришел на гребне устроенного армией мятежа. Доказательством тому служили силы, которые помогли ему обосноваться в императорском дворце: ведьмы нисибиси, черные демоны, наводящие ужас дьяволы и вселяющие страх, почти бессмертные основатели двух кровавых культов — Ашкелон, Владыка Грез, и его шурин Темпус, полубог и любимый сын ранканского бога войны Вашанки. Все они внесли свою лепту в воцарение Терона на троне.

И разве Темпус не истреблял по-прежнему недовольных — всех, кто имел влияние при дворе Абакитиса? Разве не просыпались по-прежнему в пустых постелях женщины, находя прибитые к дверям будуаров кошельки из человеческой кожи с тридцатью золотыми солдатами внутри? (Такова была стоимость человеческой жизни в Рэнке.) Разве не шли те немногие оставшиеся в живых соратники Абакитиса, ныне покойного — изувеченного, неотомщенного и отягченного проклятиями даже в могиле, — к ратуше наемников, невзирая на черные градины, с раздутыми от золота карманами, оставляя там свое состояние с записочками типа: «Маршалу Темпусу на правое дело от восхищенной и преданной семьи такого-то», пока слуги выводили их благородных жен и детей, переодетых в простые одежды, через боковые ворота?

Который день бушевала буря, и виноваты в случившемся были Терон и его приспешник Темпус. Именно они навлекли на город черную адскую непогоду.

Нечто подобное шептала Критиасу, первому заместителю Темпуса, жена губернатора, с которой он был в постели.

Ухмыльнувшись, Крит, прекрасный актер, провел рукой по своему классическому римскому лицу и густым черным волосам и ответил женщине: «Никто не властен над Солнцем, госпожа. Никто, даже Терон. Когда боги гневаются, сам Темпус склоняет голову».

Крит воевал на севере империи, у Стены Чародеев, и женщина знала это. Он выдавал себя за простого офицера, который ушел в отставку после убийства Абакитиса на Фестивале Мужчин, и ныне, подобно большинству воинов старой гвардии, бросался от одной группировки к другой в надежде уцелеть.

Жена губернатора дотронулась пальцем до его подбородка и сочувственно улыбнулась.

— Вы, военные… все одинаковы. Ты что же, думаешь, что эта буря и этот черный град — это хорошо? И что это знамение нам, бедным женщинам, не прочесть?

Подумав о знаках и амулетах — о прядях волос, кусочках кости и серебра, о счастливых оберегах в кошельке, который вместе с прочей одеждой валялся в ногах у ложа чужого мужчины, — Крит молвил на придворном ранкене:

— Только в случае возвращения Бога-Громовержца к своим армиям можно говорить о победе. Без него мы лишь топчемся на месте. Но будь он в гневе, мы бы почувствовали это. Нет, он не держит зла ни на Терона, ни на Темпуса. Ведь один из них генерал, которому доверились солдаты, когда во время правления Абакитиса бог покинул нас, а другой…

Крит умолк, призадумавшись. Он хотел получить от знатной ранканки информацию и получил даже более того, что желал, — губернаторша своим телом хотела купить его заступничество. И в минуты нежности Крит решился поведать ей о Темпусе, объяснить, что это за человек, которому он дал клятву служить верой и правдой.

Он устроился поудобнее на кровати и продолжил:

— Темпус исполняет волю Отца Энлиля, Верховного Бога Бури, Бога Войны. Проклятье его сильнее, чем проклятья империи и всех ее врагов, вместе взятых. Клянусь богами и людьми, чародейством и магией, клянусь тебе, женщина, что, если это Ад пожелал воздать нам за правление Терона, Темпус будет страдать за всех.

Глаза и подрагивающие от желания губы женщины ясно дали понять, что она потеряла всякий интерес к разговору. Она, но не Крит. Спустя некоторое время, уходя от нее, он нарисовал на двери знак для дворцовой службы безопасности, даже на миг, не задумавшись о прекрасном женском теле, которое вскоре покинет жизнь.

Небо по-прежнему чернело плащом ведьмы, и ветер выл тысячей голосов. Подобный вой Крит слышал на поле боя, когда в той или иной битве на помощь Темпусу приходили чуждые этому миру существа. Так это было, когда колдовская погода опустилась на Санктуарий, где нынче напарник Крита вместе с братьями по Священному Союзу стояли лагерем. В этом мерзком южном форпосте империи.

Крит вскочил в седло, и пальцы его привычно заиграли амулетами. В обычный день он просто бросил бы их на траву, чтобы узнать, куда держать путь.

Но сегодня бушевала буря, и Крит сам знал, куда направить свои стопы. Будь рядом Страт, он бы об заклад побился с напарником, что едва установится хорошая погода, как Темпус призовет Крита и они немедленно отправятся в Санктуарий, где на зимний постой расположились пасынки Темпуса.

Крит вместо того, чтобы скорбеть, был рад, что Бог-Громовержец Вашанка, покровитель армий, бог насилия и убийства, кровавой похоти, ярости и Врат Смерти, исчез. Этой ранканской даме он сказал правду — выиграть войну, не имея поддержки бога, невозможно. Однако Вашанка, ранканский Бог-Громовержец, бросил Священный Союз, где служил Крит, как раз в тот момент, когда тот нуждался в его помощи. Вот почему пасынки перешли под покровительство другого, более могущественного бога — Отца Энлиля.

Черные, висящие клочьями облака и громовые раскаты над головой словно хотели сообщить человеку, который не питал приязни ни к богам, ни к колдовству и служил первым заместителем у того, кто был напарником бога, что Вашанка мог и разгневаться на неверных людишек, некогда воевавших с его именем на устах, а ныне сменивших покровителя.

Там, где оказывался замешан Темпус, все становилось дьявольски запутанным.

Ухватившись за конскую гриву, Крит натянул поводья. Жеребец чуть присел и не спеша, затрусил по предательским, скользким улицам Рэнке к ратуше наемников и конюшне, где можно было укрыться от клокочущей бури

Не обращая внимания на темноту и неровную дорогу, Крит перевел лошадь в галоп, надеясь на ее сильные ноги. Прохожие, если в такую погоду кто-то еще осмеливается выходить на улицы, сами догадаются уступить дорогу, а патрули дворцовой стражи знают, кто он такой и кому служит. Пусть хоть жеребец порезвится, решил Крит, раз уже ему самому подобное не светит. Боги бросили перчатку, и остается только ждать, пока Темпус ее поднимет.

***

На четвертый день буря немного утихла. Терон и Темпус призвали к себе Брахиса, Верховного жреца богов войны Ранканской империи, чтобы вместе сочинить для горожан более-менее правдоподобную версию происходящего.

Вновь возобновились казни, отмененные было с началом бури.

— Ваше величество, нет никаких сомнений, только новые жертвы смогут умиротворить голодных богов, — произнес Брахис, подчеркнутой услужливостью и почти оскорбительным тоном показывая, что думает как раз обратное.

Терон, старый и седой, подобно теням в недавно узурпированном, но еще не обжитом дворце, наполненном политиканами и шлюхами, счел нужным ответить.

— Ты прав. Пускай до полудня десяток твоих злейших врагов истечет кровью на Красной площади

Темпус поборол желание коснуться под столом колена своего старого друга

Брахис ничего не сказал на слова Терона, лишь поклонился и вышел, шелестя окрашенными в цвет меди одеждами.

— А ты, Тейлз, — обратился стареющий генерал к своему ничуть не изменившемуся за годы другу — Ты тоже думаешь, что мы прогневили богов? Вернее, если быть точным, одного из них?

Терон сжал губы и выпятил вперед подбородок. Сейчас всем своим обликом он очень напоминал старого, израненного льва с седеющей нечесаной гривой и затупившимися кривыми когтями. Терон был крупный мужчина, и властность его не превратилась в ее воспоминание, по-прежнему переполняя все его существо и бушуя в крови. Да, император был могуч и силен, но облик его тускнел рядом с Темпусом, земным воплощением Бога-Громовержца, чьи медвяного цвета волосы и высокий чистый лоб удивительно напоминали изваяния Вашанки, которому по-прежнему поклонялись в этих землях. В глубоких глазах бессмертного читалось коварство, а фигурой он походил на героев античности. На вид ему было лет сорок — мужчина в расцвете сил и разума, а никак не старик, хотя у него на глазах рождались и гибли империи. Не будет исключением и Рэнке: он похоронит Терона, так же как хоронил, и будет хоронить многих других, сильных стремлениями и духом. Терон ведал правду и знал Темпуса с тех далеких времен, когда империя Ранкан еще только зарождалась, и они бок о бок сражались у Стены Чародеев. Они всегда были честны друг с другом, правда, проявляя все же некоторую осторожность.

— Прогневили бога? Нет, это нечто иное, — ответил Темпус. Он прекрасно понимал, что не время сейчас вселять несбыточную надежду на возвращение Бога-Громовержца в душу воина, который в силу своих амбиций решил надеть корону Ранканской империи, чья тяжесть скоро погубит его. Нет более грязной работы, чем исполнять обязанности правителя, вдобавок ко всему Терон пришел к власти благодаря несчастливому стечению обстоятельств. — Если тут и замешан Вашанка, то только из-за разногласий между ним и Энлилем. А, как известно, в битвах богов гибнут обычно люди. Не стоит вселять надежду в войска — война с Мигдонианским Альянсом не закончится по воле божьей, как не закончится и по велению магии нисибиси.

— Значит, ты считаешь, что виной всему колдовство? Может, виновница — твоя зловещая вестница… ведьма-нисибиси.

— В той же степени, что и другие нисийские колдуны. Да и какая разница, боги причина бури или чародеи? Если бы я думал, что Брахис рвется к власти, я казнил бы его как преступника. Он прекрасно обойдется без нас обоих.

— Так же, как и мы без него. Пока мы с тобой действуем, рука об руку, если, конечно, у тебя нет никаких планов… избавиться от меня. Такой слушок появился недавно в среде жрецов.

Они вступили в словесную перепалку, уйдя от сути обсуждаемой проблемы. Несомненно, буря была предзнаменованием и не сулила ничего доброго новому императору.

Стареющий генерал поднял кубок, чаша которого покоилась на спине крылатого льва, и глубоко вздохнул, когда Темпус хрипло рассмеялся.

— Старый лев, да неужели ты ищешь знамение? Неужто оно и впрямь нужно тебе, чтобы считать право на трон пожалованным тебе богами, а не взятым по праву сильного?

— Чего я хочу?! — прогрохотал Терон и вдруг швырнул изящную, украшенную драгоценными камнями чашу с такой силой, что, отскочив от пола, та выкатилась, разбрызгивая капли, в самый центр зала.

Чаша вращалась на мраморном полу зала со звуком, напоминающим грохот колесницы, который становился все громче и громче, перекликаясь с раскатами грома и участившимся стуком оземь черного града, словно уже целое сонмище богов метало огненные стрелы из черного неба.

Темпус почувствовал, как встали дыбом волосы на руках и зашевелилась его борода. Капли вина на полу зашипели и испарились, валяющийся кубок внезапно засветился, сначала тускло, а потом все ярче и ярче. В голове послышался несколько иной и в то же время знакомый грохот — предвестник появления бога.

Темпус терпеть не мог, когда боги копались в его черепе. Воин успел выругаться вслух, прежде чем понял, что звуки не походили на глубокое первородное дыхание Господина Бури Отца Энлиля или на страстный, требовательный зов Вашанки-Громовержца. Они звучали с такой силой, что мерцание, гром, дымящиеся чаша и капли потеряли для Темпуса всякое значение — в его голове слились воедино призывы двух богов.

Двух! Это было уже слишком. Темпус почувствовал, как в его груди клокочет ярость. Он ненавидел подобные вторжения, и терпеть не мог быть пешкой, слугой у одного бога-убийцы и мальчиком на побегушках у другого.

Воин боролся со слабостью в ногах, которая словно требовала, чтобы он сел, не двигался и не закрывал глаз, подобно уже обрушившемуся на стул Терону, готовому послушно подчиниться любому откровению, которое вот-вот прозвучит в его голове. Проклиная само существование богов, Темпус схватился руками за край дощатого стола.

Воитель сжал дерево с такой силой, что стол не выдержал и доски его расползлись, но это никоим образом не помогло ему преодолеть или изгнать из головы силу божественного внушения.

Перед ним, там, где каталась чаша, завращались вдруг отливающие золотом колеса боевой колесницы, влекомой серыми конями тресскои породы, чьи подковы высекали искры из мощенного мрамором пола. Колесница вырвалась из дымного столба, и Темпус был настолько поглощен неожиданной картиной и неземным гулом времени и пространства, сквозь которые прилетела к ним колесница, что лишь краем глаза заметил, как Терон закрыл лицо руками и сжался за столом, точно большой ребенок.

Красная упряжь лошадей блестела и казалась влажной. Сильные красивые руки в коротких перчатках, смуглые и без единого шрама или волоска, уверенно сжимали кроваво-красные вожжи. Торс наездника закрывала кираса из муравленого металла, выполненная настолько искусно, что казалась влитой. Броня несла на себе все отличительные признаки Священного Союза.

Темпусу не было нужды видеть лицо, ибо он знал уже, что прибыл к нему не бог, не верховный чародей, не демон даже, а некто еще более удивительный. Колесница вылетела из клубящегося облака, лошади с храпом рванулись вперед, выбрасывая колени, но вот колеса заскрежетали, останавливаясь, и Темпус увидел, как наездник поднял руку, приветствуя его как равного.

Его, а не Терона, который всем телом дрожал от ужаса. Возничий мягко улыбнулся, глядя на Темпуса чистыми светлыми глазами, подобными двум озерцам горной воды Пришелец открыл рот, чтобы заговорить, и божественный хаос в голове Темпуса сначала перешел в грохот, потом в шепот, отдельные вздохи и, наконец, окончательно исчез, когда Абарсис, мертвый Жрец-убийца и тайный покровитель Священного Союза, небрежно обмотал вожжи вокруг тормоза и, широко раскинув руки, спустился с колесницы, дабы обнять Темпуса, которого любил больше жизни, будучи еще не духом, но человеком.

Темпус понял, что Абарсис явился из лучших побуждений, хотя ему и было больно видеть, как на его глазах материализуется юноша, некогда снискавший почетную смерть у него на службе.

Ныне он обладал некой силой, которая пусть и таилась за пределами Врат Смерти, но быть силой от этого не переставала.

— Командир, — наполнил зал бархатный голос. — По твоему лицу я вижу, что сердцем ты по-прежнему любишь меня. Это хорошо. Мне нелегко было осуществить подобное путешествие.

Они обнялись. Открытые глаза Абарсиса и его высокие скулы, бычья шея и блестящие волосы казались столь же материальными, что и занозы под ногтями у Темпуса.

Юноша, вернее его тень, был сильным. Отступив на шаг, Темпус хотел было заговорить, но в печали уставился в пол. Что можно сказать мертвому? Уж наверняка его не спросишь, как жизнь. Неуместным выглядело бы и обычное приветствие Священного Союза…

Абарсис же обратился к нему точно так же, как много лет назад в Санктуарии, где он вскоре нашел свою смерть.

— Жизнь тебе, Риддлер, и вечная слава. А твоему… нашему другу… Терону из Рэнке мои приветствия.

Звук собственного имени вывел Терона из транса. Старого испытанного бойца по-прежнему пошатывало, да и дар речи, похоже, к императору еще не вернулся.

Один взгляд в сторону Терона помог Темпусу взять себя в руки

— Ты едва не напугал нас до смерти. Может, и буря твоя работа? — Он отступил на шаг и показал рукой на мрачное небо за окном. — Если так, то это лишнее, местные жители и без того напуганы. Мы лишь хотим создать военное правительство, а вовсе не развязать гражданскую войну.

Красивое лицо Жреца-убийцы подернулось дымкой, и Темпус, заметив это, чуть было не спросил: «Реален ли ты? Родился ли ты снова? Пришел ли ты, чтобы помочь мне?»

Тень посмотрела ему прямо в глаза, и взгляд ее был исполнен такой силы, что потрясал до глубины души.

— Нет. Нет, Риддлер, не я. Я только принес сообщение для тебя и обращаюсь к тебе с просьбой — за услуги, уже оказанные и будущие.

— Гм-м. Темпус, ты не хочешь меня представить? В конце концов, вы ведь у меня в гостях, — пророкотал император, постепенно оправившийся от смятения и принявший достойную позу. Он то и дело исподтишка бросал взгляды на коней, которые замерли как вкопанные, прядая ушами и пуская из ноздрей едва заметные струйки пара.

— Терон, император Рэнке, генерал армий и все такое прочее, познакомься с Абарсисом, Жрецом-убийцей, бывшим Великим жрецом Вашанки, бывшим…

— Бывшим союзником, — перебил его гладкокожий, словно влажная сталь, Абарсис, — каковым, впрочем, я и остался. У Союза возникла проблема, и связана она с Санктуарием. Вещать устами жрецов — дело богов, мое же предназначение иного рода. Темпус, я знаю, боги сами говорят с тобой, но на этот раз… я хорошо подготовился… — Абарсис блеснул улыбкой, как когда-то давно. Переминаясь с ноги на ногу, он встретился взглядом с Темпусом и продолжил:

— Послание таково: Сферы Могущества нисибиси должны быть уничтожены. Пантеон будет рад такой вести. И уничтожить их надлежит Санктуарии, где обретут свободу твоя и моя измученные души.

Просьба же к тебе такова: исполни желание Нико насчет детей, твоих и наших.

Наших? Темпус не мог не узнать торжественного тона Абарсиса, который тот использовал только в разговорах о божественном. Мертвый Великий жрец Вашанки проделал долгий путь, чтобы донести послание. Все более и более недовольный поворотом дел, Темпус отступил на шаг и в раздумье присел на край стола. За этим он пришел ко мне. Прекрасно. Что теперь?

Ибо он, тот, кто мог отказать богу и выступить против всех верховных жрецов, понимал, что отказать пасынку не сможет. Это был старый долг, над которым не властны даже такие понятия, как жизнь и смерть. Все дело в душе Темпуса, которая была настолько старая, что, увидев Абарсиса по-прежнему юным, прекрасным духовно и хранящим честь свою так, как Темпус хранить ее более не мог, тот, кого прозвали Риддлером, почувствовал, как сильно он устал.

И на диво: он, который не спал никогда, не спал с тех самых пор, как три сотни лет назад был проклят одним из могучих чародеев и нашел успокоение лишь в союзе с богом, понял, что засыпает. Веки его отяжелели, а звук голоса Абарсиса стал громче, отдаваясь эхом так, словно они с Тероном разговаривали, стоя в разных концах комнаты.

Перед тем, как рухнуть на стол, забывшись тяжелым сном, который прошел только на следующий день, когда взошло солнце и установилась ясная погода, Темпус услышал слова Абарсиса:

— А ты, друг мой, тот, кого я люблю больше других мужчин, прими этот особый подарок… просто как знак внимания. На эту ночь, мой господин, принес я тебе от богов хороший сон. А теперь спи. И пусть посетит тебя во сне мой дух.

И Темпус спал, а когда проснулся, Абарсис уже давно исчез, и полным ходом шли приготовления к отъезду Терона, Темпуса и их небольшой свиты в Санктуарий.

***

Санктуарий ожидали новые неприятности, Роксана чувствовала это по ломоте в суставах. Предчувствие, подобно острому ножу, пронзило самоё существо нисийской ведьмы, некогда прозванной Королевой Смерти, а ныне укрывавшейся от преследований в тайной лачуге на берегу Белой Лошади.

Когда-то по силе ей почти не было равных, когда-то она была палачом, а не жертвой, и однажды провозгласила Страдание и вознесла его над человеческим стадом, от самой последней дыры — Санктуария — до высочайших пиков Стены Чародеев.

Но все это было до того, как она влюбилась и заплатила за любовь. Возможно, не будь смертный, кому она отдала свою любовь, Никодемусом по прозвищу Стелс, членом Священного Союза, одним из кровавых пасынков, Роксана посчитала бы глупым поменять бессмертие на способность лить слезы и чувствовать переменчивое бабье счастье.

Но Нико предал ее. Ей следовало подумать об этом, и, будь она женщиной в полном смысле слова, она бы знала, что ни один мужчина, а тем более бывалый боец, давший клятву на верность пасынкам, не будет верным и честным по отношению к женщине, если это пойдет вразрез его союзу с мужчинами.

Ей следовало знать это, но она не могла даже предположить такого, ведь душа Нико была сама нежность, когда это касалось женщин, он любил их всех так же, как любил лошадей и маленьких детей: бесхитростно, свободно и честно. Теперь, когда она узнала это, Роксана посчитала подобное оскорблением. Она же не бродяжка, не бессвязно лепечущее существо и не комок шерсти. К оскорблению примешивалась и душевная травма: ведь она отдала бессмертие за возможность любить смертного, который не смог оценить ее жертву.

Любимый предал ее из-за веши столь незначительной, что она не стоила и упоминания: из-за «жизни» мелкого колдунишки, чародея по имени Рэндал, лопоухого веснушчатого дурака, который играл с силами, ему неподвластными.

Да, Нико сумел провести Роксану, отвлек ее своими чарами, а тем временем этот напыщенный клоун, которого она собиралась пустить на жаркое, сумел сбежать.

Теперь Нико вертелся у жрецов и в роскошных спальнях дворца, защищаемый Рэндалом (который владел Сферой Могущества такой же, как у Роксаны, и даже более сильной) и магической броней, подаренной ему Энтелехией Снов.

Немало крови попортила ей и другая ведьма — некромантка Ишад, которую пасынкам следовало бы ненавидеть сильнее, чем Роксану, Королеву Смерти, еженощно проклинаемую в их молитвах.

Какая-то насмешка судьбы крылась в том, что Ишад, эта расфуфыренная похитительница душ с ограниченной властью и безграничной похотью, якшалась с пасынками и была союзником армии наемников, единственной силой, стоящей меж Санктуарием и полным хаосом ныне, когда весь город распался на щедро политые кровью кварталы, принадлежащие различным кликам, — Рэнке ослаб, а ранканский принц Кадакитис забаррикадировался во дворце вместе с пучеглазыми пришельцами, изгнанными из своих земель.

Роксана же, Королева Смерти, птица высокого полета, некогда повелительница всех и вся, ныне была теснима пасынками и даже менее значительными группировками в городе, опираясь лишь на свои мертвые легионы, в которых иные и впрямь были мертвецами, поднятыми из могил исполнять ее поручения, а другие находились на волосок от мира иного, такие, как Беспалый, владелец «Распутного Единорога», он же Ластел; или Зип, изворотливый руководитель НФОС (Народного Фронта Освобождения Санктуария), чьи повстанцы не могли обойтись без ее помощи.

Ну и, конечно, был еще Снэппер Джо, единственный подвластный ей демон — огромный монстр с серой кожей, тупыми глазами, острыми клыками и оранжевыми волосами, которого Роксана извлекла из глубин Ада и определила себе на службу. Джо по-прежнему был в ее распоряжении, хотя последнее время служил барменом и вышибалой в «Распутном Единороге» и забивал себе башку идиотскими мыслями о дружбе с людьми (скорее пасынки признают Роксану, чем завсегдатаи таверны примут демона как своего).

А еще были змеи из последней партии с Севера, которых Роксана на время могла обращать в людей: городские змеи не способны к перемене обличий, в холодную погоду они становились малоподвижными и сонными и были куда глупее своих северных товарок.

Вот и сейчас при ней находилась такая змеиная пара; одна за дворецкого, другая за телохранителя. Роксана призвала их, чтобы они развели огонь в комнате для колдовства, принесли сделанный из халцедона сосуд для воды и поставили его на порфировую колонну рядом с очагом; и теперь они стояли, смотрели и ждали рядом с ней, пока ведьма насыпала соль в воду. Слова, вылетевшие из ее уст, сделали соль подвластной магической воле и превратили сосуд с водой в открытые раны Санктуария. Она имела в виду не раны тела, но язвы души — надменность и жадность, проявления любви, вспышки страсти, пронзавшие даже сердца Рэндала и Стратона, принца-губернатора и его пучеглазой подружки Шупансеи, которая сама держала змей, наивно полагая, что бейнит окажутся невосприимчивы к магии змей Севера. Сюда же относилась и всепоглощающая преданность Нико двум детям, с которыми он возился так же, как пустоголовые ранканские матроны.

Вода начала мутнеть, заволакиваться дымкой и пошла пузырями, будто соль растворилась во всех сердцах города. Цвет воды стал серым, насыщенным, а за закрытым ставнями окном гигантскими хлопьями посыпал снег.

— Идите, змеи, — пропела Роксана, — идите к своим братьям1 во дворец принца. Найдите и убейте их, разрушьте мир между бейсибкой и ее ранканским дружком. А потом покусайте эти царственные особы своими ядовитыми клыками, призовите смерть на полночных крыльях, и пусть Нико будет вынужден прийти ко мне… чтобы спасти их. — Последние слова так и не достигли слуха змей, ибо застрявший в горле ведьмы смех не дал ей закончить речь (особенно слово «спасти»).

Вглядевшись в сосуд, Роксана увидела одно видение, затем второе. Вначале показались всадники, а за ними — лодка со вставшим на дыбы львом на носу. Первым ехал Темпус — ее старинный заклятый враг, прозванный Не Знающий Сна, земное воплощение Бога-Громовержца, следом Джихан, противник еще более опасный, Дочь Пены, нимфа с медными волосами и беспредельной страстью, фея со всей силой лунных океанских приливов. Третьим взору колдуньи предстал Критиас, напарник Стратона, самый хладнокровный и смелый из пасынков и вдобавок единственный из всех них, кому не требовалась помощь потусторонних сил. На лодке, из-за яркой меди и разноцветных пузырящихся парусов похожей на свадебный подарок, плыл человек, которому она помогла взойти на трон и который теперь находился перед ней в неоплатном долгу: Терон, император Рэнке, так горевший желанием воздать Роксане, что направился сюда, в самую распоследнюю дыру империи, преклонить перед ней колена.

Да, размышляла Роксана, чему быть, того не миновать. Нервным движением смуглой руки ведьма успокоила воду в сосуде и задумалась. В голове ее зрел план отмщения жителям Санктуария за все зло, причиненное ей в прошлом и настоящем. Она видела свои ошибки и знала теперь, как их можно исправить. Слишком много сил потратила она на Никодемуса, который посмеялся над ней и бросил. Она сумеет отдать эти несчастные души в обмен на то, что так глупо когда-то променяла.

Ну а потом ей останется распустить змей, выпить воду из сосуда и ждать, скрестив ноги, в комнате для колдовства, пока не предстанут пред ней Дьяволы Демонических Дел, готовые к переговорам Некроманты, Писаки Подземного Мира. Предстанут, дабы вкусить то, что предложит им Роксана, чтобы затем постараться обмануть их, насытившихся, и вернуть бессмертие в обмен на смерть двух детей, которые станут богами, если вырастут, и Никодемуса, не заслуживающего лучшей доли, потому что хотел обмануть ведьму, любившую его и пережившую измену. И, конечно же, ради смеха она добавит к этой коллекции Темпуса. Свою судьбу он предопределил, когда наполнил вечерние улицы Санктуария насилием и убийствами, ненавистью и кровью, так что теперь никто не будет волноваться по поводу нескольких новых смертей.

Ведь жителей Санктуария волнует лишь их жизнь, а никак не будущее. В своем невежестве они не ведают о том выборе, который предстоит им после смерти, а если и ведают, то повседневная суета им важнее. Они не знают и знать не желают то, что провести вечность в Аду не так уж легко, и то, что боги могут предложить иной выбор.

Вот почему Роксана жила в Санктуарии и любила этот город. Даже когда она принесет в жертву Нико и всех этих чертовых пасынков, включая одиночек, она все равно останется здесь. Когда Ишад больше не будет вмешиваться в ее дела и переведутся безумные жрецы типа Молина Факельщика, занятого воскрешением культа мертвого бога, она сможет вздохнуть свободно.

Решившись, ведьма согнула палец. Комнату наполнили адские завывания, растворилась невидимая дверь, и заблистала Сфера Могущества, мягко вращаясь на оси из золотых атлантов, и запел дьявольский хор, какого Санктуарию не доводилось слышать с незапамятных времен.

Только так, только этот старинный путь — зло за зло в десятикратном размере, мог принести ей успех, и ведьма обещала страшную плату за все, что произойдет в этом городе, чья защита давно уже утратила прочность.

Теперь осталось лишь коснуться плоти и крови Сферы, которая становилась все больше, приближаясь к ее глазам.

Потянувшись, Роксана поправила одежду, готовясь встретить своего любовника-демона. За все нужно платить, даже ей, прекраснейшей из ведьм Нисибиси.

Ноготь ведьмы коснулся Сферы, и на всей территории от южной оконечности Санктуария до морского побережья Рэнке, где плыл ныне императорский корабль, поднялся дьявольский ветер, известный как колдовская погода.

И повсюду люди отметили, что даже для колдовской погоды ветер был необычной ярости и силы, будто в некой забытой игре страстей насиловали известную богиню.

***

Никаких дел у Крита в Санктуарии не было, но он подчинился приказу и скакал с невероятной скоростью рядом с Темпусом и его неземной супругой Джихан, дочерью первородного бога. Люди звали его Буреносец и уповали на него лишь в минуту крайней необходимости.

Само путешествие через Ничейные Земли, наполненные тенями и миражами пустыни, которую даже их необычная группа не в состоянии была пересечь за один переход, вселяло в него тоску, хотя и оказалось совсем недолгим и довольно легким, да и как же могло быть иначе, коль скоро силы путников постоянно подпитывались дочерью Буреносца, повелителя ветра и воли.

Теперь, вблизи городских ворот, уже поздно было задавать вопросы командиру насчет того, кто пустил слух, что Абарсис явился Риддлеру в императорском дворце, и зачем, если это было правдой, приказал Темпусу разделить силы, ведь они трое стоили больше, чем весь отряд бойцов, что сопровождал Терона в его морском путешествии.

В нынешнем году прямых ответов в столице империи старались избегать, и Темпус, как и Джихан, казался таинственнее, чем обычно.

Крит молчал, и, когда путники по Главному Пути приблизились к броду через Белую Лошадь, Темпус не выдержал:

— Брат, найди свой путь среди свиней в этом болоте. Отыщи Стратона и узнай, где скрывается сейчас Роксана со своей Сферой Могущества. Ответ мне нужен к полуночи.

— И это всё? — с сарказмом спросил Критиас. Приказы Темпуса частенько ставили в тупик его бывалого помощника, но он давно уже перестал удивляться этому, ведь сами боги общались с Риддлером, да и не было на памяти Крита случая, когда бы он не смог выполнить поручения командира, каким бы сложным оно ни было.

Однако на сей раз, когда гнедой жеребец месил копытом речную грязь и косился на чалую кобылу Джихан, в голосе Крита слышалось нечто большее, чем обычное ворчание. Где-то там, в Санктуарии, простиравшемся за рекой Белая Лошадь, жила Кама, дочь Темпуса, которая была когда-то любовницей Крита и забеременела от него во время войн чародеев, чем навлекла гнев отца на головы влюбленных. Он гнал от себя мысли о ней, но сейчас, глядя через реку на мерцающие во тьме огоньки улицы Красных Фонарей, этого царства порока в Санктуарии, наемник и воин вдруг осознал, что не может не думать о ней.

И Темпус, этот бессмертный, способный залечить любую рану, полученную им от смертного, Темпус, который похоронил всех, кого когда-либо любил, облеченный доверием богов и теней, слишком часто понимающий больше, чем того хотелось бы собеседникам, ответил голосом мягким, словно журчание ручейка на каменных перекатах:

— Нет, не все. Это для начала. Возьми с собой кого посчитаешь нужным, отыщи Стратона, получи от него информацию и к рассвету уничтожь Сферу Могущества Роксаны. Меня найдешь во дворце.

— Теперь все, командир? — лаконично спросил Крит, как будто задача, поставленная перед ним, была простенькой и не грозила смертью или страшными мучениями.

Крит заметил, как округлились темные, словно ночь, глаза Джихан. Дочь Пены, прекрасная в своей чешуйчатой броне, сверкающей среди тумана, окинула взглядом обоих и, косясь на Крита, зашептала что-то на ухо Темпусу.

Рыцарь ничего не ответил и лишь потрепал по холке своего серого жеребца.

— Достаточно, — прозвучал голос человека, которому Крит служил верой и правдой, часто думая, что готов отдать жизнь за него.

Тем же вечером в одиночестве проезжая через Общие врата в поисках Стратона, Крит уже не был так уверен, что славной смертью стоит гордиться, по крайней мере, не здесь.

Санктуарий не изменился, а если и изменился, то только в худшую сторону. Повсюду шныряли патрули, и Криту пришлось схватиться с двумя из них, прежде чем он отыскал знакомого солдата, под чьим началом было несколько воинов и на которого можно было положиться.

Обогнув стены дворца, зеленые от плюща, мха и грибов, Крит въехал на Базар, где на узких улочках открыто торговали запрещенными наркотиками, девочками, мальчиками, да и самими жизнями.

В одиночку, гарцуя на своем гнедом жеребце, воин направился в Лабиринт, место куда хуже Базара; поехал лишь потому, что ему совершенно не хотелось искать Страта там, где он сейчас наверняка находился: в постели вампирши, что жила на берегу реки Белая Лошадь, в воды которой она сбрасывала трупы несчастных жертв.

Стоя между двух убогих лавчонок, Крит услышал старый пароль северян: шипение и тихий свист. Поправив перевязь, окрашенную в цвета радуги с давно засохшими пятнами крови на ней, воин огляделся по сторонам. Немного правее он заметил навес гадалки: вотчина полукровки С'данзо, Иллиры. Именно она и стояла в дверях.

Они никогда не встречались лично, но Иллира махнула ему рукой, не то в знак благословения, не то на прощание.

Криту меньше всего хотелось столкнуться с тем, что уготовила ему судьба. Он чувствовал это по кошельку, где тяжестью налились амулеты, по шее, где встали дыбом волосы, по пустоте внутри, появившейся, когда Темпус без особых околичностей приказал ему отправиться на верную смерть. Крит никогда не думал, что Темпус мог затаить зло против Камы, однако иной причины посылать пасынков против такой ведьмы, как Роксана, он найти не мог.

Неужели именно за этим приходил к нему Абарсис? Сказать, что пришло время еще нескольким воинам из Священного Союза вознестись на небеса? Неужели Абарсис чувствует там себя одиноким? До того, как их отряд возглавил Темпус, Крит сражался под началом Жреца-убийцы, но в те дни Абарсис был из плоти и крови, пускай и был увлечен решением задач, которые возложили на него боги.

«Тсс! Крит, сюда!»

Противоположная шатру гадалки сторона улицы, где теснились лавки, скрывалась в тени. Остановив жеребца, Крит положил руку на меч и принялся ждать, наблюдая, как тот прядает ушами.

Из мрака показалась длинная белая рука, в которой Крит, несмотря на кожаный напульсник на ней, узнал женскую.

Воин сжал круп жеребца коленями, и тот послушно сделал два шага вперед.

— Здравствуй, Кама, — сказал он. — Кто это там с тобой, друг или пленник?

Вслед за женщиной из тени показался плосколицый юноша с миндалевидными глазами и небольшой бородкой. На одну бровь его была надвинута черная повязка.

Юноша не волновал Крита, куда серьезнее был тот факт, что в руках Камы был арбалет со стрелой, направленной ему в живот. Такой оборот дела Крита никак не устраивал.

Дочь Темпуса рассмеялась грудным смехом, напомнив Криту о неприятностях, свалившихся на него много лет назад.

— Кого-нибудь ищешь? — Кама никогда не отвечала на глупые вопросы, будучи такой же прямолинейной, как ее отец, правда, по-своему: она отнюдь не отличалась его здравомыслием.

— Страта, — просто ответил Крит, решив сразу расставить все по своим местам.

— Нашего «исполняющего обязанности» военного губернатора, пока Кадакитис развлекается с бейсибкой? Лидера всяких милиций и советов? Любовника вампирши? Ты сам знаешь дорогу — ступай вниз, к Белой Лошади, только не забудь прихватить с собой одного-двух несчастных, чтобы удовлетворить ее голод. Прими это как предупреждение, во имя нашей старой дружбы.

Крит не стал отвечать на колкие замечания Камы относительно Страта — все это могло оказаться правдой. Но вот показать, что она может задеть его или даже обидеть, — такого он позволить не мог.

— Как насчет этого юнца, что рядом с тобой? Он подойдет? — Для Крита было очевидным, что между девушкой и этим уличным бандитом существует некая связь: касания бедер ног и рук, пусть Кама и держала арбалет, перешептывание неподвижными губами.

Юноша тоже был вооружен. В одной руке он держал рогатину, а на бедре висел кинжал. Он намеренно поднял рогатину до уровня глаз Крита, когда Кама сказала в ответ:

— Смотри, не сделай ошибку, думая, что понимаешь смысл увиденного, воин. Тебе понадобится помощь. Ты умен и, думаю, вспомнишь, где и как ее получить. Страт лишь часть проблем Санктуария, а отнюдь не их решение.

В военное время каждый искал приют там, где мог его найти, и Санктуарий стал чревом войны, где всякий напуганный до смерти человек мог пойти против своего брата. А сейчас, когда различные группировки поделили город на части, и кварталами управляла милиция, на которую жители Санктуария не могли положиться, дела обстояли еще хуже. Мысль о том, что Страт — часть проблем Санктуария, едва не заставила Крита схватиться за лук. Воин знал Каму достаточно хорошо и был уверен, что если ссору не удастся погасить, то его стрела отыщет цель первой и женское сомнение будет последним чувством в ее душе.

Но, черт возьми, вполне возможно, что его волнует сейчас не ее состояние, а этот парень, который явно не питает любви к любому всаднику с севера, и тем паче к тому, кто заговорил с его подругой. Парень пошире расставил ноги и крепче ухватил рогатину, не сводя с Крита глаз.

Повисло мертвое молчание, нарушенное вывалившимся из-за одной из дверей пьяницей, который упал на колени и тщетно пытался подняться.

Наконец Крит прочистил горло и произнес:

— Если ты еще член Союза, женщина, то жди меня на мосту через Белую Лошадь за два часа до рассвета. И передай это в Третий отряд, мне понадобится помощь… Если только во главе Третьего еще стоит Синк и если он не погряз в заразе этого города.

— Старые долги или слово чести? — поинтересовалась Кама. — В Мире Воров честь стоит дешево, особенно нынешней порой, когда только дурак не жаждет власти.

— Ты передашь мое послание, солдат! — Он сделал признание, которого добивалась Кама, хотя Крит предпочел бы назвать ее проституткой.

— Ради тебя, Крит, все, что угодно. — Зубы блеснули с гортанным смехом, и Крит расслышал ее бормотание:

— Зип, расслабься, он один из нас. — Юноша позади Камы что-то буркнул в ответ и привалился к сырой глиняной стене. — Мы будем там до рассвета… Сколько людей тебе понадобится?

Крит внезапно осознал, что не знает. У него не было ни продуманного плана, ни даже просто малейшего понятия о том, какими силами нужно располагать, чтобы отбить Сферу Могущества у нисийской ведьмы Роксаны.

— Рэндал скажет, если он по-прежнему с нами. Не задавай лишних вопросов, женщина, по крайней мере здесь. Да, и найди Нико…

— Сех, — пробормотал из тени юноша. — Кама, да у него не все дома. Нико?! Почему бы не попросить…

— Замолчи, Зип. — Женщина сделала шаг к свету и улыбнулась в точности как ее отец, одними губами. — Критиас, друг… ты отсутствовал здесь слишком долго, помогая Терону воцариться на троне. Когда б не… прошлые ошибки… я поехала бы с тобой и все объяснила, но ты и так узнаешь все от своего любимого напарника, и притом скоро. А насчет Нико, если он нужен тебе, ты найдешь его во дворце. Он сейчас в роли няньки для детей, которых пестуют жрецы.

Не успел Критиас перейти от изумления к ярости и двинуть коня, чтобы наказать Каму за ее женские штучки, как она отступила в тень. Послышался скрип, затем какое-то царапанье, вспыхнул и погас свет, и, когда Крит все же направил коня вперед, Кама и юноша по имени Зип исчезли, словно их и не было

Проезжая по Лабиринту на своем вдруг заупрямившемся жеребце, Крит мысленно клял себя за глупость. Не было ни одного доказательства, что это и впрямь была она. Он мог видеть ее подобие или даже саму Роксану, сменившую обличье. Он ее не коснулся, он только лишь думал, что это была Кама. В Санктуарии было полно нежити, и после смерти сохранявшей свой облик, были среди нее и рабы Роксаны. Хотя, если бы нечто подобное случилось с Камой, успокоил себя Крит, Страт известил бы его — конечно, тот Страт, которого он помнил. Но ныне Критиасу хватило бы пальцев одной руки, чтобы пересчитать те вещи, в которых он был уверен.

Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что, с большой долей вероятности, сможет найти напарника в доме вампирши. Заявление Камы разъедало душу. Он должен узнать правду.

***

Дворец Кадакитиса был переполнен рыбоглазыми: их мужчины были увешаны таким количеством украшений, какого нельзя было встретить ни на ранканской знати, ни на илсигских проститутках, а женщины шокировали открытой разрисованной грудью и ядовитыми змеями, обвивавшимися вокруг их шей или рук. Их немигающие глаза не раз заставили Темпуса поежиться с непривычки.

Кадакитис в обитых бархатом палатах принца-губернатора пожелал представить Темпуса и Джихан своей рыбоглазой подруге Шупансее, и не успел Темпус запротестовать, как ранканский принц уже позвал ее.

Стоя позади Темпуса, Джихан взяла его за руку, сжала ее и почувствовала, как изменился Темпус при первом же взгляде на правительницу бейсибцев.

Шум голосов для Темпуса стих, мир померк, в сердце закипела страсть, в голове его зазвучал голос, которого вот уже столько лет не слышал он с такой ясностью, призывая взять ее, взять силой прямо сейчас, на этом самом месте.

Бледные рыбьи глаза женщины округлились, и змея сползла с ее руки. Ее груди были украшены золотом и глядели на него, маня, и лишь Джихан, а не присутствие принца, удерживала Темпуса от того, чего требовал от него Вашанка. Темпус, который не отступил ни в одном бою, сделал три шага назад.

— Темпус, мой господин? Она околдовала тебя! Я вырву ей ноги одну за другой… — зашептала Джихан.

— Нет, Джихан, — пробормотал в ответ Темпус сквозь сжатые зубы на ниси, которого не знали ни принц, ни его подруга. Он освободился от хватки Джихан и потер руку; сила Дочери Пены была почти равна его собственной. Вашанка! Темпус явно ощущал его присутствие. Он вернулся. Он был здесь, сейчас, неистовый, хотя и более неразумный, чем обычно.

Что это могло значить для человека, вступившего в союз с Энлилем, чтобы придать равновесие проклятию, в котором он больше не был так уверен, Темпус сказать не мог. В чем не было сомнений, так это в том, что скоро в его жизни появится женщина, возможно, вот эта, если так того пожелает Вашанка.

Темпус, дабы соответственно приветствовать подругу принца, сделал шаг вперед, положил одну руку на эфес покоившегося в ножнах из акульей кожи меча, а другой взял ее руку.

— Моя госпожа Шупансея, люди величают меня Темпусом…

— Таинственный рыцарь, — перебила та, — мы слышали рассказы о тебе.

Из-за гобелена, начисто позабыв о жреческом достоинстве, с криком вылетел Изамбард, приспешник и помощник Молина Факельщика:

— Быстрее! Мой господин! Во дворце мертвые змеи! И много! А в детской Никодемус… он срубил голову одной из священных змей!

Изамбард остановился, лишь едва не столкнувшись с Темпусом, и в страхе умолк. Следом за ним в покоях появился и сам Молин Факельщик. Никогда не забывающий о своей должности и необходимых церемониях, жрец не стал сразу комментировать крики своего помощника, но обратился к собравшимся так, будто это они, а не он столь бесцеремонно ворвались в покои.

— А, Темпус! Ты наконец-то решил посетить Санктуарий? — осведомился городской иерарх нейтральным тоном, умело скрывая нахлынувшие эмоции, вызванные внезапным появлением маршала в городе.

— Так и есть. — Темпус ненавидел жрецов, и Молина в особенности. Он улыбнулся, предвкушая, как поставит на место этого желтолицего, когда на корабле вместе с Тероном прибудет Брахис. — Факельщик, похоже, у твоего миньона возникла проблема. Наверняка и у тебя тоже? — Темпус вытащил меч, а следом блеснула клинком Джихан

Теребя рукой локон золотистых волос, принц с отсутствующим выражением осведомился у Молина, что случилось.

— Мертвые змеи? Шуей, твой государственный культ снова отбился от рук. Я говорил тебе, что Никодемус не подходит для роли няньки для этих детей. Я…

— Дай мне взглянуть на этих мертвых змей, — мягко вмешалась бейсибская королева. — И спешу заметить, я вовсе не уверена в том, что все эти неприятности не вызваны теми ранканцами, которые сейчас кричат об этом.

Тем временем Темпус и Джихан уже выскочили из зала и устремились по секретным коридорам, которые Темпус знал так же, как свой меч и женские тайны Джихан, к нижним палатам, где обитали Нико и дети, о которых ходила молва, что они совсем не простые дети.

***

Жилище Ишад на берегу Белой Лошади больше напоминало дом, чем забытая богом лачуга Роксаны чуть дальше к югу, однако и оно не располагало к посещениям.

Не считая, конечно, Стратона, ее любовника, которого Ишад привела к фактической власти в раздробленном на части городе, или превратившихся в нежить Джанни и Стилчо, бывших некогда воинами Священного Союза, и помощника чародея Хаута, который учился, чему только мог, у ведьмы, пытаясь пробудить власть в своей нисийской крови.

Страт недолго пробыл наедине с Ишад. Еще не успела померкнуть первая свеча, как в дверь яростно заскребся Хаут, которого пасынок страстно ненавидел.

Домик Ишад заливал мягкий свет, озаряя усыпанные цветами комнаты. На полу усадебки тут и там в раскиданных шелках сверкали жемчужины и драгоценные каменья.

Но главным бриллиантом того богатства, каким обладала Ишад, был именно он, Стратон, человек, настоящий человек, а не воскрешенный к жизни труп или призрак.

Она любила его с большей страстью, чем кого бы то ни было, но чувствовала в его душе борьбу, от которой покрывались потом плечи и немели мускулы. Она знала, что, как бы ни удерживала она его подле себя, настанет день, когда Стратон покинет ее.

Его узкие, глубоко посаженные глаза истинного ранканца в последнее время все чаще заволакивались дымкой, а в округлившемся подбородке читалась нерешительность. Сейчас, откатившись от нее при виде Хаута, этого ненавистного, непонятного для него соперника той Ишад, которую он не мог для себя оправдать и гнал из сердца, Стратон встал, оделся и, взяв перевязь с мечом, вышел на улицу, бросив на ходу:

— Пока ты будешь разбираться с… этим, я побуду с лошадью.

Страт скорбел по своему погибшему жеребцу. Ишад могла без труда вернуть его, если бы была уверена, что Стратон справится с откровением, что смерть для Ишад не представляет преграды.

Да, он видел Джанни, видел, как обнимал Нико ставшего нежитью сотоварища, и повел себя не лучшим образом

— Что случилось, Хаут? — нетерпеливо поинтересовалась Ишад. Ей не нравилась гордыня, гнездившаяся в сердце этого нисийского юноши. Стратон служил ее целям, исполнял ее волю, прощал хитрости и уловки и помогал блюсти ее интересы в городе. Их взаимоотношения были слишком важны, чтобы позволить Хауту встать между ними.

Ишад решила немного поучить нисийского раба, освобожденного ею, но отнюдь не свободного. Но не успела она начать несложное заклятие, как смуглая рука Хаута схватила ее за запястье.

Какая дерзость! Придется преподать урок мальчишке, а пока Ишад одним взглядом подчинила его волю себе, дав понять, что он не сможет даже глазом моргнуть без ее дозволения.

— Да, так какое у тебя дело, — прошептала она. Красивое лицо раба исказилось от злобы.

— Я подумал, что тебя следует предупредить. Его дружок вернулся. — Хаут кивнул в сторону Лабиринта. — Тебе может не понравиться, если Крит встретится со Стратоном. Если желаешь, я мог бы…

Убить, читалось в глазах раба. Убить, предлагал дразнящей издевкой уверенный в себе негодяй, который хотел поймать ее на крючок чувственной страсти.

Ишад отвергла предложение, не говоря Хауту, что Страт настолько очарован ею, что Крит не сможет быть им потехой… не сказала, так как не была в этом уверена. Ишад знала наверняка другое — то, что ни один из подвластных ей слуг не сумеет убить Крита. Лицо колдуньи потемнело.

— Хаут, я не хочу. Я никогда не хотела этого. Ты хочешь, а я обладаю, и мне нужна вся пара, и Стратон, и его… друг. Возвращайся в город, отыщи Морию, поговори с Висом. Завтра в верхнем городе мы устроим празднество в честь прибытия героев. Где Крит, там всегда и Темпус. Пригласи на ужин лучших из Союза, каких только найдешь. Ныне мы будем вести совсем иную игру. Ты сметлив и осторожен, так что ответь, правильно ли ты понял меня?

Стоявший дотоле недвижимым Хаут моргнул глазами, почувствовав свободу, едва заметно кивнул и направился к выходу, на ходу кутаясь в плащ.

Да, теперь от него только неприятностей и жди, подумалось Ишад.

А она, сможет ли она сражаться за Стратона? Ишад не смогла дать себе ответ. Пора садиться в седло и стать самой свидетельницей того, что должно неизбежно случиться. Сегодняшним вечером Страту не единожды придется принимать решения.

***

Темпус и Джихан, влетев в детскую, обнаружили там Нико, который в каждой руке держал по ребенку.

Один из них, Артон, сосал мизинец, а второй, Гискурас, заметив вошедших, коротко вскрикнул.

Нико не сомневался в том, что Гискурас — рожден от бога. Малыш протянул к Джихан ручонки, и она, забыв обо всем, переступила через обезглавленный труп змеи и пошла к ребенку, в свою очередь, вытянув руки. В ее глазах полыхали искры страсти.

— Дай мне его, Невидимка, — напевно вымолвила Джихан, назвав Нико его боевым именем. — Он хочет ко мне на руки.

Нико вопросительно поглядел на Темпуса, тот с недовольным видом пожал плечами, убрал в ножны меч, а затем наклонился над убитой змеей.

Нико передал ребенка Джихан и остался с Артоном, который немедленно принялся голосить.

— Меня тоже! Меня тоже! Возьми Артона или я запла-чу-у! Возьми Артона!

Через секунду оба малыша, темненький и светленький, пристроились на руках у Джихан, а Нико вслед за Темпусом склонился над трупом змеи.

— Приветствую тебя, командир. Жизнь тебе.

— И тебе, Брат, жизнь и слава. — Слова прозвучали в устах Темпуса некой магической формулой, в то время как сам воин достал кинжал и перевернул змею.

— Как ты убил эту штуку, Невидимка? — спросил Тейлз, рассматривая змеиную голову.

— Как? Мечом… — Нико наморщил лоб. Ореховые глаза его посветлели, а по губам скользнула мимолетная улыбка. Он вытащил меч из ножен и положил его на колено. — Вот этим самым мечом, который дал мне Повелитель Грез. Ты хочешь сказать, что это не простая змея?

— Именно. Во всяком случае, эта змея не бейсибская. — Темпус перевернул рептилию так, чтобы Нико мог заметить крохотные ручки и ножки, как будто бы змея начала превращаться в человека, когда ее настиг удар меча.

Больше того, кровь на глазах воинов пошла пузырями, задымилась, проедая дыры в каменном полу, подобно кислоте.

— Почему ты убил ее? — мягко спросил Тейлз. — Что заставило тебя думать, что она нападет? Разве она раздула капюшон? Почему, ответь мне?

— Потому что… — Нико со вздохом убрал упавшую на лоб непокорную прядь. Воин сбрил бороду и выглядел слишком молодо как для своих лет, так и для тех событий, что пришлось ему пережить. Шрамы на теле Нико зарубцевались, а во взгляде появилось нечто, заставившее Темпуса содрогнуться. Вдвоем они составляли несчастье друг друга. Нико любил Темпуса и страшился последствий этой любви, а Темпус видел в лице моложавого воина проклятие, ниспосланное богами. — Это, — продолжил Нико, заговорив неожиданно медленно и хрипло, как будто слова помимо воли вырывались из его горла, — Артон велел мне так поступить. Артон — тот темноволосый малыш, предвозвестник будущего. Он защищает бога-ребенка. Я рад, что ты возвратился, командир, ибо для меня было тяжелым испытанием…

Не дослушав Нико, Темпус вскочил на ноги.

— Не говори об этом. Ты не можешь знать это наверняка.

— Я знаю. Мой бандаран… мой маат знает, что видит. Маат, который служит для меня и точкой равновесия, и восприятием, показывает мне очень многое, командир. Нам нужно безотлагательно принять решение. Детей необходимо отвезти на западные острова, иначе Санктуарий превратится в братскую могилу, а я не хочу быть повинным в этом. Гискурас, он твой… твой сын или твой бог. Я молился… Донесли ли боги весть до тебя?

Темпус отвернулся от молодого воина, и каждое ответное слово его сверкало подобно блистающей молнии.

— Абарсис. Он принес мне весть. Почему, во имя богов, ты просто не взял с собой детей и не уехал, если именно таковым должно быть решение. Терон скоро будет здесь. — Воин внезапно повернулся к Нико лицом. — Почему ты сидишь здесь, как нянька, в то время как Санктуарий рвут на части озверевшие толпы, жаждущие гражданской шины? Разве ты больше не принадлежишь к Священному Союзу? У тебя что, теперь есть собственный отряд, или же это Страт разрешил тебе уйти…

— Это было сделано по моему повелению, Лишенный Сна, — послышался позади вкрадчивый голос Молина. За спиной жреца маячил Кадакитис, а чуть поодаль бейса, державшая в руках мертвую бейнит и рыдавшая над ней, как над ребенком.

— По твоему приказанию, Молин? — качнул головой Темпус. — Я думал, что ты никогда не наберешься смелости на такой шаг.

— Он пытался помочь, Темпус, — заметил Кадакитис. Юноша выглядел озабоченным и усталым, пытаясь одновременно утешить плачущую бейсибскую королеву и сохранить, насколько возможно, мир. — Ты слишком долго отсутствовал, чтобы оценить все с первого взгляда. Никодемус оказал государству услугу исключительной важности, и мы глубоко благодарны тебе за него. — Принц рассеянно глядел на Джихан, которая возилась с детьми, порой устремляя куда-то вдаль взгляд своих неземных глаз. — Я предлагаю перейти в тронный зал и переговорить обо всем за трапезой. Уверен, что вы устали после долгой дороги. Решить нам предстоит многое, а времени мало. Я слышал, что сюда прибудет Терон. Это так, Темпус? — Улыбка принца была натянутой, а в голосе слышалась озабоченность. — Надеюсь, что ты рассказывал ему обо мне только хорошее и не забыл свою клятву. Мне не улыбается окончить свою жизнь зарезанным, точно свинья, на городской площади, подобно моим родственникам в Рэнке.

Если проклятие еще действовало, все, кого любил Темпус, будут корить его, а те, кто любил его, были обречены на жестокую смерть.

Именно это заботило его, когда он положил руку на плечо Кадакитиса, заверив того, что Терон со снисхождением отнесется к проблемам принца в Санктуарии, поскольку «он едет сюда, ибо во дворец явился Жрец-убийца и приказал полководцу узнать чаяния солдат. Вот в чем причина его визита».

Темпус ничего не сказал по поводу страха, поскольку и принц-губернатор, и правительница Бей были достаточно искушены в искусстве править, чтобы поверить ему и его словам.

Лишь после обеда до всех дошло, что во дворце действительно оказалось слишком много мертвых змей, чтобы Нико или убитая им змея были повинны в злодеяниях. Увы, было уже слишком поздно.

***

Жеребец Страта, которого он горячо любил и который выручал его из стольких передряг, стоял во дворе невредимый. В воздухе ощущался аромат ночных цветов. Ишад прислонилась к двери, и взор ее сиял из-под глубокого капюшона.

Наверняка она вылечила лошадь. Когда Hi над того хотела, касание ее рук исцеляло раны. Страт был несказанно рад увидеть своего жеребца, который по старой привычке стал тыкаться мордой в карманы его камзола, надеясь отыскать там морковку или какое-нибудь лакомство. Прежде чем повернуться к Ишад, Страту пришлось прочистить горло и убедиться, что выступившие было слезы высохли.

— Как я рад снова видеть его! В моей конюшне не найдется ни единой лошади, могущей сравниться с ним красотой тела и отвагой. Но почему ты ничего не сказала мне? Я никогда не поверил бы, что его можно… — Страт вдруг пристально посмотрел на Ишад… — излечить. Это сделала ты? После того, как я оставил его умирать, ты вдохнула в него душу и вылечила. — Жеребец губами мягко взял Страта за руку, требуя к себе внимания. — Ишад, ответь мне, как это было?

Ветер донес до воина шелест ее голоса.

— Стратон, я спасла его для тебя. Прощальный подарок, если этот приезжий… — Ишад показала на дорогу, где, если пристально вглядеться в залитую лунным светом улицу, можно было рассмотреть вдали всадника, хотя стук копыт еще тонул в громком дыхании жеребца Страта. — …Если он положит конец тому, что есть… было между нами. Ответ за тобой.

Ишад повернулась и ушла в дом, гулко захлопнув за собой дверь.

Еще ни разу на его памяти Ишад так не уходила.

Дожидаясь, пока подъедет таинственный незнакомец, Страт внимательнейшим образом осмотрел своего жеребца. На нем не было ни единого следа от ран, отчего воина охватило волнение. Когда-то ему довелось увидеть Джанни, некогда одного из Союза, а ныне нежить, пышущую только жаждой мести своим нисийским убийцам. Он видел и Стилчо, который пусть и был в лучшей форме, но его тоже нельзя было спутать с живым человеком. Вместе с тем лошадь выглядела так, как и должна была, с сильной грудью и раздувающимися боками. Лошадь не может быть зомби, по крайней мере, Стратон очень надеялся на это.

Воин как раз решил сесть верхом и испытать жеребца, когда приблизившийся всадник окликнул его:

— Эй, Страт, это ты?

От звука этого голоса Стратон прирос к месту, точно пораженный ведьмовским проклятием. Ведь это же Критиас, его верный напарник, человек, которому посвятил Стратон клятву Священного Союза.

— Крит! Крит, почему ты не сообщил мне о своем приезде?

Величественно восседавший на жеребце Крит подъехал ближе. Крит искал его здесь. Значит, он слышал и знал или думал, что знает то, в чем никак не мог разобраться Стратон в самом себе.

Когда-то они вместе ехали к дому Ишад на первую встречу. Тогда Крит пытался «защитить» Стратона от некромантки, но теперь, если что и было сделано неверно, исправлять было поздно.

— Не слишком ли я запоздал? — спросил Крит, перебросив ногу через седло и шаря по карманам в поисках трубки. В саду Ишад царил полумрак, поэтому Стратон не мог прочесть по лицу Крита, о чем тот думает. Впрочем, такое ему всегда было не под силу. Что-то внутри его сжалось. Не услышав традиционного приветствия, Страт счел нужным предвосхитить ход мыслей Крита.

— Послушай, Крит. Я не знаю, что ты слышал или о чем думаешь, но она не…

— Разве? Она по-прежнему владеет твоей душой, ты что, не чувствуешь? — Глаза Крита сжались, а рука воина потянулась к притороченному к седлу арбалету.

Страт отметил, что арбалет уже снаряжен стрелой. Под таким углом достаточно спустить крючок, и ему не спастись. Воин попытался избавиться от нахлынувших подозрений, но не сумел.

— Ты прибыл, чтобы спасти меня от самого себя? Лишь благодаря ей мы здесь выжили, выжил настоящий Союз, пока вы с Темпусом занимались на севере дворцовыми интригами. Я не спрашиваю тебя, где ты был. Не спрашивай и ты меня, как я проводил здесь время, если, конечно, ты не готов понять меня.

— Не могу. У меня нет времени. Тейлз желает, чтобы мы напали на Роксану, захватили Сферу Могущества и уничтожили ее к рассвету. Возможно, твоя пожирательница душ сможет подсказать нам, как это лучше сделать, раз уж ты так ей люб. Если так, то возможно, что я сохраню ей жизнь до твоих объяснений. Иначе… — Крит высек огонь, и пламя на миг озарило каменное лицо человека, с которым не имеет смысла препираться. — Иначе я займусь ею, а потом, пока еще не поздно, постараюсь вбить в твою голову хота бы крупицу здравого смысла… товарищ. Так что ты позовешь ее, или мы умрем, как и подобает, плечом к плечу сражаясь с нисийской ведьмой.

Страту не понадобилось звать Ишад, ибо непостижимым образом она оказалась перед ними, хотя ни он, да наверняка и Крит тоже не слышали ни скрипа открывающейся двери, ни звука ее шагов.

В капюшоне и длинном черном плаще Ишад казалась совсем маленькой. Страту захотелось положить руку ей на плечо. Поколебавшись, он именно так и сделал.

— Крит, она на нашей стороне. Ты должен…

— Я ничего никому не должен, — ответил Крит и перевел взгляд на женщину. — Уверен, госпожа, что мне нет нужды объяснять тебе ситуацию.

— Критиас, — ответила Ишад с достоинством, большим, чем у Страта, — нам следует поговорить. Ты приехал…

— …забрать своего товарища. Считай, что так.

— А если он не захочет уезжать?

— А вот это тебя уже не касается. У меня есть обязанности, есть они и у него, даже если он позабыл о них. Если ты поможешь, я выслушаю тебя, но позже, а сейчас мне нужно выполнить приказание, так же, как и ему. — Критиас показал на Страта, который в его присутствии не мог просить о терпении, о помощи или даже о жизни для своего товарища.

Однако Ишад не поразила Крита насмерть и не загипнотизировала его.

— Как хочешь. Стратон, возьми своего жеребца. Он сослужит тебе хорошую службу, а я поеду на другом твоем коне. Мы дадим Критиасу то, что он желает… или то, что он думает, что желает. — Она повернулась к Криту. — А потом ты соблаговолишь меня выслушать.

— Госпожа, если кто-то из нас будет жив после рассвета, я буду более чем готов тебя выслушать, — ответил Крит. Ишад подняла руку, и конь Стратона затрусил к ней.

***

Роксана пробудилась от тяжелого забытья, когда Нико ударом меча снес голову ее лучшему слуге, — ей будет не хватать телохранителя, а Невидимка еще пожалеет о содеянном.

Ей дорого пришлось заплатить за сегодняшний вечер. Когда Роксана поднялась из постели и пошла сквозь темноту, все тело ее заныло.

Дом ведьмы на берегу Белой Лошади каждый день был другим. Сегодня, наполненный растревоженными силами, дом походил на раковину моллюска.

Дойдя до комнаты для колдовства, Роксана отерла пот с тела и наполнила им сосуд для гаданий.

Затем, дрожа от боли и ярости, ведьма заклинанием открыла колодец, где содержалась Сфера Могущества, и вызвала подвластного ей демона Снэппера Джо, который шпионил для нее в «Распутном Единороге», работая там барменом.

До того, как явился демон, Роксана произнесла заклинание чрезвычайной силы, и в сосуде отразилась судьба, чья — она не смогла понять.

Она увидела мужчин, проклятую бейсу и богиню Матерь Бей, связанную любовью, а может, ненавистью с наводящим ужас Буреносцем, отцом Джихан. Два бога висели в небе над зимним дворцом, пока внутри Нико играл с детьми, а Темпус распоряжался судьбами людей.

Роксана вздрогнула, увидев Темпуса и Нико в одном месте, в том самом месте, где уцелевшая змея (более способная, чем остальные) ползла по коридорам в обличье бейнит, кусая и убивая ядом, кого только могла.

Хорошо. Хорошо, подумала она и привлекла образ Нико к поверхности сосуда, но странным образом его лицо оказалось не единственным. Над одним плечом Нико ее взору предстал Темпус — воплощение Бога Бури Рэнке, а над другим — красивое, вселяющее ужас лицо женщины — ее собственное лицо.

От этого наполненного тайным смыслом видения по коже ведьмы побежали мурашки.

Что можно было сделать, то уже было сделано, нужно только произнести определенные слова.

Роксана так и поступила, темная комната озарилась ярким светом. В каком-то невидимом месте свет коснулся Сферы, и та принялась вращаться.

Если между ней и этим проклятым Темпусом существует некая связь, ее нужно разорвать, и ради этого Роксана готова была пожертвовать жизнью Нико. Нельзя было допустить и того, чтобы ребенок-бог остался в живых. Жизни и души детей уже были обещаны одному демону, ее недавнему близкому знакомцу.

Роксана почувствовала холодок, от которого по ее бархатистой смуглой коже побежали мурашки и плотно сжались губы, прекраснейшие из всех, когда-либо обрекавших людей на смерть. Именно так веет холодом на пороге между поражением и победой, жестокой смертью и выстраданной жизнью. Заслышав, как кто-то заскребся в дверь лачуга, Роксана решилась.

Сфера завращалась быстрее, по комнате закружились разноцветные отблески.

В закрытой комнате поднялся ураганный ветер, а в самом центре его плыли очертания женской фигуры, меняющей на глазах размер.

Над самой красивой из женщин навис черный туман. Длинные темные волосы удлинились, закрывая точеную фигуру, способную заставить любого мужчину прирасти к месту. Красивый нос неожиданно изогнулся крючком, а на коже стали появляться перья.

К тому моменту, когда Снэппер Джо, вытерев руки о фартук бармена, подумывал о том, а не открыть ли дверь самому, в комнате, где была Роксана, переминался с лапы на лапу орел с размахом крыльев в добрый десяток метров.

Ее шпион среди жителей Санктуария только клацнул зубами да свел у груди когтистые потные лапы.

— Госпожа? — забормотал демон хрипло. — Это вы? — Его глаза неотрывно смотрели на расправляющего крылья орла. В тусклом свете можно было заметить, как дьявол поклонился и сложил серые конечности — выказывая преданность и подчинение. — Роксана? — переспросил демон. — Вы вызывали меня? Вот он я, перед вами. Зачем я нужен? Убийство? Сегодня вечером надо убить кого-то?

Склонив голову набок, орел глянул на него и издал клекот, смысл которого был понятен любому демону. Птица поднялась в воздух и вылетела наружу, оставив на теле демона рану, нанесенную когтями куда более острыми, чем его собственные.

Бормоча проклятия, демон последовал за ней. Рассеянно глядя на черную тень в безлунном небе, Снэппер Джо, пребывая в глубоком волнении, закусил длинную оранжевую прядь. Ему хотелось стать человеком, а в глубине души он лелеял надежду стать свободным от Роксаны, хотя в минуты, подобные этой, ему казалось, что избавиться от колдовских чар невозможно.

Вся беда была в том, что в такие мгновения это его и не заботило. В такие ночи он страшно жаждал крови, и одна только мысль о ней наполняла лихорадкой все его существо.

Вот почему он поспешил, тяжело дыша, вслед за Роксаной, которая, приняв обличье орла, повела его к Зимнему дворцу, но вскоре потеряла неподалеку от Боен, где демон наткнулся на свежий, сочащийся кровью труп.

***

Сидя на кровати Нико в детской, Джихан, сняв чешуйчатую броню, прижимала к груди детей и не сразу заметила, как в комнату бесшумно заползла змея размером с человека.

Дочь Пены не принадлежала к числу смертных и была одинокой. А Темпус не был тем, кто мог бы заботиться ней, поскольку занимался только собой.

Джихан хотела иметь детей, но получила от него отказ. И вот теперь, благодаря отцу, судьбе и Нико, у нее было два прекрасных малыша, нуждающихся в заботе, и один из них был сыном Темпуса.

Она никогда их не бросит. Счастье металось внутри Джихан так, что на глаза наворачивались слезы.

Вот почему она заметила змею, только когда та откинулась назад, разинув клыкастую пасть, и с быстротой молнии укусила Артона за руку.

Джихан вскочила с кровати, держа в руках двух испуганных малышей. Один из них, укушенный, громко плакал, а другой не менее громко вторил ему.

Джихан была вынуждена отпустить Артона и попыталась защитить Гискураса, воткнув руку, точно кляп, в разверстую пасть рептилии.

Однако змея оказалась хитрее и смогла укусить ребенка, даже с рукой Джихан в пасти. Дочь Пены и Гискурас оказались прижатыми клыками змеи друг к другу.

От ярости и боли Джихан закричала так, что крик, подобный этому, не раздавался в Санктуарии с тех самых пор, как Вашанка победил Громовержца в небесах во время празднества у здания Гильдии магов.

И помощь пришла, но Джихан уже не сознавала этого, борясь с разлившимся по телу ядом и постепенно ослабляя мощную хватку своих рук на челюстях рептилии. Темпус и Нико застыли от ужаса при виде Джихан, схлестнувшейся в смертельной схватке со змеей, и божественного ребенка, зажатого между ними.

Нико с шумом выдохнул:

— Риддлер! Быстрее! Возьми этот кинжал.

Кинжал, так же как и меч Нико, был выкован в стране снов, и Темпус почувствовал, как горит его ладонь.

А справа его товарищ уже ударил змею, она отклонилась назад.

От каждой новой раны брызги едкой змеиной крови оставляли на теле Темпуса кровавые волдыри и рубцы.

Как в старые добрые времена, они сражались плечом к плечу.

Оказавшись внутри змеиных колец, Джихан пыталась собой защитить Гискураса, который не издал за время схватки ни единого звука, в то время как Артон, забытый всеми, всхлипывая, лежал на полу и напоминал о своем существовании громкими криками, лишь когда на него попадали капли змеиной крови.

Нико рубил змею мечом, но та не только не ослабляла хватку, наоборот, стала заметно мощнее.

Тейлз осознал, что здесь что-то неладно, как раз в тот самый миг, когда змея начала сжимать кольца и Джихан, жадно ловя ртом воздух и выкатив глаза, прошептала его имя. Ядовитая гадина пронзила Нико таким взглядом, что Невидимка откинулся назад и выронил меч.

Ни одна змея, пускай даже и нисийская, не могла, сражаясь и истекая кровью, становиться все больше и сильнее.

Оглядевшись по сторонам, Темпус нашел источник столь неестественной силы: высоко в небе над дворцом парил орел, приближаясь к стене цитадели.

А позади Темпуса уже и Нико оказался в ловушке, не в силах двинуть ногой в кольцах громадной рептилии. Лицо воина было покрыто кровавыми волдырями.

Темпус, зная, что рискует жизнью товарища, выбежал из зоны досягаемости змеи и поднял вверх вооруженную кинжалом руку.

Его глаза встретились взглядом с орлиными, и тот издал тихий крик, похожий на детский, подняв голову и щелкая клювом

Темпус с силой метнул кинжал, который дал ему Нико, и тот поразил орла в грудь Ведьма, почувствовав жар в груди, застонала так, что Нико прижал руки к ушам и, потеряв равновесие, обвис в толстых змеиных кольцах.

Темпус рванулся вперед с нечеловеческой быстротой, ибо почувствовал наконец, что боги не остались глухи к его мольбам. Внутри Темпуса росла мощь, и пикирующий на него орел вдруг полыхнул огнем.

Птица, заложив крутой вираж, снова пошла вверх, но языки пламени, возникшие в том месте, где поразил ведьму кинжал, становились все больше.

У Темпуса не было времени смотреть за птицей и раздумывать, как поступить. Воин рванулся на выручку напарнику, который продолжал сражаться, несмотря на то, что один его глаз закрылся от едкой змеиной крови, а ноги были накрепко сдавлены кольцами рептилии.

Темпус отметил, что змея хоть еще и сопротивлялась, но стала заметно медлительнее.

Позади послышались голоса прибежавшей охраны. Темпус приказал стражникам убираться.

Сейчас его внимание было приковано к Джихан, к ее божественным рукам, которые по-прежнему сжимали челюсти змеи.

Проклятая тварь умирала и, раскачиваясь в предсмертной агонии, швыряла из стороны в сторону Нико и тяжело наваливалась на Джихан, а где-то там, между человеческими телами и зеленой шкурой змеи, лежал ребенок. Его ребенок, как сказал Нико. Однако Темпус изо всех сил рубил на части тело рептилии совсем по другой причине. Еще ни разу не сражался он с такой яростью, как сейчас, горя желанием освободить Нико, чувствуя сильнейшую связь их братских уз и черпая силы в своей ярости, подобно мяснику, разделывающему тушу.

Этот глупый юноша по прозвищу Невидимка не погибнет по его вине, и Темпусу не придется до конца дней своих тяготиться виной за его гибель. И его сын, и Джихан родились от культового насилия и не принадлежали к смертным, но Нико был просто человеком со всеми человеческими недостатками: честью, отвагой, жертвенностью, любовью — всеми благоглупостями, на которые Темпус даже не пытался претендовать.

Сбежавшихся на подмогу бейсибцев и ранканцев Темпус просто не замечал. Вдохновляемый богом, он видел, что их движения слишком медлительны, а задача для них слишком тяжела, чтобы они реально могли помочь.

Обрубив самое массивное кольцо змеи на шее Джихан, Темпус увлек ее в сторону.

Как только женщина вздохнула свободно, избавившись от змеиной хватки, вокруг нее сразу же сгрудились бейсибцы, ранканский жрец и Кадакитис, плотным кольцом окружив Дочь Пены и спасенного ею ребенка

Темпус остался доволен таким оборотом дела, а сам тем временем отбросил шевелящиеся змеиные кольца с тела напарника и помог Нико подняться на ноги. И только когда юноша, глядя ш Темпуса здоровым глазом, положил руку ему на плечо, благодаря за избавление, Темпус перевел дух.

Сейчас, стоя среди валявшихся на полу детской останков уничтоженного гада и наблюдая за снующими взад и вперед людьми, Темпус осознал, что союз его и Нико сильнее, нежели он полагал.

К тому месту, куда Темпус положил Нико, подошла Джихан и вздрогнула при виде изувеченного ожогами лица юноши и пустой глазницы.

— Риддлер, в полночь нужно растолочь в порошок плаценту черной кошки. Это лекарство для глаза, остальное я сделаю сама.

С этими словами она нежно коснулась лица Темпуса, привлекая его внимание.

— У нас раненые дети, — напомнила Дочь Пены. — Укусы змей ядовиты — Джихан тяжело дышала, кожа на бедрах свисала лоскутами, словно девушку секли толстой Веревкой.

— О детях, Артоне и Гискурасе, который, возможно, сын бога, а может, даже воплощенный бог, есть кому позаботиться, все жрецы Санктуария будут за них молиться, в то время как за Невидимкой если вообще будут ухаживать, то просто как за одним из Союза, — заметил Темпус. Скрестив ноги, он уселся прямо на полу, не обращая внимания на лужу змеиной крови, от которой его кожа начала шипеть и слезать лоскутами.

— Джихан, достань мне лекарство, какое только сможешь. Мы с тобой должны вылечить его. Нико не простит мне, если будет возвращен к жизни колдовством.

Они обменялись взглядами: в одном, божественном, читалась смертельная усталость, другой же полыхал огнем ярости забытых богов.

Девушка кивнула и поднялась на ноги.

— Твой кинжал пронзил ведьму в орлином обличье, я видела. Она ранена, а может, умерла.

Темпус не был рад этому, слишком велика цена, которой Нико все время расплачивался за промахи других.

Нико был в сознании, и, чтобы ободрить его, Темпус подтвердил их союз, союз двух единомышленников, двух товарищей. Пусть знает, что он не одинок.

***

Внизу под мостом через Белую Лошадь томились в ожидании пасынки. Там же была Кама вместе с десятком собранных на скорую руку бойцов из Третьего отряда.

Для Крита командовать подразделением дочери Темпуса было неудобно, вот почему он решил дать ей свободу действий и по возможности держаться от Камы подальше, пока ограничившись лишь тем, что выставил охранение.

С другой стороны, Страт был более чем доволен событиями сегодняшнего вечера: воскресшей любимой лошадью, возможностью находиться вместе с пасынками, слушать в неверном свете факелов передаваемые шепотом советы Ишад. Страт поведал Криту, который с подозрением косился на Стилчо и Джанни, ставших нежитью, насчет таланта Ишад воскрешать мертвых и сообщил, что она сделала это с бывшими пасынками в знак милости к людям, обреченным умереть в бесчестии.

Крит не стал с ним спорить, на это просто не было времени. Страт был очарован, приворожен, и, если им удастся выполнить приказ, Крит попытается вразумить этого широкоплечего глупца и окончательно разобраться с Ишад — заставить ее разжать хватку, которой она держала Страта.

Если…

Впереди послышались странные хлопающие звуки, жеребец под Критом вздрогнул. Посмотрев вправо, Крит увидел Рэндала, боевого мага Союза, закованного в броню Нико.

— Приветствую тебя, Крит. Я слышал, что ты нуждаешься в помощи. — Лопоухий кудесник, закованный в изготовленные в стране снов латы, казался этим вечером старше и серьезнее. Волшебник заметил, что Крит вопросительно посмотрел на его кирасу. — Она по-прежнему принадлежит Нико. Я просто взял ее на время. Мы с ним… пришли к взаимопониманию, хотя и не заключили союза.

При свете факела было видно, как веснушчатое лицо мага озарила таинственная улыбка. Жеребец под Рэндалом отпрянул, и Крит понял, что это вовсе и не лошадь, а некое сверхъестественное, хотя и весьма похожее на лошадь существо.

— Да, ты прав, Рэндал. Раз уж ты здесь, твоя помощь будет весьма кстати. Ты знаешь приказ Темпуса. Посоветуй, что делать. Может, просто отправиться туда, пойти на штурм и спалить ее дом дотла?

Крит почувствовал прикосновение руки, легкое, точно от крыльев бабочки.

— Критиас, я уже говорила тебе, что надо просто войти туда и взять Сферу, войти вместе со мной… если хочешь. Ее нет дома, и если моя догадка верна, то ей сейчас не до этого.

Критиас бросил взгляд на Ишад и перевел его на Рэндала. Тот кивнул.

— Лучшего совета я дать не смогу, — заметил чародей, почесывая ухо. — Только туда вместе с Ишад пойду я. Роксана мой враг, но не твой — по крайней мере, мой в большей степени. Что же касается добропорядочности Ишад… надеюсь, что не оскорбил вас, милая дама…

— Вовсе нет. Пока, — ответила женщина, которая едва доставала до колена сидящего на лошади Крита, но казалась сейчас выше всех всадников.

Подъехал озабоченный Страт, глядя на Крита так, точно хотел сказать: «Партнер ты мне или нет, но лучше не создавай сейчас неприятностей. Не упускай удачу».

— Я с вами, — ответил Крит. — У меня есть приказ.

— Пойдешь в дом ведьмы? — Страт покачал головой. — Ты мне друг, но пока здесь командую я. Нет нужды рисковать. Наши друзья, владеющие магическим искусством, сделают это лучше. Прошу вас быть нашими гостями… — Страт поклонился и взмахом руки предложил магу и некромантке ехать впереди колонны, направляющейся к дому Роксаны. Оказавшись подле жеребца Крита, Стратон крепко схватил рукой поводья.

— Страт, — предупредил Крит, — ты спешишь.

— Я? По-моему, это ты лезешь в дело, которого не понимаешь.

— Отпусти поводья.

— Не раньше, чем ты умеришь гнев.

— Хорошо, — вздохнул Крит, протягивая пустые руки и вынужденно улыбаясь — Я спокоен.

Смерив Крита взглядом, Страт кивнул и отпустил поводья.

— Тогда поехали… товарищ?

— Только после тебя, Страт. Как ты заметил, командир сейчас ты — по крайней мере, до утра.

***

Внутри дома Роксаны на берегу Белой Лошади пахло палеными перьями и все выглядело так, будто по дому пронесся ураган.

Ишад чувствовала, что дом в любую секунду может полыхнуть огнем, и сообщила об этом Рэндалу.

Еще никогда не работали они вместе, некромантка и тайзский колдун.

Когда Рэндал вытащил крис, ритуальный изогнутый меч, Ишад уловила нечто необычное в облике мага.

— Он управляет огнем. Не волнуйся, Ишад. Я недаром терял время в Магических Войнах.

Слушая Рэндала, Ишад наблюдала, как на ее глазах тускнеет облик воина, преобразуясь в опытного волшебника класса Хазарда из Гильдии магов, вполне достойного знаменитой ведьмы. — Я открою колодец, где она держит Сферу, и выпущу ее, но уничтожить Сферу придется тебе. Я не смогу.

— Не сможешь? — Ишад не поверила своим ушам.

— Честно говоря, мне не следует этого делать. У меня есть своя Сфера Могущества, и я не хочу, чтобы Роксана решила, будто у меня по отношению к ней враждебные намерения. Ты должна меня понять.

Ишад поняла.

Ей было непривычно работать бок о бок с соперником-магом и его соперничающей силой. «Интересно, — думала Ишад, — а будет ли за это награда?»

Определенное воздаяние действительно пришло к ним двоим, хотя и не напрямую.

Когда Рэндал проделал нужные пассы и раскрыл проход к Сфере, некромантка едва не взвыла. Ей нравились красота, драгоценные камни, украшения, а в Сфере Могущества Роксаны всего этого было с избытком. Перед глазами Ишад предстал прекрасный, искрящийся силой шар, который ей не хотелось уничтожать, и если бы не Рэндал, свидетель и участник происходящего, то даже Страт не остановил бы ее притязаний на Сферу.

Когда волшебник извлек шар, пол затрещал и задымилась крыша.

Ишад видела, что Сфера завладевает магом, Рэндал и сам ожидал, что будет так, потолок над ним начал ярко пылать.

Озаряемый багровыми отблесками, волшебник наклонился и, когда Ишад последовала его примеру, шепотом произнес слова приказа, который она должна была выполнить.

— Толкни шар ладонью, чтобы он начал вращаться, — велел чародей.

Коснувшись Сферы, Ишад почувствовала удар, мощнее которого она уже давно не испытывала. Сфера могла не только вызывать из могил мертвых или продлевать жизнь смертным, но даже оказывать сопротивление богам.

В самой нисийской магии чувствовалась некая извращенность, отличная от магии Ишад. Некромантка упала на колени, зачарованная.

Рэндал бесцеремонно схватил ее за локоть.

— Вставайте, моя смелая госпожа, и бегом отсюда, пока лучи не изжарили нас или… она… возвращается.

Ишад вдруг осознала, что чувство присутствия Роксаны было чем-то большим, чем просто эхом от Сферы.

Вскочив на ноги, Ишад устремилась к раскрытому окну, следом рванулся Рэндал.

Едва они выскочили наружу, как внутри раздался крик, похожий на рев дракона, и дом запылал.

В центре пожара Ишад видела Сферу, по-прежнему вращающуюся, разливающую цветное пламя и языки4 чистого огня, взмывающие к небесам.

Невдалеке послышался стук копыт.

Подъехавший Страт, точно пушинку, с легкостью подхватил Ишад на руки и усадил в седло, то же самое проделал с Рэндалом Крит.

Никто не спрашивал, уничтожена ли Сфера. Все видели шар, становившийся все ярче, больше размером, который поглощал пламя горящего дерева, камня и разгорался звездой.

Когда дом рухнул, всем показалось, что само небо вспыхнуло огнем. Демоны пламени скользнули в сиянии и растворились во тьме.

Крылатые молнии понеслись в направлении восходящего солнца, которое оказалось не в силах соперничать с их свечением.

В небе из лиловых сгустившихся облаков вылетел орел. Летящий к земле пылающий орел был перехвачен по пути гигантской кошкой с огненно-красными глазами, выросшей из черного облака, которое поглотило все тепло. Так домашняя кошка хватает воробья, а ведь это могла быть битва богов.

Птица отлетела в сторону, отчаянно махая крыльями. Кошка ударила ее один раз, затем второй. Орла закружило в воздухе.

Стон, подобный низвергающимся небесам, издал один противник, рев, наполненный муками ада, — другой.

Птица ушла в сторону, круто забрала вправо, потемнела, уменьшаясь в размерах, и рухнула в огонь, пылавший на месте дома Роксаны.

Ишад заметила, что птица не упала на землю, а спикировала меж горящих бревен, туда, где кипела Сфера Могущества, превратившаяся в потоки белой горячей массы, подхватила клювом несколько драгоценных камней и была такова.

Ишад обернулась и увидела, что и Рэндал, чье лицо было покрыто потом, а веснушки превратились в черные точки, тоже заметил это.

Волшебник с усилием пожал плечами и слабо улыбнулся.

— Давай не будем говорить им, — предложил он, склонившись над ее ухом. — Возможно, что это была не… она.

— Может, и так, — согласилась Ишад, глядя в темное небо.

***

Тем же утром, после того как небеса погасли, Темпус сидел рядом с Нико, когда в комнату заглянул Рэндал.

— Я присмотрю за ним, командир, — предложил маг, коснувшись своего криса, с помощью которого он получал целебную воду.

Джихан уже приготовила из плаценты какой-то несчастной черной кошки порошок, и глаз Нико начал заживать.

Хотя даже с помощью волшебства залечить разом все раны оказалось не так-то просто. В комнате, следующей за покоями раненого воина, спали двое детей, которых так никто и не решился разбудить.

Темпус подумал, что именно этим надлежит заняться во дворце Рэндалу. Тем не менее сказал он совсем иное.

— Невидимка и я закрепили наш союз. Ты передашь ему это, когда Нико будет в сознании? И по возможности безо всякой магии.

В свое время по приказу Темпуса Рэндал работал в союзе с Нико и с тех пор горячо любил его.

Волшебник посмотрел вниз, потом вверх и, наконец, пожал плечами.

— Естественно. А как же дети?..

— Спроси у бога: он породил их, а не я, — бросил в ярости Темпус и выскочил из комнаты.

Ему требовалось немедленно овладеть женщиной, чтобы умиротворить бушующего внутри Бога Бури, лично поблагодарить некромантку и подготовить приветственное слово к прибытию Терона, императора Рэнке.

Однако еще до того, как воин нашел подходящий дом на улице Красных Фонарей, Темпуса отыскала Джихан.

— Куда это ты собрался? — осведомилась она, сверкая глазами и взяв маршала под руку.

У него возникла мысль провести Джихан внутрь одного из борделей, но времени на это не было. Дочь Пены пришла, чтобы предложить Темпусу стать посредником в споре о полномочиях между Стратом и Критом, поинтересоваться, смогут ли они все вместе посетить «банкет для вернувшихся героев», который устраивали проживавшие в верхнем городе друзья Ишад, и узнать, не заметил ли он что-либо странное в поведении жеребца Страта.

Поскольку у Темпуса хватало своих проблем, одной из которых как раз и была Джихан, он согласился отправиться с ней, дал разрешение Союзу и Третьему отряду отправиться на банкет и солгал насчет лошади, сказав, что ничего странного в ее поведении он не заметил.

## Кэролайн Дж. Черри. НАВЯЗЧИВАЯ МЫСЛЬ

— Госпожа, — шепотом позвал Стилчо. Ставший нежитью пасынок переминался с ноги на ногу на пороге задней комнаты дома, высившегося на берегу реки. Постоял еще. В трубе завывал ветер, в камине уютно потрескивали поленья. Ишад в черном одеянии сидела в кресле перед камином, сцепив руки и глядя на огонь, который озарял разбросанные по комнате яркие платки, плащи и платья, превращавшие дом в некое подобие ярмарочной палатки.

Единственным темным пятном в комнате была сама Ишад, завороженная игрой пламени. Внезапно свечи запылали так ярко, что Стилчо отшатнулся, попятился назад и вдруг в кого-то уперся. На его плечо легла тяжелая рука.

Он обернулся и увидел перед собой черные нисийские глаза Хаута. Подбородок Стилчо задрожал, в горле застрял ком. Хаут буквально испепелял его своим взглядом, приковав к месту. Казалось, во всем мире нет других звуков, кроме рева пламени, и иных видений, кроме огня. Хаут прижал палец к губам и осторожно, почти неслышно увлек Стилчо за собой. Он отвел Стилчо в маленькую, завешанную портьерами и драпированную шелками комнату, где они жили.

Там Хаут схватил его за плечи и, отодвинув в сторону шелковую занавеску, прижал мертвяка к стене, вперив в него свой змеиный взгляд.

— Отпусти меня, — медленно вымолвил Стилчо. Слова с трудом вырвались из немеющих челюстей, которые будто превращались обратно в холодное непогребенное мясо и кости, в то, чем и были они до Ее вмешательства. Ни боли, ни агонии, лишь страшный холод, словно нечто непроницаемое заслонило от Стилчо источник его жизни.

«Д-дай мне и-идти. Она сказала… ты не должен магически касаться меня». — Эти слова так и не слетели с его уст, Стилчо произнес их глазами.

— Ты чувствуешь? — спросил Хаут. — Ты чувствуешь это, нежить? Она встревожена. Она плетет свои магические сети. Сегодня вечером души полетят обратно в Ад. Чувствуешь, как ускользает твоя?

— Убери от меня ру-руки.

Вместо ответа Хаут еще сильнее сжал плечи Стилчо.

— Она забыла про тебя сегодня вечером, но я не забыл. Сейчас я держу тебя, Стилчо, я. Я могу разделаться с тобой, как с мошкой, а могу и спасти твою поруганную душу. Ты понимаешь это?

— И…

Стилчо умолк, почувствовав, как все сильнее его душа и тело сжимаются в стальных объятиях Хаута. Напряжение росло, и взгляд Хаута проникал все глубже и глубже, так что от окружающего скоро остались лишь пронизывающий зимний холод да шелест падающих на ветру в темноте снежинок.

Королева Смерти низложена. Сегодня вечером Сила выпущена на свободу. Ее частички, подвластные воле ветров, летят по небу и падают на землю.

Нежить гибнет.

Сильные мира сего падают ниц.

Стилчо вздрогнул. Его живой глаз округлился, а перед мертвым разверзлась пропасть.

Он будто застыл на самом краю бездонного обрыва, протягивая холодные как лед руки и держась за Хаута, как за единственную и последнюю надежду.

Нечто сияет, и я вижу это сияние, нежить.

Обладающие могуществом тянутся к нему с желанием страсти.

А Ей словно все равно.

Могущественный прах сияет, блестит и падает повсюду, а Она никак не решится собрать эту силу. Она сидит там, слепая и глухая, и даже не слышит то, о чем мы говорим.

Нисийское могущество. Она боится его и вместе с тем жаждет.

А ведь я — нисиец, Стилчо, и эта сила станет моей. Это моя сила, ей нужен один хозяин.


Скоро все изменится, Стилчо, так что подумай о своих обязательствах. Подумай, что ты станешь делать, когда Она забудет о тебе?

Перед глазами Стилчо стоял четкий образ того, чего жаждал Хаут. Его мертвый глаз видел сияющую Сферу, вращающуюся и переливающуюся всеми цветами радуги. Первородная сила, таящая опасность, подобно вращающемуся лезвию, подобно дротику в руке умелого бойца. Эта сияющая и вращающаяся Сфера являла собой монотонное биение, подобное пульсу, внутри которого все адские врата и райские калитки вибрировали с частотой ударов живого сердца. Почти абсолютное совершенство.

Вдруг Стилчо ощутил странные удары в своей груди. Сначала они напугали его, но он быстро понял, что это лишь еле уловимое биение сердца на фоне абсолютного покоя. Его сердце вновь начало биться, пока еще слабо и неровно.

— Теперь ты знаешь, — заговорил опять Хаут, — теперь ты понимаешь, чего я хочу. — Хаут коснулся лица Стилчо, и тот вздрогнул. — А теперь, нежить, забудь об этом… Я хочу поговорить с тобой. Сейчас.

Стилчо моргнул. Теперь он смотрел на мир единственным живым глазом и видел своего врага Хаута, излучавшего скрытую дотоле злобу, который осторожно держал его за плечо.

— Я причинил тебе вред, — услышал он голос Хаута, — и сознаю это. Стилчо, ты должен понять, что мы с тобой оба жертвы. Ты был Ее жертвой, а я — пешкой в Ее руках. Но ныне у меня есть определенная сила, а ты низведен до положения раба. Для меня такая перемена сладка, а тебе, уверен, кажется горькой. Но… — Хаут легко провел рукой, от которой исходило тепло. Так жизнь наполняет прах. Внезапно возникшая боль затуманила зрение Стилчо. — Горше не будет, ведь ты и так почти мертвый, Стилчо. Тебя никогда не касалась земля, твое тело не горело в огне. Твоя душа только выскользнула из своего тела, как она поймала ее прежде, чем душа достигла порога Ада, и со следующим вдохом вернула ее назад в твое тело. Вот почему твое тело живо и даже истекает кровью при порезах, пускай и еле заметно. Ты чувствуешь боль плоти, и боль гордости, и боль страха.

— Не…

— А когда твоя госпожа желает тебя, то тело твое действует так, как и должно действовать тело мужчины. Но ответь, чувствует ли оно хоть что-то?

Стилчо повел рукой. Ничего. У него перехватило горло, остановив рвущийся наружу крик. Хаут глазами поймал его взгляд, и рука Стилчо бессильно упала, точно налитая свинцом.

— Мне ведомы границы, внутри которых ты жив, — заметил Хаут. — Открою тебе секрет: Она никогда не сделала бы для тебя столько, сколько следовало бы сделать. Сейчас Она уже не может, но раньше могла. Та сила, которая могла бы принести тебе жизнь, сегодня вечером гонима ветром и падает, словно пепел, никем не подобранная. Неужели ты полагаешь, что Она могла сказать себе: Стилчо заслуживает лучшей доли, Стилчо можно было бы возвратить жизнь. Нет. Она о тебе не подумала.

Лжец, размышлял Стилчо, борясь с наваждением сладкого голоса, хотя в реальность руки, держащей его на пороге жизни, не поверить он не мог. Лжец. Стилчо не надеялся на то, что Ишад когда-нибудь думала о нем, этого он от нее не ждал. И сомневался в том, что когда-нибудь ему представится шанс, о котором говорил Хаут.

— Так было, — тихо заметил Хаут, и из глубин его сознания выплыло нечто дрожащее и изменчивое. — Такой шанс был, он есть и сейчас. Скажи мне, Стилчо, тебе нравится то состояние, в котором ты пребываешь? Я спрашиваю тебя, как бывший раб спрашивает у раба, продолжающего им быть. Ты прошел путь до самого Ада и обратно, чтобы сохранить частичку жизни, и бродишь, поджав хвост, точно побитая собака, и стеная, поскольку даже смерть не может избавить тебя от Нее. Но жизнь твоя не продлится и секунды, если Она позабудет о тебе так же, как забыла про других. Подумай, а что, если бы у тебя был другой жизненный источник, что, если бы кто-то другой поддержал тебя в том случае, если Она пренебрежет тобой? У тебя теперь есть выбор. Бедный раб, впервые с момента твоей смерти ты волен выбирать. Ты можешь сказать: вот я принадлежал ей, а теперь принадлежу ему. Но если со мной что-нибудь случится, то и свобода выбора исчезнет. Ты понял меня?

Вокруг Стилчо разливалось тепло, тепло и настоящая, живая боль сведенных судорогой ребер. В груди стучало сердце, а глаз неожиданно пронзил острый приступ боли, но через мгновение зрение восстановилось.

Хаут поймал его душу в тот самый миг, когда для Стилчо все вокруг начало гаснуть. С реки привычно повеяло холодом Стилчо вздрогнул по-настоящему, а на побледневшем лице Хаута выступили бисеринки пота.

— Вот, — выдохнул он. — Вот то, что я сделал бы для тебя, будь я сильнее.

Стилчо уставился на нисийца. Его живой глаз сочился памятью, а мертвый истекал кровью. Это был соблазн, не уступавший пег степени порока всем прочим соблазнам Санктуария, и Стилчо понял, что стал его жертвой. Как был жертвой наркотиков, которыми прельстился он в реальной жизни, гассой, кррфом и теми райскими мечтами, которыми туманит голову дым фирока. Стилчо не мог подобрать сравнение медленно угасающему ощущению теплоты, приносящей боль.

Ему нужен фокус, думал Стилчо. Воину выпала доля получить в былой жизни немало горьких и ужасных уроков, и он кое-что знал о том, что требуется для черной магии. Ему нужен дух. И не просто какая-нибудь змея или птица, но человек, живой человек. Боже, но почему он лжет. Она знает о моих мыслях. Она копается в моем черепе… Да, донесся в ответ еле слышный голос. Так и есть. Ты прав. Но ты уже успел попробовать, какова моя сила. Да, я все еще ученик, но я здорово умею прятаться, и Госпожа не видит меня. Я знаю границы Ее могущества, вижу Ее поле и обхожу его, словно брожу среди низин, расщелин и глубоких оврагов. Она совершила ту же ошибку, которую делают большинство великих чародеев: Она выпустила из виду ближний фокус. Внутренний взор Ее всегда устремлен к горизонту, который становится все шире и шире в то время, как небольшие малозаметные импульсы оставляются без внимания. Обычно я таюсь в одном из таких местечек и слушаю эхо, исходящее от Ее силы Сегодня вечером шум настолько велик, что Ей даже в голову не придет попытаться расслышать нечто маленькое и незаметное. Так я постигаю мастерство, но мне не хватает одной вещи, а точнее, двух. Мне нужен ты Что до мыслей, то я блокирую их прямо сейчас и буду держать в тайнике сознания, так что тебе не нужно бояться. Все, что останется, это лишь знание, что я тебе не враг. Проснись, Стилчо…

Стилчо вздрогнул, точно пробудился от сна, и увидел, что стоит совсем рядом с Хаутом. Что произошло? Почему он стоит к нему почти вплотную и не чувствует страха? От осознания этого факта волосы на голове Стилчо едва не зашевелились. Хаут отпустил его!

— С тобой все в порядке? — В голосе нисийца звучала братская забота.

Колдовство не может уничтожить память прошлых ран и способно лишь выдать порой нормальный ход вещей за сумасшествие.

В комнате ярко пылал огонь, но Стилчо совсем не хотелось заходить туда.

***

Ишад отправила восвояси еще одну душу. Она принадлежала хитрому, пронырливому и ловкому солдату из роты Стилчо, который дезертировал, дома укрывался в трущобах города, но все же нашел свой конец на бойне, где извечно лилась кровь. Стенавшая и сыпавшая проклятиями следующая душа принадлежала одному из недавно прибывших пасынков. Мощным потоком силы Ишад преодолела его сопротивление, и единственное, что свидетельствовало об этом, было лишь секундное напряжение полусомкнутых глаз и легкий кивок головы в сторону рук, сложенных на груди перед очагом.

Она и впрямь была могущественной. Сила гудела в ее жилах, заставляя сильнее биться сердце.

Вокруг вились водовороты слабенькой магии, но Ишад не придала им значения, справедливо предположив, что это набирается опыта Хаут. Еще она чуяла Стилчо, а с ним и ту степень свободы, какую не чувствовала даже в Стратоне. Сегодня, однако, ее силу не смог бы вынести даже мертвый, а потому Ишад поклялась (нет, не богам, к ним она не питала уважения, а самой себе), что никогда не уничтожит никого из себе подобных.

Не вставая из кресла, она продолжала охоту за душами Санктуария, ее главной целью была Роксана.

Ишад чувствовала кровь, колдовство и смертный холод демонов, с которыми имела дело Царица Смерти. Она чувствовала, как дрожат от напряжения призрачные ворота, достаточно широкие для смертной души, но слишком узкие для тех, кто не принадлежал, да и не имел права принадлежать к этому миру.

Один из демонов, тот, которого призывала Роксана, сейчас, обманутый и жаждущий мщения, требовал смерти богов. Раз попав в мир живых, демон хотел посетить его снова, чему пытался помешать чародей пасынков Рэндал.

В другой раз она почувствовала присутствие того, для кого и демон был лишь наместником. Всей своей мощью он пытался сломить врата. Но Ишад никогда не заключала сделок ни с демонами, ни с богами, и потому у него не было надежды получить от нее помощь.

Рэндал слал ей одно предупреждение за другим. Оставь его мне, послала она ответ Рэндалу, которому немало пришлось потрудиться, чтобы хитростью лишить дьявола жертвы. Ишад ощущала Рэндала, как маленькую искорку горящего в его сердце холодного голубого огня. Второй ипостасью этого глуповатого на вид человека был черный, лопоухий, добродушный на вид пес с душой волка. Пес был спокоен и нетороплив и позволял детям трепать себя за уши, дергать за хвост и даже седлать, но в любой момент мог показать свою волчью сущность. Волк умен инстинктами диких животных, но собака — совсем другое дело. Его глаза, вместо зеленых, были огненно-красными и светились разумом. Таким был Рэндал. Легонько коснувшись мага, Ишад скользнула дальше, чувствуя грозовые раскаты и смятение живой природы.

Ишад ощутила, как набирает силу неземной вихрь.

Души мертвых устремились восвояси. Потерявший сознание бог лежал без чувств на границе колышущегося мира, превратившись в добычу демонов и их клевретов.

Ишад нашла душу потерявшегося ребенка, которая с радостью отправилась домой. С душой женщины, любившей некого человека из Лабиринта, Ишад пришлось повозиться дольше, поскольку та оказалась изворотливой и бесстрашной.

Следующим был мелкий демон, прятавшийся в аллее и отчаянно пытавшийся выдать себя за человека. Подожди, подожди, не надо, умолял демон. Он плакал, что было необычно для демона, и старался зарыться поглубже в пустые коробки, будто они могли спасти его от призрачных Врат. Я найду ее, закричал он.

Это его и спасло, ведь он имел в виду Роксану. Инстинктивно почуяв, что нужно Ишад, демон пошел на измену, столь естественную для его рода, надеясь на жалость, что свидетельствовало о его человеческих слабостях.

Найди ее, приказала Ишад, и Желтоволосый демон вскочил, едва забрезжила надежда на милость. Разбрасывая ящики и пустые бутылки из-под вина, демон рванулся вперед, по пути до смерти напугав пропойцу, который мирно спал у стены таверны.

Тяжело дыша, Ишад запрокинула голову и до боли стиснула зубы. Похоть, подобно лихорадке, магическим образом охватила буквально каждую клетку ее тела. Она напиталась определенного вида энергией, которая несла в себе не просто желание, но необходимость. В этот вечер Ишад охотилась за живыми, преследуя их с жаждой порочной мести. Ишад желала невинности, чистоты, но смиряла свои порывы. Сейчас она искала лишь прекрасного обликом и чистого внешне, кто не оставил бы горького осадка…

И опять никого подходящего, даже случайно подобранных на улице немытых оборванцев, потребность совокупляться с которыми была настолько неприятна, что походила на изобретенную для самой себя пытку.

***

Ранканский лорд, вставший с постели, чтобы задернуть занавески от неожиданного резкого порыва ветра, вдохнул тянувшийся с реки запах и вдруг испытал вожделение такой силы, что начал грезить наяву, грезить о чем-то страстном и нереальном, возможно, правда, что это было результатом действия кррфа, который лорд принял в преддверии грозовой ночи. В видении было нечто ужасное, но его затмевала всепоглощающая страсть, разрушительная, но вожделенная, ибо даже в знании о смерти, о другом мире есть некая страсть, и душа дрожит, готовая сорваться с огромной высоты, вдохновленная полетом и предчувствием того, как захрустят кости и кровь обагрит каменную мостовую…

Лорд Тасфален замер и в ужасе глянул на освещенный звездами каменный двор усадьбы, вдруг осознав, что едва не бросился вниз. Но как же ему этого хотелось! Наверняка виной всему наркотик, подумал лорд и вернулся обратно в постель к рабыне, с которой делил ложе, некогда взяв на себя обет спать только с женщинами, одурманенными кррфом, поскольку в постели они творили чудеса. В опочивальне явно ощущался угасающий страх, и Тасфален заметил, что рабыня в ужасе забилась в угол, посчитав, видимо, что ее повелитель отравлен. Ведь тогда вину за его смерть возложат на нее, а это грозило казнью. Вся жизнь пролетела перед ней в один миг, а потом Тасфален нырнул обратно в постель и вошел в женщину с неистовством, совсем не соответствующим спокойному убранству спальни.

Следующий час рабыня провела в ужасе, которого никогда еще не испытывала в этой золоченой клетке, хозяином которой был один из самых пресыщенных ранканских дворян. Тасфален, как ни старался, так и не смог удовлетворить своего вожделения.

Закрыв глаза, Ишад откинулась на спинку кресла. Она долго сидела без движения, прислушиваясь к грозовым раскатам и чувствуя, как лопоухий кудесник пытается спасти бога и пророчицу. Пот ручьями стекал по ее телу, одежда вся пропиталась влагой. С последними конвульсиями Тасфалена Ишад почувствовала горечь на языке, закатила глаза и мысленно возблагодарила себя за то, что отослала этой ночью Стратона к Криту.

Для этого красивого дворянина испытание еще не закончено. В комнате, где сидела Ишад, пылал камин и горели свечи, но ей казалось, что это у нее в крови бушует пожар. Вытянув волю в тонкую нить, Ишад дала ей обернуться вокруг дома и скользнуть, подобно разряду молнии, по старой проволочной изгороди к чердаку дома, потревожив гнездившихся там птичек.

«Хаут!»

Хаут, ступая неслышно, как кошка, со смиренным видом замер на пороге комнаты, в которой обитал вместе со Стилчо. Ишад посмотрела на бывшего раба и бывшего танцора, испытывая свою решимость, и поманила его. Хаут сделал один шажок, затем второй, а потом вновь замер, не теряя ни на секунду привычной осторожности и осмотрительности.

— Где Стилчо?

Хаут мотнул головой в сторону двери. Каждое слово казалось высеченным изо льда и повисало в недвижном воздухе комнаты, а за окном в это время бушевал ветер.

— Сегодня нехорошая ночь, Хаут. Возьми Стилчо и отправляйтесь куда-нибудь. Нет, подожди, не просто куда-нибудь. — Она сняла с пальца кольцо. — Я хочу, чтобы ты отнес его.

— Куда, госпожа? — Хаут подошел и принял кольцо из ее рук, взяв его осторожно, будто оно могло ожечь ему пальцы, и всем своим видом показывая, что не намерен держать его у себя дольше, чем того потребуют обстоятельства. — Куда его отнести?

— Отнеси кольцо в четвертый дом к северу, если считать от дома Мории. Скажи, что госпожа посылает кольцо лорду Тасфалену, и пригласи его в дом Мории на официальный ужин, завтра в восемь вечера. Да, и скажи Мории, что на ужине будет еще один приглашенный. — Она улыбнулась, и Хаут вдруг понял, что хочет зажать кольцо в кулаке и бежать исполнять поручение. — Вот так-то лучше, — заметила еле слышно Ишад. — Проваливай.

Ишад, позвал ее Рэндал, Ишад, ты мне нужна…

А следом Стилчо:

Ишад… Во имя бога…

Никаких богов, и точка.

Ишад избегала присутствия Стратона так же, как избегала она путей, ведущих к Геенне Огненной. Ишад покинула Страта на руинах бывшего дома Роксаны. Ишад бежала от него в тоске и страхе. Ее сердце было объято ужасом случившегося не только из-за вырвавшихся на свободу сил, но и потому еще, что были затронуты некие струны в черноте ее души, те, что заставляли ее завешивать зеркала и прятать глаза Присев перед очагом, Ишад стала насыщать магией пламя и ветер и продолжала делать это до тех пор, пока не обессилела Огонь проник в ее сокровенную суть и там угас.

В небе снова загрохотал гром, потрясая мир, и молнии озарили небеса.

С глубоким вздохом Ишад прогнала образ светловолосого ранканца, заставив себя подняться на ноги и надеть плащ.

Дверь ее дома со страшным треском растворилась. Свечи вспыхнули на миг ослепительно-ярким светом, после чего мгновенно погасли.

Мелочи всегда вызывали у нее затруднения. Роковым могло оказаться простое мановение руки. Одним своим взглядом Ишад умела не просто приковать к месту человека, но даже раздеть его душу. Накинув капюшон, колдунья шагнула навстречу тьме и ночному ветру.

Дверь в домик с треском захлопнулась. Стальные врата яростно завизжали, противясь железной воле хозяйки дома. Ветер, в котором чувствовалась сила, способная сровнять с землей целый город, подхватил ее и принялся забавляться с полами ее плаща.

***

— Черт побери, нет. Уйди с дороги. — Страт вышел из наполненной магией комнаты и зашагал вниз по лестнице, оставив Крита в темноте, еще звенящей от голосов.

Крит переступил через порог и тоже вышел на лестничный пролет.

— Страт, — позвал он, глядя товарищу вслед. — Страт.

Стратон остановился и поднял глаза на своего товарища, ради которого уже столько раз готов был пожертвовать жизнью, зная, что тот поступит так же.

— Почему ты не выстрелил? Если ты настолько твердо убежден в этом, то почему же не пустил стрелу там, во дворе? Ты обвиняешь меня в том, что Санктуарий стал сущим адом, хотя это благодаря моим усилиям город еще дышит и кровь не заполнила все водостоки…

Держась за деревянные перильца, Крит двинулся вниз.

— Я не об этом. Страт, черт побери, проснись.

— Нас слышат. Поговорим об этом позже, не сегодня. Крит сделал еще шаг вперед, внимательно глядя на Стратона.

— Послушай меня. С одной проклятой чертовкой мы разобрались, но другая держит тебя. Дьявол, да ты уже давно потерял власть над городом, так давно, что я удивляюсь, почему ты до сих пор жив. Если Темпус решит разобраться с тобой, ты труп — проклятье, Страт, где твой здравый смысл? Ты знаешь, кто она такая и чем занимается…

— Я превратился в ходячий труп уже несколько недель назад, когда она сразила меня, Крит, и лучше всего я чувствую себя в полнолуние. В конце концов, благодаря этой женщине мы избавились от нисийской ведьмы и благодаря ей в Санктуарий еще есть хоть какая-то видимость власти. Я объясню тебе, что значит быть с ней, Крит. Это значит знать, когда твой напарник был прав, а когда нет, знать, что он обвинит тебя в предательстве еще до того, как прибудет в город, — ведь ты направился сюда именно за этим? Застрелить меня без малейших колебаний, как только я попробую добраться до твоего горла. Все не так, Крит. Ее обвиняют за каждый найденный в аллеях Лабиринта труп. Боже мой, как будто там не находили трупов до ее появления в городе! Я как раз был с ней, когда по городу поползли эти слухи, и кто лучше меня может поведать о том, где и с кем проводила она эти ночи, но по-прежнему во всем винят ее…

— …точно так же, как волков обвиняют в пропаже ягнят. Страт, согласись, ведь волк всегда остается волком. Пока что тебе дьявольски везло. Это я говорю тебе как друг, а Темпус тебе просто прикажет. Держись от него подальше.

— Не суй нос не в свое дело! — Оттолкнув в сторону протянутую руку, Страт сбежал по лестнице вниз.

— Страт!

Тот через плечо оглянулся. Судя по тону Крита, он мог выстрелить в спину, но оружия в руках напарника Стратон не приметил. Усилием воли заставив себя идти спокойно, он добрался до конюшен, распахнул настежь дверь и повернулся за подвешенным к потолку фонарем. Послышалось негромкое причмокивание, и по каменному полу гулко загрохотали копыта. И без того не отличавшийся покладистым характером жеребец Крита сейчас отчаянно сражался с поводьями и бил копытами по яслям так, что его, наверное, слышно было наверху.

— Заткнись! — заорал Страт на жеребца так же, как меньше минуты назад кричал на Крита. Бесполезно, конь снова ударил копытами.

На пороге конюшни показался Крит, заслонив могучим торсом мостовую, залитую мягким лунным светом. Не обращая на него внимания, Стратон со второй попытки сумел-таки достать фонарь. Прибавив света, Стратон повесил лампу на место и сделал то, что могло оказаться для него роковым. Повернувшись к Криту спиной, воин зашагал в глубь конюшни.

Это не было похоже на ссору между друзьями, да и в самом разговоре не звучало ничего личного. Суть заключалась в действиях Темпуса, который оставил его у разбитого корыта, низложил все, что он сделал, разрушил все, что он построил, расторг все союзы, которые он заключил. А теперь вот через Крита приказал ему порвать с этой женщиной. И послал Крита, чтобы убить его, если он откажется.

Он даст Криту еще один шанс. Пройдя через всю конюшню с поводьями в руках, Страт повесил их на балку над стойлом своего гнедого, усиленно вслушиваясь в фырканье лошадей и надеясь различить шелест соломы под ногами бывшего напарника.

Попробуй. Вместо готовности добровольно умереть к Страту пришла решимость драться. Он вообразил, что сумеет повалить Крита на землю, сесть на него верхом и заставить выслушать. Не убивать его, нет, но заставить работать рассудок Крита, объяснить ему суть происходящего, чтобы тот смог сообщить Темпусу, что все случившееся было ошибкой, что его напарник сделал все возможное, что только можно было сделать в подобной ситуации. Страт, стиснув зубы, превозмог свой порыв. Боги, ведь сумел же он нейтрализовать нисийскую ведьму, заключил пускай и непрочное, но перемирие между основными группировками и удержал в узде эту чертову дыру, по недомыслию прозванную Санктуарием

Видят боги, он заслужил благодарность, а не смерть от руки бывшего напарника.

Давай, Крит, черт побери. Но, как Страт ни прислушивался, шелеста соломы под ногами он не услышал.

Воин огляделся по сторонам — похоже, Крит ушел из конюшни. Возможно, опять поднялся наверх, а может, пошел в казармы пасынков.

Повернувшись, Страт набросил попону на жеребца и потрепал его по холке. Тот повернул голову и губами осторожно взял воина за рукав, шумно раздувая ноздри. Стратон попытался приласкать гнедого, но тот, не привыкший к такой фамильярности, подался назад. Потрепав коня по теплой шее, воин попытался унять боль в сердце и готовые навернуться на глаза слезы.

Она тоже любила его. Поддерживала, помогала, не требуя ничего взамен. «Скажи мне, что нужно тебе, и ради тебя я сделаю все. В целом мире никто другой не поступит так. Ты — единственный, кому я когда-либо доверяла. Единственный, кому я верю».

С ней было спокойно и просто. Она понимала, что нужно ему и когда нужно. Она была единственной женщиной, которая знала его так же глубоко, как Крит. Она знала, что он делал, являясь глазами и ушами пасынков, она читала его тело, как книгу, и раскрыла ему глаза на ту пытку, которой он изнурял сам себя, ведя борьбу с дурными наклонностями. Она связала воедино струны его души и заставила быть с ней нежным и сентиментальным, обнажив его глубоко скрытую чувственную суть, которую не смог постичь даже Крит. Он мог отдать ей всего себя без остатка и заснуть в ее объятиях так, как не спал ни с одной из своих любовниц. Заснуть без настороженности, от которой не в силах был никогда избавиться доселе. Он, ни на что не надеющийся циник. Объятия Ишад пьянили, а в глазах раскрывалась бездонная вселенная, в которой пасынок становился молодым мужчиной по имени Страт, храбрым и мудрым… Стратом, который в глазах Крита был дураком, на взгляд Темпуса — предателем, а для всех остальных кровавым мясником.

Страт поднял седло. Его гнедой, которого подарила ему Ишад. стоял неподвижно, пока неистовый жеребец Крита методично превращал стойло в руины. Крит больше так и не появился.

Проверив упряжь, Страт взял коня под уздцы и вывел его из конюшни.

Не исключен вариант, что Крит, упустив свой шанс, поджидает его на улице. Глупец, борющийся за не правое дело.

Наклонив голову и укрывшись за корпусом лошади, Страт направил гнедого к выходу. Жеребец мощно рванулся вперед. Пролети в эту секунду мимо стрела, воин не смог бы ее заметить. Резко обогнув грязную лужу, гнедой пересек дворик и резво трусил по аллее, пока Страт, натянув поводья, не осадил его

Он не имел ни малейшего понятия, куда направляется. Просто держись подальше от происходящих событий, напутствовала его Ишад. Стратон послушал ее тогда, поскольку за ее тоном скрывалось нечто, имеющее какое-то отношение к Роксане и несущее в себе опасность и угрозу. Они с Ишад понимали друг друга так же, как когда-то с Критом. Она была первой женщиной, с которой Страт заключил безмолвное соглашение о разделе сфер влияния. Ишад занималось магией, а Страт управлял городом.

Страта всей душой тянуло к ней, но он не знал, будет ли искать Ишад сегодня вечером, искать, чтобы просто убедиться, что с ней все в порядке и что они расстались не из-за возникшего непонимания. Как все изменилось. Крит вернулся и требует порвать с ней. А что до Темпуса, то лишь богам известно, какие мысли роятся в его голове.

Если этот пришелец положит конец тому, что есть… было… между нами…

Слово за тобой.

Слово за ним, и оно прозвучало. Послушает он ее и не отправится к ней сегодня вечером или же нарушит запрет? В душе его царило смятение, он мучительно пытался припомнить ее поведение в последние дни и понять, что значили ее слова. Понять и решиться: нарушить безмолвное соглашение или рискнуть, как чувствовал Стратон, своей жизнью, дабы избавиться от терзающих душу сомнений или подтвердить их.

Черт бы побрал Крита заодно с Темпусом, которые явились как раз в тот момент, когда уже почти все было под контролем. Своим появлением они свели на нет все, чего ему удалось добиться, и напоили ядом вероломства его с Ишад отношения. Ведь именно она, неожиданно для самого себя подумал Страт, была единственной его беззаветной страстью, единственным уголком покоя в его не знающей мира душе.

Гнедой выровнял шаг и затрусил по длинной мощенной булыжником улице, хранившей следы недавних столкновений. Группировки, сражающиеся за власть.

Воин вдруг словно пробудился, впервые с тех пор, как Ишад отступила перед лицом Крита, взывавшего о верности к клятве. В голове звучал шепот Ишад.

Единственный — единственный, кто понимает, сколь все неустойчиво…

Единственный, кто достоин использовать возможность удержать власть в городе…

Единственный, кто может ею как-то воспользоваться, в отличие от теряющего контроль принца, от жрецов и командиров, служащих, иным силам…

Ты та единственная надежда, что есть у меня, единственная надежда, что этот город может стать чем-то большим, нежели имперское захолустье…

Страт, возможно, ты и не снискал к себе любви, но тебя уважают. Люди знают, что ты честен. Они знают, что ты всегда сражался за этот город, и даже илсигам ведомо это. Они уважают тебя, единственного из Рэнке…

— Илсиги, — смеялся он тогда.

— Ты верховодишь в городе, тебе же и быть его спасителем. Поверь мне, Стратон, никто иной не смог бы сделать то, что сделал ты, и ни один другой ранканец из известных илсигам не сделал столько для города…

…Они уважают тебя и в твоем лице Рэнке.

Темпус посчитал его за неудачника. Темпус явился в разгар смертельных плясок Роксаны и возложил на него всю вину.

Пусть Темпус сам поймет, на чьей стороне правда, пусть убедится, что он способен держать в руках поводья. Страт позаботится о мире между группировками, а Темпус пусть общается с богами. Темпус никогда не был привязан к одному месту. А Крит этот город просто ненавидит. Ну хоть бы кто-нибудь, кому доверяет Темпус, понял истинную суть происходящего. Ишад и Санктуарий.

***

Внизу послышался шум, растворилась дверь. Лежавшая в постели Мория поправила одеяло, не в силах даже поднять голову. Всю ночь небо полыхало наводящими ужас громовыми раскатами, предвещавшими не дождь, а скорее новую битву чародеек. Ее хозяйка против нисийской ведьмы. Пока всевозможные несчастья стороной обходили точно заново родившуюся Морию, элегантную, красивую, разодетую в дорогие ткани и увешанную украшениями. И все же у Мории для страха имелись все основания. По ночам в Санктуарий небеса бросались огненными молниями, ревели ветры, весь дом, от подвала и до мезонина, сотрясался от ужасных стенаний, а ко многому привычная челядь шарахалась от неведомо откуда возникавших призраков. В этом доме когда-то убили человека, и однажды на кухне появился закутанный в саван мертвец, до смерти перепугав повара, который опрокинул на пол огромное блюдо с жарким. Редкая ночь проходила без призрака мальчика, бегающего по аллеям усадьбы, а сама Мория как-то проснулась в ужасе оттого, что явственно ощутила, как некое существо укладывается рядом с ней на пуховый матрац. Терпение ее лопнуло, и она сообщила об этом Ишад. после чего все проявления нечистой силы вдруг прекратились. Кроме привидений, на улицах города то и дело возникали стычки, тут и там горели дома, и время от времени мимо усадьбы проносились в окровавленных плащах всадники в масках. Кто-то разорил дом бейсибской госпожи, которую по приказанию Ишад недавно навещала Мория. Девушка прекрасно знала и о Харка Бей с их ужасными змеями, и о той каре, которую они готовили всякому, кто наносил вред одной из них. Теперь Мория боялась чаш, кувшинов, корзинок и коробок, которые покупались в эти дни на рынке, уверенная, что некое ядовитое зелье настигнет ее в тот самый момент, когда Ишад будет занята иными делами. В том, что ответная месть госпожи будет ужасна, Мория не сомневалась, да только сама она к тому времени уже не сможет, сказать ей слова благодарности.

О, Шипри и господин мой Шальпа, ведь даже мертвой бывшей воровке и убийце не укрыться от Ишад. Колдунья может превратить ее в нежить, как поступила она с несчастным Стилчо, которого использовала для любовных утех, ибо он был мертв и неподвластен ее проклятию: умереть, как умирал всякий восходящий на ее ложе. А может, он умирает каждую ночь, и Ишад вновь и вновь вызывает его из Ада. Правда, ее последний любовник из смертных, Стратон, пережил уже не одну ночь, и Мория боялась даже спросить об этом Хаута: «Неужели же он и в самом деле занимается с Ней этим? Но как? Но разве он?..» Она боялась, потому что знала, что ею движут ревность и бессильная злоба, и потому еще, что Хаут служит Ей. Все это было слишком сложным для Мории, которая из воровки превратилась в одночасье в светскую даму.

Весь мир пришел в движение, император Рэнке умер, и вернувшиеся после войн колдунов пасынки, разъезжавшие на статных жеребцах и закованные в мрачные латы, были исполнены решимости подчинить город порядку, который был ведом только им.

Ишад через Хаута передала Мории приказ подготовить дом к банкету, сообщив, что на него соберутся все высокопоставленные пасынки, включая и Темпуса, заклятого врага илсигов. Самой же Мории надлежало развлекать этих ужасных людей, и она боялась даже помыслить, чем все это может обернуться.

Дверь внизу снова хлопнула, но Мория продолжала лежать, разрываясь между страхом и мыслями о Хауте, который заботился о ней и делал достаточно сносным ее вынужденное затворничество.

Именно Хаут полгода назад вырвал из ее пальцев кинжал, которым она хотела заколоть себя, а потом поцеловал их и был в постели ласков и нежен. Хаут украл немного волшебства у госпожи и придал очарование ее чертам. Возможно, госпожа и одобрила втайне его поступок, но она еще ни разу не видела Мории такой, какой она стала ныне. Завтра вечером это произойдет…

Да, именно так и случится. И кто знает, какими будут последствия. Если бы Мория умела обратить себя в невидимку, она обязательно так и поступила бы

Боже, пусть эти тихие шаги по ступеням будут шагами Хаута.

По спине Мории пробежал холодок. Она вдруг снова припомнила нечто, оказавшееся с ней рядом в постели, припомнила дуновение холодного ветерка среди ночи и чьи-то шаги в коридоре, ведущем к ее спальне…

Задвижка открылась почти бесшумно, и лишь слабый скрип дал ей понять, что дверь в комнату открыта. Мория лежала неподвижно, охваченная оцепенением, которое бывает только в ночных кошмарах, когда сон вдруг становится явью и спящий, открыв глаза, убеждается в реальности происходящего…

Шаги слышались все ближе. До Мории донесся запах реки, смешанный с перегаром, столь несвойственным для Хаута, от которого всегда пахло благовониями и вином. Это не он, не он…

Выхватив нож, Мория внезапно вскочила на ноги и только тогда заметила сидящий на кровати силуэт. Отпрянув назад и привычно встав в позу бойца, она подобрала полы ночной рубашки. Нечто одетое в какие-то лохмотья тоже привстало с кровати, судорожно ловя ртом воздух и протягивая к ней руки.

— М-мория, — донеслись до нее всхлипывания, — Мо-ри-я…

— Господи>

Она узнала этот голос, узнала знакомый запах Низовья и эти руки. Мория бросилась к двери, чтобы принести свет в покои. Девушка долго возилась с фитилем непослушными, трясущимися руками и вот наконец, зажав под мышкой кинжал, внесла лампу в спальню.

Среди сатиновых покрывал притаилась коричневая тень одетого в лохмотья и пропахшего зловонием улиц ее родного брата Мор-ама, который жмурил глаза от яркого света. С тех пор как она сама отказала ему в милости, Мор-ам тяготился участи быть нищим.

— М-мория, М-м-мория?

В его голосе слышалась неуверенность, ведь он никогда не видел сестру во всей ее теперешней красе. Перед ним была настоящая дама из Верхнего города. А он…

— Мор-ам, боже мой.

Грязной рукой он протер глаза. Почувствовав, что лампа обжигает пальцы, Мория поставила ее на шкафчик и отложила в сторону кинжал.

— Что случилось? Где ты был? — спросила она, хотя запах перегара, перемешанный с вонью Низовья и горьким ароматом кррфа, говорил сам за себя.

— Я… потерялся… Я у-уходил по… Ее д-делам, — неуверенно проговорил Мор-ам, слабо махнув рукой куда-то в сторону реки, и вытаращил на сестру глаза. Лицо юноши сотрясал нервный тик, отчего оно казалось переполненным злобой. — Я в-в-вернулся. А ч-что с-случи-лось с т-тобой, М-М-Мория? Т-т-ты не похожа на…

— Это грим, — ответила сестра, — дамам из верхнего города нравятся такие штучки… — Она вдруг осеклась, увидев знакомую с детства картину: человека, в чьих глазах Низовье поселило безнадежность и которому прежде Срока согнуло плечи. — Потерялся. Где ты потерялся? Ведь ты мог прислать весточку, хоть что-то сообщить о себе… — Тик на лице Мор-ама стал сильнее. Так не было, прежде. — У тебя какие-то проблемы?

— Я п-пытался. Я пытался делать то, что Она х-хотела, я потом я… я потерял д-д-деньги.

— Ты хочешь сказать, что пропил их! Дурак, ты проиграл их в карты и потратил на наркотики! Черт бы тебя побрал!

Он вздрогнул. Когда-то высокий и красивый, ее брат теперь сгорбился, острые ключицы выпирали из-под лохмотьев. Вцепившись длинными грязными ногтями в колени, он качался из стороны в сторону на белоснежной простыне. — Мне нужны д-д-деньги, М-мо-ри-я. Мне нужно пойти к Ней, решить все миром…

— Глупец, все, что у меня есть, это Ее деньги! Ты хочешь взять Ее деньги и расплатиться ими с Ней?

— Т-ты должна их д-достать, д-должна, М-Мория. Б-больно, боль-но…

— Оставайся здесь!

Босиком, в одной ночной рубашке Мория стремительно сбежала вниз по крытой ковром мраморной лестнице и направилась в дальнее крыло, где даже ночью прислуга повара трудилась над завтрашним обедом. Однорукий Ши где-то отыскал себе помощника могучего телосложения, который сноровисто управлялся в кухне. Звали его Котилис, и, пока Ши отдавал распоряжения слугам-нищим, он строгал, рубил и резал с немой яростью, вносившей какой-то особый вкус в извечные рагу и гуляш. Слуги шептались, что Ши заколдовал повара и что руки, которые в секунду делали розочку из редиски, с такой же завидной легкостью способны были отрубить уши или нос, а Ши с завидным умением только растравлял страхи. Работа нынешней ночью кипела, движимая лишь безотчетным ужасом, и никто не посчитал странным, что какой-то нищий открыл ночью дверь ключом, а маленькая госпожа сбежала босиком вниз, в зал, чтобы открыть ящик и взять деньги, на которые не смел покуситься ни один вор в этом доме…

Никто не сказал ни слова. Ши в своем огромном фартуке застыл на пороге, Котилис стал еще яростнее крошить редис, а Мория, не обращая на них внимания, уже спешила? влекомая паническим страхом, обратно по ступеням, до боли закусив губу.

Она любила своего брата, пусть даже такого никчемного. Ее связывали с ним узы, которые она не могла разорвать, и потому Мория сделала единственное, что было в ее силах: украла у Нее деньги, чтобы с Ней же и расплатиться. Она заслужила проклятие и покрыла себя величайшим в мире позором.

Она пошла на это ради своего лишенного разума брата, который был у нее единственным родным существом. Сколько она себя помнила, они всегда были вместе с тех самых пор, как беспризорными пошли на службу к Джабалу. Не было вины Мор-ама в том, что он пил слишком много и курил кррф, когда отчаяние и боль становились невыносимы. Однажды он даже ударил ее, но Мория простила брата. Все мужчины, которых любила она, поступали так же, за исключением Хаута, который не бил ее физически, но унижал еще сильнее. Таков был ее жизненный удел, не изменившийся, даже когда Ишад нарядила ее в шелка, а Хаут навел украденный глянец. В дополнение к тем грехам, что предъявит ей завтра Ишад, судьба послала ей пьяного брата, который пришел к ней за деньгами. Видно, мужчинам определено судьбою быть самовлюбленными дураками, а женщинам — верными дурочками и любить их слишком сильно и слишком долго.

— Вот, — сказала она, поднявшись вверх по лестнице, и увидела, что Мор-ам по-прежнему качается из стороны в сторону, обхватив грязными руками колени. — Вот… — Сев рядом с братом, Мория положила руку ему на плечо и протянула золото. Вытерев глаза, Мор-ам вырвал деньги с такой силой, что причинил ей боль, а потом встал и выскользнул за дверь.

Он не пойдет к Ишад. Он пойдет в ближайшую дыру, где отдаст золото владельцу таверны, который снабдит Мор-ама кррфом и всем тем, что только можно будет на эти деньги купить. А может быть, тот принудит Мор-ама сделаться его постояльцем и выбросит за дверь, когда платить по счетам окажется нечем

А когда Ишад прознает об этом… если только она вспомнит о нем среди других, куда более важных забот…

Мория бессильно рухнула на постель и обхватила себя руками, чувствуя озноб во всем теле.

Бросив взгляд на шкафчик, девушка заметила, что кинжала там не было.

***

Высыпавшие на небе звезды бросали неясный отсвет на построенную из крепкого камня усадьбу Тасфалена, на узорчатые оконные решетки и огромные бронзовые двери, которые были подобны тем, что обычно воздвигались в храмах. Резьба тонула во тьме, окна были закрыты и заперты изнутри во избежание последствий царящей в Санктуарии смуты.

Хаут казался невозмутимым.

— Стой здесь, — велел он Стилчо, и тот, бросив в сторону Хаута неуверенный взгляд, плотнее запахнулся в черный плащ, сливаясь с декоративными кустами, которые садовник по недомыслию посадил рядом с улицей.

С выработанной в результате длительных упражнений грацией Хаут подошел к двери и потянул за дверной звонок. Где-то внутри усадьбы залаяла собака. Ее уняли, и на время вновь воцарилась тишина, которую опять нарушил Хаут, давая понять, что он не перепутавший дом пьяница

Внутри послышался чей-то властный недовольный голос, не то дворецкого, не то самого хозяина, в Санктуарии днем с огнем не найти было двери, которую согласились бы открыть ночью.

Но вот послышались шаги, и какой-то слуга наконец растворил зарешеченную дверцу, располагавшуюся между двумя изваяниями божков:

— Кто там?

— Посланец, — немедленно отозвался Хаут. — Моя госпожа прислала приглашение вашему господину.

С другой стороны двери молчали. Голос и тон Хаута были таковы, что привратник наверняка решил, что спрашивать, какое приглашение и от какой госпожи, едва ли уместно Глазок закрылся, слуга удалился за новыми указаниями

— Чем они там занимаются? — спросил Стилчо, которому ни в жизни, ни после смерти еще не доводилось общаться с городской знатью, жителями верхнего города. — Хаут, если они…

— Тихо, — резко оборвал его Хаут. На этот раз звук шагов был громче.

Окошко приоткрылось снова.

— Странное время для приглашения.

— Моей госпоже оно нравится.

Повисла пауза, которую нарушил голос привратника.

— Где приглашение?

— Слово моей госпожи. Она приглашает вашего господина посетить завтра в восемь вечера официальный обед, который состоится в бывшем доме Пелеса. Обед начнется с закатом солнца. Передай лорду Тасфалену, что моя госпожа объявит о себе на обеде. Думаю, он не пожалеет, если пойдет. — С этими словами Хаут просунул в глазок перо одного из огромных черных воронов, живущих в Санктуарии. — Передай лорду, чтобы он взял перо с собой, и скажи, что моя госпожа будет чрезвычайно рада видеть его.

— Как ее зовут?

— Он узнает ее имя на обеде, я же не буду называть его, дабы не скомпрометировать госпожу. А это тебе за то, что принял послание. — Хаут передал слуге золотой. — Как видишь, моя госпожа щедра.

— Я передам ваши слова лорду на рассвете, — ответил привратник после многозначительной паузы.

— Передай. О золоте, естественно, распространяться нет нужды. Доброй ночи, привратник.

— Спокойной ночи и доброго сна тебе, молодой господин.

Окошко захлопнулось, и на лице бывшего раба мелькнула хитрая лисья улыбка. Одернув темно-красный плащ и блеснув на мгновение рукоятью меча, он быстро сошел с крыльца

— Боги, — пробормотал Стилчо, — кольцо.. кольцо… Хаут прижал руку к груди.

— Проклятье. Я забыл о нем. — Он обернулся к двери. — Я не могу позвать его снова — только испорчу впечатление.

— Что ты задумал, черт побери?

Повернувшись к Стилчо, Хаут осторожно подцепил пальцем полу его плаща и оттащил мертвяка на безопасное расстояние от двери.

— Нежить, ты забываешься. Ты хочешь получить урок прямо сейчас? Только крикни, и я устрою такое, чего испытывать тебе еще не доводилось.

— Побойся бога…

— Или иди со мной, — ответил Хаут, — или прямо сейчас откажись от этого дела. Ты хочешь прочувствовать это, Стилчо? Ты хочешь узнать, как можно умереть?

Стилчо отступил от Хаута. Его лицо, полускрытое капюшоном, напоминало мертвенно-белую маску. Он покачал головой.

— Нет, не хочу. — В живом глазу мертвяка мелькнула паника. — Как не хочу знать, что ты задумал.

Когда Хаут вновь приблизился к Стилчо, на губах его змеилась улыбка куда более зловещая. Нисиец снова схватил пальцами его за плащ.

— Сделай одолжение, ступай к Мории и скажи ей, чтобы она готовила еще один прибор к завтрашнему обеду. Жди меня там.

— Она убьет тебя.

Стилчо, конечно же, имел в виду вовсе не Морию. Сейчас в его глазу отражался ужас, а губы неожиданно свело судорогой.

— Убьет тебя, — возразил Хаут. — Вот чего ты боишься. Но что для тебя значит еще один поход туда? Неужели в Аду так плохо?

— Боги. Оставь меня в покое…

—  — Наверное, и впрямь плохо, раз ты больше не хочешь туда. Расскажи обо всем Госпоже, мертвец, и ты потеряешь свой шанс. — Хаут глубоко вдохнул пыльный воздух Санктуария. — Власть ждет, чтобы ее взяли. Я могу видеть ее, я дышу ею, — и тебе нравится то, что я делаю, не отрицай.

— Я…

— А может, ты все же хочешь пойти к ней сегодня вечером, несмотря на приказ Госпожи оставить ее одну? Ведь ты бывал с ней, когда чары заклятия брали свое, и знаешь, что происходит. Ты слышал, как бушевал сегодня огонь в камине, — разве так раньше бывало? Она победила Роксану, упилась ее силой, и врата Ада подчинились ей. Неужели ты хочешь сегодня вечером попасть ей под руку, оказаться в ее постели, чтобы сделать то, что делал раньше? Ты сгоришь как свеча, а то, что останется от тебя, — сгниет в Аду, когда она удовлетворит свое желание.

— Нет…

— Нет, она не сделает это, или нет, ты не пойдешь туда, или да, то есть ты в точности исполнишь мой наказ?

— Я передам твое послание, — хрипло прошептал Стилчо. — Если тебя поймают, это твое дело. Я ничего не буду знать и поклянусь, что не участвовал в этом! — быстро добавил он.

— Естественно. Так же, как и я. — Хаут осторожно подергал Стилчо за плащ. — Я не требую от тебя верности. У меня есть возможность гарантировать ее. Подумай об этом, Стилчо. Она собирается убивать тебя снова и снова. Как долго еще будет длиться твоя глупость, Стилчо? Закрой глаза. Закрой. Вспомни ее и сделай это.

Со всхлипом, похожим на стон удавленника, Стилчо отшатнулся от бывшего раба.

Он вспомнил. Хаут понял это и улыбнулся, глядя на вытянувшееся лицо напарника.

Откинув плащ, Хаут положил красивую руку на рукоять меча и зашагал вниз по улице, точно какой-нибудь лорд Санктуария.

***

На глазах Страта была повязка, вот он услышал, как захлопнулась дверь и раздалась трель рожка. Послышались чьи-то шаги, скрипнуло кресло. В маленькой душной комнатке пахло луком и остатками трапезы.

— Могу я, наконец, снять ее? — осведомился он, когда звуки утихли.

— Он может снять повязку, — пробасил кто-то. — Дайте ему стул.

Страт по голосу понял, что его контакт оказался настоящим и перед ним Джабал собственной персоной. Пасынок снял с глаз тугую повязку и пригладил волосы, щурясь и пытаясь разглядеть человека, который сидел напротив него за столом, освещенным одной свечой. Чернокожий мужчина выглядел более худым и старше годами, чем должен бы быть, но, как известно, боль старит людей. Густые черные волосы бывшего работорговца тронула седина, глубокие складки пролегли от углов рта к раздувающимся ноздрям, и под черными, в сети морщинок, глазами набрякли мешки. Джабал положил руки на грубо сколоченный стол. Сидевшего за ним человека в ястребиной маске едва было видно. Недавно отрастивший густые черные усы Мрадхон Вис, чей вид и без того не радовал глаз, поставил одну ногу в ботфорте на планку другого стула в углу и оперся рукой о колено. Широкий нож ярко блестел в свете свечи, внося в картину оттенок буффонады.

Сзади кто-то подвинул Стратону стул. Он медленно и внимательно окинул незнакомца взглядом и приметил еще двоих, сидящих в углу. Воры. Бандиты. Илсиги. Ренегат-нисиец. Джабал был бог знает откуда родом. И вместе с ними он, ранканец, естественный враг для них всех.

— Садись, — предложил Джабал голосом, от которого задрожал воздух. Стратон медленно присел, неспешно заложил руки за пояс и скрестил ноги.

— У меня есть предложение, — заговорил Стратон.

— У тебя? У ведьмы? Или у твоего начальника?

— У меня лично. Но оно касается и этих двоих тоже. Толстым коротким пальцем Джабал выписывал круги на поверхности стола.

— У твоего начальника и у меня были… определенные отношения.

— Тем больше причин у тебя иметь дело со мной. Он должен ведьме. Та должна мне. Я хочу, чтобы в городе стало тихо. Сейчас, до того, как он потерял все, что имел. Если Темпус объявился здесь, на то есть несколько причин.

— Например?

— Например, судьба империи.

Джабал раскатисто засмеялся, сказал что-то на незнакомом Стратону языке, чем вызвал новую вспышку смеха.

— Ты предлагаешь измену?

— Нет. От этого никому не будет пользы. Ты — житель этого города. У меня здесь свои интересы, а мой командир заинтересован лишь в том, чтобы уйти из города. Это нам на руку. Ты сможешь вернуться к своей нелегальной деятельности, и я получу то, что мне нужно. Необходимо только на несколько недель установить перемирие. Настоящее перемирие. Никакого воровства, никакого бандитизма и никаких подстрекательств к бунту. Тогда мой командир сможет покинуть город, не ввязываясь в стычки на улицах Санктуария.

— Брат, если бы твой командир услышал, что ты обещаешь, он бы выпустил тебе кишки.

— Обеспечь перемирие, и ты получишь все, что тебе нужно. Пойми, с моим падением тебе не сыскать друга в наших рядах. Ты понимаешь меня?

— Ранканец, ты назвал свою цену?

— Мне все равно, как ты это назовешь. — Стратона бросило в жар, чаще забилось сердце. — Ты хорошо знаешь ситуацию: торговля почти прекратилась, магазины и таверны закрываются. Думаю, твои доходы резко упали. Нет торговцев — нет тебя, а значит, нет и победителей. Если и дальше попустительствовать безумствам молодчиков из НФОС, город скоро окажется на голодном пайке, торговля уйдет в другие приморские районы, власть в городе возьмут или бунтовщики, или полевые суды и Санктуарий окажется заваленным трупами до городских стен. Как тебе такой поворот?

— Я извлеку прибыль из любой ситуации. Я выживу, ранканец.

— Ты не настолько глуп, чтобы выступать против империи. Ты ведь наживаешься на ней.

Люди в комнате зло зароптали. Страт скрестил на груди руки и переменил позу.

— Он прав, — щелкнул пальцами Джабал. — В его словах есть доля истины. Послушаем, что он скажет еще. Продолжай.

***

На улице Красных Фонарей наблюдалось некоторое волнение, высыпавшие из дверей борделей и кабаков посетители собрались в небольшую толпу на перекрестке. Этот район всегда отличался страстями, но в эту ночь после сильной грозы, вызвавшей несколько пожаров, в городе висела напряженная тишина, и переполох у Фебы вызвал повышенный интерес лишь у кучки беспечных клиентов, уверенных, что в случае необходимости они сумеют постоять за себя. Проституток он не встревожил, не обратил на него особого внимания и Зэлбар со своими церберами, которые ныне несли службу уличных полицейских. Они пьянствовали в участке, и больше других преуспел в этом Зэлбар, прослышавший о том, кто мог появиться на улице.

Он налил себе очередной бокал вина и бросил взгляд на проскакавшего мимо всадника на гнедом жеребце.

Всего лишь один из пасынков. Облегченно вздохнув, Зэлбар сделал большой глоток — проблема разрешилась сама собой. Переполох случился в месте, которое ему было практически безразлично, к тому же направлявшийся туда всадник, один из людей Темпуса, скорее положит конец возникшей смуте. Разумнее было остаться на месте и подождать, пока все стихнет. Крики еще продолжались, но скоро они прекратятся, и содержательница таверны (а может, обиженная проститутка) наверняка согласится, что полиции на сей раз лучше было не вмешиваться. Люди с улицы славились своим прагматизмом.

***

— Что ж, — заметил Джабал, — мне нравится такой подход. Люблю здравомыслящих людей. Вопрос в том, понравишься ли ты завтра своему командиру.

— Империя сильна движением, — ответил Стратон. — Мы умеем быть очень практичными.

Джабал на мгновение задумался. Широкая, почти театральная улыбка расплылась по его темному скуластому лицу.

— Он наш друг, — произнес Джабал, окинув взглядом своих помощников. От его звучного голоса по спине Страта пробежал холодок. — Хороший друг. Давай назовем это сделкой, друг Стратон.

Стратон уставился на Джабала, чувствуя вместо облегчения странную слабость в желудке. Победа из тех, что не приходит с парадами и криками толпы, но достигается здравым смыслом.

— Прекрасно, — ответил он. — Надеюсь, что эта дурацкая повязка входит туда составной частью. Где моя лошадь?

— В условном месте. Вот только наш уговор не касается моей обители, но тебя проводят. Вис!

Мрадхон Вис убрал кинжал в ножны и рывком поднялся на ноги.

Когда на глазах повязка и ты совершенно беспомощный идешь по аллеям, лучше бы, конечно, получить в провожатые кого-нибудь другого. Но протест в подобной ситуации будет похож скорее на жалобу и ничего не добавит человеческому достоинству, которое в таких условиях и так немногого стоит. Встав со стула, Стратон молча ждал, пока один из мужчин убрал стул, а второй крепко завязал повязку.

— Будь с ним повнимательнее, — бросил напоследок Джабал.

***

Оказалось, что отыскать Темпуса куда проще, чем это представлял себе Крит, когда узнал от Нико, в какую сторону направил свои стопы маршал. Остановившись подле таблички, гласившей «Таверна Фебы», Крит спешился и продел вожжи в кольцо, вделанное в стену здания. Толпа зевак невдалеке уделила ему частичку своего внимания. Нахмурившись, Крит окинул толпу взглядом, в котором ясно читались всевозможные кары, уготованные тому, кто посмеет коснуться коня или даже упряжи. Пройдя в приемную для клиентов, он сразу столкнулся с владелицей заведения, грузной женщиной, увешанной украшениями.

— Ты видела моего командира? — без обиняков перешел к делу Крит.

Она видела. Подбородки на толстом лице заколыхались, напомаженные губы женщины попытались что-то выговорить.

— Где?

Хозяйка указала рукой.

— Их д-двое, — заметила она. — Ч-чужеземка, о-она…

Сверху снова донесся чей-то визг, теперь уже на более высокой ноте. Пустая приемная борделя являла собой непривычное зрелище. Ни одна проститутка так и не высунула носа из своей комнатки. Хозяйка быстро поднялась по лестнице и направилась в апартаменты.

Внизу по-прежнему не шевельнулась ни единая занавеска. В доме царило безмолвие, лишь наверху послышался стук в дверь и голос хозяйки произнес нечто неразборчивое.

Дверь, в конце концов, распахнулась, раздался топот тяжелых шагов. Подняв голову, Крит увидел, как на лестнице появился Темпус, и сделал каменное лицо, которое лишь отчасти было призвано служить оправданием необходимости побеспокоить Темпуса в столь деликатный момент.

Заложив руки за пояс и стараясь выглядеть спокойно, Крит смотрел на спускающегося вниз Темпуса. Он вдруг осознал, что мог убить товарища, которого пытался спасти.

— Что? — кратко спросил Темпус.

— Страт… после того как у реки все стало спокойно, ведьма… ушла. Страт и я расстались. Он исчез. Но не вернулся к реке.

Ему вдруг показалось, что это его личная проблема, которую не следовало выносить на обсуждение. Крит обругал себя упрямым дураком. Наверху вновь послышались шаги, и к собеседникам спустилась Джихан, своим появлением приумножив нервозность Крита. Лицо Темпуса окаменело. Его пронзительные глубокие глаза были устремлены куда-то вдаль, губы поджаты.

— В каком смысле… исчез? — спросил предельно четко Темпус, снова глядя Криту прямо в глаза.

— Велел мне проваливать ко все чертям, — вымолвил Крит, которому не хотелось говорить об этом, но скрыть от Темпуса подобное возможным не представлялось. — Командир, он послушает только тебя. Она крепко окрутила его. Тебя он послушает… Прошу тебя.

Воцарилось молчание. Криту показалось, что Темпуса так и подмывает отправить самого Крита в Ад и приказать ему там остаться. Крита затрясло. На его глазах Страт, самый здравомыслящий из всех, кого он знал, сходил с ума и все больше отстранялся от Крита. Он мог бы, конечно, помочь Страту так же, как прекращают мучения тяжело раненных, страдающих и потерявших всякую надежду бойцов на поле боя. (Такое потом начинает сниться, не давая покоя душе, но Крит уже прошел через это.) Но только не теперь, когда Страт осыпал его проклятиями и заявил, что он не прав. Крит привык прислушиваться к словам напарника, тот всегда четко определял, где правда, а где нет, где стоит идти вперед, а где выждать более благоприятный момент. Он был уравновешен и разумен, его напарник, он мог в один миг казаться донельзя расчетливым, а в другой — уже мчаться, не разбирая дороги, на своем жеребце.

— Где ты потерял его?

— На посту. Он оставил меня. Ускакал. Я… я потерял его. Я подумал, что он поехал к тебе, но Нико сказал, что Страт не объявлялся, и посоветовал… найти тебя.

Темпус глубоко вздохнул и засунул в ножны меч, который держал в руке. Гремел гром, и в такт его раскатам трещали ступени, пока Джихан спускалась вниз.

— Может быть, он в казармах, — предположила Джихан.

— Я так не думаю, — отозвался Крит.

— Так куда он мог направиться, как ты полагаешь? — спросил его Темпус.

— Доказывать свою правоту, — ответил Крит, которому подсказало ответ хорошее знание товарища.

Темпус спокойно и внимательно посмотрел на него:

— Кому?

— Мне. Тебе. Он превратился в одержимого. Я прошу тебя помочь.

— Ты хочешь получить от меня приказ? Или хочешь, чтобы я нашел его?

Крит неожиданно понял, что и сам не знает, чего хочет. Одно казалось слишком мелким, второе — почти роковым.

— Я буду искать его, — кивнул он. — Я подумал, что, может, тебе известно, где он.

— Понимаю, — ответил Темпус. — Он по-прежнему думает, что стоит у руля в городе. Передай ему, чтобы приехал к Пелесу вовремя. Он не имеет права поступать глупо, скажи ему об этом тоже.

***

Лошадь негромко пофыркивала, переступая по камням брусчатки. Заслышав топот копыт в узком проулке, Стратон, все еще с повязкой на глазах, догадался, что они вернулись в аллею с узким загончиком, где Страт оставил гнедого. Хватка ослабла, и он услышал удаляющиеся шаги. Подняв руки, воин снял повязку, огляделся и увидел стоящую неподалеку лошадь и стремительно удаляющихся трех закутанных в плащи людей. Двое привели его сюда, а третий наверняка сторожил лошадь.

Страт потрепал гнедого по шее, чувствуя, как трясутся руки. Дело было не в страхе насилия, не в личной неприязни к Вису… но в осознании того, что он сделал.

Подобрав поводья, Стратон вскочил в седло и уже собрался выехать из аллеи, как вдруг едва не полетел на мостовую. Жеребец встал на дыбы, завидев выскользнувшую из-за угла фигуру незнакомца в темном плаще.

— Такого коня не спутаешь, — заметил Хаут, глядя, как жеребец подался назад, опустив передние ноги на землю, и начал успокаиваться. Отъехав чуть в сторону, Страт натянул поводья и положил руку на рукоять меча, с которым никогда не расставался.

— Черт побери…

Двумя пальцами Хаут держал некий предмет.

— Успокойся, это она послала меня передать тебе вот это.

Страт сильнее натянул поводья гнедого, по-прежнему не желая оказаться на одной линии с человеком, который мог быть вооружен. Соскользнув на землю, Страт оказался в примерно одинаковой позиции с Хаутом и протянул руку в сторону бывшего раба.

На ладонь легло кольцо. Кольцо Ишад

— Она желает видеть тебя, но не на обеде в верхнем городе. Держись подальше от дома Пелеса. Приходи на реку после полуночи.

Воин сомкнул пальцы на кольце и неожиданно вздрогнул, но сумел быстро овладеть собой. Лицо его осталось непроницаемым, а в голосе слышался металл.

— Я буду там, — заметил он.

— Я передам ей твои слова, — с излишней церемонностью ответил Хаут и снова исчез за углом.

Надев кольцо на мизинец, Страт почувствовал спазм такой силы, что взор его затуманился. Поводья выпали из его руки, и гнедой покорно стоял, дожидаясь, пока хозяин соберется с силами и уймет бешено стучащее сердце.

Ишад прислала просьбу о прощении и приглашение, проще которого любая женщина, ведьма она или нет, прислать мужчине не могла. Чувствуя, как рвется из груди сердце, Стратон вскочил в седло, сжимая в кулак руку с кольцом, сулившим ему ни с чем не сравнимую усладу.

Стратон с усилием снял кольцо с пальца и положил его в карман, чувствуя теперь только легкое возбуждение.

Стратон попытался очистить от тумана голову, понимая, что в просьбе Ишад, переданной через Хаута, скрывалось беспокойство, на сей раз с Критом не связанное. Надвигалась беда, от которой могли пострадать не только дела Страта, но и сама его жизнь; беда, от которой все могло пойти прахом, и ведьма знала об этом. Этот ее дар являлся свидетельством того, насколько она жаждала встречи с ним. Страт понимал это, и мир мерк перед его глазами.

— Что ты делаешь»? — мысленно спрашивал он ее. — Ты знаешь, о чем ты просишь!

Среди сомнений, с первого дня вызывавших напряженность в их отношениях друг с другом, он услышал ответ: это имеет для тебя значение!

Конь взял с места в карьер, и строения замелькали в свете одинокого фонаря и далекого мерцания звезд. Время от времени мимо проносились неясные тени.

По телу воина струился пот. Утерев рукавом лицо, Стратон откинул назад волосы и постарался очистить разум от эротической дымки, в которой тонула окружающая действительность: склизкие кирпичи, кучи мусора и уличная грязь. Стук копыт напоминал далекое гулкое эхо, а аллея тем временем плавно перешла в улицу, в конце которой виднелись таверна с полуоткрытыми дверьми и компания накурившихся кррфа завсегдатаев. Неслись звуки расстроенной лютни, но это никого не волновало, и меньше всего самого музыканта. Но вот улица вновь перешла в аллею, и под мерный стук копыт туман в голове Стратона, мало-помалу рассеялся.

Темпус хотел видеть его на банкете у Пелеса. Темпус хотел поговорить с ним, поговорить здраво. Он будет смотреть на него своими пронзительными глазами до тех пор, пока Стратон не выложит ему все. Знала об этом и Ишад.

Вот почему она не хотела, чтобы он был там. Теперь, когда он через голову своего начальника вступил в контакт с Джабалом и подвластными ему бандами. Есть тысяча способов умереть, и он добавил к ним еще один или даже два. Нет, ложь Темпусу даже хуже, чем смерть. Дезертирство. Предательство. Измена.

Стратона накрыл приступ безотчетного ужаса. Он знал, что ему нужно достать кольцо, бросить его в грязь, отправиться к Темпусу и рассказать ему все, однако этому противилось все его естество. Стратон никогда в жизни не падал никому в ноги с просьбами о помощи. Он должен сам поправить положение дел и овладеть ситуацией, а для этого нужны крепкие нервы и стальные кишки.

Он больше не был тем двадцатипятилетним юношей в сверкающей броне, переполненным мыслями о славных делах. Вот уже десятилетие участвовал он в тайных операциях пасынков, но ему никогда не приходило в голову, что Темпус и сам мог совершать ошибки. Человек, избранный богами. Но ведь у богов тоже могут быть свои собственные интересы. Боги могут играть с человеком, который служит их делу.

Темпус может быть не прав. Он может ошибаться. Ведь я только хочу добра этому городу. А когда все наладится, я передам город в его руки. Разве это измена?

Империя живет движением, не так ли?

Я жизнь положу за то, чтобы это правило работало. Докажу Криту. Докажу Темпусу. И если мне будет нужно держаться от них в стороне, пока все не придет в движение, — я найду убежище, неизвестное Криту.

Проклятье, нет. Они направятся к ней.

Стратон сжал кольцо с такой силой, что его взгляд затуманился от боли, напомнившей ему, как велика может быть сила пасынков, которую они направят на Ишад. Тогда с обеих сторон жертвы неизбежны.

Он наконец-то решил, что нужно делать.

***

Солнце едва окрасило на востоке в багрянец висевшую в небесах пелену, когда к неприметной лавчонке на Базаре подошла Ишад. Она пришла сюда, проделав долгий путь по улицам Санктуария и бросив в небольшой мрачной комнате в Лабиринте мертвого мужчину, о котором никто не будет плакать. Воздух Санктуария был так напитан энергией, что Ишад едва почувствовала, как отлетела его душа, не испытав даже минутного освобождения от того, что текло по ее жилам и от чего туманился взгляд. В последний миг его жизни она жалела, что тот вообще появился на свет.

Ишад не чувствовала удовлетворения. Наоборот, ее существо охватывал ужас, что никогда ей не будет достаточно, что в этом мире не сыскать человека, который укротил бы ее силу, готовую вырваться наружу, навстречу грохочущей буре. Окажись в этот предрассветный час перед ней шайка самого гнусного отребья Санктуария, они, поймав ее взгляд, бросились бы наутек. Найти жертву становилось все сложнее. Ишад сделалась… известной, и искать встречи с ней теперь могли только глупцы, от общения с которыми не могло возникнуть ни охотничьего азарта, ни неожиданности.

Тасфален. Тасфален. На него Ишад возлагала большие надежды. Вот жертва, в которой чувствовалась сила, совладать с таким мужчиной будет совсем не просто. Удовольствие можно будет растянуть на неделю…

Возможно, убеждала себя Ишад, Страт сможет ее понять.

Возможно, она еще сумеет пробиться сквозь стену недоверия, воздвигнутую вокруг себя пасынком, и научит его всему, что он должен знать. Его неудовлетворенность была достаточной целью, но знать, что ее голод угрожает ему, было просто невыносимо. И в этом ее слабость.

К тому же Ишад еще так и не разобралась с Роксаной. Нигде в городе Ишад не смогла обнаружить следов ее присутствия. Но ни то, что тупоумный демон не нашел Роксану, ни то, что сама она не обнаружила ни единого знака, указывающего на тот факт, что Роксана осталась среди живых, не могло заставить Ишад чувствовать себя в безопасности в момент слабости. Самое время для нисийской ведьмы попытаться достать ее ..

Нанести удар через Страта или через этого незнакомца Тасфалена, оттуда, откуда Ишад меньше всего ожидает опасности… через ее самое слабое место…

А она слепа и сознает это.

Вот зачем Ишад пришла сюда после напрасного убийства и потраченной впустую на розыск Роксаны ночи…

…Чтобы найти ее следы в будущем.

Внутри лавчонки горел свет, давая понять, что внутри не спят. Ишад могла бы сама открыть дверь, но решила постучать и подождать, пока ей откроют.

Послышались тяжелые шаги. Приподнялась задвижка глазка, чей-то внимательный глаз посмотрел наружу, и задвижка вновь опустилась.

Ишад постучал вторично. Внутри послышались голоса, стукнул отодвинутый засов, открылась дверь.

На пороге стояла С'данзо Иллира. В тени по правую руку от нее маячил Даброу с угрюмым и хмурым лицом. Сама Иллира выглядела заплаканной и при виде Ишад поплотнее закуталась в толстую шаль, словно посетительница принесла с собой колючий ветер — Похоже, до вас дошли новости, — проговорила низким голосом Ишад, остро чувствуя присутствие Даброу. Заставив себя успокоиться, она сосредоточилась только на женщине, на неизбывном материнском горе. — С'данзо, прошлой ночью с твоим сыном был чародей, я тоже могла бы, но сегодня вечером мои способности… не сработают. Может, позднее, если ты решишь, что во мне есть нужда.

— Садись. — Иллира еле заметно махнула рукой, и Даброу освободил скамью. — Я готовила чай… — Возможно, С'данзо посчитала визит Ишад за выражение соболезнований, а может, за некий знак надежды. Быстро отерев худой рукой слезы, Иллира повернулась к печи, где кипел чайник. Обычное гостеприимство, за которым наверняка крылось нечто большее.

— Скажи, ты видишь во мне надежду для твоего сына?

— Я не вижу Артона. Даже не пытаюсь. — С'данзо разлила по чашкам чай и взяла одну себе, не обращая внимания на две другие.

Даже не пытаюсь.

Мать, чей сын лежит больной во дворце рядом с умирающим богом, должна попытаться. Возможно, здесь уже побывали жрецы или посланец от Молина, принеся весть, а может, она сама увидела это в себе, в распадающихся небесах, в чайных листочках или бог еще знает в чем.

Эта мысль прояснила сознание Ишад.

— Неужели ты думаешь, — спросила она, прихлебывая чай, — что твоим сыном пренебрегут ради другого мальчика? Уверяю тебя, такого не случится. Рэндал очень опытный кудесник, и тебе наверняка незачем волноваться, на чьей стороне ныне боги. В чем причина твоего беспокойства?

— Я не знаю… не могу увидеть.

— Я могу рассказать тебе, что происходит. — Ишад прикрыла глаза, почувствовать Рэндала за работой оказалось совсем не сложно. — Дети сейчас спят, боль слабая, и сила бога держит твоего сына живым… — Ишад запнулась, внезапно почувствовав резкий приступ боли, пронзивший закрытые глаза. Колдовской огонь. — Рэндал. — Открыв глаза, Ишад снова очутилась в маленькой, тесной комнатенке, рядом с изможденной С'данзо. — Меня могут призвать помочь. Но сейчас моя сила блокирована. Ты должна помочь мне. Скажи: где Роксана ?

С'данзо в отчаянии затрясла головой. Золотые серьги качнулись и звякнули.

— Я не могу видеть настоящее. Я не могу…

— Отыщи ее следы в будущем. Отыщи мои. Найди своего сына, если сумеешь. Она наверняка направится к мужчине по имени Никодемус. Темпус, Критиас, Стратон — вот главные объекты ее атак.

Быстро подавшись в сторону, С'данзо схватила с полки небольшую коробочку.

— Даброу, пожалуйста, — попросила Иллира, когда великан попытался вмешаться. Он отошел в сторону, а гадалка тем временем опустилась на пол и разложила карты.

Чушь, думала Ишад, однако что-то задергалось в завитках волос у нее на шее. Она подумала о волшебном потоке, по-прежнему наполнявшем дувшие в Санктуарии ветра, и вспомнила, что изначальное знание не относится к числу ее способностей. У нее не было возможности оценить то, что делала С'данзо. Кто знает, какое волшебство таится в этом ином виде ведовства.

Карты буквально летали в тонких сильных пальцах, укладывались рядами, снова перетасовывались, меняя лица.

Выложив последнюю, Иллира поспешно отдернула руку, точно изображенная на ней змея ожила.

— Я вижу раны, — начала Иллира. — Вижу возвращенную любовь. Ведьма, власть, смерть, замок. Я вижу сломанный жезл и искушение… — Поверх легла другая карта. Сфера.

— Объясни.

— Не знаю как! — Трясущимися пальцами провидица теребила карты. — Я вижу поток. Изменение. — Она указала пальцем на фигуру в плаще с надвинутым капюшоном. — Вот твоя карта: восьмая из Воздуха, Госпожа Бурь — толковательница таинств.

— Жрица! Только не я!

— Я вижу урон тебе. Вижу огромное зло. Вижу возвращенную силу. Карты ужасны — Смерть и Изменение, и так везде — только смерть и изменение. — С'данзо подняла голову, по щекам ее текли слезы. — Я вижу урон тебе в твоем начинании.

— Ясно, — глубоко вздохнула Ишад, она все еще держала в руках чашку. — Прошу тебя, выполни мою просьбу, провидица: найди мне Роксану.

— Она и есть Смерть. Смерть на лугу. Смерть на водной глади…

— В Санктуарии нет лугов, женщина! Соберись!

— В тихом месте. Смерть в месте концентрации силы. — Из-под закрытых век пророчицы текли слезы. — Ущерб и возвращение — это все, что я смогла увидеть. Госпожа, оставь в покое моего сына.

Ишад отставила в сторону чашку, встала, набросила на плечи плащ. С'данзо подняла голову. Ишад не сумела найти слов утешения.

— С ними Рэндал. — Это было лучшее, что пришло ей в голову.

Ишад повернулась и вышла на улицу. В крови с неудержимостью прилива бушевала сила. Колдунья вдыхала ее с ветром, ощущала ее присутствие в придорожной пыли. Расстроенная Ишад с легкостью могла бы сровнять с землей домик С'данзо или, подняв из очага пламя, превратить в пепел Иллиру и ее мужа.

Так отплатить невинной женщине за чашку чая! Подавив бушевавший в крови огонь, Ишад жадно пила ветер, глядя на занимавшийся день.

***

— Я не смогу, не смогу, не смогу! — запричитала Мория и бросилась вниз, в зал, окруженная ворохом юбок и лент. Хаут успел схватить ее за руку. По лицу девушки текли слезы, из прически выбилась непокорная прядь. Мория судорожно всхлипывала, глядя на Хаута глазами, полными слез.

— Ты справишься. Только ничего не говори обо мне.

— Тогда возьми его с собой! — Девушка указала рукой на кабинет, где перед камином сидел с бокалом вина в руке мертвец, на глазах становившийся все более безобразным. — Убери его отсюда. Ради бога — убери его отсюда!

— Ты справишься, — повторил Хаут и поправил всхлипывающей девушке непослушную прядь, закрепив ее заколкой. Потом, стараясь не испортить грим, утер Мории слезы и нежно поцеловал ее в соленые губы. — Справишься. Моя храбрая Мория, все, что от тебя требуется, это не упоминать обо мне. Скажи, что я исполнил поручение и вместе со Стилчо отправился в магазин поискать замок для твоей спальни. Думаю, такой ответ ее устроит? Обещаю тебе…

— Но ты можешь воспользоваться колдовством.

— Дорогая моя, я-то могу, но там, где нужен перочинный нож, топором обычно не пользуются. Я сомневаюсь, что тебе очень понравится, когда служанку разнесет в клочья при попытке войти. А теперь отправляйся наверх, поправь макияж…

— Не уходи! Останься здесь! Скажи Ей сам, что это ты сделал меня красивой.

— Мы уже говорили с тобой на эту тему! Ей все равно. Уверяю тебя, у Нее в голове много разных забот, и ты там — на последнем месте. На самом последнем. Делай свое дело, будь грациозной и красивой, какой я помог тебе стать, и Госпожа будет счастлива за тебя. Улыбайся. Улыбайся каждому. Но не слишком часто. Эти люди давно не бывали на подобных раутах, а потому не пытайся привлечь их внимание. Веди себя спокойно, мысленно я с тобой. — Он поцеловал ее в бровь и, проследив за внезапно изменившим направление взглядом Мории, увидел тень на пороге кабинета.

Там стоял пахнувший вином Стилчо. Его худое бледное лицо под шапкой темных волос казалось необычно угрюмым.

— Госпожа, — тихо произнес Стилчо, — очень сожалею, что потревожил вас.

Мория застыла, точно пораженная громом.

— Пойдем, — сказал Хаут, схватив Стилчо за руку и толкая его в сторону двери.

***

— Я не смог найти его, — доложил Темпусу Крит. Своей штаб-квартирой во дворце Темпус избрал зал рядом с покоями, из которых лестница уходила наверх, туда, где творились дела, о которых Крит предпочитал оставаться в неведении.

Темпус сделал отметку на карте. Комната обилием книг и свитков напоминала скрипторий. Они заполняли стол, валялись на полу. Полуденный свет тускло пробивался сквозь окно. День выдался хмурым, и серые густые облака готовы были с минуты на минуту разродиться дождем. Встав из-за стола, Темпус подошел к окну, скрестил за спиной руки. Блеснула молния, и в густом воздухе прокатился гром.

— Он появится, — вымолвил наконец Темпус. — Ты был в домике ведьмы?

— Дважды. Я… — Повисла пауза, и Темпус мгновенно повернулся к Криту лицом. — …Дошел до двери.

В устах Крита слово «дверь» прозвучало как «врата Ада». Воин намеренно сделал непроницаемое лицо, и Темпус вопросительно повел бровью.

— Король Корфоса, — произнес Крит загадочно

— Похоже.

Король пригласил своих противников на переговоры. Во время обеда лучники окружили балкон, где сидели гости, и перебили их всех. Колдовской огонь прекрасно подошел бы для той же цели. Ничто не ново под солнцем, шептал один внутренний голос, в то время как другой вызывал из памяти погибших друзей. Наши измученные души должны получить свободу. Иногда казалось, что прошлое возвращается Корфос и некая усадьба в Санктуарии. Неужели то, что случилось тогда, произойдет с беспощадной необходимостью снова? Темпус порой шел на риск ради самого риска или в силу некой порочной склонности, но он никогда не посылал без цели на риск своих людей.

Крит застыл, подобно статуе, на лице ясно читались обуревавшие его желания. Между бывшими напарниками пробежала кошка, теперь брат охотился на брата и готов был исполнить любое приказание.

— Не беспокойся, ведьма сможет его найти, даже если он не объявится сам, — сказал Темпус и показал рукой на дверь. Крит понял намек и вслед за Темпусом направился в зал. — Будь вовремя.

— Как Нико?

— Лучше.

Почувствовав по тону, что разговор закончен, Крит направился прочь. Заложив руки за пояс, Темпус провожал его взглядом, пока воин не превратился в тень, двигавшуюся по мраморным ступеням лестницы к выходу.

Нико был там, где он никак не должен был оказаться.

Хлопнув рукой по бедру, Темпус зашагал вниз по другой лестнице. Поднимавшиеся навстречу разодетые в шелка жрецы распластались по стенам, уступая ему дорогу.

Темпус шел и шел через двери, вот уже почти не стало слышно грома, и наконец открылась последняя дверь, обнажив проход в сокрытую глубоко в недрах дворца Святая Святых. Войдя внутрь, Темпус увидел кровать, полдесятка жрецов и чародея. Аромат в комнате был такой, что можно задохнуться. Едва слышно всхлипывал ребенок.

— Приведи Нико, — приказал Темпус проходившему мимо жрецу, и тот поспешил в боковую комнату, куда сам Темпус не имел ни малейшего желания заходить.

От неприятного запаха у него свербило в носу, вот-вот грозила разболеться голова. Он чувствовал закипавшее раздражение не то злость на Нико, не то недовольство копошившимися жрецами, их несвязной болтовней и дурно пахнущими снадобьями кудесника. А может, весь мир просто сошел с ума. Тем временем жрец подвел Нико к Темпусу. Один глаз Нико был наполнен странной желеобразной кашицей, вокруг второго залегли черные круги.

— Проклятье, — рявкнул Темпус, — неужели обойтись нельзя без дыма? — Взяв Нико за руку, он вывел его на чистый воздух, прикрыв за собой дверь. — На сей раз я тебе приказываю: отправляйся в постель.

— Не могу спать, — ответил Нико. Его каштановые волосы, перехваченные легкомысленными ленточками Джихан, спадали на брови — Бесполезно…

— Врешь. — Темпус твердо взял его за руку и повел обратно.

— Я видел Джанни, — пробормотал рассеянно Нико. — Я видел его там…

— Ты ничего не видел и не увидишь, пока не бросишь заниматься глупостями, предоставив всякую чушь жрецам.

— Рэндал…

— …сам обо всем позаботится. — Темпус довел Нико до спальни, отворил дверь и усадил его на широкую постель — Оставайся здесь. Надеюсь, мне не придется присылать к тебе стражу?

— Хорошо, — пробормотал Нико и присел на край кровати

У Темпуса на теле не было ни единого шрама. Раны залечивались сами собой, не оставляя следов, а вот Нико ходил украшенный шрамами, весьма уязвимый, как все, кого любил Темпус.

— Оставайся здесь, — сказал слишком резко Темпус. — У меня и так полно забот, чтобы следить еще и за тобой.

Нико молча подчинился, лег и закрыл глаза, хотя собирался сделать совсем иное. Темпус пожал его руку и вышел прочь.

«Может быть, отказаться от ужина, — размышлял он. — Какая в нем польза? Как я мог вообще согласиться?»

Цель Темпуса была в умиротворении города. Он хотел понять намерения ведьмы, а также посмотреть, чего сумел добиться Страт, пока управлял городом. Тогда ему представлялось разумным согласиться. Мог также представиться неплохой случай попробовать разорвать их союз. «…Наши измученные души…» Одной из таких душ как раз и был Страт, и лучшего варианта увидеть его, чем на банкете его любовницы-ведьмы, Темпус придумать не смог.

Но зачем встречаться с ними?

Вот в чем вопрос. Темпус подумал снова о Корфосе, стрелах, отравленном вине и об императоре.

Темпус не привык, когда ему в лицо бросают перчатку, однако принимал к сведению подобную возможность развития ситуации.

***

В открытую дверь непрерывным потоком вливались гости, прибывшие кто конным, кто пешим. Фойе наполнял звон мечей и бряцание шпаг хищных на вид людей, которые даже на званом ужине предпочли не расставаться с оружием. Могучие руки то и дело подходили к ручке Мории, а та стояла неподвижным часовым на пороге дома, напоминая напудренный и надушенный манекен, словно автомат, повторяющий: «Как мило с вашей стороны, сир, спасибо, добро пожаловать», — и улыбающийся до боли зубовной. Руки, способные легко сокрушить ее пальчики, подносили их к мягким губам, к лицам, украшенным бородами и усами, смуглокожим, белокожим, гладким, меченным шрамами, а она, заглядывая в лица гостей, вдруг почувствовала, что ее шелковое платье слишком длинно, парфюмерии слишком много, а ее саму оценивают наряду с вазами и столовым серебром. Ее, воровку!

Мужчины шли беспрерывной чередой, но вот высокая женщина с длинным хвостом волос сжала ладонь Мории куда крепче мужчин.

— Кама, — представилась гостья. Ее рука на ощупь была грубой, а в пронзительных глазах читалось нечто ужасное.

— Прошу вас, — выдохнула Мория. — Зал для гостей справа, вниз по лестнице — Выдернув пальцы, она в отчаянии отметила, что поток гостей и не думал спадать. Может не хватить вина Непокорная прядка выбилась из прически и скользнула вниз по шее. Мория едва успела поднять руки, чтобы с помощью булавки вернуть ее на место, как вдруг увидела, что стоящий перед ней высокий солдат вперил взгляд прямо в декольте ее платья. Девушка поспешно протянула ему руку. — Добро пожаловать, сир.

— Долон, — представился тот и двинулся вслед за наемницей, а по ступеням уже поднимались другие.

О Шальпа и Шипри, где же Госпожа и что мне делать со всеми этими ранканцами? Они знают, что я илсижка, они смеются надомной, они все смеются…

У дверей в сопровождении слуг появился мужчина. Сначала Мория приняла его за обычного прохожего, но, когда тот отпустил слуг и направился к ней, она поняла свою ошибку. Первый, кто не похож на солдата, подумала Мория, когда тот подхватил и поцеловал ее руку.

Мужчина выпрямился и посмотрел на нее. Светло-каштановые волосы, голубые глаза. Ранканец из ранканцев, вдобавок благородных кровей. Он уставился на нее так, словно открыл для себя некий новый загадочный океан.

— Тасфален Ланкотис, — пробормотал он, не выпуская руки Мории. — Вы — госпожа…

— Сир, — только и нашлась что сказать Мория, словно прикованная к месту пристально разглядывающим ее дворянином. Еще в большее смятение Мория пришла, когда Тасфален выдернул из шляпы черное перо и протянул его ей. — Как мило, — пролепетала Мория, хлопая глазами и не понимая, в чем дело. Или она сошла с ума, или очередной ранканец решил над ней посмеяться. Не найдя ничего лучшего, Мория укрепила перо у себя на груди, заметив, что ранканец проследил за ее движением и вновь уставился на нее, как на икону.

— Госпожа, — повторил он и снова поцеловал ее руку. Сзади уже выстроилась очередь из гостей. В преддверии возможных осложнений сердце девушки бешено забилось. Госпожа будет крайне недовольна. От этой мысли Морию бросало то в жар, то в холод.

— Господин…

— Тасфален.

— Тасфален. Спасибо. Пожалуйста, позже. Другие…

Он отпустил ее руку, Мория в отчаянии повернулась к гостям, прошла мимо каждого, здороваясь, и вдруг почувствовала, как у нее перехватило дыхание при виде новой пары гостей. Того, что повыше, она не раз видела издалека, когда он проезжал по улицам города на статном скакуне. Одет он был просто. Лицо его было гладким и холодным, и он показался девушке моложе, чем она полагала раньше, но это впечатление развеялось, когда мужчина поднес к губам ее руку и Мория случайно заглянула ему в глаза.

Застыв в немом ужасе, Мория с трудом заставила себя что-то промямлить и предложила потную ладошку его спутнику.

— Критиас, — представился тот. Мория назвалась, по-прежнему не в силах оторвать взор от человека, идущего по залу. Его вид пугал сильнее всех, кто когда-либо посещал эту усадьбу. Боги, где же Она? Собирается ли Она вообще быть здесь? Они украдут серебро, выпьют все вино, превратят дом в руины, а потом возьмутся за меня и убьют, наверняка убьют, чтобы отомстить…

Над усадьбой грохотал гром, плясали молнии, но по-прежнему ни капли дождя не упало на мостовую. До смерти напуганная, Мория выглянула в двери, отыскивая припозднившихся гостей. Порыв ветра подхватил ее юбки. Поддерживая руками прическу, Мория широко раскрытыми глазами наблюдала, как из-за угла, где останавливались всадники и нанятые Ишад нищие отводили коней в небольшой загончик позади дома, показался мужчина в плаще и капюшоне. Мории показалось, что это Стилчо, и она, удерживая руками прическу, со страхом ожидала его приближения. Однако мужчина оказался ей незнаком. Пришелец спокойно поднялся по ступеням, глянул на нее так, точно она была стеной, и лишь в последний миг сообразил, что перед ним кто-то стоит. Он отбросил капюшон, и на лице его отразилось смущение, что для Мории, насмотревшейся на каменные мрачные лица, показалось диковинным.

— Я должен быть здесь, — скромно заметил он.

Этот воин понравился Мории больше других. В нем было что-то человеческое. Не сводя с него глаз, девушка отошла в сторону.

— Вниз, в зал, — крикнула она ему вслед и, отметив, что на улице больше никого нет, захлопнула дверь. К моменту, когда Мория поправила юбки и наложила засов, мужчина уже шел по залу, самостоятельно отыскав лестницу.

Когда он подошел к гостям, в зале воцарилась мертвая тишина. Напуганная, что происходит что-то не то, Мория поспешила в зал, отчаянно махая рукой Ши, который в фартуке и белом халате показался из дверей.

— Нести еду? — спросил он.

— Подожди до прибытия Госпожи, — прошептала она. — До прибытия Госпожи, — повторила Мория, проскальзывая в обеденный зал, где было странно тихо. Последний из гостей и стоявший с другой стороны стола маршал неотрывно смотрели друг другу в глаза.

— Стратон, — наконец прозвучал голос Темпуса. Теперь Мория поняла, кто этот гость, и почувствовала озноб. Над усадьбой продолжал грохотать гром, а среди этих великанов с огромными мечами чувствовалось единодушное неприятие этого человека и его присутствия здесь. Один только Тасфален спокойно стоял с бокалом вина в руке и смотрел на Темпуса так, будто лишь теперь осознал, что оказался в очень опасной компании.

— Командир. — Стратон подошел к столу. Все выходило из-под контроля, Мория вошла в зал, напуганная и мучимая сомнениями.

— Наша хозяйка. — Тасфален заметил Морию и потянулся к ее руке. Кружева воротника душили девушку, не хватало сил для вдоха, воздух в одночасье стал тонким, напряженным и точно пронизанным энергией. Голова Мории кружилась после бессонной ночи и от запаха вина, которого она даже не попробовала. Девушка нерешительно сделала шаг вперед, и Тасфален взял ее за руку.

— Пожалуйста, — хрипло вымолвила Мория. — Прошу садиться. Ши… — Мория запнулась, подумав, что на званом ужине никто не зовет повара. — Пожалуйста, — повторила Мория, отчаянно пытаясь высвободить руку.

Темпус сделал шаг к столу. Сдвинься гора по ее желанию, и то это не произвело бы на Морию такого впечатления. От облегчения девушка едва не лишилась чувств, когда увидела, как все мужчины направились к своим местам у столов, которых, на удивление, оказалось столько, сколько нужно.

Темпус сел, а Тасфален тем временем повел ее вдоль рядов стульев, прямо во главу стола. Стратон — Ее Стратон — пошел по другому ряду туда, где сидели Темпус и Критиас, бросил плащ к остальным, сваленным горкой в углу, и тихо, ни на кого не глядя, встал за стулом, который выбрал для себя. Мория чувствовала себя так, словно шла над пропастью по тонкой веревке.

Тасфален подвел ее к центральному месту за столом для почетных гостей. В отчаянии Мория яростно покачала головой. Это было место Госпожи. Она сделала все так плохо! Она забыла принять плащи гостей, которые те побросали в углу или в лучшем случае повесили на спинки стульев. Еда запаздывала, нужно было бежать на кухню и заставить повара шевелиться…

Как по команде, присутствующие обратили свои взгляды на дверь. Ухватившись за резную спинку стула, Мория повернула голову и увидела в дверях Ишад. Колдунья сняла плащ и предстала перед гостями в иссиня-черном платье с глубоким вырезом. На лебединой шее сверкали сапфиры, а черные прямые волосы ниспадали с небрежной элегантностью.

Покинув свое место, Стратон в глубокой тишине подошел к Ишад и предложил ей свою руку. Та тихо приняла приглашение, и Стратон проводил хозяйку к столу. По-прежнему в зале висела мертвая тишина… Мория уже едва дышала. Корсет стягивал грудь, начала кружиться голова, она крепче уцепилась за стул. Ишад по пути к своему месту остановилась, оставила Стратона и предложила свою руку лорду. Воздух вокруг словно завибрировал, и Мория сделала шаг назад, давая возможность Тасфалену подойти к Ишад. Едва глянув на ведьму, девушка заметила, как побелели у той краешки ноздрей, на губах ясно читалась еле сдерживаемая ярость.

Он — Ее, подумала Мория, едва не падая с ног. Тасфален — Ее, остальное подразумевалось само собой. От безотчетного ужаса колени Мории свело судорогой, а в голове билась единственная мысль — исчезнуть отсюда. Перо на груди предательски колебалось при каждом вдохе. В воздухе запахло грозой. Стратон замер с застывшим лицом, по-прежнему не двигаясь.

— Лорд Тасфален, — поприветствовала мужчину Ишад и, протянув руку, мягко перевела взгляд на Морию. — Мория, дорогая. — Она притянула девушку к себе так близко, что та почувствовала мускусный запах духов Ишад, ощутила крепость ее руки и холодную сухость губ на щеке. — Ты великолепно выглядишь.

Мория пошатнулась. Ишад до боли сжала ее руку, а когда взгляды женщин на миг пересеклись, под ногами девушки точно разверзлась пропасть.

Наконец Ишад выпустила ее руку и подошла к Темпусу. Девушка снова схватилась за спинку стула и, скосив глаза, в немом ужасе наблюдала за лицом Темпуса и тем, с какой бережной деликатностью взял он маленькую ручку Ишад. Две Силы. Волосы у Мории встали дыбом, воздух пронизали незримые волны энергии.

— Я должен принести вам благодарность, — заговорил Темпус. — За Роксану.

Ишад на миг помедлила с ответом, выждав, пока утихнет очередной раскат грома.

— Добро пожаловать в Санктуарий, маршал. Вы вовремя прибыли.

О боги…

Ишад повернулась, позволив Темпусу и Стратону отодвинуть ее стул. Она села, следом заняли свои места гости. Мория осталась стоять как стояла, пока не заметила, что Тасфален отодвигает для нее стул. Подобрав юбки, девушка рухнула на сиденье, чувствуя, что нога решительно отказываются повиноваться.

Устроившись поудобнее, Тасфален под столом нащупал ее руку и крепко сжал. Стратон зашел с другой стороны и сел слева от Темпуса, рядом с Критиасом. К величайшему облегчению Мории, гости заговорили, а вскоре растворились двери кухни и слуги принялись обносить блюдами собравшихся.

Рука Тасфалена покоилась уже на ее бедре, но Мория не замечала этого, уставившись куда-то вдаль и слушая, как Ишад и Темпус обмениваются банальными замечаниями о вине, еде и погоде.

О боги, унесите меня отсюда! Хаут!

Сейчас она была бы рада даже обществу Стилчо.

— Я не знаю, где она, — заметила Ишад все тем же безразличным тоном. — Я искала, искала всю ночь, надеясь на хорошие известия.

— Искала где? — спросил Темпус. Пауза. Возможно, Ишад посмотрела в его сторону. Мория отпила вина, стараясь не дрожать.

— Это мое дело, — ответила Ишад, касаясь снова руки Мории.

— Кто сообщил тебе?

Повисла новая многозначительная пауза.

— Маршал, я — ведьма.

Над усадьбой раздался новый раскат грома. Тасфален поморщился и снова нащупал руку Мории.

«Джентльмен, — думала про себя Мория, — настоящий джентри. Он не понимает, что происходит, не понимает, куда попал, и потерялся здесь так же, как и я. Ишад пригласила его, наверняка она. О чем они там говорят, о жрецах, о каком-то поиске, о демоне? Боже, где же Хаут? Он солгал насчет замка, он не мог отправиться с поручением, тем более сейчас, когда Она в таком состоянии, когда бушует гром и усадьба переполнена ранканскими солдатами… И почему с ним Стилчо? Какое дело может быть ему до Стилчо?»

Она налила еще бокал вина, третий по счету. Комната подернулась дымкой, и голоса мужчин звучали теперь где-то в отдалении. Мория набросилась на еду, потом опорожнила еще одну чашу, окидывая затуманенным взором собравшихся. Голоса звучали все громче. Тасфален прошептал ей на ухо предложение, а Мория только недоуменно поглядела на него, растворившись на миг в его голубых глазах. От него пахло мужчиной, в отличие от Хаута, чья одежда всегда пахла Ишад.

«Обреченный, — думала Мория, — проклятый. И в скором времени мертвый. Да спасут его боги. Спасут и меня», — просила Мория и держала его руку, пока Тасфален до боли не сжал ее.

— Госпожа, — прошептал Тасфален, — что случилось? Что происходит?

— Я не могу сказать, — прошептала она в ответ, прислушиваясь к очевидной нелепице, которую Ишад говорила Темпусу. Мория неожиданно поняла, что они говорят на иноземном наречии.

За столом внезапно стало тихо: Стратон и сидящий рядом с ним Критиас не перемолвились ни единым словечком, соседи заметили это и последовали их примеру, застыли поднесенные было к бокалам с вином руки.

— Довольно, — поднялась с места Ишад. — Прошу Прощения.

Темпус поднялся на ноги, а следом покинул свое место Стратон. Все в зале стали вставать со своих мест, и Мория тоже отчаянно рванулась со стула. Тяжелые юбки и дрожь в ногах неодолимо потянули ее назад, и, если бы не крепкая рука Тасфалена, она так и не смогла бы подняться. Ее сердце отчаянно билось, охваченное безотчетным страхом под твердым взглядом Ишад, страхом, который вино не смогло приглушить. Мория и сама не знала, как смогла пережить миг, когда Ишад протянула руку, нежно провела пальцем по ее подбородку и уставилась девушке прямо в глаза.

— Г-г-гос…

— Какой ты стала красивой, — вновь отметила Ишад голосом, исполненным дьявольской силы, от которого все тело девушки пронзила слабость, так что ей пришлось опереться на руку Тасфалена. Ишад остановила ее и кивнула Тасфалену, тем временем подошел Стратон и взял колдунью под руку. Ишад в сопровождении Стратона пошла к двери. Все стоя провожали их глазами, а смущенные повара тем временем принялись разносить новую перемену.

В зале послышался неясный шепот. Темпус медленно опустился в свое кресло. Обед продолжался, и Мория должна была быть с гостями. Собрав последние силы, она упала в кресло и растерянно улыбнулась Тасфалену.

***

Ишад остановилась, чтобы снять с вешалки плащ, и позволила Сгратону набросить его ей на плечи.

— Спасибо, — холодно заметила она, направилась к выходу и неожиданно остановилась, заметив, что тот последовал за ней. Ишад обернулась и почувствовала, как все ее тело содрогается от отчаянных усилий успокоиться, сохранить спокойным лицо и естественность движении. — Я сказала, — осторожно сказала она, — что у меня личные дела. Не касайся меня, — крикнула Ишад, увидев, что Страт протянул к ней руку.

— Я должен был прийти, черт побери!

— Я сказала: нет!

— Кто этот человек?

Ишад видела его сумасшедшие глаза, хотя, быть может, в них отражалось ее сумасшествие, которое бушевало в венах и наполняло существо женщины почти физической болью. Стратон поймал ее руки, и Ишад запрокинула голову, глянув ему в глаза так, что тот невольно ослабил хватку. Боль росла, превращаясь в настоящее безумие, в неистовство, которое убивает.

Ишад яростно отбросила его руки прочь и быстро зашагала к двери, сзади послышались его шаги. Она успела обернуться прежде, чем Стратон смог схватить ее.

— Держись от меня подальше! — прошипела она. — Дурак!

Ведьма рывком распахнула дверь и растворилась в бушующем ветре.

## Линн Эбби. ДЕТИ РАЗНЫХ ЛЕТ

В густые леса к югу от Санктуария пришла весна. На кустах и деревьях зазеленела молодая листва, легкий ветер нес с полян нежный запах цветов. Под лесным покровом снежно-белых ветрениц яростно засопел мангуст и вдруг на миг превратился не просто в зверя, а в нечто значительно более крупное, с тяжелыми большими ушами. Еще миг, и зверек снова стал самим собой. Мангуст расправил густой пушистый мех, гордо поднял хвост и начал бросать вожделенные взгляды на копошившуюся всего в нескольких шагах самочку. В ответ та оскалила зубы, перепрыгнув ручеек, припустила в лес, все дальше и дальше удаляясь от магической ловушки, которую подготовил для нее Рэндал

Разыскивая ее, тайзский колдун весь оцарапался и выбился из сил. Самка была прекраснейшей из когда-либо живших на земле мангуст: крупная, быстрая, упорная и чрезвычайно умная. Она сумела избежать всех ловушек, которые плел для нее в Санктуарии маг, так что от отчаяния он решил перенестись в лес и преследовать ее лично — в облике мангусты. На взгляд ее собратьев, самка тоже была наиболее привлекательным созданием в лесу. Инстинкты мангусты едва не принудили Рэндала нарушить обет непорочности, и, если ему в ближайшее время не удастся завлечь ее в сферу действия заклинания, инстинкты могут победить и он совершит грех.

Забыть о Санктуарии и обо всем, что с ним связано, было вовсе не самой ужасной вещью в мире, особенно сейчас, когда хвост самочки маячил прямо перед носом мага, уже успевшего глубоко вжиться в сущность мангусты. Роксана исчезла из поля зрения, Ишад совершала неразумные поступки и буквально сочилась силой, Дети Бури были парализованы расползающимся по их жилам ядом, которого не знали даже поклоняющиеся змеям бейсибцы. И кроме того, Верховный жрец мертвого бога сам оказался нисийским колдуном. У Рэндала был и еще один предмет волнений, настолько значительный, что воспоминание о нем заставило его позабыть о вспышке похоти и повлекло его, а следом и самку к бледно-синему светящемуся каменному кругу. Никодемус, член Священного Союза, которого Рэндал почти боготворил, оказался в ловушке растекшихся по Санктуарию сил зла, так что любая помощь ему стоила риска со стороны Рэндала.

Он поймал ее, когда мангусты добрались до магического круга. Звери покатились по траве, пересекли круг и сквозь пустоту перенеслись в альков дворца, где тело Рэндала висело над Сферой Могущества Нисибиси. Возвращение в человеческую оболочку было тем более неприятным, что зубы мангусты впились ему в шею, а в грудь уперся символ могущества жителей Стены Чародеев. Из мира живых Рэндал скользнул обратно в мир пустоты и едва не потерял себя, если бы вдруг на него не пала тяжелая сеть… — Молин, клетку… Быстрее, черт побери, пока она не прогрызла мне шею!

— Сейчас. — Верховный жрец Вашанки вытянул руки с проволочной клеткой в тот момент, когда волшебник с мангустой на шее опрокинул стол.

Держать пустую клетку в руках совсем не одно и то же, что держать ее с дикой мангустой внутри. Прежде чем заключить пленницу в клетку, маг и жрец оказались изрядно поцарапаны и покусаны зверьком.

— Ты должен был держать клетку наготове.

— А ты должен был вернуться до захода солнца — еще вчера, хочу заметить.

— Ты мой ученик. А ученики, словно дети: они не принимают решений, они поступают так, как им велят. И если я велел тебе держать клетку наготове, клетка должна быть наготове, независимо от того, когда я вернусь, — брюзжат маг, осторожно исследуя раны на шее.

Мужчины смотрели друг на друга до тех пор, пока Рэндал не отвел взгляд. Молин Факельщик слишком привык к власти, чтобы быть учеником кого бы то ни было

— Я подумал, что стоило уберечь Сферу, иначе вы с мангустой сбили бы ее, — объяснил он, кивком указывая на стол, где неподражаемая глиняная Сфера покоилась за наполовину опустошенным бокалом вина.

Рэндал прижался к стене.

— Ты коснулся действующей Сферы Могущества, — покачал головой маг. Он, владеющий Сферой, и то до сих пор не решался коснуться ее, а Верховный жрец взял и запросто поднял ее. — Ты мог погибнуть, если не хуже, — добавил Рэндал после раздумий. Чародей пальцами проделал пассы, от которых шар сначала засветился, а потом исчез, оказавшись в промежуточной реальности, которая на жаргоне магов называлась «кабинетом».

— Я сделал то, что должен был совершить, — заметив Молин после того, как шар исчез. — Ты уверил меня, что уничтожение Сферы вызовет возмущение планов существования. Но я думаю, что по существу своему Сфера просто кусок плохо обработанной гончарной глины. Может, конечно, и необходима магия, чтобы ее уничтожить, но возможно, что простое падение с высоты окажется не менее эффективным. Я не рискнул провести подобный эксперимент и потому просто передвинул шар.

Неужто жречество, размышлял Рэндал, глядя Молину в глаза, обучает своих приспешников лучше, нежели маги — своих адептов. Правда, нельзя было сказать, что Молин Факельщик был наитипичнейшим представителем жрецов Вашанки; Рэндал встречался с Брахисом, который стоял выше Молина в иерархии, и тот не произвел на него ровно никакого впечатления. Да, конечно, Ашкелон во всем своем великолепии мог вдохнуть жизнь в самые простые фразы, делая каждое слово угрозой, обещанием или правдой, но Ашкелон практически перестал быть смертным. А уж Темпус, который по своей прихоти устанавливал правила для наемников, магов и жрецов, таил в своем голосе и жестах еще больше первородной силы.

Уяснив это, осторожный маг сменил направление разговора.

— Факельщик, когда-нибудь ты допустишь ошибку, — заметил он без особой уверенности в голосе.

— Я уже успел их наделать великое множество. Когда-нибудь, наверное, я сделаю ошибку, которая будет стоить мне жизни, но пока, слава богу, я жив.

Рэндал вдруг обнаружил, что рассматривает незаконченное полотно с портретами Нико, Темпуса и Роксаны, которое Молин пришпилил над своим рабочим столом. В обликах ведьмы и жреца ощущалось значительное сходство даже при том, что ведьма на картине была запечатлена в момент превращения в любимый ею облик черного орла, а в чертах лица Молина чувствовалась принадлежность к старинной ранканской аристократии. Ничего удивительного, ведь жрец был сыном нисийской ведьмы. До сих пор Молин держался своего обещания знать только то, что может оборонить его душу от его же собственного наследства, но если Молин вдруг передумает, то ныне, когда с уничтожением Сферы Роксаны всякий скрытый маг Санктуария оказался на грани уничтожения, хозяева Стены Чародеев по сравнению с ним покажутся малыми детьми.

— Если только ты не поможешь мне, — заметил Молин, словно прочитав мысли более молодого собеседника. — Слишком высока цена.

Мангуста, которая во время переноса из леса в Санктуарий испытала, каково быть человеком, в той же степени, что и маг познакомился с жизнью мангуст, ответила на перевоплощение желаемого ею самца взрывом эмоций и не замедлила вцепиться зубами в прутья клетки. Самка перекусила два из них, прежде чем Рэндал успел до нее добраться. Двух прутьев оказалось достаточно, чтобы мангуста вырвалась из клетки на волю. В один миг она оказалась на плече мага, вцепилась когтями в его плащ и обвила хвостом шею

— Она… меня… съест! — только успел вымолвить маг и с грохотом полетел на пол, потеряв по пути частичку левого уха, откушенную мангустой.

Молин стремглав рванулся к двери и в прыжке перехватил юркое создание прежде, чем оно успело раствориться в бесконечных коридорах дворца. Несмотря на свое далекое от идеального состояние, Рэндал не смог удержаться от смеха: зрелище было забавным. Лежащий на полу животом вниз человек ничуть не был похож на исполненного величия и достоинства жреца.

Несмотря на курьезность ситуации, Молин сохранил свою репутацию, сделав то, что должен был сделать. Крепкие пальцы держали зверька за шиворот, а защищенная от укусов рука крепко прижимала его тело к груди жреца.

— Чиринджи! — пропел Молин, провел пальцем по подбородку мангусты и поднялся на ноги. Длинная сутана перекрутилась, обнажив сильные, мускулистые ноги бывалого солдата и путешественника. — Ах, какая настырная. — Факельщик расправил плечи. Сутана скользнула вниз, закрыв ноги, и взору Рэндала снова предстал опытный царедворец и исполненный уверенности жрец. — Ну что ж, пройдем в детскую, там ты увидишь детей, которых тебе надлежит охранять.

Рэндал последовал за ними, то и дело промакивая рукавом ранку.

Детская представляла собой не отдельный конкретный объект, а скорее хаотическую часть дворцового сообщества. По мере того как менялись страхи и влияние властителей, ее жильцы меняли тюремную камеру на чердак или комнаты в бейсибских покоях дворца на тепло кухонь. Пошел только третий день, как детская, к вящему удовлетворению всех, расположилась в зале с крутыми потолками, известном как илсигская спальня.

В соответствии с протоколом, никто не мог миновать охрану, не подвергнувшись досмотру. Молин, Рэндал и Чиринджи подождали, пока к ним выйдет Джихан. Кивнув пришельцам, она мрачно уставилась на мангусту.

— Так вот оно, это сверхъестественное создание, которое будет защищать детей лучше, чем я? От нее пахнет магией Стены Чародеев.

— Да, она больше и умнее, чем ей следовало быть, но это лишь неожиданный результат перехода…

Рэндалу было что сказать еще. но Молин, взяв нить руководства в свои руки, молча направился в детскую.

Часовая свеча за стулом с витыми ножками, на котором сидела Джихан, сгорела почти до половины — близилась полночь. Тишину палаты нарушало лишь частое тяжелое дыхание Детей Бури, которым следовало бы спать в своих постельках, но они сейчас смирно лежали, одетые, на полу. Джихан взяла детей на руки и устроилась на стуле.

— Им следовало бы спать в кроватях, — покачал головой Рэндал. — Каким образом ты собираешься их защищать, если они спят вместе с тобой?

— Их снедает лихорадка.

— Госпожа, они в двух шагах от смерти! Дети уже неделю не приходят в себя!

— Я охраняю их так, как считаю нужным, и мне не нужны советы маленького мага, похваляющегося ворованной силой. — Глаза девушки загорелись, и в комнате повеяло холодом.

Молин опустил мангусту на пол и вытянул между ними руки.

— Джихан, Чиринджи просто еще одна предосторожность, тебе в помощь, подобно охране снаружи. Никто не собирается подвергать сомнению твое умение.

Глаза Джихан смягчились, и в покоях стало теплее.

Вообще, Рэндал вовсе не так уж сильно удивился проявляемой Джихан заботе. Женщина, если ее можно было так назвать, была преисполнена материнских чувств. Когда змея Роксаны напала на них, Джихан вместо того, чтобы обнажить меч и с быстротой молнии обрушиться на пришелицу, прижала Детей Бури к груди. Ребятишек покусали, самой Джихан тоже изрядно досталось, но хуже всех пришлось Нико, поспешившему на выручку.

Джихан почти сразу восстановила свои силы, Санктуарий продолжал стоять как стоял, Артон и Гискурас погрузились в отравленное ядом забытье, а Нико, вопреки заботе Темпуса и лечению Джихан, выглядел и чувствовал себя хуже, нежели текущая сквозь город полумертвая речушка. Из-за необходимости продолжать лечение у Джихан, Нико, как и Дети Бури, стал постоянным обитателем детской.

Рэндал не пытался уяснить себе причины благосклонности Нико к Роксане или его всепоглощающий интерес к детям, он даже не вполне понимал свою привязанность к искалеченному наемнику, который неоднократно отказывался от его дружбы. Когда он и Чиринджи совершали переход, маг коснулся мозга мангусты, вселяя в него любовь к Нико и знание о злой сущности Роксаны, сущности, которая, даже нейтрализованная, угрожала его Сфере Могущества, чей предыдущий владелец любил и бесчисленное количество раз использовал в своих целях прекрасную ведьму. Мангуста, может, и не сумеет расправиться со змеями, но успеет предупредить Нико. Именно это, а не безопасность детей, являлось для Рэндала единственно важным.

— Мы изготовили для нее клетку, но из-за влияния перехода клетка не смогла ее удержать, — объяснял Молин Джихан. — Утром мы попросим отца Артона выковать более прочную, а пока я прикажу охране держать бейсибских женщин подальше от детской, чтобы мангуста, не дай бог, не погналась за их змеями.

— Думаю, клетка ни к чему, — заметила с ледяным смешком Пенорожденная. — Этих змей что-то развелось чересчур много.

— Гадюки священны для бейсибцев и Матери Бей. Уж тебе-то следует уважать их верования, — твердо заметил Молин, чувствуя, как в комнате вновь падает температура.

— Матерь Бей! Матерь Бей! А тебе известно, где она нашла свою первую змею? Знаешь, все, что ей нужно, так это глупый красногубый Мировой Змей, а никак не мой отец. Черт возьми, да он ей совсем не нужен.

В редкие минуты, когда Джихан не приглядывала за детьми, она весьма недружелюбно прохаживалась по поводу растущей страсти ее отца к Матери Бей, божеству рыбоглазого народа. Джихан, которая никогда прежде не критиковала сердечных привязанностей своего отца, развила в себе опасное неприятие всего бейсибского.

Делами богов ведали жрецы. Рэндал уже слышал протесты по поводу этого раньше и был искренне рад оставить их на совести Молина. Найдя ручную лампу за канделябром с горящими свечами, чародей зажег ее и направился к занавешенному алькову, где нашел себе приют Нико. Темпус решил отказаться от прямого воздействия магией на раны напарника, и теперь Джихан лечила его разными вонючими снадобьями, так что запах очередной мерзости с большей уверенностью подсказал магу путь в опочивальню, нежели тускло мигающая лампа. Глубоко вздохнув, волшебник отодвинул занавеску и замер у ложа Нико.

Зажатый в тисках кошмаров и боли наемник резко перевернулся на кровати.

— Оставь меня! — выдохнул он так, что Рэндал вжался в стену алькова.

Чиринджи последовала за волшебником. Мангуста взобралась на влажные разбросанные одеяла, с легкостью избегая осторожных попыток Рэндала сдержать ее. Зубы зверька заблестели, хвост распушился, словно при виде жертвы. Рэндал осторожно поставил лампу на пороге и подошел ближе.

— Оставь меня! — вновь пробормотал Нико. Несвязное бормотание юноши сменилось стенаниями, а его тело выгнулось дугой.

Рэндал замер, испуганный не тем, что существо, которому он поручил защищать Нико, собралось прокусить шею пасынка, но тем, что он, вопреки своей предубежденности, осознал: Нико не страдает ни от ночных кошмаров, ни от боли, он просто помутился рассудком. Израненный наемник вдруг рухнул на одеяло, Чиринджи беззлобно захлопнула пасть, а Рэндал приметил, как губы Нико беззвучно произнесли слово, которого он так боялся.

— Роксана…

Мангуста отступила и издала такой крик, что Молин и Джихан поспешили в спальню.

— У него помутнение рассудка, — тревожно заметил Рэндал. — Пойду, сообщу Темпусу. — Кудесник спешно покинул спальню и детскую, надеясь, что окажется в уединении раньше, чем липкий страх и сомнения возьмут верх.

— Я давно знаю это, — холодно заметила Джихан, глядя на Молила и больного. Она набросила на Нико одеяла. — Иди, я сама позабочусь о нем.

Молин одиноко сидел в своем кабинете, когда во дворце появилась Иллира с новой клеткой для Чиринджи. Ей приказали отнести клетку прямо в опочивальню, но, когда мать одного из Детей Бури пожелала сначала повидаться со жрецом Вашанки, спорить с ней никто не стал. Оставив сделанное из железной проволоки сооружение на полу, Иллира прошла в покои и попросила Хоксу, секретаря Молина, покинуть комнату.

— Что-нибудь случилось? Иллира, заверяю тебя, что об Артоне заботятся так же. как о Гискурасе. — Молин встал со стула и знаком показал писцу принять тяжелый плащ провидицы.

— Я вижу вещи. — Иллира не пожелала снять наглухо перехваченный под горлом плащ, хотя жаровни и окна с толстым пергаментом делали покои Молина одними из самых теплых во дворце. — Факельщик, будет только хуже.

— Тогда садись и поведай мне, что ты видела… — Жрец пододвинул кресло и оказался прямо напротив ведуньи. — Хокса! Пряный сидр для госпожи! — Опершись руками о стол, жрец обратился к ней с точно рассчитанной долей фамильярности:

— …Со времени… происшествия…

— С той ночи.

— Ты ведь сказала, что ничего не видела, — поддел Молин Иллиру.

— Ничего насчет Артона или другого мальчика, но я все же кое-что почувствовала и знаю, что это ощутили и другие. — Иллира плотнее закуталась в плащ, и Молин понял, что Иллира еще раз собирается нарушить табу С'данзо на откровения. — Существуют камни, камни духа, оставшиеся от времен, когда люди нуждались в богах. Когда они были утеряны, появился род С'данзо и люди начали создавать богов ради чаяний и надежд…

— Если эти камни снова будут принадлежать людям, то нужда в богах отпадет.

Иллира смолкла. В комнате появился секретарь Молина с двумя чашами.

— Спасибо, Хокса, сегодня вечером ты мне больше не понадобишься. Возьми бутылку сидра, и приятного тебе вечера. — Молин лично передал чашу Иллире. — Ты полагаешь, что при помощи этих камней мы освободим твоего сына и Гискураса? — спросил Молин, глядя, как провидица молча смотрит на дымящуюся чашу.

Иллира покачала головой. То ли от слез, то ли от ароматного дымка подведенные глаза поплыли.

— Слишком долго. Один из потерянных камней был пробужден и уничтожен той ночью, часть его магии была направлена против детей, другая вошла в женщину, пришедшую ко мне со смертью в глазах, еще часть, подобно дождю, продолжает падать на землю Санктуария. Это несет только зло, Факельщик. Камень был поврежден, когда демоны прятали его в огне созидания. Наши легенды сыграли с нами злую шутку — люди больше не могут жить без богов. Другая женщина тоже чувствует это, а в тенях таится еще кое-что. Факельщик, в Санктуарии находится еще один камень, и он хуже первого.

Молин принял чашу из трясущихся рук Иллиры и крепко сжал ее пальцы.

— То, что ты называешь камнями духа, на самом деле нисийские Сферы Могущества, талисманы их ведьм и колдунов. Уничтоженная Сфера была источником почти всей силы ведьмы Роксаны. Это правда, она творила зло, и теперь, думаю, демоны забавляются с ней, но сами по себе Сферы — это просто глиняные шары. С'данзо нет нужды тревожиться о второй Сфере, кем бы ни являлся ее предыдущий владелец. — Молин едва не сказал ей, что Сфера Рэндала, ничем не прикрытая, по-прежнему покоится на столе за его спиной.

Иллира яростно затрясла головой. Капюшон слетел назад, и ее черные вьющиеся волосы рассыпались по плечам.

— Это камень духа, поврежденный демонами, — повторила она. — Людям владеть им небезопасно.

— Его можно уничтожить, так же, как и тот, первый.

— Нет. — Иллира подалась назад, точно Молин ударил ее. — Нельзя, иначе Санктуарии, да и весь мир рухнут в бездну. Отошли его в огонь созидания или брось в морскую пучину.

— Иллира, он безвреден. Он никому не причинит вреда, и никто не тронет его.

Провидица рассеянно смотрела на стол, а Молин пытался понять, что же показывает ей дар С'данзо.

— Его зло вопиет в ночи, Факельщик, и никто не в силах противостоять ему. — Иллира набросила капюшон на голову и направилась к двери. — Никто, — еще раз повторила ведунья, покидая кабинет.

Жрец допил сидр и отворил окно. С Иллирой время всякий раз летело незаметно. Когда она пришла, день едва перевалил за полдень, а сейчас солнце уже село и из гавани в город полз густой туман. Надо было организовать гадалке провожатых до Базара. Несмотря на все свои предрассудки, Иллира была одним из наиболее ценных его информаторов.

— Факельщик, а не слишком ли рано ты отпустил ее? — осведомился за спиной знакомый голос.

Молин обернулся и увидел Темпуса, который опустился в кресло, содрогнувшееся и едва не затрещавшее под его тяжестью.

— Она — мать одного из детей и иногда поставляет мне информацию. Риддлер, я никогда не смешиваю дела с развлечениями.

При встречах они всегда обращались друг к другу по боевым прозвищам, их соперничество не прекращалось ни на минуту.

— И что она сообщила?

— Тревожится по поводу Сфер и их владельцев.

— Сфер и их владельцев? А разве у нас не остались только одна Сфера и один владелец?

Молин улыбнулся. Пододвинув ближе стул Хоксы, жрец сел напротив гостя.

— Об этом тебе лучше поинтересоваться у самого владельца.

— А почему не тебе? Ведь это ты считаешься помощником Рэндала.

— Я не видел нашего лопоухого кудесника с тех пор, как он прошлой ночью отправился разыскивать тебя. Нам показалось, что у Нико помутился рассудок.

Голос Темпуса чуть смягчился.

— Я несколько дней не видел Рэндала, но заходил к Нико как раз перед тем, как пойти к тебе. Нико был на ногах и жаловался на Джихан, и никто не обмолвился ни о каком «помрачении».

— Знаешь, наш маленький маг, учитывая его неосведомленность и детскую невинность, немного наивен в вещах подобного рода. Он увидел то, что видеть ему не хотелось, назвал его «помутнением рассудка» и от этого зрелища бежал из комнаты, точно черт от ладана. Темпус, сопоставь факты.

В голосе маршала пропала уверенность.

— Роксана. Королева Смерти вновь нанесла мне удар в самое слабое место. О боги, разве Нико не достаточно уже натерпелся? — спросил он.

— Тебе известно, что нам так и не удалось отыскать тело Роксаны, а по имеющимся у нас сведениям, она способна украсть тело с не меньшей легкостью, чем душу. Той ночью она заключила союз с демонами, и теперь у нее есть возможность скользнуть в его череп. Но мы никогда не узнаем об этом!

— Джихан узнает. Она говорит, что каждая частичка его тела исполнена чистой боли.

— Черт тебя побери! Когда я видел его прошлой ночью, он не страдал от боли, — в ярости ударил кулаком по столу Молин. — Если Роксана не завладела разумом Нико, значит, он сам призывает ее в своих снах. У нас может возникнуть серьезная проблема.

— Я сойду в Ад, чтобы избавить его от Роксаны, — заключил Темпус, поднимаясь со стула.

— Роксана не в Аду — она в самом Нико, в его снах, его вожделениях. Риддлер, он призывает ее к себе.

— Над ним властвует проклятье.

— Какое проклятье: твое, его или ее? Разве тебе не приходило в голову, что Нико любит эту сучку-ведьму сильнее, чем тебя.

— Достаточно, что он вообще меня любит.

— Очень удобная позиция, Риддлер. Этот истекающий маат адепт бандаранской магии навлек на мир смуту лишь потому, что имел несчастье обожать тебя. Может, ты еще скажешь, что и Вашанка удалился потому, что тебя любил.

— Ладно, — прогремел Темпус, но снова уселся в кресло, — мое проклятье распространяется только на тех, кого люблю я. Тебя устраивает такой ответ?

— По крайней мере, я в безопасности, — улыбнулся Факельщик.

— Жрец, не играй со мной. Ты не в моей команде.

— А я и не играю с тобой, я пытаюсь помочь тебе. Сколько лет ты день за днем вбиваешь это себе в голову? Ты что, и впрямь считаешь себя пупом земли? Твое единственное проклятье заключается в твоей гордыне, в том, что ты веришь, будто отвечаешь за все.

Всякий в империи Рэнке знал, что насмехаться над обетом Темпуса означает немедленную смерть, но сегодня подобное заявление жреца заставило бессмертного наемника лишь разразиться возмущенным бормотанием по поводу чародеев, любви и прочих вещей, недоступных пониманию обычных, не связанных проклятием людей.

— Риддлер, позволь мне сказать тебе, как вижу проблему я. На мой взгляд, проклятье — только угроза, потенциальная угроза. Ни один чародей, больше того, ни один бог не сможет проклясть человека, если тот не поверит в проклятье. Темпус Тейлз, все очень просто. Ты сам посчитал проклятье какого-то захудалого мага за пророчество, и сам отказался от любви во всех ее проявлениях.

Шок начал проходить. Темпус подобрался, на его лице отразилось неудовольствие. Молин качнулся на стуле так, что передние ножки оторвались от земли, и прислонился спиной к рабочему столу, приняв позу настолько беззащитную, что она странным образом казалась несокрушимой.

— Кстати говоря, — дружелюбно заметил жрец, — наше с тобой давнее знакомство убедило меня в том, что твое проклятье существует только в твоей собственной голове. Просто дурная привычка. Он говорит, что ты способен спать, как ребенок, стоит тебе этого захотеть.

— Кто говорит?

— Отец Джихан, Буреносец, — ответил Молин с улыбкой.

— Ты? Ты и Буреносец?

— Ты ошарашен? — Жрец вернул стул в нормальное положение. — В каком-то смысле мы оба приемыши, и я… — Молин чуть запнулся, стараясь подобрать нужные слова, — ощущаю это с завидным постоянством. Вот это и впрямь проклятье. Наш первопредок по уши влюблен в богиню-мать бейсибцев, вот только они никак не могут сойтись головами, ногами или какими там еще частями тела.

— Факельщик, ты уводишь меня от сути дела, — предупредил Темпус, но силы в его голосе не ощущалось. — Империя возрождается, возвращается Вашанка, — заметил он скорее с надеждой, чем с уверенностью.

Молин поцокал языком, будто говорил с ребенком.

— Риддлер, раскрой глаза. Сколь бы невероятно это ни звучало, но будущее здесь, в Санктуарии. Здесь восстанет империя, а с ней и бог войны, но это будет не Рэнке и не Вашанка. Я мыслю, что ты прибыл сюда затем, чтобы удержать в повиновении город до прихода императорского корабля. Я делаю тебе контрпредложение: выкажи верность своему сыну тем, что оставишь Брахиса, Терона и всю Рэнке живыми только до тех пор, пока Санктуарии не окажется в состоянии помериться с ним силой.

— Жрец, твои кишки намотают на перекладину, — прошипел Темпус, направляясь к двери.

— Поразмысли над этим, Риддлер, ложись спать с этой мыслью. Ты нуждаешься в отдыхе.

Великан ничего не ответил и растворился в сгустившемся за дверью кабинета сумраке. Если его удастся привлечь, триумф Детей Бури станет окончательным. Есть веши, которые неведомы даже Верховному богу войны, усмехнулся Молин, закрывая окно. Но насчет Темпуса он, пожалуй, был прав.

***

— Я говорю тебе — она сошла с ума. Она потеряла власть и собирает теперь своих мертвецов, но у нее это плохо получается.

Во время разговора молодой человек крепко сцепил руки. Слова клокотали в его горле и рвались наружу. Он пребывал в постоянном возбуждении от боли и хронического пьянства, а перегар от его дыхания даже в холодном сыром воздухе был столь силен, что мог опьянить и абсолютно трезвого человека. Для своих целей обе ведьмы использовали трупы, которые гораздо лучше выглядели и не так дурно пахли, а ведь Мор-ам пока что числился среди живых.

— О-она п-п-потеряла с-силу. О-она и-ищет к-кого-нибудь у-у-у… — Мор-ам поперхнулся и отчаянно закашлялся.

Уэлгрин вздохнул, нацедил немного дешевого вина и передал пьянице. В этом портовом городе, известном своим отчаянием и нищетой, бывший член ястребиных масок прошел уже все круги ада. Трясущимися руками Мор-ам поднес кружку к губам, и струйка слюны потекла из его обезображенного рта. Начальник гарнизона отвернулся, сделав вид, что ничего не заметил.

— Ты имеешь в виду Ишад? — спросил он, когда тот допил вино.

— Сех! — пробормотал Мор-ам нисийское ругательство и распрямил спину. Взгляд пьяницы стал более осмысленным. — Только не произносите вслух это имя. О-она ищет к-кого-нибудь у-у-убить, кого-нибудь с-сильного. Я м-могу узнать его им-мя.

Уэлгрин ничего не ответил.

— В д-доме м-м-моей сестры я в-видел ее в-вместе с Т-Темпусом. О-она б-была в гневе.

Уэлгрин посмотрел на звезды над головой.

Мор-ам снова схватил чашу и, запрокинув голову, жадно припал к ее краю. Послышалось громкое бульканье. Доносчик изо всех сил пытался сохранить ясность речи.

— Я знаю и другое: она ищет ведьму. Теперь она добралась до власти и редко глядит под ноги. Я могу проследить за ней; она мне доверяет.

Во дворец проследовала отара белых бейсибских овец. Над крышами послышался крик сокола, и стайка птичек порхнула к гавани. Уэлгрин наблюдал за их полетом, а Мор-ам рванулся, пытаясь поймать ладонь капитана своими влажными и скользкими руками.

Послышался его быстрый лихорадочный шепот:

— М-Мория изменилась. О-о-обзавелась д-друзьями, к-которые ей не д-д-друзья. М-мертвецы в д-доме П-Пе-леса, к-к-которым самое место в Аду. 3-завела л-л-любов-ника. М-Мория в-воровка, а он ч-ч-чародей, п-пожалуй, п-посильнее Ее. О-она расскажет, ч-ч-что…

Капитан отдернул руку и резко свистнул. На пороге из темноты возникла грузная фигура часового.

— Во дворец его, — приказал Уэлгрин, достал кусок материи из мешка на полу и тщательно вытер руки.

— О-о-она узнает. Когда я н-не в-вернусь, она будет меня искать. — Голос бывшего бандита стал звонким от отчаяния. — Ты сказал золото, ты сказал: золото за информацию.

— Но не за предательство собственной сестры. Парень, тебе бы уже пора было изучить меня, — холодно ответил Уэлгрин. — Во дворец, — повторил он, и в комнату вошел второй солдат, чтобы поручение было исполнено тихо.

Уэлгрин швырнул кружку Мор-ама в одну из мусорных куч, которые тут и там лежали в этом сгоревшем, лишенном крыши складе. Вот до чего дошло: солдаты Рэнке держали оборону в руинах, выслушивали сплетни городского отребья и разговаривали с нежитью. Из столицы в Санктуарий направлялась царственная процессия, и Уэлгрин получил приказ поддерживать спокойствие в городе и, помимо этого, внимательно прислушиваться ко всем сплетням про нисийскую ведьму. Положив ладонь на рукоять меча, воин стал ждать следующего посетителя.

— Знаешь, а возможно, он прав, — послышался голос из темноты.

Через дыру в стене проехал вооруженный всадник. Голову воина окутывал колышущийся туман, а лошадь холодом и сиянием напоминала мраморную статую. Уэлгрин привстал, не снимая руки с эфеса.

— Стой, где стоишь, — скомандовал незнакомец, спрыгивая на землю. — Ходит слух, что ты готов выслушать всякого, даже другого ранканского воина. — Голос был человеческим, вот только его фыркающая лошадь в неровном свете тлеющего костра не оставляла на земле тени.

— Страт? — спросил Уэлгрин, и кивок подтвердил его догадку. — Вот уж не думал, что ты объявишься в городе в эти дни.

Послышался соколиный крик. Мужчины глянули вверх, через обуглившиеся перекрытия, но в ночном небе было пусто.

— Прошлой ночью я был там, на банкете в доме Мории. — Стратон отбросил в сторону бочонок, на котором сидел Мор-ам, и выбрал себе другой из кучи мусора. — Здесь неопасно? — поинтересовался он, обводя взглядом полуразрушенные стены.

— Это моя штаб-квартира.

— Его стоило выслушать, — заметил Страт, махнув рукой в сторону тропинки. Узлгрин качнул головой.

— Он пьян, испуган и готов заложить даже тех, кто помогает ему. Меня не интересует то, что он хочет продать.

— Ты заметил, что он чего-то до смерти боится? Я бы сказал, что ему ведомо нечто, страх перед чем не заглушить дешевым вином. Я видел изменившийся облик Мории на днях, и это не дело рук Ишад. Я поговорю с ним и выясню, в чем дело.

О Страте поговаривали, что он живет с некроманткой, так же, как, впрочем, и обратное. Но факт оставался фактом, он знал окружение Ишад, как никто другой, и выступал посредником в отношениях пасынков с ведьмой. А кроме того, ему не было равных в умении вызвать человека на разговор и оценить важность полученной информации.

— Я сам еще раз поговорю с ним, — пообещал Уэлгрин, жалея, что ему недостает умения убеждать, присущего Молину. В ответ Стратон молча улыбнулся, и от его улыбки у Уэлгрина взмокла спина. Поразмыслив над причинами, которые привели сюда всадника, Уэлгрин вновь прислушался к одинокому крику сокола и решился нарушить принятые условности:

— Страт, ты пришел сюда не затем, чтобы помочь мне разобраться с этим опустившимся бандитом, мне ведомо также, что пасынку небезопасно появляться к востоку от Прецессионных врат. Что привело тебя ко мне?

— Есть разговор насчет Джабала — предводителя масок. — Ради вящего эффекта Стратон выдержал паузу, откусил кусок ногтя и плюнул в темноту. — Мы с ним договорились, и я хочу, чтобы ты и твои люди придерживались нашего соглашения.

Уэлгрин поморщился:

— Воин, я думал, ты принес с собой лучшие вести. Джабал, заключил договор с пасынками?!

— Со мной, — процедил сквозь сжатые губы Страт. — Ради мира и спокойствия, ради поддержания безопасности в Санктуарии на время визита имперского руководства. Теперь НФОС окажется под двойным ударом, и мы покончим с ним раз и навсегда. Для тебя должно быть честью, что мне в голову пришла мысль привлечь твой отряд к сотрудничеству с нами.

— Какому еще сотрудничеству? — взорвался Уэлгрин. — Это что, мы занимаемся рэкетом и терроризируем купцов? Разве это мы перевернули город вверх дном? Это что, мы виноваты в том, что илсиги едва не ведут против нас войну? Ты решил покончить с НФОС, но его бы и не было, если бы не этот чертов Третий отряд. Да не будь тебя и твоих спутников, отряд тоже никогда не появился бы в Санктуарии. От тебя и твоих идей у меня голова идет кругом.

Стратон закаменел в молчании. Между призванными на службу империи регулярными солдатами и элитными подразделениями, подобными пасынкам или церберам, которых интересовало только золото, никогда не было большой любви. И в отношениях между занимавшими положение командиров Стратоном и Уэлгрином, а именно им поручили поддерживать мир в Санктуарии, это ощущалось особенно остро.

Уэлгрин, который большую часть своей жизни слепо преклонялся перед личностями типа Страта, Критиаса и даже Темпуса, ждал, что Страт взорвется, и не почувствовал никакого облегчения, когда после томительно долгих минут осознал, что положение пасынка, пожалуй, даже хуже, чем его.

— Хорошо, — нарушил молчание Уэлгрин, опустив руки на самодельный стол и заставляя себя смирить гнев, как поступал в таких случаях Молин. — Гарнизон поможет тебе. Что еще?

— Мы меняем правила игры, и некоторым это может не понравиться. НФОС собирается нажать на…

Уэлгрин поднес палец к губам, призывая к молчанию — крик сокола изменился.

— Траш? — сказал он спустя некоторое время в темноту.

— За ним следили, — послышался голос откуда-то из-за спины Уэлгрина. — Один на крыше, у него в руках такой лук, что стрелой из него можно проткнуть вас двоих. Чуть позже появился второй, у него оружия мы не приметили. Он заметил первого и теперь сшивается поблизости.

— Кто-нибудь из твоих дружков?

— Нет, я приехал один, — неуверенно заметил Стратон, заслышав в воздухе звук, похожий на свист стрелы.

— Уходим, — скомандовал Уэлгрин, отбрасывая бочонок в сторону.

Одному богу известно, кто мог следить за Стратоном, думал Уэлгрин, пригнувшись и нырнув в тень, где поджидал его Трашер. У каждого пасынка были враги в этой части города, а у Страта больше других. Возможно, даже такие, что готовы ради чести убедить его сражаться друг с другом.

Уэлгрин решил, что не время и дальше предаваться раздумьям, особенно сейчас, когда Трашер еле заметной тропкой вел его через груды мусора. Его люди патрулировали эти развалины и знали все безопасные проходы, так что Уэлгрину оставалось только идти вперед и надеяться, что здравомыслие Страта подскажет ему сделать то же самое. Трашер вывел их к близлежащим крышам как раз в тот момент, когда лучник спрыгнул вниз на грязную мостовую.

— Ты узнал его? — осведомился Уэлгрин, показывая на удаляющуюся тень.

— Крит.

— Брат охотится за братом. Не упустите второго, — крикнул Уэлгрин всем, кто мог его слышать. С Критом можно будет побеседовать и не вступая в схватку на крыше. Воин повернулся было, чтобы последовать за Трашером, но увидел, что Стратон стоит как вкопанный, с тех самых пор, как узнал своего некогда надежного партнера. — Стратон, сейчас не время терзать себя вопросами.

— Он пришел убить меня, — прошептал Стратон, наткнулся вдруг на кусок черепицы и едва не упал. Уэлгрин поддержал его за плечо.

— Не сейчас. Поспешим, пока мы не упустили и второго тоже.

Стратон покраснел и отбросил его руку.

Второй из филеров весьма неплохо ориентировался в Санктуарии и сейчас пытался укрыться в спасительном переплетении улочек Лабиринта. В лунном свете мелькнула прыгнувшая с крыши на крышу фигура, потом еще одна. Уэлгрин узнал в сгорбившемся силуэте второго Трашера.

— Такая акробатика не для нас, — заключил Уэлгрин, прикинув тяжесть доспехов, надетых на нем и на Страте. — Давай низом, это наш единственный шанс.

Воин первым рванулся через грязь и кучи мусора, время от времени поджидая Страта, чтобы совместными усилиями проломить преграждавшую им путь дверь или стену.

— Мы их потеряли, — пробормотал Стратон, когда они в щепки разнесли склизкие ворота и оказались на пустынной Дороге Ящериц.

Уэлгрин поднес руки ко рту и очень похоже закричал соколом.

— Зато неплохо размялись, — заметил он. — Хорошо бы промочить глотку.

Страт кивнул, как вдруг послышался ответный клекот и из трущоб позади появилась чья-то фигура.

— Капитан, мы поймали ее.

— Ее? — разом выдохнули оба преследователя.

***

Кама всматривалась в ночь из люка вонючей цистерны, предназначенной для сбора воды с крыш домов Лабиринта. Какое невезение: ведь еще пятнадцать шагов, и она растворилась бы в запутанных улочках Лабиринта. Оступиться на этом чертовом камешке и съехать вниз по дождевому желобу и впрямь было невезением, но только собственной глупостью можно объяснить незнание того, что желоб, мимо которого она проходила десятки раз, вел в цистерну. Аркан, который кинул на нее Трашер, не был бы препятствием, если бы Кама ценила гордость больше жизни и если бы колено не пострадало при падении, а руки не устали от тщетных попыток высвободиться самостоятельно.

Кама мужественно перенесла минуты, когда ее, точно снулую рыбу, вытащили из резервуара, зная, что худшее еще впереди.

— О боги, нет, — тихо выдохнул знакомый голос, — только не она…

Кама даже не глянула в ту сторону, а обратила свой взор на моложавого начальника гарнизона, который из преследователя превратился в спасителя.

— Ну, — осведомилась она, — вы довольны, или вам нужно оттащить меня во дворец?

Уэлгрин почувствовал ком в горле. Санктуарий был Санктуарием, и ему доводилось видеть женщин, одетых в черные мужские костюмы воров. У него в гарнизоне тоже была женщина-солдат, которую он сам принял на службу И которая была неукротима в бою, словно выросла в Лабиринте. Однако стоявшая перед ним молодая женщина в прилипшей к телу мокрой одежде, с длинными влажными волосами, которые веером разлетались вокруг ее лица, стоило только женщине вскинуть голову, являлась некогда мозговым центром Третьего отряда, а теперь НФОС. Хуже того, она была дочерью Темпуса.

— Кто тебя послал? — пробормотал он, интуитивно задав тот единственный вопрос, который поставил ее в такое же неловкое положение.

— Надеюсь, не твой… это не Темпус послал тебя? — вторил ему Страт, подходя ближе к свету только что зажженного факела.

Кама тряхнула головой, ничего не ответив Страту, и хранила молчание до тех пор, пока подошедший Трашер не заломил ей руку.

— Вы хотите, чтобы ваша рука зажила?

— Да… пустите меня…

— Траш, — подал голос Уэлгрин, чтобы удержать своего лейтенанта, но тот уже отпустил руку девушки и достал из подсумка кусок чистого полотна.

— Черт, неприятная рана.

Траш поднес факел, чтобы получше рассмотреть руку Камы. Собравшиеся во дворе воины невольно переглянулись. Кожа на ладони Камы была содрана и местами пробита грязными щепками от стенок цистерны. От таких ран люди не умирают, но рука теряет на время гибкость, что тоже было довольно плохо. Кама вздрогнула от прикосновения.

— Мадам, — Траш посмотрел Каме прямо в глаза, — у вас есть там хороший доктор? — Он повел плечом в сторону Лабиринта.

— Да уж не хуже тебя. Трашер расплылся в улыбке.

— Он хороший лекарь, — сказал Уэлгрин, — но то снадобье, которое он таскает с собой в подсумке, наверняка изготовили демоны.

— Мне его дала моя одноглазая бабушка… — объяснил Трашер, вылив на руку Камы немного бесцветной жидкости.

— Будет очень больно, — предупредил из темноты чей-то голос.

Но Кама уже знала это и так. Ее лицо побелело, вытянулось и оставалось таким до тех пор, пока Трашер накладывал девушке повязку. Кама вздохнула с облегчением, когда Страт поддержал ее под руку.

— Почему? — спросил Страт так тихо, что Уэлгрин скорее почувствовал его вопрос, нежели расслышал.

— Отправляйтесь в казарму, — скомандовал Уэлгрин своим людям. — Мы сами проводим даму. — Он поймал и выдержал взгляд Страта. — Есть предложение распить кувшинчик вина, — предложил Уэлгрин, когда его люди ушли.

Они медленно двинулись к складу, возле которого Страт оставил свою лошадь.

— Я стала следить за Критом, — объяснила Кама, — когда увидела его с луком… действовал он по приказу или нет, сказать не могу. — Девушка умолкла и откинула с лица влажную прядь. — Во дворце никто ничего не понимает. Они не кажут носа на улицу и не знают, что происходит.

Каме, так же как всякому, кто провел зиму на улицах Санктуария, а не во дворце, столице или каком-то другом достаточно удаленном от войны месте, выпало на долю пройти через все круги ада. Уэлгрин понял, что девушка скорее доверится и станет другом любому, кто выдержал эти длинные, безумно холодные ночи на баррикадах, вне зависимости от того, под чьими знаменами он сражался, нежели человеку со стороны, пусть даже это ее собственный отец.

— Уж это точно, — согласился Уэлгрин, взяв Каму под руку так, чтобы перенести часть веса с ее искалеченного колена. — Идемте, есть один надежный человек, которому я доверился бы и на улицах города, и во дворце.

***

Молин Факельщик устало прислонился к распластавшей крылья горгулье. Закрыв глаза, он наслаждался нежным солнечным теплом. Крыша дворца выглядела пустынной, если не считать нескольких прачек. Жрец предпочел бы оказаться где-нибудь за городом, но зима в Санктуарии уступила место грязи, этому «пятому времени года», а Молин не считал себя способным прокладывать дорогу через распутицу, в которой тонули улицы и дворы.

Молин с методичностью автомата анализировал в уме недавние разговоры и слухи. Начальник гарнизона Уэлгрин начал подавать надежды, установив по собственной инициативе дружеские отношения со Стратоном и дочерью Темпуса Камой. Это была хорошая новость. Плохо было то, что отрезанный от Ишад и пасынков Стратон перенес свою деятельность на улицы и вступил в переговоры с Джабалом Для него не стало полной неожиданностью подтверждение того печального факта, что координатором операций НФОС являлась Кама. Темпус, чье поведение даже в самых благоприятных условиях предугадать было нелегко, может в ярости натворить немало бед, если вдруг узнает, что член его настоящей (или воображаемой) семьи выступил против него.

Допрошенный в гарнизоне пьяный бандит из числа масок рассказал им все, что знал об Ишад, хотя и немало приврал. Так же как Стратон, жрец отметил для себя тот факт, что в окружении Ишад есть амбициозный нисиец, способный превратить илсигскую дурнушку в даму полусвета из столицы. Молин знал, что Ишад отошла от колдовства, когда вернувшийся ворон не принес от нее вестей, и, если она вновь вернется к своим занятиям, ворон известит его об этом. Если же нет, Джихан сумеет защитить детей, Рэндал оборонит Сферу, а бесхозная магия уничтожит сама себя.

В целом Молин был доволен ходом событий. Боевые группировки, а именно пасынки, воины Джабала, Третий отряд и гарнизон поддерживали порядок в своих зонах влияния без открытого вмешательства со стороны дворца. Санктуарий получил передышку до тех пор, пока императорская делегация не покинет город. Лишь беспризорная магия и похождения Темпуса представляли собой проблему.

— Молин, господин мой, — вот вы где! Всегда бодрый голос принца Кадакитиса вынудил жреца оторваться от раздумий.

— Иногда, Молин, вас дьявольски трудно отыскать. Не вставайте, я сяду рядом.

— Я всего-навсего наслаждаюсь солнцем и тишиной.

— Я так и думал Мой господин, я в замешательстве.

Молин бросил последний взгляд на притихшую гавань и обратил все свое внимание на примостившегося рядом золотоволосого аристократа.

— Я к вашим услугам, мой принц.

— Роксана жива или умерла?

Молодой человек задал нелегкий вопрос.

— Неизвестно. Мы узнали бы, если б она умерла, поскольку душа, подобная ей, способна вызвать немалый шум, оказавшись в Аду. Но и среди живых ее тоже нет. Ведьма точно испарилась, и все же мы полагаем, что она скорее жива, нежели мертва, однако где-то укрылась так, что даже Джихан не может ее найти, хотя такое трудно вообразить. Возможно, она вселилась з Нико, хотя Пенорожденная и заверила нас, что узнала бы, если бы такое произошло.

— Ясно, — неуверенно кивнул принц. — А Дети Бури? Пока она не умрет окончательно или не вернется в мир живых, их состояние никак не изменится?

— Замечу лишь, что это не лучший способ выразить итог наших недельных споров, но думаю, что вы весьма четко обозначили суть.

— Мы не хотим, чтобы визитеры из столицы что-нибудь узнали о ней или о детях?

— Полагаю, ситуацию можно обрисовать так: какой бы хаос ни вызвала ведьма сама по себе, ситуация станет неизмеримо хуже, если это произойдет на глазах одного из тех, кого вы назвали «визитером из столицы».

— А поскольку мы не знаем ни где она находится, ни что собирается делать, то мы пытаемся оградить себя от любой случайности и теряем доверие друг к другу. Это стало уже обычным делом, хотя, конечно, нас с вами это не касается

Молин невольно улыбнулся. Под внешней беззаботностью принца таились немалый ум, здравомыслие и умение руководить.

— Естественно, — согласился жрец.

— Тогда я считаю, что мы допустили ошибку. Мы изрядно облегчили ведьме жизнь, посчитав, что она сейчас где-то что-то злоумышляет.

— У вас есть другие предложения?

— Нет, — засмеялся юноша. — Я не делаю предложений подобного рода, но на вашем месте предложил бы не искать, как от нее защититься, а устроить ловушку, введя. ее в искушение, перед которым ей не устоять.

— И какое искушение предложили бы вы на моем месте?

— Детей.

— Ну уж нет, — усмехнулся жрец, восприняв слова принца вполне серьезно, предложение заставляло поразмыслить над возможностью повлиять на Темпуса и магию. — Джихан не поддержит такую идею.

Принц со вздохом поднялся на ноги.

— Я не подумал о ней. Но в принципе ведь это хорошая идея?

Молин великодушно кивнул:

— Прекрасная.

— Поразмыслите над моими словами. Мой отец как-то заметил, что его работа заключается не в поиске решений, но в том, чтобы вдохновлять других людей искать решения.

Молин проводил взглядом принца, который по пути к лестнице раскланивался то с одной, то с другой группой придворных. Кадакитис вырос среди слуг и всегда пользовался их расположением и доверием большим, нежели этого можно было ожидать от потомственного аристократа. Объединив чернь, он может стать лидером, в котором нуждаются и Санктуарий, и империя.

Молин подождал, пока принц не скрылся из виду, и тихо направился к другой лестнице, чтобы пройти в илсигскую опочивальню и поделиться идеями принца и своими мыслями с человеком, который сможет воплотить их в жизнь наилучшим образом.

Когда стражник-бейсибец объявил о прибытии жреца, Джихан купала Гискураса. С неудовольствием передав няньке спокойного мальчика, она направилась к двери широкой, размашистой поступью женщины, в жизни не носившей ничего более удобного, чем туника с нашитыми на нее стальными пластинками. Ее стихией была вода, и от водяных брызг Джихан светилась.

На миг Молин забыл, что перед ним Пенорожденная, памятуя лишь о том, что вот уже больше месяца, как он расстался с супругой. Его всегда влекло к женщинам значительно более чувственно грубым, нежели он мог сыскать в высшем свете. Но стоило Джихан пристально посмотреть на жреца, как по телу мужчины пробежал холодок и возникшее было влечение исчезло без следа.

— Я ждала тебя, — заметила та, делая шаг к двери и приглашая Молина войти.

— Еще несколько мгновений назад я и не подозревал, что направлю свои стопы сюда, — заметил жрец, целуя руку Джихан, точно она была ранканской аристократкой.

Джихан пожала плечами:

— Я могу это чувствовать, вот и все. Все эти людские развалины, — она махнула рукой в направлении города, — на самом деле не живут, а вот ты — жив и представляешь для меня интерес. — Джихан взяла Гискураса из рук бейсибки и принялась с удовольствием купать его. — Мне нравятся интересные…

Пенорожденная умолкла, а Молин проследил направление ее взгляда. Маленькая храмовая танцовщица Сейлалха, мать безжизненного ребенка на руках Джихан, с предельным вниманием утирала пот со лба Нико, которого все еще лихорадило.

— Не касайся этой повязки!

Сейлалха повернулась, встретившись взглядом с Джихан. До того, как стать матерью наследника Вашанки (так считали), женщина жила замкнутым миром рабыни-танцовщицы, обучаемой и во всем контролируемой сердитыми немыми женщинами, отвергнутыми Вашанкой, а потому ей редко требовались слова, чтобы выразить свои чувства. Отвесив подчеркнуто вежливый поклон, она бросила долгий взгляд на покоившегося в объятиях Джихан сына и вернулась к своему занятию. Джихан трясло.

— Что ты сказала? — осведомился Молин, стремясь изменить ход мыслей вот-вот готового взорваться создания, которое в одно и то же время было первородным божеством и избалованным подростком.

— Сказала? — Джихан горящими глазами уставилась на жреца.

Не обладай она властью заморозить его душу прямо в детской, Молин громко рассмеялся бы. Джихан не выносила, если кто-либо обладал тем, что хотела иметь она сама, вдобавок желая больше, чем полагалось даже богине.

— Мне нужен твой совет, — заговорил жрец, привлекая внимание богини намеренной ложью. — Я думаю, нам следует перехватить у Роксаны инициативу, пока из Рэнке не прибыли наши высокие гости. Как ты считаешь, мы сможем придумать приманку, чтобы поставить на нее ловушку — с твоей помощью, разумеется?

— Только не детей, — отрезала Джихан, прижимая к груди мокрого ребенка.

— Нет, я думаю, у нас есть нечто более заманчивое. Мы можем оставить Сферу Могущества якобы без присмотра.

Джихан слегка ослабила хватку, которой держала Гискураса, и на ее губах заиграла улыбка, свидетельствующая о том, что она заинтригована.

— Что мне надо сделать? — спросила она, не думая больше ни о детях, ни о людях, но лишь о возможности снова сразиться с Роксаной.

— Во-первых, убедить Темпуса, что это неплохая идея: притвориться, что мы ошиблись со Сферой. Предложить ему решить внутренние проблемы пасынков, дав им возможность доказать себе и всем, что Роксана мертва и лишилась своего могущества.

— Убедить Темпуса? Да он больше времени проводит со своими лошадьми, нежели с пасынками или со мной. Мне хотелось бы не только побеседовать с Темпусом. — При упоминании имени человека, который по повелению Буреносца стал ее любовником, спутником и телохранителем на время пребывания среди смертных, улыбка Джихан стала шире. — Мы вдвоем возьмем Сферу, и ведьма…

Молин почувствовал, как по спине потек пот. Джихан ухватилась за его предложение, расцвечивая его мысли своим собственным, недоступным простому смертному пониманием. Если он не вернет планы Джихан под контроль, может случиться большая беда.

— Подумайте о детях, моя дорогая, — молвил он самым повелительным и убедительным голосом, на который только был способен. — Вы не можете оставить их, даже ради операции по уничтожению нисийской ведьмы.

Джихан вздохнула.

— Я не могу их оставить, — кивнула она, рассеянно теребя золотые кудри Гискураса. — Мне надлежит отказаться от этой мысли. — Закрыв глаза, Пенорожденная направила божественное стремление против свободной воли смертного и решительно повела плечами. — Мне еще столькому нужно научиться, — призналась она, — даже дети и те знают больше меня.

— Когда Дети Бури поправятся, ты отправишься с ними в Бандару и познаешь все, что знают они, но сейчас только ты можешь почувствовать Роксану под любой из личин. Темпус придумает для нее ловушку, но только тебе будет ведомо, когда она туда попадет.

Лицо Джихан просияло, и Молин едва не преисполнился сочувствием к Темпусу. Перед наемником не было выбора, кроме как сплотить ряды пасынков и проработать план действий, необходимый, чтобы вытащить Роксану из ее укрытия, ибо любой, пусть даже и бессмертный, против энтузиазма Джихан был бессилен. Жрец расслабился, как вдруг уголком глаза заметил шевеление в углу. Нико вырвался из нежных рук Сейлалхи и уставился в никуда свободным от повязки глазом. Услышал ли он упоминание о Бандаре или же… Молин тряхнул головой, предпочитая не думать о другой причине.

***

Протянутая из темноты рука стальной хваткой сжала плечо Молина, и тот смог вырваться из объятий нападавшего, лишь упав в грязь и перекатившись через себя. Поспешно вскочив, жрец вытащил из ножен под сутаной кинжал и быстро огляделся. Узнав темный силуэт, Молин спрятал кинжал в рукаве: нечего было и думать выступить с таким оружием против Темпуса.

— Я уже сыт по горло твоими интригами, Факельщик. — Гигант сделал шаг навстречу Молину. Рванувшись вперед, наемник обеими руками взял жреца за шиворот и прижал его к мокрым кирпичам стены дворца. — Я тебя уже предупреждал: есть вещи, которые выше твоего разумения.

— О чем ты говоришь? Ты предупреждал меня о том, что вовлечен в столичную политику, которая к этому городу не имеет никакого касательства? Ты хочешь, чтобы в Санктуарии было тихо, когда сюда прибудет твой венценосный узурпатор, но что ты для этого сделал? Ты неплохо начал, лишив Роксану Сферы Могущества и заставив ее исчезнуть, но на этом закончил. — Голос Молина прервался, поскольку Темпус с силой надавил ему на грудь, но мужество жрецу не изменило.

— На улицах будет тихо, я уже позаботился об этом.

— Об этом позаботился Стратон. Но как можно доверять поступкам человека, который полагает, что ты, Риддлер, приказал его напарнику покончить с ним?

Темпус еще раз яростно потряс жреца, а затем позволил тому занять более удобное положение.

— Но план, предложенный Джихан, — плод твоего ума. Молин, использовать ее против меня таким образом — низость. У нас у всех есть слабые места, но сейчас не время разбрасывать силы.

— Риддлер, я осадный инженер, моя работа возводить и рушить стены. Даже наш златовласый повеса Кадакитис заметил, насколько предсказуемыми стали наши действия. У меня есть идея, как заманить ведьму в ловушку, но я не собираюсь реализовывать ее. Я надеялся, что Джихан повлияет на тебя и у тебя родится лучший план.

— А если нет?

— Я сожгу портрет, исполненный маленьким ил сигом, где изображены Роксана, Нико и ты.

— Клянусь плотью Вашанки! Факельщик, ты что, и впрямь ничего не боишься? Об этом стоит поразмыслить. Где ты сейчас держишь картину? По-прежнему во дворце? — Темпус намного осторожнее взял Молина за руку и повел жреца к Западным вратам дворца.

— Она там, где и была всегда, Риддлер, — ответил Молин, высвобождая руку. — Не думай, впрочем, что если ты увидишь ее, то сможешь достать. Рэндал научил меня налагать чары обмана зрения.

Собеседники в молчании прошли через ворота, но не потому, что между ними висело густое, как утренний туман, напряжение, а потому, что стены дворца имели свои уши, от которых ничего нельзя было скрыть. Темпус пошел чуть впереди, и они, миновав лучшую часть города, направились в Лабиринт — в «Распутный Единорог», где, как бы невероятно это ни звучало, их разговор никто не стал бы подслушивать.

— Жрец, на твоем месте я оставил бы картину там, где ты ее держишь, — предупредил Темпус, делая трактирщику заказ.

— Конечно, было бы лучше, если бы рыжий художник нарисовал более простую картину. Похоже, у него проблемы не только с начинающими оживать предметами. Он знать не знает, что произойдет, если его творение прекратит существование.

Молин глянул на недавно обновленную часть стены, без следов копоти, различных надписей и дырок от метательных ножей. Некогда Дало нарисовал здесь душу таверны, и немало людей погибло, прежде чем та нашла себе отдохновение. Собеседники размышляли о непредсказуемом искусстве художника, как вдруг на стол между ними легла серая волосатая рука.

— Хорошее пиво, особое пиво для господ, — заметил с улыбкой огненно-рыжий половой, обнажив гнилые и с виду не совсем человеческие зубы.

Темпус замер, но Молин, не потеряв самообладания, взял кружки.

— Похоже, демон. Вот уже чего никак не ожидал бы Брахис со всем его окружением, доведись ему попасть сюда. Если нам повезет, то и пиво окажется приличным, — заметил Молин и отпил немного горького пива.

— Ее демон, — ответил Темпус, закрыв на миг лицо ладонями. — И никто этого не замечает. Демон Роксаны разносит в «Единороге» пиво, и всем на это плевать.

— Это живой демон, мой друг. Ты отсутствовал слишком долго. В этой части города быть живым — единственная значимая вещь.

Темпус вздохнул. Осушив кружку, он подал знак принести еще. Глядя Риддлеру в глаза, Молин заметил, что они налиты кровью, а кожа вокруг от смертельной усталости пошла морщинками.

— За это мне тоже следовало бы с тобой покончить, — заметил Темпус, потирая глаза, отчего те покраснели еще больше.

— Один чародей — мой двоюродный брат Ашкелон, Повелитель Грез, превзошел самого себя на Мужском Фестивале, как ты, наверное, слышал, и был отправлен в изгнание в Меридиан силами еще более могучими. Раньше он не беспокоил меня, но теперь, благодаря тебе, он всегда присутствует в моих мыслях, ожидая случая посетить мои сны.

— Риддлер, он присутствует в снах любого человека, и ничего ужасного в этом нет.

— Но только не для меня, черт побери! — Темпус взял у демона вторую кружку и осушил ее столь же стремительно, как и первую.

— Еще пива? Еще хорошего пива для господина? — осведомился демон. — Снэппер Джо принесет господину хорошего пива. Снэппер Джо помнит господина-солдата. Госпожа сделала так, чтобы Джо всегда помнил… Темпус.

Темпус схватил демона за глотку, а Молин положил ладонь на рукоять длинного, зловещего вида кинжала. Демон улыбнулся в ответ, напряг мускулы на скользкой шее и вырвался.

— И где же твоя Госпожа'1 — осведомился Темпус, вытирая руки.

Существо пожало плечами и закатило глаза.

— Не знаю, — послышалось в ответ. — Джо искал ее. Красивая темноволосая госпожа попросила Джо поискать его Госпожу.

— Ну и как, Снэппер Джо нашел Госпожу? — спросил Молин.

— Нет, не нашел. Искал везде, искал в самом Аду. Нет Госпожи! Снэппер Джо свободен!

Мысль о свободе переполняла его. Обхватив себя руками и подпрыгивая от радости, демон рванулся к стойке, провожаемый взглядами собеседников.

— Если верить ему, она не умерла, — признал Темпус. — Если демону вообще можно верить, — поправился он. — Факельщик, я поговорю об этом с Нико. Он утверждает, что свободен от нее, свободен так, как не был свободен все предыдущие годы. От Роксаны ничего не осталось, кроме памяти и дурных привычек.

Теперь уже пришла очередь Молина закрыть лицо руками.

— И Нико, и демон — оба свободны от Роксаны. Риддлер, я верю демону. Он говорит, что Ишад посылала его в Ад искать Роксану, и он ее там не нашел. Теперь что касается Нико. Уверен, он сообщил тебе не только о том, что свободен от Роксаны, но и то, что все наши предосторожности были излишни, и сказал, что сам позаботится о Детях Бури.

— Хорошо, Факельщик. Мы сообщим Нико, что переводим Сферу и детей в другое место, и понаблюдаем за ним. Мы даже организуем небольшое шествие в одно из городских поместий, но, Факельщик, именем Энлиля, Вашанки, Буреносца, любого бога войны уверяю тебя, что ты не прав. Нико свободен от нее, и она для него теперь не более чем ночной кошмар. Возможно, есть еще кто-то, кто охотится за детьми или Сферой, но это не Роксана, и Нико тут ни при чем.

Ловушку Темпус решил устроить ночью в ближайшее полнолуние. Уэлгрин смог только выдавить из себя набор непереводимых слов, когда половину гарнизона сняли для того, чтобы отчистить добела годами нечищеную крышу и подготовить надлежащим образом поместье к северу от городской стены для тех, кого Темпус называл своим «слабым местом». Его немой протест перешел в красноречивую тираду, когда к полудню назначенного дня стало ясно, что весь их хитроумный план оказался расстроен привычным для Санктуария этого времени года трехдневным ливнем.

Дворцовая площадь превратилась в хлюпающее месиво, в котором уже завязли три могучих лошади, а по другим улицам вообще проще было пуститься вплавь. Казалось практически невозможным дотащить повозку до ворот поместья, стоявшего на вершине холма. Уэлгрин не преминул сообщить об этом Критиасу, когда они оба, на-. кинув кожаные плащи, дружно месили грязь на плацу.

— Он сказал, возьми быков, — равнодушно ответил Крит.

— И где я найду столько быков до захода солнца?

— Они уже на пути сюда.

— Но кто будет ими править? Он подумал об этом? Надеюсь, ты понимаешь, что быки это не лошади.

— Думай сам.

— Критиас, какого черта?

Переругиваясь, воины дошли до ворот, где земля была более твердой и вода бежала аккуратными ручьями, которые можно было вполне легко обходить. Критиас снял с себя блестящий от воды шлем и потряс его.

— Послушай, парень, — сказал он, пристегивая его к поясу, — не я издаю приказы. Приказ поступил от Риддлера и вашего Факельщика, так что, когда быков пригонят сюда, запряги их в повозку и направь к поместью. Если эти, — Критиас ткнул пальцем в сторону дворца, — близки к богам, то все, так или иначе, пойдет по плану. Если же нет, то, будь ты хоть лучшим погонщиком быков в мире, ни на йоту ничего не изменится.

Вот почему через несколько часов после того, как сгустилась ночь, Уэлгрин все в том же кожаном костюме стоял позади запряженных в карету быков. По скользким ступеням медленно шагал Рэндал, держа под мышкой небольшой сверток, в котором лежала нисийская Сфера Могущества. На маге был старомодный длинный плащ, который стеснял и без того напряженное тело волшебника. Темпус непривычно переминался с ноги на ногу у каменного парапета, держа в каждой руке по ребенку.

— Где-то здесь, — заверил их Рэндал, оглядываясь на огонь факела, и в этот самый момент удача изменила ему. Маг потерял равновесие и просто съехал вниз по последним трем ступенькам.

В Санктуарии всякий человек, будь то живой или нежить, не мог не слышать рассказ-другой о ведьминых Сферах. Бросив факел, Уэлгрин ринулся было к свертку, но его усилия оказались напрасны, поскольку сверток повис в воздухе и висел там до тех пор, пока Рэндал не восстановил равновесие и не привлек Сферу к себе. Это действие не осталось незамеченным ни для Уэлгрина, ни для любого из десятка солдат, сопровождавших процессию, как не укрылось и от глаз Темпуса, который спустился вслед за Рэндалом и положил тихих, неподвижных детей в карету.

Командир наемников и чародей о чем-то пошептались. Шум дождя скрыл от Уэлгрина суть их диалога. Захлопнув дверцу, Темпус подошел к нему.

— Ты знаешь дорогу? — осведомился наемник. Капитан кивнул.

— Тогда никуда с нее не сворачивай. Рэндал сумеет позаботиться о колдовских чарах, но лучше держись в поле зрения дозорных, вдруг тебе понадобится защита от вещей более материальных.

Подчинившись судьбе, Уэлгрин взял со скамьи длинный кнут и хлестнул быков Карета двинулась, и Темпус поспешно отскочил в сторону. Ни удил, ни стремени на животных не было, и те повиновались только ударам кнута и крику возницы. Уэлгрин пришел к выводу, что сумеет править быками с козел, но так получилось, что он оказался весь в грязи еще до того, как они выбрались из Главных врат на практически пустынную улицу Красных Фонарей.

— Мы доберемся туда не раньше рассвета, — выругался Уэлгрин, когда один из быков остановился, чтобы добавить свое дерьмо к уличным нечистотам.

Но вот массивные, высотой в человеческий рост колеса кареты вновь двинулись сквозь месиво, быки были настолько же медлительны и глупы, насколько сильны. Когда процессия миновала последний из огромных, окруженных каменными стенами домов терпимости, к ней присоединились Стратон и еще двое пасынков. Страт подвесил на длинную пику фонарь и двинулся рядом с каретой, а Уэлгрин крепко держался за не слишком прочное сиденье козел, опасаясь предательски хлюпающей лужи.

Факелы довольно быстро погасли, и всадникам пришлось еще тяжелее, чем Уэлгрину и его команде. Пристально наблюдая за дорогой, воин уже сбился со счета, сколько блокпостов и дозорных миновали они по пути. Неожиданно процессия сделала остановку, когда впереди послышались звуки, значительно более громкие, чем шум дождя, однако это оказалась всего лишь семейка полудиких свиней. Все нервно рассмеялись, и Уэлгрин снова ударил быков кнутом. В другой раз Страт заметил во тьме некую тень, но это оказался всего-навсего дозорный, нарушивший маскировку.

Дотащив повозку до ведущей в поместье каменной дороги, быки внезапно заревели и повалились на колени. Бросив вожжи, Уэлгрин рванулся к карете, где был закреплен его меч. От металлического звона, который с нечеловеческой силой зазвучал в ушах людей и животных, лошади в панике прянули назад, падая в грязь на скользких камнях.

— Да сделай же что-нибудь1 — простонал Уэлгрин пассажиру, вытягивая меч из ножен. В ответ на касание руки энлибарская сталь ответила снопом зеленых искр, звон в его ушах прекратился. — Останови ее, Рэндал!

— Там никого нет, — ответил маг, высовываясь из открытого окошка. Его старинная кольчуга отливала зеленым, так же как меч Уэлгрина,

— Голову даю на отсечение, она там!

Уэлгрин снова забрался на козлы. Благодаря Страту, эскорт не попал в грязь, под предводительством его жеребца лошади ринулись прямо на залитые водой луга, окружавшие поместье. Одна из лошадей, Уэлгрин не смог определить какая, ржала громче других. По-видимому, она сломала ногу. Воин почувствовал, как внутри его поднимается страх, лишь отчасти имеющий отношение к глухому гулу в голове.

Страт, точно на плацу в солнечный день, объехал кругом карету и пустил жеребца галопом к видневшимся неподалеку деревьям. Через несколько секунд маленький фонарь на пике исчез из виду.

— Вперед, на нас еще никто не напал, — прокричал Уэлгрин тем солдатам, которые также были вооружены клинками из энлибарской стали и усидели на конях при внезапном звуковом ударе. — Рэндал, сделай же что-нибудь — крикнул он магу, который снова исчез в темноте кареты. — Воспользуйся своей проклятой Сферой.

Звон прекратился так же внезапно, как и начался. Кони утихли и поднялись на ноги, за исключением одной только лошади. Один из воинов двинулся было сквозь грязь за факелом, но Уэлгрин приказал ему вернуться.

— Еще не все, — негромко предупредил он. — Рэндал?

Уэлгрин нагнулся к окошку, ожидая увидеть там совершающего магические пассы веснушчатого кудесника, но вместо этого уперся подбородком в шлем Рэндала.

— Неужели ты ничего не можешь сделать со своей Сферой? Ты хотя бы попытался защитить нас?

— Я сожалею, но у меня нет Сферы, — медленно ответил ему маг. — Да мы и не собирались перевозить ее или детей.

Уэлгрин ухватился за шлем и рывком поднял кудесника на ноги.

— Там кто-то есть, за нами наверняка наблюдают из поместья.

— Естественно, — вздохнул, высвобождаясь, Рэндал. — Но никакой магии.

— Так что же случилось? Неужели лошади сами по себе поддались панике, а быки надумали поваляться в грязи? И что, я сам вообразил пчелиный улей у себя в голове?

— Никто не говорит об этом, — донесся из темноты знакомый голос Молина. — Мы знаем о случившемся не более, чем ты. — Спрыгнув с лошади, жрец передал поводья одному из пяти всадников, сопровождавших его от поместья.

Пожалуй, в первый раз Уэлгрин не почувствовал облегчения от слов своего патрона. Его люди подверглись таинственной опасности, и вдобавок ко всему он потерял хорошую лошадь, которую будет теперь не так-то просто заменить. Поток жалоб и разного рода мыслей уже готов был пролиться на его спутников, как вдруг за деревьями заплясал неясный огонек.

— Страт? — крикнул Уэлгрин.

За шелестом моросящего дождя ответа он не услышал. Схватившись за мечи, воины молча ждали, пока жеребец подъедет к карете. В свете факелов показалось угрюмое лицо Страта.

— Хаут.

— Что?

— Хаут, — повторил Страт, швыряя на козлы клочок темной материи. — И кто-то еще, может, Мория, а может, нежить.

— Хаут? — высунул голову Рэндал. — Не может быть, ведь на нем знак Ишад. Я узнал бы…

— Я узнал его раньше тебя, — прервал того Страт, и его мнение никто не собирался оспаривать.

— Значит, Ишад? — нервно спросил Молин. Хотя некромантка и считалась меньшей по калибру ведьмой, но и она представляла собой такую силу, с которой не мог не считаться ни один человек, за исключением Стратона.

— Нет, Хаут. Это ему нужна Сфера, он желает стать Роксаной, Дэтеном или еще каким-нибудь проклятым чародеем. Можно увести нисийца от Стены Чародеев, но вытравить предательство из его крови нельзя.

Страт замолчал, а Молин ненадолго задумался.

— По крайней мере, это не Роксана. Темпус будет рад услышать это.

Начали появляться и другие группы, назначенные Темпусом для охраны кареты. Подъехал Крит с полудюжиной пасынков, которые или слышали обвинения Страта, или не испытывали желания встречаться взглядом со своим командиром. Сзади показался Третий отряд, по крайней мере, значительная его часть. Что бы ни думал Темпус по поводу этой операции, он позаботился о том, чтобы недостатка в людях не ощущалось.

— Полагаю, мы выяснили то, что хотели узнать, — заметил Молин, не забирая бразды правления у Страта, Крита и Уэлгрина, но лишив их необходимости решать, кто же здесь главный. — Рэндал, садись на лошадь, мы отправляемся во дворец. Там наверняка захотят узнать, что произошло. Стратон, тебе, пожалуй, следует присоединиться к нам, а остальные пасынки пускай помогут солдатам развернуть и препроводить во дворец карету. Что же касается вас, — кивнул жрец Криту и Уэлгрину, — решайте сами, понадобится ли вам помощь Третьего отряда. В дворцовых казармах воинов уже ждут бренди и жареное мясо, так что проследите, чтобы все участники операции, будь то солдаты или наемники, получили свою долю.

Молин подождал, пока Рэндал не уселся на приземистого конька, и лишь после этого двинул своего солового жеребца в сторону от собравшихся у повозки солдат. Крит отправился переговорить с Третьим отрядом, а Уэлгрин, к своему удивлению, обнаружил, что способен заставить быков развернуть карету. Несколько всадников из наемников отделились от отряда и поехали вслед за Стратом и Уэлгрином, в то время как остальные отправились обратно по Главной Дороге к местам своей дислокации в Низовье и рядом с Базаром.

Молин придержал солового, чтобы кавалькада уехала вперед. Все всадники были ранканцы, преданные тем или иным образом императору или оставшимся жрецам Вашанки, с которыми он больше не мог водить дружбу. Жрецу и так было неуютно с ними, а в данном случае воинов было слишком много.

Всадники уже отъехали от кареты на значительное расстояние, как вдруг Молин почувствовал первый всплеск божественного любопытства. Над горизонтом засверкали кроваво-красные зарницы, земля под копытами лошади содрогнулась, увлекая жреца от остальных. Несмотря на то, что он вымок до нитки, Молин почувствовал, как холодный неприятный пот проступил на лбу и потек струйками вниз по телу, к внезапно онемевшим коленям.

Буреносец.

Собрав в кулак всю свою волю и решимость, Молин медленно пошевелил пальцами ног, пытаясь пришпорить коня. Только не здесь, только не на этом насквозь пропитанном водой поле, где кругом люди Темпуса. Сердце жреца отчаянно билось, и он слышал, но не чувствовал, как болтающиеся поводья хлещут его по ботфортам.

Шаг, еще шаг. Самое долгое путешествие начинается с одного…

Красные зарницы уже достигли зенита. Молин ощутил, как замер в горле крик, когда бог потянулся, извлекая его разум и душу из тела.

— Буреносец, — только и смог вымолвить он, почти безгласный в этой бесформенной и грубой вселенной, где суждено ему было встретиться с могущественным Богом Бури.

— Ты дрожишь передо мной, маленький смертный? Рев шел со всех сторон, и Молин прекрасно знал, что он может быть еще более болезненным и громким.

— Только лишенный разума смертный не задрожит перед тобой, Буреносец.

— Лишенный разума смертный, ищущий, как бы обмануть меня? У меня нет времени тратить его на поиск глупых смертных.

В этой божественной вселенной, а может, внутри самого бога не было места тайным мыслям или словесной эквилибристике. Здесь царили лишь пустота да первородная, неоформленная власть самого Буреносца.

— Ты озабочен суждениями неверных мне. Тебе известно, что в сравнении со мной все боги бури не более чем тени, — так же, как и Вашанка был тенью, которую я обратил в ничто, так же, как и илсигский бог был тенью, про которую я забыл, и тот, кого они именуют «Отцом Энлилем», есть тень, которая никогда не падет на Санктуарий.

— Я не знал этого, Буреносец.

— Они знают это теперь! — Вселенная содрогалась от раскатов его голоса. — Я Бог Санктуария. До тех пор, пока дети не заявят свое право рождения, я их страж и страж Санктуария.

— Естественно, они боятся тебя. — Второе божество, женского рода, но не менее могущественное, проложило себе путь к эманации Буреносца и закружилось вокруг. — Смертные всего боятся. Они боятся женского божества больше, чем мужского бога, но больше всего они боятся безбожной женщины. Ты должен сообщить им, где отыскать ведьму, убившую моих змей.

Божества кружились друг вокруг друга, не сливаясь в одно. Молин знал, что присутствует на акте так называемого Запрещенного Брака, хотя между ними двумя и чувствовалось что-то подобное смертной привязанности, как, впрочем, и присущей бессмертным страсти. Он почувствовал очертания Буреносца, справа из красного тумана проступило существо с головой льва, орлиными крыльями и туловищем быка.

— Яне могу сказать тебе, где оно, — сообщило воплощение голосом одновременно и женским и мужским. — Есть вещи, запретные даже для меня. Демоны суть братья и сестры смертным, но к небожителям никакого отношения не имеют. У С'данзо большая часть правды, а остальная принадлежит нисийским ведьмам.

— Роксана поставила души детей против своей собственной. Ее нет там, где ты или я можем ее отыскать, но ведьмы нет и среди демонов. То, что не могу отыскать я, что не может отыскать Верховный демон, должно таиться в Меридиане или даже ниже его.

Молин обнаружил, что так же, как и Буреносец, обрел плоть, вернувшись, насколько он мог судить, в прежнюю телесную оболочку. Коснувшись пальцами потрепанного кружева рукавов, жрец поразмыслил над тем, что он знал о расположении бессмертных сфер и Меридиане, царстве снов, где нашел свое пристанище Ашкелон. Он пришел к выводу, что есть лишь одно существо — Ашкелон едва ли мог сойти за мужчину, — которое может как усложнить, так и решить их проблему. И это существо — Повелитель Грез.

Тем не менее жрец допустил ошибку, решив, что раз он чувствует себя самим собой, то, значит, он собой и стал и может с наскока решить, кому из участников следует отдать предпочтение.

— Это решать не тебе, — напомнил Молину лев, обнажая сверкающие зубы. — Ашкелон уже сделал выбор.

— Темпус не пойдет на такое.

— Тогда передай ему вот это. — Буреносец положил льняной шарфик на невольно вытянутые руки жреца.

Вселенная богов начала распадаться на части. Молин прижал шарф к лицу, стараясь защититься от подобного льву существа, которое вдруг превратилось в тяжелые черные градины, закружившие жреца в раскручивающейся книзу спирали. Застывший в горле крик рвался наружу, переполняя его.

— Все закончилось, расслабься.

Длинные сильные пальцы взяли его за запястье, отводя руку от лица. Тяжелые градины превратились в принесенные ветром капли. Разжав руки, Молин увидел, что они пусты, а сам он лежит на спине.

— Ты вернулся к простым смертным, — сообщила женщина, закутывая его в плащ и повернув туловище жреца так, чтобы плечи Молина оказались на относительно сухом пучке соломы.

Жрец приподнялся на локтях. Как после каждой встречи с Буреносцем, каждый мускул его тела, каждая кость, каждый нерв отдавались тупой болью, однако все было не так уж и страшно. Женщина молча повесила фонарь.

— Кама? — позвал Молин.

Он находился в каком-то грубо сколоченном строении, похожем на овчарню, судя по запаху. Во всяком случае, здесь можно было переждать непогоду. Жрец давно не встречался с дочерью Темпуса, тогда она была значительно моложе.

— Я видела, как ты словно застыл. Представляю, что с тобой произошло. Это был Вашанка?

— Нет.

Кама склонилась над ним, и фонарь высветил в темноте ее профиль. На женщине была закрытая черная кожаная туника. Волосы дочери Темпуса были уложены на голове в подобие короны, на лицо ниспадали отдельные мокрые пряди. Кама поежилась от холода и принялась искать свой плащ, который оказался весь покрытым грязью и был совершенно не способен защитить от дождя.

— Остальные уехали? — донесся до нее голос Молина. Кама кивнула:

— Они уже должны быть во дворце. Страт знает, что я с тобой. Он никому не скажет.

Молин глянул на лампу. Ему явно следовало бы встать на ноги и направиться в сторону дворца. В его жизни не было места любви или страсти, тем более, если это касалось Камы.

— Тебе не стоило со мной оставаться, — тихо заметил он, уводя свой рациональный аналитический ум прочь от политики.

— Мне стало любопытно. Всю зиму я слышала про Факельщика, ведь практически все удачные действия проистекали от твоих замыслов. Похоже, Молин, к тебе никто не питает особой любви, но тебя все уважают. Мне захотелось взглянуть на тебя самой.

— И ты увидела меня падающего с лошади и с пеной у рта!

Кама ответила быстрой полуулыбкой.

— А что, Третьему отряду и впрямь достанется мясо и бренди?

— За мной больше нет ни империи, ни преданного жречества, — признался Молин. — Я не могу испытывать человека на верность, как не могу и вдохновлять. Я знаю свои возможности. Еще задолго до того, как процессия двинулась из дворца, я подкупил поваров. — Пробившаяся сквозь соломенную крышу струя воды хлынула ему прямо в лицо. — Никто из потрудившихся на благо Санктуария не должен остаться без вознаграждения в такую ночь, так что, если Третий отряд поедет в казармы, наемники получат свою долю. А как насчет тебя?

— Меня?

Кама пожала плечами и принялась дергать за бахрому наложенной на правую ладонь повязки.

— В казармах я не найду то, что хочу.

— Ты не найдешь это среди Третьего…

Кама повернулась и загадочно посмотрела на него.

Буреносец, ведьмы, дети — все, что было значимым в этом круговороте вещей, ушло из его головы, когда Молин приподнялся и обнял ее.

— Тебе не найти этого ни с кем из его людей. Такая мысль уже приходила в голову Каме, вот почему они без колебаний рухнули на солому.

***

Они возвратились во дворец лишь после того, как на востоке тускло посветлело небо, однако, как надеялись оба, раньше, нежели встанут с постели те, с кем Молину предстояло повидаться. Они ничем не отличались от других вымокших, усталых путешественников, ищущих пристанища за стенами дворца. Молин не стал помогать Каме сесть в седло или смотреть, как гарцует ее конь. Жрец и впрямь сознавал, что захвачен чувством, похожим на внезапную любовь, но оно было не настолько сильным, чтобы он превратился в полного дурака. Он ничего не сказал бы, если бы Кама повернула коня и направилась в Лабиринт, как не прореагировал и на то, что она последовала за ним через ворота.

Жрец провел ее в илсигскую опочивальню, где ожидал увидеть Джихан, Детей Бури, Нико и прочих обитателей этого бедлама. К его удивлению, в опочивальне никого не оказалось, кроме склонившейся над колыбельками Сейлалхи.

— Они с наемниками или со жрецами? — осведомилась Кама озабоченно.

Молин покачал головой. Его разум дотянулся до того темного уголка сознания, в котором магическое наследие нисийцев, боги или же его собственная удача давали ему верные указания.

— С бейсой, — неспешно ответил он, а затем поправился:

— Возле змей.

Когда бейсибцы прибыли в Санктуарий, они привезли с собой семьдесят коричневых в крапинку яиц столь почитаемых ими бейнитских змей. Завернутые в девственно чистый шелк, яйца были помещены в специально оборудованную комнату, где камелек поддерживал камни постоянно теплыми. Еще до начала зимы яйца лопнули, и комната наполнилась змейками величиной в палец человека, которые стали предметом постоянного преклонения со стороны бейсы и ее личной свиты.

Благодаря умению бейсибских знахарей изготавливать различные снадобья из змеиного яда и трав, импровизированный инкубатор превратился в место постоянных встреч всех дворцовых целителей. Джихан варила в нем вонючие снадобья для Нико, а когда со стороны обитателей илсигской опочивальни доносились слишком громкие протесты, то пользовала Нико прямо там. Молин понял, что угадал, когда заметил толкущихся неподалеку от камелька знахарей-бейсибцев.

— Долго же тебе пришлось до нас добираться, — прогрохотал Темпус, когда жрец появился в комнате. Он собирался сказать кое-что еще, но замолчал, когда в дверь проскользнула Кама.

Воспользовавшись возникшей сумятицей, Молин быстро оценил обстановку. Первым на глаза жрецу попался Крит, который, как и Темпус, уставился на Каму так, точно у нее выросла вторая голова. Здесь же присутствовала и Джихан, улыбка которой на этот раз была значительно теплее. Она отставила в сторону наполненную черными остроконечными листьями чашу и обняла Каму, как давнего друга. Пока женщины обнимались, Молин заметил и причину, из-за которой все собрались в этой чрезвычайно теплой комнате: с ними был Никодемус.

Пасынок лежал на спине, широко разметав руки, и спал, на первый взгляд спокойно, хотя, приглядевшись, Молин заметил, что лицо Нико поцарапано, а на руках запеклась кровь. Молин сделал шаг вперед, но Темпус схватил его за руку.

— Оставь его, — предупредил он.

— Что случилось? — спросил Факельщик, подавшись назад, и почувствовал, что Темпус отпустил его. — Рэндал сказал…

— Ты угадал, — заметил Крит с такой горечью в голосе, от которой кровь едва не застыла у Молина в жилах. — Она нанесла удар через Нико как нельзя вовремя.

— Это был Хаут, — Темпус выплюнул имя. — Нико прыгнул из окна с криком «Хаут». Он предупредил нас. Крит провел рукой по темной густой шевелюре:

— Не нас. Хаут решил действовать сам, и Роксане пришлось его остановить.

— То же говорит и Страт, — добавила Джихан.

— Не имеет значения, прав Страт или нет. — Крит принялся расхаживать по комнате, точно загнанный в клетку тигр. — Не имеет значения, является ли Хаут приспешником Ишад или же продался Роксане. Не имеет значения, что Джихан…

— Что именно?

— …сообщила Нико о двойной игре со Сферами. Имеет смысл лишь то, что эта дрянь снова взяла власть над Нико, опять добилась своего.

— Что произошло? — переспросил Молин, хотя к этому времени уже успел уловить суть и был значительно больше заинтересован в непростых взаимоотношениях тройки.

— Когда Джихан попыталась удержать его от падения, он точно обезумел. Понадобилась сила четырех стражников, прежде чем Джихан удалось влить ему в рот немного снадобья и он успокоился, — мягко объяснил ему Крит.

Молин снова подошел ближе к Нико, Темпус на этот раз не вмешался. Молодому человеку изрядно досталось, но жреца интересовали вовсе не царапины.

— А что с мангустой, с Чиринджи? — спросил он, рассматривая кровяные потеки на руках и запястьях Нико. — Рэндал говорил, что она почуяла бы присутствие Роксаны.

Джихан глянула на Темпуса, но тот обратил свой взгляд на стену. Все тем же монотонным голосом Крит сообщил, что мангуста напала на Нико и тот убил ее, разорвал пополам и начал ее есть.

Пенорожденная схватила Темпуса за запястье.

— Он обезумел, — тихо проговорила она, — он не ведал, что творит. Это еще ничего не значит. — В ее глазах заблестели кристаллики льда.

Критиас бросил на них злобный взгляд, а когда подошел к двери, то по непонятной Молину причине оттолкнул Каму в сторону. Молин почувствовал, как напряглась его правая рука. Жест был нелепым, ведь Кама сама умела постоять за себя. Критиас прошел мимо с выражением убийцы. Так или иначе, за этот выпад ему придется ответить.

— Роксана захватила его? — раздался в тишине голос Камы.

Темпус выдернул руку из ладони Джихан.

— Нет еще, — пробормотал он и последовал за Критом.

Молин и Кама повернулись к Джихан, которая кивком подтвердила их самые худшие подозрения. Кама прижалась к стене, качая головой из стороны в сторону. Пенорожденная снова взяла чашу и склонилась над изможденным пасынком.

— Он был пьян, — заметила сама себе темноволосая наемница. — Слишком много вина, слишком много кррфа, слишком много всего. — Кама закрыла глаза, тяжело, прерывисто дыша и стараясь побороть скорбь и отключиться от мыслей о Нико.

— Это еще не все, — сообщил Каме Молин, пытаясь поймать ее руку и глядя ей прямо в глаза. — Прошлой ночью я был с Буреносцем.

Глаза Камы изумленно расширились, она дала вывести себя из душной комнаты и провести мимо внимательно следивших за камельком целителей.

— Мне нужно поговорить с Темпусом и убедить его сделать то, что он не желает делать. Поверь мне, Кама, все еще далеко не закончилось.

Та кивнула и высвободила руку.

— Мне скоро захочется снова увидеть тебя, — сказала она, легонько погладила его по руке и отступила на шаг.

— Я женат на жрице Сабеллии, благородной даме по праву рождения. Сейчас она в «Краю Земли» вместе с моим братом Лованом Вигельсом. Она всеми силами постарается навредить мне. — Молин тяжело вздохнул, зная, что определенные достоинства Розанды для него больше ничего не значили. — Я жрец мертвого бога и племянник мертвого императора, на моем пути много опасностей и немало врагов, но иной дороги я для себя не ищу.

Кама рассмеялась тем чувственным смехом, от которого потерял бы голову всякий мужчина.

— Если я не могу переступить через твой порог в шелках и бриллиантах, то тогда найди меня такой, какая я есть, под твоими окнами или в твоей спальне. — По-прежнему смеясь, Кама направилась назад, к Джихан и Нико.

***

Вернувшись в свои покои, Молин велел Хоксе приготовить ванну с горячей водой и найти сухую одежду и обувь. Юноша купил пару ботинок, но когда он принес из шкафа чистую сутану, то вместе с ней в руки Малина перешел неприятный сюрприз — льняной шарф Буреносца цвета зорь.

— День в твоем распоряжении, Хокса, — пробормотал Молин, уставившись на шарф. — Я хочу побыть один.

Сидя в расписанной арканными знаками комнате, жрец предался размышлениям. На его столе не было нисийской Сферы Рэндала, тройной портрет Дало не был пришпилен к стене позади него, позабытый Ишад ворон, плохо скрывая свою радость, облетел все деревья в округе, а теперь вдобавок еще появился этот подарок Буреносца Темпусу. В отличие от других предметов культа, полоска материи с самой обычной, детской вышивкой выглядела весьма невинно. Молин рассудил, что вряд ли от одного ее вида Темпус решит рискнуть лечь спать и посетить царство Ашкелона.

Дождь наконец-то прекратился. Пройдет немало дней, прежде чем высохнут улицы, если они вообще успеют подсохнуть до приближения нового ливня. Положив сверток в карман, Молин набросил на плечи плащ. Лучшего времени посетить Темпуса ему не найти, вдобавок оказалось, что идти никуда и не нужно. Глянув в окно, Молин заметил, что Темпус вместе с чрезвычайно мрачным Критом сами собрались нанести ему визит.

Лязгнула тяжелая стальная дверь.

— Вот она, — рявкнул бессмертный маршал, указывая рукой за спину жреца.

Намеренно избегая взгляда жреца, Крит подошел ближе к картине. Сначала он коснулся ее рукой, затем достал нож, чтобы немного поскрести изображение, но из всех его стараний так ничего и не вышло.

— Критиас, ее там нет, — предупредил Молин.

— Достань ее, — приказал Крит.

— Ты не можешь приказывать мне здесь.

— Дай ему взглянуть на картину, — устало попросил Темпус. — Я позабочусь, чтобы ей не причинили вреда.

Молин попытался сосредоточиться. Жрец испытал удовольствие, когда, точно ребенок, спрятал само полотно, но оставил его подобие видимым на стене. Для начинающего извлечь что-либо из магических тенет


и так было достаточно сложно, а сейчас, когда рядом нетерпеливо переминались с ноги на ногу Крит и Темпус, практически невозможно. Он едва успел наметить контур, как вдруг дверь снова распахнулась, и все усилия пошли насмарку.

— Ты не можешь сжечь ее, — заметил, тяжело дыша, Рэндал. — Никто не знает, что произойдет, если ты это сделаешь.

— Когда мы сжигаем ведьму, то мы ее сжигаем, и мудрствовать тут нечего, — коснулся ножом отпечатка лица Роксаны Крит. — Найди ее, — попросил наемник.

— Мы не знаем, что произойдет с Нико… или Темпусом, — не сдавался Рэндал.

Критиас замолчал, а Молин, не то в отчаянии, не то оттого, что ему снова повезло, сомкнул свое сознание над полотном и легонько потянул его. Изображение на стене покрылось дымкой, внезапно исчезло, а под ноги Темпусу с неприятным серным запахом упало свернутое полотно. Он наклонился и зажал его в руке.

— Нет, — просто сказал великан.

— Мы не можем уничтожить Сферу, — заговорил Критиас, заметив, как Рэндал вздрогнул от этих слов. — Мы не можем уничтожить детей. — Наемник перевел взгляд на Молина, у которого побелели костяшки пальцев. — А теперь ты говоришь, что мы не можем сжечь картину. Маршал, а что мы вообще можем?

Молин решил воспользоваться случаем и быстро выложил шарф на стол, ожидая реакции. Рэндал просто уставился на него, Крит занервничал, а Темпус подскочил как ужаленный.

— Матерь всечеловеческая, — выдохнул он, откладывая холст и беря в руки шарф. — Где ты его взял? — спросил он, проводя рукой по складкам материи.

— Буреносец, — заметил Молин так тихо, чтобы только Темпус мог услышать его голос или догадаться по шевелению губ.

— Но зачем?

— Чтобы убедить тебя, что тебе придется заснуть и поговорить с Ашкелоном. Тот сказал, что будет разговаривать только с тобой. Но главное состоит в том, что Буреносец думает, будто у Ашкелона есть возможность достать Роксану.

— Думает? Бог — и думает? Он не знает? — Темпус на миг закрыл глаза. — Он сказал тебе, что это такое? Молин пожал плечами.

— Он посчитал, что этого хватит, чтобы убедить тебя отправиться туда, куда, как я уже сообщил ему, у тебя нет ни малейшего желания идти.

— К черту, — рявкнул Темпус, бросил шарф на стол и снова поднял холст. — Вот, — он перебросил картину Криту, который положил ее на пол, — делай с ней все, что хочешь.

## Кэролайн Дж. Черри. СМЕРТЬ НА ЛУГУ

Половицы скрипели от малейшего прикосновения, и Стилчо со всей возможной осторожностью крался к двери старого склада. Он не помышлял о бегстве, нет, просто ему было очень холодно, и он хотел немного погреться на солнышке, лучи которого пробивались сквозь дыры в стене. Он давно уже собирался пройти по этим рассохшимся доскам и выглянуть наружу…

…Он не думал о том, куда пойдет дальше, главное — переступить через порог, о большем он не мог и помыслить, ибо спящий на складе Хаут мог проникнуть в его мысли…

…И он, обращаясь к богам, большим и малым, демонам Ада и земли, помышлял лишь о том, чтобы ступить к свету, где солнце согреет теплом каменные ступеньки и кирпичи и даст тепло его мертвой плоти, пронизанной холодом дождя и отчаяния. И не избежать было запаха разложения и грязи, вот почему он размышлял так много о том, чтобы лечь мертвым в землю или броситься на дно холодной реки…

Я не бегу, я только хочу к солнцу… Так думал он на тот случай, если Хаут вдруг проснется и обнаружит его у двери.

Волосы на затылке Стилчо стали дыбом, кожу неприятно стянуло. Он замер, повернулся и увидел, что из тени на него смотрит растрепанный спросонья Хаут с кровавой царапиной на лице и белыми кругами вокруг глаз. Отвернувшись от двери, Стилчо пожал плечами и махнул рукой в сторону выхода:

— Только собирался выйти, чтобы…

— Играешь со мной? Со мной, нежить?!

Нет, быстро подумал он, повторяя «нет» снова и снова, не давая хода другим мыслям. Стилчо почувствовал, как поднялся каждый волосок на его теле, как замедлились биение сердца и бег времени, как мир вдруг стал нечетким. На какой-то миг он узнал ход мыслей Хаута, его подозрения, что одна неудача уменьшила страх Стилчо перед ним, что некоему куску ходячего мяса следует преподать урок и что с вещью, с которой спала Ишад, нужно разобраться, расчленить и послать в Ад, чтобы научить ее уважению…

…Стилчо понял вдруг, что Хаут точно так же читает его мысли, его сомнения, его неприязнь и ненависть — все, что делало его уязвимым.

— На колени, — приказал Хаут, и Стилчо почувствовал, как каждая его косточка, каждый нерв повинуются этому голосу.

Он смотрел на Хаута живым глазом, а перед мертвым открылось видение Ада, его порог, который пыталась перейти некая тварь и не могла. Но если его сейчас пошлют туда, к порогу, навстречу твари…

— Скажи, что просишь у меня прощения, — произнес Хаут.

— Я п-прошу прощения. — Стилчо не колебался. Колебаться мог бы только дурак, а дураку не на что рассчитывать. Ишад отправит его в Ад, навстречу этой твари, если он вернется к ней сейчас, после того, что натворил Хаут, а Хаут будет медленно, по кусочку рвать его душу, прежде чем подвергнуть его такому же испытанию. Упав на голые доски, Стилчо шептал слова, которые Хаут хотел от него услышать.

Сейчас. Нет, нет, Хаут, всегда.

Приподнявшись с ложа, Хаут провел рукой по взъерошенным волосам. Его бледное породистое лицо казалось изможденным. Волосы снова повисли в беспорядке, на губах заблестела лихорадочная улыбка.

Он сумасшедший, подумал Стилчо, которому доводилось видеть подобный взгляд в больнице у лунатиков Санктуария. И снова: нет, нет, нет, Хаут, нет!

Покалывание кожи сделалось болезненным, а потом утихло. Подойдя к Стилчо, Хаут положил ему руку на щеку со стороны мертвого глаза. Касание отозвалось холодком, потерянный глаз сильно заболел, но Стилчо даже не двинулся, все так же неотрывно глядя Хауту в лицо здоровым глазом.

— Ты все еще нужен мне, — заметил Хаут. — Ты не должен помышлять о побеге.

— Я не думал об этом.

— Не лги мне. — Легкое прикосновение отозвалось ноющей болью. — Что тебе нужно, чтобы остаться?

— Ж-жизнь. 3-за это.

— Ни золота, ни денег, ни женщин, ничего такого?

— Б-быть живым…

— Наша сделка по-прежнему остается в силе, разве не так? Они знают о нас и позаботились о ловушке. Ты, может быть, думаешь, что Она не знает? Что наступила передышка? Пока что я прикрываю нас, и они могут не знать, кто мы такие. Однако учти, нежить, что Стратон не менее проницателен, чем я. Он уже близко. Возможно, он даже узнал нас и сообщил об этом проклятым жрецу и магу, и теперь они знают, кого искать. Они могут пойти к Ней, чтобы посмотреть, чем она занимается. Нас это совершенно не устраивает, ты согласен, нежить?

— Да, — донесся хриплый голос Стилчо, — не устраивает.

— Не будем пытать счастья днем. Мы подождем, хорошо? Я возьму на себя Госпожу, я справлюсь с ней, тебе останется только смотреть и ждать. — Хаут нежно потрепал его по щеке и неприятно улыбнулся. — Вещица, которая нам нужна, сейчас снова в руках жреца. Она там, и в то же время ее там нет, и теперь я знаю, как она действует. Когда стемнеет, нам нужно будет перебраться поближе к центру города, ты согласен?

— Да, — ответил Стилчо. Если бы Хаут спросил его, летают ли свиньи, он и в этом случае дал бы утвердительный ответ, сказал бы что угодно, лишь бы Хаут отстал от него, уверившись в своих способностях и удовлетворенный ответами.

— А пока тебе предстоит совершить одно путешествие.

— О боги, нет, нет, Хаут, — вот эта вещь, боги, я вижу ее…

Хаут ударил его, но Стилчо не почувствовал боли, порог Ада для него был куда реальнее, дрожащая там тварь стала яснее, и стоило ей взглянуть в его сторону…

— Когда стемнеет, пойдешь в дом Мории.

Стилчо повело в сторону, и он прислонился к двери, чувствуя, как сильно бьется сердце. Хаут улыбнулся, показав белые зубы.

***

Рассохшиеся ступеньки скрипели под ногами. Сгратон шагал небрежно, зная, что именно так нужно идти на встречу с этим человеком. Его гнедой цокал копытами во дворе.

Воин оставил жеребца прямо у лестницы, чтобы тот был виден из грязных окон.

Поднявшись, Страх взялся за ручку двери, дверь тут же подалась, и ему сразу все стало ясно. Он с силой толкнул ее, дверь ударилась о стену, отскочила и остановилась на полпути назад.

В центре комнаты, держа на уровне груди снаряженный стрелой арбалет, его поджидал Крит.

***

Холодный и чистый ручей, вдоль которого шел Джанни, весело журчал среди валунов. Шепчущие листьями на ветру деревья напоминали ему тени давних, потерянных ныне друзей. Одни деревья стояли прямо, точно солдаты, другие причудливо изогнулись, словно древние изваяния. Так покойно было идти в тени их зеленой листвы.

Выйдя из леса, он оказался на лугу, на залитой солнцем траве. Разнотравье луга звенело жужжанием пчел. Было так тихо, что от ветерка не колыхалась ни единая травинка. А в душе Джанни все сильнее разгорался страх. Луг простирался так далеко, что на горизонте сливался с безоблачным небом. Здесь ему негде укрыться, трава, на которой сейчас не оставалось следов, выдаст каждый его шаг.

Раз уж он был настолько глуп, что позволил Роксане отыскать его, теперь она сможет следить за ним, приняв любой доступный ей облик. Ему не устоять, силы слишком неравны. Однажды уже потерпел поражение, которое тяжелым грузом легло на его гордость, и Джанни был не настолько глуп, чтобы испытать одно и то же дважды. Вот почему он стремительно подался назад, не желая выходить на луг, где в свете яркого солнца могла его ждать Роксана, на место. Джанни вдруг с ужасом отметил, как изменился угол тени, что отбрасывал лес на желтую траву. Это стоявшее в зените солнце начало клониться к западу, а закат ознаменует собой угасание жизни в этом странном месте.

— Роксана! — крикнул он, по лесу прокатилось эхо, а может быть, это ему отозвались небеса. Джанни вдруг почувствовал себя маленьким и беззащитным. Ему и дальше придется идти лесом, чтобы найти такое место, где деревья подступают поближе к сердцу луга, к самому средоточию опасности.

Везде, где он шел, его сопровождало журчание ручейка. Джанни понял, что, как только оно прекратится, это будет конец его путешествия.

Ручей постепенно мелел и нес свои воды все спокойнее.

***

— Входи, — вымолвил Крит, — держи руки на виду.

Страт сделал, как было ведено. Дверь за спиной он оставил открытой, давая себе крохотный, но драгоценный шанс, хотя сам он был настолько переполнен болью, что вряд ли попытался бы бежать. По пути сюда он пребывал в ярости, по ступеням поднимался с решимостью, но сейчас душа его болела, точно уже пронзенная стрелой, хотя в глубине ее еще теплилась надежда.

— Может, опустишь эту чертову штуковину, Крит? Поговорим спокойно.

— Поговорим. — Арбалет в руке Крита не шелохнулся. — Куда она направилась, Страт?

— Откуда мне знать?

Крит глубоко вздохнул, но если арбалет и сдвинулся в сторону, то едва ли больше, чем на толщину пальца.

— Зачем же ты явился сюда?

— Поговорить.

— Как интересно!

— Крит, черт тебя подери, опусти эту штуку. Я пришел сюда, я здесь, в конце концов!

— Стой где стоишь! — Крит сжал арбалет с такой силой, что на руках его проступили жилы. — Не двигайся. Не двигайся, я говорю.

Страт никогда еще не ощущал дыхание смерти так близко от себя. По его телу струился пот.

— Почему? — спросил он. — Это твоя идея или Риддлера? Если первое, то причина более или менее ясна, а если второе… Черт возьми, Крит, я держал этот город…

— Пытался. Это похоже на правду.

— А ты пытался снять меня с крыши дома? Арбалет сдвинулся немного вверх, так что стрела смотрела теперь Страту прямо в лицо.

— Какой крыши?

— Крыши дома над складом. Ты следил вчера за мной ночью, и именно поэтому, черт побери, я пришел сюда сегодня утром, чтобы убедиться, не сошел ли ты с ума и уж не думаешь ли, что я вчера тебя не заметил. Да, вчера у тебя была неплохая возможность, а сегодня я пришел спросить тебя почему! Это его приказ?

Крит медленно покачал головой.

— Туз, черт возьми, я спас тебе жизнь.

— Когда?

— На той крыше. Там была Кама, ты слышишь меня? Это Кама следила за тобой.

Страт испытал облегчение от его слов.

— Я на это надеялся. Крит, но зачем? Она что, выполняла его приказ?

— Ты думаешь, Риддлер способен поступить подобным образом?

— Он мог отдать такой приказ тебе. Про нее я не знал, но это только твои слова.

Крит направил арбалет стрелой в пол. Лицо его казалось усталым, лоб прорезали морщины.

— Она плетет свою сеть, и это все, что я знаю. У Третьего отряда свой интерес, у нее свой, и только богам известно, что за чертовщина творится в этом городе? Какая-то баба сходит с ума и шастает с луком по крышам… Думаю, она охотилась за Уэлгрином, но тогда я не был в этом настолько уверен.

— И ты пошел за мной.

— Точно. Я следил за тобой. Когда она натянула лук, я пустил свою стрелу, чтобы смутить ее и одновременно дать вам знать. А что еще мог я, черт побери, сделать? Если б я хотел тебя застрелить, то, будь уверен, уж не промахнулся бы!

Страту хотелось верить его словам. Кама и Крит, с их старыми счетами, хотя и не настолько старыми, чтобы их можно было забыть, к тому же Кама была дочерью Риддлера. Под маской равнодушия Страт видел беспокойство в глазах Крита и чувствовал боль, которую тот испытывал.

— Уверен в этом, — хрипло заметил он. Ему не так просто дались эти слова, и пусть ничего теперь не исправить, но самый острый угол в их взаимоотношениях сгладить удалось. — Думаю, это и навело меня на размышления. Я понял, что не все так просто.

— Очнись же, черт тебя побери! Что это изменило? Если ты не решишься, Темпус и впрямь изрубит тебя на куски. Ты слышишь меня? Он дал тебе полномочий больше, чем ты имел на то право, он оставил тебя здесь полновластным наместником. Интересно, как долго он еще будет ждать от тебя действий?

— Он оставил меня в Санктуарии следить за порядком, и я буду делать это до тех пор, пока не передам ему полномочия. — Последние слова непросто дались Страту, он чувствовал тяжесть на сердце. Темпус может спросить с него и не получит ответа. Он знал это, знал так же, как и то, что солнце встает с рассветом. Внутри была пустота. Лучше бы Крит застрелил его, это решило бы проблему. На сегодняшний день он с поручением не справился. Подойдя к столу, Страт взял бутыль с дешевым вином, которое пили наемники, поскольку вода отдавала щелочью и медью. Вынув пробку, он плеснул себе немного вина, чувствуя за спиной готового на все человека. В решении проблем они не сдвинулись ни на йоту. Повернувшись, он предложил вина Криту.

— Нет. — Крит стоял в той же позе, держа арбалет спущенным к полу. — Где лошадь? Ты что, оставил жеребца во дворе на всеобщее обозрение?

— Я не планировал задержаться. — Страт хлебнул кислого вина и скривился. Желудок был пуст, и вино камнем легло в него. — Я договорился о мире в городе и, похоже, нажил себе этим немало врагов. Насколько я знаю, у Камы есть связи с НФОС, так? Я посчитал… я посчитал, что, может, она получила ответы на свои вопросы.

— Она пыталась выстрелить тебе в спину, но я остановил ее. А ты заявился сюда в безумной ярости на меня, не догадываясь об этом… Нет, ты не сошел с ума. Зачем ты приехал сюда? Почему ты вошел сюда, если ждал, что я готов убить тебя?

— Я уже ответил тебе. Я думал, что если бы ты хотел меня убить, то уже сделал бы это. Прошлой ночью мне не удалось с тобой поговорить, вот и вся причина. — Страт осушил чашу и поставил ее обратно, прежде чем снова обратил взгляд на Крита, на арбалет и открытую дверь. — Мне пора. Лошадь ждет во дворе.

— Чертова лошадь… чертова нежить. Туз, она не потеет, не ест, она точно зомби. Во имя господа, Туз, останься.

— Ты хочешь нейтрализовать меня?

— Куда ты направишься?

Страт по-настоящему не думал об этом и даже не знал, есть ли где-нибудь вообще для него место, помимо этой комнаты. Все его последние действия были бессмысленны, не было нужды приезжать сюда, не стоило вступать в перепалку с Критом, и даже те мысли, которые не покидали его со вчерашней ночи, даже они потеряли всякий смысл. Его партнер не пытался убить его, так же как не пытался Темпус, если только не допустить, что Каму послал именно он, хотя этот вариант меньше других походил на правду. Это могло быть дело рук НФОС или любой иной силы, желавшей хаоса в Санктуарии. Он представлял жизнь свою заколдованной чарами богов, которые наблюдали за городом и за тем, кто пытался этот город спасти. А потом боги были низвергнуты, а следом обратился в руины и город. Страт сам порой не понимал компромиссов, на которые шел, и прекрасно сознавал, что находится по другую сторону баррикад от Крита и своих старых товарищей.

Он не видел Ишад с тех пор, как та исчезла за углом дома Мории. Он попытался поймать Хаута, но потерял его след. Страт потерял из виду всех, кого, как он думал, держал в поле зрения.

— Я не знаю, — сообщил он Криту. — Не знаю, куда я направлюсь. Восстановить некоторые связи, посмотреть, что можно изменить. Если ты не заметил сам, я хочу обратить твое внимание на тот факт, что мир, созданный моими стараниями, пока еще держится, а те трупы, что появляются на улицах, свидетельствуют о том, что определенные люди верны своему слову и поддерживают мир в тех кварталах, которые контролируют! В Лабиринте можно валяться мертвецки пьяным, и никто не покусится на твою одежду. Это прогресс, разве не так?

— Нечто подобное имеет место быть, — признал Крит и, когда Страт попытался пройти мимо, удержал его легким касанием. — Туз, я готов выслушать тебя. Если тебе нужна моя помощь, я помогу.

— Что это была за ловушка? — бесхитростно, без задней мысли спросил Страт. Это происшествие — Кама, выстрел с крыши — перестало беспокоить его и превратилось в часть тоски, сопровождавшей каждый его шаг, каждое проклятое, бесполезное действие, совершаемое им с тех пор, как Она отвернулась от него и решила быть с ним жестокой. Хаут дал ему кольцо, сделал шаг, который мог оказаться и Ее шагом, ведь одни только боги знали, что у Нее на уме Весь мир казался мрачным, и Страт спросил просто:

— Крит, чей это приказ?

— Я сейчас не занят и пойду с тобой. Это легче, чем за тобой следить, — ушел от ответа Крит. — Как раньше, когда мы были вместе.

— Это было здорово.

— Так я помогу тебе?

— Нет, — ответил Страт, отводя его руку. — Мне нужно кое-кого повидать. Не следи за мной. Больше всего мне не хотелось бы, чтобы кто-нибудь проткнул тебя ножом, что вполне вероятно.

— Ты охотишься за этим нисийским подонком? Это был очень неприятный вопрос, он затрагивал интересы Ишад, и ответить на него было довольно сложно.

— Кроме всего прочего, — наконец отозвался Страт, еще раз попросил Крита держаться в стороне и пошел к выходу.

За спиной зазвенела тетива, и болт арбалета ударил в тяжелую каменную притолоку, венчая окончание разговора. Страт замер как вкопанный, а потом повернулся лицом к Криту. Секундная слабость в коленях сменилась гневом.

— Просто хотел удостовериться, что ты проснулся, — сказал Крит.

— Уверяю тебя, я не сплю. — Страт повернулся на каблуках и двинулся вниз по лестнице, чувствуя, как предательски подкашиваются ноги.

Левой рукой он схватился за перила, чувствуя острую боль оттого, что испугался неожиданного выстрела, и оттого, что наблюдающий сверху Крит знает, что означают побелевшие костяшки пальцев на перилах. Унижение стало окончательным.

К черту Крита.

К черту Темпуса и всех этих правоверных богоизбранных. Темпус разговаривал с Ишад и сообщил ей тогда, за столом в ее доме, нечто такое, что та, пробормотав что-то в ответ, затем выставила Страта дураком на потеху честной компании. Он даже не вернулся за плащом, будучи не в силах вновь переступить порог той комнаты.

Ему вдруг пришло в голову, что Крит может знать, о чем тогда шептались Темпус и Ишад. Положив руку на шею гнедому, Страт глянул вверх, где с пустым арбалетом в руках стоял Крит.

— О чем договорился с ней Риддлер? — спросил Страт.

— С кем? С Камой?

Страт подумал, что тот намеренно уходит от ответа.

— С ней, черт возьми, у Пелеса. Чего она добивалась?

— Думаю, тебе стоит поинтересоваться об этом у него самого. Где твой здравый смысл? Ты что, так и будешь кричать через всю лестницу?

— Ладно, — поднял свисавшие поводья Страт. — Я разберусь с этим вопросом, может, даже сам спрошу его. — Запрыгнув в седло, воин почувствовал, как под ним пробуждается ото сна могучая и подвижная сила.

— Бывай. — Страт повернул коня и выехал со двора на узкую аллею.

Все вдруг смешалось, и улица, словно во время приступа лихорадки, стала ускользать от его глаз. Всадник коснулся кармана на груди, где хранил маленькое кольцо, едва налезавшее ему на мизинец.

Она послала его через Хаута, который потом напал на колонну, пытаясь захватить нечто находящееся в руках Темпуса, жреца богов.

Стратон вытащил кольцо и надел его на палец. Оно было точно наркотик, от которого становилось трудно дышать. При Крите Страт постеснялся носить его, однако, не раздумывая, надел сейчас, когда на кольцо никто не взглянет, а редкий прохожий илсиг посчитает его за одного из безликих пасынков. В конце концов, внешность его была самой, что ни на есть типичной, а сил вполне достаточно для человека с мечом. Всякий горожанин в случае встречи с ним постарается поскорее отвести глаза, показав, что нет никакого повода пялиться на высокого и сильного ранканца верхом на лошади. Никто не заметит, что глаза мужчины на миг потеряли осмысленность, когда с помощью этого кусочка металла Страт снова ощутил контакт с Ней, и душа его на некоторое время нашла покой.

Очнувшись, Стратон бросил взгляд на сверкающие над неожиданно прямой улочкой стены города.

***

По стеклу занавешенного окна застрекотала дробь, и Мория вздрогнула, схватившись рукой за сердце. Сначала она подумала, что это большая черная птица скребет когтями, ибо каждую минуту ожидала подобного гостя. Девушка тут же встала с кровати, одетая только в корсет и кружевные панталоны, которые по статусу полагались даме полусвета. О Шальпа и Шипри, вздыхала она всякий раз, когда мысли уносили ее в далекое прошлое.

Нет, это в окошко бросили горсть гравия из переулка, что вел к конюшням. Бросил кто-то, хорошо знающий, что это окно ее спальни. Возможно, тот знатный лорд, что следил за каждым ее шагом, а может — о Шальпа! — может, это Мор-ам. Опять попал в беду и пришел за помощью.

Мория раздвинула шторы, выглянула в окно и увидела красивое лицо человека, смотревшего на нее с полным обожанием. Ее охватила ярость оттого, что он вернулся, ярость, смешанная со страхом и состраданием к этому совершенно потерявшему голову господину, совсем беззащитному перед Ее чарами.

— Проклятье! — Мория распахнула рамы окна и свесилась вниз. Затянутые в корсет ребра неприятно заныли, когда девушка навалилась на подоконник. Холодный ветер разметал ее волосы, заставив Морию поежиться. — Уходи! — закричала она. — Разве мой привратник ничего не сказал тебе? Уходи немедленно!

Тасфален возвел очи горе и, всплеснув изящными руками, бросил на бывшую воровку красноречивый взгляд, перед которым не устояло бы и более стойкое сердце.

— Моя госпожа, прости меня, но выслушай. Я знаю секрет…

Мория подалась назад. Ветер холодил ее грудь, и обнаженные плечи, и руки, а сердце билось так, что вся сценка казалась немного нереальной. Магическая сила наполнила ее вены, и Морию охватило такое же чувство, как в тот день, когда Хаут коснулся ее чарами, чтобы из гадкого утенка сделать прекрасного лебедя. Маленькая бедная Мория из Низовья — свеча, о которую опалит крылышки бедный лорд. Пламя страсти поглотит и испепелит их обоих…

— О, глупец, — простонала она, глядя ему в лицо и чувствуя его нетерпение. Они оба были словно охвачены огнем. — Зайди за угол, там есть дверь, — шепнула Мория, захлопнула окно и задернула занавески.

Она надела тапочки, попробовала затянуть потуже корсет, не смогла, примерила другой, третий, который наконец смогла зашнуровать, рванулась вниз по лестнице и оказалась внизу, где на нее тупо уставилась воровка-служанка.

— На заднем дворе человек. Впусти его, — задыхаясь, приказана Мория.

— Слушаюсь, госпожа, — отозвалась, шепелявя, служанка, заправила кудри под шарф и потопала по коридору в своих растоптанных туфлях. Служанка была из тех, что наняли для званого вечера, а потом оставили в доме, ибо Мория не имела ни малейшего понятия, куда ее следует отослать, так же как и нового помощника Ши. Все выглядело так, словно Она полностью доверилась Мории, оставив ее управлять всем этим людом и скарбом, но рано или поздно Ишад наверняка обнаружит пропажу тех денег, что девушка отдала Мораму. И тогда ей несдобровать.

Мория слышала, как стих топот тяжелых туфель, как распахнулась дверь, и срочно направилась в прихожую, где висело зеркало. Схватив горсть булавок, девушка принялась лихорадочно приводить в порядок растрепанные волосы.

О боги, неужели же это я? Нет, это работа Хаута. Она наверняка уже добралась до него. Может даже, Она уже убила его — завлекла к себе в постель и швырнула в реку, как бросит меня на потребу нищим. Они придут ночью и перережут мне горло… О боги, мое лицо, я красивее Ее, Она не могла не заметить этого…

В зале послышались шаги, и в зеркале появилось еще одно лицо. Мория повернулась к нему, опустив руки. Кудри ее рассыпались, грудь от волнения вздымалась, и девушка вдруг поняла, какое впечатление производит — естественна, как дыхание, и одновременно опасна, точно сама смерть.

Мория видела, как обожание растет во взгляде Тасфалена, от этого еще сильнее застучало ее сердце и затрепетали на груди кружева.

— Что за секрет? — спросила Мория, а Тасфален, схватив ее руку, в один миг оказался в опасной близости от нее. От него пахло цветами.

Как от торговца или как от могилы.

— Ты в смертельной опасности, — ответил Тасфален.

— В опасности?

Выпустив ее руку, Тасфален обнял девушку за плечи, глядя ей прямо в глаза.

— Сплетни. Ты стала известной в городе, и кто-то распускает про тебя чудовищные слухи. Не стану повторять все. Но тебя обвиняют… в связях с террористами и в том, что ты служишь… наверное, это правда… той страшной женщине. У меня есть высокопоставленные источники, и они назвали твое имя… — Глаза лорда поднялись к потолку, а сам он притянул девушку к себе. — Я хочу отвести тебя к себе в дом. Там ты будешь в безопасности, что бы ни случилось. У меня есть связи и есть средства, которые я предоставлю в твое распоряжение.

— Я не могу. Я не должна покидать…

— Мория. — Тасфален с такой силой сжал девушку в своих объятиях, что та чуть не лишилась чувств, взял в ладони ее лицо и поцеловал в губы. Возможно, от этого всплеска чувств что-то проснулось и в ее груди, проснулось то, что до этого она чувствовала лишь с Хаутом из той череды многих мужчин, с которыми она спала, с одними ради денег, с другими из необходимости, а с большинством от безысходности. Ее мир не имел ничего общего с шелками, духами и страстью знатного лорда, который целовал и обнимал ее так, что уже давно получил бы удар кинжала в живот в былые деньки, и который сейчас, продираясь сквозь подвязки, шелк и кружева, заставил ее думать только о том, как разделить его дыхание и объятия. Объятия человека, на которого она обратила внимание, едва тот впервые переступил порог этого дома. Он не будет таким, как Хаут; тот вечно был чем-то озабочен, мысли его витали далеко. Нет, этот человек снедаем лихорадкой страсти, и, если она не остановит его, все произойдет прямо здесь, в этой каморке для слуг…

— Наверх, — пробормотала она, отводя его руки, — наверх.

Они все же добрались до ее спальни. Он взял ее на руки, когда Мория потеряла туфлю, и опять было остановился, но девушка поторопила его, проклиная кружева и прочие предметы туалета, от которых лорд стал освобождать ее прямо на верхней площадке лестницы. Вся дорога в спальню была усеяна лентами и нижними юбками, которые он сбрасывал одну за другой.

В конце концов, Тасфален сорвал с нее последние остатки кружев и расшнуровал корсет, и Мория обнаженной грудью ощутила всю чувственную прелесть его рук, скользящих по коже.

Когда к ней вернулся унесенный вспышкой страсти разум, девушка решила, что поступила как самая последняя дура. Но все зашло слишком далеко, чтобы об этом стоило жалеть.

— Мория, я люблю тебя, — услышала она его голос.

Он не мог сказать иначе. Она знала это так же, как рассвет и закат, как пульсацию крови в венах, как чувствовала магию, которую вдохнул в нее Хаут.

Неужели я сама стала ведьмой? Что со мной произошло?

Она смотрела в лицо очарованного ею Тасфалена.

Кто он? О боги, спасите его! Шальпа, спаси меня!

***

— Он затих, — сообщил Рэндал. Глуповатое лицо мага было покрыто потом, веснушки побелели, а волосы висели влажными прядями. Темпус устало смотрел на него и поставил на стол бокал среди карт и схем. За спиной мага, ближе к порогу, с испуганным лицом застыла Кама.

Кама была умна настолько, насколько казалась, и в глазах ее сияло очарование невинности, так свойственное молодости. Она была одной из проблем Темпуса, не самой значительной, но пугающей своим потенциалом. Хаос царил в ее голове, она была сумасшедшей и здравомыслящей одновременно и была способна застать соперника врасплох своими непредсказуемыми действиями. К тому же Темпус не мог не отметить взаимной симпатии между ней и Молином. Была ли девушка влюблена? Нет, только не Кама. Слишком сложная натура, она была еще совсем незрелой. Но способной на многое. Темпус прочитал ее мысли и знал, что она собирается сказать, еще до того как она открыла рот, и от этого знания едва не пришел в ярость.

— Я возвращаюсь в город, — сообщила она. — Я не могу сидеть здесь сложа руки.

Естественно, не могла, ну кто в ее возрасте, с ее кипучей энергией мог бы оказаться способным на это? Битва продолжалась здесь, но для Камы не было возможности приложить свои силы, вот почему она решила отправиться искать приключения на собственную голову.

— Я собираюсь разыскать Хаута, — заявила Кама, и Темпус опять уже знал, что она скажет, за миг до того, как раздался ее голос.

— Конечно, — ответил он, даже не поинтересовавшись, где она собирается его искать, поскольку у нее, естественно, не было ни малейших идей. Хаут был слугой ведьмы и первым выступил против них, Ишад тоже пока нельзя было сбрасывать со счетов.

Держала слово Ишад или же не держала, ему еще предстоит выяснить. Она пообещала ему мертвые души и гарантировала безопасность его друзей, насколько это было в ее власти. Ветер таил в себе некую страшную силу, и женщина отправилась сразиться с ним, если сказала правду. Мысль, что она могла солгать, крепко засела у него в голове.

— Если ты жаждешь дела, то отыщи Ишад, — вымолвил он. — Узнай у нее, на чьей стороне Хаут.

Кама моргнула, и Темпус принялся наблюдать, как она стала сопоставлять в уме имевшиеся у нее факты. Он видел, как осторожность взяла верх в ее мужском, но одновременно чрезвычайно богатом интуицией уме, как потекли предсказуемые мысли. Если она собирается заняться этим, ей понадобится быть более осторожной, чем в любом другом случае.

Хорошо. В Низовье действительно требовалось быть более осторожной, нежели привыкла Кама.

— Уходи, — поторопил дочь Темпус, глядя сквозь нее и размышляя о том, каким станет мир, если в нем не будет Нико, если они проиграют борьбу за него. Если они проиграют, то потеряют неизмеримо больше, нежели просто один человек, ведь Нико посвящен в огромное количество самых разных операций. Нико считал весь мир зоной своей ответственности и едва не заставил его почувствовать то же, когда Темпус познакомился с ним поближе. Нико был уязвим так, как уязвимы люди такого склада характера в тот момент, когда удерживать мир бессмысленно и ничего не остается делать, как только идти в арьергарде, на страже беззащитных. И вот Нико лежит, прикованный к постели, поскольку проиграл сражение, слишком абстрактное для понимания Камы, а она продолжает ходить по земле, ведя свое собственное сражение.

Темпус сражался с чашей в руках, сидя за столом и желая отдаться на милость бога, но никак не мог отыскать его. Но даже в таком состоянии дар предвидения не ускользнул от него.

Кама ушла, но Рэндал, которого взрастил Нико, остался. Истекающий потом, побледневший кудесник на миг посмотрел на него с тем же выражением, что было в глазах Нико, и принял чашу из его рук, позволив себе то, отчего любой другой пал бы мертвым. Глупый маленький маг прокладывал себе путь с большей глубиной, проницательностью и упорством, чем многие в свои лучшие годы.

Темпус позволил ему сделать это.

— Ты не можешь заснуть, — заметил Рэндал.

— Я не могу покинуть его, — ответил Темпус, собрав все свое терпение. — Вспомни, я ведь лечу его. Иного пути нет, мне нужен этот чертов бог, до которого я никак не могу добраться.

— У меня есть снотворное… которое может отключить тебя на некоторое время, если ты не против

— Давай, — смиренно ответил Темпус, уже зная, что оно не сработает, но давая Рэндалу возможность попытаться.

Ни один из богов не отзывался, молчал даже Буреносец. На небе не было видно ни единого облачка.

Рэндал вышел, чтобы отыскать снотворное среди своих снадобий. Темпус в отчаянии снова наполнил бокал, наливаясь холодной яростью, которая граничила со страхом. Когда бога не было с ним, тело не так хорошо повиновалось ему. Он не мог даже заснуть и призвать Ашкелона, Владыку Грез, в тот момент, когда мир находился на краю гибели.

Даже Абарсис молчал.

Никому из них не было дела до происходящего.

***

Где-то в доме хлопнула дверь. В обычной ситуации Мория насторожилась бы: слуги приходили и уходили по их желанию, но на этот раз звук был тяжелее и глуше, явно хлопнула дверь парадного входа.

Как раз в этот миг она находилась на вершине блаженства, и в этот прекрасный момент соития ощущала грядущую опасность лишь краешком сознания, проклиная себя за беззаботность. Мория вся отдалась наслаждению, она — о, Шальпа и Шипри! — никогда она не знала такого мужчины, мужчины, который умел так удовлетворить женщину, даже Хаут никогда…

— Боги! — только и сумела выдохнуть она, когда подняла голову с подушек и увидела черную фигуру в дверях.

Ишад ничего не сказала. Воздух сгустился, навис тяжелой свинцовой тучей. Тасфален повернулся на локте и смог только выругаться, как будто все иные слова застряли у него в груди.

Мория схватила корсет и прижала его к себе, чувствуя, как веет холодом из зала. По комнате поплыл тяжелый запах благовоний, от которого воспоминания о доме над рекой нахлынули с такой силой, что, казалось, потемнели стены, а сама Мория перенеслась в комнату, задрапированную тяжелыми портьерами, убранную шелками, где тут и там виднелись следы умерших любовников Ишад.

— Мория. — Шепот Ишад заполнил комнату. — Можешь идти. Ты свободна.

Это был приказ, от которого спрятавшуюся под горой одеял Морию затрясло, а нижняя юбка, которую она успела надеть, обожгла тело, точно оно коснулось раскаленного утюга. Тасфален схватил ее за руку, но пальцы его разжались, стоило Мории опустить на пол босые ноги.

Освободив проход, Ишад показала рукавом черного одеяния в сторону зала.

Взметая на ходу подол юбки, Мория в одной сорочке, простоволосая сбежала по ступеням вниз, устремляясь к выходу, куда угодно, боже, куда угодно, только прочь из этого дома, от Ее слуг, Ее закона.

Ишад ожидала чего угодно, но только не того, что попадет в двусмысленную ситуацию в своем собственном городском доме, где Мория, одна из наиболее ценимых ею служанок, настолько превысит свои полномочия.

Глядя в упор на раздетого мужчину, лорда Санктуария и Рэнке, паразитировавшего всю свою жизнь на поте и крови илсигов, на этого золотоволосого красавца, Ишад отметила, как он, скованный внезапной тишиной, пытается отвести глаза. И тем не менее Тасфален был слишком одержим гордыней, чтобы попытаться прикрыть свое тело, и уж никак нельзя было сказать, что он смущен подобным инцидентом. Ишад сняла заклинание.

— Я ожидал увидеть разъяренного мужа, — заметил тот, пытаясь с юмором выйти из сложившейся ситуации.

Ишад улыбнулась, и на миг черные тучи в ее сознании разгладились. Уйду, размышляла она. В нем есть большее, нежели я думала, он может мне даже понравиться. Она вдруг почувствовала, как сила сжала в кулаки пальцы, пробежала кровавыми волнами в глазах. Это Страт пытался дотянуться до нее, готовый разорвать свою стянутую железом кольца плоть. Он отыщет ее, убьет себя и этим нанесет ей рану. Она должна уйти, найти себе иную жертву, отсрочить утоление голода на час, на день, на неделю…

Тасфален расправил одеяла позади себя.

— Мы можем обсудить возникшую проблему, — заметил лорд в своей привычной грубовато-горделивой манере, качнув чашу весов и решив свою судьбу.

Сделав к нему шаг, Ишад зловеще улыбнулась Тасфален уставился на нее в немом обожании, точно находился под гипнозом Улыбка на его устах погасла, а страстное желание стало очевидным.

Сдержать себя Ишад уже не могла

Острые грани булыжников царапали ноги, испуганно шарахались прохожие Мория пронеслась точно вихрь мимо парочки возвращавшихся с рынка старушек, по мостовой покатились яблоки и картофельные клубни, послышались крики и визг, но девушка уже свернула в аллею и бежала по хорошо ей известной дороге, оскальзываясь на камнях и разбрызгивая грязь. Пробегая мимо мусорной кучи, Мория сильно порезала ногу, и кровь, смешавшись с уличной грязью, забрызгала ее юбку. Сердце рвалось наружу из прикрытой кружевами груди.

Вдалеке показалось здание старого склада. Прижав руки к груди, Мория из последних сил рванулась к двери, моля бога, чтобы Хаут оказался там.

Дверь распахнулась внутрь. Мория наткнулась взглядом на мертвый глаз Стилчо и сдавленно застонала.

— Мория. — Стилчо схватил девушку за руку и поволок ее в темноту спасительного убежища, куда велел ей прийти Хаут, если придется бежать. Да, он был там.

Перемена, произошедшая с Хаутом, показалась Мории столь мрачной и очевидной, что девушка помимо воли вцепилась в руку Стилчо, стремясь укрыться от пугающего взгляда, которым одарил ее бывший раб.

— Она, — только и смогла вымолвить Мория, указывая пальцем на холм в направлении дома, — Она…

Только теперь до смерти напуганная Мория сообразила, что прибежала на склад полуодетая, из постели любовника, вот почему лицо Хаута стало таким бледным от ярости.

— Что случилось? — тихо осведомился Хаут стальным голосом.

Ей придется рассказать Хауту, ведь гнев Ишад может стоить жизни им всем.

— Тасфален, — начала девушка, — он… ворвался в дом. Она…

По телу Мории пробежал холодок. Нет, услышала она голос Хаута, хотя тот не произнес ни слова. Перед ее глазами снова предстал склонившийся над ней в постели Тасфален, мелькнула тенью Ишад. Мория снова испытала ужас, только на этот раз Хаут был там, в ее голове, глядел ее глазами и водил ее пальцами по коже ранкинского лорда. Гнев Хаута вот-вот был готов прорваться яростью. Боги, взмолилась она. Стилчо поднял ее мертвыми руками и указал Хауту на ее израненную ногу.

— Черт, она истекает кровью, она вся в крови, Хаут, помилуй…

— Дурак, — отозвался тот и схватил Морию за руку с такой силой, что рука ее онемела. Боль в ноге полыхнула жаром и стала настолько сильной, что девушка запрокинула голову и закричала.

***

Гнедой жеребец несся по улице. Из-под копыт летели мятые яблоки и картошка, группа старушек-илсижек с визгом и проклятиями отшатнулась в стороны, но Стратон даже не обернулся. Ему совсем не было необходимости надевать кольцо, ибо он чувствовал, чувствовал все. От бушующей в крови страсти воин почти ослеп, так что имел лишь самое смутное понимание того, куда он направляется и где стоит тот дом, который ему необходимо отыскать. Когда жеребец перешел на шаг, Стратон выпрыгнул из седла, и миг, когда он коснулся земли, наполнился для него почти физической болью, будто бы боль всегда маскировалась под удовольствие, и теперь он уже сделал шаг за грань. Поднявшись по ступеням, Стратон изо всех сил схватился за ручку, ожидая, что дверь закрыта.

Засов был снят. В холле на него во все глаза уставилась полная женщина. Не обращая на нее внимания, он перевел взгляд на лестницу и начал подниматься, сознавая, что все его существо подчинено одной-единственной цели. Из высокого окна лились солнечные лучи, в которых танцевали пылинки. Страт остановился на миг, схватившись за перила и чувствуя, как бурлит в жилах кровь и проясняется с каждым вдохом сознание.

— Ишад! — закричал он, точно раненый зверь. — Ишад!

***

Лес зловеще молчал. Джанни понял, что снова оказался на опушке леса, за гранью которой светило солнце и раскинулся луг. Солнце быстро клонилось к западу, ветерок стих.

Глянув на ручеек, что вел его по лесу, Джанни заметил, что тот больше не журчит. Вода замерла, и в ней отражались лишь переплетенные ветви деревьев да солнечный свет на фоне неба.

На воду упал лист, за ним другой, третий. В лесу начался настоящий листопад. Вода покрылась рябью, затуманив отражение.

— Нико! — закричат он, пытаясь разбудить спящего, который был где-то там, в темноте, укрытый спасительной тенью. — Нико, проснись, ради бога, проснись, Нико…

От повеявшего с луга ветерка все новые и новые листья на глазах желтели и падали вниз, покрывая ручей, подобно ковру.

И вдруг вода, сменив прежнее направление, потекла с луга в лес, сначала медленно, лениво колыша золоченое покрывало листвы, а потом все быстрее и быстрее, разметав листики и бурным потоком устремившись в темноту.

В середине ручья текла красная струйка, струйка крови, отчетливо заметная на фоне чистой воды и постепенно увеличившаяся до толщины руки.

Джанни стремительно бросился прочь, ломая ветки и оскальзываясь на умирающих листьях, смешавшихся с валежником.

***

— Ишад!

Взбежав по лестнице, Страт устремился к спальне, едва не сломав шаткие перильца. Распахнув настежь дверь, воин замер, увидев на кровати две фигуры, сплетенные воедино свет и тьму.

Стратон замер с открытым ртом, не в силах вымолвить что-либо. В какую-то долю секунды ярость заполнила все его существо. Ослепленный гневом, Страт что было силы схватил мужчину за плечи, повернул его и понял, что он уже видел это лицо.

— Страт! — окликнула его Ишад.

«Какая странная, нелепая ситуация, — поймал он себя на мысли. — Я, испуганный ранканский лорд, и женский крик в ушах». Его еще никогда не выставляли на посмешище, не поступали с ним так, как сделала это она вместе со своим подручным Хаутом. Мужчина, с которым она занималась любовью, уже пришел в себя и попытался вырваться из объятий.

— Черт тебя побери, — прохрипел Тасфален, — черт бы побрал тебя вместе с этим сумасшедшим домом!

Он вдруг навалился на Страта, сделавшись невероятно тяжелым, каким не может быть живой человек. Стратон попытался было поддержать его, но Тасфален рухнул на кровать и скатился на пол. Стратон с отвращением и ужасом схватил Ишад за руку и буквально вырвал ее из постели, рывком поставив на ноги. Рядом с ними на полу лицом вниз лежал мертвый ранканец.

Изрыгая проклятия, Стратон встряхнул Ишад. Ее иссиня-черные волосы взметнулись вверх, глаза бессильно закатились.

— Черт тебя побери, сучка, что ты делаешь, ты понимаешь, что ты наделала!

Ее глаза широко раскрылись, их безжизненная белизна уступила место все более сгущавшейся тьме — будто Ад разверзся в ведьминых зрачках.

— Убирайся отсюда, — услышал Страт ее дьявольский крик. — Вон! Прочь отсюда, убирайся, убирайся…

Кровь бурлила в его жилах. Охваченный злобой, яростью и почти что ненавистью, воин повалил ее на кровать. Ишад проворно перекатилась, но Страт поймал ее, придавил тяжестью своего тела и, почувствовав, что она уже никуда не денется, и испытывая жгучее желание проучить ее, на миг взял себя в руки. Она не имеет права приказывать ему прийти, уйти, исполнить поручение тогда, когда она этого хочет, если она вообще этого хочет…

— Отвяжись от меня! — прошипела Ишад и ударила его рукой, словно обычная женщина.

Обезумевший Страт что было силы врезал ей по лицу, так что из уголка ее рта потекла кровь, обагрив белые подушки, ее волосы беспомощно разметались по сторонам. Лежа на ней, Стратон прижал ее локти, а Ишад, изогнувшись, точно кошка, попыталась укусить его за руку. Ей удалось упереться коленом в его живот, но Страт подался чуть в сторону и крепко ухватил Ишад за запястья.

— Дурак, — простонала она ему в лицо. — Нет!

Страт глянул Ишад прямо в глаза и неожиданно осознал, как чудовищно он ошибся.

***

— Освободи меня, — прошептал Рэндалу Нико, уловив момент, когда Джихан отлучилась по очередному из бесчисленной череды дел, которые неизбежно отвлекали на себя внимание Пенорожденной. Может, это был Темпус, .который, вопреки своей воле, пытался заснуть и в своем теперешнем состоянии притягивал дочь Буреносца, точно магнит. А может, произошла очередная неприятность и Джихан поспешила на помощь. Вид измученного до смерти Нико, его голос, тихий и несчастный, точно у бездомного ребенка, не мог не взволновать сердце Рэндала.

— Ты же знаешь, я не могу, — ответил Рэндал. — Нико, прости меня.

— Пожалуйста, — взмолился опутанный веревками Нико, глядя на Рэндала в упор свободным от повязки глазом, блестевшим от снадобий Джихан. Бледная кожа на лбу покрылась капельками пота. — Рэндал, я в порядке, просто очень больно. Пожалуйста, дай мне немного передохнуть, я…

— Я сейчас дам тебе попить.

— Рэндал, подними меня. Спина болит, ты представляешь, что значит лежать в этой позе. Просто позволь мне секунду-другую размять руки. Я в порядке, я потом лягу и дам тебе затянуть меня веревками, Рэндал, во имя бога, такое ощущение, что в суставы всадили иглы. Сжалься надо мной, дай мне присесть, ради бога. Договорились?

— Мне потом придется снова уложить тебя.

— Я знаю, так надо. Ничего не поделаешь. — Нико скривился и попытался расправить плечи. — Господи, как же болит спина.

Закусив губу, Рэндал с помощью магии слегка ослабил тугие узлы. Одно за другим кольца веревки упали с груди, и Рэндал сам развязал узлы, которыми Нико был притянут за ноги к постели. Приподняв Нико, Рэндал осторожно снял веревку с его левой руки, стараясь не касаться защищающих кожу повязок. Нико со вздохом вытянул ноги и поднес руку к груди, а Рэндал тем временем принялся развязывать вторую.

— Какое счастье освободиться от оков.

— Я дам тебе немного размяться, — заметил Рэндал, развязывая последний узел и вкладывая в ладонь Нико кусок каучука.

Вдруг что-то ударило его по голове, и маг, полуоглушенный, повалился на мраморный пол.

— Нико, — закричал Рэндал, пытаясь сфокусировать зрение, чтобы защититься с помощью магии, но только серые облака, отбрасывающие красные отблески, мельтешили в его глазах.

По полу стремительно зашлепали босые ноги.

— Ишад! — закричал Рэндал, вкладывая в голос всю свою волшебную силу. — Ишад! Помоги!

***

В спальне недвижимо лежали двое. Одним был уже успевший остыть Тасфален, который, точно ребенок, лежал на полу, полуприкрытый одеялом. Другой, Страт, был жив. Лицо его подергивалось во сне, который послала ему Ишад, мешая явь с мечтами.

Ведьму трясло. Ее тело дрожало от недавней схватки от ярости и бушевавшей в ней силы, которая могла значительно больше, чем просто вырвать душу у городского куртизана — она способна была разорвать душу на куски так, что никаким демонам не удастся потом ее отыскать.

Нечто, преисполненное яростью нежити, пыталось добраться до нее. Это нечто желало быть богом или, на худой конец, богоподобным существом. Оно желало получить душу ведьмы, но получило лишь душу Тасфалена, которой было явно недостаточно, чтобы оплатить ею сделку с демонами. Теперь оно жаждало незащищенной, потерявшей стержень души Страта, и Ишад окружила его коконом силы, а потом попыталась яростным рывком вытащить свой плащ из-под его ног.

Ишад!

Призыв эхом прокатился по ее сознанию Она повернулась в том направлении, откуда прозвучал голос Рэндала. Голубое свечение, похожее на…

Она подбежала к окну и отдернула занавески. Распахнув створки, Ишад рванулась навстречу ворвавшемуся вихрем ветру. В крике Рэндала ощущалась неистовая паника, которая точно волнами катилась по городу.

Ишад! Помоги!

Это Роксана!

— Она ушла, — прошептал Хаут, поднимаясь на ноги. — Ее внимание что-то отвлекло…

— Что ты делаешь? — Мория поднялась с пыльного пола склада, где лежал грязный мешок, который Стилчо предложил ей в качестве подстилки. Нога по-прежнему болела, но кровотечение прекратилось. Мория непонимающе уставилась на бывшего раба, ныне превратившегося в чародея, на Ее Хаута, который, выпрямившись, уставился на стену ветхого строения так, точно обладал способностью смотреть сквозь стены. Мория пошатнулась, и Стилчо холодной, но не мертвенно-холодной, как того ожидала девушка, рукой поддержал ее.

В небе над складом прогремел раскат грома, потрясший стены, резко задул ветер, и Мория услышала голос Хаута, который буквально пронзил ее сквозь одежду, волосы, мозг, кости, разрывая на части душу

Отправляйся домой, ее там больше нет. Я разыщу тебя, когда будет нужно.

В его словах слышалась угроза и чувствовались гнев и ревность.

А еще отвращение к ней.

Нежить, отправляйся с этой чертовой девкой. Ждите меня там.

Мория вздохнула. Голос Хаута проникал прямо в душу, и никогда раньше Мория не чувствовала себя такой маленькой грязной и никому не нужной.

Стилчо крепко прижал ее голову к своей груди. Мория услышал, как бьется его сердце, это смутило девушку, несмотря на всю боль и растерянность. Ей никогда раньше не приходила в голову мысль, что сердце нежити вообще способно биться.

***

Дверь в кабинет Молина распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Книги и свитки каскадом обрушились под ноги полуодетого существа, которое рванулось к жрецу, к его столу.

За глиняной Сферой, которая одновременно была и не была там.

Молин в прыжке успел перехватить Нико, и двое мужчин рухнули на стол, а потом свалились на пол. Больной изловчился вывернуться из-под жреца, и Молин ударился об пол первым. Он не успел сгруппироваться и едва не лишился чувств от удара. Нико воспользовался ситуацией и заломил ему шею. Из глаз Молина посыпались искры. Положение усугубилось тем, что руки жреца скользили по голой коже Нико. Пасынок решил уже, что взял верх, и поднялся на ноги, но Молин уцепился за его ногу обеими руками, дернул, и противник обрушился прямо на затрещавший от неожиданной тяжести стул. Нико закричал, и Молин подумал, что может рассчитывать на помощь, если продержится еще немного в схватке с сумасшедшим, который уже вновь оправился и попытался напасть с другой стороны. Жрец подтянул колено к животу и изо всех сил ударил его ногой в лицо.

— Держите его! — послышался от двери чей-то крик.

— Нико! — закричал Темпус.

В это время в комнате со звоном разбилось стекло. В комнату влетел какой-то предмет, завис на миг в воздухе, и черноволосая, одетая в черный плащ женщина упала на пол рядом с изумленно вытаращившим глаза жрецом.

Ишад. Она, словно мертвая, лежала на полу. Глаза ее были широко раскрыты, губы тоже. Прядь волос закрывала ей глаза, а обнаженная рука была по-прежнему сжата в кулак, которым она разбила стекло. Кровь из порезов на руке медленно стекала на пол, кровавя осколки. Жрецу удалось все так хорошо рассмотреть потому, что Нико вдруг замер, неведомо как очутившись под телом Молина. Ишад лежала не дыша, и он отчаянно испугался, что Нико тоже бездыханен.

Жрец едва успел приподняться на локтях, как чья-то сильная рука поставила его на ноги и в поле зрения появился Темпус. Наемник сдвинул в сторону дубовый стол и взял Нико на руки.

— Он упал, — сообщил Молин, — он… едва…

Ход его мыслей прервался, ибо жрец почувствовал, как его отставили в сторону, точно ребенка. Пенорожденная отпустила его и схватила Темпуса за руку.

— Я не могу пробиться, — в отчаянии закричал Темпус. — Черт побери, Буреносец, дай же мне до него добраться!

— Ты не можешь пойти на это, — предупредила Джихан, стараясь расслабить мышцы его руки. — Риддлер, она там, она там, не надо — останься здесь!

***

Все шло вверх дном. Ишад устремилась к лесам, в которых бушевал ветер, и от его порывов скрипели и стонали деревья. В журчащем в лесу ручейке вода бежала чистой лишь по краям, посередине текла кровь, а в самом центре крови уже струилась черная полоска тления.

Ишад знала, откуда совершено нападение. Закутавшись, насколько возможно, в плащ, она повернулась к ветру спиной и устремилась на поиски потерянной души, схоронившейся здесь. Небольшой кусок Ада вошел в пространство и расположился на лугу. И если ее противница окажется настолько глупа, чтобы впустить ее туда, может случиться нечто ужасное.

Не выдержав напора ветра, невдалеке рухнуло дерево, увлекая за собой еще несколько. В этом месте Ишад было неподвластно волшебство. Осталась лишь рассеянная, хаотическая аура, такая же хаотическая, как и само это место. Ишад ничего не могла сделать, оно было первозданной силой без точки приложения, существованием без причины. Для Ишад не было места хуже этого.

Земля ходила ходуном, гремел гром, в небесах трубил некий голос, криком, подчинявший себе ветра и звучавший смертным холодом.

Местность пошла вверх, и Ишад, ступая по камням, стала пробираться к месту, где ожидал ее безликий, лишенный какой бы то ни было формы дух, бледная, сияющая внутренним светом тень, чьи длани запылали более сильно, когда он попытался преградить ей путь, направив свет против тьмы, и Ишад вдруг узнала его. При этом тень сразу же приобрела очертания и превратилась в Джанни, измученного, гаснущего духа, едва противостоящего порывам ветра.

— Мне нужна его помощь, — заговорила Ишад, — Джанни, и твоя тоже.

Тогда, призвав его из Ада, Ишад восстановила лишь его облик, но стоявшая на бугре часть Джанни пришла откуда-то еще, из того места, с которым Ишад старалась не иметь дела вовсе и сделки с которым обходились не менее дорого, чем сделки с Адом.

Он пришел сюда и остался здесь по двум причинам: одна заключалась в желании отомстить, сутью второй была извечная преданность. Она горела в нем, точно свеча на ветру, глаза его пылали, тень Джанни замаячила перед глазами Ишад, а его сияющая рука указала место спящего подле ручья.

— Нико, — вымолвила Ишад и единым усилием высвободила всю свою силу, рванувшись наперекор ветру, навстречу хаосу и распаду. — Нико, Никодемус. Невидимка, сейчас не твое время. Ты слышишь меня?

— Мое, — послышался голос ветра. — Ишад, будь ты промята.

От этих слов колдовская сила высвободила проклятие, лежащее на Вратах Ада.

— Дура! — взвилась в ответ Ишад и подалась что было силы назад, удерживая Врата закрытыми.

Двери напряглись и появились прямо посреди ручья, трещавшие и гнувшиеся под ударами тела самой Ночи, тянущейся к душе Нико…

— Нико, — закричала Ишад. — Роксана — ты полная дура!

***

Удерживаемый Джихан и Темпусом, Нико выгнулся дугой. Молин пытался раскрыть ему рот, чтобы прекратить удушье, когда некий облаченный в белое жрец, проходивший мимо, растерянно остановился у порога и уставился на происходящее.

— Займись ею! — рявкнул Молин жрецу, указывая кивком на лежащую черноволосую даму в черном плаще. — Согрей ее, даже если она не дышит, перевяжи раны, закрой глаза, пока она не ослепла, боже милостивый…

Нико снова дернулся. Темпус, ругаясь, принялся успокаивать его, а в комнате вдруг появился еще кто-то, не вполне уверенно державшийся на ногах.

При ближайшем рассмотрении незнакомец оказался Рэндалом, вот только добрая половина его лица была залита кровью.

— Не-е-ет! — внезапно завопил колдун и ринулся к столу, точно увидел там что-то ужасное, но Молин успел преградить ему путь и отбросил мага к креслу. Нечто невидимое обычным глазом вдруг полыхнуло огнем на столе.

Голубой огонь погас, стоило Рэндалу подняться на ноги и пустить в действие чары, но тут же взметнулось белое пламя, на миг подсветив силуэт со Сферой в руках. Она завертелась, озаряя ярким светом комнату.

— Он добрался до нее! — простонал, заламывая руки, чародей, чьи перепачканные кровью волосы встали дыбом. — Прокрался в кабинет и сдвинул ее!

— Я возьму ее! — крикнула Джихан, но Темпус одернул девушку, а Нико тут же принялся размахивать рукой, которую выпустила Пенорожденная. Женщина вновь схватила его за руку с такой силой, что проступили жилы на руках. В глазах дочери Буреносца светилась неукротимая ярость.

Борьба продолжалась, насколько понимал Молин, судя по напряжению мускулов и суставов Нико, Роксана рвала его тело изнутри. От бешеных конвульсий Нико рисковал раздробить себе кости, порвать сухожилия и связки, сломать позвоночник. Колдунья была готова уничтожить тело, в котором очутилась, пытаясь овладеть его сознанием…

***

По комнате гулял ветер. Воздух приятно холодил кожу. Очнувшийся Стратон, не сразу поняв, куда он попал, попытался было рукой дотронуться до Ишад, но обнаружил лишь пустые холодные простыни.

Стратон с криком перекатился с кровати, запутавшись в простынях, и натолкнулся на остывший труп Тасфалена, о котором он уже успел позабыть.

Значит, это была правда. Это была правда, а не наго» вор, и вот тому доказательство. Ишад оставила его вместе со своим мертвым любовником и снова куда-то исчезла. Стратон почувствовал, как подступил к горлу ком и похолодело в груди. Испытывая безумную головную боль, Стратон принялся рассеянно собирать свои вещи, не имея ни малейшего представления, что делать дальше.

Тысяча чертей, да пускай она провалится прямо в Ад.

А жив ли я? Может, я теперь стал таким же, как бедняга Стилчо, стал нежитью, убитым и извлеченным из Ада обратно? О, боги…

Внизу растворилась дверь, из окна по-прежнему тянуло холодом.

— Ишад, — простонал Страт и, перешагнув через труп Тасфалена, направился к лестнице. Подойдя к пролету, он остановился и увидел внизу Морию в грязной, изорванной сорочке и Стилчо, который выглядел не лучше, чем валявшийся в спальне труп.

Спустившись вниз, Стратон молча миновал их и направился к двери. На улице его гнедой жеребец с любопытством обнюхивал остатки битых яблок. Вскочив на коня, Страт взял в руки поводья, совершенно не представляя, куда теперь ему ехать.

Наверное, к Криту, туда, где он будет его ждать.

Страт выпрямился в седле, как вдруг услышал свист стрелы, так хорошо знакомый ему, участнику нескольких сотен боев и засад. Лучник промахнулся, и стрела ударилась о стену. Спрыгнув на землю, Страт попытался увести лошадь с линии огня, зная, что поступает неразумно. Ему следовало бы воспользоваться как прикрытием этой глупой, доверчивой лошадью, которая была единственной, кто в этом мире ни разу не предал его.

Жеребец фыркнул, насторожился, но с места не двинулся. Уже готовый укрыться за конем, Страт заколебался на миг, промедлил в неверии какую-то десятую часть секунды…

…которой хватило на то, чтобы второй стрелой поразить его прямо в грудь. Нелепо повернувшись, Стратон упал на холодную, пахнущую яблоками мостовую. На пронзительно-белесом небе сияло яркое, странное свечение, а верхние этажи здания тонули в дымке. Рана практически не болела, а бывалые люди говорили, что такие раны самые опасные.

***

Мория видела, как он упал. Не раздумывая, девушка выскочила за дверь, не слыша криков Стилчо. Гнедой жеребец отчаянно бил копытом рядом с телом Страта. Мория рванулась к нему, но чья-то рука схватила ее и отбросила назад, в спасительную глубину дома. Только теперь девушка осознала, что секунду назад рискнула жизнью ради человека, который, как она знала, тоже был одним из Ее свиты и которого она видела всего дважды в жизни. Какую-то минуту назад он прошел мимо нее по лестнице, весьма чувствительно прижал к стене и выскочил из дома, точно его преследовали демоны.

Ей следовало бы быть осмотрительнее, ведь на службе у Ишад ей довелось испытать многое. Именно из-за того, что Страт был Ее человеком, а не по какой-либо иной причине рванулась она к нему, пока Стилчо, на взгляд девушки, нестерпимо медленно разводил руки, кутался в плащ и набрасывал капюшон на лицо, где жил лишь один глаз. Глубоко вздохнув, Стилчо рванулся на улицу, проскользнул под копытами жеребца к телу воина, схватил его за воротник и потащил Страта к двери. Его полуживое лицо сделалось яростным и бледным, рот судорожно ловил воздух, а волосы свисали на лоб редкими прядями.

— Прочь с дороги, — крикнул он ей, — отойди!

Мимо Мории с леденящим душу визгом пролетела стрела. Теперь и Мории довелось услышать этот столь многократно описанный узнаваемый звук. Спрятавшись за дверью, Мория приметила, что стрела вонзилась в ковер, тем временем Стилчо уже затащил Страта в зал.

Девушка навалилась на дверь, захлопнула ее, поспешно заперла на засов, затворила гардероб, захлопнула окно и быстро пригнулась, задергивая занавески и задвигая шпингалеты

— Ши! — крикнула она. — Запри дверь на лестницу! Живее!

Кто-то ломился на кухню. На улице по-прежнему слышался стук копыт, это жеребец с ржанием продолжал кружить под окнами. В дверь черного хода тоже кто-то забарабанил.

— Наверх, — скомандовал Стилчо, поднимаясь от лежащего без чувств пасынка.

Вытащив нож, он принялся разрезать материю вокруг раны. Ранение не был таким уж опасным, легкое не было задето, но стрела повредила одну из артерий, оттого всюду были следы крови: на одежде, на ковре, на полу. Он обратил к женщине свое бледное, искаженное от усилий лицо.

— Женщина, не забудь про замки! И смотри, поосторожней!

Мория судорожно вздохнула.

— Помоги ему, — простонала она выбежавшему в панике повару, однорукому Ши, который был еще худшим поваром, чем она — воровкой. Тем не менее они знали слабые места в доме, а в услужении имелось немало слуг, знающих с десяток способов, как обойтись с ножом и веревкой. Не обращая более внимания на Ши, Мория устремилась наверх, забыв про боль в ноге. Теперь ее охватил жуткий страх, что откроется какое-нибудь окно и враг сумеет пробраться на верхний этаж…

Дойдя до спальни, Мория замерла на пороге, не в силах ступить дальше.

Из горла девушки не вырвалось ни звука. Она выросла на улице, видела трупы и даже нескольких человек отправила на тот свет сама.

Тем не менее, при виде того, который еще совсем недавно спал с ней, а ныне валялся мертвым в спальне, сердце девушки сжалось в комок, колени подкосились и в горле застыл ком. Тяжело вздохнув, Мория на четвереньках пробралась к окну и задвинула шпингалеты.

И тут же рванулась прочь из нагоняющей страх комнаты вниз по лестнице, к Стилчо, ныне ее единственному союзнику, и к пасынку, который еще совсем недавно, так же как она, стремглав летел вниз по ступеням.

Он по-прежнему лежал на полу у лестницы. Стилчо подложил ему под голову свой плащ и склонился над ним. Почувствовав ее приближение, мертвяк поднял голову, и Мория заметила, что лица обоих одинаково бледны.

— Его зовут Стратон, — сообщил Стилчо. — Это Ее любовник.

— Т-тасфален м-мертв, — только и смогла ответить Мория. Она хотела было сказать мой любовник, но это было бы не правдой. Тасфален оказался единственным порядочным человеком, который обошелся с ней лучше, чем все остальные, и так глупо умер. Он умер от Ее рук, и не было в этом вины Страта, ведь Мория знала, с кем она его оставила.

Воровка вдруг почувствовала, как выступили на глазах слезы и как болят раны.

— Что теперь делать? — спросила она, облокотившись на перила, и беспомощно смотрела на Стилчо и умиравшего на ковре человека. Стилчо сломал стрелу, но наконечник остался в ране, зажатый сочащимся кровью мясом. Стрела вонзилась меж ребер, они могли ослабить удар, но кто знает, что она повредила еще. — Боги, неужели же он умирает?

Стилчо взял в руки обломок стрелы, он был окрашен в синий цвет.

— Метка Джабала, — заметил он.

По телу Мории пробежал холодок. Когда-то и Джабал тоже владел частичкой ее души, это было до того, как Ишад взяла ее к себе и привела в этот дом, где Мория более не чувствовала себя в безопасности.

— Ты знаешь, как вытащить ее?

— Я знаю как, но у меня нет инструментов. Этот твой… однорукий повар… побежал в кухню за ножом, мне нужно вставить ножи с двух сторон наконечника. А еще мне нужно полотенце и горячее масло. Ты можешь заставить слуг действовать?

— Они заперлись в людской, вот в чем дело! — Тишина на другой половине дома неожиданно получила свое объяснение. Мория преисполнилась ярости. Прекрасно зная, с кем имеет дело, она направилась через зал…

…и вскрикнула от вспышки молнии и раската грома над перекрытием крыши. Порыв ветра чуть не сбил ее с ног.

Обернувшись, Мория увидела Хаута, сбросившего с себя плащ и держащего в руке глиняную Сферу, которая то исчезала, то на доли секунды появлялась, вращаясь и сверкая драгоценными камнями.

Хаут улыбнулся, 'оскалив зубы, и отпустил Сферу, которая повисла прямо посреди зала, вращаясь и сверкая то ослепительной белизной, то тысячей красок. Свет озарил Морию, Хаута и прихожую. Выждав мгновение, Хаут снова схватил Сферу и провел свободной рукой по волосам, напомнив этим детским жестом того Хаута, которого Мория знала, который спал с ней и был к ней добр. Перед ней стояли в одном лице два человека: маг, которого она страшилась, и человек, который дарил ей подарки, любил ее, но и вовлек себя и Морию во все это чудовищное действо.

Что бы он там ни заполучил в свои руки, это явно не было обычной вещью, и, безусловно, Госпожа не могла такого желать. Мория знала, что может значить этот его взгляд и эта сверкающая штуковина. Внутри у нее все похолодело, а от застарелого отчаяния девушка почувствовала только усталость и гнев.

— Хаут, черт тебя побери, чем ты занимаешься.

Он ухмыльнулся в ответ, светясь от удовольствия. Однако стоило Хауту перевести взгляд с нее на Стилчо и раненого, как ухмылка сменилась любопытством.

— Ну, — заметил он, подходя ближе и крепко сжимая странный, столь драгоценный для него шар. — Ну, — повторил он, глядя на Стратона, — какая птичка залетела в наши сети?

— Ты можешь ему помочь, — вспомнила о своей раненой ноге Мория и загорелась на миг надеждой. — Ты можешь ему помочь. Сделай что-нибудь.

— Безусловно. — Наклонившись, Хаут коснулся ботфорта Стратона, и от этого прикосновения все тело Стратона, напоминавшее уже скорее мертвое, чем живое, дернулось. Послышался вздох. — Как это произошло?

Мория открыла было рот, но Хаут остановил ее,

— Все нормально, — раздался его голос. — Ты мне сказала. — Обхватив рукой колено Стратона, он сжал его так, что от напряжения побелели пальцы. — Привет, Стратон.

Глаза раненого открылись. Стратон попытался было приподнять голову с плаща и, возможно, успел заметить Хаута, прежде чем его лицо снова исказила гримаса боли.

— Проклятье, — только и смог проговорить он, роняя голову. — Проклятье.

— Воистину так, — отозвался Хаут. — Как оно тебе, ранканец?

— Хаут! — вскричала Мория, когда пасынок испустил нечеловеческий крик. Обеими руками девушка принялась трясти нисийца за плечи — Хаут, не надо!

Хаут перестал и медленно поднялся на нога, по-прежнему держа в руке Сферу. Мория отступила на шаг назад, но заставила себя остановиться, сжав зубы. Ее тело содрогалось от угрозы, которую таил взгляд незнакомца, в чьих глазах не было ничего от прежнего Хаута. В нем таилось нечто ужасное, нечто изнутри касающееся ее души так, что она постоянно чувствовала напряжение.

— О, мне известно, что ты натворила, я знаю все, что ты скажешь в свое оправдание и что ты по-настоящему думаешь. Мория, поверь, это нечто большее, чем простая попытка. — Хаут провел пальцем по ее подбородку. — Мория, ты представляешь, это и впрямь может оказаться сущим бременем.

— Хаут…

— Ишад больше не властна над тобой. Теперь я — твой господин, и мне принадлежите ты, Стилчо и этот дом со всем его содержимым. В твоей спальне мертвец. — На губах Хаута мелькнуло подобие прежней улыбки. — Ты хочешь, чтобы я убрал его?

— О боги, нет, нет… — Мория подалась прочь. Он и впрямь может и убрать его, и даже… Она читала это в его глазах, где нечто от Ишад смешалось с его мрачноватым юмором и неистовой злобой раба. — О боже мой, Хаут…

— Стилчо, — Хаут повернулся лицом к нежити, — у тебя теперь есть спутник.

Стилчо ничего не ответил, лишь сжал плотнее губы.

Наверху послышались странные звуки, заскрипел расшатанный столик, который стоял прямо подле кровати. По спине Мории пробежал холодок.

— Хаут, останови это!

— Как, разве тебе не хочется вернуть своего любовника?

— Он не был, не был моим любовником, этот бедный, проклятый человек, на которого она наложила руки, а я просто… я просто… мне стало жалко его, вот и все, мне стало жалко его, он был хороший… Запомни, Хаут, я не твоя чертова собственность, так же как и не Ее, и можешь, если хочешь, отправить меня в Ад, потому что я уже досыта нахлебалась от вас от всех!

Мория умолкла, не в силах разжать кулаки. Она ожидала удара, взрыва, любой другой чародейской штучки и понимала, что повела себя как дура. Лицо Хаута сначала исказилось, потом разгладилось, и что-то поплыло через ее сознание, точно вода паводка.

— Поздравляю, — заметил Хаут, — но у тебя нет выбора, мир не даст его тебе. Но дам я, ибо у меня есть власть, и ты это знаешь, и Стилчо это знает. Мория, а тебе нужна власть? Будь у тебя хоть частичка дарования, я дал бы ее тебе. Тебе нужны любовники, они будут у тебя, много и на любой вкус, а когда у меня будет настроение, ты позабавишься и со мной. А может, тебе понравится Стилчо, ведь Ишад наверняка обучила его разным интересным штучкам. Я не ревнив.

Как же.

Брови Хаута угрожающе выгнулись, в холодных глазах мелькнуло удивление.

— Только насчет твоей преданности, — ответил он. — Это — да, а то, с кем ты спишь, меня не касается. Я никого не считаю своей собственностью, Мория.

Раб, припомнила она, как припомнила и следы от ударов кнутом на его спине. Лицо Хаута ожесточилось.

— Я был посвящен в ученики на Стене Чародеев, — заметил он, — а Ишад оказалась настолько глупа, что взяла меня к себе. Теперь у меня есть то, что я хотел. У меня есть этот дом, способность творить нужные мне вещи, и в моих руках один из врагов. Это только начало, разве не так?

Он посмотрел наверх. Мория невольно проследила за его взглядом и увидела, что на ступенях стоит полуобнаженный Тасфален. Волосы его были всклокочены, словно он только что проснулся.

Было нечто не правильное в том, как он стоял, в замедленной реакции, в том, как он безвольно взялся за поручень. Вроде бы живой, он словно не понимал, что с ним произошло, или же никого не видел в зале.

— Тело действует, — заметил Хаут, — но боюсь, что сознание уже умерло. Память не есть просто то, что было, и душа не может удержать отдельные фрагменты, поскольку, как тебе известно, разложение идет очень быстро и некоторые части его мозга уже успели пострадать. Но ему ведь и не нужна душа, правда? Для моих целей она ему совсем не нужна.

— Ты сказал, что поможешь мне, — заметил Стилчо, по-прежнему стоявший рядом с раненым пасынком.

— Что? Да, в конечном итоге. — Тело, некогда именуемое Тасфаленом, спустилось по ступеням вниз с выражением полнейшего безразличия. — Особой силы воли в нем не чувствуется, но ему она тоже ни к чему, ведь так?

***

Тело Нико содрогнулось от очередного приступа. Джихан открыла ему рот, и Темпус с усилием вставил туда маленькую деревянную планку; кто знает, откуда приволок ее Рэндал и где он сумел ее отыскать. Из своих магических запасов Рэндал достал кое-что еще: пластины брони, которую он носил. Планка предохранит зубы Нико, а пластины Рэндал решил приладить так, чтобы спасти тело, которое пыталось перебить самому себе хребет.

Нико отчаянно застонал и изогнулся с такой силой, которая, как думал Молин, уже должна бы уйти из этого разбитого тела. Что и говорить, его собственные мускулы ныли от напряжения, а тело покрылось потом.

— Оно убивает его, — завопил Темпус, отодвигая в сторону Рэндала вместе с его побрякушками. — Останови его, Джихан, держи Нико. Держи Нико…

Темпус обхватил больного что было силы, закрыл глаза и попытался пробиться через барьер, который возник в сознании Нико. Молин поспешил ему на помощь, за ним последовал Рэндал.

***

От бушевавшего урагана стенали, ломались и падали деревья. Сотрясалась земля. Ишад обхватила спящего с одной стороны, а белый силуэт Джанни — с другой. Ветер стал более холодным, а нечто, пытавшееся растворить Врата, — более могущественным.

Ишад знала, что даже Роксана напугана случившимся.

— Прочь! — прокричала Ишад. — Ведьма, ты проиграла, оставь его и покинь это место!

— Я знаю, что мне делать, — донесся ответ. — Отдай мне Нико.

— Дура, — пробормотала Ишад, выпрямляясь. — Роксана, тебе его не получить. Я пошлю его душу в Ад раньше, чем ты наложишь на него руки, ты слышишь?

А тогда Врата и впрямь откроются, словно разверстая дыра в мировой субстанции, которая поглотит всех. Ишад не блефовала, говоря, что не позволит этому произойти. Она не знала как, так же как не ведала этого и Роксана, но, если этому не воспрепятствовать, из открывшейся дыры прорвется наружу нечто, которое заберет с собой спящего, и когда это случится, кусающая себя за хвост змея охватит кольцом всех, и ее творения, и дела рук Роксаны.

Над головой Ишад бушевал ураган.

Нечто подавало знак о своем появлении. Сверкали молнии, тряслась земля, внезапно появившийся огненный жезл ударил о землю рядом с Вратами.

Ишад вдруг ощутила, что она и Джанни больше никого не держат, спящий точно истаял. Небо вновь разверзлось громом и молниями.

Некий темный силуэт вылетел с луга, чтобы смешаться с этой клубящейся массой серых облаков в ночи, которая приготовилась извести все живое.

***

Свободный глаз Нико открылся. Тело воина дернулось под стальной хваткой Джихан и весом Темпуса, и Молин содрогнулся от крика, который прорвался сквозь кляп. Дайте ему умереть, молил он, а в это время из-под остатков брони выбрался Рэндал и достал кое-что еще. В руке его появилась картина.

— Огонь, — прохрипел чародей, и Молин сразу понял, что намеревается предпринять маг. На миг ему в голову пришла нелепая мысль, что от свечки может начаться пожар, хотя плотно насыщенный магией воздух способен был сопротивляться уничтожению.

— Огня! — кивнул Молин жрецу, который склонился над распростертым телом Ишад. Жрец принялся озираться по сторонам, но Рэндал, не дожидаясь окончания его поисков, схватил со стола пригоршню свитков и бросил их в тлеющие угли очага. Поднялись язычки пламени, и он сунул туда же картину, на которой были изображены Темпус, Нико и Роксана. От картины пошел дым. Молин оперся руками о спинку кресла и дрожал, глядя, как Рэндал удерживает в очаге горящее полотно. Лицо его исказилось от боли, когда язычки пламени поползли по рукавам одежды, по волосам, маг завертелся, подобно уличному жонглеру, пытаясь сбить пламя. Вверх заструилась причудливая смесь из черного и серебристого дымов. Запахло серой, и из дыма появилась тень, дохнувшая невероятной злобой. Застонав, жрец закрыл лицо руками, и в этот миг рассеялась тьма.

Нико вдруг замер, точно мертвый, а из носа и уголков рта, где была зажата планка, потекли струйки крови. Джихан казалась озадаченной, Рэндал сжал губы в гримасе боли. Маг тяжело дышал, по его лицу ручьями стекал пот, а руки покраснели и почернели от дыма.

Послышался шелест материи. Молин растерянно оглянулся и увидел, что Ишад поднялась на локте. Черные волосы закрывали ей лицо, но, когда она глянула на Нико, взгляд ее был угрюмым и усталым.

Темпус потянулся и поднялся с пола. Подбородок наемника то и дело подергивался, когда он глядел на лицо Нико, пока Джихан осторожно извлекала планку. Она закрыла пасынку рот, хотя кровь еще продолжала идти.

— Он жив, — раздался усталый, хриплый голос Ишад, — и он свободен от нее.

— Но не от этого, — завопил Темпус, — не от этого.

— Оставь это! — закричала Ишад, но голос ее прервался. Ведьма выпростала другую руку и перенесла на нее тяжесть тела. — Оно не свободно. Пока. Не пытайся с этим бороться, это не та вещь, с которой ты в состоянии справиться. Я тоже не способна на это и не горю желанием заключить сделку подобного рода.

— Сделай это!

— Нет! — Ишад подтянула колени и рывком поднялась на ноги. — У него по-прежнему есть Джанни, а Джанни в той земле достаточно силен, чтобы охранить Нико до его пробуждения. Роксана по-прежнему на свободе, ты слышишь меня? Она заключила пакт с этим существом. Я не знаю, где она, и твое присутствие там только навредит делу. Она получит то, что обещала, и только потом откроет Врата. Роксана потеряла силу, в этом наше преимущество, но если ты двинешься против ее союзника…

— Это еще не самое худшее, — сообщил ей Рэндал. — Воспользовавшись сумятицей, твой приспешник только что утащил Сферу. Я слышал его, но не успел вовремя до него добраться. Я верю, что ты в этом не замешана.

Ишад только открыла рот от удивления. Воздух содрогнулся, послышался кашель и стоны Нико. Подбородок ведьмы заострился, она сжала руки в кулаки.

— Это не моя идея, — только и ответила она, и оттого, что не прозвучало никаких проклятий, по спине Молина пробежал холодок, напомнив, с кем он имеет дело. — Ну что ж, — заметила Ишад тихо, — теперь мы знаем, куда направилась Роксана, разве не так?

***

— Не делай ему больно, — попросила Мория. — Хаут, не надо.

— Еще один из твоих любовников? — осведомился Хаут, пнув Стратона ногой.

— Нет. Во имя Шальпы…

— Твоего старинного покровителя. — Хаут отставил Сферу немного в сторону и провел рукой по подбородку девушки. — В самом деле, Мория, я сотворил из тебя даму, но посмотри на себя: от тебя несет, как от проститутки, и ты ругаешься, как старый пьяница. Когда-то ты носила нож за пазухой, и где он? Его нет, его стащил твой брат. Что за жизнь ты ведешь?

— Оставь меня в покое, черт побери!

— Милочка, тебе придется научиться сдерживать себя. Бери пример со Стилчо. Он превосходно научился думать совсем не о том, что меня может заинтересовать. Он частенько думает, каково это быть мертвым, в этом его главное оружие. Но временами я вижу и другие вещи в его голове, например, что он чувствует, когда люди шарахаются от него. Ведь это очень беспокоит тебя, Стилчо, не так ли? Ты поспешил подобрать этот кусок падали лишь потому, что это собралась сделать Мория, ведь смерть для тебя ничего не значит и ты хотел сделать то, что желает она, чтобы она стала смотреть на тебя без содрогания. Ты хочешь ее, разве не так, ты, жалкая пародия на живого человека?

— Прекрати, — закричала Мория.

— Я просто хочу, чтобы те, кого люблю я, знали себя так же, как знаю их я. Разве это не справедливо? Думаю, нам всем следует знать то, что хочет каждый. Ты хочешь с ним спать? Он этого просто жаждет.

— Очень смешно, — отозвался Стилчо. — Прости его, Мория, он не в себе.

Мория сцепила руки, пытаясь унять дрожь, сжала ими подбородок и посмотрела Хауту прямо в глаза.

— Знаешь, он хоть и мертвый, но у него по-прежнему есть сердце. А где же твое сердце? Неужели ты продал его?

Сильно, даже чересчур сильно. На миг она подумала, что за эти слова поплатится жизнью, и ей стоило бы испугаться, но крыса трусит только до тех пор, пока не окажется загнанной в угол. Стоит этому случиться, и она готова драться до последнего.

— Помни, это мой дом, и веди себя соответственно. Мне наплевать, что ты притащил с собой в этой дурацкой штуковине. Подними этого человека с пола, положи его на кровать, устрой где-нибудь другого беднягу, чтобы он не напугал до смерти моих слуг, и позволь мне пойти принять ванну. С меня достаточно.

— Вот это мне нравится. — Хаут потрепал ее по подбородку. Мория ударила его по руке. — Иди приведи себя в порядок. Об остальном я позабочусь.

Мории внезапно захотелось по-детски плюнуть ему в лицо, но вдруг взгляд ее упал на стоявшего далеко за плечом Хаута Тасфалена. До этого момента тот был недвижим, но сейчас его голова поднялась, глаза зорко посмотрели. Тело мертвеца выпрямилось, он издал глубокий вздох.

Это его чертов трюк, думала Мория, он решил напугать меня.

— Это не трюк, — спокойно заметил Хаут, холодно касаясь ее сознания. — У нас гости. Привет, Роксана.

***

Запыхавшийся, взмыленный Крит соскочил с седла на мраморный пол и в следующий миг уже поднялся по ступеням крыльца.

— Присмотрите за конем, — крикнул он привратникам, и, хотя это не входило в их обязанности, один из слуг поспешил выполнить указание. Крит двинулся по коридору размашистыми шагами, хотя ему очень хотелось бежать. Памятуя о том, ради чего он сюда приехал, Критиас посчитал нужным оставить свои привычки до другого раза.

Воин схватил за руку проходившего мимо мужчину средних лет, который оказался бейсибцем и глядел на него своими немигающими, лишенными возможности двигаться глазами.

— Где? Темпус? — выплюнул слова Крит, Он очень спешил, у него не было времени выбирать, пришлось просто схватить за руку первого попавшегося. Лучше бы, конечно, это был ранканец.

— В кабинете Факельщика, — шепнул бейсибец, Крит отпустил его и устремился дальше.

Крит миновал галерею, и его подкованные ботфорты загремели по мраморному полу, эхом раскатываясь под потолком. У кабинета толпились одетые в белые сутаны жрецы; дверь была открыта, и Крит направился к ней.

— Подождите, — попытался было остановить Крита один из них, но Крит отстранил его и вошел в кабинет, где царил хаос и пахло гарью.

Там были Темпус, Ишад, Малин и двое жрецов. Малина и жрецов Крит проигнорировал, он также намеренно не стал обращать внимания на гаснущий огонь, разбросанные повсюду частицы пепла и кучами валявшиеся манускрипты и книга.

— Они подстрелили Страта, — сообщил он. — Риддлер, приспешники твоей чертовой дочки подстрелили Страта. Они подстерегли его у дома Пелеса, и кто-то из домочадцев затащил его внутрь. Мы сейчас пытаемся нейтрализовать снайперов, засевших на крышах. Они взяли дом в кольцо и пока не смогли уложить только его жеребца. Дол он ранен в руку, у Эфиса две стрелы в ноге…

— Повтори, что? — Темпус схватил его за руку. — Что там произошло?

— Это все «навоз», эта банда негодяев! Однажды они уже покушались на него, и на этот раз им улыбнулась удача. Слух разнесся уже по всему городу, на улицах строят баррикады, поджигают дома, а у нас не хватает людей, чтобы поддерживать порядок в городе и одновременно бороться со снайперами. Они захватили всю улицу, так что мне пришлось сделать немалый крюк, прежде чем попасть сюда.

— Мой дом? — спросила Ишад. — Страт там?

— Они затащили его в дом Пелеса, и мы не знаем, жив он или нет.

— О боже! — раздался крик Темпуса. — Что делала твоя разведка?

Крит закусил губу. Нарезала круги вокруг твоей дочки, хотелось ему ответить, но он подавил в себе это желание.

— Нас провели, — только и смог вымолвить Крит.

— Темпус, — выбросил вперед руку Молин, видя, что тот собрался уйти. — Нико. Нико в опасности, ты понимаешь?

— Там Хаут, — заговорила Ишад, — а теперь еще и Роксана, в то время как ее союзник здесь, в Нико. Я вам нужна в обоих местах, но мы можем потерпеть поражение в одном из поединков. Вы стратеги, так что вам и выбирать.

Ведьма сделала шаг, окинула взглядом свое новое тело и снова подняла глаза, которые горели сверхъестественной чистотой.

— Дай мне это. — Роксана-Тасфален сделала шаг к Хауту, но тот отступил, крепко сжимая Сферу. Мория бессильно привалилась к перилам.

— Нет, — отозвался Хаут. — Не так быстро, моя… соотечественница. Думаю, твой ранг стал ныне для тебя непосилен. Желаешь сразиться со мной или же примешь уже переданный тебе подарок и будешь вести себя разумно?

Ведьма подняла руку к обнаженной груди и провела ею вниз, по направлению к животу.

— Это что, твое чувство юмора? Уверяю тебя, мне совершенно не смешно.

— Я работаю с тем, что у меня под рукой. Если ты видела слуг в этом доме, то наверняка поймешь меня. Она, — Хаут схватил Морию за руку и спрятал девушку за спиной, — моя. Тело зовут Тасфален Ланкотис. Он весьма богатый человек, и уверен, что с твоими вкусами ты найдешь, как себя развлечь.

Глаза Тасфалена полыхнули адским огнем из-под нахмуренных бровей.

— Дела пойдут лучше, — заметил Хаут, — когда мы переживем этот хаос. — Он кивнул в сторону улицы. — В городе снова все пошло прахом. Я разыскал тебя и предложил тебе тело. У меня есть Сфера, и для двух чародеев сейчас самое время применить свою силу и способности. Насколько я могу судить, власти ранканцев приходит конец, а здесь, — он показал ногой на Стратона, — лежит первый помощник Темпуса, его главный доверенный и хранитель секретов. Думаю, что нам с тобой есть о чем потолковать с ним.

Тасфален раздул ноздри. Его лицо сделалось каменным.

— Хочу пить, — сообщила Роксана, — меня мучит жажда.

— Мория, — приказал Хаут.

— Я не твоя служанка!

— Я принесу, — отозвался Стилчо и направился в гостиную.

— Мория, не будь дурой, — процедил Хаут, гладя ее по плечу, но не оборачиваясь. — Любовная ссора, — сообщил он Роксане.

— Кто ты? — спросила Роксана. Хаут замер, а лицо ведьмы сделалось сурово-внимательным.

— Разве ты не знаешь? — спросил чародей в ответ. — Ты знаешь моего отца. Мы почти кузены.

Роксана-Тасфален ничего не ответила, но ее лицо из внимательного стало сначала задумчивым, а потом приобрело такое выражение, что по спине Мории пробежал холодок. Лицо человека, с которым она совсем недавно спала, менялось на глазах, оживая и приобретая выражение, совсем не похожее на лицо его прежнего владельца.

Взяв из стоящего около гардероба шкафа бокал, Стилчо наполнил его и принес Роксане. Та долго и подозрительно смотрела на Хаута, но наконец решилась, сделала глоток и облегченно вздохнула.

— Лучше. Значительно лучше. — Осушив бокал, ведьма отдала его Стилчо, но, когда тот собрался уйти, удержала его. Роксана пробежала пальцами по рукаву нежити, тот тяжело и неотрывно смотрел на нее. Внезапно на лице Тасфалена появилась прежняя ухмылка и раздался знакомый Мории смешок. — Хорошо, — отпустила ведьма Стилчо и снова повернулась к Хауту и Мории, блестя глазами. — Кузен, вы чересчур сильно вцепились в эту Сферу. Вы молоды, а в руки вам попало нечто, чьи способности известны вам едва ли наполовину. Вы уязвимы, мой юный друг. Этот дом принадлежит Ишад. Дом принадлежит ей, вы меня понимаете? Я чувствовала те барьеры, которые вы создали для охраны дома. Что ж, совсем неплохо, и эта уличная девка тоже не похожа на ту, за кого себя выдает. Но ее это не остановит. Ну так как, будем мериться властью или же сотворим нечто такое, что Ей не удастся преодолеть с налета? Она направляется сюда. Можете мне поверить, это действительно так.

Хаут еще сильнее сжал Сферу в руках, а потом медленно отпустил ее, подвесив в воздухе между ними. Сверкающая Сфера начала вращаться, и Мория подалась назад, пытаясь рукой защититься от этой штуковины, которая вздыхала, гудела и висела в воздухе непостижимым для девушки способом. Сфера пульсировала, точно сердце, и сердце Мории надрывно отзывалось в груди. Спутанные волосы растрепались и зажили собственной бурной жизнью, а ее шелковая, перепачканная грязью юбка заметалась вокруг ног. Волосы Мории, Тасфалена, Стилчо, Хаута встали дыбом, от протянутых рук Тасфалена и с кончиков пальцев Хаута слетали голубые искры, которые летели к Сфере и разбивались о стены, обрамляли трещину в двери и кружили в неистовом танце прихожую, лестницу, весь дом. Откуда-то из людской и с задней стороны дома раздался панический крик. Это вращение захватило в хоровод слуг.

Звук стал болью, совпав по времени с биением сердца Мории. Высокий тонкий звук, похожий на завывание ветра, стал ее собственным криком.

— Нет, — закричала Мория, — остановите ее…

***

Страт двинулся с места. Еще никогда ему не было так тяжело, как в эту минуту, когда


вся его жизнь, как ему казалось, сосредоточилась у торчащего в груди наконечника. Его мучило что-то еще, вращающаяся Сфера то и дело туманила его глаза, насылая черноту и окрашивая все в серое, но Страт знал, где его противник. Координация не изменила ему, так что воин сумел упереться в пол здоровой рукой и подтянуть ногу, превозмогая боль, лишавшую его сознания и сил. Мускулы ослабели, но было достаточно один раз ударить по ноге проклятого нисийца.

Страт вложил в удар всю свою силу. Хаут застонал, а воин успел подумать, услышал он стон или же невольно застонал сам.

***

Тасфален схватился за Сферу, по-волчьи оскалившись.

— Вот так-то, колдунишка.

Мория сжалась комочком на ступенях и закрыла глаза, ожидая, что вот-вот полыхнет огонь. Выждав немного, она осторожно приоткрыла глаз. Хаут и ведьма все так же стояли друг против друга. Стилчо снова опустился на колени рядом со Стратом, а огонь так и не полыхнул.

— Тебе придется кое-чему научиться, — заметил Тасфален. — Прежде всего — чувству перспективы. А пока мне нужны помощники.

Прежде чем ответить, Хаут долго молчал.

— Нужны господину или госпоже? — тихо спросил он. Правая бровь Тасфалена изогнулась было, но на лице восставшего из мертвых блеснула улыбка.

— А ты мне нравишься, ты мне положительно нравишься. — Глиняная Сфера точно растворилась в воздухе. — Урок первый. Не оставляй в зоне досягаемости других подобные предметы.

— Где она? — В голосе Хаута чувствовалась паника, и от этого Тасфален ухмыльнулся еще шире. Ведьма постучала рукой по своей груди.

— Здесь, — объяснил Тасфален, — а точнее, настолько близко, что это уже не имеет значения. Я выучился этому бандаранскому трюку. — Он — Мория вздрогнула, ибо было немыслимо смотреть на это мускулистое тело и думать, что это Она, — подошел ближе и остановился рядом с пасынком, который, мертвенно-бледный, лежал у ног Стилчо. — А, любовник Ишад? Хорошая находка. Ведь ты же не собираешься покинуть нас, нет, мы тебе не дадим…

***

— …Не дадим, — заметил странный голос, а следом послышался другой, ненавидящий:

— Я не собираюсь позволять ему это. Он много знает.

— Ему можно найти и другое применение. В конце концов, он ее любовник, и ей с трудом удастся сосредоточиться даже в том случае, если, кроме собственной гордости, ее больше ничего не волнует.

— Дело не только в этом. — Кто-то взял Страта за руку, поднял и отпустил ее. Потом вверх потянули раненую руку, и Страт лишился чувств от боли и пришел в сознание, когда кто-то принялся беззастенчиво шарить у него в карманах. — А! Вот оно.

— Это ее?

— Да, можешь забрать его.

Страт думал о том, что произошло. Ему следовало хранить кольцо, как жаль, что он его потерял. Дурак, расплачивающийся за свою глупость. Ее дать ей сосредоточиться.

Вытянуть из него знания.

Страт прекрасно понимал это. Он годами задавал вопросы другим, и теперь настал его черед. Он размышлял о десятке возможных исходов и не строил на свой счет никаких иллюзий. Стратон попытался умереть, сосредоточив свои мысли только на этом. Наверняка и те, кого он допрашивал, думали порой точно также.

— Он хочет нас оставить, — заметил кто-то, легко коснувшись на горле Страта главной артерии. По телу разлилось тепло, и в сердце потекла столь ненавистная ему сейчас сила, которая, точно прилив, вынесла его из темноты. — Вставай же, мы еще не начали. Открой глаза или же подумай о том, что мне хотелось бы узнать о твоих друзьях. Где они, что они делают, ведь это же так трудно: совсем не думать об этом?

Крит. О боже мой, Крит, неужели же это был ты?

— Мы можем оттащить его на кухню, — предложил кто-то. — Там достаточно места для работы.

— Нет, — послышался женский крик

— Не усложняй ситуацию, любовь моя. Иди умойся. Тебе, пожалуй, сейчас лучше всего принять ванну. Мория, ты прямо-таки безобразно выглядишь.

## Линн Эбби. ОКОВЫ МАЛЫХ СИЛ

В том самом месте, которое Молин Факельщик когда-то выбрал в качестве убежища от всеобщего беспорядка, царила атмосфера военного лагеря. Нико лежал на рабочем столе, а Джихан силой своей энергетики исцеляла ему один поврежденный сустав за другим. В бесчисленный раз наемник открывал глаза, разражаясь стонами, и все прекращали спор до тех пор, пока Пенорожденная не вводила его в транс, после чего препирательства возобновлялись.

Слова Крита «нас провели» относились ко всем, хотя никто из присутствующих не был причастен к неудаче столь катастрофически, как он. Физические страдания Нико меньше всего сейчас их занимали. Душа Нико находилась в месте отдохновения, исполненном маат, а в его теле воцарился демон, обладавший силой изменить форму существования всего живого, если, конечно, людская анархия, вызванная организованными НФОС бунтами, не поглотит их всех еще раньше.

Никто из собравшихся не заметил, как на пороге появился еще один силуэт.

— Священная Мать! Это невыносимо!

Шупансея, императрица бейсибцев в изгнании и, благодаря золоту и сильной хватке клана Бурек, правительница Санктуария де-факто, замерла на пороге. Она уставилась на них, зная, что вызвала дискомфорт своим вторжением. Ее огромные янтарные глаза пробежали по всем закоулкам комнаты от пола до потолка, отмечая каждую деталь, но при этом странным образом оставались неподвижными.

До ее появления в комнате кипела дискуссия, спорили все, за исключением черноволосой красивой женщины, которая сидела на низком стуле с чашей в руках. Присутствие стольких людей в маленькой закрытой комнате могло означать только большое несчастье.

При виде открывшейся перед ней картины на бейсиб-ку нахлынули горькие воспоминания о последних днях перед тем, как ее сторонники из клана Бурек помогли ей бежать из родной страны. Даже нежное прикосновение ее любимой змеи, которая угнездилась меж грудей, не смогло погасить тот ужас, какой испытала она при виде окровавленного тела Нико. Слезы, которые она с такой решимостью скрывала от своего народа, навернулись на глаза при виде этого жителя материка.

Божественная Матерь, повторяла она в молитве, постепенно преодолевая неудержимый страх. Помоги мне!

Мягкая сила Матери Бей остановила поток эмоций, успокаивая свою смертную дочерь. Шупансея почувствовала, как участился пульс, когда жизненная сила богини наполнила ее ядовитую кровь. Она восходила по ипостасям Девочки, Девушки, Матери и Главы Рода к Сестринству, пока не обрела снова Самостоятельность. Мигнув, она снова посмотрела на стол.

«Он еще жив, — сообщила ей богиня, помогая дочери собрать силы. — Смертная душа выжила».

Шупансея длинными, размеренными шагами направилась к Нико. Темпус покинул свое место у его изголовья, охваченный благородной яростью. Императрица остановилась и впервые ясно разглядела этого человека, почти равного богам, а ныне духовно обнаженного и молчаливо взывавшего к мелким человеческим божкам. Шупансея подняла было палец, в котором сосредоточилась Сила, но сдержалась.

— В ней сейчас змеиная богиня, — прошипела Джихан, крепко ухватив Темпуса за руку.

Наклонившись, бейса кончиком длинного ногтя подхватила каплю крови Нико и поднесла ее к губам. Кровь была священна для Матери Бей. Вкус крови поведал ей все о Нико, о месте его отдохновения и о хрупком перемирии, которое там установилось. Видения маат, бандаранской имитации божественного рая, нахлынули на нее.

Вам следует стыдиться себя, прокатился голос богини — в своей части рая она не выносила никаких других божеств, — обращенный к пантеону богов и полубогам. Невидимый палец указал на изогнутую сверкающую колонну, которой был Джанни, и огромную арку под ней. Вот что значит наделять смертных их собственными снами. Вот что возвели они своей свободной волей: Врата для демонов — ради нашей погибели!

У Матери Бей имелись особые слова и для ее незадачливого любовника Буреносца, но она решила уберечь свое смертное воплощение от конфронтации. Богиня ушла, оставив Шупансею наполненной праведным недовольством.

— Как вы могли допустить такое? — спросила она у Молина.

Жрец поправил сутану и приосанился.

— Ты знаешь все, что знаем мы. Роксана захватила власть над телом Нико, а другой чародей украл Сферу Могущества. Что касается возможных последствий, то мы только сейчас начинаем их осознавать.

— Я смотрела глазами моей Матери, сила внутри этого юноши, — она показала окровавленным пальцем на Нико, — не имеет ничего общего с ведьмами! Неужели же вы настолько глупы, что не можете отличить демона от ведьмы?

Темпус высвободился из рук Джихан и навис над Шупансеей.

— Мы знаем точно, с кем имеем дело, сучка, — злобно заметил он тихим голосом.

— Ну так и с кем же мы имеем дело? — переспросила Шупансея, гордо вскинув голову и глядя на Темпуса так, что даже тот не смог заставить ее опустить взгляд. Змея принялась скользить вверх. Темпус моргнул, и слово взял Молин.

— Роксана пообещала Детей Бури демону. Она отравила детей, но не смогла доставить их души и тем нарушила сделку. Мы не знаем, где она скрывается, некоторые из нас полагали, что она держит под контролем Нико, но мы не предполагали, что она прячется в месте его отдохновения, пока уже не стало слишком поздно и не появился демон, чтобы потребовать с Роксаны ее плату Именно это хотел сказать Ашкелон Темпусу

Ишад покачала головой.

— Не совсем так. Роксана пообещала впустить демона в обмен на Нико, но единственными вратами, о которых она знала, были Дети Бури. Она думала, что так же как и Нико будет в безопасности от любых напастей там, где укрылась. Теперь же демон вместо детей пытается забрать Нико, и она сама не находит себе места. Роксана понимает еще меньше, чем мы, но теперь, когда она снова завладела Сферой, сил у нее прибавилось.

— Мы думаем, что демон и место отдохновения Нико должны быть уничтожены, — согласилась Шупансея.

Рэндал подался вперед. Его лицо было обожжено огнем, а со скрюченных пальцев сыпались куски горного полотна, приставшего к коже.

— Он уйдет в иное место менее защищенным. Нам нужна Сфера. Мы можем сделать это, только владея Сферой — Окончательно обессилев, маг откинулся назад, и Джихан поддержала его рукой.

— Это так? — вопросила бейса.

— Похоже на правду, — признала Джихан, пытаясь помочь одновременно и магу, и Нико, который начинал стонать, стоило только ей отнять руку. — Мы можем защитить место отдохновения или детей, но, пока Сфера у Роксаны в руках, она всегда будет на один шаг впереди

— Роксана, Нико или твой сын, Риддлер! — вмешалась в разговор Ишад, приковывая внимание всех к Темпу-су. — Ты должен сделать выбор. Что бы я ни делала, мне потребуется время, и я больше не могу ждать!

Темпус только покачал головой Он взял Нико за руку, и лежавший без сознания пасынок задышал спокойнее.

— Иди куда хочешь, — медленно вымолвил маршал. Ишад отставила чашу и собралась уйти.

— Стража! — крикнула Шупансея, и на пороге появились два наголо стриженных воина клана Бурек.

— Дайте ей обувь и одежду и проводите туда, куда она пожелает.

Некромантка глянула через комнату, и в ее дьявольских черных глазах сверкнул отказ от бейсибского гостеприимства.

— Тебе нет нужды выбираться отсюда тем же способом, каким ты сюда попала, — заметила с легкой улыбкой бейса, чьи глаза были по-прежнему защищены от силы такого взгляда.

Ишад опустила взор и, осторожно ступая, прошла через осколки стекла. Огромный черный ворон, который появился почти сразу же после того, как была уничтожена первая Сфера, расправил крылья и вылетел через окно, разбитое при появлении его госпожи.

— Каким образом Роксана пробралась туда? — спросил Темпус после того, как Ишад ушла. — Как? Ведь даже боги не в силах вторгнуться в святилище маат.

— Рэндал? — спросил Молин.

Маг вырвался из целительных рук Джихан. Он попытался объяснить, но это оказалось непросто. Содрогаясь, он упал на колени, и слезы потекли по его щекам.

— Риддлер, он ведь целый год был с ней, — наконец произнес Рэндал. — Он ненавидит ее. Он помнит и ненавидит ее, но когда она приходит к нему… Риддлер, целый год прошел, о боже мой, а он все еще помнит, ненавидит, но не может от нее отказываться.

Критиас глянул в окно.

— Сех! — выругался он, глядя, как поднимается дым над городскими крышами. Если боги или то, что от них осталось, решили окончательно разрушить порядок и законность в Санктуарии, то они потрудились на славу. Он даже позволил проникнуть в сознание фатальной мысли о том, что может быть еще хуже.

— Командир, — тяжело вздохнул он. — Тебе стоит взглянуть на это.

Темпус посмотрел туда, куда показывал его помощник. Он ничего не ответил. Оставшиеся в комнате Молин, Джихан, Шупансея и вставший с пола Рэндал сгрудились у разбитого окна.

— Все пошло прахом. — Факельщик отвернулся и тяжело оперся о стену

Джихан закрыла глаза, погружаясь в свое первородное знание, в частности в знание поведения соленой воды.

— У нас есть еще немного времени. Из-за прилива раньше захода солнца они в гавань не войдут.

— Не думаю, что ты сумеешь тем же путем отправить их обратно, — полувопросительно осведомился Молин

Шупансея попыталась разглядеть что-либо из окна, но, кроме суеты на верфях и бурлящего океана, так ничего и не приметила.

— Кого послать обратно? — раздраженно спросила она.

— Ранканскую империю, моя госпожа, — объяснил Темпус — Она прибыла, чтобы выяснить, что происходит на этом забытом всеми клочке земли.

— И сколько судов?

— Множество, — мрачно усмехнулся гигант.

Бейса отступила от окна и припомнила, что отпустила свою стражу и никого из присутствовавших в комнате не могла считать своим союзником.

— Мы должны подготовиться. — заметила она и покинула кабинет.

— Ты напугал ее тяжелой имперской рукой, — поморщился Крит, когда нервная женщина скрылась из виду. По волнам скользило одинокое судно, на нем помещалось не более двухсот человек, и оно предназначалось для путешествий, но не для боя.

— Я бы ее убила, — пробормотала Джихан

— И не вышла бы живой из этой комнаты, — сообщил ей Темпус.

— Кто, я? Я не вышла бы отсюда живой? Да я заморозила бы эту сучонку раньше, чем она поняла, что с ней происходит1

— А что сказал бы на это твой отец? — возразил Темпус.

На миг Пенорожденная подернулась льдом, глаза ее покраснели. Джихан замахнулась было на Темпуса, но, поскрипев броней, повернулась к столу, на котором тихо стонал Нико. Молин делал вид, что сосредоточенно смотрит в окно, стараясь скрыть улыбку, Крит отчаянно боролся с хохотом и едва не рассмеялся, когда заметил, как жрец закусил губу.

— Я заберу Нико с собой вниз, — заявила Пенорожденная и с легкостью взяла его на руку — Кто-нибудь пойдет со мной?

Сила и власть Джихан были таковы, что над ней было опасно смеяться, даже когда ее выступления были совершенно детскими. Даже Рэндал, из всех наиболее почтительно относившийся к богам и магии, в эту минуту не нашелся что сказать.

— И что теперь? — спросил он, присаживаясь на стул, на котором чуть раньше сидела Ишад. Джихан своим прикосновением очистила и закрыла пленкой раны. Маг умел и сам лечить себя, но то, что его до сих пор лихорадило, означало, что маленький кудесник еще не пришел в себя окончательно после всех событий тяжелого дня.

Когда последняя из женщин ушла, к Темпусу вернулось его былое самообладание.

— Тебе — отдыхать. Если ты нам и понадобишься, то только в добром здравии. Отправляйся к Джихан и Нико, если не сумеешь излечить себя сам в Гильдии магов. Крит, пошли кого-нибудь, пусть любой ценой разыщет Каму. Остальные тем временем займутся попыткой наведения маломальского порядка, прежде чем пристанет корабль.

Он снова выглянул из окна. У ворот стояли трубачи, а значит, Шупансея уже успела переговорить со своими советниками. Отряды бурекских бойцов, невзирая на их мешковатые балахоны и бритые черепа прекрасных меченосцев и лучников, толпились во дворе. Или все бейсибцы оказались столь же близорукими, как их повелительница, и поверили, что в Санктуарий направляется флот Рэнке, или же у них не было иного выхода.

Когда жгли тройной портрет, огонь коснулся и Темпуса, хотя и не так сильно, как Рэндала. Пламя избавило его от тяжких уз с Королевой Смерти и Нико. Шок и боль от разрыва были еще сильны, но он был готов убить ведьму за все те шрамы, которые она оставила на Нико, и та беспомощность, которую он испытывал с начала черных штормов в столице, постепенно уходила.

— Чумной город, — заметил он вслух самому себе. — Он заражает своей болезнью все, чего только касается. Пусть теперь и рыбоглазые тоже прочувствуют это.

Факельщик посмотрел на него.

— Риддлер, похоже, ты подал здравую мысль. — Ему пришла в голову одна идея, и Молин невольно сцепил руки, чувствуя, как к нему возвращается былая мудрость. — Что бы мы ни чувствовали по поводу появления здесь делегации во главе с Тероном, думаю, все согласятся с тем, что сейчас явно неподходящее время для появления в городе праздношатающихся. Согласны?

Оставшиеся в комнате кивнули.

— Мы знаем их достаточно хорошо, так что стоит им заподозрить, что мы от них что-то скрываем, как они явят себя во всем своем имперском властолюбии. А ведь они уже наверняка заподозрили неладное из-за дыма. — На этот раз Молин не стал дожидаться одобрения своих мыслей. — Они захотят остаться в стороне, только если ситуация окажется угрожающей для их жизней. Предлагаю объявить карантин из-за чумы во имя их безопасности.

Крит поднял брови:

— Жрец, похоже, ты начинаешь мне нравиться.

***

Ишад направилась к Белой Лошади одна, расставшись с бейсибским эскортом у дома Пелеса, где на них напали люди, именующие себя «революционерами». Легковооруженному квартету было явно не под силу справиться с ними, и Ишад была только рада, что смогла незамеченной скользнуть в тень.

Дом взывал к ней, ведь там были ее вещи, ее любовник, тоненькое колечко, которое теперь носил Хаут. Этот призыв сделался почти невыносимым незадолго до ее столь внезапного появления во дворце. У нее были силы разрушить любые хитросплетения Роксаны, и она горела желанием вступить в новую схватку с нисийской ведьмой.

Даже если бы битва в месте отдохновения Нико не дала никакого результата, она избавила бы Ишад от избытка силы, который затмевал ей взор с того самого момента, когда Темпус вернулся в Санктуарий и приказал уничтожить Сферы Могущества. Очистившаяся и освеженная, она восприняла магические сплетения не просто как предательство Хаута или наглую выходку Роксаны, но как искусно подготовленную ловушку для нее.

Они думают, что я по-прежнему невосприимчива к тонкой работе, заметила она ворону, который приземлился на каменный забор перед ней. Это их первая ошибка. Посмотрим, будут ли другие.

Вокруг было тихо. Ишад осторожно стала пробираться через грязь, окружавшую новый мост через Белую Лошадь. Возможно, никто из бандитов, действовавших между Низовьем и более дорогими кварталами верхней части города, просто не заметил ее, а может, хотя Ишад и не была уверена, ее сила вернула охранные заклинания в привычные границы.

Дом выглядел запущенным. Черные розы переплелись друг с другом, выбрасывая колючие, лишенные бутонов ветви, которые тут и там торчали сквозь проржавевшую стальную проволоку изгороди. А как магическая ограда? Ишад вздрогнула, ощутив тяжелые сгустки силы, преграждавшие путь в ее поместье. Легкими движениями теперь уже менее сильных, но, как и прежде, умелых и уверенных рук она расправила розы и перестроила тяжелую магическую ограду в более легкое сооружение.

Ворота приветливо распахнулись ей навстречу, и Ишад в сопровождении ворона двинулась к двери.

Пройдя через порог, Ишад сбросила с ног тяжелые ботинки, которыми снабдил ее солдат-бейсибец, и задвинула их в угол, где ее магия превратит их в нечто более легкое и изящное. Поправив свечи, некромантка зажгла их и утонула в море переливающегося шелка, который и был ее домом в полном смысле этого слова.

Вдыхая аромат дома, Ишад приподняла искусно сплетенную магическую сеть, которая окружала дом Пелеса, и принялась изучать свои возможности. Едва касаясь каждой нити и делая это настолько нежно, что никто в доме этого не мог заподозрить, Ишад ознакомилась с тем, что принадлежало ей по праву. Покончив с этим, ведьма тронула нить, которая связывала ее со Стратом.

Стратон!

Ишад жила корпускулами времени точно так же, как жила корпускулами высокой магии, которую практиковали личности, подобные Роксане и даже Рэндалу. Она была старше, нежели ей можно было дать на вид, и, возможно, старше даже, чем сама себя помнила. Стратон был первым, кто пробился сквозь ее защиту, сквозь ее проклятие, чтобы причинить ей боль. Дом Пелеса, Морию, Стилчо и даже Хаута она желала вернуть из гордости, но с ненавидящим магию человеком с волосами песочного цвета у нее были иные отношения. Возможно, это было партнерство, ведь он скрасил одиночество ее существования. Тот, чьи запросы были просты, и кто, так же как и все прочие, нарушил в конце концов неписаные правила. Она послала Стратона прочь ради его собственного блага, но он вернулся, подобно всем остальным, со своими невыполнимыми требованиями. Однако, в отличие от прочих, он не умер, и это, как с содроганием осознала некромантка, могла быть (она не смогла найти иного слова) любовь.

Он не умрет, и его не лишат достоинства в доме Пелеса, даже если ей придется ради этого уничтожить целый мир.

***

Уэлгрин размеренно расхаживал по полутемной крохотной комнатушке. Он привык к жизни простого воина, под его началом раньше находилась максимум горстка людей. Теперь же, выполняя обязанности капитана, он был вынужден находиться вне сиюминутной опасности, координируя действия целого гарнизона. Считалось, что он неплохо справляется со своими обязанностями, а сам он считал, что сосание под ложечкой ничуть не лучше стрелы противника.

— Что-нибудь видно? — крикнул он из маленького окошка.

— Дым усилился, — отозвался с улицы дозорный, и Уэлгрин за его словами не услышал, как крикнул соколом Трашер.

Худой невысокий человек пробрался ногами вперед через другое окошко, легко спрыгнул на пол, однако капитан все же схватился за кинжал чуточку раньше. Траш вытащил изо рта стрелы и рассмеялся.

— Слишком медленно. Ты бы не успел.

— Траш, черт побери, что там происходит?

— Ничего хорошего. — Он передал командиру одну из стрел — Смотри, чем стреляют эти подонки. Голубое оперение. Точно такой же стрелой они ранили Страта.

— Так, значит, всю эту свистопляску начал не Джабал?

— Ясное дело — нет, но теперь в драку полезли все: и Фронт, и рыбоглазые, и пасынки — словом, всякий, кто способен держать в руке палку. Война разгорается не на шутку, и наш квартал уже в огне.

— И большую территорию мы держим?

— Издеваешься? — начал было Трашер, но его прервал окрик дозорного и появившийся следом посланец с письмом из дворца. — Наша территория не многим больше клочка земли под твоей ногой.

***

Уэлгрин прочел послание Молина, скомкал его и швырнул в мусорное ведро.

— Дерьмо на палочке, — пробормотал он. — И так было плохо, а будет еще хуже. Эти во дворце приказывают вывесить чумные знаки на Главной улице и у Прецессионных врат. Похоже, имперские визитеры прибыли.

— Чума? — присвистнул Трашер, ломая стрелу. — Почему бы уж заодно не спалить дотла дворец? Дьявол, а где мы найдем краску?

— Нарисуем углем или кровью. Не переживай, знаки я возьму на себя. Найди Каму.

Чернобородый невысокий мужчина поморщился:

— Кама… это из-за нее все началось… она подстрелила Страта стрелой Джабала! Нет ни одного меча и ни единой стрелы, к которым она не приложила бы руку!

— Нет… я не верю в ее виновность, ради ее безопасности приведи девушку в казарму. Возьми с собой Ситен.

— Это приказ, начальник? Думаю, ее уже нет на этом свете.

— Она жива — прячется где-нибудь неподалеку от того места, где мы поймали ее в прошлый раз.

— А если нет?

— Тогда я ошибся и это и впрямь она заварила всю кашу. Траш, вот тебе мой приказ — отыщи ее раньше, чем это сделает кто-нибудь другой.

Уэлгрин выдержал разочарованный взгляд Траша, проследил, как тот ушел тем же путем, что и появился, после чего сам отправился на улицу.

Знак чумы: во дворце хотели остановить гостей у самых городских ворот. Что ж, это может сработать, и высокие гости пожелают остаться на своем корабле, подальше от этого бедлама, по недомыслию названного Санктуарием. Но в этом случае паника наверняка охватит и тех, кто пока еще верен закону, а если дело будет так продолжаться, то и до настоящей чумы недалеко.

Уэлгрин снял факел со стены соседнего здания, послал дежурного в штаб, а сам направился к верфи. Не прошло и двух часов после полудня, а небо уже расколола пополам черная туча, повисшая между дворцом и домом Пелеса Проклятые ведьмы. Чертова магия. Да будут прокляты те, кто заставляет гибнуть честных людей ради игрищ с богами

***

Понимание ситуации приходило к Стилчо медленно, что не удивительно, поскольку в доме Ишад не было времени на размышления. Когда Стилчо первый раз заметил Стратона со стрелой в груди, он отнесся к нему далеко не благосклонно. Этот истекающий ныне кровью приспешник Ишад во всех ее начинаниях и страстях, этот убийца своих братьев по оружию наконец-то получил по заслугам.

Стилчо еще больше утвердился в своем мнении, когда Сфера ниспослала на них безумие и раненый пасынок собрал все свои силы для того, чтобы уничтожить магический предмет, но добился только того, что сияющая голубая Сфера перекочевала из рук Хаута к Роксане, от плохого к худшему. Проклиная Стратона, Стилчо не стал с ним церемониться и весьма грубо вытащил его из зала, где находились Роксана и примеривший маску сверхчеловека Хаут.

Только потом ему попались на глаза те незаметные явления, которые ускользнули от взора адептов магии Он ощутил некую не правильность в расставленных Сферой сетях, приметил дыры, сквозь которые Она еще могла до них дотянуться. Он снова испытал страх и ужас, от которых взмокли руки, но ощутил их так, как, ему казалось, он больше никогда не сможет чувствовать. Он даже припомнил, что это могло значить.

Хаут сказал, что Она отпустила его, отрезала от себя, но ведь сейчас и Хаут обладает лишь тем, что дает ему Роксана. Теперь Стилчо переменил свое отношение к Страту.

— Я жив? — послышался голос Страта.

Стилчо на миг замер. Слава богу, пасынок жив. Как можно теперь расстаться со столь драгоценным даром! Захлопнув за собой дверь на кухню, он отер пот с подбородка пасынка.

— Убей меня, — попросил Страт, видя, что Стилчо нагнулся над ним.

Их глаза встретились, и Стилчо почувствовал, что волею судьбы или игрой случая вознесся на такой уровень сознания, о котором не смел мечтать никогда ранее.

Страта будут пытать, лишая его один за другим всех образов, хранимых памятью. Стилчо припомнил, как пытали его самого в доме Морута, и вздрогнул от осознания того, что этого человека полумерами не спасти, тут нужно решиться на подвиг. Даже в свои лучшие времена Стилчо не был способен на такое, но ради Стратона он решился. Решение пришло внезапно и наполнило его таким огнем, что, если бы его заметили в эту минуту стоявшие за дверью нисийские чародеи, они наверняка все поняли бы.

— Так не пойдет, Туз, — сообщил ему Стилчо, пытаясь поудобнее пристроить его на полу. — Не думай о смерти. Думай о лжи до тех пор, пока в нее не поверишь. Хаут не способен узреть правду, он видит лишь то, что ты сам считаешь правдой. — Оторвав клочок пропитанной кровью туники Страта, он сунул его к себе в рукав. — Не пытайся бороться с ними, просто говори не правду.

Стратон моргнул и застонал. Стилчо надеялся, что тот понял его слова, поскольку времени больше не было. Дверь распахнулась, и Стилчо воззвал к богам, надеясь, что ему не придется смотреть на это.

— Я сказал «на стол», — тихим злобным голосом заметил Хаут.

Пожав плечами, Стилчо подумал о том, каково быть мертвым. Хаут не был властен над такими, как он, по крайней мере, пока Роксана — пустым глазом Стилчо видел Роксану, а не Тасфалена — стоит за его спиной, а на полу лежит беспомощный Страт.

— Открой мне секрет Темпуса, — приказал странный, преисполненный ненависти голос. — Если они прячут от меня сына, то я доберусь до отца.

Ведьма извлекла из тайника Сферу. Сжимая в рукаве клочок окровавленной материи, Стилчо попятился к двери. Они могли заметить его уход, а могли и не заметить. Они смеялись так, что их хохот смешался с безумным визгом кружащейся Сферы. Его никто не окликнул, и Стилчо выскользнул из кухни и рванулся по ступеням наверх.

Найти Морию оказалось делом нетрудным. Охваченная ужасом девушка сумела дойти только до дверей спальни. Стилчо увидел, что она сидит на полу коридора, обхватив руками колени. Распущенные золотистые волосы струились по полу.

— Мория!

Девушка подняла голову и уставилась на него сначала непонимающе, а затем широко раскрыв глаза. У нее перехватило дыхание, и Стилчо понял, что, если он подойдет ближе, она закричит.

— Мория, вставай, — сердито шепнул он.

Закричать девушка не смогла и попыталась, всхлипывая, отползти от него, но уперлась в стену и замерла. Стилчо, сам привыкший к безотчетному страху, пожалел ее, но оставить ее в покое сейчас не мог. Схватив Морию за запястье, он рывком поднял ее на ноги. Ему пришлось дать ей пощечину, когда всхлипывания едва не перешли в крик.

— Если хочешь выжить, немедленно возьми себя в руки. — Стилчо тряхнул ее, и Мория молча, хотя и настороженно притихла в его руках. — Где окно, которое выходит на улицу? — Стилчо ни разу не был в этом доме по собственной воле и сумел вытравить из памяти все предыдущие посещения.

Мория отодвинулась от него. Рваная грязная сорочка сползла с ее плеч. Она не заметила этого, а Стилчо, еще чувствовавший смерть и разверстый Ад там, на кухне, понял, что и впрямь обрел жизнь.

— Мория, помоги мне. — Ему пришлось снова взять ее за руку. Хаут хорошо постарался, ведь даже заплаканная и измученная, она по-прежнему была прекрасна. О боги, как же ему хотелось жить.

— Ты… ты. — Она коснулась нормальной половины лица Стилчо.

— Окно, — повторил он, когда девушка припала к нему, спрятав лицо в складках его изношенной рубахи. — Мория, окно, если мы хотим помочь ему и спастись сами.

Девушка показала рукой на окно над кроватью и вновь сползла на пол, где Стилчо и оставил ее на время.

Когда изъеденное солью окно с треском распахнулось, Стилчо вздрогнул. Он испугался не шума — внизу стонал Страт, — а магических нитей, которые разноцветьем шелка блестели вокруг стены. У него настолько перехватило дух, что затуманился глаз и яростно заколотилось сердце. Тем не менее ему показалось, что магические сети сплетены для более могущественных сил, нежели простое стекло и сталь.

Внизу Стилчо приметил лошадь, гнедого жеребца Страта, которого Ишад оживила из сострадания к пасынку. Конь гарцевал среди языков пламени на улице, шарахался от пробегавших мимо бандитов, но уходить никуда не собирался. Жеребец не отреагировал, даже когда Стилчо коснулся его так, как мог коснуться только творения Ишад. Красные, налитые яростью глаза оглядели его, и конь отвернулся.

Стилчо с улыбкой отошел от окна. Он сохранил способность видеть магические предметы, но сама по себе магия на него не действовала. Какая малая плата за то, что к нему вернулись нормальные человеческие ощущения. Схватив с кровати несколько простыней, Стилчо принялся разрывать их и вдруг заметил, что Мория по-прежнему сидит на полу.

— Иди оденься.

Девушка встала, тупо рассматривая шнурки валявшегося на кровати корсета. Подавив тяжелый вздох, Стилчо бросил простыни и снова схватил ее за руки, чувствуя прикосновение ее нежной груди.

— Мория, боже мой, одевайся, Мория — одевайся! Ты не можешь выбраться отсюда в таком виде.

В ее лице появилось нечто живое, когда девушка, несмотря на весь ужас, внезапно поняла, что Стилчо — живой, дышащий Стилчо — каким-то образом хочет вытащить ее отсюда. И Мория, забыв обо всем, рванулась к сундукам с одеждой, где под ворохом нарядов куртизанки, которыми снабдила ее Ишад, хранилась ее старая, потрепанная одежда.

Поглощенная поисками, Мория производила немалый шум, разбрасывая по полу столь ненавистные теперь для нее шелк и кружева, однако из-за стонов Страта и визга вращающейся Сферы казалось маловероятным, что на кухне обратят внимание на суматоху наверху. Стилчо тем временем закончил связывать простыни.

Кровь привлечет жеребца. Вытащив из рукава кровавый лоскут, Стилчо привязал его к концу простыни. Ему доводилось использовать кровь, чтобы мертвые могли через реку перебраться в верхний город. Кровь Страта вовлечет лошадь в конфликт с магическими сетями, которые блестели вокруг.

— Что ты делаешь? — спросила Мория, сменив наконец ранканские наряды на потрепанную илсигскую тунику.

— Готовлю ловушку, — ответил он, выбросив из окна конец импровизированной веревки с привязанным красным лоскутом.

Мория рванулась к нему.

— Нет, нет! — запротестовала она, стараясь вырвать веревку из его рук. — Они заметят и поймут, в чем дело. Мы можем выбраться через крышу.

Одной рукой пытаясь удержать Морию, Стилчо продолжал опускать приманку.

— Сети, — пробормотал он. Теперь Стилчо сумел привлечь к себе внимание жеребца. Глаза гнедого загорелись ярче, наливаясь от ярости пунцовым цветом.

Однако на Морию, хоть она и была служанкой Ишад, наличие магических сетей не произвело впечатления. Она уперлась руками в живот Стилчо и попыталась высвободиться. Чтобы удержать ее, ему пришлось крепко прижать к себе девушку, веревка выскользнула из его рук и упала на улицу. Мория закричала, и Стилчо прижал к груди ее лицо, чтобы заглушить крик. Магический огонь, невидимый глазу, но вполне ощутимый, опалил ее пальцы и локти.

— Мы в ловушке! — выдохнула она. — В ловушке!

Мория едва снова не забилась в истерике, и Стилчо грубо схватил ее за запястья, надеясь, что боль заставит ее замолчать.

— Там внизу Страт, Стратон! Они придут за ним. Лошадь приведет их, Мория, приведет Темпуса, Ишад. Они придут за ним — и спасут нас заодно.

— Нет, нет, — твердила она, закатив глаза. — Только не Она, только не Она…

Стилчо заколебался. Он вспомнил тот страх, тот всепоглощающий ужас, который исходил от Ишад, от Хаута, от всякого, кто имел над ним власть и о ком он уже успел позабыть. Он чувствовал опасность, отчаяние и смерть, которые наполняли дом в этот день, но мертвящий ужас больше не имел над ним силы. Смерть выжгла в нем страх.

— Я хочу спасти Страта и собираюсь спастись сам. Сегодня мне везет, Мория, везет как никогда. Я жив, я удачлив. И даже без помощи лошади…

Но жеребец пришел-таки на помощь. Кровавый лоскут прибило ветром к высеченным из камня ступеням, которые много лет считались гордостью семьи Пелес. Жеребец взобрался на ступени, окруженный магическим огнем, вовсе не причинившим ему вреда. Конь учуял запах крови Страта на деревянном полу нижнего зала и услышал, как стонет хозяин. Преданный Страту и в жизни и в смерти, жеребец встал на дыбы и бросился на окружавшие дом огоньки. Стилчо увидел, как смертный облик лошади исчез, став черным пятном.

— Мория, где запасная лестница, та, что ведет в кухню? Скорее.

***

В комнате горели свечи, Ишад лежала на кровати, утопая в шелках. Черные волосы непокорными прядями рассыпались по лицу и плечам. Закинув одну руку за голову, вторую она положила себе на грудь. Обе руки были испещрены свежими порезами от разбитого стекла из окна в кабинете Молина. Ведьма владела смертной магией, но не лечащей.

Правда, пока на свое измученное тело Ишад особого внимания не обращала. Если ее усилия увенчаются успехом, потом у нее будет достаточно времени на то, чтобы отдохнуть и восстановить силы. Ведьма продолжала манипулировать заклинаниями, фокусируя всю свою силу на былой собственности. Медленно двигаясь по границе, Ишад усиливала ее там, где магическое напряжение слабело, и старалась не чувствовать идущие от Стратона импульсы.

Она не любила действовать с рассчитанной точностью, но иного выхода не было. Балансируя над каждым способным удержать фокус объектом в доме Пелеса, она надеялась собрать воедино все силы, ударить со всех направлений и прорвать защиту, созданную Роксаной. Некромантка не приняла во внимание нить, протянутую к гнедой лошади, поскольку никогда не считала это существо своим. Это был подарок ее любовнику. Вот почему момент, когда жеребец почуял кровь Стратона, прошел для нее незамеченным, однако стоило тому рвануться сквозь магические сети, как это сразу отложилось в ее сознании.

Сперва она от души выругалась по поводу того, что кто-то мешает ее кропотливой, тщательной работе. Потом вновь прошлась по всем нитям и поняла, что в доме у нее есть союзник. Перебрав в уме тех немногих находившихся в ее фокусе живых и мертвых, она обнаружила Стилчо, который сейчас ни с кем не был связан. Хаут украл Стилчо, но судьба вернула ему свободу.

Ишад улыбнулась и направила импульс через соответствующую из нитей.

— Хаут, — зашептала она, вплетаясь в его сознание. — Вспомни своего отца, вспомни Стену Чародеев. Вспомни рабство, вспомни, что чувствовал ты, когда держал Сферу в руках, до того как она ее у тебя украла. Она не любит тебя, Хаут, не любит твое красивое нисийское лицо, поскольку сама ходит в ранканском обличье. Она не любит тебя потому, что ты талантлив, а она сама прикована к бездарному телу. Помни об этом, Хаут, помни — всякий раз, когда будешь смотреть на это лицо.

Амбициозный ум бывшего раба, танцора, помощника ведьмы вздрагивал всякий раз, когда Ишад касалась его. Глупый ребенок, он полагал, что она больше не станет искать его, и не предпринял ничего, чтобы убедиться, что она не способна на это. Свою гипнотическую хирургию Ишад завершила нежным прикосновением к кольцу на его пальце, которое он рассчитывал использовать против нее.

Закончив, Ишад отступила и укрылась за маленькими статуэтками, драгоценностями и шелками, разбросанными по всему дому. Ее внушение найдет отклик в предрасположенной к измене душе точно так же, как сущность гнедого жеребца уничтожит охранительный огонь. Требовалось только подождать.

***

— Тебе нужно поесть. Магия не может сделать все.

Рэндал согласно открыл рот и тут же получил огромную деревянную ложку свежеприготовленного ароматного варева Джихан. Глаза Рэндала чуть не выкатились из орбит, уши покраснели, ему ничего так сильно не хотелось, как выплюнуть эту отвратительную бурду на пол. Увы, Пенорожденная наблюдала за ним, и Рэндалу ничего не оставалось, как сделать усилие и проглотить варево. Руки мага были зафиксированы на специальных подлокотниках и опущены в ванночки с соляным раствором по рецепту Джихан. Его собственной волшебной силы не хватило бы даже на то, чтобы поднести ложку ко рту, появись у него такое желание.

Он побывал в Гильдии магов, но с ним там не слишком-то гостеприимно обошлись. Уничтожь Сферу, избавься от демона и ведьм, предложили ему его коллеги, и не возвращайся до тех пор, пока не выполнишь это. Из Гильдии Рэндал направился прямиком во дворец, чтобы пожаловаться Джихан на превратности судьбы и найти у нее сочувствие.

— Ты пытался, — успокоила его Джихан, отставив в сторону сосуд. — Ты старался изо всех сил.

— И проиграл. Я знал, что происходит, и позволил ей обмануть меня. Нико понял бы, я знаю, Нико понял бы, почему нам пришлось с ним так обойтись, но зачем я прислушался к ее словам. — Маг грустно покачал головой, не заметив, как на лицо упала прядь волос Джихан протянула руку, чтобы убрать ее, стараясь не задеть болезненные, хотя и не очень серьезные царапины на его лице и почти лысом черепе.

— Мы наделали ошибок гораздо больше допустимого, — заметил с порога Темпус. Расстегнув застежку плаща, он небрежно бросил его на пол и прошел в комнату. Несмотря на то что огонь здесь не разводили уже два дня, комната по-прежнему оставалась самой теплой во дворце. — Как он? — осведомился Темпус, остановившись у кровати Нико.

На теле юноши уже практически не осталось следов недавних мучений. Шрамы и ссадины исчезли все, а лицо во сне было спокойным и улыбчивым.

— Лучше, чем ему следовало бы быть, — грустно заметила Джихан, легонько коснувшись лба Нико. Улыбка исчезла, и одержимый адскими силами наемник вытянулся под кожаными ремнями, которыми был привязан к кушетке. — Демон полностью взял власть над его телом и лечит Нико так, как считает нужным, — признала она, отняла руку ото лба юноши, и его тело вновь успокоилось.

— Ты уверена?

Джихан пожала плечами, потянулась было снова к Нико, но подавила свое желание и взяла за руку Темпуса.

— Уверена. Во всем, что его касается.

— Риддлер? — Орехового цвета глаза открылись, но не сфокусировались, а голос, судя по тембру, принадлежал не Нико. — Риддлер, это ты?

— Господи, нет, — вскричал Темпус, сделал один шаг вперед и заколебался. — Джанни? — прошептал он.

Тело, внутри которого находились демон, Джанни и все, что осталось от Нико, дернулось и сложило губы в сардоническую усмешку.

— Сфера. Риддлер. Абарсис. Сфера, разбей Сферу!

Пальцы Нико загнулись назад так, будто были лишены костей, а голова моталась из стороны в сторону с такой силой, что заскрипел деревянный настил. Темпус поспешно возложил руки на светло-серые волосы Нико, смиряя собственной плотью пытку иного мира.

— Сделай что-нибудь для него! — простонал он. Тело Нико выгнула судорога, а из носа и из-под поджатых губ закапала кровь.

— Сделай что-нибудь для него!

Дьявольское насмешливое эхо вырвалось откуда-то из груди Нико. По ладони Темпуса рассыпались искры, парализовав маршала. Руки Нико перестали дрожать и вытянулись под кожаными ремнями.

— Оно готовится к переходу! — закричал Рэндал, поднимаясь со стула. Маг сделал пассы обожженными пальцами, которые вызвали огонь, но израненная плоть не смогла его поддержать, и Рэндал со стоном опустился на колени.

— Бедный маленький маг. — Знакомый голос из светящегося голубым шара ядовито и сладко рассмеялся. — Давай я помогу тебе. — Из пламени вырвался язык темно-синего цвета, и Рэндал, подобно Темпусу, застыл без движения.

Джихан набрала воздуха в грудь. Все находившиеся на расстоянии до полуметра от ванночки с морской водой замерзли. Она терпеливо привыкала к смертным, принимая их ограниченные возможности, их мудрость, даже когда она шла вразрез со всем тем, что требовали от нее инстинкты. Теперь, когда люди кругом оказались беспомощны, она собиралась вести себя так, как хотела.

Нико с молчаливым вопросом обратил бездонные, пустые глаза к голубой Сфере.

— Пена Буреносца, — прошипела Роксана со злобой и презрением, которые женщина приберегает для более слабой соперницы.

Холодный ветер наполнил еще совсем недавно теплую комнату. Никто, а уж тем более нисийская ведьма или безымянный демон не мог разговаривать так с Джихан и уйти безнаказанно. Пусть даже созданная Буреносцем из шторма арктического океана, Джихан чувствовала, когда ее унижают. Окружив Сферу мощной ледяной коркой, она возложила ладони на грудь Нико.

— Я здесь, — провозгласила она, посылая холодный воздух в место отдохновения Нико. — Я здесь, черт вас всех побери.

В ярости Джихан пронеслась по некогда прекрасному пейзажу исполненного маат сознания. Темный поток ручейка застыл, обугленные деревья рушились под тяжестью возникающего на их ветвях льда. И вот Джихан оказалась на лугу, где дух Джанни охранял Врата.

— Я иду, — послала она ему сообщение, хотя и не умела общаться с такими духами и не обладала способностью услышать ответ.

Тяжелая дверь с мощными стальными засовами распахнулась перед ней. Оставив на металле ледяные разводы, Джихан прошла через нее, чтобы вступить в схватку с вечностью, огромной и пустой, как глаза демона, в теле Нико.

— Трус! — воскликнула Пенорожденная, когда ничто, суть всякого из рода демонов, отбросило ее субстанцию прочь. Джихан снова рванулась вперед, глупо обнажив себя перед существом, чьим главным козырем было ничто. — Трус.

Холодный ветер понес ее обратно к заледеневшей двери, и она рухнула на луг, в равной степени теряя и ярость, и уверенность в собственных силах. Демонический смех ее собственного украденного голоса только завершил унижение. Обессилев, Джихан собрала куски льда и навесила их на ворота.

— Я вернусь, — бросила она, глядя, как тает ледяная корка ручья. — И тогда мы посмотрим.

Всхлипнув, Джихан мокрой рукой утерла слезы. Земля от тающего льда стала скользкой, и она несколько раз поскользнулась. Боль и холод стали частью ее смертного воплощения, пока она шла домой, так ни разу и не оглянувшись, чтобы увидеть, что луг стал ярче, а холодный ручей заметно чище и быстрее.

***

— Я думал, что мы ее потеряли, — признался Темпус, наблюдая, как Пенорожденная медленно спускается с холма.

— Нам не все равно? — опасно дружелюбным голосом осведомился Буреносец.

Темпус решил не оборачиваться. Он больше не станет поддаваться влиянию то одного, то другого бога, хватит.

— Я обязан ей, разве это не понятно? Она едва не погибла ради меня.

— Твоей заботы недостаточно. Теперь она стала смертной, и ей нужно нечто менее абстрактное. Если в любви ты бессилен, то, надеюсь, способен на изнасилование. — Отец погоды показался перед Темпусом в виде кроваво-красных глаз и мелких частиц, которые никак не могли слиться в единое целое.

Тот, чьим спутником некогда был Вашанка, пожал несуществующими плечами и критически оглядел бога.

— Такая способность у меня сохранилась, но я отказываюсь, — заявил он.

— Ты презренный человечишка — но ты мне нужен…

— Нет.

— Она богиня.

— Нет.

— Я буду присутствовать при этом событии.

— Ответ по-прежнему «нет».

— Моя дочь обратит свой взор на другого.

— Договорились.

***

Укутанные в бархатные покрывала, Дети Бури недвижно лежали в комнате с куполообразным потолком, которую все называли илсигской опочивальней. Перед альковом квартет музыкантов наигрывал столь любимые бейсибцами заунывные, тягучие мелодии, от которых у Малина временами волосы вставали дыбом. Взявшись пальцами за нос, Молин мучительно пытался сосредоточиться на какой-нибудь мысли, позволившей скрасить томительное ожидание

Находившаяся в занавешенном алькове напротив музыкантов Шупансея была не менее возбуждена, но не могла позволить себе роскошь уединения. Служанки скользили вокруг нее, поправляя волосы, драгоценности и роскошную коса. Сегодня вечером бейса предстанет перед алтарем, впервые с тех пор, как летом казнили ее кузена. Груди были щедро посыпаны пудрой и украшены серебром и золотом, а на стройных бедрах закрепили громоздкие украшенные бриллиантами поножи, в которых угнездились ее личные змеи. Достигавшие бедер длинные волосы были приподняты и закреплены заколками так, чтобы ниспадать вниз подобием плаща, из-за чего бейса не могла ни поднять, ни опустить голову, ни посмотреть вбок — только вперед. Такой костюм императрица привыкла носить с детства, но теперь, прожив год среди изысканно скромно одетой ранканской аристократии, она почувствовала себя неловко и опасалась за исход обрядов, которые собиралась выполнить.

— Ты не должна потеть, — подбодрила ее родная тетка и напомнила об умении владеть своим телом, которое требовалось от воплощенной Матери Бей.

Бейса сдержалась, и опасное возбуждение утихло.

Сзади кто-то прошел через крохотную дверку.

— Ты нервничаешь, — успокаивающе донесся знакомый голос. Принц взял ее за руку.

— Наши жрецы хотят заставить нас подождать, пока не приготовят пятое снадобье, но мы этого делать не будем, тем более после того, что случилось сегодня днем. Мы в первый раз пошли против мнения жрецов. Они взволнованы, но мы полагаем, что ожидание опасней успеха или неудачи.

— Тобой руководит Матерь Бей, — уверил ее Кадакитис, с нежностью касаясь пальцев бейсы. Шупансея чуть подняла руку.

— Она говорит только, что сегодня вечером я не должна оставаться одна.

Принц, который сумел наконец-то протиснуться сквозь толпу служанок и стать так, чтобы она могла его видеть, слабо улыбнулся.

— Ты никогда не бываешь одна, Шуей.

Она улыбнулась и взглянула на принца так, что тот сам теперь убедился: бейсибские глаза могут быть эротическими и рассеянными одновременно.

— Сегодня вечером я буду наедине… с тобой.

Музыка внезапно прервалась, и, прежде чем златокудрый принц успел выразить свое удивление или признательность, его вежливо, но твердо оттерли в сторону.

— Пора.

Бейса ступила на затканный золотом ковер, настеленный от алькова к алтарю. Первые ее шаги были неверными, и служанки слегка поддержали ее. В блестящих глазах не чувствовалось силы, но читался страх перед старым лысым жрецом, который поджидал ее, держа в одной руке фиал из тонкого стекла, а в другой — острый как бритва обсидиановый кинжал.

Почувствовав запах благовоний, ее бейнит показались из поножей и поползли вверх. Шупансея невольно вздрогнула, когда ее кожи коснулись холодные чешуйки. Три пары клыков глубоко впились в ее нежную кожу. Бейнит не понравилось ее волнение, и они пустили в ход яд, которого было достаточно, чтобы умертвить несколько десятков людей. Шупансея вздрогнула и расслабилась, когда Матерь Бей окружила ее невидимым покрывалом силы.

Она подняла руки, снимая коса с тела. Змеи немедленно подняли свои головы, обнажив влажные клыки. Теперь уже жрец заметно дрожал. Старик бейсибец подвел Молина к алтарю, где, не вдаваясь в объяснения, разложил ритуальные предметы и выбежал вон из комнаты.

Молин принял кинжал и фиал, чувствуя безотчетный ужас.

— Что мне теперь делать? — хрипло шепнул он.

— Закончить церемонию, — ответил ему устами Шупансеи голос, который он последний раз слышал в кружащейся вселенной Буреносца. — Будь осторожен.

Факельщик кивнул. В фиале были кровь Детей Бури, яд змеи, которую Нико убил оружием Ашкелона, и кровь гигантского змея Роксаны. Все это было перемешано и четыре раза пропущено через настой трав, который был известен бейсибским жрецам, но не носил никакого имени. Запах испарений мог убить человека, а каплей жидкости можно было отравить целую армию. Молину поневоле приходилось быть чрезвычайно осторожным.

— Сначала фиал, — велела ему бейса. — Возьми жидкость на кончик ножа и по очереди предложи детям. Молин застыл как вкопанный.

— Змеи, — прошептала Шупансея своим обычным голосом, но ранканский жрец точно не услышал ее. — Задержи дыхание, — добавила она после долгого молчания.

Молин как-то сказал Рэндалу, что выполнит то, что надлежит сделать, будь то необходимость сдвинуть Сферу или же встать под смертельный дождь из стекла. Задержав дыхание, Молин старался не обращать внимания на зеленый дымок и хлюпающий звук, с которым капельки упавшей жидкости разъедали ковер и гранитный пол. Обсидиановый клинок в его руке подрагивал, когда Молин вытянул его по направлению к самой меньшей змее, той, чья похожая на лист головка покоилась на правом бедре бейсы. Он был готов умереть в любую секунду и притом не самым приятным способом.

Бейнит не менее десяти раз показала язычок, прежде чем решила добавить каплю яда к сернокислому месиву на кончике ножа, но капля ее яда оказалась решающей. Легкие Молина едва не разорвались, взор затуманился, и черные частички замелькали в глазах. Молин снова взглянул на императрицу.

Шупансея держала руки ладонями вверх. Жрец глянул на них и увидел, что они испещрены бесчисленными шрамами от ударов кинжала. В юности, когда он был солдатом, Молину приходилось убивать столько раз, что он давным-давно потерял счет убитым, причем несколько раз ему пришлось убивать женщин, но сейчас он заколебался, впервые не решаясь совершить необходимое.

— Быстрее! — приказала Шупансея.

Молин не двинулся, и ей пришлось схватить нож и самой глубоко погрузить его в себя. Матерь! — молилась она, чувствуя, как кровь понесла к сердцу тяжелую ношу. Жрецы хотели подождать до готовности пятого лекарства и предпочли покинуть свои места у алтаря, чтобы их не обвинили в случае неудачи в ее гибели. Много раз раньше змеи кусали ее грудь, но этого могло оказаться недостаточным, и даже присутствия в ней самой Матери Бей может не хватить для того, чтобы нейтрализовать созданную Роксаной смесь из яда и ненависти. Сильнее нажав на нож, бейса услышала удар клинка о кость, но боли не почувствовала.

Сознание Шупансеи затуманилось, хотя тренированность и выдержка воплощения Матери Бей была такова, что она не упала на землю. Тем не менее она испытала настоящую агонию, когда убийственная смесь достигла ее сердца и остановила его.

Шупансея не слышала, как единый вздох пронесся над бейсибцами и ранканцами, когда глаза ее побелели, а змеи замерли, поднявшись на две трети длины над ее трепещущей грудью.

Она не почувствовала, как Молин вытащил нож и, не обращая внимания на шипящих гадюк, поддерживал бей-су, когда тело отказалось повиноваться ей.

Она не слышала, как Кадакитис с безумным криком, стуча по полу сандалиями, подбежал к ним, чтобы принять бейсу из рук жреца.

Она вообще ничего не чувствовала до тех пор, пока слезы принца не закапали ей на лицо. Шупансея моргнула и посмотрела на него.

— Мы сделали это, — объявила она и. слабо улыбаясь, выпустила из «украшенных» шрамами рук теперь уже ненужный кинжал.

Но это было еще не все. Шупансее едва хватило сил собрать капавшие из ее груди капли крови в фиал жреца и поднести его к губам Артона, а затем Гискураса. Глаза бейсы закрылись, а все собравшиеся молились о том, чтобы изменившаяся кровь пробудила детей. Молитвы продолжались до тех пор, пока мальчики не начали двигаться. По залу пронесся нестройный хор благодарности богам.

— Ей необходим отдых, — сообщил принц смотрящим женщинам. — Позовите стражу и отнесите ее в опочивальню.

— Она наедине с Единосущей Матерью, — объяснила старшая из женщин. — Мы не можем вмешиваться. Кадакитис недоверчиво оглядел их.

— Так что же, богиня сама понесет ее в спальню? — спросил он у стеклянноглазой безгласной толпы. — Ну и черт с вами — я ее отнесу.

На фоне здоровяков-солдат принц казался хрупким, но его с детства обучали всем мужским искусствам, так что он с легкостью поднял ее. Волочащаяся коса била его по ногам, и он едва не запутался, но сумел разорвать ногами ленты, которыми она была привязана. Бейнит, чей яд на время потерял силу, быстро уползли прочь с его дороги.

— Она останется со мной наедине, — сообщил принц женщинам и понес упокоившуюся в его объятиях бейсу прямиком в опочивальню.

Молин посмотрел, как принц переступил через порог, и подумал, что неплохо бы тоже направить свои стопы в собственную спальню. Жрец выдавил улыбку, увидев, что змеи обрели свое пристанище в юбках одной из женщин, поскольку далеко не все в зале чувствовали себя с ядовитой змеей так же непринужденно, как бейса.

Ничуть не смущенные церемонией, Дети Бури повели себя так, будто только что проснулись. Вдвоем они быстро содрали с алтаря бархатные покрывала, и Артон обмотал материю вокруг головы, невольно подражая головному убору, который носила его мать, полукровка С'данзо, а Гискурас тем временем нашел себе другое, не менее интересное занятие, пытаясь оторвать от ковра парочку золотых пластинок.

Верховный жрец повернулся к своему единственному послушнику, Изамбарду, который едва ли мог уследить сразу за двумя любопытными и предприимчивыми детишками.

— Изамбард, спустись вниз к инкубатору и напомни Джихан, что она сейчас как никто иной нужна детям. — Юноша поклонился, отступил на шаг и пулей вылетел из комнаты.

Отдав приказание, Молин повернулся к находящимся в зале бейсибцам. Жрец немедленно распустил музыкантов, наградив их самым непритязательным из комплиментов. Женщины посмотрели на него и, не слушая его, подняв с пола брошенную за ненадобностью коса, торжественно покинули покои. Молин остался с дюжиной уставившихся в пол жрецов, приданных ему Верховным жрецом Матери Бей.

Не обращая внимания на дыры, Молин принялся расхаживать взад и вперед по золотому ковру.

— Думаю, им надо восстановить силы. Что-нибудь легкое, моллюски, устрицы и фрукты на десерт. Да, вино лучше подать смешанным с водой. Это подогреет их аппетит. — Молин сделал паузу, ожидая, чья же лысая голова поднимется первой. — Этим займешься ты. — Молин ткнул пальцем в наиболее любопытного. В бесформенных туниках и шароварах, с лысыми черепами и выпученными глазами бейсибцы были для Молина на одно лицо. Он редко думал о них как об отдельных личностях.

Бейсибец, к которому обратился Молин, нервно прочистил горло, упал на колени и произнес:

— Жрецы Всевеликой Матери Бей служат только Ее небесным аспектам. Мы… то есть вы, Регум Бей, не служите Ее воплощению.

Молин подался вперед и снял пектораль с груди жреца. Быстро перевернул ее, и в руках у него оказалась золотая удавка.

— Бейса проголодается. Мой принц проголодается, — заметил он тихим, но сильным голосом, от которого горожане приходили в ужас.

— Так никогда не бывало, — запротестовал бейсибец. Его лицо потемнело от гнева, когда Факельщик поставил его на ноги.

— Сегодня все совершается впервые. Возможно, что ты в первый раз посетишь кухню или впервые умрешь… — Молин вновь развернул пектораль.

Не зря ходили слухи, что когда бейсибцы смотрят, то вокруг их глаз все становится белым. Жрец вздрогнул и обеими руками схватился за его запястье.

— Да, господин жрец.

***

Мозаичный пол инкубатора по колено покрывала ледяная вода. Перед тем как вступить в нее, Изамбард снял и перекинул через плечо свою единственную пару сандалий. Подняв над головой фонарь, он двигался с предельной осторожностью, зная, что некогда здесь жили змеи. Юноша не был уверен, что холодная вода способна их остановить.

— Многоуважаемая госпожа Джихан? — крикнул он в темноту, обратившись к ней так, как некогда титуловал супругу Молина.

В ответ не донеслось ни звука.

— Многоуважаемая госпожа? — повторил жрец и сделал еще несколько шагов вперед.

Джихан, Темпус и, возможно, Рэндал — в тусклом свете фонаря Изамбард не смог ясно рассмотреть его — сгрудились у ложа одержимого демоном наемника. Они были живы, как минимум один, поскольку хлюпал носом.

— Великий Вашанка, Дающий Победу, Собиратель Душ — пребудь со мной на Твоем поле боя.

Держа дрожащей рукой фонарь, послушник подошел поближе. Выйдя из-за огромной колонны, череда которых вела к Залу Правосудия, он заметил на воде слабый отблеск, слабый голубой отблеск, какого не мог отбросить его фонарь. Сердце жреца объяла паника, от страха все перевернулось внутри, и Изамбард повернулся в сторону света.

Между людьми и дальней стеной возвышался ледовый столп, внутри которого вращалась голубая Сфера размером с голову человека. С каждым оборотом Сферы на пол низвергались потоки воды, свет внезапно стал ярче, неодолимо маня юношу. Изамбард пошел навстречу Сфере, сделал шаг, другой, третий и вдруг наступил босой ногой прямо на острую застежку забытого на полу плаща Темпуса. Боль вернула его в чувство, разорвав заклинание.

Юный жрец пулей вылетел из комнаты.

***

Роксана находилась внутри Сферы Могущества дольше, нежели можно было сейчас, когда ее связь с жизнью поддерживалась через мертвое, уже тронутое тлением тело Тасфалена. Вновь заполучив Сферу в свои руки, нисийская ведьма обрела чрезвычайную мощь, но даже ей не под силу было одновременно следить за обстановкой во всем Санктуарии, теперь, когда за ней охотился демон вместе со всеми прочими врагами, которых Роксана нажила себе со времен первых битв у Стены Чародеев. Напряжение неустанной постоянной охоты за ней начало давать о себе знать. Роксана проявила невнимание, надолго покинув обретенное тело Тасфалена, даже не удостоверившись, сможет ли она в него вернуться.

Хаут, который часто бывал глуп, но никогда невнимателен, склонился над лежащим на кухонном столе бесчувственным телом Стратона. Допрос, который вел Хаут, пообещав информацию своей новой госпоже или господину, шел чрезвычайно медленно. В своем теперешнем состоянии Стратон не проводил грань между фантазиями и правдой, так что его блуждающее сознание дало Хауту лишь малопонятные намеки на Ишад и Темпуса, а вдобавок еще и наградило его головной болью.

Хаут умел лечить небольшие раны, подобные порезу Мории, и даже способен был, при сильном напряжении, заполучить власть над Стилчо, но ему не хватало магической осведомленности, чтобы справиться с инерцией мертвого или смертельно раненного тела. Ему не удалось гальванизировать тело Тасфалена, которое застыло и стало синюшно-бледным, так что, когда Роксана вернется, ей придется немало повозиться. Правда, Тасфален был первой его попыткой, и он кое-чему научился. Стратон же вовсе не был мертвым.

Начинающий чародей внимательно разглядывал серебристо-белые глаза Тасфалена. Достаточно было коснуться разок Сферы, и у него появилась бы сила так скрутить тело Страта, что он не смог бы больше уходить в свои грезы. Он размотал бы секреты его сознания, подобно кокону шелкопряда, и поделился бы частью их с госпожой.

Но только частью.

Хаут попытался нащупать Сферу Могущества, подобно тому, как мальчик, спустившись в погреб, ищет в кадке со льдом мороженое. Он заколебался на миг. Что-то творилось с идущими от Сферы нитями, они ослабели и стали исчезать. Пододвинувшись ближе, он вдруг увидел лошадиную морду, окруженную огнем, поглощающую его…

— Непослушная дрянь! Ледяная вода! Черт ее побери! А ты…

Голос принадлежал Тасфалену, но в нем отчетливо слышались злобные нисийские интонации. Ведьма занесла над ним руку с дубинкой и с силой ударила его, как тогда, на Стене Чародеев. Хаут отлетел, ударился спиной о стену и почувствовал, как из носа и рта потекла кровь.

Она не любит тебя, ожил в его памяти безымянный голос, вспомни своего отца. Напоенный ветром запах притираний, когда хозяева Стены Чародеев завершили над ним обряд. Хаут утер рукой кровь, а в это время ведьма с проклятиями поглотила Сферу.

Хаут направился к шкафу, где Ши прятал ножи. Бесшумно сунув один из них в рукав, он спрятал рукоять в ладони и послушно последовал за своим господином-госпожой в комнату.

Стилчо ползком забрался на темную площадку, где его поджидала Мория.

— Сейчас или никогда, — сообщил он молчаливой женщине, радуясь, что не видит ее лицо, взял ее за руку и повел вниз по ступеням.

В кухню дома Пелеса вели две лестницы. Одна из большого холла, выходившего в покои на первом этаже, а вторая из людской. Обе лестницы оказались заняты. Стилчо открыл дверь и нос к носу столкнулся с угрюмой физиономией Ши, господского повара. Он хорошо знал это лицо, оно было последним, что он видел потерянным ныне глазом, и на миг точно прирос к полу. Вся его решимость и храбрость испарились. Рука Мории выпала из его трясущихся пальцев.

— Мы отнесем Стратона в конюшню, — тихо, но твердо прошептала Мория, выступая из тени Стилчо. Она сама боялась этих слуг, которых привел ко двору Ишад повелитель нищих Морут, но уже давно научилась скрывать страх. — Ты и ты, — приказала она угрюмой парочке, — берите его за ноги. — Мория посмотрела на Стилчо.

Неотрывно наблюдая за одноруким поваром, ныне вновь живой Стилчо встал у плеча Стратона.

— Если сумеем, вынесем его из дома и будем ждать помощи, которая придет рано или поздно.

— А если нет? — осведомился Ши.

— Тогда придется поджечь конюшню.

Слуги заворчали, но они всегда слушались ее приказаний, так что особенно никто возражать не стал. Мория придержала для них дверь, а Ши в последний раз обшарил буфет.

— Он утащил мой любимый нож. — Мория быстро пробежала глазами по кухонной утвари и принялась засовывать ножи в кожаные кольца на поясе.

— Вот, госпожа. — Мория обернулась и увидела длинный нож для птицы, ощутив ладонью рукоять из железного дерева. — Плохим ножом убить трудно, — ухмыльнулся Ши.

***

Уэлгрин отставил котелок в сторону. Что бы там ни бросали в суп повара в казармах, но от обеденного горшка пахло хуже, чем гарью, которой он надышался за день, а вкус был просто отвратителен. Еще не менее десятка бойцов оставались на улицах, включая и Трашера, который пока не возвратился с задания. Похоже, во дворце нашли весьма серьезные доводы для того, чтобы приказать замазать граффити и разукрасить город чумными знаками. Население Санктуария отозвалось на такие новости весьма заметной паникой.

Он приказал бы сражаться и дальше, но солнце уже садилось. Ранканский корабль, на котором развевался уже позабытый многими штандарт Вашанки, бросил якорь на траверзе порта, а экипаж, пассажиры и груз проходили через воображаемый карантин. Пока еще никто не видел ни единого тронутого ужасной болезнью трупа, однако слухи от частых пересказов становились все более и более мрачными. Пока что Уэлгрин ничему не верил, хотя некоторые из его людей и высказывали сомнение по поводу столь странно начавшейся ночи.

Прежде чем он принял решение о том, как действовать дальше, на пороге появился один из тех ветеранов, кто уже многие годы сражался с ним.

— Траш и Ситен у Западных ворот. Они принесли чье-то тело, которое не желают отдавать могильщикам.

— Вот это да, — воскликнул капитан, хватая плащ. — Замп, пригляди за горшком, я еще вернусь.

Уэлгрин поспешно сбежал по ступеням. Он поверил Каме, поверил тем кружкам эля, которые она осушила вместе с ним и со Стратом всего неделю назад. Он верил в то, что она не стреляла в Страта и что окажется достаточно умной и увертливой, чтобы выйти живой из неприятной ситуации.

Временный дворцовый морг начинался как раз за городскими виселицами. В его окошке виднелся слабый свет. С тех пор как всюду развесили чумные знаки, могильщикам стало нечего делать, и они решили как следует обмыть нежданный «отпуск». Осторожно переступая через битые черепки, Уэлгрин услышал, как Траш ругается с могильщиками .

— Стойте как стояли, — приказал капитан, намеренно загородив от могильщиков тело. — В чем дело?

— Оно должно остаться здесь, — заявил старший из могильщиков, показывая на темный предмет под ногой Уэлгрина.

Трашер закусил губу.

— Командир, ведь это же один из наших, Мальм. Он заслуживает того, чтобы лежать среди тех, кому он служил и ради кого умер.

Мальм умер два года назад и никогда не пользовался особым уважением Траша. Уэлгрин уставился на своего помощника, но на лице того ничего нельзя было прочесть И все же он знал Траша уже тринадцать лет, и, если он не хотел оставить тело Камы у могильщиков, значит, на то имелась весьма основательная причина.

— Мы сами с ним разберемся, — заявил Уэлгрин могильщикам.

— Чума, господин. Приказ: ваш приказ. Этих слов хватило, чтобы высокий светловолосый военачальник потерял терпение.

— У моих людей нет чумы, черт вас возьми. У него огромная кровавая дырка там, где должен быть живот! Траш, в казармы его — и немедленно!

Траша и Ситен не требовалось подгонять. Воины взвалили тело себе на плечи и поспешили в казарму, пока Уэлгрин продолжал препираться с могильщиками.

— Мне придется сообщить туда. — Гробокопатель показал корявым пальцем на купол Зала Правосудия. — Даже тот, кто издает законы, не имеет права их нарушать, — гнусавил он.

Уэлгрин провел рукой по взлохмаченным волосам, перехваченным на лбу бронзовым обручем.

— Сообщи лично Малину Факельщику, что траурные ритуалы Вашанки требуют исполнения в казармах — есть в городе чума или нет.

Младший из гробокопателей направился к Залу. Уэлгрин немного постоял и пошел в казарму, весьма довольный собой. До тех пор, пока могильщики не начали угрожать ему, он не знал, как лучше передать сообщение своему партнеру и не привлечь при этом ненужного внимания.

— Наверху, в комнате Ситен, — сообщил ему Замп, стоило Уэлгрину появиться на пороге. Каждый из собравшейся в комнате шестерки проводил его взглядом, но их-то, по крайней мере, не занимали мысли о чуме или об императорском корабле. Уэлгрин заставил себя медленно, чинно подняться по ступеням в комнату, где жила Ситен, единственная женщина-солдат гарнизона.

Траш и Ситен стояли на страже у открытой двери.

— Как она? — спросил Уэлгрин.

— Я в порядке, — отозвалась Кама, спуская длинные ноги с постели Ситен.

Правую половину лица покрывала грязь, а в остальном Кама была в порядке.

— Полагаю, что обязана тебе жизнью, — смущенно вымолвила она.

— Не думаю, что это ты стреляла в Страта. У тебя и до этого было немало прекрасных возможностей сделать это. К тому же тебя не очень-то волновала его связь с ведьмой.

Она состроила гримаску.

— Насчет первого ты прав.

— Она была у «навоза», — заметил от двери Траш. — Двое из них охраняли комнату, где мы нашли ее.

Кама подошла к Уэлгрину, глядя куда-то сквозь него. В ней был какой-то шарм, и, даже будучи одетой в рваную, потертую кожу, она выглядела элегантно и бессознательно сохраняла могучую стать своего отца. Начальник гарнизона никогда не мог взять над ней верх.

— Что-нибудь личное? — пробормотал он.

— Личное? Личное? Боже мой, нет. Они видели меня в компании с тобой и Стратом и решили, что меня купили, — оскорбилась она.

Тогда почему они заперли ее и подстрелили Страта, и почему Страта, а не его? Ответить на это было совсем не просто. Да, личного в этом было ровно столько, сколько можно было ожидать от узколицего предводителя НФОС.

— У тебя есть проблемы похуже, — сообщил ей Уэлгрин.

Кама отвернулась от него и уставилась на огонь лампы, точно это был центр вселенной.

— Да, мне сообщили. Стрела Джабала, так? А потом здесь разразился сущий ад. Уэлгрин горько рассмеялся.

— Не совсем так, но близко к истине. Похоже, кто-то выбрался из дома ведьмы и затащил туда Страта. Пасынки подумали было, что дом защищен, и защищен нисийскими чарами — тебе они тоже ведомы. Старина Крит поспешил обратно во дворец и обнаружил, что Роксана вернулась из того места, где она затаилась, и отправилась туда, поскольку некий Хаут — бывший раб и помощник Ишад — украл Сферу Могущества и спрятался в доме. Так что, как видишь, ад не разверзся, но нашел себе выход в доме старого Пелеса.

Кама поправила прическу, повела плечами и снова глянула начальнику гарнизона прямо в глаза.

— Думаю, это еще не все, — заметила она без вопросительных ноток в голосе.

— Да. Невдалеке от причалов стоит на якоре корабль, с которого сыплются Вашанкины стрелы. Говорят, что на корабле Брахис и даже сам новый император. Точно пока неизвестно, поскольку мы сообщили им, что в городе чума. Во дворце собираются навести в городе порядок, даже если до рассвета придется перестрелять всех известных смутьянов. Твое имя в этих списках значится первым. Ходит слух, что даже существует приказ не брать тебя живой.

— Крит? — спросила она. — Темпус? Уэлгрин дважды кивнул.

— Кама, единственный из пасынков, который желал бы видеть тебя живой, лежит сейчас в доме ведьмы, и положение его незавидно. Так или иначе, но начальство обеспокоено. Стрела Страта не создала им проблемы, но то, что произошло потом, приводит к мысли, что это ты украла Сферу и выпустила Роксану.

— И что мне теперь прикажете делать? Прятаться до конца дней своих? Или, может, мне стоит залезть на самую высокую крышу и стать живой мишенью? А может, просто уйти обратно к Зипу? По крайней мере, о самой себе я сумею позаботиться. — Кама принялась возбужденно мерить шагами крохотную комнатку. — Я пойду на этот корабль, найду Терона, если он там…

Солдаты гарнизона обменялись взглядами. Ни при каких обстоятельствах тот, кто знал, что творится в Санктуарии, не мог появиться вблизи корабля, не имея целого свитка разрешающих подписей. Уэлгрин сделал шаг вперед и преградил Каме путь.

— Я отправил послание Молину Факельщику, в котором сообщил ему о тебе. Если кто во дворце и cnoco6eн воспринять правду, то только он.

Кама недоверчиво уставилась на него.

— Молин придет сюда?

— Исполнить твой погребальный ритуал Гробокопатели найдут его, и он придет. Возможно, вы, ветераны войн у Стены Чародеев, не слишком-то любите его, но он заботится о Санктуарии. Поверь мне, ты можешь довериться ему, — заверил Уэлгрин Каму, неверно истолковав пробежавшее по ее лицу облачко.

— Когда?

— Думаю, он придет, как только сможет. Дворцовые, — так Уэлгрин называл тех немногих ранканских солдат, что все еще несли службу во дворце, — сообщили, что на закате солнца бейсибцы устроили большое сборище, нечто вроде ритуала отравления. Не знаю, участвует Молин в этой затее или нет, но если ему придется откушать с ними, то раньше полуночи он может и не появиться.

Кама подошла к маленькому оконцу, выходившему на конюшни и угол плаца. Отдернув занавески, она взглянула в ночное небо

— Было бы спокойнее, если бы ты задернула занавески и не показывалась, — попросил Уэлгрин, не решаясь прямо приказать ей.

Тихонько вздохнув, Кама закрыла ставни и выжидательно посмотрела на него.

— Я пленница?

— Черт побери, женщина, это ради твоего же благополучия! Никто не станет разыскивать тебя здесь. Но если у тебя есть друзья, которым ты можешь доверять и с ними тебе будет спокойнее, то просто сообщи мне, и ты проведешь ночь у них

Кама поинтересовалась об этом у Уэлгрина скорее в силу привычки, чем по умыслу.

— А не осталось ли какой-нибудь еды? — спросила она уже более непринужденно

— Маринованная рыба и немного вина. Тебе принесут.

— Спасибо, и воду, пожалуйста, — я хочу помыться перед траурной церемонией. — Кама улыбнулась своей обворожительной улыбкой

Факельщик, по-прежнему в регалиях, которые ему пришлось надеть на время исцеления детей бейсой, появился в казарме в сопровождении могильщиков. Те требовали позволить им осмотреть тело, но, едва Молин заметил, как взволнован Уэлгрин, он тут же отправил их одним взмахом руки.

— Не раньше чем закончится ритуал, — рявкнул он. — Пока дух не будет освящен и отпущен с миром, нельзя отдавать останки могильщикам.

— Я никогда не слышал ни о каких Вашанкиных похоронах, — жалобно прогнусавил младший могильщик старшему.

— Этот человек был посвященным в Братство Вашанки. Хочешь испытать на себе проклятие Громовержца?

Могильщики, так же как и прочие жители Санктуария, подозревали, что Громовержец потерял силу и исчез, но никто из них не осмелился бы сказать это дворцовому вельможе, чья власть в простых вопросах жизни и смерти не подвергалась сомнению. Они согласились вернуться в морг и подождать выноса тела. Едва дверь за ними захлопнулась, как Молин нетерпеливо поволок Уэлгрина в тень.

— Что здесь, в конце концов, происходит?

— Есть небольшая проблема, — объяснил капитан, увлекая жреца вверх по ступеням. — Наверху человек, с которым тебе следует поговорить.

— Кого ты там держишь? — спросил Молин, видя, как Уэлгрин постучался и только после этого открыл дверь.

Кама умело распорядилась водой и временем. Она успела смыть пыль и грязь с лица и плеч и тщательно расчесала вьющиеся по плечам волосы. Уэлгрин заметил, как между жрецом и женщиной промелькнуло нечто такое, чего он не смог сразу понять.

— Кама, — тихо промолвил Факельщик, застыв на миг на пороге. Всю вторую половину дня и весь вечер он намеренно избегал всяких мыслей о ней, предоставив ее своей судьбе. Он полагал, что ничего другого она и не ждет от него. Молин оказался прав, но это знание никак не смягчило набежавшие виноватые мысли.

— Мне уйти? — спросил Уэлгрин, который наконец-то уразумел, в чем дело.

Молин помолчал, оценивая с десяток ответов и возможных вариантов развития ситуации.

— Нет, останься, — сказал он так, что никто и не подумал, что у жреца уже успел созреть план действий. — Кама, и все-таки почему ты здесь? — спросил он, закрыв за собой дверь.

С помощью Уэлгрина она объяснила Молину, как лидер НФОС Зип по-своему расценил тот факт, что она провела время вместе со Стратоном и капитаном, и что именно этот факт вызвал длинный ряд событий, который завершился не просто попыткой убить Стратона, но и саботажем всего того, что он пытался организовать.

Молин внимательно выслушал их и не мог не поздравить себя. Отпустив Уэлгрина, он помог бы Каме из чувства любви, и она потом отвергла бы его за это. Теперь же он собирался помочь ей, поскольку выслушал ее рассказ и поверил в него. Она по-прежнему может отвергнуть его, поскольку, как подозревал Молин, всегда предпочитает действие интриге, но если такое и случится, то не из-за слабости, называемой любовью.

— У тебя есть два пути, Кама, — сказал жрец, когда говорившие смолкли. — Никто не удивится, если ты сегодня умрешь. Я могу сделать так, что все поверят в это. Можешь взять из конюшни любую лошадь, и никто даже не подумает разыскивать тебя. Или же, — жрец сделал паузу, — можешь очистить свое имя.

— Мне дорого мое имя, — ответила Кама, не колеблясь. — Я обращусь к императорским судьям… — Теперь уже Кама стала просчитывать возможные варианты развития ситуации. — Брахис… — Она огляделась вокруг, припомнила Детей Бури, ведьм и малообъяснимое отсутствие Вашанки. — Я выбью правду из Зипа, — заключила она.

Молин покачал головой и повернулся к Уэлгрину.

— Поверил бы ты тому, что он скажет? Капитан покачал головой.

— Нет, Кама, если бы здесь оказался живой Страт и он сказал бы, что это была не ты, тебе поверили бы, однако слово никого другого на веру принято не будет. Тебе лучше будет просто прийти к тем, кто тебя обвиняет.

— Под твоей защитой?

— Под защитой Темпуса. Уэлгрин не удержался от реплики:

— Да ведь он же один из тех, кто приказал ее убить!

— Он приказал схватить ее, а остальное досочинили его помощники. Сейчас он снова борется с демоном… и Роксаной за душу Нико. Джихан едва не вытащила его наружу, но сейчас, пока не начался новый шторм, она столь же смертна, как ты и я. У Темпуса сейчас нет никаких причин желать ее смерти.

— Ты не прав, если думаешь, что он будет мягок со мной, — предупредила тихим голосом Кама. — Он признает мое существование, но не более того. Ему станет легче от моей смерти.

Ей тяжело было признать это, неважно, незнакомцу или любовнику, но у Молина нашелся лучший аргумент, чем простое отрицание ее слов.

— А я не собираюсь упрощать жизнь этому человеку, — тихо ответил он безапелляционным тоном. — Он не возьмется сам судить тебя, а поэтому проследит, чтобы справедливость была соблюдена.

Кама вскинула голову:

— Идем к нему сейчас.

— Завтра, — остудил ее пыл Молин. — Сегодня у него другие дела.

***

Принц Кадакитис принял поднос из рук бейсибца-жреца. Он был вежлив, но тверд в решении, что Шупансею никто, кроме него, не должен сегодня видеть. Таковым было их общее желание, и всем пора было привыкнуть к тому, что его слово тоже многое значит. Для лысого жреца произошло в один день слишком много событий, чтобы он стал вступать в спор. Поклонившись и благословив их, он покинул покои. Принц аккуратно поставил поднос у кровати и обратил свое внимание к бейсе.

Полосы многоцветной пудры тут и там видны были на белых императорских простынях. Сбросив на пол голубовато-зеленые хлопья, Кадакитис поправил на подушках ее волосы, улыбнулся и легонько поцеловал ее груди, чего никогда не осмеливался делать в те немногие минуты, когда они ненадолго оставались вдвоем. И дернулся вверх, почувствовав, как что-то прошелестело по его шее.

Бейса пробежала ярко накрашенными пальчиками по его руке.

— Мы одни? — спросила она.

— Да, — согласился он. — Если не считать этих, за дверью. Они прислали нам еду. Ты голодна?

Принц потянулся было к подносу, но почувствовал, что его держат. Приподнявшись на подушках, Шупансея принялась расстегивать застежки на его тунике.

— Китус, двое моих детей уже подростки, а ты обзавелся женой и наложницами уже в четырнадцать. Я потеряла свою девственность во время ритуала, за которым наблюдало не менее сорока жрецов и родственников. Признай, что для меня это было не менее неприятно.

Принц сделался пунцовым.

— Так вот. Мы с тобой точно пешки, и у самой дешевой проститутки свободы больше, чем у меня. Но сегодня все пришло в движение, даже Матерь Бей. Не думаю, правда, что она сумеет проглотить вашего мечущего молнии бога так, как поступала она со всеми нашими героями и полубогами. Она велела мне не оставаться сегодня ночью одной. Я могла бы выбрать жреца или одного из Буреков, но предпочла быть с тобой.

Стащив с плеч принца тунику, она притянула его к себе. Принц попытался было скинуть с ног сандалии, но вскоре махнул на них рукой.

***

Наконец-то пришла ночь и темные чувства смертного духа затуманили небеса, подобно дыму и неизменному туману. Ишад погасила свечи и подняла свои черные одежды. Она долго планировала и размышляла, что делала весьма редко, и приняла решение действовать, несмотря на риск и неясность ситуации.

Ишад осторожно запечатала свой дом у Белой Лошади. Если она проиграет, к рассвету здесь останутся только старые ворота, торчащие из зарослей бурьяна. Когда Ишад проходила мимо цветов, черные розы раскрылись, возможно, в последний раз даря ей свою манящую красоту. Любовно вдыхая их смертельно-сладкий аромат, Ишад отсылала розы туда, где когда-то нашла их.

Там, за мостом, в более преуспевающей части города, гнедой жеребец поглощал последние остатки магического огня, оставив дом Пелеса открытым всем, кто движется в темноте. Ишад укрывалась в тенях лишь в силу своей обычной осторожности. Обычные формы смерти были ей не страшны, но к дому инстинктивно устремилась нежить, та, что почувствовала, что защита дома исчезла. Подойдя к порогу, Ишад затеплила свечку, изучая магические сгустки, оставшиеся от разрушенных заграждений Роксаны.

Повинуясь неслышной команде, дверь открылась. Ишад настороженно прошла внутрь, готовая в любую минуту применить любой финт из ее столь тщательно отобранного арсенала. В холле никто не поприветствовал ее и не вызвал на бой, так что ведьма скользнула дальше в глубь своих владений.

Найдя кровавый след Стратона, Ишад прошла по нему до кухни. Героизм Стилчо принес свои плоды, но некромантку интересовало не только состояние Стратона. Нисийская ведьма притаилась где-то здесь, и Ишад не покинет этот дом, пока не низвергает ее в Ад или еще куда подальше.

Продолжая поиски, Ишад скользила из комнаты в комнату, следуя тонким лучам Сферы, и вот наконец вышла к месту, где поиски завершились. Рядом со Сферой сгорбился Хаут, чьи широко раскрытые неподвижные глаза очень напоминали сейчас бейсибские. У его ног лежал огромный нож Ши. Тасфален пел мертвым голосом, еле волоча ноги по кругу света от Сферы на полу.

Тасфален?

Ишад не сразу оценила перемены, произошедшие в Тасфалене Ланкотисе. Неужели Хаут каким-то образом удержал Сферу у себя? Неужели в этих разрушенных заграждениях ей просто почудилась магия Роксаны? Наверняка воскресение Тасфалена — дело рук ее бывшего помощника, ведь Роксана никогда не действовала так грубо. Укрывшись в тени под магическим плащом, некромантка прислушалась к песне шара, пытаясь воссоздать цельную картину.

Так же, как и Хаут, она отметила небрежность, из-за которой нисийская ведьма не сумела защитить свою смертную оболочку. Ишад признала ту мистическую болезнь, от которой сама едва оправилась. На краткий миг ведьма испытала жалость, что такую сильную чародейку можно победить, воспользовавшись ее минутной ошибкой. Она начала развертывай, свои магические сети, чтобы заземлять лучившуюся энергию Сферы в своих владениях так же быстро, как Роксана-Тасфален будет ее создавать. Чем быстрее вращалась Сфера, тем сильнее становились сковавшие ее узы, пока весь дом не затрясло и пыль не посыпалась со старинных потолков.

В мертвых глазах Тасфалена не отразилось ничего: Роксана была слишком погружена в процесс сотворения заклинаний, чтобы тратить силы на простые слова. Молния яростно вылетела из Сферы в тот момент, когда нисийская ведьма бросилась в атаку, которая быстро захлебнулась, едва сила наполнила магическое хитросплетение Ишад. В некоторых узлах повалили клубы дыма, но в целом сеть выдержала напор. Ишад начала смеяться, глядя, как ее соперницу охватывает страх.

Роксана беспомощно развела скованные судорогами руки Тасфалена, пытаясь освободиться от опутавшей ее силы.

— Нити! — застонал лишенный тела голос Роксаны над вращающейся Сферой. — Никаких нитей! Он идет ко мне!

Сфера Могущества закружилась быстрее, сначала поглотила голос ведьмы, а потом захватила и само ее тело. Там, где сеть Ишад в углах комнаты касалась пола, заблестели огненные вспышки. Некромантка прикрыла плащом волосы и отошла подальше от притягиваемых к Сфере предметов. Нисийская ведьма угодила в ловушку своего магического артефакта. Теперь можно было убедиться, что Страт находится вне опасности, и Ишад представила себе лицо пасынка.

Облик ее любовника был окружен неким оранжевым нимбом, дьявольским нимбом, но Ишад поняла это, лишь только когда снова повернулась к дрожащей кобальтовой Сфере. Никаких нитей, кричала Роксана, никаких пут, приковывавших демона к Нико. Демон владел пока лишь одной душой, но мог потребовать еще очень многих. Ишад едва не поскользнулась на скользкой от крови половице.

— Стратон.

***

Хаут постарался сделаться как можно незаметнее, как тогда, когда он был танцором или рабом. Этакий малозначимый человечек, не стоящий внимания ведьм и уж тем более демонов. Он увидел, как то, что некогда было Роксаной, светится в пустоте, а вокруг нее кружится десяток или даже больше душ людей, которых она лишила жизни. Он видел, как Ишад попыталась выбежать из дома, поскользнулась и снова побежала. А еще Хаут видел Сферу, про которую на время забыли, висевшую ровно посередине между Ишад и демоном.

По-прежнему оставаясь невидимым для демона, Хаут свернулся калачиком. Нет необходимости уничтожать Сферу, думал он, массируя палец, на который было надето кольцо Ишад. Достаточно перемахнуть через Сферу и сбежать по лестнице вниз. Его тело по-прежнему помнило навыки танцора, поэтому ничего сверхъестественного в подобном кульбите для него не было.

Хаут кончиками пальцев схватил глиняную Сферу, и та на миг тяжело уперлась ему в грудь. Нисиец заставил центр маленькой вселенной перейти с одного уровня существования на другой. Сфера притянулась к нему, прошла сквозь него, поглотила его, вздрогнула и исторгла его из себя.

***

Сила уничтоженной Сферы швырнула Ишад к стене. Закутавшись с головы до пят в огненную магию, ведьма едва успела дойти до лестницы, когда языки пламени принялись бушевать в комнате, и, когда она выбежала на улицу, одежда на ней горела.

Огненный столп вырос из развороченной крыши дома Пелеса и уперся прямо в небеса. Заточенный в огне демон вступил в бой с Буреносцем, чей облачный силуэт высвечивался на небе летящими молниями. На улице стала собираться толпа, которая смотрела, как Ишад пытается погасить огонь на одежде и волосах. Люди принялись насмехаться над ней, и Ишад побежала по улице, так и не сумев сбить пламя.

***

Молин Факельщик одним из первых вскарабкался на дворцовую крышу, чтобы получше рассмотреть столб из пламени. Подставив лицо навстречу ветру, он вглядывался в темное, освещаемое молниями облако.

— Буреносец?

Жрец едва не упал с крыши, когда кто-то крепко взял его за плечо.

— Не сегодня, — рассмеялся Темпус.

На бесчисленных лестницах появлялись все новые и новые люди, спеша к ограждению вокруг Зала Правосудия. Появились поддерживавшие друг друга Джихан и Рэндал, а следом за ними шел Нико, развеселившиеся Дети Бури тащили Изамбарда, а за ними, босые, в ночных рубахах, тянулись придворные, жрецы и слуги. Этой ночью дворец ничем не отличался от Санктуария, ибо на каждой крыше, в каждом дворе и на улицах толпились охваченные страхом люди.

***

Ярчайший свет осветил спальню принца. Кадакитис проснулся, вздохнул от мысли, что все хорошее быстро проходит, и собрался было уйти, не разбудив Шупансею. Его сердце едва не окаменело, когда он понял, что один в постели. Слава богу, бейса стоит у открытого окна, не отрывая глаз от светящейся колонны.

Накинув на плечи шелковое одеяло, принц медленно подошел к ней.

— Она сдержала обещание, — пояснила Шупансея, набрасывая край его одеяла себе на плечи и прижимаясь к нему. — Буреносец сражается с демоном.

На первый взгляд это были вовсе не демон и бог, а одинокое огромное облако, мечущее молнии в огненный столп, невероятный по размеру и яркости. Зрелище само по себе было настолько невероятным, что объяснение бейсы было ничуть не хуже любого другого. Приглядевшись, принц заметил, что молнии били только в огонь, а огонь спиралью тянулся к облаку. Отраженные огненные стрелы падали в океан, а иногда и на город.

— Он поймал его в ловушку, — объяснила Шупансея, показывая принцу, как посылаемые Буреносцем молнии не давали дьявольскому огню переменить положение. — Они будут биться до тех пор, пока Буреносец не уничтожит демона.

Принц не мог отвести глаз от странного действа. Узнав от Шупансеи, в чем дело, он только теперь заметил, как колеблется всякий раз колонна, когда выбрасывает очередную спираль навстречу молниям. Он даже придержал руку бейсы, когда та решила закрыть ставни.

— Конец неизбежен, — заверила принца Шупансея, крепко обнимая его.

В окно полетели частички пепла. Из глаз Кадакитиса потекли слезы.

— Хочу увидеть, будет ли начало.

— Начало здесь, — объявила Шупансея, задергивая занавески и увлекая принца к постели.

## Джанет Моррис. ОГНЕННЫЙ СТОЛП

Дующий из гавани вонючий ветер нес с собой смерть. Это почувствовал даже тресский жеребец Темпуса, когда конь и всадник направлялись по Главной дороге к верфи, в сторону покачивающегося невдалеке на якоре императорского корабля.

Фыркая, Трес грациозно летел по мостовой, высекая копытами искорки из старинного булыжника, которые вились вокруг ног жеребца подобно насекомым, а потом исчезали в клубах дыма, который плыл к морю от сиявшего между небом и развалинами дома Пелеса огненного столпа. Адские пылинки вились вокруг одежды Темпуса и больно жалили его, касаясь обнаженных ног и рук. Пылинки танцевали подле ноздрей жеребца, и Трес, обладавший большим разумом, чем многие из обитателей Мира Воров, наклонял голову ниже, чтобы не вдыхать эту адскую пыль, которая вспыхивала искрами и, подобно горячим иглам, вонзалась в его бока.

Адская пыль меньше всего волновала Темпуса этим тусклым утром, ибо солнце предпочло спрятаться от битвы между небом и землей. На самом деле солнце, как обычно, встало в урочный час над горизонтом и осветило простертую в небо огненную колонну и грозовые облака, из которых вылетали молнии, но очень быстро облака, огонь и молнии скрыли его. От дома Пелеса поднималось пламя, а разъяренные небеса с одинаковой яростью хлестали по ведьмам и вырвавшимся из Ада демонам.

Именно отсутствие утра и нехватка природного света больше всего занимали сейчас Темпуса, человека, который привык по полочкам раскладывать знамения и был слишком хорошо знаком с психологией небожителей. Темпус направлялся на встречу с Тероном, которому помог сесть на императорский трон, и Верховным жрецом Вашанки Брахисом. А в городе по-прежнему бушевала война и царил хаос.

Даже Трес своим поведением недвусмысленно показывал, что с задачей водворить спокойствие и порядок в Санктуарии, пусть даже всего на один день, Темпус не справился.

Не многие решились бы в подобной ситуации взять на себя ответственность, возложив неудачу на наличие в Санктуарии всех наивозможнейших видов греха, но Темпус сделал это почти с радостью, ибо его мрачное пророчество касательно города и не любимых им людей исполнилось.

Он был по-настоящему тронут унынием Треса, ведь животные чисты и честны в сравнении с лживой и пронырливой человеческой расой. Да, возможно, это не по его вине (Крит был в этом уверен) Стратон угодил в самое пекло восстания и не то погиб, не то находился в плену, и это не Темпус по кличке Риддлер посодействовал тому, что Нико превратился в игрушку в руках демонов и злобных ведьм. Вполне вероятно, что это не Темпус явился первопричиной того, что его собственную дочь Каму разыскивали пасынки и дворцовая стража как смутьянку и убийцу, тем самым создав пропасть в отношениях между Третьим отрядом и всеми остальными частями в городе, и если Каму казнят, то никаким дипломатам не навести потом мосты через эту пропасть.

Пожалуй, не было смысла записывать на его счет и тот факт, что член Священного Союза Рэндал, единственный маг, которому доверял Темпус, ныне сжег дотла все свои силы, и то, что Нико теперь беспомощно глядел на огненный столп, в котором горел Джанни, некогда партнер Нико, принесший Темпусу клятву верности. И разве он один был в ответе за то, что Джюсан лишилась всех способностей Дочери Пены и превратилась в простую женщину, или за то, что его собственный сын Гискурас глядел на него с ужасом в глазах и даже всякий раз пытался защитить своего побратима Артона от отца, когда тот ненадолго заходил в детскую.

Да, вполне возможно, что именно он послужил первоосновой и катализатором всего насилия в городе, как утверждал Молин Факельщик, этот нисийский стервятник в ранканском обличье, ведь именно таким было его проклятие: привычка, как считал все тот же Молин, или же проявление ревности богов, или результат чуждой магии. Он не знал и знать не хотел о том, что хорошо, а что плохо.

Вокруг занимался тусклый день, который под стать его настроению смешал в себе утратившие силу черное и белое, добро и зло.

Темпуса заботил факт, что Трес выглядел нервным, расстроенным и обливался потом, Темпус даже решил поехать по боковой улочке, надеясь, что там будет меньше пыли, поскольку знал, что пыль эта и есть настоящая чума, ведь каждая ее частичка являла собой остановки уничтоженных Сфер нисийского Могущества, магический талисман крохотного размера.

Темпус не мог даже и помыслить, что должен ждать Санктуарий от этого плаща из пылинок нисийской магии, которые летали по всему городу.

Увидев, что невдалеке от него, в тенистой аллее повстанцы из НФОС сражаются с ранканскими солдатами, Темпус немедля обнажил свой меч, решив, что сейчас как раз этого ему и не хватает.

Уличные бандиты, безусловно, не могли тягаться с ним, с человеком, который не мог умереть и регенерировал ткани, но, учитывая их количество, бой обещал быть честным, ведь четверо ранканцев противостояли не менее чем тридцати бандитам, пытаясь защитить от них какую-то женщину с ребенком.

Из толпы послышались крики, а Трес, встав на дыбы и издав боевой клич, поскакал вниз по аллее.

— Отдайте ее нам, это все она натворила! — прохрипел кто-то из нападавших.

— Правильно! — пронзительно завизжала какая-то женщина. — Отродье С'данзо! Это она выносила в чреве приятеля для игр Сына Бури! Эти чертовы С'данзо лишили нас солнца и повернули против нас проклятье богов!

Прозвучал и третий голос, мрачный, умело чувствующий настроение толпы, который Темпус не мог не узнать:

— Уэлгрин, отдай ее нам и можешь идти со своими парнями на все четыре стороны. Сегодня мы убиваем только ведьм и ведьмино отродье!

— Придержи язык, Зип, — отозвался один из ранканцев. — Тебе придется отбить ее у нас, но вы рискуете заплатить за это своими жизнями — уж ты-то точно, я тебе обещаю.

Темпус понял, что одним из ранканцев был капитан гарнизона Уэлгрин, и по обрывкам разговора сообразил, что на сей раз предметом традиционной уличной разборки в Санктуарии стала сестра блондина Иллира.

Стоявшие в арьергарде нападавшие заметили Треса, и толпа распалась на части, хотя и не рассосалась.

В Темпуса полетели камни, горшки из-под вина, глиняные тарелки для хлеба и несколько дротиков.

Кто-то выстрелил в него из арбалета, но Темпус на лету схватил крашенную синькой стрелу, направленную в его сердце.

Тресу засветили помидором между глаз. Жеребец видел, как тот летел, но даже не стал пригибаться, а лишь повел ушами, точно прислушиваясь к толпе. В конце концов, он ведь был боевым конем.

Такое поведение толпы показалось Темпусу непочтительным, но он решил для начала ограничиться запугиванием. Держа левой рукой поводья, Темпус поднял над головой перехваченную в нескольких дюймах от сердца стрелу и, что делал весьма редко, явил толпе свою сверхчеловеческую сущность. Поднявшись в стременах, Риддлер разломил стрелу пополам, точно соломинку, и прорычал своим могучим командным голосом:

— Эй, Зип, немедленно прикажи своим бандитам разойтись, или будете иметь дело со мной, с тем, кто будет преследовать вас до самой смерти, а для некоторых моя ярость перейдет по наследству и на потомков.

Зип отозвался ему из тени, в которой все бледные лица выглядели одинаково, а смуглого риггли разглядеть было практически невозможно:

— Попробуй возьми меня, Темпус. Твоей дочке это уже удалось.

Темпус так и поступил, хотя и сделал он это не раньше, чем толпа ринулась вперед, прижав четверку солдат и женщину к стене.

Темпус направил коня в толпу, обнажил свой меч с рукояткой из акульей кожи и принялся рубить направо и налево, сея смерть. Сознание умолкло после того, как Темпус предупредил бандитов, так что жажду крови в нем теперь не сдерживало ничто. Повстанцы валились под его мечом, точно колосья под серпом жнеца, ибо этот меч был освящен богом войны в бесчисленных битвах и был омыт кровью огромного количества людей.

Но когда толпа наконец-то начала разбегаться и больше никто не хватался за его седло, не пытался укусить его или выколоть лошади глаза палкой, когда обладатели кухонных ножей рванули в разные стороны, Темпус понял, что спасение пришло слишком поздно.

Нет, Уэлгрин, с лицом, осунувшимся до такой степени, что Темпус узнал его только по светлым кудрям, остался жив, поскольку был ближе всех к Иллире, провидице С'данзо, которой следовало бы предвидеть все, и он закрывал ее своим телом. Увы, трое других солдат были мертвы: одному проломили череп, второго удушили, а третьего разорвали на куски.

Внимание Темпуса привлекли тем не менее не солдаты, а женщина и ребенок, которых они пытались защитить. Одетая в потяжелевшие от крови юбки С'данзо, Ил-лира качала ребенка и плакала так тихо, что лишь по скорбному выражению лица Уэлгрина Темпус понял, что ребенок наверняка погиб.

— Лиллис, — Уэлгрин сам едва сдерживал слезы, погибла невинная девочка, его племянница, — Лиллис, о боги, нет… она жива, Лира, она жива, поверь мне.

Но даже самые отчаянные мольбы не могли воскресить девочку, и гадалка С'данзо, чьи глаза были мудры, а лицо преждевременно состарилось, узнала Темпуса. Топор, которым зарубили девочку, ранил в живот и мать, и маршал почувствовал тяжесть на сердце.

— Темпус, ты ли это? Верхом на своей прекрасной лошади? — В голосе Иллиры чувствовалось веяние морского бриза, а светлые глаза потемнели от летающей всюду дьявольской пыли. — Следует ли мне предсказать твое будущее, о кровавый повелитель, или же ты предпочтешь не читать письмена на стене?

— Не надо, госпожа, — ответил Темпус и глянул на стену, где на грязных кирпичах горела кровавая надпись. — Не рассказывай мне сказки о Даре, ведь если бы проклятья можно было избежать, у тебя на руках был бы живой ребенок.

Темпус повернул коня и снова направился к верфи и Главной дороге, заставив себя сосредоточиться перед предстоящей аудиенцией у Терона, гоня мысли прочь от кровавой надписи на стене позади женщины.

«Чума на наших душах, а не в нашей судьбе. Да здравствуют илсиги! Смерть ведьмам и жрецам!»

Идея показалась ему хорошей, но Темпус не мог поддержать бунтовщиков, поскольку заключил договор с магией ради спасения своих солдат и помирился с богами ради спасения души.

Да и сам исчезнуть Темпус не мог. Временами ему приходила в голову мысль, что даже если его каким-то образом съедят рыбы или порубят на мелкие куски, то существует немалый процент того, что все его части снова соберутся вместе или, что еще хуже, — из каждой частички восстанет целый человек.

Жить вечно в регенерирующем теле не самое хорошее состояние, но Темпус и слышать не хотел о том, что его можно многократно воспроизвести. Вот почему Темпус подавил в себе желание присоединиться к бунтовщикам и выяснить, а правда ли то, что армия, за которую он сражается, непобедима.

Он был связан клятвой Терону, молчаливым торжественным соглашением с некроманткой Ишад, пактами с Буреносцем и Энлилем, который стал покровителем армий с тех пор, как Вашанка ушел в другое измерение. Темпус успел даже провести время с Матерью-Богиней рыбоглазых, в результате чего выяснил, что страсть Матери Бей ничуть не уступает по накалу северным божествам.

Вот почему только он один, лично знакомый со многими участниками событий и могущий на равных общаться с небожителями, был способен умиротворить небеса через земные воплощения богов и земных правителей, проводивших волю своих богов.

Выполнению этой задачи ничуть не помогала, а, наоборот, только мешала предстоящая женитьба Кадакитиса на правительнице бейсибцев, правда, из-за прибытия Терона приготовления к ней были на время отложены, а обстановка в городе такова, что люди губили свои души в Аду, встречаясь с силами, которых не понимали.

Темпус решил, что его не волнует судьба города, главное — выполнить свои задачи: защитить души пасынков и тех, кто его любит, сохранить постоянство там, где оно было достигнуто, пусть даже среди магов и некромантов, и очистить, насколько возможно, свое сознание перед отъездом на север

Правда, до отъезда ему необходимо было повидать Нико, выполнить то, что посоветовал ему Абарсис, и завершить множество других начинаний.

Необходимо избавиться от этого трижды проклятого огненного столпа, который с новой силой засиял над городом, разбрасывая огненные шары и отражая летящие к нему молнии в море, где начинался шторм. И избавиться раньше, чем разразится буря.

Если шторм начнется в самый разгар этого хаоса, сила Джихан восстановится и он навечно окажется связанным с ней, в то время как сейчас у него был шанс ускользнуть от нее и дать возможность ее отцу, могучему Буреносцу, сдержать слово и подыскать Джихан другого любовника.

Темпус спешил и перевел Треса в галоп, направляясь к верфям, где штандарт с ранканским львом реял на ветру, предвещавшим начало бури.

Чувствуя запах моря и читая мысли Темпуса, Трес довольно фыркнул, словно чувствовал, что скоро хозяин освободится от Джихан.

Если шторм прибьет к земле пыль вместе с остатками нисийской магии, эта проблема отпадет сама собой.

***

Впервые Крит был благодарен колдовской погоде, которая сделала Санктуарий более зачумленным, нежели того могли добиться воюющие стороны.

«Вытащить Страта» вовсе не представлялось для него увеселительной прогулкой, но Крит не спорил с тем, что это должен был сделать именно он, и никто другой. Туз был его партнером, их души были слишком тесно связаны, чтобы он позволил Страту умереть, безотносительно, к какой ведьме в руки тот угодил.

Страт не умрет в огне горящего дома, который на самом деле только сияет странным огнем.

Здравый смысл не подсказал ему ничего другого, как только идти туда, где теперь волны горячего воздуха лизали его лицо, несмотря на то что он то и дело смачивал его. Глядя на дымоход в надежде выработать более четкий план действий, Крит припомнил, что клятва Священного Союза не делает различий между естественным и магическим огнем, и Крит был готов бороться за Страта, пока смерть не разлучит их.

Клятва есть клятва.

Наблюдая за яростным шквалом, сравнить с которым он мог лишь колдовские ливни или циклон, разыгравшийся во время последней битвы у Стены Чародеев, Крит пытался определить, есть ли у пламени границы, летят ли молнии из облаков абы как или же бьют в одну точку и вообще каким образом можно туда прорваться.

Страт должен быть там. Все указывало на это, в этом был уверен Рэндал, да и НФОС не выставлял никаких требований относительно выкупа. Он получил приказ найти Стратона и Каму.

С точки зрения Крита, Кама могла подождать, даже если Ад низвергнется на землю, а Санктуарий утонет в море. Правда, ему хотелось бы познакомиться более близко с дочкой Темпуса, но Страт был его партнером, и он хотел спасти его первым.

То, что они спорили, было вполне естественным, так будет и впредь… тем паче когда спор касается женщин. Споры касались их отношений, и, чтобы доказать Страту свою правоту, он был готов даже побить его. Как только он доставит напарника в безопасное место, они разберутся…

С мертвым же говорить уже бесполезно, если только мертвец не превратился в нежить, подобно гнедому жеребцу, который на призрачных копытах кружил вокруг дома. Шкура жеребца переливалась язычками пламени, а сама лошадь была уже практически неосязаемой, хотя, возможно, если ему удастся ее поймать, он, может быть, сможет въехать на ней в дом.

На жеребце когда-то ездил Страт, и этого человека воин и конь не могли бросить на произвол судьбы.

Крит решил последовать за лошадью, а по пути осмотреть остатки ограждавшей сад кирпичной стены, в тени которой он притаился.

Испускаемые вращающейся огненной колонной горячие волны били в лицо жаром. Крит чувствовал, что у него обгорели ресницы и начали саднить губы. Если бы дом просто сгорел дотла, огонь погас бы и Криту осталось бы только приступить к погребению.

Крит подумал, было о том, что это ненормальное действие можно расценить как итог земной жизни Страта, вызвать подкрепление и превратить усадьбу Пелеса в могилу для пасынка. Конечно, кое-кто стал бы требовать проведения траурных церемоний, но разве такая смерть не есть уже сама по себе жертвоприношение?

Так поступить Крит мог только в том случае, если убедился бы, что его напарник мертв, по-настоящему мертв, и воскрешать его Ишад не собирается.

Именно этого Крит больше всего боялся. А вдруг Ишад, привязавшаяся к своему любовнику, не оставит его в покое и воскресит из пепла, превратив его в нежить, как поступила она с бедным Джанни . Крит не мог представить как и почему, но он то и дело видел во сне, как мертвый, но сохранивший в целости тело пасынок стоит под водопадом в жару, от которой плавятся кости.

Сражаясь против магии, а иногда сражаясь вместе с магией, Крит понял, что не стоит задавать вопросы, если не хочешь услышать ответы, а потому оставил Джанни на совести тех, кто не дал его душе умереть. Вопрос касался Ишад, которая воскресила его тень после траурной церемонии, и Абарсиса, который спустился с небес, чтобы самому вознести дух Джанни на глазах соратников. Насколько правильно они поступили, решать было не ему, простому воину, не искушенному в магии. Если бы Джанни не был в свое время пасынком и партнером Нико, то поступок Ишад вообще не имел бы к ним никакого отношения. Теперь же всем, кто когда-либо знал Джанни, оставалось только молиться за его душу.

Крит был озабочен этим, поскольку то же самое могло произойти и со Стратом, если Ишад того пожелает.

Следуя за привидением коня вдоль поместья Пелеса, Крит легкомысленно подумал о том, а можно ли убить некромантку. Если Страт не выйдет живым из нынешней стычки, нужно будет разузнать об этом. Возможно, Рэндал знает, если, конечно, он способен на большее, чем просто глотать кашу, которую кладут ему в рот.

Он знал, что в течение нескольких минут Рэндал и Нико вполне успешно противостояли Роксане и демону.

Однако у плоти, пусть даже у плоти мага или адепта Бандарана, есть предел возможностей. Они выжили, но сохранят ли они свою физическую силу и умение, покажет время

Когда Крит повернул за остатки выжженной стены, он не сразу почувствовал, что жара значительно спала, так что он даже смог поднять голову.

Справа от него по-прежнему маячила лошадь-призрак. Стоило Криту остановиться, как тут же замер и жеребец.

Крит вытащил платок и смочил его из фляги на поясе, а жеребец вытянул шею и стал прядать ушами, точно интересовался, чем это решил заняться воин.

Гнедой так и остался гнедым, у него были черные грива и хвост (которые при порывах горячего ветра скорее напоминали обугленные ветки), медно-красная полоса на морде, которая казалась в свете пламени огненной и мерцающей, и черные чулки, напоминавшие сгоревшие пеньки деревьев. Сейчас, когда сила огня ослабла, лошадь стала значительно более реальной

Подойдя чуть ближе, лошадь замерла, по-прежнему не сводя с Крита огненных глаз.

Приглашающий взгляд и постукивание передним копытом были жестами, понятными любому наезднику. Жеребец приглашал Крита поторопиться и сесть в седла Жеребец рвался внутрь дома.

— Нет, — вслух сказал Крит. — Я прибыл сюда один, без подкрепления и помощников. Никто другой не должен рисковать, жертвовать жизнью, если такое случится… поскольку это дело касается только нас, двух связанных клятвой партнеров.

Лошадь недовольно фыркнула, словно напоминала Криту, что он лишь пытается скрыть собственный страх, а затем повернулась к нему мордой и сделала несколько шагов

Страт и мой тоже, ибо лошади и люди партнеры, садись, хватит играть в игры, он ждет, словно говорили ему огромные, влажные огненно-красные глаза.

Крит шепотом выругался в адрес Страта и потряс головой, чтобы очистить ее от мыслей о преданности лошади. Это ведь была даже не живая лошадь, а просто призрак, нечто сотворенное Ишад из мертвой плоти.

И тем не менее лошадь продолжала идти на него, высоко подняв голову и тщательно ступая, чтобы не наступить на волочащиеся поводья.

Поводья! Разве они были раньше? Крит что-то не мог припомнить.

Подойдя на расстояние вытянутой руки, лошадь замерла, моргая и точно говоря: я тоже его люблю. Нетерпеливо стукнув копытом, лошадь добавила: у нас мало времени, — а затем, в манере прекрасно воспитанных коней типа Треса, жеребца Темпуса, поставила одну ногу на колено, вытянула другую и, опускаясь, выгнула шею в поклоне так, что даже раненый или высокородная дама могли сесть в седло без особых затруднений.

— Ладно, ты победил, — заметил сквозь зубы Крит и решительно пошел навстречу призрачному коню, пытаясь особенно не думать над тем, что он делает. А вдруг ему все это только кажется, вдруг на него упало бревно или кусок стены так стремительно, что у него не было времени осознать это, и теперь он тоже стал мертвецом, но мертвецом, лишенным покоя. Вдруг он пойман в некоем подземном мире вместе с этим жеребцом и обречен вечно блуждать там в поисках своего лучшего друга?

Но нет, небо блистало молниями, и где-то недалеко слышались проклятия и крики сражавшихся. Санктуарий и впрямь охватила чума, но не та чума, от которой синеют губы и стынут конечности, а чума человеческих неудач, смятения, страстей и жадности.

Крит вскочил в седло жеребца, который для призрака оказался на редкость осязаемым, и еще раз подумал, что чуму на город наслала не магия богов, а человеческие страсти и что чародейство повинно в случившемся ничуть не более меча, копья или обломка скалы. Но ни камень, ни копье, ни магическая нить или нисийская Сфера не убивают и не порабощают сами по себе. Оружие нужно взять в руку, а истинная подоплека катастрофы крылась в человеческой жадности и стремлении к власти. Убийства были всегда, и от того, что люди убивали друг друга во имя бога, чародейства, чести, национализма, прогресса или свободы, суть убийства не менялась.

Так было и так будет всегда, именно потому Крит решил взять в руки оружие, считая, что ради собственной безопасности лучше стать нападающим, чем быть потом жертвой.

Вот почему Крит был так разъярен, когда Стратон связался с Ишад и превратился в жертву, оставив напарника наедине с ужасом одиночества. Даже если Страт был просто влюбленным дураком, Крит по-прежнему считал, что поступил правильно, когда пустил ночью с крыши стрелу. Если бы Страт после этого пришел в себя, Криту не понадобилось бы взбираться в призрачное седло странного, привязавшегося к Страту гнедого и мчать неизвестно куда ради абстрактных понятий долга и чести, которые нисколько не помогут ему спастись, когда дымящаяся конюшня, а именно туда, несомненно, мчался гнедой, обрушится ему на голову.

Конюшни еще не горели, но по крыше уже прыгали искры, а внутри наверняка находились сено, ячмень и солома.

Крит попытался было схватить поводья, но жеребец и при жизни отличался «стальным» ртом, так что глупо было надеяться, что, воскресший, он даст хоть малейшую слабину.

Воин еще раз безуспешно попытался натянуть поводья и бросил это занятие как раз вовремя, чтобы пригнуться, поскольку жеребец влетел в распахнутые ворота конюшни и направился к широким ступеням, которые вели на чердак.

Воин с проклятиями пригнулся к шее жеребца, когда тот понесся по скрипящим и дрожащим ступеням лестницы, которая явно не была предназначена для такой тяжести.

Лестница заканчивалась площадкой, и едва над ней появилась голова жеребца, как послышался женский крик.

Скачка по лестнице оказалась настолько неожиданной, что Крит никак не мог привыкнуть к темноте, и перед его опаленными огнем глазами все было мутно-зеленым.

Тем не менее слух воину не отказал, и пасынок с мечом наголо соскользнул с коня.

Вдвоем жеребец и Крит двинулись в глубь полутемного чердака. Жеребец низко опустил голову, а воин настороженно смотрел по сторонам.

— Боги, что за запах, — не удержался Крит.

— Страта или мой? — отозвались из темноты. — Крит, чей запах ты имеешь в виду?

Критиасу был знаком голос Стилчо, которого некогда считал за одного из лучших среди пасынков. Моргая, Крит пытался разглядеть бесплотную тень нежити, некогда бывшую солдатом, а ныне превратившуюся в одного из подручных Ишад. Он должен был предвидеть, что ведьма так или иначе, но попытается удержать Страта.

Крит собирался уже было рвануться с мечом наголо вперед, чтобы снести одноглазую призрачную голову с плеч Стилчо, надеясь, что хоть так сумеет предоставить бедной душе покой, которого лишила его некромантка (Крит не надеялся, что его меч, выкованный не из самой лучшей стали, сумеет достойно бороться с заговорами, но у него, солдата, иного выхода не было), однако тут взор воина прояснился, и он разглядел лицо Стилчо, которое, на удивление, не было ни бесплотным, ни враждебно настроенным.

Теплая рука опустилась на плечо Крита. Пульс горячей крови был настолько очевиден, что Криту снова показалось, что он попал в нереальный мир.

— Все правильно, — тихо заметил Стилчо, — я снова жив. Не спрашивай…

Крит как раз собирался было спросить: как, но Стилчо сам ответил ему:

— -Друг, это слишком долго объяснять. Спроси о Страте, если ты пришел за ним… или это он? — Стилчо кивнул в сторону гнедого жеребца, который, пофыркивая и опустив голову, медленно и осторожно шел туда, где лежал на соломе человек, над которым склонилась женщина.

— Ты прав, Стилчо, я пришел за Стратом. Мне нужен только он, а не ты и не ведьма. — Наверняка это Ишад рядом со Стратом. Все они: нежить, лошадь-призрак и сама некромантка опутывали Страта сетями магии.

Криту впервые пришло в голову, что он может погибнуть здесь. Он не верил в это до того самого момента, пока Стилчо оказался не менее «живым», чем Крит.

— Это он? — спросил Крит Стилчо. — Если он жив и в состоянии двигаться, я заберу его…

— Стилчо, он убьет меня, — послышался голос Страта. Чья-то рука, наверное его, слабо махнула, отгоняя лошадь, которая склонилась над ним, не понимая, что Страт тяжело ранен и не может сам взобраться в седло, пусть даже жеребец создаст ему для этого все условия.

Крит почувствовал, как на глазах его навернулись слезы. Невольно ему захотелось просто сесть, скрестить ноги и отдаться на волю судьбы, пусть даже он сгорит в этой чертовой конюшне вместе с бывшим напарником, который слишком слаб, чтобы двигаться, но слишком хорошо помнит, кто стрелял в него.

— Нет, — сказал Крит. — Я пришел помочь тебе, — хрипло заметил он, уставившись на лежащую под ногами солому. Женщина пыталась помочь пасынку, который сознавал, что на лошадь ему самостоятельно не забраться.

Крит спрятал меч в ножны и пошел к месту, где лошадь пофыркиванием пыталась подбодрить своего хозяина.

С трудом приподнявшийся Страт уставился на него, держась рукой не то за живот, не то за грудь. Крит не мог точно разглядеть, поскольку гигант был весь в крови.

Лошадь-призрак нетерпеливо захрапела и ухватила губами всадника за плечо. Рядом стояла женщина по имени Мория из дома Пелес. Крит с трудом узнал ее, поскольку сегодня на ней были какие-то лохмотья.

— Страт, — начал Стилчо, — может быть, ты лучше… здесь оставаться небезопасно. Они сумеют позаботиться о тебе лучше нас…

— Стилчо, — зашептала Мория, — отойди, дай им поговорить.

— Поговорить? — Страт расхохотался и закашлялся, а когда отнял от лица руку, она была вся в крови. — Мы уже поговорили

Раненый воин взял Крита за руку:

— Так что, ты поможешь или будешь только смотреть на меня?

— Страт… — Забыв о возможных врагах, Крит обнял партнера, пытаясь определить, насколько серьезно тот ранен и надолго ли хватит у него сил. — Несчастный дурак, когда ты поправишься, я вобью немного разума в твою башку, — добавил он, пытаясь нарочитой грубостью скрыть нахлынувшие чувства.

— Договорились, — ответил Страт. Жеребец нетерпеливо забил копытом, и Крит, взвалив Страта ему на спину, осторожно повел гнедого из конюшен в более безопасное место, в казармы Священного Союза.

***

Ишад сумела погасить пламя на волосах и одежде, но огонь продолжал бушевать у нее внутри. Возможно, именно этот внутренний огонь воспламенял дома в аллеях, по которым Ишад направлялась к усадьбе, где находился Тасфален, хотя представлялось не менее вероятным, что это из-за огненного столпа и разбрасываемых им огней улицы верхнего города, на которых никогда не отражались беды Санктуария и где никогда не появлялись повстанцы, превратились сейчас в дымящееся подобие Лабиринта.

По пути Ишад то и дело попадались мародерствующие крестьяне. Нагруженные награбленным добром риггли бросались к ней, но, разглядев, с кем имеют дело, немедленно ретировались.

Ишад оказалась свидетелем изнасилования с последующим убийством и едва не остановилась, чтобы пополнить силу, ибо убийцы понапрасну теряли самое драгоценное, что было в жертве, — энергию, душу. Схватка в доме Пелес ослабила Ишад.

Ведьма продолжила свой путь. С моря надвигался шторм, и, глядя, как темнеет небо и блистают молниями грозовые тучи, Ишад подумала, было о том, пришел ли шторм сам собой или был вызван намеренно, но решила, что это не имеет значения, поскольку в любом случае он только способствовал делу.

По пути Ишад попался на глаза закрытый бейсибский фургон, перевернутый бандитами. Несколько бейсибцев были обезглавлены, и их лежавшие отдельно лысые головы напоминали шары из некой дьявольской игры. Увидев, какая страшная смерть настигла двух бейсибок, ведьма стала размышлять, а чего же, собственно, хотели достичь повстанцы. Если бы они продолжали вести бои только в Низовье, то могли бы и победить, но здесь, в верхнем городе, только посеют вражду на многие поколения.

Заслышав впереди громкие крики, Ишад остановилась и закрыла глаза, мысленно произнося укрывающее заклинание. Завершив заклинание, Ишад твердой, решительной поступью пошла вперед, чувствуя, однако, как заныло сердце оттого, что ей приходится вести себя точно контрабандистке. Тем не менее, на войне пренебрегать личной безопасностью не стоило.

В небе загрохотали громовые раскаты, и Ишад с признательностью, хотя и несколько устало подняла голову. Она успела бы завершить свои дела и до вмешательства Богов Бури, ведь за ней оставался лишь долг Темпусу и должок Хауту. Она дала себе слово отныне нести только добро.

Незаметно проникнуть днем в дом к Тасфалену было вовсе не простым делом. Джанни, один из ее окружения, был по-прежнему заточен в огненном столпе, где некогда находилась канувшая в небытие Роксана и из-за которого воевали Буреносец и демоны.

Нужно освободить Джанни, чтобы душа его успокоилась навсегда. Он уже давно заслужил это, такой храбрости Ишад еще не находила ни в одном из смертных. И все это ради Нико, а может, ради чего-то более абстрактного, размышляла Ишад.

Отыскав путь к Тасфалену, она переключила мысли на Хаута и Роксану, походя расправляясь с простыми магическими ловушками. Стоило ей открыть последнюю двойную дверь и подчинить своей воле последний портал, как с очередным раскатом грома на землю упали первые тяжелые капли дождя. Шторм прибьет пыль и погасит огни, и это будет величайшая удача для Санктуария, самого несчастливого города из всех, какие только доводилось видеть Ишад.

Внутренним зрением она увидела кольцо на руке Хаута.

Коснувшись магической нити кольца, Ишад призвала его к себе. Ее заклинание привлечет к ней и этого интригана Хаута, ее бывшего помощника.

Пройдя в полутемный зал, она остановилась. Позади от порыва ветра со зловещим грохотом захлопнулась дверь.

Волосы на голове Ишад зашевелились. Она не думала о кольце, которое носил Хаут, пока не зашла в дом. Почему так случилось?

Зачем она сюда пришла? Неожиданно для себя Ишад вдруг потеряла уверенность. Стоя в центре гостиной, некромантка тряхнула головой и коснулась рукой лба. К Темпусу это особого отношения не имело. Мертвый Тасфален должен был стать ее слугой в доме у реки, так зачем же она, рискуя жизнью, пришла по охваченным огнем улицам в этот дом?

Зачем? Ишад не могла понять.

Она догадалась, лишь когда с галереи наверху до ее слуха донесся бархатный голосок Хаута.

— Ах, госпожа, как это любезно с вашей стороны: навестить больных, которые уже на краю гибели.

Ишад потянулась за кольцом, но ее бывший помощник нейтрализовал ее усилие. Хаут намеревался сам распорядиться доставшимся ему предметом.

Похоже, Ишад недооценила то, что крылось внутри Хаута, она вдруг оказалась в другом месте, исполненном крови и мутной воды с корочкой льда. Огромные врата были распахнуты настежь так, точно некий великан пробивался сквозь них.

Место отдохновения Нико! Как она очутилась здесь… уж наверняка не силой Хаута.

Послышался смех, который ранил ее душу.

— Роксана!

Да, это была Роксана, но сквозь врата прошлепало нечто бесформенное и огромное, угнездившееся в красивом теле Тасфалена.

И это существо… частью высокородный смертный лорд, частью ведьма и немного Хаут… протянуло руку, точно собиралось проводить ее на некий официальный прием.

Встретившись с этими глазами, Ишад прижала руки к груди, зная, что стоит ей коснуться Тасфалена, и она может навсегда остаться здесь пленницей. Именно здесь потерял Джанни последнее самообладание и повел себя предсказуемо, на радость тем, кто продолжал держать его нежитью.

На нее смотрели узкие золотые глаза, в глубине которых горел пурпурный огонь, что, как знала Ишад, являлось плохим признаком.

Скованными от напряжения ногами она сумела сделать шаг назад и глянула сначала на землю, а потом на небосвод, готовя заклинания, столь хорошо действовавшие в Санктуарии, но значительно более слабые здесь.

Похожий на звезду луг Нико, некогда зеленый и пасторально-идиллический, это сосредоточение отдохновения, сейчас был скован морозом, и его серо-коричневую поверхность избороздили льдинки. Деревья, раньше шелестевшие листвой, ныне тянули свои перекрученные, искореженные сучья к небу, напоминая видом людей, а стонами котят, которых безжалостно топят.

Ручей, некогда русло жизни Нико, теперь был в пятнах красного, голубого, розового и золотого. Посередине текла кровь, а по бокам вились магия и вера Нико, вера встающих за ним богов.

— Пойдем, возлюбленная моя, — звал ее Тасфален. — Ты прекрасна, нас ждут на пирушке. — Он бросил взгляд на деревья. — Ветви клонятся под тяжестью зрелых и сладких плодов.

Ишад знала, что единственным спасением для нее был ручей.

Мудрость шептала ей, что нужно выпить воды, и, даже не представляя возможных последствий, боясь потерять голову или стать жертвой гипноза, Ишад стремительно вошла по колено в воду.

Наклонившись, она стала пить.

Оторвавшись от воды, Ишад заметила на другой стороне ручья Нико со спокойным, безмятежным лицом. Он быстро, по-мальчишески улыбнулся, и Ишад отметила, что он в полном боевом снаряжении, в узорчатой кирасе, с кинжалом и мечом, выкованными Владыкой Грез.

— Так это сон? — спросила Ишад, чувствуя, как ледяная вода отдает четырьмя различными вкусами, и слыша, как участилось сзади тяжелое дыхание и стук шагов, которые никак не могли принадлежать Тасфалену.

— Не поворачивайся, — предупредил Нико, будто бывалый воин, обучающий новичка. — Не смотри и не слушай. В конце концов, это мое место.

— А как же я? Воин, меня ведь здесь нет, как нет и тебя.

— Зато есть они. Я знаю. — Во взгляде бандаранского воина не чувствовалось раздражения, а читалось лишь внутреннее спокойствие. Прямо на глазах его облик изменился, словно пройдя через все ступени пыток: глаза закатились, ввалились щеки, стали лиловыми потрескавшиеся губы, зубы из красивых и сильных превратились в жалкое их подобие, а шрамы и порезы налились кровью.

Но вот, точно по мановению волшебной палочки, перед Ишад снова очутился красивый мужчина.

— Знаешь, а у тебя прекрасная душа, — зазвучат его голос. — Я вижу ее.

Шаги не то Тасфалена, не то еще кого-то послышались ближе, зашлепали по воде. Ишад едва удержалась, чтобы не повернуться к твари лицом и не вступить в бой, а пальцы ее непроизвольно сложились в фигуру для контрзаклинаний.

Нико успокаивающе покачал головой.

— Не бойся, это мое место. Я рад приветствовать тебя здесь, ведь, когда мне нужна была помощь и когда риск был слишком серьезен для смертных, ты пыталась мне помочь. Я не забыл.

— Ты умер? — прямо спросила Ишад, зная, что поступает невежливо.

Нико наморщил густые брови:

— Нет, я уверен, что нет. Я собираю обратно то, что мне принадлежит…

Позади него возникло подобие огненного столпа. Даже не оглядываясь, воин знал, что оно там.

— Верь мне. Мы похороним Джанни как надо. Ты, кто уберегла его от худшего, не можешь не быть здесь.

— А… это? — Ишад имела в виду то, что крылось за ней. Волосы у нее на голове встали дыбом, в горле внезапно пересохло. Глаза затуманились, точно переполнились слезами, да так оно, впрочем, и было.

— Мы отправим их туда, где им место, здесь им не жить. Ты сама разберешься с ними в Миру.

Должно быть, он заметил, как Ишад вздрогнула, поскольку вытянул вперед лишенную шрамов руку, словно ее никогда не касался бушевавший в нем демон.

— Роксана — это нечто… особенное. Я свободен от всего, но только не от собственных чувств, и не прошу за это прощения. От имени Роксаны я прошу милости у тебя.

— Милости! — Ишад от удивления едва не расхохоталась. Эта тварь, частью Хаут, частью Тасфален (который умер и в которого вселилась Роксана, если Ишад правильно понимала правила, по которым велись магические игры Нико), дышала ей в затылок, намереваясь откусить ей голову или завладеть душой. Она якшалась с демоном, действовала заодно с дьяволами, крала огонь из рук верховных магов типа Рэндала и даже пыталась применить его против Ишад. Некромантка была твердо убеждена, что причиной всему было таящееся в Роксане зло. Теперь же Нико просил помиловать ведьму, превратившую его жизнь в сущий ад. Она сама оказала бы ему милости не больше, чем принесла бы с собой смерть.

— Именно так, милости. Я не похож на тебя, но мы помогли друг другу. Терпение и равновесие суть добро и зло, и каждое входит друг в друга, как часть и целое.

Видевшая чересчур много зла в своей жизни, Ишад покачала головой:

— Или же ты мертв, или же по-прежнему не властен над собой.

— Послушай. — Нико перешел на жаргон наемников:

— Все одно и то же: нет добра без зла, нет равновесия… нет маат. Теряя одно, мы теряем и другое, такова жизнь. Что же касается смерти, мы получаем то, чего ждем.

— А чего ждешь ты? — Теперь Ишад осознала, что Нико не был ни наивен, ни беспомощен, ни тем более неразумен. — Чего ты ждешь от меня?

— Милосердия, я ведь уже сказал тебе. — Огненный столп позади Нико стал более прозрачным и принялся покачиваться из стороны в сторону, подобно храмовой танцовщице во время ритуального танца. — Милосердия к подобным тебе ради памяти и ради равновесия в мире. А теперь мы освободим Джанни.

— Мы? — Пожалуй, никогда в жизни не приходилось Ишад так тяжело, как сейчас, во время этой философской дискуссии с Нико, когда безобразная тварь дышала в затылок так, что Ишад чувствовала ее смрадное дыхание. От напряжения она вся взмокла. Не смотреть на нее, не оборачиваться. Это место отдохновения Нико, и здесь действуют его правила, а не мои.

— Мы, — повторил Нико просто, будто это было понятно даже ребенку. Ишад поняла его слова, увидев за ним, откуда ни возьмись появившегося духа.

Ишад были знакомы духи. Этот был духом божественной силы, исполненный власти, цветущее создание такой красоты, что, когда он сел рядом с Нико и провел по его голове желтовато-коричневыми пальцами, на глазах некромантки выступили слезы.

— Абарсис, — представился он, и Ишад увидела кровь чародея, ведущего родословную от далеких предков, и любовь такой силы, что у нее защемило сердце, поскольку то, за что давным-давно пострадал этот дух, сама она отринула.

— Нам на небесах нужна душа Джанни, она заслужила свое место. Помоги ему, и мы все возвратим тебе: все, кем ты была, все, что умела… включая эту парочку северных колдунов… этот сплав ненависти к тебе, что дышит тебе в затылок, если, как уже говорил Нико, ты окажешь милость и ублаготворишь богов.

— А если нет? — Для Ишад не было места среди богов, духов или мертвых жрецов. Чертов Темпус, он играет сразу со всеми.

— Мы здесь сейчас только ради Джанни и для того, чтобы вознаградить тебя за то, что ты уберегла его до возвращения домой. Скажи, что ты хочешь, Ишад из Низовья, и ты получишь это, — ответил дух, безошибочно читая ее мысли.

Ишад жаждала только поскорее выбраться отсюда, стать цельной, здоровой и сражаться самой с подобными ей. Не успела она это сказать или подумать о чем-то еще, как Абарсис, обняв Нико за плечи, поднял руку:

— Исполнено. Иди же, имея цель впереди. Жизнь тебе, сестра, и вечная слава.

Место отдохновения испарилось точно по мановению руки. Холодная речушка с разноцветной водой, дрожащий огненный столп, тяжело дышащая тварь за спиной, которую Ишад чувствовала, но к которой так и не повернулась, двое воинов, один дух — все исчезло в мгновение ока

Ишад стояла на сухом полу в доме Тасфалена, и Хаут пытался увлечь ее с собой наверх.

Милосердия, просил Нико. Знать бы, что это такое и как можно его оказать подобным существам.

— Ишад… Госпожа, неужели вам не любопытно? — Хаут тронул кольцо, и Ишад почувствовала, как магия изогнулась мертвой петлей, посланная тщеславным и глупым ребенком.

От искушения Ишад переминалась с ноги на ногу. Она чувствовала, что стала сильнее, получив силу от Нико и его духа-хранителя Сейчас, здесь Ишад может покончить и с Хаутом, и с тем, что находилось внутри Тасфалена, поскольку она хоть и не видела его там, но знала, что откровение, полученное в месте отдохновения, скорее напоминало план, схему действий, а раз так, то он здесь, рожденный заново и исполненный некой силы Нико просил у нее милосердия для Роксаны..

Две половинки с треском сошлись

Ишад повернулась и рванулась к двери. Та устояла, и все же Ишад оказалась сильнее.

Хаут с криком рванулся вниз по ступеням, но было уже поздно. Ишад оказалась проворнее и, успев проскользнуть через дверь, заперла ее заклинанием.

Теперь, отойдя немного от двери, она поразмыслила над возможными формами милосердия и решила, что если Тасфален и Роксана в каком бы то ни было виде находятся там же, где и Хаут, то милость может быть только одна.

Наполненная силой, полученной из таинственного места, сути которого она не понимала, и с благословения верховного жреца бога, в которого не верила, Ишад начала читать заклинание столь сильное и быстрое, что в его мощи ей сомневаться не приходилось.

Периметр дома Тасфалена Ишад запечатала особым заклятием, под воздействием которого дверь будет закрыта до тех пор, пока те, кто остались внутри, не поймут, что означает милосердие

Когда последнее слово было сказано, Ишад вдруг увидела, что читала заклинание в самом центре огромной лужи и промокла до нитки.

Подобрав отяжелевшие одежды, она отправилась домой. Возможно, ей следовало бы сообщить Риддлеру о том, что произошло, но об этом позаботится Крит. Ишад не хотелось думать о Страте, который сейчас был вместе с Темпусом, живой или мертвый.

Сейчас Ишад хотела думать только о себе самой. Ей хотелось, чтобы все стало на свои места, а еще ей хотелось поразмышлять о милосердии, весьма странном, но по-своему благородном человеческом качестве.

А в доме то, что некогда называлось Роксаной, лежало трупом Тасфалена на кровати, наполовину потеряв сознание, оставшись почти без силы и памяти и сознавая лишь то, что желает выжить.

— Пыыыыы, — пробормотало оно, пытаясь снова и снова раздвинуть губы теперь уже дважды воскрешенного трупа. — Пыыыыы. — И снова:

— Пыыыыы. Хууууут. Пыыыыы…

Тем временем недоучившийся чародей барабанил в запечатанные магией окна, выкрикивая страшные заклинания, которые не только не могли помочь ему выбраться, но отскакивали от окон и били в него рикошетом, так что Хаут быстро убедился, что ему от них больше вреда, чем пользы.

В конце концов он перестал паниковать и подошел к кровати, наблюдая за мертвенно-бледной мумией человека, из-за которого он здесь очутился.

Того, кто притащил его сюда, из какого-то другого места… возможно, что из забвения. Любой другой на месте Хаута испытывал бы только чувство благодарности, но нисиец был слишком умен и зол для этого: он знал, что ведьмы всегда получают по заслугам.

Он рассчитывал на победу, но проиграл и теперь превратился в пленника, пусть даже в пленника в роскошном и изящно убранном доме. Его бывшая госпожа посадила его в клетку, точно птицу, и все это только из-за Тасфалена.

Хаут наклонился над телом Тасфалена, размышляя о том, как можно убить уже мертвого и как вытащить Роксану из этой оболочки, где она была бессильна.

Ему вдруг пришло в голову прислушаться, что же бормочет с кровати это существо.

— Пыыыыы, пыыыыы, пыыыыыль…

— Пыль? — переспросил нисиец. — Ты говоришь «пыль»?

Глаза воскресшего трупа раскрылись и глянули на него так, что Хаут отшатнулся и едва не упал.

— Пыыыыыль, — раскрылись синие губы, — на языыыыык.

— Пыль на твой… язык? — Конечно, вот в чем дело. Пыль. Ему нужна пыль.

Не просто пыль, как внезапно понял Хаут, а горячая, яркая пыль от уничтоженных нисийских Сфер. Труп был прав, пыль оставалась их единственной надеждой — для него, так же как и… для нее.

Хаут впервые призадумался над тем, чем могло грозить ему совместное заключение с Роксаной, нисийской ведьмой в мужском теле или, точнее, в том, что от него осталось. Стоит ей умереть, как те, кто держал ее душу, придут за ней, а Хаута, точно процент с долга, заживо проглотят или сожгут живым.

Его кожа покрылась мурашками, ибо в этом недвижимом теле еще таилось достаточно разума, чтобы понять это раньше, чем он.

Теперь перед Хаутом встала нудная задача: собрать по пылинке требуемое количество магической пыли.

Задача казалась безумно трудной, ведь в доме было полно пыли, но по большей части самой обыкновенной. Чтобы собрать ее в достаточном количестве, потребуются дни, недели, если не годы, тем паче что он совершенно не представляет себе, сколько же ее нужно.

И даже если вообразить, что он и впрямь соберет ее в достаточном количестве, то что с ней делать? Отдать ли ее дышащему на ладан полутрупу или же найти способ воспользоваться ею самому?

Хаут не знал этого, но у него было много времени для размышлений.

Поскольку никакого лучшего занятия не предвиделось, Хаут решил приступить к сбору пыли, просеивая пылинку за пылинкой…

***

В Санктуарии разыгралась буря, словно против города разом восстали все небожители. Дождь хлестал с такой силой, что пробивал затянутые бычьим пузырем окошки домов в Лабиринте. На город обрушилась неукротимая стена воды; канализационные туннели переполнились, и вода из отводных каналов выплеснулась на улицы, а во дворце слуги только и успевали подставлять ведра и баки под тут и там прохудившиеся крыши, сквозь дыры в которых низвергались настоящие водопады.

В порту вода поднялась настолько, что залила Набережную, благодаря чему Темпусу представилась прекрасная возможность предложить императору Рэнке Терону, Верховному жрецу Брахису и их свите на время отложить в сторону протокольные условности и немедленно перебраться во дворец, где было немного посуше.

К тому времени, когда императорский кортеж достиг дворцовых врат, Молин Факельщик и Кама были уже во дворце.

В тиши дворцового храма Молин воздавал благодарственные молитвы буре, которая гасила огни, оставленные без должного к ним божественного внимания и грозившие дотла спалить город.

А Кама тем временем, укрывшись в алькове от жреческих ритуалов, смотрела из окна поверх дымящихся крыш на огненный столп, раскачивающийся над Санктуарием.

Кама не могла точно определить, почему ее бросает в дрожь и стоят дыбом волосы. Возможно, причиной тому был холодный шторм, разбрасывающий дождевые капли с такой яростью, что они, подобно камням, били по дворцовой крыше, а может, колонна огня, которая отчаянно прогибалась в разные стороны, но упорно не желала гаснуть.

Кама особенно не волновалась по поводу Малина, наверное, потому, что никак не могла прийти в себя от последних событий: ведь ее собирались судить за попытку преднамеренного убийства или за что там еще. Конечно, ее занимали мысли о том, что думает о ней жрец, насколько он верит ей, что чувствует… и стоит ли ей терять из-за него голову.

Да ничего у них с ним не выйдет, он еще хуже, чем Крит. Но Молина, так же как и Крита, убедить в этом было невозможно. И какие могут быть разговоры, когда достаточно просто почувствовать, как реагируют их тела, касаясь друг друга.

Но не это страшило Каму, сейчас, чтобы выжить, ей понадобятся вся ее воля и разум. Слово Крита для отца значит много, и клятвенные узы и честь перевесят все ее доводы и призывы к разуму Риддлера.

Будь она мужчиной, все сложилось бы иначе, но в нынешнем ее положении оставалось надеяться только на Факельщика.

Он так и сказал, воспринимая свои слова как данность. Каме не понравилось чувство зависимости, хотя она и признавалась себе, что и на алтаре раздвинула бы ноги перед человеком, который только что подошел к ней, обнял за дрожащие плечи и поцеловал в ушко.

— Как здорово видеть столь вовремя поспевшее творение рук божьих, — мягко заметил он. — Доброе знамение, доброе. Тебе следует… Кама, да ты дрожишь.

— Я промокла, замерзла и вся в грязи, — запротестовала она, когда Молин нежно повернул ее к себе лицом, и прибавила:

— Пока ты там общался с Богом Бурь, мой отец и Терон во главе процессии проехали через дворцовые врата. Молин, моя жизнь в твоих руках, и не утешай меня фальшивыми надеждами или божьими дарами. Боги войны и не посмотрят на то, что я женщина, — они этого просто не заметят.

— Хвала всем богам погоды, что ты есть, — с чувством промолвил жрец и, пристально поглядев ей прямо в глаза, отошел наконец чуть в сторону. — Я позабочусь о тебе, как заботился об этом городе с его богами и даже о Кадакитисе. Доверься мне.

Будь на его месте кто-нибудь другой, Кама только расхохоталась бы, но в устах Молина обещание прозвучало убедительно. Если только она не хотела верить в него настолько, что не обратила внимания на его тон.

Так они и стояли рука в руке, пока сзади не послышался шум шагов и чьи-то голоса.

Они одновременно обернулись, и у Камы невольно вырвался смешок. Перед ними, обнявшись, предстали Джихан и Рэндал, тайзианский Хазард.

Вернее, если быть более точным, Джихан поддерживала хрупкое и изрядно побитое тело мага с такой легкостью, что ноги волшебника едва касались пола. Тусклый взгляд чародея блуждал по комнате, но Рэндал был в сознании, несмотря на страдальческий взгляд.

Глаза Джихан горели огнем, и Молин тихонько заметил Каме:

— Буря — конечно же, она вернула ей силы.

— Силы? — недвижными губами прошептала Кама. — А разве они покидали ее? Когда?

— Я расскажу тебе все чуть позже, любимая, — шепнул ей Молин.

Теперь он говорил уже звенящим голосом жреца:

— Джихан, моя госпожа, что привело вас в обитель Бога Бурь? Все ли в порядке с Детьми Бури? Здоров ли Нико?

— Жрец, — переступила с ноги на ногу Джихан, — разве это не очевидно? Рэндал и я любим друг друга и хотим пожениться согласно правилам твоей… веры… бога… чего угодно. Немедленно!

От удивления Рэндал только икнул и широко раскрыл глаза. Кама проявила бы к измученному маленькому магу больше сочувствия, если бы сама не начала только-только приходить в себя от шока. Молин назвал ее любимой.

Рэндал с трудом поднес руку к бровям, и Кама усомнилась в способности жертвы владеть собой, а тем паче дать согласие на свадьбу.

— Рэндал, — обратилась к нему Кама. — Сех! Ведьмины Уши, ты не спишь? Моему отцу не понравится твоя идея с женитьбой на воительнице, пока он не оценит всю пользу, которую можно из этого извлечь. Я бы…

Джихан вытянула руку в сторону Камы, и та почувствовала, как начинает замерзать.

Молин решительно загородил ее.

— Джихан, Кама не сказала ничего оскорбительного, ведь она и сама в затруднительном положении. С нашей помощью, Пенорожденная, ты выйдешь замуж за избранного тобою мага до… — жрец вытянул голову, глядя в окно, где вместо солнца по-прежнему виднелся демонический огненный столп и сверкали молнии Буреносца, — …до заката солнца, если таково твое желание. Я тоже женюсь, если ты мне поможешь…

— Ты женишься? — Джихан недоуменно вздернула крылатые брови, но отвела свой мертвяще-холодный палец в сторону и положила руку на бедро.

— Да. Я женюсь на Каме. С Розандой мне будет легко договориться, поскольку она покинула меня в трудное время, но мне потребуется твоя помощь, чтобы получить разрешение от Темпуса… он ведь опекун твой и Камы?

— Опекун? — вскрикнули хором две женщины. Два изящных женских стана выгнулись, точно побеги лозы, а два поднаторевших в интригах ума начали лихорадочно вести поиск подходящего решения.

— Кто-то, — заговорил Факельщик, невзирая на протесты обеих дам, — должен поставить печать на актах о помолвке. — Жрец обрадовался, что нашел путь, как освободить Темпуса от Джихан, и считал, что уже за одно это Темпуса можно просить о любом одолжении.

Ради руки Камы, ради ее свободы и чести можно было посчитаться долгами, но ради ее любви он хотел большего. Обняв ее подобно мужу-защитнику, Молин шепнул:

— Доверься мне, прими официальную помолвку. Я жрец Матери Бей, Вашанки и Буреносца. Исполнение необходимых ритуалов займет не меньше месяца, а если ты того пожелаешь, можно протянуть и дольше.

Кама, почувствовав облегчение, осторожно вздохнула.

Молин Факельщик еще раз от всей души возблагодарил Бога Бурь, который счел нужным явить себя злосчастному Миру Воров во всем сиянии славы, дабы погасить пожар Хаоса и вернуть былые силы Джихан.

Обернувшись, он снова посмотрел в окно. На этот раз ему показалось, что даже дьявольский огненный столп поддается напору благословленного богом дождя.

Когда Молин Факельщик вышел навстречу высоким гостям в палатах Кадакитиса, Темпус все еще пытался объяснить Терону, который прибыл на окраину страны из-за зловещего черного дождя, все не прекращающегося в столице Рэнке, что визит Абарсиса и знамения велят соблюдать, а может, наоборот, нарушить правила регентства, что чума была надуманна (удобный способ держать под контролем Брахиса), а дождь самый настоящий, что пожары и разрушения просто следствия появления демонического огненного столпа, который имеет прямое отношение к Никодемусу, но абсолютно не связан с прибытием Терона и что «никто, мой друг, не выступит против нас, пока мы не покажем свою слабость».

— Мой повелитель и император, — протянул с поклоном Молин, и Темпус едва удержался от желания немедленно сообщить Терону, что архитектор и жрец Санктуария на самом деле замаскированный нисийский чародей, обманщик, интриган, вечно лезущий не в свое дело крикун, которого уже давно следует проучить.

Терон, который Молина не вспомнил, но узнал яркую сутану, немедленно напустился на него.

— Жрец, в чем провинилась твоя паства, если это место проклято погодой, ведьмой и демоном? — сурово вопросил он. — Если ты сам не в состоянии восстановить мир на этом крохотном клочке земли под небесами, я заменю тебя на более способного. Даю тебе время до Нового года навести здесь порядок — и никаких возражений. — Похожий на льва Терон побагровел: наконец-то он нашел козла отпущения.

Только один Темпус заметил едва изогнутые в улыбке уголки губ императора. Лев Рэнке проревел, обращаясь к Верховному жрецу:

— Видишь, Брахис, он тоже в ответе за этот бедлам, так что ознакомь его с моим указом: или же Санктуарий будет ублаготворен пред лицом богов и избранного ими представителя — меня! — или же вы оба с наступлением Нового года начнете подыскивать себе иное занятие.

Молин Факельщик был слишком умен, чтобы оправдываться или пускаться в пререкания. Он уверенно стоял, глядя на заросшее волосами левое ухо Терона, молчал, пока не уверился, что император закончил, и лишь тогда открыл рот.

— Хорошо, мой повелитель. Я сделаю все, что смогу, а пока позволь сообщить тебе — и Темпусу — некоторые новости. Прошлой ночью принц-губернатор Кадакитис сделал официальное сообщение о помолвке с бейсибской королевой Шупансеей… и испрашивает ныне дозволения угас.

— В самом деле? — Голос Терона изменился, и он радостно потер руки. — Такое событие стоит повторить в пересказе.

Темпус обнаружил, что вертит в руках кинжал. Рассеянно счищая грязь с рукояти, он ждал, какой еще сюрприз преподнесет Молин.

И тот не заставил себя ждать:

— Не только это, если вы позволите мне продолжать, сир? Большое спасибо. Второе: досточтимая Дочь Пены, отпрыск отца всех богов погоды Буреносца, выходит замуж за нашего верховного мага Хазарда Рэндала. И этот союз с нетерпением ожидает…

— Что? — Темпус едва поверил своим ушам. Какая несказанная удача. По крайней мере, Буреносец сдержал слово.

Молин продолжал, не обращая внимания на вскрик Темпуса:

— …решения и принесет пользу нам всем. И, дабы ниспослать третье благоприятное знамение, я лично объявляю о своей женитьбе — при исполнении всех церемониалов и с позволения Темпуса, разумеется, — на госпоже Каме из Третьего отряда, дочери маршала. Тем самым будет заключен брачный союз армии и жречества, и внутренние разногласия исчезнут сами собой.

— Что ты собрался сделать? Ты сошел с ума! Крит говорит, что она пыталась убить… — Темпус прикусил язык, обдумывая сложившееся положение с такой скоростью, словно находился на поле боя. Факельщик сделал верный ход, чтобы взять власть в свои руки, укрепить свое положение и одновременно обезопасить себя от возможных обвинений и актов возмездия со стороны Темпуса. И одновременно спасал дочь Темпуса от долгого и унизительного расследования, ведь даже Крит признался, что, поскольку Страт жив и вскоре восстановит силы, Кама окажется более полезной для них живой, чем мертвой, если разделит ложе с Мол ином.

Крит также сообщил ему о получении ряда доказательств, что некоторые из членов НФОС стреляли окрашенными синькой стрелами. Командир его ударной группы сдерживал своих подчиненных против поспешных действий, давая Темпусу возможность с почетом уйти после того, как его собственную дочь обвинили в попытке убийства.

— И ты превратишь мою дочь… в честную женщину. Только не жди от меня приданого, поздравлений и не надейся на снисхождение, если потом пожалеешь о содеянном. Развод убьет тебя, так же как неверный шаг или предательство. — Это было меньшее, что только мог сделать для дочери Темпус. В присутствии императора его условия прозвучали как приказ. Хорошо, что жрец Вашанки

— Правда? В самом деле? — Нико отпустил детей и медленно, осторожно поднялся на ноги. На его теле были ясно видны следы пережитых испытаний: испещренная ссадинами кожа, истощенные мышцы, больные суставы и общая усталость в теле, от которой излечить могло только время. — Я рад… Я думал… ты мог решить, что я стал для тебя слишком большой обузой… все это мое наследство… проклятие ведьмы, духи и прочее.

— Ты лучший из тех, кто у меня есть, — спокойно ответил Темпус, — и единственный за целое столетие, кого я назвал своим партнером. Некоторых вещей не изменить.

Возможно, Терон мог и не понять смысл последних слов, но Нико-то понял и медленно, морщась от боли, подошел к Темпусу, обнял его, низко поклонился Терону и неловко пробормотал, что ему, пожалуй, лучше всего начать подготовку к отъезду.

Темпус вместе с Тероном вышли из детской. По пути наверх они на секунду остановились, чтобы посмотреть из дворцового окна, как истончившийся до нитки огненный столп качнулся вправо, влево и исчез из виду.