# Мир воров

Роберт Линн Асприн

Санктуарий - город искателей приключений и изгоев общества. Здесь люди и нелюди живут по законам мужества и силы, подлости и коварства. Кажется, что все мыслимые и немыслимые пороки нашли себе пристанище в этой обители авантюристов, воинов и магов - Мире Воров.

Добро пожаловать в Санктуарий!

## ОТ РЕДАКТОРА

Проницательный читатель, возможно, заметит некоторую противоречивость образов, появляющихся в этих рассказах. Их речь, описание происходящих событий, замечания по поводу иерархического порядка, установленного в городе, периодически меняются.

ЭТО ВОВСЕ НЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ!

Читатель должен рассматривать все эти несоответствия, учитывая три вещи.

Во-первых, каждое повествование ведется со своей точки зрения, а различные люди видят и слышат одно и то же по-разному. Даже на самые очевидные факты оказывают влияние личные чувства и мнения. Так, странствующий певец, рассказывающий о разговоре с чародеем, даст иное изложение событий, чем вор, ставший свидетелем того же самого.

Во-вторых, жители Санктуария в той или иной мере страдают паранойей. В разговоре они склонны или упускать или слегка искажать действительное положение вещей. Делается это скорее машинально, чем преднамеренно, так как является необходимым для выживания в этом обществе.

Наконец, Санктуарий — общество, насквозь проникнутое конкуренцией. Нельзя получить работу, заявив, что являешься «вторым фехтовальщиком города». Вдобавок к преувеличению собственной значимости широко распространено преуменьшение и игнорирование способностей соперников. В результате чего описание иерархии Санктуария меняется в зависимости от того, с кем говоришь… или, что важнее, кому веришь.

## Роберт АСПРИН. ПРЕДИСЛОВИЕ

### 1. ИМПЕРАТОР

— Но ведь, несомненно, Ваше Величество не может оспаривать факты!

Укутанный плащом Император не переставая ходил взад-вперед. Новый глава Рэнканской Империи в яростном несогласии закачал головой.

— Я не оспариваю факты, Килайт, — возразил он. — Но я ни за что не прикажу умертвить своего брата.

— Сводного брата, — поправил его верховный советник.

— У нас в жилах течет кровь одного отца, — парировал Император, — и я не подниму руку, чтобы пролить ее.

— Но Ваше Величество, — взмолился Килайт, — Принц Кадакитис молод, он идеалист…

— …каковым я не являюсь, — закончил Император. — Твои потуги очевидны, Килайт. Его идеализм находится под моим покровительством. То, что Принц возглавит бунт против Императора — своего брата — так же невозможно, как и то, что я прикажу расправиться с ним.

— Мы опасаемся не Принца, Ваше Величество, а тех, кто может использовать его, — советник был неумолим. — Если одному из многочисленных лживых последователей удастся убедить Принца, что ваше правление Несправедливо и бесчеловечно, идеализм заставит его выступить против вас, хотя он и очень вас любит.

Шаги Императора замедлились; наконец он застыл на месте, опустив плечи.

— Ты прав, Килайт. Все мои советники правы, — в его голосе прозвучало утомленное смирение. — Необходимо что-либо предпринять, чтобы удалить моего брата из столицы, очага интриг. Однако мыслям о физическом устранении я буду противиться до последней возможности.

— Если у Вашего Величества есть какой-то другой план, в который вы хотите посвятить меня, я сочту за честь первым похвалить его, — предложил Килайт, мудро скрывая торжество.

— Готового плана нет, — признал Император. — И я не смогу полностью сосредоточиться на нем до тех пор, пока не будет решена другая задача, тяжким бременем лежащая у меня на сердце. Ну, еще несколько дней Империя может не опасаться моего брата?

— Что за вопрос требует вашего внимания? — спросил советник, игнорируя попытку своего повелителя обернуть все в шутку. — Может, я чем-то смогу помочь вам…

— Пустяки. Незначительный вопрос, но тем не менее неприятный. Я должен назначить нового военного губернатора Санктуария.

— Санктуария? — нахмурился Килайт.

— Небольшой городок на южной окраине Империи. Мне самому пришлось потрудиться, чтобы отыскать его — со всех современных карт его давно стерли. Какой бы ни была причина его появления на свет, сейчас ее, очевидно, больше нет. Он увядает, умирает, превратившись в приют мелких преступников и разорившихся искателей приключений. Однако это все же часть Империи.

— И городу нужен новый военный губернатор, — тихо пробормотал Килайт.

— Прежний уходит на покой, — пожал плечами Император. — Это проблема. Город Империи с военным гарнизоном обязан иметь губернатора — человека, достаточно хорошо знающего Империю и способного стать там представителем столицы. И человек этот должен быть достаточно тверд для того, чтобы укреплять закон и порядок — в чем прежний губернатор, боюсь, был не очень-то ловок.

Он машинально снова начал расхаживать.

— Трудность состоит в том, что такому человеку в Империи можно найти лучшее место. Мне кажется преступным посылать кого-то стоящего в такое незначительное затерянное место.

— Не говорите «затерянное». Ваше Величество, — улыбнулся Килайт. — Скажите лучше: «удаленное от очага интриг».

Император долго смотрел на советника. Затем они оба расхохотались.

### 2. ГОРОД

Хаким-рассказчик, прищурившись, смотрел на утреннее солнце, облизал пыль с губ. Сегодня день обещал быть жарким — день для вина. Небольшие удовольствия — вроде выпивки — которые позволял себе Хаким, доставались ему все труднее и труднее по мере того, как караваны становились все реже и малочисленнее.

Лениво шаря пальцами в поисках песчаной блохи, с успехом нашедшей дорогу в его лохмотья, Хаким устало устроился на новом помосте у края базара. Раньше он частенько наведывался на пристань, но рыбаки прогнали его, обвинив в воровстве. Это его-то! Этот город кишмя кишит ворами, а для обвинений в воровстве выбрали Хакима.

— Хаким!

Оглянувшись, он увидел окружившую его ватагу из шести подростков.

— Доброе утро, дети, — скорчил гримасу Хаким, обнажая желтые зубы. — Что нужно вам от старика Хакима?

— Расскажи нам что-нибудь, — разом загалдели мальчишки, обступая его.

— Ступайте прочь, блохи! — простонал Хаким, махнув рукой. — Сегодня солнце будет палить. И я не стану сушить горло бесплатными рассказами.

— Ну, пожалуйста, Хаким! — проскулил один подросток.

— Мы принесем тебе воды, — пообещал другой.

— У меня есть деньги.

Последнее предложение подобно магниту приковало внимание Хакима. Его взгляд жадно впился в медную монетку, лежащую в протянутой грязной руке. Такая монета и еще четыре ее сестры обеспечат Хакима бутылкой вина.

То, где мальчишка достал ее, значения не имело — вероятно, просто стащил. Хакима заботило лишь то, как переместить это сокровище из рук мальчишки в свои. Отнять? Нет, не пойдет.

Базар быстро наполнялся людьми, и открытое посягательство, да еще на детей, несомненно, вызовет осуждение. К тому же проворные мальчишки с легкостью справятся со стариком. Да, монету придется зарабатывать честно. Отвратительно, что он так низко пал.

— Отлично, Ран-ту, — улыбнулся Хаким, протягивая руку. — Дай мне деньги, и ты услышишь любую историю, какую только пожелаешь.

— После того, как услышу рассказ, — надменно заявил мальчишка. — Ты получишь монету… если я найду, что рассказ того стоит. Таков обычай.

— Да, конечно, — выдавил улыбку Хаким. — Ну же, садись поближе, чтобы услышать все до мельчайших подробностей.

Мальчишка выполнил его пожелание, оставаясь в блаженном неведении, что этим он поместил себя в область действия длинных про-Борных рук Хакима.

— А теперь, Ран-ту, о чем ты хочешь услышать рассказ?

— Расскажи нам историю нашего города, защебетал мальчишка, разом забыв деланную умудренность.

Хаким скорчил лицо, но остальные мальчишки воодушевленно запрыгали и захлопали в ладоши. В отличие от Хакима, им никогда не надоедало слушать этот рассказ.

— Ну, хорошо, — вздохнул Хаким. — Освободите место!

Он грубо смел лес детских ног, расчистив перед собой небольшую площадку, которую разгладил рукой. Быстрыми уверенными движениями набросал южную часть материка и обозначил протянувшуюся с севера на юг горную гряду.

— Рассказ начинается здесь, там, где когда-то было королевство Илсиг, к востоку от гор Царицы.

— …которую рэнканцы называют горами Конца Мира… — вставил один из мальчишек.

— …а горцы называют Гундерна… — подсказал другой.

Откинувшись на пятки, Хаким рассеянно почесался.

— Возможно, — сказал он, — юные господа хотят сами рассказать обо всем, тогда Хаким послушает.

— Нет, они не хотят, — заявил Ран-ту. — Вы все заткнитесь. Это мой рассказ. Пусть Хаким рассказывает.

Хаким подождал восстановления тишины, затем, высокомерно кивнув Ран-ту, продолжил.

— Опасаясь вторжения через горы со стороны молодой еще тогда Рэнканской Империи, Илсиг договорился с племенами горцев, чтобы те обороняли единственный известный проход в горах.

Он остановился, чтобы провести на карте черту, изображающую проход.

— Случилось так, что их страхам суждено было сбыться. Рэнканцы обратили свои полчища против Илсига, и те для защиты королевства были вынуждены послать свое войско на помощь горцам.

Подняв с надеждой взгляд, Хаким протянул руку к остановившемуся послушать торговцу, но тот, покачав головой, двинулся дальше.

— Пока войско было в походе, — продолжил Хаким, — в Илсиге произошло восстание рабов. Слуги, гребцы с галер, гладиаторы — все объединились для того, чтобы стряхнуть оковы рабства. Увы…

Умолкнув, он драматично возвел руки.

— …войско Илсига вовремя вернулось из похода в горы и положило быстрый конец восстанию. Уцелевшие бежали на юг… вот сюда… вдоль побережья.

Хаким пальцем указал путь.

— Некоторое время в царстве ожидали добровольного возвращения рабов. Когда этого не случилось, в погоню был отправлен отряд конницы. Вот здесь он настиг рабов и погнал их в горы, где произошла страшная битва. Рабы одержали победу, конница была уничтожена.

Хаким указал место у южной оконечности горной гряды.

— Ты не расскажешь нам о битве? — прервал его Ран-ту.

— Это отдельный рассказ… требующий отдельной оплаты, — улыбнулся Хаким.

Прикусив губу, мальчик умолк.

— Во время битвы с конницей рабы обнаружили проход сквозь горы, позволявший им выйти в зеленую долину, изобилующую дичью и сочными лугами. Они назвали ее Санктуарием.

— Долина вовсе не зеленая, — поспешно вставил один мальчуган.

— Это все потому, что рабы были глупы и истощили землю, — возразил другой.

— Мой отец хозяйствовал на земле, и он не истощал ее! — парировал третий.

— И поэтому вы переехали в город после того, как пески поглотили вашу ферму? — усмехнулся второй.

— Я хочу услышать свой рассказ! — рявкнул Ран-ту, внезапно расталкивая всех.

Остальные покорно умолкли.

— Вот этот молодой господин правильно изложил обстоятельства дела, — улыбнулся Хаким, указывая пальцем на второго мальчика. — Но это заняло время. О да, много времени. Истощив земли на севере, рабы передвинулись к югу, достигнув места, где теперь располагается город. Здесь они встретились с местными рыбаками; и совмещая земледелие и рыбную ловлю, они зажили в мире и спокойствии.

— Это продолжалось недолго, — фыркнул Ран-ту, забывшись на мгновение.

— Да, — согласился Хаким. — Богам это было неугодно. До королевства Илсиг дошли слухи об открытии месторождений золота и серебра, и покой был нарушен. Вначале стали появляться просто искатели приключений, затем прибыл королевский флот, и власть королевства установилась над городом. Единственной ложкой дегтя в бочке меда Илсига явилось то, что в тот день большая часть рыболовного флота была в море, и, узнав о судьбе города, рыбаки бежали на остров Мусорщиков, где стали ядром братства пиратов, до сих пор угрожающего судоходству в водах у мыса.

Проходившая мимо рыбачка, взглянув на землю, узнала карту и, улыбнувшись, бросила Хакиму две медные монеты. Тот аккуратно поймал их, оттолкнув локтем попытавшегося перехватить их подростка, и спрятал в свою суму.

— Да будет благословен твой дом, хозяйка, — крикнул старик вслед своей благодетельнице.

— Так что насчет Империи? — спросил Ранту, опасавшийся лишиться своего рассказа.

— Что? Ах да. Судя по всему, один из искателен приключении, отправившийся на север в поисках мифического золота, открыл проход через Сиву и попал в Рэнканскую Империю. Позднее его внук, ставший одним из полководцев Империи, нашел дневники своего предка. Двинувшись во главе войска на юг по пути своего деда, он захватил город. Использовав его как форпост, он организовал нападение со стороны моря и в конце концов покорил королевство Илсиг, сделав его на веки вечные частью Империи.

— В которой мы сейчас и находимся, — с горечью сплюнул один из подростков.

— Не совсем, — поправил его Хаким, у которого нетерпение поскорее покончить с рассказом уступило желанию хорошего рассказчика изложить историю полностью. — Хотя королевство покорилось, по какой-то причине горцы продолжали сопротивляться попыткам Империи использовать Великий Проход. Вот тогда и проложили караванные пути.

Его взгляд устремился в бесконечность.

— Это были дни величия Санктуария. Три-четыре каравана с сокровищами и товаром в неделю. Не те убогие караваны, доставляющие только продовольствие, которые вы видите сегодня — огромные караваны, которым требовалось полдня на то, чтобы войти в город.

— Что же случилось? — спросил один из зачарованных слушателей.

У Хакима потемнели глаза. Он сплюнул в пыль.

— Двадцать лет назад Империи удалось покорить горцев. С открытием Великого Прохода отпала необходимость рисковать, отправляя караваны через кишащие бандитами пески пустыни. Санктуарию приходится довольствоваться остатками былого величия; город превратился в притон отбросов, которым больше некуда податься. Помяните мои слова, придет день, и воры превзойдут численностью честных граждан, и тогда…

— С дороги, старик!

Обутая в сандалию, нога опустилась на карту, стирая линии и заставляя подростков броситься врассыпную.

Хаким попятился перед тенью цербера, одного из пяти элитных новоприбывших гвардейцев, появившихся в городе вместе с новым губернатором.

— Зэлбар! Прекрати!

Мрачный гигант застыл при звуках голоса и обернулся к золотоволосому юноше, подошедшему к месту происходящего.

— От нас требуется, чтобы мы управляли этими людьми, а не вышибали из них покорность.

Странно было видеть юношу, которому не было и двадцати лет, отчитывающего покрытого шрамами ветерана многочисленных походов, но верзила покорно-опустил глаза.

— Прошу прощения. Ваше Высочество, но Император сказал, чтобы мы принесли закон и порядок в эту чертову дыру, а это единственный язык, который понимает подобный сброд.

— Император — мой брат — поставил меня управлять этим городом так, как я сочту нужным, и я приказываю, чтобы с людьми обращались вежливо до тех пор, пока они не нарушили закон.

— Да, Ваше Высочество.

Юноша обратился к Хакиму.

— Надеюсь, мы не помешали вашему рассказу. Вот — возможно, это окупит наше вторжение.

Он вложил в ладонь Хакима золотую монету.

— Золотой! — фыркнул Хаким. — Неужели вы полагаете, что одна жалкая монета искупит испуг этих драгоценных малышей?

— Что? — заорал Зэлбар. — Этих помойных крыс? Возьми деньги Принца и радуйся, что я…

— Зэлбар!

— Но, Ваше Высочество, этот человек просто играет на вашем…

— Если это и так, я волен давать…

Он вложил еще несколько монет в протянутую руку Хакима.

— А теперь пошли. Я хочу осмотреть базар.

Хаким низко поклонился, не обращая внимания на черный блеск в глазах цербера. Когда он выпрямился, оказалось, что подростки вновь со всех сторон облепили его.

— Это был Принц?

— Мой отец говорит, что лучшего правителя города нельзя и пожелать.

— А мой говорит, он слишком молод, чтобы от него был хоть какой-то прок.

— Ну да!

— Император услал его сюда, чтобы убрать с дороги.

— Это кто сказал?

— Мой брат сказал! Всю свою жизнь он подкупал здешних стражников и не знал бед до приезда Принца. Его, его шлюх и церберов.

— Они все переменят. Спроси Хакима… Хаким?

Мальчишки повернулись к своему наставнику, но Хаким с новоприобретенным богатством уже давно скрылся в прохладе таверны.

### 3. ПЛАН

— Как вам известно, вы пятеро выбраны для того, чтобы остаться со мной здесь, в Санктуарии, после того, как почетная стража вернется в столицу.

Принц Кадакитис умолк, чтобы взглянуть в лицо каждому из пятерых. Зэлбар, Борн, Квач, Рэзкьюли и Арман. Все — обветренные ветераны, несомненно, знающие свое дело лучше, чем Принц — свое. Кадакитису пришло на помощь его августейшее воспитание, которое помогло скрыть волнение и встретить прямо взгляды гвардейцев.

— Как только завтра завершатся торжественные церемонии, я погрязну в заботах расчистки вороха дел в гражданском суде. Осознав это, я решил дать вам назначения и краткие наставления сейчас, чтобы вы, не теряя времени на получение указаний, сразу же смогли приступить к выполнению своих обязанностей.

Принц кивком головы подозвал гвардейцев, и те собрались вокруг висящего на стене плана Санктуария.

— Мы с Зэлбаром уже совершили предварительное ознакомление с городом. Хотя это короткое совещание и позволит вам ознакомиться с местностью в общих чертах, вам необходимо будет провести самостоятельные исследования и доложить друг другу о результатах. Зэлбар?

Самый высокий из воинов шагнул вперед и провел рукой по схеме.

— Воров Санктуария носит ветер, как он носит мусор, которым они и являются, — начал он.

— Зэлбар! — с укоризной произнес Принц. — Доложи по существу без отступлений и личных суждений.

— Да, Ваше Высочество, — слегка склоняя голову, ответил гвардеец. — Но определенный порядок соответствует господствующим западным ветрам.

— Стоимость недвижимости меняется в зависимости от запахов, — сообщил Кадакитис. — Об этом можно сказать и не называя людей мусором. Они остаются гражданами Империи.

Кивнув головой, Зэлбар вновь обернулся к карте.

— Районы с наименьшим уровнем преступности располагаются вот здесь, на восточной окраине города, — заявил он, указывая на карту. — Здесь находятся самые богатые дома, постоялые дворы и храмы, надежно защищенные и со своей охраной. Далее на запад живут в основном ремесленники и мастеровые. В этих районах редко происходят преступления серьезнее мелкого воровства.

Воин умолк, затем, бросив взгляд на Принца, продолжил.

— Но за Прецессионной улицей обстановка постепенно ухудшается. Торговцы спорят меж собой, у кого самый богатый выбор краденного и контрабандных товаров. Большинство товара поставляется дельцами, открыто использующими причалы для разгрузки судов. Что не покупают оптом крупные торговцы, продается непосредственно на базаре.

Когда Зэлбар указал на следующий район, выражение его лица заметно ожесточилось.

— Здесь располагается сплетение улиц, известное под названием Лабиринт. Это всеми признанная самая опасная часть города. В Лабиринте средь бела дня обычны убийства и вооруженные ограбления, честные граждане опасаются заходить туда без вооруженного сопровождения. Наше внимание обратили на то, что ни один стражник местного гарнизона не смеет войти в этот район, хотя боятся они или их просто подкупили…

Принц с шумом прочистил горло. Зэлбар состроил гримасу, затем перешел к другому району.

— К северу от города за стеной находится скопище публичных домов и игорных притонов. В сводках сообщается о незначительном числе преступлений в этом районе, хотя мы полагаем, что это скорее от нежелания местных жителей иметь дело с представителями власти, чем от недостатка преступной деятельности. На дальней западной окраине города располагается поселок хибар и лачуг, населенных нищими и всяким отребьем, известный как Подветренная сторона. Из всех жителей, встреченных нами до сих пор, эти кажутся наиболее безобидными.

Закончив доклад, Зэлбар вернулся на свое место среди других воинов, и Принц снова обратился к ним.

— Ваши первоочередные задачи до тех пор, пока вы не получите новые приказания, будут следующие, — заявил он, внимательно оглядывая своих людей. — Во-первых, вы должны предпринять сосредоточенные усилия по уменьшению или полному искоренению мелкой преступности в восточной части города. Во-вторых, вы должны перекрыть контрабанду через порт. Когда это будет сделано, я подпишу указ, позволяющий вам начать действовать против публичных домов. К этому времени моя работа в суде станет не столь напряженной и мы сможем наметить план действий по борьбе с Лабиринтом. Вопросы есть?

— Предвидите ли вы какие-нибудь трения с местным духовенством по поводу проекта сооружения новых храмов, посвященных Саванкале, Сабеллии и Вашанке? — спросил Борн.

— Да, предвижу, — признал Принц. — Но трудности по природе своей будут скорее дипломатическими, чем криминальными. В этом случае я лично займусь ими, предоставив вам возможность беспрепятственно выполнять возложенные на вас поручения.

Вопросов больше не было, и Принц приготовился сделать последнее заявление.

— Теперь относительно того, как вам вести себя при выполнении своих задач… — Кадакитис драматично умолк, проведя по собравшимся жестким взглядом. — Я знаю, вы мужественные воины, привыкшие встречать противодействие обнаженной сталью. Несомненно, вам позволяется вступать в схватку, защищая себя, если на вас будет совершено нападение, или защищая любого жителя этого города. Однако я не допущу жестокость или бессмысленное кровопролитие во имя Империи. Какими бы ни были ваши личные чувства, вы не имеете права обнажать меч на любого гражданина до тех пор, пока не будет доказано — я повторяю, доказано — что он преступник. Граждане уже окрестили вас церберами. Позаботьтесь о том, чтобы это относилось только к тому рвению, с которым вы выполняете свои обязанности, а вовсе не к вашей порочности. Это все.

Когда воины уходили из комнаты, они обменялись мрачными взглядами и приглушенными ругательствами. В то время преданность церберов Империи у Кадакитиса не вызывала сомнений, он размышлял о том, считали ли они в глубине души его самого представителем этой Империи.

## Джон БРАННЕР. СМЕРТНЫЕ ПРИГОВОРЫ

### 1

Свидетельством упадка Санктуария служило то, что скрипторий господина Мелилота занимал роскошное здание, выходящее на Губернаторскую Аллею. Знатный господин, чей дед возводил великолепные дворцы по всему городу, растратил наследство и опустился до того, что проводил все свое время в состоянии блаженного опьянения в наспех пристроенном четвертом этаже с глинобитными стенами, расположенном над прежней крышей, в то время как внизу Мелилот разместил свой постоянно увеличивающийся штат сотрудников и занялся переписыванием книг и написанием писем. В жаркие дни вонь из переплетной мастерской, где варились и обрабатывались кожи, бывала под стать запахам скотобойни.

Поймите правильно, не все состояния растрачивались. Взять, к примеру, Мелилота. Десять лет назад ему не принадлежало ничего, кроме собственной одежды и письменных принадлежностей; он работал под открытым небом или ютился под кровом какого-нибудь сердобольного торговца, и его клиентура состояла из бедных приезжих просителей, которым требовались письменные жалобы для подачи в Зал Правосудия, и подозрительных неграмотных покупателей товаров у приезжих торговцев, которые хотели получить письменные гарантии качества.

В один незабываемый день некий глупый человек приказал Мелилоту записать определенные сведения, касающиеся разбираемого в суде дела, которые, вне всякого сомнения, повлияли бы на решение судьи, если бы противная сторона не узнала о них.

Сообразив это, Мелилот снял с документа копию. За это он был награжден очень щедро.

Теперь, помимо писчих работ, которые он перепоручал нанятым им людям, Мелилот специализировался на подделке документов, вымогательстве и ложном переводе. Он был именно тем, кто был нужен приехавшей в город из Забытой Рощи Жарвине, особенно потому, что судя по его безбородому лику и рыхлой полноте, он был безразличен к возрасту и внешности своих подчиненных.

Предлагаемые конторой услуги и имя ее владельца были отчетливо выведены на полдюжине языков тремя различными видами письма на каменном фасаде здания, в котором был пробит широкий вход, объединивший дверь и окно (что создало определенную угрозу верхним этажам), так чтобы клиенты, защищенные от непогоды, могли ждать прихода кого-нибудь, понимающего требуемый язык.

Жарвина хорошо читала и писала на родном языке — енизеде. Именно поэтому Мелилот согласился взять ее на работу. Теперь уже никакие конкуренты в Санктуарии не могли предложить обслуживание на стольких языках. Но, бывало, проходили месяцы — в действительности, подобное произошло только что — и никто не спрашивал перевода с или на енизед, так что Жарвина служила скорее символом. Она напряженно боролась с рэнкеном — придворной версией разговорного языка, так как торговцам нравилось, чтобы казалось, будто их товар достаточно пристоен для того, чтобы предлагать его знати, даже если и доставлялся он ночью с острова Мусорщиков, и значительно продвинулась в просторечном диалекте, на котором бедные клиенты просили составить свидетельские показания и оформить торговые сделки. И все же часть рабочего времени Жарвине приходилось быть на подхвате.

Был полдень, когда она потребовалась для подобной работы.

Ясное дело, бесполезно полагаться на одну вывеску тому, кто предлагает различные услуги писцов — поэтому Мелилот содержал ватагу мальчишек, отличавшихся особенно сладкими и пронзительными голосами, которые разгуливали по соседним улицам, рекламируя предлагаемые услуги криками, лестью, а иногда и попрошайничеством. Занятие это было утомительным, голоса детей быстро становились хриплыми. Поэтому трижды в день кого-нибудь снаряжали для того, чтобы доставить им подкрепление в виде ломтя хлеба с сыром и напитка, приготовленного из меда, воды и капли вина или крепкого пива, сдобренного различными пряностями. С первого дня поступления в контору Жарвина чаще других оказывалась свободной в то время, когда наступала пора подкрепиться. Поэтому она и находилась на улице, распространяя щедроты Мелилота, когда увидела гвардейца, знакомого ей, который вел себя очень странно. Это был капитан Ай-Гофлан со сторожевого поста на Прецессионной Улице.

Проходя мимо Жарвины, он едва удостоил ее взгляда, но это-то как раз было неудивительным. Девушка была очень похожа на мальчика — если так можно выразиться — больше, чем светловолосый розовощекий мальчуган, которого она как раз в этот момент снабжала едой. Когда Мелилот принимал Жарвину на службу, та была одета в лохмотья, и он настоял на том, чтобы купить ей новую одежду, стоимость которой, разумеется, была удержана из скромного жалования, назначенного девушке за работу. Ей было все равно. Она лишь попросила о том, чтобы ей позволили самой выбрать подходящие вещи: кожаную курточку с короткими рукавами со шнуровкой спереди; шаровары до середины голени; сапоги и пояс, на который она повесила нехитрые писчие принадлежности: перья из тростника, чернильницу, фляжку с водой, перочинный нож и свертки грубого папируса; плащ, ночью служивший также покрывалом. Плащ Жарвина заколола серебряной булавкой — своим единственным богатством.

Мелилот рассмеялся, решив, что все понял. У него уже работала смазливая девчонка, только годами моложе пятнадцати — такой возраст назвала Жарвина, — которая постоянно трепала уши мальчишкам-ученикам, пытавшимся в темных закутках сорвать у нее поцелуй, и каждый раз требовалось разбирательство.

Но в данном случае дело было в другом. Не имело к этому никакого отношения И то, что смуглой кожей, хрупким телосложением, коротко остриженными волосами и множеством шрамов Жарвина едва ли походила на девушку независимо от своего облачения. Существовало множество подонков — некоторые и благородных кровей, — которым был совершенно безразличен пол подростков, которых они насиловали.

К тому же Жарвина считала, что подобное можно пережить; в противном случае она ни за что бы не добралась до Санктуария. Так что изнасилований она не боялась.

Хотя они вызывали в ней глубокую жгучую ярость. И когда-нибудь кто-то, кто заслужит эту ярость больше других, заплатит по крайней мере за одно из своих несчетных Преступлений. Жарвина поклялась в этом… но тогда ей было всего девять и со временем шансы на возмездие становились все более призрачными. Теперь она едва верила в возможность этого. Иногда ей снилось, что она делает с другим то, что было проделано с ней, и просыпалась, стеная от стыда, не в силах объяснить причину этого остальным ученикам-писцам, с которыми она делила спальню, бывшую прежде опочивальней благородного господина, который теперь сопел, блевал, ворчал и храпел в каморке, пригодной скорее для свиней, а не для люден, расположенной выше роскошно расписанного потолка.

Жарвина сожалела об этом. Ей нравилось большинство ее товарищей: многие происходили из почтенных семейств, так как в городе не было других школ, кроме как при храмах, жрецы которых забивали детям головы мифами и легендами, словно готовя их к жизни в выдуманном мире, где не надо стоять за себя. Не умея читать и писать даже на своем родном языке, граждане Санктуария рисковали стать жертвой обмана любого ловкого дельца в городе. Но как могла Жарвина завести дружбу с кем-то из тех, кто вел легкую безмятежную жизнь и дожив до возраста пятнадцати-шестнадцати лет, никогда не сталкивался с необходимостью спать в сточных канавах и питаться отбросами из мусорных куч?

Капитан Ай-Гофлан был в штатском. По крайней мере, считал так. Он был не настолько богат, чтобы позволить себе какую-нибудь одежду помимо форменной, которую полагалось иметь нескольких видов: одну на день рождения Императора, одну на праздник святого покровителя полка, одну на дневное дежурство и еще одну на ночное, одну для участия в торжественных похоронах… Простым воинам было проще. Если у них обнаруживался непорядок в мундире, их командира обвиняли в скаредности. Но где теперь были те времена, когда караванов хватало на то, чтобы с помощью взяток поддерживать надлежащий вид стражников? Действительно, наступила тяжелая пора, раз лучшим нарядом, который мог позволить себе идущий по личному делу командир стражников, был плащ сливового цвета с дырой как раз на том самом месте, где блестела кираса.

При его появлении мысли о возмездии посетили юную головку Жарвины. Возможно, уже не осталось никакой надежды встретиться с тем мерзавцем, который убил ее родителей, разорил их имение, обратил в рабство всех здоровых и сильных и выпустил обезумевшую солдатню на детей, чтобы те насладились юными телами среди дыма и рушащихся балок, пока деревня, которую населявшие ее жители называли Роща, исчезала с лица земли.

Но в жизни приходилось думать и о другом. Жарвина поспешно выдернула чашку, которой и так позволила задержаться слишком долго в цепких руках этого, к счастью, последнего из мальчишек Мелилота. Попытки протеста она оборвала мрачным оскалом, от которого кожа на лбу натянулась достаточно для того, чтобы обнажить обыкновенно скрытый челкой шрам. К этому Жарвина прибегала, как к последнему средству. Оно произвело ожидаемое действие: мальчишка поперхнулся и, возвратив чашку, поспешил к работе, задержавшись лишь для того, чтобы помочиться на стену.

### 2

Как и ожидала Жарвина, Ай-Гофлан флегматично обогнул здание, время от времени оглядываясь назад, словно чувствуя себя неуютно без обычного сопровождения из шести рослых мужчин, и направился к черному ходу в контору, выходящему на кривую улочку, где собирались торговцы шелками. Не все клиенты Мелилота хотели, чтобы их видели заходящими в контору с людной залитой солнцем улицы.

Жарвина свалила кувшин с вином, тарелку и чашку, в руки ученика, слишком молодого, чтобы возражать, и приказала отнести их на кухню, расположенную по соседству с переплетной мастерской, с которой они делили очаг. Затем подкралась сзади к Ай-Гофлану и осторожно кашлянула.

— Я могу чем-нибудь помочь, капитан?

— А… — стражник испуганно вздрогнул, его рука метнулась к чему-то похожему на палку, спрятанному у него под плащом — вне всякого сомнения, туго скрученному свитку. — А… Добрый день! У меня есть дело, которое я желаю обсудить с твоим хозяином.

— Сейчас у него полуденная трапеза, — пристойно-скромным голосом сказала Жарвина. — Позвольте проводить вас к нему.

Мелилот терпеть не мог, чтобы его беспокоили во время трапезы или следующей за ней сиесты. Но что-то в поведении Ай-Гофлана вселило в Жарвину уверенность, что в данном случае дело необычное.

Она открыла дверь покоев Мелилота и быстро, чтобы предупредить гнев своего хозяина по поводу того, что его отвлекли от огромного омара, лежащего перед ним на серебряном блюде, доложила о посетителе, страшно желая иметь возможность подслушать то, о чем они будут говорить.

Но Мелилот был сверхосторожен для того, чтобы допустить это.

В лучшем случае Жарвина рассчитывала на несколько монет в качестве вознаграждения, если дело Ай-Гофлана окажется прибыльным. Поэтому она очень удивилась, когда полчаса спустя ее вызвали в комнату к Мелилоту.

Ай-Гофлан все еще был там. Нетронутый омар остыл, но вина заметно поубавилось.

Когда девушка вошла, командир стражников подозрительно оглядел ее.

— Это именно тот птенчик, который, как вы полагаете, может раскрыть тайну? — спросил он.

У Жарвины оборвалось сердце. Какую изощренную уловку замыслил Мелилот? Но она покорно ждала четких инструкций. Они были даны тотчас же, высоким и слегка завывающим голосом ее жирного хозяина.

— Капитан хочет разобрать одно послание. Здраво рассудив, он обратился к нам, так как мы переводим с большего числа языков, чем любая другая контора! Возможно, послание написано на енизеде, с которым ты знакома… а я, увы, нет.

Жарвина с трудом подавила смешок. Если документ был написан на любом известном языке любым шрифтом, Мелилот, несомненно определил бы это — независимо от того, смог бы он сделать перевод. Что же тогда? Тайнопись? Как интересно? Как в руки начальника стражи попало послание, написанное шифром, который Мелилот не может прочесть? Жарвина, спокойно ожидая, смотрела на Ай-Гофлана, и тот с большой неохотой протянул ей свиток.

Не поднимая головы, Жарвина заметила едва уловимый кивок Мелилота. Она должна была согласиться.

Но…

Во имя всего святого? Только огромное самообладание помогло Жарвине удержаться от того, чтобы не выронить свиток. Лишь от одного беглого взгляда у нее закружилась голова и, словно помимо воли, закатились глаза. Всего только одну секунду девушке казалось, что она легко прочтет документ, но мгновение спустя…

Жарвина взяла себя в руки.

— Думаю, надпись действительно сделана на енизеде, как вы и предполагали, вельможный господин, — заявила она.

— Думаешь? — рявкнул Ай-Гофлан. — Но ведь Мелилот поклялся, что ты без труда прочтешь послание!

— Я владею современным енизедом, капитан, — пояснила Жарвина. — Эта надпись, как я определила, сделана высокопарным придворным языком, столь же трудным для человека вроде меня, как и императорский рэнкен непонятен для пастуха, привыкшего спать со свиньями.

В подобных разговорах никогда не мерцает намекнуть на собственную несостоятельность.

— К счастью, благодаря обширной библиотеке моего хозяина, в последние недели я значительно расширила свои познания в этом вопросе, и с помощью некоторых книг я надеюсь по крайней мере понять общий смысл написанного.

— Сколько времени это займет? — требовательно спросил Ай-Гофлан.

— О, с уверенностью могу сказать, что не более двух-трех дней, — не допускающим возражения тоном заявил Мелилот. — Учитывая, что задание совершенно необычное, естественно, оплата будет производиться только по предоставлении удовлетворительного результата.

Вторично Жарвина едва не выронила свиток. Никогда на ее памяти Мелилот не брался за работу, предварительно не получив хотя бы половины суммы в качестве задатка. Должно быть, в этом листе бумаги есть что-то из ряда вон выходящее…

Конечно же, это так. Когда до Жарвины дошло это, ей с трудом удалось сдержаться, чтобы не застучать зубами.

— Подожди здесь, — сказал жирный писец, с трудом поднимаясь на ноги.

— Я провожу капитана и вернусь.

Едва затворилась дверь, Жарвина бросила свиток на стол рядом с омаром — неожиданно поймав себя при этом на мысли, что ей хочется отщипнуть кусочек, но этого нельзя было сделать, не опасаясь быть замеченной — омар был нетронут.

Хотя она и старалась не обращать внимания на написанное, оно принимало все новые и новые формы.

Мелилот вернулся и, усевшись за стол, отпил вина из чаши.

— Ты проницательна, моя маленькая куница! — ворчливо похвалил он Жарвину. — А хватает ли у тебя ума, чтобы понять, почему именно ни капитан, ни я, ни ты! — не в силах прочесть это послание?

Жарвина с трудом сглотнула.

— Оно заколдовано, — после некоторого молчания предположила она.

— Да, верно. Это лучше любых кодов и шифров. Кроме как для глаз предназначенного получателя, документ никогда и никем не прочитается одинаково дважды.

— Почему капитан не понял этого?

Мелилот хмыкнул.

— Для того, чтобы стать капитаном стражников, вовсе не обязательно уметь читать и писать, — сказал он. — Капитан с трудом может определить, какой стороной подает ему на подпись сводку дежурства писарь, а чуть что посложнее — и его голова начинает кружиться.

Схватив омара, Мелилот оторвал клешню, и она захрустела у него на зубах, сок потек по подбородку и закапал на зеленую тогу. Выев все мясо, он продолжил:

— Но самое интересное в том, как эта бумага попала к нему в руки. Угадай.

Жарвина покачала головой.

— Один из императорских телохранителей из полка, что сопровождал Принца из Рэнке по Главному пути, сегодня утром на рассвете нагрянул с инспекцией в казарму стражников. Судя по всему, он произвел очень неблагоприятное впечатление, до такой степени неблагоприятное, что когда при выходе он выронил этот свиток, Ай-Гофлан решил утаить бумагу, а не вернуть ее владельцу. Почему он с готовностью поверил в то, что императорский офицер носит документ, написанный высоким слогом древнего енизеда, я понятия не имею. Возможно, это составная часть волшебства.

Набив рот куском сочного мяса, Мелилот на некоторое время занялся чавканьем. Жарвина пыталась сдержать слюну.

Чтобы отвлечь мысли от того, что видит, она сказала:

— Почему он рассказал вам это?.. Ах, я просто тупица. Он этого не делал.

— Верно, — самодовольно улыбнулся Мелилот. — За это ты заслуживаешь кусок омара. Держи!

Он бросил кусок, щедрый по его меркам, и ломоть хлеба. Поймав это на лету, Жарвина пробормотала слова благодарности и волком набросилась на еду.

— Тебе необходимо подкрепить силы, — продолжал дородный писец. — Сегодня вечером я хочу поручить тебе очень ответственное задание.

— Задание?

— Да. Императорского офицера, потерявшего этот свиток, зовут командор Нижару. Со своими людьми он разместился в шатрах вокруг дворца Принца, похоже, опасаясь, что они могут заразиться, если поселятся в бараках вместе с простыми стражниками.

Сегодня ночью после наступления темноты ты должна прокрасться туда и попасть к нему, чтобы узнать, заплатит ли он за возвращение свитка и имя человека, похитившего его, или же правдоподобный, но лживый перевод, который подтолкнет незаконного обладателя документа к поспешным действиям. Ибо насколько я понимаю, — ханжески закончил Мелилот, — Нижару выронил свиток умышленно. Гм?

### 3

Далеко не впервые после прибытия в Санктуарий Жарвина вышла из дома после сигнала тушения огней. И даже не впервой пришлось ей пробираться, скрываясь в тени, через широкое открытое пространство Губернаторской Аллеи и перелезть через стену дворца с проворством обезьяны, несмотря на пучок тряпья там, где никогда не вырастет ее правая грудь. Большой, опыт позволил Жарвине мгновенно скинуть с себя плащ, скатать его в валик не толще пояса с деньгами, обвязаться им и поползти вверх по стене, быстро находя выемки для пальцев ног и рук, которые заботливо не заделывались, поскольку главный каменщик перед ежегодным ремонтом получал щедрое вознаграждение.

Но, определенно, ей впервые пришлось иметь дело с первоклассными воинами из столицы, расположенными по другую сторону стены. Когда она спускалась, один из них, к несчастью, как раз справлял нужду за цветущим кустом, и ему понадобилось только чуть протянуть вперед пику, чтобы просунуть ее девушке между ног. Вскрикнув, та продолжила спуск.

Мелилот предвидел это, и у Жарвины было готово оправдание и подкрепляющие его доказательства.

— Пожалуйста, не бейте меня! Я не замышлял ничего дурного! — заскулила она, пытаясь сделать свой голос как можно более похожим на детский.

Невдалеке на подставке горел факел, воин правой рукой, крепкой, как капкан, поднял Жарвину на ноги и потащил ее к нему. Со стороны палаток, высыпавших словно грибы на всем пространстве от Зала Правосудия до амбаров, появился сотник.

— Что это? — угрожающим басом рявкнул он.

— Господин, я не замышлял ничего дурного! Я должен сделать то, что приказала моя госпожа, иначе меня прибьют гвоздями к двери храма!

Оба мужчины опешили от этих слов. Воин несколько ослабил свою хватку, а сотник нагнулся, чтобы в тусклом свете факела получше рассмотреть девушку.

— Судя по твоим словам, я так понимаю, ты служишь жрице бога Аргама? — наконец спросил он.

Предположение было закономерным. Наиболее рьяные поклонники этого божества, когда жизнь утомляла их, приходили в храм, чтобы быть повешенными на его куполе.

Но Жарвина истово закачала головой.

— Н-нет, господин! Дирилы! — она назвала запрещенную лет тридцать назад из-за кровавых жертвоприношений богиню.

Сотник нахмурился.

— Но я не видел ее святилища, когда мы сопровождали Принца по Улице Храмов.

— Н-нет, господин! Ее храм был разрушен, но поклонение ей продолжается.

— Вот те на! — проворчал сотник. — Гм-м! Похоже, об этом необходимо сообщить командору.

— Командору Нижару? — поспешно спросила Жарвина.

— Что? Откуда тебе известно его имя?

— Моя госпожа послала меня к нему! Сегодня утром она видела его в городе, и его красота произвела на нее такое впечатление, что она решила послать ему письмо. Но все это должно оставаться в тайне! — Жарвина добавила в голос дрожь. — А теперь я выдал это, и она отдаст меня жрецам Аргама, и тогда… О, я конченный человек! Я могу умирать прямо сейчас.

— Со смертью можно подождать, — сказал сотник, быстро принимая решение. — Командор определенно захочет узнать о поклонниках Дирилы. Я полагал, только безумцы в пустыне поклоняются сейчас старой шлюхе… Э, а что это у тебя на поясе? — он поднес узелок к свету. — Письменные принадлежности, да?

— Да, господин. Именно я пишу все письма для госпожи.

— Если ты сам можешь писать, зачем же носить письма других? Ну, ладно, полагаю, ты пользуешься ее доверием, не так ли?

Жарвина истово закивала.

— Тайна, поверенная другому, перестает быть тайной, и вот еще одно подтверждение этой пословицы. Ладно, пошли!

При свете двух светильников, наполненных, судя по запаху, рыбьим жиром плохого качества, Нижару, не прибегая к помощи ординарца, перевернул вверх дном содержимое шатра. Очистив два окованных медью деревянных сундука, он приступил к третьему. Белье с походной парусиновой раскладушки валялось на полу, дюжины мешочков и пакетов были распотрошены и их содержимое разбросано.

Нижару пришел в ярость, когда сотник поднял полог шатра, и заорал, чтобы его не беспокоили. Но Жарвина с одного взгляда уяснила положение и ясным твердым голосом произнесла:

— Интересно, не свиток ли вы ищете.

Повернув лицо так, что на него пал свет, Нижару застыл. Это был самый светловолосый человек, какого когда-либо видела Жарвина: у него были волосы цвета отбеленной шерсти, а глаза напоминали клочки летнего неба. Под носом, острым, как птичий клюв, губы обрамляли ухоженные ровные зубы с единственным изъяном в виде сломанного верхнего правого клыка. Командор был худощав и, судя по всему, очень силен, так как он держал сундук, весивший фунтов сто, а его мышцы при этом едва вздулись.

— Свиток? — тихо сказал он, опуская сундук. — Какой свиток?

Жарвина едва могла говорить. Ей показалось, у нее вот-вот замрет сердце. Окружающий мир закачался. Ей пришлось обирать все силы, чтобы сохранить равновесие. Где-то вдалеке она услышала слова сотника: «Нам он не упоминал ни о каком свитке!»

И поразительно — девушка снова обрела дар речи.

— Это правда, командор, — сказала она. — Мне пришлось солгать этим людям, чтобы они не убили меня прежде, чем я попаду к вам. Извините.

Тем временем она мысленно благодарила сеть осведомителей, настолько хорошо снабжающих Мелилота информацией, что ложь прозвучала правдоподобно даже для этих чужеземцев.

— Мне показалось, сегодня утром вы обронили свиток?

Нижару колебался лишь мгновение.

— Вон! Оставьте мальчишку здесь!

Мальчишку! О чудо! Если бы Жарвина верила в какое-либо божество, она сделала бы жертвоприношение в знак признательности. Ибо эти слова означали, что командор не узнал ее.

С пересохшим ртом, влажными ладонями и звоном в ушах девушка подождала, пока ошеломленный сотник и воин покинут шатер. Захлопнув крышку сундука, который он собирался было перевернуть, Нижару уселся на него и сказал:

— Теперь говори. И будет лучше, если твое объяснение окажется хорошим.

Оно оказалось превосходным. Мелилот с особым тщанием составил его и заставил Жарвину десяток раз повторить. Обрамленное толикой правды, оно звучало правдоподобно.

Общеизвестно, что Ай-Гофлан брал взятки. (Как, впрочем и, любой другой стражник, который мог быть полезен любому человеку богаче его). Поэтому Мелилот — лояльнейший и законопослушный гражданин, который, как клятвенно подтвердят все знающие его, во всеуслышание приветствовал назначение Принца новым губернатором и выражал надежду на переустройство городских порядков — так вот, Мелилот предположил, что, возможно, происшедшее является частью плана. Трудно предположить, что высокопоставленный начальник имперских войск так небрежно станет обращаться — это очевидно — с документом особой важности.

— Никогда, — пробормотал Нижару, но на верхней губе у него выступил пот.

Главное не промахнуться. Все зависело от того, хотел ли командор сохранить в тайне само существование свитка. Теперь, зная, что документ находится у Ай-Гофлана, он мог созвать своих людей, двинуться в казармы стражи и обыскать их от подвала до чердака, ибо — по крайней мере, судя по рассказанному Жарвиной — Ай-Гофлан был слишком осторожен, чтобы оставить свиток на ночь под присмотром какого-то писца. Он якобы обещал вернуться в следующий свободный от дежурства день, послезавтра или позже, в зависимости от того, с кем из товарищей он сможет поменяться.

Мелилот рассудил, что раз свиток настолько важен, что Нижару держал его при себе даже в обычном инспекторском обходе, значит он сугубо личный. Судя по всему, писец оказался прав. Нижару выслушал предложенный ему план с большим вниманием и периодически кивал головой.

Мелилот предлагал дать ложный перевод, с тем, чтобы побудить Ай-Гофлана предпринять какие-то действия, за которые Нижару легко сможет арестовать его, и никто не узнает, что документ, который по праву должен принадлежать командору, временно находился в руках капитана стражников. Пусть господин Нижару только определит конкретные условия, и можно будет считать, что дело сделано.

Когда Жарвина — которую Нижару по-прежнему считал мальчиком, чему она была несказанно рада — закончила говорить, командор надолго задумался. Затем он начал улыбаться, хотя улыбка так и не достигла его глаз, и в четких твердых выражениях объяснил свои условия участия в деле, предложенном Мелилотом. Свои слова он завершил вручением Жарвине двух золотых монет неизвестного ей образца и обещанием надрать ему (ей) задницу, если обе они не попадут в руки Мелилоту, а также крупной серебряной монетой, имевшей хождение в Илсиге, для него самого.

Затем он поручил неизвестному Жарвине воину проводить ее к воротам и перевести через Губернаторскую Аллею. Но девушка ускользнула от воина сразу же, как только они вышли с территории дворца, и мимо Шелкового угла бросилась к черному входу в контору.

Мелилот, будучи богатым, мог позволить себе замки на дверях — он вручил Жарвине тяжелый бронзовый ключ, который она спрятала в сумку с письменными принадлежностями. Девушка с трудом засунула ключ в замочную скважину, но не успела она повернуть его, как дверь широко распахнулась, и она шагнула вперед, словно влекомая чьей-то волен.

Улица, точнее переулок, был тем же самым. Та же самая дверь с навесом над крыльцом. Снаружи все было в порядке.

Но внутри все было абсолютно, совершенно, неописуемо не так.

### 4

Жарвине захотелось кричать, но она обнаружила, что не может набрать достаточно воздуха. Непонятная безвольность разлилась по ее членам, словно девушку покинули силы. Она поняла, что еще один шаг поставит ее на грань физического истощения и собрала все оставшиеся силы лишь для того, чтобы оглядеться, и уже через мгновение пожалела, что сделала это.

Помещение было наполнено тусклым светом. В этом свете по обеим сторонам вырисовывались высокие стены, вымощенный каменными плитами пол под ногами, и ничего вверху — кроме струящейся дымки, временами приобретающей чарующие пастельные цвета: розоватый, голубоватый или нездоровый фосфоресцирующий цвет умирающей рыбы. Впереди от Жарвины не было ничего, кроме длинного стола, неестественно длинного, такого, за которым мог бы расположиться целый отряд воинов.

По спине Жарвины поползли было мурашки, но застыли из-за зачарованного паралича, охватившего девушку. Ибо увиденное ею во всех отношениях совпадало с рассказываемыми шепотом описаниями дома Инаса Йорла. Во всем мире существовало только три Великих Колдуна, настолько могущественных, что им не было нужды беспокоиться о том, чтобы их имена были у всех на устах: один жил в Рэнке и служил при дворе, второй, почитаемый самым опытным, находился в Илсиге, третий по причине какого-то скандала перебивался в Санктуарии — это и был Инас Йорл.

Но как он мог попасть сюда? Его дворец находился к юго-востоку от улицы Храмов.

Если…

Эта мысль непроизвольно всплыла в памяти, Жарвина попыталась, бороться с ней, но тщетно. Кто-то когда-то объяснял ей: ЕСЛИ ТОЛЬКО ОН НЕ НАХОДИЛСЯ ГДЕ-ТО В ДРУГОМ МЕСТЕ.

Неожиданно стол погрузился вниз, и одновременно откуда-то издалека приблизилось похожее на трон кресло с высокой спинкой, в котором сидел удивительный человек. Он был укутан в невообразимо просторный плащ из какой-то тускло-коричневой ткани, а на его голове была надета высокая шляпа, широким полям которой каким-то образом удавалось скрывать в тени лицо даже в этом льющемся отовсюду сером свете.

Но в этой тени горели два красных уголька, приблизительно там, где должны находиться человеческие глаза.

Человек сжимал в правой руке полуразвернутый свиток, а левой стучал по столу. Пальцы его были непропорциональны и казалось, что у части их суставов недостает, а у другой, наоборот, избыток.

Подняв голову, человек заговорил.

— Девушка. Любопытно. Из тех, кто… страдал. Это было наказание?

Жарвине казалось, что тусклое свечение двух красных угольков проникало сквозь ее одежду и плоть. Она ничего не могла вымолвить, да и сказать ей было нечего.

— Нет, — промолвил колдун, ибо это был он и никто другой. Выронив свиток на стол, где тот тотчас же скрутился в ровную трубочку, он поднялся и приблизился к Жарвине. Одно движение — словно он обрисовал в воздухе ее силуэт — освободило ее от онемения, сковавшего члены. Но у Жарвины хватило ума не пытаться бежать.

Куда?

— Ты знаешь меня?

— Я… — она облизнула пересохшие губы. — Мне кажется, вы — Инас Йорл.

— Наконец-то пришла слава, — криво усмехнулся колдун. — Ты знаешь, почему ты здесь?

— Вы… ну, думаю, вы заманили меня в ловушку. Почему — не знаю, если только причина не в этом свитке.

— Гм-м! Проницательный ребенок! — если бы у колдуна были брови, вероятно, со стороны показалось бы, что он поднял их. И тут же: — Прости меня. Я не должен был говорить «ребенок». По меркам жизни, если и не по годам, ты уже взрослая. Но после первых ста лет такие отеческие замечания легко слетают с языка.

Он вновь занял свое кресло, жестом приглашая Жарвину приблизиться. Та отказалась.

Ибо когда колдун поднялся, чтобы оглядеть ее, оказалось, что он невысок ростом. Плащ позволял предположить, что он крепкого телосложения, полноватый, с брюшком. Но когда он вернулся на свое место, стало так же очевидно, что он худой и стройный, с одним плечом выше другого.

— Ты обратила внимание, — сказал он.

Голос его также изменился, раньше это был баритон, теперь же стал приятным уху тенором.

— Мы с тобой — жертвы обстоятельств. Не я поставил тебе ловушку. Это сделал свиток.

— Мне? Но почему?

— Я выразился неточно. Ловушка была поставлена не тебе лично. Она была поставлена кому-то, для кого означала смерть другого человека. Полагаю, ты способна все понять, хотя, возможно, еще не догадываешься об этом. Так? Попробуй угадай. Положись на свое воображение. К примеру, ты никого не узнала из недавно прибывших в город?

Жарвина почувствовала, как у нее от щек отхлынула кровь. Она стиснула кулаки.

— Господин, вы великий волшебник. Сегодня ночью я узнала одного человека, еще об одной встрече с которым я и не мечтала. Человек, смерти которого я с радостью поспособствую, хотя смерть слишком хороша для него.

— Объяснись!

Инас Йорл поставил локоть на стол и положил подбородок на кулак… только ни его локоть, ни подбородок, не говоря уже о кулаке, не соответствовали в точности этим понятиям.

Жарвина мгновение колебалась. Затем сбросив плащ, она сорвала узел, которым была завязана у шеи шнуровка ее куртки, и стащила куртку вниз, обнажая шрамы, коричневые рубцы на коричневом теле, которые никогда не заживут, и большой жесткий шрам на том месте, где могла бы быть ее правая грудь.

— Зачем пытаться скрыть что-то от колдуна? — горьким тоном спросила она. — Этот человек командовал людьми, которые сделали со мной это, и гораздо худшие вещи со многими другими. Я думала, это были бандиты! Я пришла в Санктуарий, надеясь, что здесь мне удастся что-нибудь разузнать о них — как могли попасть они в Рэнке и покоренные города? Но я и подумать не могла, что они объявятся здесь, как имперская гвардия!

— Они?.. — переспросил Инас Йорл.

— О… нет. Сознаюсь: я готова дать клятву лишь в отношении одного человека.

— Сколько тебе было лет?

— Девять. Шесть взрослых мужчин позабавились со мной прежде, чем избили железными прутьями и бросили умирать.

— Понятно, — взяв свиток, колдун задумчиво постучал по столу его концом. — Теперь ты можешь предположить, что в этом послании? Помни, что оно вынудило меня прийти сюда.

— Вынудило? Но я считала…

— Что я очутился здесь случайно? О, напротив! — прогремел пронзительно-ядовитый горький смех. — Я же сказал, мы оба жертвы. Давным-давно, в молодости, я был чрезвычайно глуп. Я попытался совратить жену человека, более могущественного, чем я. Когда он обнаружил это, мне удалось защититься, но… Ты понимаешь, что такое заклятье?

Жарвина покачала головой.

— Это… действие. Действие в такой же степени, в какой скала — бездействие. У нее нет ничего, кроме осознания того, что она — скала. Червь больше сознает мир, собака или лошадь еще больше, человеческое существо — неизмеримо больше — но не бесконечно. В пожаре, урагане, звездах можно обнаружить процессы, которые, не сознавая своего естества, влияют на окружающий мир. Заклятье — это процесс, созданный актом воли, не имеющий ни цели, ни задачи, кроме тех, что вселяет в него создатель. И на меня мой соперник наложил… Но это неважно. Я начинаю говорить так, словно жалею себя, но я знаю, что судьба обошлась со мной справедливо. Следует ли нам осуждать справедливость? Этот свиток может стать ее орудием. В нем написаны два приговора. Смертных приговора.

Пока колдун говорил, под скрывающим его плащом произошли новые перемены. Голос стал звучным и богатым, руки очень изящными с нормальным количеством суставов. Однако красное свечение не исчезло.

— Если один приговор относится к командору Нижару, — твердо произнесла Жарвина, — то пусть же он скорее будет приведен в исполнение.

— Это можно устроить, — сардонические интонации раскрасили голос колдуна. — За определенную плату.

— Свиток не имел в виду его? Я решила…

— Ты решила, что в нем записана его судьба, и именно поэтому он так поспешил от него избавиться? В какой-то степени это верно. В какой-то… И я сделаю все, чтобы это произошло наверняка. За определенную плату.

— Какую… плату? — помимо воли, голос Жарвины задрожал.

Колдун медленно поднялся с кресла и скинул плащ, тот с легким шелестом упал на пол.

— Нужно ли спрашивать это у человека, одержимого страстью к женщинам? Именно такова была причина моего падения. Я объяснил.

Казалось, сердце Жарвины сковал лед. Во рту мгновенно пересохло.

— О, ну зачем же такие скромности? — мягко заворчал Инас Йорл, беря девушку за руку. — Уверяю, тебе пришлось повидать гораздо худших партнеров.

Действительно, единственным способом оплатить долгие версты от Забытой Рощи до Санктуария было отдавать свое тело: купцам, наемникам, погонщикам, стражникам…

— Скажите мне сначала, — с последней вспышкой самообладания произнесла она, — о чьих смертях говорится в документе?

— Справедливо, — согласился колдун. — Что ж, знай, что один — безымянный человек, которого ложно обвинят в смерти второго. А этот второй — новый губернатор-Принц.

Тут свет погас, и он обнял ее покорное тело.

### 5

Жарвина проснулась поздно, по меньшей мере полчаса спустя после наступления рассвета. Она лежала в своей постели, кроме нее в спальне никого не было. По всему телу девушки разлилась сладостная истома. Инас Йорл сдержал свое обещание. Если и в молодости он был столь же хорош в постели, неудивительно, что жена его соперника предпочла колдуна своему мужу!

Неохотно открыв глаза, Жарвина увидела что-то на грубой подушке. Озадаченная, она вгляделась повнимательнее, протянула руку, потрогала: нечто зеленое, переливающееся, словно обсыпанное порошком…

ЧЕШУЯ.

Она с криком соскочила с кровати, и в это самое время в комнату ворвался Мелилот, багровый от ярости.

— Так вот ты где, противная девчонка! Где ты шлялась всю ночь? Я ждал тебя до тех пор, пока мог удержаться от сна! Я был уверен, что тебя схватила стража и бросила в тюрьму! ЧТО СКАЗАЛ НИЖАРУ?

Обнаженная, растерянная Жарвина долго не могла прийти в себя. Затем ее взгляд упал на что-то знакомое — на деревянном крючке над ее кроватью висела драгоценная сумка с письменными принадлежностями, в точности так, как если бы она сама повесила ее туда.

Схватив сумку, Жарвина открыла потайной кармашек и торжествующе достала полученное от командора золото, утаив серебро, предназначавшееся лично ей.

— Он заплатил это за составление ложного перевода, — сказала девушка.

— Но вы не будете делать его.

— Что? — схватив монеты, Мелилот собрался было попробовать их на зуб, но остановился.

— Как вы смотрите на то, чтобы стать доверенным писцом во дворце губернатора?

— Ты сошла с ума? — у жирного писца выпучились глаза.

— Ни в коей мере.

Не обращая внимания на присутствие хозяина, Жарвина достала из-под кровати ночной горшок и воспользовалась им по назначению, попутно излагая задуманный план.

— Но ведь это означает, что ты прочла свиток, — медленно произнес Мелилот, пытаясь постичь предложение девушки, — он же заколдован! Как тебе это удалось?

— Не мне, а Инасу Йорлу.

У Мелилота отвисла челюсть, краска схлынула с лица.

— Но его дворец охраняется василисками! — наконец воскликнул он. — Тебя обратили бы в камень!

— Все произошло не там, — сказала Жарвина, натягивая шаровары и мысленно радуясь тому, что это получается у нее быстро. Еще долгие годы воспоминание о жутком параличе будет посещать ее. — Чтобы прекратить спор, почему бы вам не принести свиток? Я хочу сказать, почему бы нам не сходить и не взглянуть на него еще раз?

Пару минут спустя они были уже в конторе.

— Надпись совершенно понятна, — медленно произнес Мелилот, дважды прочтя документ. — Высокопарный слог — официальный рэнкен — не могу представить себе, чтобы кто-нибудь здесь или в покоренных городах пользовался им для письма. Но здесь написано именно то, что ты сказала.

Благоговейный трепет заставил затрястись его жирные складки.

— Вы уверены в том, что это тот же самый свиток? Подмена невозможна? — настаивала Жарвина.

— Нет! Всю ночь свиток был в запертом сундуке! Случившееся можно объяснить лишь колдовством!

— Тогда, — удовлетворенно заключила Жарвина, — продолжим.

Каждый день в полдень на территории дворца Принца-губернатора перед Залом Правосудия проходил смотр и смена караула. Эта церемония была открыта для публики — теоретически, для всех желающих, но на самом деле лишь для тех, кто мог позволить себе подкупить стражу у ворот. Поэтому большинство зрителей принадлежало к зажиточным слоям, праздно шатающейся знати или пришедшим на судебные заседания. Многие фигурой, одеждой, поведением походили на Мелилота, который был здесь частым посетителем, когда требовались письменные свидетельские показания.

Поэтому появление его вместе с Жарвиной не привлекло особого внимания. Больше того, прошел слух, что сегодня последний день, когда отборная имперская гвардия проделает церемониальные приемы, после чего пятнадцать человек вернутся в Рэнке. Значительно более густая, чем обычно, толпа поджидала появления губернатора, одной из многих обязанностей которого во время пребывания в городе было присутствие при смене караула.

День стоял теплый, сухой, пыльный. Солнце отбрасывало резкие темные тени. Палатки, шатры, стены словно застыли. То же самое в какой-то мере относилось и к людям, особенно тем, что в доспехах. С опущенными забралами воины выглядели совершенно одинаково.

Строго говоря, сегодня стража с дозорного поста на Прецессионной Улице не должна была менять церберов. Но несколько взяток и резкий приказ Ай-Гофлана — и проблема была решена.

Собрав все самообладание, Жарвина изо всех сил старалась казаться одной из многочисленных зевак, захваченных зрелищем марширующих столичных войск, а не человеком, чья сокровенная жажда отмщения должна была вот-вот осуществиться.

И все же рот ее так и порывался раскрыться в волчьем оскале.

Меняющая стража подошла строем со стороны Губернаторской Аллеи, обменялась приветствиями и паролем с имперскими войсками и построилась посередине площади. Окруженный двумя ординарцами, командор Нижару по форме приветствовал своего сменщика и встал рядом с ним, ожидая осмотра, производимого губернатором. Как только он завершится, имперская гвардия удалится с развернутыми знаменами.

Меньше, чем через десять минут под возгласы одобрения, вызванные четкими строевыми приемами церберов. Принц под руку с Нижару покинули плац. Командор должен был вернуться в столицу, но пять его товарищей оставались, чтобы подготовить по имперским стандартам телохранителей для Принца-губернатора.

То были слухи. Но слухи, как известно, бывает лгут.

Терпеливо и умело, улыбаясь и работая плечами, Мелилот пробрался в первые ряды толпы, и при появлении сановников, когда все остальные кланялись, громко и отчетливо произнес:

— О, командор! Какая удача! Воспользуюсь возможностью вернуть вам свиток, который вы обронили вчера утром!

Нижару из-за жары шел с поднятым забралом и все отчетливо увидели, как его лицо стало пепельно-серым.

— Я… я ничего не знаю ни о каком свитке! — рявкнул он, как только собрался с мыслями.

— Да? О, в таком случае, раз он не ваш, уверен. Принц примет его от меня для того, чтобы выяснить истинного владельца!

Несмотря на тучность, Мелилот при необходимости мог быть очень проворен. Выхватив из-под тоги свиток, он вложил его в жадную руку Жарвины. Мгновение спустя девушка уже стояла, преклонив колено, перед Принцем, смотря в его красивое молодое лицо с несколько отсутствующим взглядом.

— Прочтите, Ваше Высочество! — настойчиво взмолилась Жарвина, буквально заставляя Принца взять свиток.

Принц застыл, едва постиг смысл написанного. Нижару, напротив, развернувшись, окликнул своих людей и бросился бежать.

Нож, который носила в своей сумке Жарвина, служил не только для того, чтобы чинить перья. Достав его уверенным движением, она прицелилась и метнула.

Взвыв, командор во весь рост распластался на земле, обхватив ногу под правым коленом, где его тело было защищено лишь кожей.

Толпа встревоженно загудела, казалось ее вот-вот охватит паника, но прибывшая стража была предупреждена. Откинув забрало, капитан Ай-Гофлан приказал своим людям окружить и арестовать Нижару, а разъяренный Принц принялся объяснять зевакам, в чем дело.

— Это послание от изменника при императорском дворе! Он поручает Нижару подбить одного из своих людей на то, чтобы тот убил меня — как только будет найден человек, на которого можно будет свалить ложное обвинение. В послании говорится, что отправитель заколдовал его, чтобы не дать прочесть написанное случайному человеку — но я читаю его без труда! Это придворный стиль, которому я обучен с детства!

— Мы… э… устроили так, что чары рассеялись, — намекнул Мелилот и поспешно добавил: — Ваше Высочество!

— Как свиток попал к вам в руки?

— Его выронил Нижару, когда инспектировал здание стражи, — это уже был Ай-Гофлан, бойко шагнувший вперед. — Решив, что это дело важное, я посоветовался с господином Мелилотом, которого давно знаю, как преданного и осторожного гражданина.

— Что касается меня… — Мелилот небрежно пожал плечами. — Скажем так, у меня есть определенные связи. Мне не составило труда снять колдовство.

«Это правда», подумала Жарвина, восторгаясь изощренностью лжи.

— Вы получите по заслугам, — объявил Принц. — И он тоже, после надлежащего суда! Покушение на жизнь особы царственной крови — это самое отвратительное преступление, какое только можно вообразить! Просто чудо, что командор обронил свиток. Несомненно, боги на моей стороне! — он снова повысил голос.

— Сегодня вечером состоятся жертвоприношения и благодарственные молебны! Божественное провидение помешало осуществиться замыслу гнусного убийцы!

Жарвина подумала: «Если все боги не лучше Мелилота, я довольна тем, что неверующая. Но я с нетерпением жду, когда же увижу, как поджаривают Нижару».

### 6

— Учитывая то, что ты должна чувствовать, Жарвина, — произнес мягкий голос рядом с ней, — я поздравляю тебя с тем, как ты скрываешь свои чувства.

— Это нетрудно, — горько ответила девушка.

Толпа вокруг них рассеивалась, расходясь от лобного места, где согласно строгим правилам, изменник Нижару заплатил за свои многочисленные преступления тем, что был сначала публично выпорот, потом повешен и, наконец, сожжен.

Жарвина изумленно вздрогнула. Обратившийся к ней человек был ей совершенно незнаком: высокий, сутулый, с длинными пучками седых волос, держащий в руке корзину, с которой ходят на рынок…

На месте глаз — красное свечение.

— Инас Йорл? — прошептала девушка.

— Он самый, — сухой смешок. — Я смело могу утверждать это… Ты удовлетворена?

— Я… думаю, нет, — повернувшись, Жарвина последовала за толпой. — Хотя должна бы! Я выпросила привилегию написать смертный приговор собственной рукой, я думала, что упомяну о своих родителях, друзьях, односельчанах, которых Нижару зверски убил или обратил в рабство, на мой официальный рэнкен недостаточно хорош, поэтому мне пришлось довольствоваться переписыванием составленного Мелилотом наброска! — Жарвина вскинула голову. — И я надеялась дать показания в открытом суде, увидеть, как меняются лица людей, узнающих, какой гнусный злодей прибыл сюда в облике императорского военачальника… Мне сказали, что достаточно свидетельств Ай-Гофлана, Мелилота и Принца.

— Говорить после Принцев — опасная привычка, — заметил колдун. — Но так или иначе, до тебя, по-видимому, дошло, что месть никогда не оправдывает возлагаемые на нее надежды. Возьмем случай со мной. Тот, кто заколдовал меня, был настолько полон решимости уничтожить меня своей местью, что наложил на одно заклятье больше, чем мог справиться. Каждому он был вынужден уступить определенную частицу своей воли, ибо, как я говорил тебе, сами по себе заклятья не обладают ни целью, ни задачей. Поэтому этот человек полностью лишил себя рассудка и до самой смерти лепетал и плакал, как младенец.

— К чему вы рассказываете мне все это? — воскликнула Жарвина. — Я лишь хочу продлить удовольствие от его смерти, хотя оно и оказалось не столь богатыми памятным, как я мечтала.

— Затем, — сказал колдун, беря девушку за пальцы, и его прикосновение пробудило во всем ее теле сладостную дрожь, — что ты заплатила справедливую и честную цену за проделанную мной работу. Я не забуду тебя. Пусть снаружи ты заклеймена шрамами, внутри ты прекрасна.

— Я? — искренне изумилась Жарвина. — С таким же успехом можно назвать прекрасной жабу или лужу грязи.

— Как тебе угодно, — пожал плечами Инас Йорл. Это движение явственно показало, что он уже не совсем тот, кем был до этого. — В любом случае, существует другая причина.

— Что?

— Ты ведь читала написанное в свитке, а до этого я говорил тебе об этом. Тем не менее, ты ведешь себя так, словно забыла кое-что.

Мгновение Жарвина не могла понять, к чему клонит колдун. Затем ее рука взметнулась к открытому рту.

— Две смерти, — прошептала она.

— Да, действительно. И едва ли мне нужно говорить тебе, к кому обратился изменник во дворце, чтобы наложить заклятье, достаточно могущественное для того, чтобы помимо моей воли вовлечь меня в это дело. Мне удалось сделать так, чтобы документ смогли прочесть. Но я не могу преодолеть последствия разрушительной работы собрата.

— Чья смерть? Моя?

— Разумнее всего сделать опасность минимальной, например, нанявшись на морское судно. Многие капитаны-купцы будут рады заполучить опытного писаря, а после твоего обучения у Мелилота ты готова к такой работе. Больше того, твой нынешний хозяин очень ревнив. Ты вдвое моложе его, а он уже смотрит на тебя, как на соперника.

— Он хорошо скрывает свои чувства, — пробормотала Жарвина, — но порой проскальзывает что-то такое, что заставляет меня верить вам.

— Возможно, он еще любезнее начнет относиться к тебе, если ты станешь для него чем-то вроде заморского агента. Уверен, ты можешь договориться поставлять ему — за разумную плату, конечно, — коммерчески ценные сведения. Едва ли Мелилот откажется натянуть новую тетиву на свой лук — например, торговлю пряностями.

Макакой-то миг Жарвина, казалось, оживилась от этих слов. Но потом снова погрузилась в мрачную печаль.

— Зачем мне обогащать себя, не говоря уже о нем? Сколько себя помню, у меня была цель жизни. Теперь ее нет — она взлетела на небо вместе с пеплом Нижару!

— Для того, чтобы заказать заклятье, человек должен быть очень богатым.

— На что мне волшебство? — презрительно сказала Жарвина.

Мгновение спустя ей показалось, что огонь разлился по всему ее телу, обжигая каждый обезображивающий ее рубец, каждый шрам, ожог, царапину. Только теперь Жарвина припомнила, что в какой-то момент той неповторимой ночи, когда колдун лежал рядом с ней, он предпринял попытку прочесть по карте ее кожи всю бурную историю жизни девушки.

Она также вспомнила, что решила тогда, будто бы это было сделано в каких-то личных целях колдуна. Не могла ли она ошибиться? Возможно, на самом деле все проще — может, Инас Йорл просто посочувствовал той, кого жизнь тоже покрыла шрамами, хотя и несколько иначе?

— Возможно, ты захочешь, — спокойно продолжал колдун, — очистить от прошлого свое тело, так же, как, мне кажется, ты начинаешь очищать свой разум.

— Даже?.. — она смогла закончить вопрос лишь тем, что подняла руку к правой стороне груди.

— Со временем. Ты молода. Нет ничего невозможного. Это даже более чем вероятно. Мы уже говорили на эту тему. Итак, действуй!

Они почти достигли ворот, толпа сгущалась, толкаясь, люди брались руками за пояса с деньгами и карманы, ибо это было идеальное время для воровства.

— Я так понимаю, вы бы не заговорили со мною об этом, если бы у вас на примете не было нового хозяина для меня? — наконец сказала Жарвина.

— Ты очень проницательна.

— И если бы в этом не было какой-то выгоды для вас?

Инас Йорл вздохнул.

— Во всем есть смысл. В противном случае заклятая были бы невозможны.

— А какой смысл был в том, что Нижару обронил свиток?

— Обронил?..

— О! Ну как же я не подумала об этом?

— Со временем, уверен, ты догадалась бы обо всем. Но ты появилась в Санктуарии недавно, и едва ли могла знать, что в молодости Ай-Гофлан считался одним из самых ловких карманников города. Как ты думаешь, каким еще образом он смог бы ухитриться купить себе место капитана стражи? Можно ли по его речи сделать вывод, что он происходит из состоятельной семьи?

Они вошли в ворота, толпа стиснула их. Плотно прижимая к телу сумку с письменными принадлежностями, другой схватив серебряную заколку, которой был заколот обмотанный вокруг тела плащ, Жарвина думала и думала.

И пришла к решению.

Даже если ее главная цель в жизни осуществилась, нет причин не найти другую, возможно, более честолюбивую. В таком случае есть все основания попытаться продлить жизнь, покинув Санктуарий.

Хотя…

Она тревожно оглянулась, ища колдуна, и решила, что они с ним потерялись в толчее, но тут же с облегчением схватила его за руку.

— Поможет ли расстояние? Я хочу сказать, если рок висит надо мной, смогу ли я избежать его?

— О, он висит не над тобой. Просто в заклятье сказано о двух смертях, а произошла только одна. Каждый год, каждый день в городе такой величины умирают десятки и сотни людей. Весьма вероятно, действие заклятья ограничено местностью, во время грозы молния бьет в землю прямо под тучей, а не на сотни лиг от нее. Вполне вероятно, что вторая смерть постигнет кого-либо также виновного в разорении Забытой Рощи. Ведь вместе с Нижару были воины, не так ли?

— Да, это были воины, которых я долгое время считала простыми бандитами!.. О, в какой упадок пришла эта страна! Вы совершенно правы! Я уеду отсюда как можно дальше, независимо от того, поможет ли мне это перехитрить смерть!

Схватив колдуна за руку, Жарвина стиснула ее и наклонилась к нему.

— Назовите корабль, который я должна найти?

В день отплытия корабля Инасу Йорлу было небезопасно появляться на улице, порой происходящие в нем перемены превращали его в такое, что никто, даже самые терпимые не могли признать его за человеческое существо. Поэтому колдун был вынужден наблюдать за отплытием с помощью магического зеркала, полный решимости убедиться в том, что его замысел удался.

Все прошло как нельзя лучше. Инас Йорл следил за кораблем с Жарвиной, стоявшей на носу, до тех пор, пока он не скрылся в морской дымке, а затем откинулся в то, что в настоящий момент не могло называться креслом в том смысле, в каком его понимает большинство людей.

— И поскольку рядом больше не будет тебя, чтобы притягивать заклятье, — пробормотал он вслух, — возможно, удача, повернется так, что второй смертный приговор падет на безумно усталого — жертву сотни безумных заклятий — несчастного, жалкого Инаса Йорла.

И все же какая-то надежда светилась, подобно красным впадинам, что были у колдуна вместо глаз, пониманием того, что, по крайней мере, один человек на свете думает о нем лучше, чем он думает о себе сам. Наконец хрипло рассмеявшись, он закрыл магическое зеркало и покорно стал дожидаться очередного неотвратимого превращения, лишь отчасти утешаясь тем, что до сих пор ни разу не принимал одного и того же облика дважды.

## Лин ЭББИ. ЛИК ХАОСА

Карты были разложены рубашками вверх широким полукругом на покрытом черным бархатом столе, который Иллира использовала для гадания. Закрыв глаза, девушка наугад ткнула указательным пальцем в одну, перевернула ее. Лик Хаоса — отражение в разбитом зеркале мужчины и женщины. Сейчас Иллира гадала на себя — попытка преодолеть атмосферу тягостного ожидания, нависшую над убогим сооружением из тряпья и дерева, которую девушка и Даброу, базарный кузнец, именовали домом.

Гадание лишь усилило озабоченность.

Подойдя к другому столику, Иллира наложила себе на Баки толстый слой краски для век. Никто не придет слушать предсказание своей судьбы к молодой хорошенькой девушке — С'данзо, и ни один незнакомец не войдет в эту хибару по какой-нибудь другой причине. Краска и традиционный мешкообразный наряд С'данзо в тусклом полумраке комнаты скрывали возраст Лопушки, по если вдруг какой-нибудь любвеобильный воин или купец приближались слишком близко, в нескольких футах за занавеской всегда был Даброу. Один лишь вид мускулистого покрытого потом гиганта с тяжелым молотом в руках быстро клал конец любому недоразумению.

— Конфеты! Сладости! Как всегда, лучшие на базаре. Как всегда, лучшие во всем Санктуарии!

Голос Хакона, торговца сладостями, донесся из-за завещанного тряпкой дверного проема. Иллира быстро завершила туалет. Темная масса волнистых волос была скреплена заколкой и покрыта пурпурным шелковым платком, броско контрастирующим с юбками, шалью и блузкой, надетыми на девушке. Засунув руки глубоко под юбки, Иллира достала кошелек и вынула из него медную монетку.

Было еще слишком рано, чтобы она осмелилась выйти из дома. Всем на базаре было известно, что она еще почти девочка, а в этот ранний час горожан здесь пока не было.

— Хакон! Сюда! — позвала Иллира из-под навеса, где Даброу хранил свой инструмент. — Две… нет, три пожалуйста.

Торговец положил три тягучие карамельки в протянутую раковину и с улыбкой взял монетку. Через час за подобную покупку Хакон попросит еще пять таких же монет, но для своих на базаре всегда выбирали лучшее и делали скидку.

Иллира съела одну конфетку, а две других предложила Даброу. Ей хотелось поцеловать его, но кузнец чурался прилюдного проявления чувств, предпочитая уединение для того, что происходит между мужчиной и женщиной. Улыбнувшись, он молча принял конфеты. Гигант говорил редко, слова давались ему с трудом. Он чинил изделия из металла для всего базара, попутно совершенствуя многие вещи. Кузнец взял Иллиру под свое покровительство, когда та была еще ребенком-сиротой, слоняющимся между торговыми рядами, так как ее собственный народ отвернулся от нее из-за непоправимого преступления — кровосмешения. Теперь ясноглазая, бойкая на язычок, Иллира говорила за Даброу, когда тому требовалось что-то сказать, а он, в свою очередь, продолжал заботиться о ней.

Покончив с конфетами, Даброу вернулся к горну и достал оттуда раскаленный бочарный обруч. С интересом Иллира смотрела, как он выполнял заказ Джофана-виноторговца, положив обруч на наковальню, чтобы опять превратить его в правильный круг. Молот опустился вниз, но вместо чистого звонкого звука удара металла о металл раздался гулкий стук. Плечо наковальни упало на землю.

Даже Хакон в немом изумлении раскрыл глаза. Наковальня Даброу была на базаре с… со времени деда Даброу — это уж точно, а может и дольше, этого никто не мог вспомнить. Лицо кузнеца потемнело до цвета остывшего железа. Иллира взяла Даброу за руки.

— Мы починим ее. Сегодня же днем мы отнесем ее в оружейную мастерскую. Я одолжу у Лунного Цветка тележку и ослика…

— Нет! — одним измученным словом взорвался кузнец, стряхивая с себя руки девушки, и уставился на обломки наковальни, с помощью которой он добывал хлеб насущный.

— Сломавшуюся вот так наковальню починить нельзя, — тихо пояснил Хакон. — Шов обязательно получится непрочным.

— Тогда мы достанем новую, — ответила Иллира, видя перед собой осунувшееся лицо Даброу и вспоминая, что ни у кого на базаре нет наковальни на продажу.

— В Санктуарии не появилось ни одной новой наковальни с тех пор, как Рэнке перекрыла морскую торговлю с Илсигом. Потребуется четыре верблюда и целый год для того, чтобы доставить сюда отлитую в горах наковальню — при условии наличия золота.

Одна слезинка прочертила дорожку по макияжу девушки. По меркам базара Иллира и Даброу были неплохо обеспечены. У них хватало медяков на конфеты Хакона и свежую рыбу трижды в день, но золота было слишком мало, чтобы можно было рассчитывать убедить караванщиков доставить наковальню из далекого Рэнке.

— Мы должны добыть наковальню! — воскликнула девушка, обращаясь к невнемлющим богам, так как Даброу и Хакону не нужно было объяснять это.

Закидав землей огонь, Даброу пошел прочь из маленькой кузницы.

— Посмотри за ним, Хакон, — ради меня. Я никогда раньше не видела его таким.

— Я посмотрю за ним, но когда вечером он вернется домой, это уже будет твоя забота.

Первые покупатели уже появились на окраине базара, Иллире пришла пора прятаться в своей комнате. Никогда еще за пять лет занятия ремеслом С'данзо на базаре у нее не было и дня, когда бы в потоке клиентов не чувствовалось присутствие Даброу. Он контролировал то, как они входили и выходили. Без него Иллира не будет знать, кто ждет ее, и как отказать клиенту, у которого есть вопросы, но нет денег. Полная невеселых мыслей, девушка ждала в душной темной лачуге.

Лунный Цветок. Надо будет пойти к Лунному Цветку, не ради сломанной тележки старухи, а посоветоваться. Старуха никогда не издевалась над Иллирой, как это делали другие С'данзо. Но Лунный Цветок не разбирается в том, как починить наковальню, да и что сможете она добавить к знамению, так ясно переданному картами? К тому же, с утра к Лунному Цветку приходят самые богатые клиенты, чтобы уловить ее лучшие «флюиды». Старухе не понравится то, что бедная родственница отнимает у ее клиентов драгоценное время.

И клиентов еще нет. Возможно, погода испортилась. А может увидев пустую кузницу, они решили, что внутреннее помещение тоже пусто. Иллира не смела выглянуть наружу, чтобы узнать все самой.

Она тасовала и сдавала гадальные карты, немного успокаиваясь от вида их потертых рубашек. Взяв нижнюю карту, Иллира открыла ее, положив на черный бархат.

— ПЯТЕРКА КОРАБЛЕЙ, — прошептала она.

На карте были изображены пять стилизованных кораблей, с каждого из которых была опущена в воду сеть. В карте был заключен ответ на ее вопрос. Дар Иллиры должен помочь ей найти его — если она сможет привести в порядок мысли в голове.

— Иллира-ясновидящая?

Задумчивые размышления Иллиры были прерваны появлением первой клиентки еще до того, как девушка смогла сосредоточиться на карте. У этой женщины возникли сложности с ее многочисленными любовниками, но предсказание судьбы было в неподходящий момент сорвано появлением нового клиента. Прочтение его судьбы было прервано приходом коптильщика рыбы, ищущего Даброу. День обещал быть таким, каким предвещал его Лик Хаоса.

А те немногие гадания, которым ничего не помешало, отразили скорее собственное отчаяние Иллиры, а не сомнения ее клиентов. Даброу не возвращался, и девушка вздрагивала при каждом звуке за пологом лачуги. Клиенты чувствовали смятение Гадалки и оставались недовольными ее действиями. Некоторые отказывались платить. Зрелая, более опытная С'данзо знала бы, как справиться с этими трудностями, но измученная Иллира могла лишь бежать от них. Она повесила через вход истертую веревку, чтобы отвратить всякого, жаждущего услышать ее совет.

— Госпожа Иллира?

С улицы донесся незнакомый женский голос, не смущенные веревкой.

— Сегодня я никого не принимаю. Приходите завтра.

— Я не могу ждать до завтра.

«Все они так говорят», подумала Иллира. Каждый уверен, что именно он является самым важным моим посетителем, а его вопрос — наиболее сложным. Но все они похожи друг на друга. Пусть эта женщина придет в другой раз.

Было слышно, как незнакомка колебалась, стоя за веревкой. Иллира слышала шелест ткани — похоже, шелковой — женщина наконец пошла прочь. Звук заставил С'данзо встрепенуться. Шелковые юбки означают богатство. Словно молния пронеслась мысль — нельзя допустить, чтобы эта клиентка обратилась в другое место.

— Если вы не можете ждать, я приму вас сейчас, — крикнула она.

— Правда?

Отвязав веревку, Иллира подняла полог, приглашая женщину войти. Та была закутана в простую бесформенную шаль, лицо было скрыто под вуалью. Незнакомка, несомненно, была не из тех, кто часто обращается к базарной С'данзо.

Усадив клиентку за покрытый бархатом стол, Иллира привязала веревку на место.

Состоятельная женщина, желающая остаться неузнанной. И пусть шаль простая, но она все равно слишком хороша для бедной женщины, за которую пытается выдать себя незнакомка. Под шалью на ней шелка, и пахнет она розами, хотя и постаралась приглушить этот запах. Вне всякого сомнения, в кошельке у нее золото, а не серебро и медь.

— Вероятно, вам будет уютнее, если вы снимете шаль. Здесь довольно тепло, — сказала Иллира, изучив женщину.

— Я бы предпочла не делать этого.

«Тяжелый случай», подумала Иллира.

Появившаяся из-под шали рука женщины бросила на бархат три старинные золотые монеты царства Илсиг. Рука была белой, холеной и молодой. Теперь, когда Рэнканская Империя захватила Санктуарий, монеты Илсига встречались редко. Женщина с ее проблемами явилась желанным отвлечением от собственных мыслей Иллиры.

— Итак, как вас зовут?

— Я бы предпочла не говорить этого.

— Для того, чтобы помочь вам, я должна иметь о вас определенные сведения, — сказала Иллира, сгребая монеты в изношенный кусок шелка, стараясь при этом не дотрагиваться до золота пальцами.

— Моя слу… Говорят, что из всех С'данзо только вы можете заглянуть в близкое будущее. Я должна узнать, что произойдет со мной завтра вечером.

Этот вопрос не пробудил любопытства Иллиры, он не обещал ничего таинственного, но девушка взяла колоду карт.

— Они вам знакомы? — спросила она женщину.

— Отчасти.

— Тогда разложите колоду на три стопки и выберите по карте из каждой — это покажет мне ваше будущее.

— На завтрашний вечер?

— Разумеется. Ответ зависит от желания клиента. Берите карты.

Женщина в вуали с опаской взяла карты. У нее так сильно тряслись руки, что вместо трех стопок получились три неровные кучки. Она, судя по всему, не хотела снова прикасаться к картам, поэтому предпочла просто перевернуть три верхних, не перекладывая их.

ОГНЕННОЕ КОПЬЕ.

АРКА.

ПЯТЕРКА КОРАБЛЕЙ, перевернутая.

Иллира в ужасе отдернула руку от черного бархата. Пятерка Кораблей — только что она держала в своих руках ту же самую карту. Девушка не помнила, положила ли она ее назад в колоду. Со странным предчувствием, что она прочтет на картах собственную судьбу, Иллира открыла свой разум, пытаясь найти ответ. И тотчас же закрыла его.

Рушащиеся камни, проклятья, убийства, путешествия без возвращения. Ни одна карта сама по себе не внушала тревогу, но вместе они создавали картину злобы и смерти, обыкновенно скрытую от людей. С'данзо никогда не предсказывают смерть, когда видят ее, и хотя Иллира была лишь полукровкой, и собственный народ отвернулся от нее, она придерживалась их правил и чтила обычаи.

— Вам лучше всего оставаться дома, особенно завтра вечером. Держитесь подальше от стен с непрочной кладкой. Безопасность заключается в вас самой. Не ищите других советов — особенно от жрецов в храмах.

Самообладание ее посетительницы рухнуло. Женщина судорожно вздохнула, всхлипнула и затряслась от нескрываемого ужаса. Не успела Иллира найти слова, способные утешить ее, как закутанная в черное женщина выскочила прочь, оборвав веревку.

— Вернитесь! — окликнула Иллира.

Посетительница, не успевшая выйти из-под навеса, обернулась. Ее шаль сползла вниз, открыв светлокожую блондинку, молодую и утонченно-красивую. Жертва отвергнутого возлюбленного? Или ревнивая жена?

— Если вы уже знали свою судьбу, вам нужно было задать другой вопрос — можно ли уйти от нее? — мягко начала Иллира, увлекая женщину назад в наполненную благовониями комнату.

— Я думала, что может быть, вы увидели бы ее по-иному… Но Молин Факельщик поступит так, как хочет он. Даже вы это поняли.

Молин Факельщик. Иллира знала это имя. Это был жрец, зодчий из окружения приехавшего из Рэнке Принца. У девушки был друг, пользующийся изредка ее услугами. Может, эта женщина идеал Каппена Варры? И менестрель в конце концов переступил через себя?

— Почему рэнканец поступит с вами так, как ему угодно? — осторожно спросила Иллира.

— Они решили воздвигнуть храм в честь своих богов.

— Но вы же не богиня, и даже не рэнканка. Эти вещи не должны вас касаться.

Иллира говорила беззаботным тоном, но из карт она поняла, что жрецам была нужна эта женщина как часть какого-то ритуала — ее личность их не интересовала.

— Мой отец богат — это гордый и могущественный человек, из тех жителей Санктуария, которые так и не признали падение королевства Илсиг и никогда не примут власть Империи. Молин выбрал среди этих людей моего отца. Он потребовал под возведение храма наши земли. Когда мы отказались, он запретил беднякам торговать с нами. Но мой отец не сдался. Он верит, что боги Илсига сильнее, но Молин не признает поражения, он поклялся отомстить.

— Возможно, вашей семье придется покинуть Санктуарий, чтобы избежать гнева этого чужеземного жреца, а ваш дом будет разрушен ради того, чтобы на его месте возвели храм. И хотя, наверное, вы не видели ничего кроме города, мир велик, и это лишь малая частица его.

Иллира говорила с большим убеждением, чем верила сама. Со времени смерти своей матери она лишь считанное число раз покидала базар, и за всю жизнь ни разу не выезжала из города. Эти слова были частью обычных заговоров С'данзо, которым ее научила Лунный Цветок.

— Мой отец и другие должны уйти, но я останусь. Я являюсь частью мести Молина Факельщика. Рэнканец предложил нам уплатить за меня калым, хотя он уже женат. Отец отказался от подобной «чести». Люди Молина избили его до бессознательного состояния и вытащили меня из дома.

Когда в ту же ночь Молин вошел ко мне, я ударила его и теперь некоторое время ему не захочется никаких женщин. Но мой отец не может поверить, что я сохранила свою честь. А Молин пообещал, что если я не уступлю ему, я не достанусь никакому другому мужчине.

— Это обычные слова осмеянного мужчины, — мягко добавила Иллира.

— Нет. Это проклятье. Мне это доподлинно известно. Их боги достаточно сильны для того, чтобы ответить на вызов.

Вчера ночью в нашем имении появились два цербера и предложили отцу новые условия. Справедливая плата за землю, безопасная дорога до Илсига — но я должна остаться. Завтра вечером закладка первого камня храма будет отмечена смертью девственницы. Мне уготовано лежать под этим камнем.

Хотя Иллира была не очень опытной прорицательницей, этот рассказ связал воедино отдельные жуткие картины. Лишь боги смогут спасти эту женщину от судьбы, уготованной ей Молином Факельщиком. Не было тайной, что Империя жаждала покорить богов Илсига, как она покорила до этого земли. Если рэнканский жрец наложил проклятье на непорочную девственницу, Иллира мало что могла сделать.

Женщина продолжала всхлипывать. Она не могла стать постоянной клиенткой Иллиры, у нее не было будущего, и все же девушка испытывала к ней жалость. Открыв шкафчик, она высыпала пакетик белого порошка в небольшой флакон, наполненный жидкостью.

— Сегодня вечером, перед тем, как ложиться спать, примите это со стаканом вина.

Женщина крепко впилась во флакон, и страх в ее глазах немного угас.

— Я вам должна еще что-нибудь? — спросила она.

— Нет, это самое малое, что я могу сделать для вас.

Порошка цилатина хватит на то, чтобы женщина проспала три дня. Может, Молин Факельщик не сможет использовать спящую девственницу, а женщина не проснется, чтобы узнать об этом.

— Я могу предложить вам много золота. Я могу взять вас в Илсиг.

Иллира покачала головой.

— Я хочу только одного — но этого вы не можете дать мне, — прошептала она, поражаясь внезапной импульсивности своих слов. — Все золото Санктуария не поможет достать Даброу новую наковальню.

— Я не знаю, кто такой Даброу, но на конюшне у отца есть наковальня. Ее не повезут в Илсиг. Она станет вашей, если я останусь жива, я попрошу отца отдать ее.

Импульсивный порыв уступил место расчету. Появилась веская причина успокоить страхи женщины.

— Щедрое предложение, — ответила девушка. — В таком случае, мы встретимся с вами через три дня в доме вашего отца — если вы скажете мне, где он находится.

«А если ты мне это скажешь, — добавила она мысленно, — не будет иметь значения, останешься ли ты жива или нет».

— Имение называется «Край земли», оно расположено за храмом Ильса.

— Кого мне спросить?

— Мариллу.

Какое-то время они стояли, глядя друг на друга, затем блондинка двинулась по заполнившемуся к полудню базару. Иллира рассеянно завязала веревку поперек входа в лачугу.

Сколько лет — по меньшей мере пять — она отвечала на банальные вопросы горожан, которые сами не могли разглядеть своего будущего. За все это время она ни разу не увидела впереди смерть и не прочла в картах свою судьбу. Вообще на памяти общины С'данзо на базаре не было того, чтобы кто-нибудь из них бросал вызов судьбе, определенной богами.

Мне нет никакого дела до богов. Я не замечаю их, они не замечают меня. Мой дар в том, что я С'данзо. Мы живем за счет судьбы. И не трогаем деяния богов.

Но Иллира не могла убедить себя. Ее не покидала мысль, что она, заплутавшись, покинула пределы своего народа и его способностей. Девушка зажгла благовония забвения и стала глубоко вдыхать их, но ее мысли не покидали воспоминания звука ломающейся наковальни Даброу и вида трех карт. Ближе к вечеру Иллира вновь убедила себя обратиться за советом к Лунному Цветку.

Трое детей жирной С'данзо с криками катались в пыли, а ее черноглазый муж сидел в тени, закрыв руками глаза и уши. Момент для того, чтобы просить совет старухи, был неподходящим. Толпы народа покидали базар, и Иллира могла спокойно бродить между торговыми рядами, ища Даброу.

— Иллира!

Девушка хотела услышать голос Даброу, но этот тоже оказался знакомым. Она вгляделась в толпу людей, окружавшую виноторговца.

— Каппен Варра?

— Он самый, — ответил один из них, приветливо улыбаясь. — Сегодня твоя дверь перегорожена веревкой, и Даброу не суетился возле горна — иначе я заглянул бы к вам.

— У тебя какой-то вопрос?

— Нет, лучшей жизни нельзя и пожелать. У меня для тебя есть песня.

— Сегодняшний день не располагает к песням. Ты не видел Даброу?

— Нет. Я пришел сюда, чтобы купить вина для приятного ужина, который состоится завтра вечером. Благодаря тебе я знаю, где в Санктуарии до сих пор можно достать хорошее вино.

— Новая любовь?

— Она самая. С каждым днем она распускается все больше и больше. Завтра хозяин дома, жрец, будет занят на торжественной церемонии. Дома будет тихо.

— Дом Молина Факельщика. Хорошо быть в милости у покорителей Илсига.

— Я осторожен. И Молин тоже. Это качество, похоже, утрачено коренными жителями Санктуария — разумеется, исключая С'данзо. Мне очень хорошо в этом даме.

Торговец протянул Варре две свежевымытые бутыли с вином, и, быстро попрощавшись, тот ушел. Торговец видел сегодня Даброу. Он рассказал, что кузнец посещал всех виноторговцев базара и многие таверны за его пределами. Подобные рассказы ждали девушку и в других местах. Иллира вернулась в дом-кузницу уже в сгущающихся сумерках и тумане.

Десять свечей и печь на нефти не могли разогнать темной пустоты комнаты. Плотно закутавшись в шаль, Иллира попробовала вздремнуть до прихода Даброу. Она отгоняла саму мысль о том, что кузнец может не вернуться.

— Ты ждала меня.

При звуках голоса Иллира подскочила. Лишь две свечи оставались зажженными, она понятия не имела, сколько времени проспала, но в комнате двигались тени, а за неотвязанной веревкой стоял мужчина, высокий, как Даброу, но необыкновенно худой.

— Кто вы? Что вам нужно? — Иллира вжалась в спинку кресла.

— Раз ты не узнаешь меня, скажу, что я искал тебя.

Мужчина сделал движение. Свечи и печь зажглись вновь, и Иллира увидела перед собой лицо волшебника Литанде, с голубой звездой во лбу.

— Я ничем не могла задеть вас, — сказала девушка, медленно поднимаясь с кресла.

— А я и не говорил этого. Мне показалось, ты искала меня. Многие из нас сегодня слышали твой зов.

Он протянул три карты, которые перевернула Марилла, и Лик Хаоса.

— Я… я не знала, что мои проблемы могут помешать вам.

— Я размышлял о легенде, связанной с Пятеркой Кораблей, — тебе было достаточно просто затронуть меня. Я решил самолично разузнать все, имеющее отношение к твоему делу.

Вначале эта девушка Марилла обратилась к собственным богам. Они направили ее к тебе, так как для них предпринимать действия, чтобы изменить ее судьбу, значило навлечь гнев Сабеллии и Саванкалы. Ваши судьбы связаны друг с другом. Ты не разрешишь собственных затруднений, если не справишься с проблемами Мариллы.

— Это уже мертвая женщина, Литанде. Если боги Илсига захотят помочь ей, им понадобится вся их сила — а если этого не хватит, то уж я и подавно ничего не смогу сделать.

— Ты заняла не слишком мудрую позицию, Иллира, — улыбнулся волшебник.

— Именно это я видела. С'данзо не берутся изменить предназначенное богами.

— А ты, Иллира, не С'данзо.

Девушка вцепилась в спинку кресла, разгневанная этим напоминанием, но неспособная опровергнуть его.

— Боги переложили на тебя эту ответственность.

— Я не знаю, как изменить судьбу Мариллы, — просто ответила Иллира. — Я понимаю так, что боги должны изменить свое решение.

Литанде рассмеялся.

— Возможно, сделать ничего нельзя, дитя мое. Возможно для освещения храма, который собирается возвести Молин Факельщик, потребуются две жертвы. Но тебе лучше надеяться на то, что судьбу Мариллы можно изменить.

Его смех вызвал холодный сквозняк, свечи замерцали, и волшебник исчез. Иллира молча уставилась на нетронутую веревку.

Пусть Литанде и прочие помогают этой женщине, раз это так важно. Мне нужна только наковальня, и я получу ее независимо от ее судьбы.

Комната наполнилась холодным воздухом. Воображение Иллиры уже начало рисовать ей последствия пробуждения ярости любого из могущественных божеств Санктуария. Девушка отправилась искать Даброу в окутанном туманом базаре.

Его клубы скрывали знакомые ряды и лачуги, ясно видимые днем. Кое-где через щели в дверях виднелись огоньки, но здешний народ рано ложился спать, предоставляя Иллире возможность осматривать сырую ночь в одиночку.

Пройдя к главному входу, девушка увидела дрожащий факел в руке бегущего человека. Сдавленно вскрикнув, человек с факелом упал. Иллира услышала легкие шаги другого, убегающего в туман. Осторожно с опаской Иллира подкралась к упавшему человеку.

Это был не Даброу, а какой-то невысокий мужчина в синей маске ястреба. Сбоку в его шее торчал кинжал. Иллира не испытала жалости по поводу смерти одного из прихвостней Джабала, а лишь облегчение от того, что это не Даброу. Джабал был хуже всех рэнканцев. Возможно, преступления человека в маске в конце концов настигли его самого. Но вероятнее всего, кто-то решил отомстить редко появляющемуся теперь на людях бывшему гладиатору. Каждый человек, связанный с Джабалом, имел больше врагов, чем друзей.

Словно в ответ на ее мысли из тумана появилась новая группа людей. Иллира спряталась среди ящиков и коробок, а пять человек без масок тем временем осматривали мертвеца. Затем, не говоря ни слова, один из них отбросил факел и набросился на еще теплый труп, снова и снова вонзая в него нож. Утолив жажду мести, он отошел: настал черед остальных.

Окровавленный голубой дьявол лежал на расстоянии вытянутой руки от Иллиры. Девушка затаила дыхание и застыла, не отрывая взгляда от обезображенного тела. Наконец она, шатаясь, побрела от этого места, безучастная ко всему, кроме своего неописуемого потрясения. Произошедшее зверство, казалось, явилось бессмысленным заключением отмеченного Ликом Хаоса дня — дня, перевернувшего все ее существование.

Иллира прислонилась к поддерживающему навес столбу, борясь с тошнотой, ведь конфета Хакона была единственной пищей, которую она съела за целый день. Спазмы пустого желудка не принесли облегчения.

— Лира!

Позади нее прогремел знакомый голос, и рука, покровительственно охватившая ее плечо, сняла оцепенение. Стиснув кулаки, Иллира прижалась к Даброу, пряча судорожные всхлипывания в его кожаной куртке. От кузнеца пахло перегаром и соленым туманом. Девушка всеми фибрами души впитывала эти запахи.

— Лира, что ты здесь делаешь? — он помолчал, но она не ответила. — Ты уже начала думать, что я не вернусь к тебе?

Он крепко прижал ее к себе, покачивая из стороны в сторону. Из уст девушки судорожными всхлипами слетел рассказ о смерти человека в маске ястреба. Даброу потребовалось лишь мгновение, чтобы понять, что его возлюбленная в его отсутствие слишком много страдала и пожалеть о том, что он напился и отправился искать работу за пределами базара. Нежно подняв девушку, он перенес ее в дом, при этом что-то тихо бормоча себе под нос.


Даже заботливые руки Даброу не могли защитить Иллиру от кошмарных сновидений, охвативших ее сразу же после того, как они вернулись домой. Кузнец, стряхнув с себя опьянение, присматривал за девушкой, беспокойно катающейся по кровати. Каждый раз, как только он решал, что Иллира спокойно заснула, кошмары начинались вновь. Девушка пробуждалась в поту, не в силах от страха понять, что с ней происходит. Когда Даброу просил описать эти сны, она отказывалась. Кузнец начал подозревать, что в его отсутствие произошло нечто худшее, чем убийство, хотя в доме не было следов борьбы и насильственного вторжения.

Иллира все же пыталась при каждом пробуждении высказать кузнецу свои страхи, но смесь видений и чувств не находила воплощения в словах. В ее мыслях каждое новое переживание кошмара приближало ее к единственному образу, собравшему воедино все ее трудности и одновременно устранившему их. Первые слабые лучи восхода прорезались сквозь туман, когда Иллира, наконец, в последний раз увидела этот синтезированный кошмар.

Она увидела себя в месте, которое, по словам духа сна, было поместьем «Край земли». Поместье было давно заброшено, и только наковальня, прикованная цепью к столбу посередине залитого звездным светом двора, указывала на то, что здесь когда-то жили. Иллира легко разорвала цепь и подняла наковальню, словно та была сделана из бумаги. Она направилась к воротам, и в это время застонал ветер, нагнав тучи и окружив девушку клубами пыли. Иллира поспешила к выходу, где Даброу ждал драгоценный дар.

Не успела она пройти и половины пути, как железо начало трескаться, и когда она протянула наковальню кузнецу, та рассыпалась в прах. Начавшийся дождь смыл лицо Даброу, обнажив на его месте жесткую саркастическую улыбку Литанде. Волшебник ударил девушку картой, на которой был изображен Лик Хаоса. И она умерла, но лишь затем, чтобы обнаружить себя плененной внутри собственного тела, несомого невидимыми руками к глубокому колодцу, ее окружили диссонирующие напевы жрецов под звуки цимбал. Не пробуждаясь, Иллира открыла глаза и увидела огромную каменную плиту, опускающуюся на нее в колодце.

— Я уже мертва! — закричала Иллира, пытаясь освободить руки и ноги от невидимых пут. — Меня нельзя принести в жертву — я уже мертва!

Руки ее освободились. Она яростно замахала ими. Стены колодца были скользкими, без выступов, за которые можно было бы ухватиться. Опускаемый камень коснулся головы Иллиры. Она вскрикнула, чувствуя, как жизнь второй раз покидает ее тело. Тело отпустило душу, и та поднялась сквозь камень. Иллира проснулась.

— Это был сон, — сказала она, прежде, чем Даброу успел что-то спросить.

У нее в голове уже было готово решение. Кошмар больше не вернется. Но все это походило на гадание по картам. Для того, чтобы постичь то, что хотел передать дух сна, вначале надо помедитировать.

— Ты что-то говорила о смерти и жертвоприношении, — сказал Даброу, которого не переставало тревожить внезапно ставшее спокойным лицо девушки.

— Это был сон.

— Какой сон? Ты боишься, что я брошу тебя и покину базар, так как теперь у меня нет работы?

— Нет, — поспешно сказала Иллира, скрывая новую озабоченность, которую пробудили эти слова. — К тому же, я нашла нам наковальню.

— Во сне, вместе со смертью и жертвоприношениями?

— Смерть и жертвоприношение — это ключ, который предоставил мне дух сна. Теперь мне нужно время, чтобы понять его смысл.

Даброу отшатнулся от нее. Он был не С'данзо, и хотя и жил на базаре, не одобрял и не понимал обычаев и способностей его обитателей. Всякий раз, когда Иллира заговаривала о том, что «видела» или «узнавала», ему становилось не по себе. Сейчас он сел на стул, поставленный в углу, наиболее удаленный от атрибутов С'данзо.

Рассвело, заморосил дождь, Иллира молча смотрела на черный бархат, покрывающий стол. Даброу поставил перед ней раковину с конфетами. Девушка кивнула, улыбнулась, съела сласти, но не сказала ни слова. Кузнец уже успел отослать двух клиентов, когда Иллира, наконец, закончила медитацию.

— Ну теперь ты закончила, Лира? — спросил Даброу, чье неверие в способности С'данзо не мешало участию к девушке.

— Думаю, да.

— Больше никаких смертей и жертвоприношений?

Иллира кивнула и начала рассказывать о событиях предыдущего дня. Даброу молча слушал до тех пор, пока речь не зашла о Литанде.

— В моем доме? В этих стенах? — спросил он.

— Я видела его, но не знаю, как он попал сюда. Веревка осталась нетронутой.

— Нет! — воскликнул Даброу, начиная метаться по комнате, словно загнанное в клетку животное. — Нет, с меня довольно. Я не потерплю в своем доме волшебников и чародеев!

— Тебя здесь не было, и я не приглашала его войти, — вспыхнули черные глаза Иллиры. — И он вернется, если я не сделаю этого, так что выслушай меня.

— Нет, скажи только, что мы должны сделать, чтобы больше не пускать его сюда.

Иллира вонзила ногти в ладонь, скрытую под складкам юбок.

— Мы должны предотвратить освещение закладки нового храма в честь рэнканских богов.

— Боги! Лира, ты могла бы не вмешиваться в дела богов? Именно этот смысл ты нашла в «смерти и жертвоприношении»?

— В этом также причина того, почему Литанде был здесь вчера вечером.

— Но, Лира…

Девушка покачала головой, и кузнец умолк.

«Он не стал спрашивать, что я собираюсь делать, — думала Иллира, пока кузнец, завязав веревку на проходе, шел вместе с ней в город. — Пока план только в моей голове, уверена, у меня все получится. Но если я расскажу об этом хоть кому-нибудь — даже ему — я услышу лишь, насколько мала надежда остановить Молина Факельщика и изменить судьбу Мариллы.»

Во сне ее мертвое тело уже было принесено в жертву Сабеллии и Саванкале. Утренние размышления убедили Иллиру, что она должна ввести в церемонию Молина Факельщика труп. Она была свидетельницей убийства, но люди Джабала унесли тело своего товарища. Единственный другой источник трупов, известный Иллире, был дворец губернатора, где железная рука церберов сделала казни ежедневным занятием.

Девушка и кузнец миновали огромный склеп, расположенный прямо за воротами базара. Дождь прибивал трупный смрад к деревянным стенам. Можно ли будет ублажить Сабеллию и Саванкалу дроблеными костями и жиром забитой коровы? Иллира нерешительно поднялась на деревянный настил, перекинутый через вытекающий из строения красно-коричневый поток.

— Что нужно рэнканским богам в этом месте? — спросил Даброу перед тем, как ступить на настил.

— Замена уже выбранной жертве.

Из боковой двери появился человек, который выкатил бочку и кинул ее в медленно движущийся поток. Под пришедшими с базара проплыли бесформенные красные куски. Иллира покачнулась.

— Даже рэнканских богов не проведешь этим, — указал на встречный поток Даброу. — Предложи им по крайней мере смерть честного жителя Илсига.

Он протянул руку, поддерживая девушку, спустившуюся на мостовую, затем повел ее по Серпантину к дворцу губернатора. На виселице под дождем раскачивались три обмякших трупа, их имена и совершенные преступления были написаны на привязанных к шеям табличках. Ни Иллира, ни Даброу не владели непостижимым таинством письма.

— Который из них больше подходит для твоих нужд? — спросил Даброу.

— Марилла примерно с меня ростом, но светловолосая, — объяснила Иллира, разглядывая двух рослых мужчин и одного старика, висящих перед ними.

Пожав плечами, Даброу подошел к суровому на вид церберу, стоящему на страже у подножья виселицы.

— Отец, — буркнул он, показывая на труп старика.

— Таков закон — висеть подвешенным за шею до заката. Тебе придется подождать.

— Дорога домой неблизкая. Он уже мертв — чего еще ждать?

— Теперь в Санктуарии господствует закон, бедняк, рэнканский закон. Он выполняется без исключений.

Даброу опустил глаза, уныло теребя руки.

— При таком дожде не видно солнца — как я узнаю, когда возвращаться?

Стражник и кузнец посмотрели на свинцово-серое небо, оба знали, что оно не рассеется до ночи, глубоко вздохнув, цербер подошел к веревкам, выбрав, отвязал одну, и «отец» Даброу упал в грязь.

— Забирай его и проваливай!

Взвалив труп на плечо, Даброу подошел к Иллире, ожидающей его у эшафота.

— Он… он… — в истерике выдавила она.

— Мертв с восхода солнца.

— Он весь в грязи. Он воняет. Его лицо…

— Ты хотела подмену в жертвоприношении.

— Но не такую же!

— Так выглядят все повешенные.

Они вернулись к склепу, где обитали могильщики и бальзамирователи Санктуария. Там за пять медяков они нашли человека, который согласился приготовить покойника. Еще за одну монету он обещал нанять повозку, и, взяв в качестве могильщика своего сына, препроводить останки несчастного вора на путь за Парадными воротами, где и предать их земле надлежащим образом. Однако Иллира и Даброу разыграли большое горе и настояли на том, чтобы похоронить отца собственными руками. Завернутого в почти чистый саван старика привязали к доске. Иллира взяла ее со стороны ног, Даброу с другой. Они пошли назад на базар.

— Мы подменим тело в храме? — спросил Даброу, раздвигая стулья и освобождая место для доски.

Иллира непонимающе уставилась на него, не осознав в первую минуту, что вера кузнеца в нее сделала этот вопрос искренним.

— Ночью рэнканские жрецы покинут дворец Принца-губернатора и направятся в поместье, называемое «Край земли». Они понесут Мариллу с собой. Мы должны будем остановить их и заменить Мариллу нашим мертвецом — так, чтобы они об этом не узнали.

У кузнеца разочарованно округлились глаза.

— Лира, это не одно и то же, что таскать фрукты у слепого Якова! Девушка жива. Старик мертв. Ясное дело, жрецы заметят это.

Иллира покачала головой, отчаянно цепляясь за увиденный в медитации образ.

— Идет дождь. Луна не светит, и от факелов будет больше дыма, чем света. Я дала девушке цилатин. Жрецам придется нести ее как мертвую.

— Она примет снотворное?

— Да!

Но Иллира не была уверена — не могла быть уверена до тех пор, пока не увидит шествие. Вопросов много: приняла ли Марилла снотворное, велика ли процессия, есть ли охрана, быстро ли она движется, будет ли ритуал похож на то, что она видела во сне. Иллира вновь ощутила холодный ужас от чувства, что на нее опускается камень. Ее мысли не покидал смутно виднеющийся смеющийся Лик Хаоса.

— Да! Вчера вечером она приняла снотворное, — твердо сказала она, усилием воли отгоняя Лик.

— Откуда тебе это известно? — недоверчиво спросил Даброу.

— Язнаю.

Дальнейшие споры прекратились, и Иллира занялась приготовлением невеселой трапезы на столе, поставленным над мертвым гостем. Незаметно зашло солнце и на Санктуарий легла темная дождливая ночь, как и предсказала Иллира. Непрекращающийся дождь поддерживал ее убежденность, они медленно пересекли базар и вышли через Общие ворота.

Впереди их ждал долгий, но не трудный путь за городские стены. Как заметил Даброу, дамочки с Улицы Красных Фонарей проделывают его ежедневно к Обещанию Рая. Они похихикивали под шалями при виде, как двое тащили нечто очень похожее на труп. Но не предпринимали никаких попыток чинить препятствия, а час был слишком ранний для возвращения шумной толпы из Обещания Рая.

Большие кучи камней среди моря воронок грязи обозначали место будущего храма. Промокший навес прикрывал дрожащие языки огня жаровни и факела; в остальном местность была тихой и пустынной.

«Это ночь Убийства Десяти. Каппен Варра сказал, что жрецам предстоит потрудиться. Дождь не остановит освящения храма. Боги не чувствуют дождь».

Так думала Иллира, но опять же достоверно она не знала, поэтому повернувшись спиной к Даброу, дрожала больше от сомнений и страха, чем от холодной воды, струящейся по спине.

Тем временем дождь утих и мелко моросил, появилась надежда, что он прекратится вообще. Иллира покинула сомнительное укрытие в скале и приблизилась к навесу и светильникам. У края колодца был возведен поднимающийся над грязью помост, с которого свисали веревки, используемые для опускания тела. С другой стороны на бревнах был установлен огромный камень, способный сокрушить все внизу. По крайней мере, они не опоздали — жертвоприношения еще не было. Не успела Иллира возвратиться к Даброу, как вдали в мокрой дымке показались шесть факелов.

— Они идут, — прошептал Даброу, когда девушка приблизилась к нему.

— Вижу. У нас совсем мало времени.

Иллира сняла с пояса два мотка веревки, прихваченных в кузнице. Ей пришлось выработать собственный план подмены, так как ни дух сна, ни медитации не предложили ничего определенного.

— По всей вероятности, они проследуют тем же путем, что и мы, так как тоже несут тело, — объяснила она, укладывая веревки на землю и слегка присыпая их грязью. — Вот здесь мы поставим им ловушку.

— И я подменю девушку на наш труп?

— Да.

Больше они не проронили ни слова и, притаившись в наполненных грязью ямах, стали ждать приближения процессии, надеясь, что она пройдет между ними.

Обещанное в снах везение не покидало ее.

Шествие возглавлял Молин Факельщик с большим деревянным окованным медью факелом из храма Сабеллии в Рэнке. Вслед за ним шли три помощника с факелами и ладаном. Последние два факела были прикреплены к погребальным носилкам, которые несла на плечах пара жрецов. Факельщик и трое помощников прошли через веревки, ничего не заметив. Когда первый жрец с носилками оказался между веревками, Иллира рывком натянула их.

Согнутые под тяжестью ноши жрецы услышали шлепок поднятых из грязи веревок, и запутались, не успев среагировать. Марилла с факелами отлетели в сторону Даброу, жрецы к Иллире. В наступившем в темноте смятении Иллира благополучно успела отбежать за кучу строительных камней, но не смогла проследить, удалось ли Даброу выполнить свою задачу.

— Что случилось? — спросил Факельщик, спеша с факелом в руке, и осветил место происшествия.

— Проклятые рабочие бросили на дороге веревки, — воскликнул облепленный грязью жрец, выбираясь из лужи глубиной по колено.

— А девчонка? — продолжал Молин.

— Судя по всему, отлетела туда.

Придерживая одной рукой рясу. Молин Факельщик во главе толпы жрецов и помощников направился к яме. Иллира словно со стороны слышала, как молится о том, чтобы Даброу удалось укрыться в безопасную тень.

— Помогите.

— Проклятая грязь Илсига. Девчонка теперь весит в десять раз больше.

— Полегче. Немного грязи и небольшая задержка не помешает возведению храма, но не нужно будить Остальных, — успокаивающе прозвучал голос Молина Факельщика.

Вновь зажглись факелы. Со своего места Иллира видела, как облепленный грязью саван положили на носилки. Даброу каким-то образом смог исполнить задуманное: она не допускала и мысли о противном.

Шествие продолжило свое продвижение к навесу. Дождь полностью прекратился. Сквозь рассеявшиеся тучи блеснуло серебро луны. Факельщик громко возблагодарил небо, сказав, что это свидетельство прощения и благословенного присутствия Вашанки, и начал ритуал. Помощники вылили горящую нефть с жаровни на саван и тот вспыхнул. Горящие носилки опустили в колодец. Помощники кинули вниз символические горсти земли. Затем перерезали веревки, поддерживающие камень на краю колодца. С громким глухим звуком он скрылся в глубине.

Сразу же вслед за этим Факельщик и два других жреца спустились с помоста и направились назад во дворец, оставив помощников осуществлять ночное бдение у новой могилы. Когда жрецы скрылись из виду, Иллира прокралась назад к яме и шепотом позвала Даброу.

— Я здесь, — выдохнул тот.

Девушке потребовался лишь один взгляд на залитое лунным светом лицо кузнеца, чтобы понять, что что-то не так.

— Что случилось? — поспешно спросила она, не обращая внимания на звук собственного голоса. — Марилла? Они погребли Мариллу?

Даброу покачал головой, и в его глазах блеснули слезы:

— Посмотри на нее! — сказал он, едва контролируя голос.


Облепленный грязью саван лежал в нескольких шагах. Даброу избегал смотреть и приближаться к нему. Иллира осторожно подошла к телу.

Кузнец оставил лицо закрытым. Затаив дыхание, Иллира нагнулась, чтобы убрать мокрую грязную ткань.

Одно мгновение она видела перед собой лицо спящей Мариллы. Затем это стало ее собственным лицом. В дальнейшем лицо претерпело цепь изменений, давая лишь секунду на то, чтобы узнать лица людей, знакомых ей еще с детства, и незнакомых совершенно. Потом оно застыло на некоторое время, превратившись в рассыпавшийся Лик Хаоса, после чего перестало меняться, превратившись в жемчужно-белую маску, на которой не было видно ни глаз, ни носа, ни рта.

Пальцы Иллиры напряглись. Она открыла рот, чтобы закричать, но легкие и горло парализовал ужас. Холст выпал из бесчувственных рук, но девушка не стала прикрывать жуткое создание, лежащее перед ней.

БЕЖАТЬ! БЕЖАТЬ ОТСЮДА!

Это первобытное животное чувство заполнило ее мысли, и удовлетворить его можно было только припустив без оглядки. Иллира оттолкнула Даброу, бросилась бежать. Помощники услышали ее шлепанье по грязи, но ей было все равно. Впереди были дома — прочные каменные строения, очерченные лунным светом.

Это была усадьба давно покинутого поместья. Иллира узнала ее по своим, снам, но охвативший ее ужас и паника искали выход в стремительном бегстве от безликого трупа. Висевшая на проржавевших петлях дверь заскрипела, когда Иллира толчком распахнула ее. Девушка без удивления увидела посреди двора наковальню в простом деревянном ящике. Чутье подсказало ей, что здесь есть еще кто-то.

«Это продолжение сна, наковальня и все остальное, сейчас за мной придут».

Иллира вышла во двор. Ничего не случилось. Наковальня была целой, она оказалась слишком тяжелой, чтобы девушка смогла поднять ее.

— Ты пришла получить свою награду? — окликнул ее голос.

— Литанде? — прошептала девушка, ожидая появления похожего на мертвеца волшебника.

— Литанде в другом месте.

В лунном свете появился человек с опущенным на лицо капюшоном.

— Что случилось? Где Марилла? Ее семья?

Человек махнул рукой направо. Проследив взглядом его движение, Иллира увидела покосившиеся надгробья старинного кладбища.

— Но?..

— Жрецы Ильса пытаются разгневать новых богов. Они создали гомункулуса, сделав так, что он казался непосвященному наблюдателю молодой женщиной. Если бы гомункулуса погребли при закладке нового храма, святилище оказалось бы ослабленным. Гнев Саванкалы и Сабеллии пересек бы пустыню. Разумеется, жрецы Ильса именно этого и добивались.

Мы, волшебники — и даже вы, С'данзо — не приветствуем вмешательства в епархию богов и жрецов. Это может нарушить тонкое равновесие судьбы. Наша работа важнее, чем ублажение божеств, но сейчас мы вмешались.

— Но как же храм? Ведь жрецы должны были принести в жертву девственницу?

— Гомункулус пробудил бы гнев богов Рэнкана, а ненастоящая девственница — нет. Когда возводили храм Ильса, жрецам потребовалась особа королевской крови, чтобы погрести ее под алтарем. Они захотели получить самую молодую и любимую принцессу. Королева сама была отчасти колдуньей. Она преобразила старого раба, чьи кости и поныне покоятся под алтарем.

— Значит, боги Илсига и Рэнке равны?

Человек в капюшоне рассмеялся.

— Мы заботимся о том, чтобы все боги Санктуария были одинаково неполноценны, дитя мое.

— А что насчет меня? Литанде очень хотел, чтобы мое предприятие удалось.

— Разве я не сказал, что наша и, следовательно, твоя цель осуществлена? Твое предприятие удалось, и мы заплатим тебе, как и обещала Марилла, чугунной наковальней. Она твоя.

Дотронувшись до наковальни рукой, он исчез в клубе дыма.

— Лира, с тобой все в порядке? Я слышал, как ты говорила с кем-то. Я похоронил девушку, а потом отправился на поиски тебя.

— Вот наковальня.

— Я не хочу вещь, доставшуюся таким путем.

Взяв девушку за руку, Даброу попытался вывести ее со двора.

— Я уже слишком дорого заплатила! — крикнула Иллира, вырываясь из его рук. — Возьми ее на базар — и мы забудем, что это вообще произошло. Никогда никому не говори об этом. Но не оставляй наковальню здесь — иначе все, что мы сделали, не будет иметь смысла!

— Я никогда не смогу забыть твое лицо на мертвой девушке… на этой твари.

Иллира молча смотрела на грязный двор. Подойдя к наковальне, Даброу стер с ее поверхности воду и грязь.

— Кто-то выбил на ней какой-то знак. Он напоминает мне одну из твоих карт. Скажи мне, что она значит, и я отнесу наковальню на базар.

Девушка подошла к нему. На изношенной поверхности металла виднелся свежевыбитый улыбающийся Лик Хаоса.

— Это старинный знак удачи у С'данзо.

Даброу, похоже, не расслышал в ее голосе нот горечи и обмана. Его вера в Иллиру подверглась испытаниям, но выстояла. Он взял в руки тяжелую неудобную наковальню.

— Что ж, сама собой она не попадет домой, не так ли? — взглянув на девушку, он тронулся с места.

Прислонившись к стене, Иллира быстро перебирала все вопросы, не переставшие кружиться у нее в голове. Даброу снова окликнул ее с улицы. От базара их отделял весь город, но еще не было и полуночи. Не оглядываясь, Иллира последовала за кузнецом.

## Пол АНДЕРСОН. ВРАТА ЛЕТАЮЩИХ НОЖЕЙ

Снова без денег, без дома и без женщины Каппен Варра, пробиравшийся сквозь базарную толчею, по-прежнему выглядел великолепно. В конце концов до сего дня он в течение нескольких недель при первой возможности бывал в доме Молина Факельщика, хотя так и не смог попасть в число домочадцев. Помимо присутствия нравящейся ему фрейлины Данлис, он получал щедрые награды от жреца-строителя всякий раз, когда пел песню или сочинял стихотворение. Неожиданно его положение переменилось, но Каппен Варра по-прежнему был одет в ярко-зеленую тунику, алый плащ, канареечно-желтые чулки, мягкие полусапожки, отделанные серебром, и берет с пером. Хотя, естественно, от случившегося щемило сердце, переполненное опасениями за возлюбленную, поэт пока не видел причин продавать свой наряд. У него в запасе немало способов занять деньги, чтобы прожить столько, сколько потребуется для того, чтобы отыскать Данлис. В случае необходимости, как уже случалось прелюде, он сможет заложить арфу, в настоящий момент находящуюся в починке у золотых дел мастера.

Если его предприятию не будет сопутствовать успех к тому времени, как он останется в лохмотьях, тогда придется признать, что Данлис и госпожа Розанда потеряны навсегда. Но не в обычаях менестреля было скорбеть о будущей печали.

Базар шумел и бурлил под клонящимся к западу солнцем. Купцы, ремесленники, носильщики, слуги, рабы, жены, кочевники, куртизанки, лицедеи, нищие, воры, жулики, колдуны, жрецы, воины и кто там еще слонялись, болтали, спорили, ссорились, строили козни, пели, играли, пили, ели и много еще чего делали. Всадники, погонщики верблюдов, караванщики проталкивались сквозь толпу, вызывая потоки ругани. Из винных лавок лилась музыка. Торговцы из-за прилавков превозносили свои товары, соседи кричали друг на друга, блаженные распевали, устроившись на плоских крышах. Воздух был пропитан запахами тел, пота, жареного мяса и орехов, ароматных напитков, кожи, шерсти, навоза, дыма, масел и дешевых духов.

Обычно Каппен Варра наслаждался этим убого-пестрым зрелищем. Сейчас же он целенаправленно обыскивал его взглядом. Разумеется, он был постоянно настороже, как любой другой в Санктуарии. Едва до него дотронулись чьи-то легкие пальцы, он тут же понял все. Но, если раньше Каппен Варра усмехнулся бы и сказал воришке: «Прости, дружок, я-то надеялся стащить что-нибудь у тебя», сейчас он так сурово похлопал по своему мечу, что несчастный отпрянул назад, столкнувшись с толстой женщиной и заставив ее выронить медный кувшин, полный цветов. Вскрикнув, женщина начала колотить воришку кувшином по голове.

Каппен не стал задерживаться, чтобы посмотреть на это.

У восточного края торговой площади ой нашел ту, кого искал. В который раз Иллира находилась в плохих отношениях со своими собратьями по ремеслу, и ей пришлось переместиться на свободное место. Стена из кирпича-сырца была завещана черным бархатом. Зловония от находящейся по-соседству дубильни полностью поглощали ароматы благовоний, которые С'данзо жгла в курильне особой формы.

Кроме того, девушка не могла внушить благоговейный ужас, который навевали прочие колдуньи, чародеи, предсказатели, прорицатели и им подобные. Она была слишком молода, в пестрых пышных одеяниях С'данзо она выглядела бы печальной, если бы не была так прекрасна.

Каппен отвесил ей поклон, как это принято в Каронне.

— Добрый день, прекрасная Иллира, — сказал он.

Не поднимаясь с подушек, девушка улыбнулась ему.

— Добрый день, Каппен Варра.

До этого они разговаривали друг с другом несколько раз, в основном шутливо, и поэт несколько раз пел, развлекая ее. Он был бы не прочь получить нечто большее, но Иллира держала всех мужчин на расстоянии, а громила-кузнец, судя по всему, обожающей ее, следил, чтобы к ее желаниям относились с уважением.

— Давненько тебя не встречали в здешних краях, — заметила Иллира. — Чье состояние оказалось настолько большим, что заставило тебя забыть старых друзей?

— Пропади пропадом это состояние, раз оно не оставляло мне времени на то, чтобы приходить сюда и обнимать тебя, милая, — привычно ответил Каппен.

Шутливость оставила Иллиру. Ее оливковая кожа и каштановые волосы оттеняли большие глаза, которые впились в посетителя.

— Ты нашел время, когда попал в беду и тебе понадобилась помощь, — сказала девушка.

Никогда прежде не обращался к ней поэт за предсказанием судьбы, как, впрочем, и ко всем остальным гадалкам и прорицателям Санктуария. В Каронне, где он вырос, большинство людей не верили в сверхъестественные силы. Позднее, во время своих странствий Каппен Варра встречался с необъяснимым достаточно часто, чтобы его скептицизм поколебался. Несмотря на пережитое потрясение, он почувствовал, как у него по спине пробежала холодная дрожь.

— Ты прочла мою судьбу, даже не войдя в транс?

На лицо девушки вернулась улыбка, но на этот раз она получилась бледной.

— О нет. Это достаточно просто. В Лабиринт просочились слухи, что ты живешь в квартале ювелиров и стал частым гостем в доме Молина Факельщика. Сейчас ты появился сразу же по пятам других слухов — вчера у жреца похитили его жену — понятно, это не могло не затронуть тебя самого!

Каппен кивнул.

— Да, и как затронуло! Я потерял… — он запнулся, сомневаясь, разумно ли будет сказать «свою любовь» этой девчонке, чье очарование он так откровенно хвалил.

— …свое положение и доход, — отрезала Иллира. — Верховный жрец сейчас не настроен слушать песни менестрелей. Полагаю, его супруга особо выделяла тебя. Не гадая, скажу, что свои заработки ты тратил так же быстро, как и получал — или даже быстрее, задолжал с платой за жилье и соответственно оказался вышвырнут на улицу, как только слухи достигли хозяина. Ты вернулся в Лабиринт, потому что тебе некуда больше идти, и пришел ко мне в надежде, что тебе удастся выудить из меня какую-нибудь наводку — ибо: если тебе удастся вернуть даму, ты вместе с ней возвратишь и собственное благополучие.

— Нет-нет-нет, — возразил поэт. — Ты судишь обо мне превратно.

— Верховный жрец обратится лишь к своим богам, богам Рэнкана, — продолжала Иллира, и тон ее сменился с измученного на задумчивый. Она почесала подбородок. — Он, приближенный Императора, прибывший сюда для руководства возведением храма, который должен будет превзойти храм бога Ильса, едва ли может просить помощи у прежних богов Санктуария, не говоря уже о колдунах, чародеях и прорицателях. Но ты, забредший сюда из царств Дальнего Запада, не принадлежишь Империи… и можешь искать помощи где угодно. Мысль эта твоя собственная, иначе жрец ненавязчиво вручил бы тебе немного золота, и ты обратился бы к предсказателю с лучшей репутацией.

Каппен развел руками.

— Дорогая девочка, ты рассуждаешь просто чудо как хорошо, — согласился он. — Но в отношении мотива ты ошиблась. О да, я был бы рад подняться в глазах Молина, получить щедрое вознаграждение и так далее. К тому же, я сочувствую ему, несмотря на внешнюю суровость, он неплохой человек и тоже раним. Еще больше я сочувствую его супруге, которая действительно была добра ко мне и которую умыкнули неизвестно куда. Но самое главное… — он стал совершенно серьезен. — Госпожа Розанда была похищена не одна. Вместе с ней исчезла ее фрейлина, Данлис. А эта Данлис — именно ее я люблю, Иллира, и на ней собирался жениться.

Пристальный взгляд девушки пытливо изучал его. Она видела молодого мужчину среднего роста, стройного, но крепкого и проворного. (Этим Каппен был обязан образу жизни, который вел, по природе своей он был лентяем во всем, кроме постели.) У него была овальной формы голова, черты лица тонкие и правильные, глаза ярко-голубые, он был гладко выбрит, а перевязанные черные волосы ниспадали на плечи. Произношение его подчеркивал мелодичный акцент, словно повествующий о белых городах, зеленых полях и лесах, серебряных озерах, синем море, о родине, которую поэт покинул в поисках своего счастья.

— Что ж, очарования тебе не занимать, Каппен Варра, — пробормотала девушка, — и ты знаешь об этом.

И тут же встревоженно добавила:

— А вот с монетами у тебя плохо. Как ты собираешься расплачиваться со мной?

— Боюсь, тебе, как и мне, придется поработать, лишь веря в то, что ты получишь вознаграждение, сказал Каппен. — Если наше совместное усилие приведет к освобождению госпожи Розанды, мы разделим пополам всю полученную в этом случае награду. Твоя доля, возможно, позволит тебе купить дом на Тропе Денег.

Иллира нахмурилась.

— Это правда, — продолжал он, — я получу больше, чем только свою долю благодеяния, которым сразу же одарит нас Молин. Я получу назад возлюбленную. Кроме того, я верну расположение жреца, что обеспечит меня постоянным умеренным доходом. Так что, думай. Тебе надо будет лишь применить свое искусство. Все дальнейшие усилия и риск будут моими.

— Что заставляет тебя предположить, что скромная гадалка сможет узнать больше, чем ищейки Принца-губернатора? — спросила Иллира.

— Сдается, это дело не попадает под их юрисдикцию, — ответил поэт.

Девушка подалась вперед, напрягшись под многочисленными слоями одежды. Каппен наклонился к ней. Казалось, что гомон базара затих, оставив двоих людей наедине с их заботами.

— Меня там не было, — тихо сказал Каппен Варра, — но я прибыл туда сегодня рано утром, сразу же после того, как все произошло. По городу поползли слухи, произошла утечка, которую нельзя заткнуть — домашние слуги болтают своим знакомым, те распространяют дальше. Молин решил скрыть большинство фактов до тех пор, пока не сможет их объяснить, если такое вообще когда-нибудь произойдет. Я же появился на месте случившегося, когда там еще царил хаос. Никто не мешал мне разговаривать с людьми, пока сам хозяин не увидел и не прогнал меня. Поэтому я знаю не больше других, как бы мало это ни было.

— И?.. — подтолкнула его Иллира.

— И создается впечатление, что это похищение совершено не людьми нашего мира и не ради понятной нам цели, вроде выкупа. Смотри сама. Особняк хорошо охраняется, и ни Молин, ни его жена никогда не покидали его без сопровождения. Цель пребывания здесь жреца менее чем популярна, насколько тебе известно. Стражники прибыли из Рэнке и неподкупны. Дом стоит посреди сада, за высокой стеной, по верху которой ходят часовые. С наступлением темноты во двор спускают трех леопардов.

У Молина были дела с Принцем, и он провел ночь в его дворце. Его супруга госпожа Розанда осталась дома, легла спать, затем встала и пожаловалась, что не может заснуть, разбудила Данлис. Данлис — не горничная, каких много. Она секретарь, советник, доверенный человек, сборщик информации, помимо этого, она переводчик — о, она отрабатывает свое жалование, моя Данлис! Несмотря на то, что как у меня, у нее работа формально считается дневной, Данлис постоянно приходится вскакивать с постели, выполняя причуды госпожи Розанды: то требуется подержать ее за руку, то писать письма под диктовку, то почитать успокаивающую книгу — но я уклоняюсь от сути дела. Нужно сказать, что обе женщины поднялись в комнату на верхнем этаже, оборудованную как солярий и кабинет. Туда ведет только одна лестница, и это единственная комната наверху. Да, там есть балкон, и так как ночь стояла теплая, дверь на него, как и окна, была открыта. Но я изучил стену здания под балконом. Она облицована мраморными плитами, украшенными только цветным рисунком, на ней нет ни плюща, ни чего другого, по чему можно было бы взобраться кому-либо крупнее мухи.

Тем не менее… незадолго перед тем, как восток побледнел, послышались пронзительные крики, стражники бросились к лестнице, поднялись наверх. Внутреннюю дверь пришлось выбивать, так как она оказалась закрытой на засов. Полагаю, сделано это лишь для того, чтобы им не мешали, так как никто не чувствовал никакой угрозы. В солярии царил разгром: повсюду валялись разбитые вазы, в крови лежали обрывки одежды. Ах, Данлис, по крайней мере, сопротивлялась. Но и она, и ее госпожа исчезли.

Двое дозорных в саду доложили, что слышали громкие звуки, похожие на хлопанье крыльев. Ночь была темной и облачной, и ничего определенного они не смогли разглядеть. Возможно, им просто показалось. Примечательно то, что леопардов обнаружили забившимися в угол, и звери радостно встретили своего укротителя, который пришел, чтобы отвести их в клетки.

— Вот и все, что известно мне, Иллира, — закончил Каппен. — Умоляю, помоги мне, помоги вернуть возлюбленную!

Девушка долго молчала. Наконец произнесла, почти прошептала:

— Возможно, дело очень плохо, и мне не хочется даже слышать о нем, не говоря уж о том, чтобы ввязываться.

— А может быть, и нет, — не отставал Каппен.

Иллира пыталась занять твердую позицию.

— Народ, к которому принадлежала моя мать, считает, что оказание каких бы то ни было услуг шаваху — человеку чужой крови — без вознаграждений приносит несчастье. Мольбы в счет не идут.

Каппен усмехнулся.

— Что ж, я мог бы пойти к ростовщику и… но нет, время может быть дороже рубинов, — разорвав глубины несчастья, на его лице появилась хитрая улыбка: — Стихи ведь тоже имеют цену, верно? У вас, С'данзо, тоже есть свои баллады и песни о любви. Позволь мне сочинить стихотворение, Иллира, которое будет твоим и только твоим.

У девушки мгновенно изменилось лицо.

— Правда?

— Правда. Дай подумать… Ага, начнем так.

И, сжав руку Иллиры, Каппен зашептал:

Моя милая приходит ко мне подобно рассвету.

Во тьме я рассуждаю, не случится ли так, она задержится, Но вот ее яркое знамя прогоняет Хозяев страны теней с дороги.

Вырвавшись, девушка воскликнула:

— Нет, ты обманщик, это было написано твоей Данлис — или какой-нибудь женщине до нее, которую ты хотел завлечь к себе в постель…

— Но стихотворение не закончено, — возразил поэт. — Я завершу его для тебя, Иллира.

Гнев оставил ее. Покачав головой, она щелкнула языком и вздохнула.

— Не стоит. Ты неисправим. А я… лишь наполовину С'данзо. Ладно, я попробую взяться за твое дело.

— Клянусь всеми богинями любви, о каких я только слышал, — неуверенно пообещал Каппен, — когда все закончится, ты действительно получишь посвященное тебе стихотворение.

— Стой на месте, — приказала Иллира. — Гони всякого, кто будет приближаться.

Он обернулся и обнажил меч. На самом деле узкое прямое лезвие вряд ли требовалось, так как в радиусе нескольких ярдов не было никаких торговых мест, и поэта от толпы отделяла широкая полоса голой земли. И все же стиснутая рукоять дала ему ощущение долгожданного продвижения вперед. Первые несколько часов Каппен чувствовал себя беспомощным, лишенным надежды, словно его милая действительно умерла, а не… не что? Позади себя он слышал шелест карт, стук костей, тихое завывание.

Вдруг Иллира издала сдавленный крик. Каппен стремительно обернувшись, увидел, как кровь отхлынула от ее лица, ставшего из оливкового серым. Собравшись с силами, девушка вздрогнула.

— Что-то случилось? — выпалил Каппен, объятый новым ужасом.

Иллира не смотрела на него.

— Уходи, — тихо выдавила она. — Забудь, что ты вообще знал эту женщину.

— Но… но что?

Наконец, Иллире удалось собраться с мыслями, чтобы выпалить:

— Я не знаю. Не смею знать. Я просто маленькая девушка-полукровка, владеющая несколькими колдовскими приемами и шестым чувством, и… я увидела, что случившееся выходит за рамки пространства и времени, в нем задействована сила, превосходящая все земные магии — больше тебе сможет сказать только Инас Йорл, и только он, — мужество покинуло ее. — Уходи прочь! — крикнула она. — А то я кликну Даброу с его кувалдой!

— Прошу прощения, — сказал Каппен Варра, торопясь выполнить это требование.

Он углубился в извилистые улочки Лабиринта. Они были узкие. Большинство обступивших его мрачных зданий были высокими, квартал уже охватил полумрак. Поэт словно вновь забрел в ту ночь, когда исчезла Данлис… Данлис, творение солнца и бескрайних просторов… Если она еще жива, помнит ли она их последнюю встречу, так, как вспоминает о ней он — мечта, приснившаяся столетия назад?


В тот день у Данлис был выходной, и она захотела осмотреть местность к северу от города. Каппен возражал по трем причинам. О первой он не упоминал: это путешествие потребует значительных усилий, он запылится, пропотеет и устанет от длительного пребывания в седле. Девушка же презирала мужчин, которые были, по крайней мере, не столь же сильны, как она сама, если только они не компенсировали свою немощь почтенным возрастом и ученостью.

На вторую он намекнул. Несмотря на общую грязь, царящую в Санктуарии, поэт знал несколько мест, где мужчина и женщина могли насладиться друг другом — с уютом, наедине, таким, например, был его дом. Данлис улыбкой выразила свой отказ. Ее семья принадлежала к старинной знати Рэнке, а не к новым богатеям, и девушку воспитали в суровых традициях. Хотя ее отец и столкнулся с трудными временами, и ей пришлось наняться в услужение, Данлис берегла свою честь и гордо заявляла, что отдаст девственность только законному супругу. До сих пор на пылкие заверения Каппена она отвечала лишь признанием того, что он ей нравится, и ей приятно бывать в его обществе, но не сменить ли им тему? (Пышная госпожа Розанда, похоже, была более доступна, но поэт благоразумно не выходил за рамки веселой корректности.) Каппен был уверен, что девушка все больше уступает жажде получить наслаждение, ибо ее патрицианская сдержанность убывала с каждой их встречей. И все же Данлис не могла полностью забыть, что он был незаконнорожденный сын мелкого дворянина какой-то далекой страны, лишенный наследства и ставший бродягой-менестрелем.

Третье возражение поэт посмел высказать. Несмотря на то, что во внутренних землях Санктуария было спокойно. Молин Факельщик пришел бы в ярость, узнав, что женщина, принадлежащая к его челяди, выехала из города в сопровождении всего лишь одного вооруженного мужчины, к тому же не очень опытного воина. Данлис, усмехнувшись, сказала:

— Я могу попросить поехать с нами сменившегося стражника. Но у тебя есть интересные друзья, Каппен. Неужели среди них нет бойца?

Следует отметить, таких знакомых у него было множество, но сомнительно, чтобы Данлис обрадовалась поездке в их компании — за единственным исключением. К счастью. Рыжий Джеми не был занят и согласился присоединиться. Каппен распорядился на кухне, чтобы приготовили еды в дорогу на четверых.

Девушки Джеми остались дома, эта поездка была не для них, к тому же солнце могло неблагоприятно сказаться на их внешности. Каппен считал, что со стороны северянина довольно неприлично никогда не делиться своими девушками. Это вынуждало его, Каппена, значительно тратиться на Улице Красных Фонарей, так как он не мог содержать любовницу, обхаживая тем временем Данлис. В остальном поэт любил Джеми. Они познакомились после того, как Розанда, случайно услышав пение менестреля, пригласила его к себе. Каппен поселился в квартале ювелиров, и оказалось, что Джеми живет по-соседству.

Три лошади и вьючный мул зацокали из города нарождающимся утром под звон колокольчиков упряжи. Но это веселье не находило отклика в голове Каппена, поэт, как обычно, пропьянствовал далеко за полночь, и предпочел выехать лишь после полудня. Он безучастно слушал Джеми.

— Да, сударыня, там, откуда я родом, живут горцы, народ бедный, но гордый. Возможно, кто-то назовет нас варварами, но сказать такое вслух решится не каждый. Наши сказания, песни, законы, уклад жизни, боги такие же древние, как мир, и ничуть не хуже других. Нам не достает учености южан, но многое ли известно вам из того, что знаем мы? Пожалуйста, поймите, я не хвастаю. Во время своих странствий я видел много чудес. Но твердо заверяю: у нас дома тоже есть кое-что интересное.

— Я бы хотела услышать про это, — откликнулась Данлис. — В Империи ничего не известно о вашей стране, кроме упоминания в хрониках Венафера и Маттатана и «Естественной истории» Кайявеша. Как случилось, что вы попали сюда?

— Ох-хо-хо, я младший сын нашего правителя, и я решил немного повидать мир перед тем, как пустить корни. Я не сколотил состояния, о котором стоит говорить, но доставая деньги там и сям, занимая то тут, то там на то-се, я неплохо перебиваюсь.

Джеми помолчал.

— Вы — о, вы гораздо больше можете рассказать, сударыня. Вы родились в столице Империи, учились по книгам, и тем не менее приехали сюда, чтобы самой увидеть, да что походит земля, горы, растения и животные.

Каппен решил, что ему следует вмешаться в разговор. Не то чтобы Джеми мог обойти друга, да и Данлис не могла увлечься диким горцем. И все же…

Джеми был по-своему красив. Он был крупного телосложения, на голову выше Каппена и непропорционально широк в плечах. Его неуклюжая внешность была обманчива — бард выяснил это, когда они вместе занимались упражнениями в публичном гимнастическом зале — крепкие кости приводились в движение дубово-твердыми мышцами. Броская рыжая грива отвлекала внимание от немного детского лица, мягких голубых глаз и несколько самоуверенного поведения. Сейчас Джеми был одет просто, в тунику и шаровары на помочах, но нож за поясом и притороченный к луке седла топор бросались в глаза.

Что касается Данлис — что ж, что может сделать поэт кроме как сражаться со словами, чтобы сделать осязаемым ее торжествующий дух? Девушка была высокой и стройной, с алебастровой кожей, черты ее лица казались почти холодными в совершенстве прямых линий — до тех пор, пока вы не замечали больших серых глаз, высоко уложенных золотистых волос, изгиб губ, откуда доносился хрипловатый голос. (Как часто Каппен не мог заснуть, мечтая об этих губах! Он утешал себя воспоминанием о сильной руке, покрытой нежным узором синих вен, которую девушка все же позволяла ему целовать.) Несмотря на липкую жару и пыль, поднимавшуюся из-под копыт, ее длинным костюм для верховой езды оставался безукоризненным, и ни бисеринки пота не выступило на коже.

К тому времени, как Каппену удалось оторвать себя от постели, где он еще мысленно храпел, разговор зашел о богах. Данлис интересовали божества родины Джеми, как впрочем и многое другое. (Все же некоторые темы она отвергла, как бесполезные.) Джеми, в свою очередь, не терпелось услышать объяснение по поводу того, что происходило в Санктуарии.

— Я слышал только одну точку зрения, а Каппен к этому безразличен, — сказал он. — В народе поговаривают о вашем хозяине — Молине, его ведь так зовут?

— Он мне не хозяин, — уточнила Данлис. — Я свободная женщина, помогающая его супруге. А сам он — Верховный Жрец в Рэнке, а также зодчий.

— Зачем Император гневит Санктуарий? В большинстве мест, где я бывал, губернаторы поступают благоразумнее. Они оставляют местных богов в покое.

Данлис стала задумчивой.

— С чего бы начать? Вне всяких сомнений, вам известно, что первоначально Санктуарий был городом в королевстве Илсиг. Поэтому здесь возводились храмы в честь богов Илсига — в первую очередь, Ильса, бога богов, и его супруги Шипри — Матери всего, но и в честь других тоже — Анена, дарителя урожая, Туфира, хранителя странников…

— Но не в честь Шальпы, покровителя всех воров, — вставил Каппен, — хотя в настоящее время у него приверженцев больше, чем у всех остальных.

Данлис пропустила эту шутку мимо ушей.

— Рэнке — совершенно другая страна, над нею властвуют совсем иные боги, — продолжала она. — Главные из них — Саванкала, его верная спутница — Сабеллия, госпожа звезд, их сын Вашанка — убийца десяти братьев и его сестра Азиуна — боги бури и войны. Согласно Венаферу, именно они в конце концов сделали Рэнканскую Империю превыше всех. Маттатан более прозаичен и утверждает, что порожденный ими материальный дух ответственен за то, что Рэнке поглотила Илсиг.

— Да, сударыня, да, я слышал это, — сказал Джеми, а Каппен мысленно отметил, что если и есть у ее возлюбленной недостаток, то это ее любовь к поучениям.

— С тех пор Санктуарий изменился, — продолжала девушка, город стал многоязычным, кипучим, продажным, язвой на теле общества. Но самое плохое в нем — процветающие чужие культы, не говоря уже о некромантах, ведьмах, шарлатанах и прочих паразитах на теле простого народа. Давно пора восстановить законность. Никто кроме Империи не сможет сделать это. Необходимой предпосылкой является утверждение имперской религии, богов Рэнке, чтобы все могли видеть их: символ, объединяющий принцип.

— Но Империя ведь имеет свои храмы, — возразил Джеми.

— Маленькие, убогие, годные лишь на то, чтобы удовлетворять нужды рэнканцев, очень немногие из которых остаются в городе надолго, — парировала Данлис. — Какое почтение могут внушить эти храмы к рэнканским божествам и всему государству? Нет. Император решил, что у Саванкалы и Сабеллии должен быть самый большой, самый щедро отделанный храм во веси провинции. Его возведет и освятит Молин Факельщик. И тогда все проходимцы и шарлатаны будут изгнаны из Санктуария. И тогда Принц-губернатор справится с обыкновенным жульем.

Каппен не ожидал, что все окажется настолько просто. У него не оказалось возможности сказать об этом, так как Джеми тотчас же спросил:

— Разумно ли это, сударыня? Воистину, многие здесь поклоняются чужеземным богам или вообще не верят ни в кого. Но многие по-прежнему чтят древних богов Илсига. Они смотрят на вашего… э… Саванкалу как на захватчика. Не обижайтесь, но это так. Люди приходят в ярость от того, что у него будет более величественный храм, чем у Ильса-тысячеглазого. Некоторые опасаются того, что может предпринять по этому поводу Ильс.

— Знаю, — сказала Данлис. — Сожалею о той печали, которую это вызывает, и, уверена. Молин тоже. И все же мы должны победить приспешников тьмы до того, как зараза, которую они сеют, распространится на всю Империю.

— О нет, — ухитрился вставить Каппен, — я здесь уже пожил некоторое время, в основном в Лабиринте. Я имел дело с множеством так называемых волшебников обоего пола или бесполых. Они не настолько плохи. Большинство, я бы сказал, вызывают жалость. Они просто пользуются своими штучками, чтобы наскрести на жизнь в этом пестром городе, где им пришлось осесть.

Данлис пристально взглянула на него.

— Ты же говорил мне, что в Каронне люди плохо относятся к чародейству, — сказала она.

— Это так, — признал поэт. — Но это потому, что мы склонны к реализму и считаем почти всю магию набором дешевых уловок. Что отчасти верно. Знаете, я сам выучился нескольким трюкам.

— Неужели? — удивленно воскликнул Джеми.

— От нечего делать, — поспешно сказал Каппен, до того, как Данлис смогла выразить неодобрение. — Некоторые являются весьма изящными и тонкими упражнениями пространственной геометрии.

Увидев пробудившийся у девушки интерес, он добавил:

— В детстве я изучал математику, мой отец хотел дать мне приличествующее благородному происхождению образование. Большая часть его давно утеряна, но полезные или красивые моменты запомнились.

— Что ж, придет пора обеда, ты устроишь для нас представление, — предложил Джеми.

Когда они устроили привал, Каппен исполнил просьбу. Они остановились среди холмов в долине реки Белая Лошадь. Река, сверкая, извивалась между сельскими угодьями, чья пышная зелень отвергала начинающуюся сразу же за горизонтом пустыню. Полуденное солнце пекло землю, и та испускала щедрые запахи: гумуса, смолы, сока диких растений. Одинокий платан любезно предоставил тень. Жужжали пчелы.

После трапезы и того, как Данлис поползала на четвереньках, исследуя еще не виданную ею ящерицу. Каппен продемонстрировал свое умение. Девушку особенно захватили — просто поразили — его геометрические упражнения. Как и всякая Рэнканская дама, Данлис носила с собой мешочек с рукоделием, а по долгу своей службы она не расставалась с письменными принадлежностями. Поэтому Каппен смог получить ножницы, иголку с ниткой и бумагу. Он показал, как можно разрезать одно кольцо, чтобы получилось два переплетенных между собой, как можно свернуть полосу так, что у нее будет одна поверхность и один край, и все остальное, что знал. Джеми также наблюдал с удовольствием, хотя и с меньшим воодушевлением.

Увидев, как Данлис засияла от восторга, Каппена посетило вдохновение продолжить последнее стихотворение, которое он написал для нее. Работа продвигалась медленнее, чем обычно. Был готов общий замысел, лейтмотив, сравнение девушки с зарей, но до сих пор ему удалось написать лишь несколько строк, и он еще не придумал форму. И вот!

Но вот ее яркое знамя прогоняет Хозяев страны теней с дороги, Которую она хочет пройти — ибо что выстоит От лучистого триумфа в ее руках?

Да, очевидно, это будет рондо. Значит, следующие строчки получаются такими:

Моя милая приходит ко мне подобно рассвету.

Во тьме я рассуждаю, не случится ли так, что она задержится.

Каппен как раз дошел до этого места, как Данлис внезапно сказала:

— Каппен, наше путешествие так прекрасно, здесь такой великолепный вид. Я бы хотела завтра посмотреть на восход солнца над рекой. Ты не проводишь меня?

Восход солнца? Но девушка уже говорила Джеми:

— Нам, нет нужды беспокоить вас. Я намереваюсь прогуляться от города до моста. Мы выберем соответствующую дорогу, охраняемую и совершенно безопасную.

В этот час движение по дороге будет редким, к тому же, монументальные скульптуры вдоль моста стоят в нишах, совершенно их загораживая…

— О да, разумеется, Данлис, с превеликой радостью, — сказал Каппен. Ради такой возможности он проснется раньше первых петухов.

…Когда он пришел в дом Молина, девушки там уже не было.


Уставший от разговора с Иллирой Каппен еле дотащился до «Распутного Единорога» и поведал о своих печалях Культяпке. Верзила заступил на смену в трактире раньше обычного, так как его напарник еще не справился с последствиями разборки с клиентом. (Вскоре после стычки этого клиента нашли плавающим вверх спиной под причалом. Культяпку никто не расспрашивал по этому поводу, его завсегдатаи знали, что он содержит свое заведение в порядке, хотя и не всегда законным образом.) Трактирщик предложил Каппену немногословное сочувствие и койку в долг наверху. Поэт едва ли заметил насекомых, разделивших с ним ложе.

Проснувшись перед закатом, он отыскал воду и полотенце, после чего почувствовал себя посвежевшим — а также голодным и умирающим от жажды. Он спустился в пивной зал. Возле окон и открытой двери полумрак был синим, под сводами черным. Дрожащее пламя свечей тускло освещало стойку и столики вдоль стен. Прохладный воздух смешивался со смрадом Лабиринта. Каппен остро ощутил запахи пива, старого в тростниковой подстилке на полу, и свежего от трех мужчин, пьянствующих в углу, а также наезженного на вертел мяса, доносящийся с кухни.

Подошел Культяпка, черная тень с отблесками на лысой макушке.

— Садись, — проворчал он. — Ешь. Пей.

Он принес большой кувшин и тарелку с ломтем жареного мяса и хлебом. Поставив все это на столик в углу, он опустился на стул.

Каппен тоже сел и сразу же набросился на еду.

— Ты очень любезен, — произнес он, откусывая и запивая.

— Расплатишься, когда будут деньги, а если их не будет, то споешь или покажешь фокусы. Это идет на пользу делу.

Умолкнув, Культяпка уставился на своего гостя.

Когда певец покончил с едой, трактирщик сказал:

— Пока ты спал, я отправил пару ребят, чтобы они поспрашивали в округе. Возможно, кто-нибудь видел что-то интересное. Не волнуйся — я не упоминал тебя. Естественно, мне тоже любопытно узнать, что же произошло на самом деле.

Менестрель уставился на него.

— Я доставил тебе немало хлопот.

— Я же сказал, мне самому хочется знать. Если это проделки бесовских сил, то кто следующий? — Культяпка провел пальцем по беззубой десне. — Ясное дело, если тебе повезет — я не верю в это, но все равно — не забудь, кто дал тебе первый толчок.

В дверях появился посетитель, и он заторопился обслужить его.

После непродолжительного разговора вполголоса подвел вновь прибывшего к Каппену. Когда менестрель узнал долговязого парня, пульс у него участился. Культяпка не стал бы без причины сводить его с Гансом, бард и вор терпеть не могли друг друга. Они холодно кивнули друг другу, но не начали говорить до тех пор, пока трактирщик не вернулся с тремя кружками эля.

Когда все трое уселись, Культяпка сказал:

— Что ж, вываливай все, мальчик. Ты утверждал, что у тебя есть новости.

— Для него? — сверкнул глазами Ганс, указывая на Каппена.

— Не важно, для кого. Говори.

Ганс оскалился.

— Я не буду говорить всего за одну проклятую кружку.

— Будешь, если хочешь продолжать ходить сюда.

Ганс прикусил губу. «Распутный Единорог» был местом, необходимым для его ремесла.

Каппен предпочел подсластить пилюлю:

— Я известен Молину Факельщику. Если я смогу услужить ему в этом деле, он не станет жадничать. И я тоже. Скажем так… гм… десять золотых?

Сумма была не царской, но приличной.

— Ну ладно, ладно, — ответил Ганс. — Я осматривался, готовя одно дельце в квартале ювелиров. Под утро появился дозор, и я решил, что мне лучше вернуться домой, но не тон дорогом, какой пришел. Поэтому я отправился Дорогой Храмов, словно хотел заскочить поклониться какому-нибудь божеству. Ночь стояла темная, облачная, именно поэтому я и находился там, где я был. Но, как известно, в некоторых храмах поддерживается огонь в светильниках. Света было достаточно для того, чтобы оглядеться. Никого не было видно. Внезапно я услышал вверху какой-то свистящий, хлопающий звук. Я поднял взгляд и…

Он осекся.

— И что? — выпалил Каппен. Культяпка оставался безучастным.

Ганс сглотнул.

— Не могу поклясться, — сказал он, — было темно, поймите. С тех пор я гадаю, не ошибся ли.

— Что это было? — Каппен стиснул край стола так, что у него побелели пальцы.

Смочив горло, Ганс поспешно заговорил:

— Это выглядело наподобие огромной черной штуковины, вроде змеи, но с крыльями летучей мыши. Оно летело от дома Молина, как мне теперь кажется. А направлялось в сторону храма Ильса. Внизу у чудовища что-то болталось, вроде человеческое тело… или два. Я не стал задерживаться, чтобы присмотреться получше, нырнул в ближайший переулок и стал ждать. Когда я вышел, оно уже исчезло.

Отодвинув эль, он встал.

— Это все, — отрезал вор, — я не хочу вспоминать это зрелище, и если кто будет спрашивать, сегодня вечером меня здесь не было.

— Твой рассказ стоит еще пары кружек пива, — предложил Культяпка.

— Как-нибудь в другой раз, — проворковал Ганс. — Сейчас мне нужна шлюха. Не забудь о десяти золотых, певец.

Неуклюже ступая, вор ушел.

— Ну, — после некоторого молчания спросил трактирщик, — что ты можешь сказать обо всем этом?

Каппен подавил дрожь. Ладони у него были холодными.

— Я ничего не знаю, кроме того, что те, с кем мы столкнулись, не из нашего мира.

— Ты мне как-то говорил, что у тебя есть средство против колдовства.

Каппен прикоснулся к небольшому серебряному амулету в виде свернувшейся кольцами змеи, который он носил с собой на шее.

— Не знаю. Его много лет назад дал мне один чародей в награду за услугу, которую я ему оказал. Он утверждал, что амулет предохранит меня от заклятий и сверхъестественных сил рангом пониже богов. Но для того, чтобы заставить его служить мне, я должен произнести три правды о наложившем заклятье. Два-три раза я пользовался им и выходил сухим из воды, но не могу доказать, что это произошло благодаря талисману.

Появились новые посетители, и Культяпка вынужден был уйти обслуживать их. Каппен нянчился с элем. Ему нестерпимо хотелось напиться и трактирщик обеспечил бы его для этого всем необходимым, но он не осмеливался. Он и так уже узнал больше, чем, как он считал, могло бы прийтись по душе его противникам, кем бы они ни были. Возможно, у них есть средства узнать это.

Свечи, стоящие на его столе, задрожали. Подняв глаза, поэт увидел тучного беззубого мужчину в богато украшенной официальной тоге — едва ли подходящем наряде для посещения «Распутного Единорога».

— Приветствую, — сказал незнакомец. Его голос походил на детский.

Прищурившись, Каппен вгляделся в полумрак.

— Кажется, мы с вами незнакомы, — ответил он.

— Да, но мы познакомимся, о да, познакомимся.

Тучный мужчина сел. Подошедший Культяпка принял заказ: красное вино — приличное вино, хозяин, «Жанувед» или «Баладах». Блеснула монета.

У Каппена екнуло сердце.

— Инас Йорл? — выдохнул он.

Тот кивнул.

— Во плоти, во всей своей меняющейся плоти. Очень надеюсь, заклятье снова скоро ударит. Наверное, любая форма будет лучше этой. Я ненавижу иметь избыточный вес. К тому же я евнух. Даже женщиной быть лучше.

— Сочувствую, сударь, — учтиво заметил Каппен. Несмотря на то, что Инас Йорл не мог снять наложенное на него заклятье, он все же был могучим волшебником, а не простым престидижитатором.

— По крайней мере, меня не переместили насильственно. Можете себе представить, как это раздражает — внезапно оказываться в другом месте, иногда за несколько миль? Сюда я добрался естественным образом, в собственных носилках. Фу, как может кто-то по доброй воле пачкать обувь в этих сточных канавах, которые в Лабиринте зовут улицами!

Подали вино.

— Давайте быстро поговорим о деле, молодой человек, чтобы я смог вернуться домой до начала следующего превращения.

Отхлебнув, Инас Йорл скорчил гримасу.

— Меня надули, — взвыл он. — Это вообще едва ли можно пить!

— Возможно, милостивый господин, всему виной ваше нынешнее горло, — предложил Каппен. Он не добавил, что язык у колдуна определенно был поражен логорреей. Ему было просто мучительно сидеть рядом с Инасом Йорлом, но поэт боялся выводить его из себя.

— Да, вполне вероятно. Все стало не таким вкусным с тех пор, как… Ну да ладно. К делу. Услышав, что Культяпка расспрашивает о событиях прошлой ночи, я тоже пустил кое-кого на розыски. Поймите, я пытался узнать как можно больше, — Инас Йорл осенил себя знамением. — Чистая предосторожность. У меня нет ни малейшего желания пересекать дорогу замешанным в это дело силам.

Каппен ощутил леденящее покалывание.

— Вам известно, кто это, и в чем дело?

Его голос дрожал.

Инас Йорл погрозил пальцем.

— Не так быстро, мальчик, не так быстро. Мои последние сведения относятся к твоему безуспешному свиданию с гадалкой Иллирой. Я также узнал, что ты остановился в этой ночлежке и дружен с хозяином. Очевидно, ты замешан в этом деле. Я должен узнать — как, почему, насколько — все.

— И тогда вы поможете мне?..

Колдун покачал головой, и от этого движения у него затряслись щеки и подбородок.

— Разумеется, никоим образом. Я же сказал, что не хочу участвовать в этом. Но в обмен на те сведения, которыми ты обладаешь, я готов истолковать все, что смогу, и дать совет. Предупреждаю: наверняка мой совет будет таким — бросить это дело и, возможно, покинуть город.

«И вне всякого сомнения колдун будет прав», — подумал Каппен. Просто случилось так, что влюбленный не может последовать этому совету… если только — о милостивые боги Каронны, нет, нет! — если только Данлис не мертва.

Весь рассказ выплеснулся из него, поторапливаемый и развиваемый внимательными вопросами. Наконец поэт умолк, переводя дыхание, а Инас Йорл закивал головой.

— Да, похоже это подтверждает мои подозрения, — очень тихо проговорил маг. Он уставился взглядом мимо менестреля, в дрожащие колеблющиеся тени. Шум голосов, звон посуды, редкий взрыв смеха казались более далекими, чем луна.

— Что это было? — вырвалось у Каппена.

— Сиккинтайр, Летающий Нож. Это мог быть только он.

— Что?

Инас перевел взгляд на своего собеседника.

— Чудовище, похищающее женщин, — объяснил он. — Сиккинтайры — символы Ильса. Две статуи, изображающие их, находятся у главной лестницы, ведущей в храм этого бога.

— Да, я видел их, но никогда не думал…

— Нет, ты не поклонник здешних богов. Я же, когда до меня дошел слух о похищении, разослал на поиски верных людей и прочитал заклинания вопросов. И получил указания… не могу объяснить их тебе, не имеющему колдовских познаний. Я установил, что была нарушена сама канва пространства. Вибрации до сих пор еще не замерли, и центром их является храм Ильса. Можешь представить себе, если тебе нужна грубая аналогия, поверхность воды и волны, затихающие до ряби и растворяющиеся совсем, расходящиеся от того места, где нырнул пловец.

Инас Йорл отпил больше, чем хотел.

— В Илсиге уже много веков существовала цивилизация, когда Рэнке еще была варварским поселением, — сказал он, словно говоря сам с собой, его взгляд снова устремился в даль, во тьму. — Мифы Илсига повествуют, что обитель богов находится за пределами мира — не над ним, не под ним, а за его пределами. Философы позднейшей, более реалистической эпохи развили это в теорию параллельных вселенных. Мои собственные исследования — ты понимаешь, что мое личное состояние заставило меня особенно интересоваться теорией измерении, нюансами геометрии — мои собственные исследования продемонстрировали возможность этих параллельных пространств.

В качестве еще одной аналогии возьмем колоду карт. Одна населена королем, другая валетом, еще одна двойкой и так далее. Обыкновенно ни одна из этих карт не может покинуть лист картона, на котором существует. Однако, если очень тонкий слой абсорбирующего материала пропитать особым растворителем и поместить между двумя картами, краски, которыми они нарисованы, пройдут сквозь листы: думаю, они сохранят свои очертания. На самом деле, конечно же, это далеко не идеальное сравнение, ибо в нашем случае перемещение осуществляется через особое искажение континуума…

Каппен больше не мог выносить пояснений. С грохотом стукнув кувшином по столу, он крикнул:

— Во имя всех адов, всех культов, не могли бы вы перейти к делу?

Сидевшие за соседними столиками, взглянув на него, решили, что драки не будет, и вернулись к своим занятиям, среди которых были и переговоры с проститутками, которые с фонарями в руках вошли в трактир в поисках клиентов.

Инас Йорл улыбнулся.

— Прощаю твою выходку — в данных обстоятельствах, — сказал он. — Я тоже временами бываю молодым. — И продолжил: — Замечательно. Учитывая все сведения, включая твои, внутренняя структура событий выглядит достаточно очевидно. Тебе известен конфликт по поводу нового храма, который должен будет превзойти храм Ильса и Шипри. Я не утверждаю, что бог сам приложил руку к случившемуся. Я искренне надеюсь, он считает, что это было бы ниже его достоинства; от богоборства нам не будет ничего хорошего, мягко говоря. Но он мог вдохновить на действие нескольких своих самых фанатичных жрецов. Возможно, он открыл им, посредством снов или видений, способ проникнуть в соседний мир и заставить сиккинтайров выполнить это дело. Я смею предположить, что госпожа Розанда и, естественно, ее помощница, ваша возлюбленная — перенесены в тот мир. Храм слишком переполнен жрецами, служками, их приспешниками и простым народом, чтобы там можно было спрятать супругу влиятельного вельможи. Однако врата не должны быть узнаваемы.

Каппену удалось сдержать внутреннюю дрожь и придать натренированному голосу безучастный тон:

— На что они могут быть похожи, сударь?

— О, возможно, свиток, вынутый из шкатулки, где он лежал, позабытый всеми, а теперь развернутый — да, полагаю, теперь он хранится в святилище, чтобы отгонять злые чары от реликвий, и его могут лицезреть лишь посвященные… — Инас Йорл вышел из оцепенения. — Осторожно! Я угадываю твои мысли. Задуши их прежде, чем они погубят тебя.

Каппен провел шершавым языком по сухим губам.

— Чего… нам… ждать, сударь?

— Это интересный вопрос, — сказал Инас Йорл. — Я могу только строить догадки. Но все же я хорошо знаком с иерархией храма и… я не думаю, что Верховный Жрец посвящен в случившееся. Он слишком стар и слаб. С другой стороны, это как раз в духе Хазроя, Старшего Жреца. Больше того, в последнее время он взял управление храмом в свои руки, отстранив своего начальника. Он храбр, безрассуден — ему следовало бы быть воином. Итак, если бы я был на его месте, я бы некоторое время заставил Молина помучиться, а затем начал бы переговоры — сначала намеками, и утверждая все время, что такова была воля Ильса.

Никто кроме Императора не может отменить строительство храма. На то, чтобы его убедить, потребуется много времени и сил. Молин — рэнканский аристократ старой школы, он будет разрываться между своим долгом перед богом и государством и супругой. Но, подозреваю, со временем он дойдет до того, что согласится, что и правда плохо насаждать культ Саванкалы и Сабеллии в городе, в котором они никогда не почитались. Он, в свою очередь, сможет повлиять на решение Императора.

— Сколько времени, по-вашему, это займет? — прошептал Каппен. — Освобождение женщин?

Инас Йорл пожал плечами.

— Возможно, годы. Возможно, Хазрой попробует ускорить процесс демонстрацией того, какие муки ждут госпожу Розанду. Да, смею предположить, остатки замученной до смерти фрейлины, принесенной к порогу Молина, явятся весьма сильным аргументом.

Его взгляд сконцентрировался на бледном лице напротив.

— Знаю, — сказал колдун, — ты вынашиваешь бредовые мечты героического спасения. Оно невозможно. Даже если предположить, что ты каким-то образом обнаружишь врата и вернешь ее, врата останутся. Сомневаюсь, что Ильс жаждет для себя отмщения, помимо мелочности, это может вызвать открытое столкновение с Саванкалой и его свитой, а это тоже те еще личности. Но Ильс не остановит руку жреца Хазроя, а он очень злопамятен. Если ты избежишь его убийц, за тобой прилетит сиккинтайр, и не найдется места во всем белом свете, где вы с девушкой сможете спрятаться. Твой талисман не спасет тебя. Сиккинтайр — не сверхъестественное существо, если не называть сверхъестественной силу, позволяющую летать такой огромной массе; она исходит не от волшебника, а от бога. Так что ты забудь девушку. В городе их полно.

Порывшись в кошельке, Инас Йорл высыпал на стол пригоршню монет.

— Сходи в бордель, насладись вовсю, и выпей стаканчик за Инаса Йорла.

Поднявшись, он медленно удалился. Каппен остался сидеть, уставившись на монеты. Он смутно чувствовал, что это была солидная сумма, серебряные лунары, штук тридцать.

Подошел Культяпка.

— Что он сказал?

— Я должен оставить надежду, — вымолвил Каппен. Его глаза горели, перед ними все плыло. Поэт сердито потер их.

— Мне почему-то кажется, с моей стороны было бы неумно пытаться услышать больше, — Культяпка положил искалеченную руку на плечо Каппену. — Хочешь напиться? За счет заведения. Мне придется взять у тебя деньги, ибо остальные также захотят бесплатной выпивки, но завтра я все верну.

— Нет, я… спасибо, но… но ты слишком занят, а мне нужно с кем-нибудь поговорить. Если можешь, одолжи мне фонарь.

— Дружище, такой великолепный наряд, как у тебя, может привлечь грабителя.

Каппен стиснул рукоять меча:

— Он будет желанным гостем… то недолгое время, пока проживет, — ядовито заметил певец.

Он встал. Его пальцы не забыли собрать монеты.


Джеми впустил его к себе. Северянин поспешно накинул халат на свое грузное тело. В руке он держал фонарь, отделанный камнем, служивший ему ночником.

— Шш, — сказал он, — красотки спят.

Джеми кивнул в сторону закрытой двери в дальнем конце гостиной. Подняв лампу повыше, он смог яснее разглядеть выражение лица Каппена. Оно потрясло его.

— Эй, парень, что тебя гложет? Я видывал людей, разрубленных бердышом, которые выглядели счастливее.

Перевалившись через порог. Каппен рухнул в кресло. Джеми запер на засов входную дверь, ткнув трутом в светильник, зажег свечи и наполнил бокалы. Пододвинув стул, он сел, положил покрытую рыжими волосами правую лапищу на левое колено и мягко сказал:

— Расскажи мне все.

Когда вся история выплеснулась из Каппена, наступила долгая тишина. На столе блестели доспехи Джеми, а между ними были развешены картинки, выбранные его сожительницами. Наконец. Северянин тихо спросил:

— Ты сдался?

— Не знаю, я не знаю, — простонал Каппен.

— Думаю, ты можешь попробовать, независимо от того, обстоят ли дела так, как сказал твой умник. Там, откуда я родом, считают, что от своей судьбы не убежишь, так что уж лучше встретить предопределенное так, чтобы память об этом сохранилась надолго. К тому же, возможно, наш смертный час еще не настал, я сомневаюсь, что твоих драконов нельзя убить, так или иначе, попробовать будет весело, и, главное, я очень привязался к твоей девушке. Таких, как она, мало, друг мой. У меня на родине говорят: «Не захочешь, не потеряешь.»

Пораженный Каппен поднял свой бокал.

— Ты хочешь сказать, что я должен попытаться освободить ее? — воскликнул он.

— Нет, я хочу сказать, мы должны, — хмыкнул Джеми. — Жизнь моя в последнее время что-то стала скучноватой — если не считать Бабочку и Жемчужный Свет, конечно. К тому же я найду хорошее применение своей доле награды.

— Я… я хочу, — выдавил Каппен. — Как я хочу! Но все против нас…

— Это твоя девушка, и тебе принимать решение. Не буду винить тебя, если ты отступишь. Значит, тогда в твоей стране не считают, что первейшей обязанностью мужчины является забота о своей жене и детях. А она даже не стала твоей законной супругом.

По телу менестреля пробежала дрожь. Он вскочил и заходил взад-вперед.

— Но что мы можем сделать?

— Что ж, мы можем обшарить храм и разузнать, что есть что, — предложил Джеми. — Я туда захаживал время от времени, так как считал, что мне не повредит воздать почести этим богам. Возможно, мы поймем, что нам там делать нечего. Или этого не произойдет и смело выполним задуманное.

— Данлис…

В душе Каппена Варры разгорелось пламя. Он молод. Выхватив меч, он начал со свистом размахивать им над головой.

— Да! Выполним!

Не дремлющий в нем грамматик отметил некоторое несоответствие времен и наклонений.


На Дороге Храмов все движение заключалось только в ночном ветре, холодном и свистящем. Ледяные звезды бросали тусклый свет на просторную пустынность дороги, на темные здания, на источенных ветрами и дождями идолов и шелестящие сады. Тут и там блестели беспокойные огоньки, в портиках, коньках и флигелях, в стеклянных светильниках, железных жаровнях и каменных чашах с отверстиями. У подножья величественной лестницы, ведущей к храму Ильса и Шипри, огонь обрисовал силуэты двух громадных фигур в античных одеяниях, мужской и женской, стоящих по краям ступеней.

Сзади возвышалось само святилище: колоннада вдоль фасада, огромные бронзовые двери, гранитные стены, вздымающиеся ввысь к золотому куполу, на котором также мерцал свет — самой высокой точке Санктуария.

Каппен двинулся вперед.

— Стой, — сказал Джеми, схватив его за плащ. — Мы не сможем войти просто так. Тебе же известно, у входа дежурит стража.

— Я хочу подойти поближе, взглянуть на этих сиккинтайров, — объяснил бард.

— Хм, что ж, возможно, эта мысль неплоха, но давай поторопимся. Если здесь появится ночной дозор, нам несдобровать.

Друзья не смогли бы настаивать на том, что просто пришли поклониться богам, ибо простым горожанам в этом районе не позволяют носить иного оружия, кроме ножа. У Каппена и Джеми было по ножу, зато отсутствовали подобающие честным людям светильники. Вдобавок к этому Каппен имел при себе рапиру, а Джеми короткий меч, остроконечный шлем с забралом и кольчугу до колеи. Помимо этого, он еще взял с собой копья для обоих.

Кивнув, Каппен стал подниматься по лестнице. На середине пути он остановился и пригляделся. Статуя являла собой устрашающее зрелище. Сделанная из отшлифованного вулканического стекла, она достигла бы футов тридцати в длину, если бы хвост не был свернут под узким телом. Две лапы, поддерживающие переднюю часть туловища, оканчивались когтями длиной с клинок Джеми. Изогнутая змеиная шея несла зловещую приплюснутую голову, в приоткрытой пасти которой виднелись клыки, сделанные ваятелем из алмазов. На спине торчали два крыла, как у летучей мыши, только с острыми краями, которые, если их развернуть, заняли бы еще ярдов десять.

— Да-а, — пробормотал Джеми, — такая нечисть смогла бы нести двух женщин так же легко, как орел хватает зайчонка. Требуется много жратвы, чтобы поддержать ее силы. Интересно, на кого они охотятся у себя дома.

— Возможно, мы узнаем это, — сказал Каппен и тотчас же пожалел об этом.

— Пошли.

Джеми повел его вниз и налево вокруг храма. Строение занимало почти все отведенное ему место. За узкой дорожкой, вымощенной плитками, начинался забор, окружающий благоухающее цветами святилище Эши, богини любви. Поэтому узкое пространство было благодатно темным, непрошеные гости теперь стали невидимы с Дороги Храмов. В то же время рассеянного света хватало для того, чтобы они видели, что делают. Каппен подумал, не означает ли это, что Эши с улыбкой взирает на их предприятие. В конце концов, основной его целью является любовь. К тому же, поэт всегда был пылким поклонником богини — или, по крайней мере, ее подруг в чужеземных пантеонах, чаще, чем кому бы то ни было, приносил им щедрые подношения.

Джеми заметил, что в здании должны быть небольшие двери для служебных целей. Вскоре он обнаружил одну из них, запертую на ночь на засов, расположенную между окнами едва шире щелей, через которые невозможно было протиснуться. Северянин смог бы расщепить деревянные створки, но шум был бы услышан. Каппену пришла мысль получше. Он заставил своего друга встать на четвереньки. Взобравшись на его спину, просунул в окно копье и стал им шарить по двери. После нескольких попыток и произнесенных шепотом непристойностей поэт нащупал засов и отодвинул его.

— Ух, по-моему, ты занимаешься не своим ремеслом, — сказал Северянин, вставая и открывая дверь.

— Нет, на мой взгляд, быть вором-домушником — слишком опасное ремесло, — отшутился Каппен. На самом деле он никогда не крал и не обманывал, если только кто-то не заслужил подобного обращения.

— Даже если грабить обитель богов? — ухмылка Джеми вышла неестественно широкой.

Каппен поежился.

— Не напоминай мне.

Войдя в кладовую, друзья затворили дверь и начали на ощупь пробираться во тьме. Кладовая выходила в зал. Стоящие далеко друг от друга светильники едва освещали его. Незваные гости увидели лишь пустоту и услышали тишину. Прихожая в храме никогда не запиралась, стража охраняла жрецов, готовых в любую минуту принять жертвоприношения. Но в других местах священники и прислуга спали. По крайней мере двое друзей надеялись на это.

Джеми было известно, что святая святых находилась в куполе, так как Ильс являлся небесным божеством. Теперь он предоставил Каппену идти первым, ибо тот был лучше знаком с внутренним расположением и обладал способностью находить путь с помощью умозаключений. Менестрель употребил на это половину своего ума, едва обращая внимание на роскошное убранство помещений, через которые они шли. Вторая половина была занята воспоминаниями о легендах, повествующих о том, как герои вызывали гнев богов, особенно верховных, но дело заканчивалось счастливым концом, так как им сопутствовало благословение других богов. Поэт решил, что будущие попытки ублажить Ильса только привлекут внимание этой святейшей личности, однако Саванкала будет доволен, и да, из местных божеств надо будет от всей души отблагодарить Эши.

Несколько раз, как им казалось, отвратительно долго, друзьям приходилось возвращаться после того, как Каппен обнаруживал, что они сворачивают не туда. Однако в конце концов он обнаружил зигзагообразную лестницу, уходящую вверх вдоль наружной стены. Пролет, еще пролет…

Последний выходил в очень маленькую комнату, почти клетушку, однако, богато украшенную…

Отворив дверь, менестрель шагнул…

Ветер рыскал меж колонн, поддерживающих купол, проникал ему под одежду и рвался к костям. Каппен увидел звезды. Они казались ему самыми яркими на небе, так как клетушка была постаментом огромного светильника. В углах площадки, выложенной плитами с незнакомыми ему символами, поэт увидел еще предметы: алтарь, две статуи, облаченные в золотые одеяния, и, как он предположил, знаменитый Камень Грома. Перед предметом, находившимся с восточной стороны, была натянута лента, дальний конец которой, казалось, сиял.

Собрав все свое мужество. Каппен приблизился. Это оказался кусок пергамента футов восемь длиной и четыре шириной, подвешенный за углы на веревках к капителям колонн. Веревки, вероятно, были приклеены к пергаменту, чтобы не делать в нем отверстий. Нижний край свитка, находящимся в двух футах от пола, был закреплен тем же образом — к двум наковальням, несомненно доставленным сюда для этой цели. Несмотря на это, пергамент трепетал и хлопал под давлением ветра. Он был покрыт каббалистическими письменами.

Обойдя его, Каппен тихо свистнул. В узкой рамке находился пейзаж. За краем того, что могло быть беседкой, тянулись луга, окруженные растущими тут и там могучими дубами. На расстоянии приблизительно в милю — перспектива была соблюдена поразительно — стояло здание, судя по всему, особняк, построенный в стиле, никогда не виденном Каппеном, кроваво-красный, с причудливыми колоннами и затейливыми изгибами крыши и флигелей. Особняк окружал строгий с виду сад, чьи аллеи и стриженые кусты тоже выглядели непривычно. За домом местность начинала подниматься, и на горизонте высились снежные пики. Небо было ярко-синим.

— Ну и ну! — вырвалось у Джеми. — От этой картинки прямо-таки веет солнечным теплом. Я словно чувствую его.

Собравшись с мыслями. Каппен обратил внимание на свои чувства. Да, и тепло, и свет, и… и запахи? И фонтаны, кажется, действуют?

Его охватила чарующая дрожь.

— Я… уверен… мы… нашли врата, — сказал он.

Он осторожно ткнул копьем в лист. Острие не встретило сопротивления, оно просто прошло насквозь. Джеми обошел пергамент.

— Ты не проткнул его, — доложил он. — С тон стороны ничего не торчит — кстати, она твердая.

— Да, — слабым голосом ответил Каппен. — Острие копья находится в другом мире.

Он вытащил оружие назад. Они с Джеми посмотрели друг на друга:

— Ну, — сказал Северянин.

— Лучшей возможности нам не представится, — ответил за Каппена его язык. — Отступить сейчас будет безумной глупостью, если только мы не собираемся отказаться от всего предприятия.

— Мы… э… мы можем пойти и предупредить Молина — нет, лучше Принца — и рассказать, что мы нашли.

— Чтобы нас упрятали в психушку? А если Принц все же пошлет сыщиков, заговорщикам достаточно просто будет убрать эту-штуковину вниз и спрятать ее до тех пор, пока гвардейцы не уйдут. Нет, — расправил плечи Каппен. — Поступай как знаешь, Джеми, но я иду туда.

В глубине души он от всего сердца сожалел о том, что у него так сильно самоуважение, а также, что он так любит Данлис.

Усмехнувшись, Джеми вздохнул.

— Я полагаю, ты прав. Не ждал я, что дела примут столь головокружительный оборот. Я рассчитывал, что мы просто сходим, осмотримся. Если бы я предвидел подобное, то разбудил бы своих красоток, чтобы… ну, пожелать им спокойной ночи, — он обнажил свой меч, и неожиданно рассмеялся. — Что бы нас ни ждало, скучно не будет!

Переступив через высокий порог. Каппен шагнул через пергамент.

Он словно прошел через дверь и попал в мягкий летний день. Обернувшись, чтобы встретить шагнувшего следом Джеми, он увидел, что на свитке изображен тот вид, к которому он только что повернулся спиной: неясные очертания громадины храма, колонны, звездное небо. Проверив обратную сторону листа. Каппен увидел те же самые знаки, которыми был разрисован его собрат.

Нет, подумал он, не собрат. Если он верно понял Инаса Йорла и правильно помнил то, что рассказывал учитель математики о таинствах геометрии, свиток на самом деле только один. Одной стороной он выходит в эту вселенную, второй — в ту, где он живет, а заклинание исказило измерения так, что материя может проходить из одного мира в другой.

Здесь пергамент тоже был закреплен веревками, но только в беседке из темного мрамора, откуда на лужайку вели круглые ступени. Поэт решил, что сиккинтайр, вероятно, нашел этот проход сложным, особенно, если он был обременен весом двух женщин в когтях. Очевидно, чудовище прижало их к себе, набрало высокую скорость, сложило крылья и пролетело между колоннадой купола во врата. В Санктуарии же оно должно было пробираться ползком.

Все это Каппен сделал и передумал за полдюжины сердцебиений. Крик заставил его оглянуться. Трое мужчин, стоявших на лестнице, заметили происшедшее и бросились наверх. Огромного роста, с суровыми бритыми лицами, в высоких шишаках, золоченых кирасах, черных туниках и сапогах, они были вооружены короткими мечами и алебардами, как стражники храма.

— Эй, нечестивцы, кто вы такие? — крикнул первый из них. — Что вы здесь делаете?

Мальчишеский задор поглотил все колебания Джеми.

— Сомневаюсь, что они поверят хоть одному нашему слову, — сказал он.

— Придется убеждать их по-нашему. Если ты справишься с тем, что слева от нас, я позабочусь о его коллегах.

Каппен был не так уверен. Но у него не было времени на то, чтобы испугаться, трусливой дрожи можно предаваться в более удобный момент. К тому же, поэт был неплохим фехтовальщиком. Подбежав к лестнице, он бросился вниз.

Беда заключалась в том, что он не имел опыта обращения с копьем. Он сделал выпад. Воин с алебардой держал свое оружие, взявшись обеими руками за середину древка. Он ударил ею по копью, отразил выпад и едва не выбил оружие из рук менестреля. Следующий удар стражника пронзил бы его противника насквозь, если бы менестрель не распластался на мраморном полу.

Стражник промахнулся и, расставив ноги пошире, занес алебарду для рубящего удара. Опуская оружие, он перехватил алебарду за конец древка.

Брызнули осколки. Каппен покатился вниз. Достигнув земли, он прыжком поднялся на ноги. В руке он по-прежнему держал свое копье, на которое натыкался всякий раз, когда перекатывался через него. Часовой с воплем кинулся в погоню. Каппен бросился бежать.

Позади них второй стражник, поднимаясь и падая, бился в затихающих судорогах в невообразимо большой луже яркой крови. Кинув копье, Джеми пронзил его шею. Третий воин бился с Северянином — алебарда против меча. Его оружие было длиннее, но рыжий имел более крепкие мышцы. Над маргаритками раздавались стоны и лязг железа.

Противник Каппена был крупнее его. Поэтому он не мог проворно менять скорость и направление бега. Пока он что есть мочи грохотал за Каппеном в десяти-двенадцати футах позади, тот молниеносно обернулся и метнул свое копье. Это удалось ему не столь хорошо, как его товарищу. Он попал стражнику в ногу и тот рухнул на землю. Каппен бросился к нему. Он не стал рисковать, пытаясь заколоть воина. Это позволило бы тому попытаться схватить его за ноги. Выдернув у него алебарду. Каппен отскочил назад.

Стражник поднялся на ноги. Каппен подбежал к дубу и зашвырнул на него алебарду. Она застряла в ветвях. Менестрель обнажил клинок. Его враг сделал то же самое.

Короткий меч против рапиры — значительно лучше, хотя Каппену необходимо было действовать внимательно. Грудь его противника была защищена. Но в человеческом теле много уязвимых мест.

— Потанцуем? — спросил Каппен.


Когда они с Джеми приближались к дому, над ними пронеслась тень. Взглянув вверх, друзья увидели вытянутый силуэт сиккинтайра. Какое-то мгновение они оба подумали о худшем. Однако Летающий Нож, поймав восходящий поток, с зловещей величавостью вознесся вверх.

— Сдается, на людей они охотятся только по приказу, — начал рассуждать вслух Северянин. — У медведей и быков мяса больше.

Каппен хмуро взглянул на возвышающиеся перед ним алые стены.

— Следующий вопрос, — сказал он. — Почему нас никто не встречает?

— Хм, смею предположить, те людишки, которых мы разложили там на траве, были здесь единственными, способными держать оружие. Какая у них была задача? Да, не давать дамочкам бежать, если днем им разрешают гулять на улице. Что же до этого домины, то он, конечно, достаточно просторный, но, подозреваю, его одолжили у владельца. В нем нет никого, кроме нескольких слуг, надеемся, женщины тоже здесь. По-моему, никто не имел счастья лицезреть нашу небольшую потасовку.

Мысль, что они могут преуспеть в спасении женщин — легко, безопасно, скоро — головокружительной волной захлестнула Каппена. А потом… Они с Джеми обсудят это. Если верхушку жрецов храма — начиная с Хазроя — немедленно заключить под стражу, проблема мести снимется.

Под ногами шуршал гравий. Воздух благоухал запахами роз, жасмина и жимолости. Весело струились фонтаны. Друзья подошли к главному входу. Дверь была дубовая, со множеством остекленных глазков, дверной молоток был сделан в виде сиккинтайра.

Прислонив к стене копье, Джеми обнажил меч, повернул левой рукой ручку и распахнул дверь настежь. Друзей встретила безлюдная роскошь ковров, обивки, драпировки. Джеми и Каппен вошли. Внутри было тихо, чувствовался запах озона, как перед грозой.

Из-под арки, тускло сияя в полумраке тонзурой, появился человек в черной рясе:

— Мне послышалось… ой! — отпрянув, выдохнул он.

Вытянув руку, Джеми схватил его за шиворот.

— Не так быстро, дружок, — радушно произнес воин. — У нас есть просьба, и если ты ее уважишь, мы не испачкаем пятнами этот чудный ковер. Где твои гости?

— Что? Что? Что? — пробулькал священник.

Джеми встряхнул его, легонько, чтобы не вырвать плечевой сустав.

— Госпожа Розанда, супруга Молина Факельщика, и ее компаньонка Данлис. Проводи нас к ним. Да, и нам хотелось бы никого не встретить по дороге. Иначе, думаю, будет много шума.

Священник потерял сознание.

— Ну, хорошо, — сказал Джеми. — Ненавижу потрошить безоружных, но будем надеяться, они не окажутся чрезмерно безрассудными.

Он наполнил легкие.

— РОЗАНДА! — завопил он. — ДАНЛИС! ЗДЕСЬ ДЖЕМИ И КАППЕН ВАРРА! ПОЙДЕМ ДОМОЙ!

Громкий звук едва не сбил его товарища с ног.

— Ты сошел с ума? — воскликнул менестрель. — Ты поднимешь всех на ноги.

В его голове сверкнула мысль: если они до сих пор не видели больше стражников, значит, их нет, и ничего материального можно больше не опасаться. В то же время каждая минута промедления увеличивает опасность того, что что-нибудь произойдет. Кто-нибудь в том мире в храме обнаружит следы вторжения, одним богам известно, что может таиться по эту сторону… Да, может оказаться, что решение Джеми было ошибочным, но оно было лучшим из всех возможных.

Появившиеся слуги поспешно ретировались при виде обнаженной стали. А затем… затем…

В дверях появилась Данлис. За руку она вела, точнее, тащила полумертвую от страха Розанду. Обе женщины были прилично одеты, и ни на одной не было следов насилия, но бледность щек и синяки под глазами свидетельствовали о перенесенном.

Уронив копье, Каппен приблизился к ним.

— Любимая! — воскликнул он. — С тобой все в порядке?

— Физическому насилию мы не подвергались, если не считать само похищение, — спокойно ответила девушка. — Но угрозы по поводу того, что будет, если Хазрой не добьется желаемого, были страшными. Теперь мы можем идти?

— Да, и чем быстрее, тем лучше, — проворчал Джеми, — веди нас, Каппен.

С мечом в руке он пошел последним, по пути подобрав брошенное копье.

Они вышли на садовую дорожку. Данлис и Каппен вынуждены были помогать Розанде двигаться. Пухлая прелесть женщины затерялась в слезах, стонах, причитаниях и периодических вскрикиваниях. Поэт едва обращал внимание на нее. Его взгляд постоянно искал прекрасный профиль возлюбленной. Когда ее серые глаза обратились к Каппену, его сердце превратилось в лиру.

Девушка открыла рот. Поэт ждал, что она изумленно спросит: «Как вам удалось осуществить такое, невероятное, замечательные смельчаки?»

— Что нас ждет впереди? — хотела знать Данлис.

Что ж, закономерный вопрос. Проглотив разочарование, Каппен обрисовал ситуацию. Теперь, сказал он, они вернутся через врата в купол, тайком выберутся из храма и направятся в дом к Молину, где их ждет счастливое воссоединение. Но затем нужно будет действовать быстро: поднять Принца с постели и получить его позволение занять храм и арестовать всех находящихся там людей, пока из этого мира не нагрянула новая напасть.

По мере того, как он говорил, Розанда постепенно обретала самообладание.

— О боги, о боги, — запричитала она, — вы невероятные, замечательные смельчаки.

Ее слова прервались раздирающим уши криком. Беглецы оглянулись. У входа в дом стоял коренастый мужчина средних лет в алой тоге Старшего Жреца Ильса. Мужчина поднес к губам дудку и подул в нее.

— Хазрой! — пронзительно вскрикнула Розанда. — Вожак заговорщиков!

— Старший Жрец… — начала было Данлис.

Ее прервал шум в воздухе. Подняв лицо к небу. Каппен понял, что кошмар становится явью. На них опускался сиккинтайр. Его вызвал Хазрой.

— Ах, так, сукин ты сын! — заревел Джеми.

Он все еще сильно отставал от остальных. Подняв копье, он отвел его назад и метнул изо всех сил. Острие нашло свою цель в груди Хазроя. Ребра не остановили его. Жрец захаркал кровью, упал и замер. Древко закачалось над его телом.

Но огромные крылья сиккинтайра заслонили солнце. Соединившись с остальными беглецами, Джеми вырвал из пальцев Каппена второе копье.

— Поспеши, парень, — распорядился он. — Доставь их в безопасное место.

— Бросить тебя? Нет! — возразил его товарищ.

Джеми выругался.

— Ты хочешь, чтобы все усилия оказались тщетными? Я сказал, поспеши!

Данлис потянула Каппена за рукав.

— Он прав. Губернатору потребуются наши показания.

Каппен двинулся вперед, оглядываясь время от времени.

В тени крыльев сиккинтайра шевелюра Джеми словно пылала. Он стоял намертво, сжимая копье, точно охотник. Разинув пасть, Летающий Нож ринулся на него. Джеми ткнул копье прямо меж челюстей и повернул его.

Чудовище издало свистящий крик. С шумом забив крыльями, оно бросилось вперед, пытаясь поразить человека лапой. Джеми, обнажив меч, отразил удар.

Сиккинтайр поднялся в воздух. Из его горла торчало древко копья. Чудовище распростерло огромные кожистые перепонки, сделало в воздухе петлю и понеслось к земле, вытянув вперед когти. Засвистел ветер.

Джеми стоял не шелохнувшись, с мечом в правой руке, ножом в левой. Когти нанесли удар, и он отбил его кинжалом. Из его бедра хлестнула кровь, но основную часть скользящего удара приняла кольчуга. И заработал меч Северянина.

Сиккинтайр снова закричал. Он попытался взлететь, но не смог: Джеми искалечил его левое крыло. Чудовище приземлилось — Каппен ощутил этот удар ступнями и костями — и обрушилось на Северянина. Из раны вокруг копья со свистом вырвался фонтан крови.

Джеми не отступил ни на шаг. Когда клыки щелкнули, пытаясь схватить его, он отпрянул, затем бросился вперед и навалился плечом на древко копья. Рычаг раздвинул челюсти чудовища. Он скользнул по шее к жизненно важным органам. Оба лезвия Джеми вонзились в спину чудовища.

Каппен и женщины поспешили вперед.

Они почти достигли беседки, когда топот позади них заставил поэта оглянуться. За ними следом, что есть мочи несся Джеми. Позади него бесформенной тушей валялся сиккинтайр.

Рыжий догнал своих друзей.

— Эй, ну и драка! — задыхаясь выдавил он. — Спасибо за эту прогулку, дружище! За мной выпивка размером с мою благодарность!

Они поднялись по запятнанным смертью ступеням. Каппен всмотрелся в даль. В небесах, со стороны гор, забили крылья. Ужас кинжалом пронзил его внутренности.

— Смотрите! — едва смог прохрипеть он.

Джеми прищурился.

— Еще, — сказал он. — Вероятно, десятка два. Со столькими мы не справимся. С ними не справится и целое войско.

— Этот свист, наверное, был слышен гораздо дальше возможностей смертных, — уверенно добавила Данлис.

— Чего же мы медлим? — простонала Розанда. — Давайте же, ведите нас домой!

— И сиккинтайр последует за нами? — возразил Джеми. — Мет, у меня там девчонки, и соплеменники, и…

Он остановился перед пергаментом. С зазубренной стали в его руке капала кровь, шлем, кольчуга, одежда, лицо были покрыты красным. Через кровь пробилась кривая усмешка.

— Однажды гадалка сказала мне, что я умру по ту сторону необычного. Готов поспорить, она не знала собственных возможностей.

— Вы полагаете, что цель этих тварей — уничтожить нас, и сделав это, они возвратятся в свои логова, — тон, которым произнесла это Данлис, лучше всего подошел бы к замечанию о погоде.

— Ага, а что же еще? Вся их задача — охота на нас. Но если им придется потрудиться, возможно, они рассвирепеют и обрушатся на весь наш мир. Это тем более вероятно, раз Хазрой валяется мертвый. Кто еще может управлять чудовищами?

— Я о таких и не слышала, а он говорил с нами достаточно откровенно, — девушка кивнула. — Да, нам лучше умереть на месте.

Розанда осела на землю и запричитала. Данлис выказала раздражение.

— Встань! — приказала она своей госпоже. — Встань и встреть назначенное судьбой, как это подобает знатной рэнканке.

Каппен беспомощно вытаращился на нее. Девушка улыбнулась.

— Ни о чем не сожалей, дорогой, — сказала она. — Ты все сделал отлично. Заговор против государства раскрыт.

«Та сторона необычного — шахматная доска — тот тип шахмат, когда левый край доски совпадает с правым, словно игра идет на цилиндре, — все эти мысли пронеслись в голове у Каппена. Летучие Ножи приближались. — Необычные аспекты геометрии…»

Осененный внезапной догадкой, он понял… подумал, что понял…

— Нет, Джеми, мы идем! — крикнул он.

— Единственным результатом чего станут муки невинных? — Великан пожал плечами: — Ни за что.

— Джеми, пусти нас! Я могу закрыть врата. Клянусь, я смогу… клянусь именем… Эши…

Северянин схлестнулся взглядом с Каппеном. Наконец произнес:

— Ты мой брат по оружию.

И отошел в сторону.

— Действуй.

Сиккинтайры были уже так близко, что производимый ими шум достиг слуха Каппена. Он подтолкнул Данлис к свитку. Подобрав юбку и обнажив прекрасное колено, девушка шагнула сквозь пергамент. Поэт вцепился в запястье Розанды. Женщина зашаталась, она, судя по всему, была не способна сориентироваться, куда ей идти. Схватив ее за руку, Каппен толкнул ее в соседний Мир, чтобы там Данлис вытащила ее. Сам же он отвесил благородной даме увесистую затрещину по заднице. Она исчезла за листом.

Он сделал то же самое. За ним Джеми.

Очутившись под куполом. Каппен поднял высоко вверх свою рапиру и ударил ею. Громко засвистел рассекаемый воздух. Каппен перерубил верхние веревки. Сморщившись и сжавшись, пергамент упал. Бросив оружие, поэт опустился на корточки и развел руки. Он схватил свободные концы свитка. Поднес их к тем углам, которые были по-прежнему закреплены, и крепко прижал их.

Изнутри донеслись чудовищные удары и царапанье. Сиккинтайры, толпясь, вползали в беседку. Для них свиток висел нетронутый, открывая врата для охоты.

Перекрутив концы. Каппен свел вместе края листа.

Таким образом он сделал поверхность только с одним краем. Он уничтожил врата. Мгновение он думал, что теперь нужно будет утащить свиток, оставляя его сложенным, а затем склеить… если его нельзя будет сжечь. Но в тот самый миг, когда он завершил перекручивание и соединил концы, пергамент исчез. Впоследствии Инас Йорл объяснил, что в таком виде он просто не мог существовать.

Воздух пронесся по тому месту, где были врата, со свистом и треском. Каппену этот звук показался напевом незнакомого слова «Мебиус-с-с».

Вырвавшись незамеченными из храма и отойдя от него на некоторое расстояние, беглецы остановились передохнуть перед тем, как идти в дом Молина.

Это был тупик, отходящий от Дороги Храмов; вымощенная кирпичом дорожка, обсаженная клумбами с цветами, которая вела к храмам двух незначительных и добрых богов. Ветер стих, ярко светили звезды, над крышами на востоке взошел полумесяц, засиявший тусклым серебром. Вдали о своих желаниях голосил кот.

К Розанде частично вернулась способность сохранять равновесие. Она бросилась на грудь Джеми:

— О, герой, герой, — запричитала она, — ты получишь награду, да, богатство, признание, все!

Она плотнее прильнула к Северянину.

— Но ничто не сравнится с моей безграничной благодарностью…

Северянин покосился на Каппена. Бард едва заметно покачал головой. Понимающе кивнув, Джеми высвободился.

— Ух, дамочка, поосторожнее, — сказал он. — Вы прижались к кольчуге, она вся в крови и поту, ничего хорошего от этого не будет.

Даже спасая жен влиятельных сановников, лучше не допускать с ними вольностей.

У Каппена были свои заботы. Он впервые поцеловал Данлис в ее прекрасные губы, затем во второй раз, затем в третий. Девушка надлежащим образом отвечала.

Наконец, она отодвинулась. Лунный свет придал таинственность ее классической красоте.

— Каппен, — сказала она, — перед тем, как мы двинемся дальше, нам нужно поговорить.

Поэт изумленно открыл рот.

— Что?

Данлис сплела пальцы.

— Сначала главное, — отчетливо продолжала она. — Когда мы доберемся до дома жреца и разбудим его, поднимется переполох, затем все будут совещаться, и я — будучи женщиной — буду исключена из серьезного обсуждения. Поэтому мне лучше изложить свои указания сейчас, чтобы ты их выполнил. И дело не в том, что Молин и Принц дураки, меры, которые необходимо предпринять, по большей части очевидны. Однако, потребуются быстрые действия, а жрец и Принц вначале будут сбиты с толку.

Она перечислила главное.

— Во-первых, как ты сказал, церберы, — ее носик сморщился, выражая неприязнь к этому прозвищу, — отборная имперская гвардия — должны немедленно устроить облаву в храме Ильса и взять для допроса всех там находящихся, кроме Верховного Жреца. Он, по всей вероятности, невиновен, и в любом случае так будет благоразумнее. Возможно, смерть Хазроя устранила опасность, но полагаться на это не следует. В любом случае, остальные заговорщики должны быть выявлены и примерно наказаны.

Во-вторых, мудрость должна сдержать правосудие. Особого вреда причинено не было, если не брать в счет тех несчастных, которые остались в параллельном мире, несомненно, они заслужили такую участь.

Каппен припомнил, что это были одни мужчины. На его лице появилась гримаса сострадания. Наверняка, их съели сиккинтайры.

Данлис продолжала говорить:

— …человеческое правление и искусство компромиссов. Несомненно, великий храм в честь рэнканских богов необходим, по-ему не обязательно превосходить храм Ильса. Дорогой, твой совет будет иметь большой вес. Преподнеси его мудро. Я буду советовать тебе.

— А? — сказал Каппен.

Улыбнувшись, Данлис накрыла его руки своими.

— Ну как же, после того, что ты сделал, тебе будут оказывать безграничное доверие. Я научу тебя, как пользоваться этим.

— Но, черт возьми, я же не политик! — выдавил Каппен.

Отступив назад, девушка оглядела его.

— Верно, — согласилась она. — Ты доблестный мужчина, это так, но ты легкомыслен и ленив и… Ну да ладно, не отчаивайся. Я поработаю над тобой.

Поперхнувшись, Каппен метнулся в сторону.

— Джеми, — сказал он, — эй, Джеми, я чувствую себя совершенно выжатым, едва стою на ногах. Толку от меня не будет никакого — я буду лишь обузой, когда придет пора действовать быстро. Лучше я найду койку, а ты проводи дам домой. Поди-ка сюда, я в нескольких словах расскажу, как поведать эту историю. Простите нас, милые дамы. Кое-какие слова вам будет лучше не слышать.


Неделю спустя Каппен Варра пил в «Распутном Единороге». Время было около полудня, и в таверне не было никого, кроме помощника хозяина, чья рана уже зажила.

Мужчина, заполнив дверной проем, вошел внутрь и приблизился к столу Каппена.

— Я повсюду искал тебя, — проворчал Северянин. — Где ты был?

— Залег на дно, — ответил Каппен. — Я нашел местечко в Лабиринте, где пережду до тех пор, пока обо мне не забудут, или я не решу убраться отсюда.

Он хлебнул вина. Косые лучи солнца пробивались сквозь окна, в их тепле плясала золотая пыль, мурлыкала развалившаяся кошка.

— Вся беда в том, что мой кошелек пуст.

— Такие заботы нас долго еще не будут беспокоить, — вытянувшись на стуле, его друг позвал трактирщика.

— Пива! — прогремел он.

— Значит ты получил награду? — жадно спросил менестрель.

Джеми кивнул.

— Ага. Все было так, как ты шепнул мне перед тем, как покинуть нас. Я недоумеваю, почему — это вызвало некоторые затруднения. Но я намекнул Молину, что мысль о спасении пришла ко мне, а ты просто потащился за мной, в надежде на то, что я отстегну тебе несколько реалов. Жрец набил коробку серебром и золотом и сказал, что жалеет, что не может дать вдесятеро больше. Он предложил мне рэнканское гражданство и титул, а также государственную должность, но я сказал, нет, спасибо. Мы с тобой поделим все поровну. Но сейчас выпивка за мой счет.

— Что с заговорщиками? — спросил Каппен.

— А, с этими. Как ты и ожидал, все замяли. Однако, хотя храм Ильса не закрывают, его здорово поприжали, — взгляд Джеми пробежал по столу и заострился.

— После твоего исчезновения Данлис согласилась позволить мне взять на себя честь освобождения женщин. Она-то знает все — Розанда ничего не заметила — но Данлис немедленно нужен был мужчина, чтобы отправить его на совет к Принцу, а никого, кроме меня, не было. Она решила, что ты просто устал. Когда я в последний раз видел ее, однако, она… хм-м… «выразила разочарование».

Он склонил на бок рыжую голову.

— У тебя отличная девчонка. Я думал, ты любишь ее.

Каппен Варра снова хлебнул вина. Воспоминания о давних урожаях пробежали по его языку.

— Любил, — сказал он. — Люблю. Мое сердце разбито, и отчасти я пью для того, чтобы заглушить боль.

Джеми поднял брови.

— Что? Это какая-то бессмыслица.

— О, в этом есть великий смысл, — ответил Каппен. — Разбитые сердца заживают достаточно быстро. А пока позволь прочесть тебе рондо, которое я как раз закончил:

Каждый клинок печали, направленный на то, чтобы ранить или убить, Моя госпожа с утра умело отбивает.

И все же взываю к богам, чтобы я не оказался тем, кто станет ее мужем!

Я поднимаюсь с постели как можно позднее.

Моя милая приходит ко мне подобно рассвету.

Во тьме я рассуждаю, не случится ли так, что она задержится.

## Эндрю ОФФУТ. ЗАЛОЖНИК ТЕНЕЙ

НЕСКОЛЬКО ЗАМЕЧАНИЙ, СДЕЛАННЫХ ФУРТВАНОМ ЗАЖМИ-МОНЕТУ, КУПЦОМ.

Первое, что бросилось мне в глаза в этом человеке, было то, что он мужчина не бедный. Мальчик, юноша или кем он еще был тогда. Учитывая все оружие, которое висело на нем. На шагреневом поясе, надетом поверх алого кушака — ярко-алого! — на левом бедре болтался кривой кинжал, а на правом — как говорят в Ибарси, «ножик» длиной в руку. Не меч, нет. Значит, и не воин. Но это не все. Немногие знают, что к левому его ботинку на шнуровке приторочены ножны, узкое лезвие и рукоять ножа кажутся игрушечными. Как-то раз на базаре я слышал, как он сказал Старику Топтуну, что это подарок женщины. Сомневаюсь в этом.

(Мне сказали, что еще одно лезвие привязано более чем неудобно к его бедру изнутри, вероятно, к правому. Возможно именно этим объясняется его походка. Крадущаяся, как у кошки, и в то же время не сгибая ног. Походка акробата — или вихляние молокососа. Не рассказывайте ему, что я говорил это!) Так или иначе, вернемся к оружию и моему первому впечатлению, что он не беден. К правому предплечью прикреплены кожаные с медью ножны, в которых лежит нож для метания, еще один на длинном напульснике из черной кожи на левой. Оба короткие. Я имею в виду ножи, а не напульсник и руки.

Всего этого достаточно, чтобы любого напугать темной ночью, да и лунной тоже. Представьте, что вы в Лабиринте или другом похожем месте, и из тени покачиваясь выплывает этот молодой крепыш со всем своим арсеналом! Прямо из тени, которая словно породила его. Достаточно для того, чтобы дрожь охватила даже цербера. Даже парень в голубой маске ястреба отойдет в сторону.

Таким было мое впечатление. Заложник Теней. Мило, словно подагра или водянка.

## ЗАЛОЖНИК ТЕНЕЙ

Его грива была чернее ночи и того же цвета глаза, над которыми нависали брови, едва не сходившиеся над серповидным носом. А походка напоминала красно-черных бойцовых петухов из Мрсевады. Его прозвали Заложник Теней. Это прозвище никак не являлось комплиментом, и он возражал против него до тех пор, пока Каджет не сказал ему, что иметь прозвище хорошо, хотя самому хотелось бы, чтобы его не звали Каджет-Клятвенник. К тому же Шедоуспан звучит романтично и отчасти зловеще, и это тешило его самомнение — самое большее, что у него было. Роста он был среднего, длинноногий и жилистый, проворный с такими буграми мышц на бицепсах и бедрах, о которых только мечтают другие мужчины.

Заложник Теней. Прозвище ему шло. Никто не знал, откуда он родом, и работал он среди теней. Возможно, в тени «улиц» Подветренной стороны, а может быть, далеко в Сиро находилось место его рождения. Это не имело значения. Он принадлежал Санктуарию и хотел, чтобы город принадлежал ему. Во всяком случае, вел он себя именно так. Возможно, он знал или хотя бы подозревал, что родом он с Подветренной, и сознавал, как высоко поднялся. У него просто не было времени на те уличные Шайки, в которых он, несомненно, был бы предводителем.

Возраст свой он знал не лучше, чем любой другой в Санктуарии. Возможно, он жил уже лет двадцать. Может быть, меньше. Убедительные усики появились у него, когда ему не было еще и пятнадцати.

Черные, как смоль волосы, вьющиеся и непослушные, закрывали его уши, чуть-чуть не доходя до плеч. Слева они скрывали серьгу. Немногие знали об этом. Он проколол ухо лет в четырнадцать, чтобы поразить ту, которая в тот год лишила его невинности. (Тогда ей было двадцать два и она была замужем за мужчиной, похожем на строительный блок с животом. Теперь это старая карга с животом отсюда и до завтра.)

— Ресницы под густыми блестящими бровями такие длинные, что кажутся накрашенными, словно у женщины или жреца енизеда, — рассказывал в таверне «Распутный Единорог» Кушарлейну человек по имени Ласка. — Один дурак однажды сказал это в его присутствии. У него навсегда остался шрам, и он рад, что у него остались также язык и жизнь. Следовало бы знать, что парень с двумя метательными ножами на правой руке опасен — и левша. И с таким именем — Шедоуспан!..

Конечно, его имя было не Шедоуспан. Правда, многие не знали или не помнили его имени. А звали его Ганс. Просто Ганс. Ганс Шедоуспан — люди называли его или так или так, или вообще никак.

Казалось, он носит плащ не снимая, рассказывал Кушарлейну мудрый С'данзо. Плащ не из ткани — этот скрывал его лицо, его душу. Кое-кто говорит, что у него глаза спрятаны, как у кобры. На самом деле это не так. Просто казалось, что черные ониксы — его глаза — смотрят внутрь. Возможно, их взгляд был сосредоточен на щепках размером с хорошие доски, что находились у него на плечах, готовые в любое время упасть.[1]

По ночам он не разгуливал с праздным видом, если только не заходил в кабачок. Конечно же, ночь была временем Ганса, как была когда-то временем Каджета. Ночью… «Ганс бродит словно голодный кот», — сказал кто-то с дрожью в голосе. На самом деле это было не так. Он скользил. Мягкие подошвы его ботинок на шнуровке с каждым шагом отрывались от земли лишь на толщину пальца, опускаясь не на пятку, а на носок. Кое-кто шутил по этому поводу — не при Гансе, конечно — уж больно странной казалась извивающаяся походка. Люди благородных кровей взирали на него с эстетическим очарованием. У женщин, благородного происхождения или нет, к очарованию примешивался интерес, часто непроизвольный. Хотя вердикт в большинстве случаев был несколько иным: безвкусное сексуальное животное, этот Ганс, этот Шедоуспан.

Ему намекали, что немного углубленных занятий сделают из него отличного фехтовальщика — у него был прирожденный дар. Служба, военная форма… Ганса это не интересовало. Больше того, он смотрел на воинов, на форму с издевкой. А теперь он необъяснимо ненавидел их.

Все это Кушарлейн узнал, когда познакомился поближе с человеком, которого звали Заложник Теней. И невзлюбил его. Ганс производил впечатление излишне самоуверенного юнца, перед которым отступишь в сторону, ненавидя себя за это.

— Ганс — ублюдок! — сказал Шайв-Меняла, ударяя кулаком по широкому столу, на котором он имел дело с такими, как Ганс. Обменивая награбленное на деньги.

— А, — невинно посмотрел на него Кушарлейн. — Ты хочешь сказать, по своей натуре.

— Возможно, и по рождению тоже. Мальчишка — ублюдок по рождению и по сути! Чтоб все эти надменные сопливые бандиты сдохли в младенчестве!

— Значит, он ужалил тебя, Шайв?

— Бандит и безродный молокосос, вот кто он.

— Молокосос?

— Ну, возможно на пядь повыше, — Шайв прикоснулся к своим усам, которые были у него закручены словно рога горного барана. — Каджет был чертовски хороший вор. Из тех, что делают честь ремеслу. Превращают его в искусство. С такими приятно иметь дело. Ганс его ученик или кто-то вроде того… у него потенциал стать еще более великим вором. Не человеком — вором, — Шайв помахал пальцем, лоснящимся от воска. — Потенциал, повторяю. Но он никогда не реализует его.

Палец замер, затем вернулся назад, чтобы погладить ус.

— Ты так считаешь, — сказал Кушарлейн, пытаясь завести Шайва и вытянуть слово из человека, знающего, как держать рот на замке и благодаря этому до сих пор живому и преуспевающему.

— Я так считаю. Пройдет не так уж много времени, и он словит фут острой стали. Или запляшет в воздухе.

— Что, напоминаю тебе, сделал и Каджет, — сказал Кушарлейн, отмечая, что в ремесле не говорят «был повешен».

Шайв обиделся.

— После долгой карьеры! И Каджета уважали! Его до сих пор уважают.

— Хм-м. Жаль, что ты восхищаешься учителем, а не учеником. Ты бы, конечно же, пригодился ему. А он тебе. Раз он удачливый вор, выгода будет сопутствовать тому скупщику краденого, которого он…

— Скупщику? Скупщику краденого?

— Прости, Шайв. Тому меняле, у которого он предпочтет обменивать свой товар… на рэнканские монеты. Всегда выгодно…

— Он надул меня!

Вот оно как. Наконец-то Шайв признался. Вот как его ужалил Ганс. Пятидесятилетний, солидный, второй по опыту меняла Санктуария, Шайв оказался надут нахальным юнцом.

— О, — сказал Кушарлейн.

Он встал, показав Шайву милую саркастическую улыбку.

— Знаешь, Шайв… тебе не следовало признаваться в этом. В конце концов, ты не менее двадцати лет занимаешься этим ремеслом… а он всего лишь прожил столько же, если не меньше.

Шайв уставился на таможенника. Уроженец Овершана, выросший в Санктуарии, состоящий теперь на службе у покорителя обеих стран — Рэнке. А также у лиги менял и первых воров города, настолько удачливых, что они нанимали себе других воров. Выразительно изогнув губу — годами выработанное движение — проведя по двойной спирали левого уса, Шайв переключил свое внимание на извлечение красивого рубина из его слишком легко узнаваемой оправы.

В настоящий момент посещение Кушарлейном Лабиринта было вызвано работой еще на одного хозяина, ибо это был честолюбивый и вечно голодный человек. Использующий любую возможность получить выгоду и заключить новую сделку. Сегодня он просто собирал сведения о бывшем ученике Каджета-Клятвенника, казненного вскоре после того, как Принц-губернатор прибыл из Рэнке, чтобы «привести этот Воровской рай в надлежащий вид». Неподкупный, неподдающийся на угрозы, (очень) молодой осел действительно собирался управлять Санктуарием! Расчистить его! Молодой Кадакитис, прозванный Котенком!

Он уже успел вызвать гнев у духовенства и всех воров и менял Санктуария. И доброй половины владельцев питейных заведений. И даже многих воинов гарнизона своими эффективными поразительно компетентными церберами. Но некоторые из почтенных обитателей вилл находили его просто прелестным.

«Наверное, мочится в постель», тряхнув головой, подумал Кушарлейн, в тот же миг умело отводя край тоги от протянутой руки безногого нищего. Кушарлейну было прекрасно известно, что у этого типа под длинной-предлинной изношенной одеждой одна нога была привязана к другой. Хорошо, хорошо. Итак, один парень лет девятнадцати-двадцати, вор, ненавидит другого, сводного брата Императора, присланного сюда в задний проход Империи, расположенный в глуши, вдалеке от рэнканского Императорского трона! Это таможенник выяснил сегодня, собирая сведения для своего таинственного неизвестного хозяина. Ганс, Ганс. За всю свою жизнь воришка уважительно относился лишь к одному человеку помимо собственной наглой личности: к Каджету-Клятвеннику. Уважаемому опытному вору. А Каджета арестовали, что, несомненно, ни за что бы не произошло в доброе старое время. Время Д.П.П., подумал Кушарлейн: До этого Проклятого Принца! И что еще более невероятно, если невероятное можно сравнивать, Каджета повесили!

Придурочный Принц!


— А парень знает, что ему нечего и думать посягнуть на Принца самому, — кто-то сказал это владельцу «Золотой ящерицы», а тот передал сказанное старой подруге Кушарлейна Гелиции, хозяйке пользующегося спросом «Дома русалок». — Он намеревался обокрасть Принца-губернатора и быстро сорвать большой куш.

Кушарлейн уставился на Гелицию.

— Этот молодой петушок собирается обокрасть дворец губернатора? — спросил он и тотчас же почувствовал себя глупцом, она ведь сказала, да.

— Не смейся, Кушер, — ответила Гелиция, взмахнув дородном рукам, унизанной кольцами.

Сегодня она была одета в яблочно-зеленое, пурпурное, бледно-лиловое, розовое и оранжевое, причем напоказ выставлялась значительная часть несравненно пышного бюста, напоминающего две белые подушки от большого дивана, который был совершенно безразличен Кушарлейну.

— Если это можно сделать, Шедоуспан сделает это, — сказала она. — Ну же, смелее, наливай себе еще вина. Ты слышал о кольце, которое он стащил из-под подушки Корласа — в то время как голова того лежала на ней? Ты знаешь Корласа, торговца верблюдами. А может о том, как наш мальчик Ганс залез смеха ради на крышу третьей казармы и стащил оттуда орла?

— Интересно, что он с ним сделал!

Женщина кивнула, тряся подбородком и серебряными серьгами диаметром с его бокал. Конечно же, ее бокал, тот из которого Кушарлейн сейчас пил.

— Шедоуспан, — сказала она, — получил лестное предложение от одного богатея из Тванда — и знаешь, он ответил, что ему полюбилась эта вещица. Он мочится на нее каждое утро.

Кушарлейн улыбнулся.

— А… если это невозможно сделать? Я имею в виду, проникнуть во дворец?

Пожатие плеч сейсмическими волнами дошло до бюста Гелиции, вызвав там настоящее землетрясение.

— Что ж, в таком случае в Санктуарии станет одним тараканом меньше, и никто не хватится его. О, моя Лицания немного повоет на луну, но тоже скоро оправится.

— Лицания? Что еще за Лицания?

Девять колец сверкнули на руках Гелиции, когда женщина нарисовала в воздухе формы в точности так же, как это сделал бы мужчина.

— Ах, миленькая маленькая кадитка, падкая на уговоры, грезящая о его стройном теле и полуночных глазах. Кушер, хочешь… встретиться с ней? Прямо сейчас — она свободна.

— Я на работе, Гелиция, — деланно тяжко вздохнул он.

— Расспрашиваешь о нашем малыше Шедоуспане? — мясистое лицо Гелиции приняло деловое выражение, которое кое-кто назвал бы скрытно-лукавым.

— Ага.

— Хорошо. Но кому бы ты ни докладывал, Кушер — со мной ты не говорил!

— Ну конечно нет, Гелиция! Не будь глупой. Я не говорил ни с кем, имеющим имя, адрес или лицо. Я ценю свое… знакомство с предприимчивыми горожанами, — он остановился, пережидая ее веселое фырканье, — и не собираюсь портить его. Или терять физические атрибуты, необходимые для того, чтобы время от времени пользоваться твоими милашками.

К тому моменту, как Кушарлейн вышел на улицу, смех Гелиции усилился до ржущего хохота, убедив его в том, что женщина наконец поняла его прощальную шутку. В это время дня Улица Красных Фонарей была тиха, пыль и следы последних ночных посетителей были сметены. Стирали белье. Доставляли покупки. Пара рабочих была занята починкой сломанной двери в соседнем заведении. Враг, отвратительный белый шар на отвратительном небе, приобретающий цвет порошка куркумы, перемежающегося с шафраном, был высоко, только что перевалив за полдень. Культяпка, вероятно, уже начинает шевелиться. Кушарлейн решил зайти к нему и поговорить, возможно, к заходу солнца он уже сможет подготовить свой доклад. У нанявшего его человека терпения, похоже, меньше, чем денег. Таможенник этого увядающего города, главным ремеслом которого было воровство и сбыт его результатов, выучился первому и постоянно работал над тем, чтобы увеличить долю второго.


— Что делал? — спросила поразительно красивая девушка. — Шлялся? Что это значит?

Ее спутник, лишь не на много старше ее семнадцати-восемнадцати лет, напряг шею, чтобы удержаться и беспокойно не оглянуться.

— Ш-ш-ш, не говори так громко. Когда тараканы выбираются на волю?

Девушка моргнула, взглянув на смуглого юношу.

— Ну, как когда — ночью.

— Как и воры.[2]

— О! — она рассмеялась, хлопнула в ладоши, зазвенев браслетами — несомненно, золотыми — и дотянулась до его руки. — О, Ганс, я так мало знаю! А тебе известно почти все, не так ли? — выражение ее лица изменилось. — Ой, какие мягкие здесь волосы.

Она задержала свою ладонь на руке с темными-темными волосами.

— Улицы — мой дом, — сказал он ей. — Они вскормили и воспитали меня. Да, мне кое-что известно.

Он с трудом верил в свою удачу, сидя в приличном заведении за пределами Лабиринта с роскошной красавицей Лирайн, которая была… во имя Тысячеглазого и Эши, возможно ли это? — одной из наложниц, которых привез с собою из Рэнке Принц-губернатор! И она, очевидно, очарована мною, подумал Ганс. Он вел себя так, словно каждый день сиживал в «Золотом оазисе» с такой женщиной. Какое совпадение, какая поразительная удача, что он наткнулся на нее на базаре! Наткнулся в прямом смысле! Она торопилась, а он оглянулся, провожая взглядом одного из пугал Джабала, они налетели друг на друга и им пришлось схватиться друг за друга, чтобы не упасть. Девушка так извинялась и так хотела загладить свою вину… и вот они здесь, Ганс и красотка из дворца, без охраны и присмотра, и действительно красавица — а надето на ней столько, что хватит, чтобы прожить год. Он изо всех сил пытался сохранять спокойствие.

— А сиськи мои тебе определенно нравятся, правда?

— Что?..

— О, не отпирайся. Я не сержусь. Правда, Ганс. Если бы я не хотела, чтобы на них смотрели, я бы прикрыла их курткой из грубой ткани.

— Э… Лирайн, в своей жизни я только раз видел шелковый обруч, расшитый жемчугом, но в тот не были вплетены золотые нити, и жемчужин было меньше. Да и находился я не так близко.

«Черт возьми, — подумал он, — я должен был сделать комплимент ей, а не показать, что мною движет лишь жадность при виде ее облачения».

— О! Я, одна из семи женщин одного скучающего мужчины, решила было, что ты хочешь проникнуть под мою упаковку, в то время как тебе нужна именно она. Что делать бедной девушке, привыкшей к лести лакеев и слуг, когда она встречает настоящего мужчину, высказывающего вслух свои настоящие мысли?

Ганс старался не показать, что прихорашивается. Не знал он и как извиниться или завести пустую любезную беседу не на уровне Лабиринта. К тому же, подумал он, эта красотка с пухлыми губами, лицом в виде сердечка и замечательным животом, похоже, издевается над ним. Она-то знала, что ее губки неотразимы!

— Носить закрытое платье из грубой ткани, — сказал он, и пока она смеялась, добавил, — и пытаться не смотреть в эту сторону. Этому настоящему мужчине известно, к чему ты привыкла, и что тебя не может заинтересовать воришка-Ганс.

Выражение ее лица стало серьезным.

— Тебя нельзя подпускать к зеркалу, Ганс. Зачем ты глумишься надо мною?

Ганс быстро оправился, поборов изумление. С покалыванием под мышками, но внешне спокойно, он сказал:

— Ты не против того, чтобы прогуляться, Лирайн?

— Будет ли нас в конце прогулки ждать более уединенное место?

Выдержав ее взгляд, он кивнул.

— Да, — тотчас же сказала она. Наложница Принца Кадакитиса! — Можно ли купить на базаре что-нибудь столь же хорошее, как эта лента для волос?

Ганс поднялся с места.

— Кто такое станет покупать? Нет, — ответил он, удивленный вопросом.

— Значит ты должен купить самое лучшее, что мы сможем найти после недолгих поисков.

Девушка захихикала, увидев его пораженное лицо. Это нахальное создание решило, что она шлюха, собирающаяся содрать с него какой-нибудь подарок — словно первая встречная девка!

— Чтобы я смогла вернуться с этим во дворец, — сказала Лирайн и проследила, как понимание осветило его пугающие, но в то же время чувствительные ониксы, которые он носил вместо глаз, жесткие, холодные и беспокойные. Она просунула руку под его локоть, и они покинули «Золотой оазис».


— Конечно же, я уверена, Борн!

Стащив расшитую голубыми арабесками ленту для волос из зеленого шелка, которую купил ей Ганс, Лирайн швырнула ее в сидящего на диване мужчину. Тот усмехнулся так, что его борода сморщилась.

— У него такие потребности! Он никогда не расслабляется, его нужды и желания сильны, поэтому он постоянно хочет что-то делать и кем-то быть. На него такое впечатление произвело то, кем, а точнее, чем я являюсь, и в то же время он скажет под пыткой, что я лишь одно из его приключений. И мне, и тебе известны плебеи, жаждущие большего, чем просто еды! Он совершенно тронулся, Борн, и вести себя будет как полный идиот. Мой соглядатай заверил меня, что это опытнейший вор-домушник, и он до горечи во рту хочет отомстить Принцу Кадакитису, обокрав его. Я сама видела это. Послушай, все идет идеально!

— Вор. И ты говоришь, опытный.

Борн сунул руку под мундир цербера и почесал бедро. Затем оглядел комнату, которую Лирайн занимала в ночь, когда мог прийти Принц — сегодня, всего через несколько часов.

— И теперь у него есть дорогая деталь твоего туалета, которую он может продать. Или, возможно, начать бахвалиться и навлечь на тебя беду. А такие беды кончаются смертью, Лирайн.

— Тебе трудно признать, что я — женщина — смогла выполнить это, любовь моя? Слушай, этот корсет был похищен вчера на рынке. Одним движением распорот сзади и сдернут. Какой-то грязной девчонкой лет тринадцати, которая убежала с ним словно скаковой дромадер. Я никому не сказала, так как очень переживала пропажу и была очень напугана.

— Ну хорошо. Может быть. Это неплохо — забыть то, что он был срезан, чтобы он не появился целым. Гм-м — думаю, этого не произойдет. По всей вероятности, отличный шелк будет выброшен, а жемчуг и золотые нити проданы. А насколько опытен он был в постели, Лирайн?

Лирайн подняла очи горе!

— О Сабеллия, а мы называем тебя острой на язык! Мужчины! Чума и засуха, Борн, ты не можешь быть больше чем мужчина? Он был… приличен. Это все. Я была на работе. Мы оба на работе, любовь моя. Наше поручение от «некоторых заинтересованных влиятельных людей» в Рэнке — клянусь левой задней ногой, это сам Император, обеспокоенный обаянием, притягательностью своего сводного брата! — состоит в том, чтобы компрометировать его милое златовласое Высочество Принца Кадакитиса! Он неплохо справляется и без нашей помощи. Пытаясь насадить цивилизованные законы в этом городе — воровском притоне! Продолжая настаивать на том, что храм Саванкалы и Сабеллии должен быть грандиознее, чем храм Ильса, которому поклоняется здешнее население, а храм Вашанки должен сравняться с ним. Жрецы ненавидят его, купцы ненавидят его, воры ненавидят его — а именно воры заправляют этим городом.

Борн кивнул — и продемонстрировал свою силу, достав пятнадцатидюймовый кинжал, чтобы почистить ногти.

Сбросив пояс из серебряных колец на кипу подушек, Лирайн лениво провела пальцем по пупку.

— Теперь мы обеспечим заключительный штрих. Императору никогда больше не будет исходить угроза от последователей этого смазливого гонца! Мы поможем Гансу проникнуть во дворец.

— После чего он будет полностью предоставлен самому себе, — сказал Борн, взмахнув кинжалом. — Мы ни в коем случае не должны быть скомпрометированы.

— О, — картинно заявила девушка, — я — то буду спать с Его Высочеством! А тем временем Ганс похитит у него его скипетр: Сэванх Рэнке, врученный Принцу лично Императором, как символ полной власти здесь! Ганс захочет втихую договориться с Китти-Кэт. Скипетр за жирный выкуп и гарантии безопасности. Мы же позаботимся изо всех сил, чтобы об этом стало известно. Вор проник во дворец и похитил Сэванх! И Принц-губернатор станет всеобщим посмешищем! Он сгниет здесь — или, что еще хуже, будет с позором отозван.

Верзила, так фамильярно разлегшийся на диване красавицы, медленно кивнул.

— Должен обратить твое внимание, что ты очень просто можешь остаться загнивать вместе с ним.

— О нет. Нам с тобой было обещано возвращение из этой помойки. И… Борн… особенно, если мы геройски вернем Сэванх во славу Империи. Разумеется, после того, как об этой ужасной краже узнают все.

— А вот это уже хорошо! — брови Борна дернулись вверх, а губы плотно сжались, образовав неприличную картину между густыми зарослями усов и бороды. — И как же мы осуществим это? Ты собираешься продать Гансу еще подвязки?

Девушка долго смотрела на него. Холодно, изогнув брови над глазами с голубыми веками.

— А вот это в твоих руках, гвардеец. Цербер так лоялен к Его Высочеству?

Взглянув на кинжал в большой волосатой руке. Борн посмотрел на Лирайн и начал улыбаться.


Хотя и не пользующийся любовью, да и вообще вряд ли способный вызвать ее, Ганс все же был членом общества. Таможенник же им не являлся. Из трех источников Гансу стало известно, что Кушарлейн по чьему-то поручению наводит о нем справки. Обдумав эти сведения, Ганс устроил сделку с угрюмым воришкой. Вначале он напомнил ему, что может просто отобрать эти пять действительно замечательных дынь, которые мальчишка ухитрился стянуть в течение одного дня. Парень согласился принять толстый шнурок из золотых нитей, а Ганс получил четыре дыни. Сначала рукояткой ножа, а затем большим пальцем, он сделал у корешка каждой по аккуратному углублению. В них вставил по жемчужине — четыре из тридцати четырех, что у него были.

Дыни он разложил перед невообразимо жирной С'данзо, в издевку прозванную Лунным Цветком, которая любила еду, дыни, жемчуг, Ганса и доказывать, что она нечто большее, чем простая шарлатанка. Многие были только этим. Лишь некоторые обладали Даром. Даже циничный Ганс был убежден, что у Лунного Цветка он есть.

С'данзо сидела на обитом с короткими ножками и непомерной ширины стуле. Ворох красных, желтых и зеленых юбок стекал с него, скрывая, что ее широкая задница делает то же самое. Спиною старуха прижималась к восточной стороне здания, где проживали она, ее муж и семеро из выводка в девять человек и где муж продавал… разные вещи. Скрестив ноги, Ганс сел напротив. Без напульсников, в пропыленной тунике цвета старого верблюда, он казался мальчишкой. Вор проследил, как жемчужины исчезли под шалью Лунного Цветка в так называемой дарохранительнице. Отметил, что одна дыня молниеносно исчезла между лилово накрашенными губами.

Она просияла и, засмеявшись, взъерошила его волосы. Он знал, что такие разговоры доставляют ей радость и все ей рассказал. Передал спрятанный в тщательно испачканную грубую ткань кусок шелка: две полоски и две круглые чашечки, со множеством торчащих обрезанных ниток.

— А! Ты навестил даму с Тропы Денег! Очень мило с твоей стороны передать Лунному Цветку четыре из тех жемчужин, что ты заботливо срезал с этого одеяния!

— Она сама отдала мне его за оказанную услугу, — махнул рукой Ганс.

— О, ну конечно же. Гм-м.

Она сложила корсет, расправила его, снова сложила, провела им по своей морщинистой руке, понюхала и привередливо попробовала кончиком языка. Большой котенок, занятый исследованием незнакомой вещи. Женщина закрыла глаза и затихла. Ганс ждал.

— Она и впрямь б…, как ты и говорил, — сказала она, не теряя благоразумия даже входя в транс. — О, Заложник Теней! Ты оказался замешан в заговор, о котором даже не мечтал. Странно — должно быть, я вижу Императора, следящего издали. И какого-то большого мужчину с твоей… знакомой. Большой мужчина с большой бородой. В военной форме? По-моему, да. Близкие к нашему правителю оба. И все же… ахх… Они его враги. Да. Они строят заговор. Она — змея, а он лев и опытный. Они замышляют… ага, вижу. Принц-губернатор становится безликим. Они замышляют лишить его чести.

Ее глаза широко открылись и уставились на него, два граната, окруженные толстым слоем краски для ресниц.

— А ты, милый мой Ганс, их орудие.

Некоторое время они смотрели друг на друга.

— Тебе лучше всего исчезнуть на время, Шедоуспан. Ты знаешь, что становится с орудиями, когда надобность в них отпадает.

— Их выкидывают, — прорычал Ганс, даже не переживая по поводу потери корсета Лирайн, который исчез под шалью Лунного Цветка.

— Или, — сказала она, не отрывая от него взгляда, — их вешают.


«Значит, Лирайн и ее сообщник (носящий форму?) являются орудиями», — рассуждал Ганс, бродя по улицам. На Принца Кадакитиса приятно взглянуть, он харизматичен. Поэтому Его Величество — сводный брат отослал его подальше — сюда, в Санктуарий. Теперь он хочет, чтобы его поставили здесь в неловкое положение. Ганс увидел мудрость замысла и понял: что бы там ни говорили, но Император не дурак. Вот значит как. Двое составили заговор. Лирайн, узнав про Ганса достаточно, наняла Кушарлейна, чтобы тот прощупал его. Она нашла способ подстроить их встречу. Да, хотя его самолюбие было задето, Ганс признавался себе, что именно девушка сделала первый шаг и принимала решения. Значит, он стал их орудием. Орудием орудий!

Однако ограбление Кадакитиса превратилось в заветную мечту Ганса еще до встречи с любвеобильной наложницей. До тех пор, пока она помогала ему, он был готов позволить ей считать, что полностью одурачен ею. Значит он хотел стать орудием заговорщиков — до тех пор, пока это помогало ему получить легкий доступ во дворец. Предупрежден — и все такое. Определенно, здесь было где развернуться умному человеку, а Ганс тешил себя мыслью, что он вдвое умнее, чем на самом деле, что тоже было весьма неплохо. Наконец, быть превращенным в орудие в руках орудий — это был вызов его самолюбию.

Да, он похитит жезл. Продаст его Принцу-губернатору за золото — нет, пусть это будет не столь опасное серебро — и свободу. Из Сумы, Мрсевады или какого-нибудь другого места он отправит послание, анонимно извещающее Кадакитиса о том, что Лирайн предатель Ганс улыбнулся этой приятной мысли. Возможно, он просто отправится в Рэнке и скажет Императору, пара каких бестолковых агентов у него в Санктуарии. Ганс увидел себя щедро вознагражденным, близким другом Императора.

Итак, он снова встретился с Лирайн, они договорились и составили план.

Ворота действительно остались не заперты. Стражник действительно покинул свой пост перед дверью дворца. Та действительно оказалась не на засове. Ганс запер ее за собой. Таким образом с весьма полной талией Заложник Теней получил доступ в резиденцию губернатора Санктуария. Темные коридоры привели его к нужной комнате. Поскольку Принца внутри не было, комната не охранялась. Жезл из слоновой кости, обработанный так, чтобы походить на дерево с грубой корой, действительно находился в ней. Как и нежданно наслаждавшаяся царскими покоями в отсутствии хозяина наложница, товарка Лирайн. Она оказалась неусыпленной. Проснувшись, девушка раскрыла рот, чтобы закричать. Ганс уменьшил крик до слабого писка, ткнув ее в живот, оказавшийся потрясающе выпуклым и мягким, учитывая ее молодость. Ганс подержал некоторое время на ее лице подушку, выдержав пару царапин и разбитый подбородок. Девушка затихла. Ганс убедился, что она потеряла сознание, но жива, и связал ее шнурком ее собственной сандалии. Второй он использовал для того, чтобы удержать на месте шелковое нижнее белье, засунутое в рот, завязав его на затылке. Он снял одну сережку. Все это в темноте. Затем торопливо замотал жезл власти в покрывало, лежащее на столике. Подобрав тунику, он начал разматывать с талии тридцать футов веревки с узлами, которую предусмотрительно захватил с собой. Лирайн заверила его, что в вечернюю трапезу церберов будет добавлено снотворное. У Ганса не было никакой возможности узнать, правда ли это, ни того, что не только один из этой пятерки здоровяков подсыпал зелье, но и пил не меньше остальных. Борн и его товарищи крепко спали. По замыслу Ганс должен был уйти тем же путем, каким и пришел. Но так как он знал, что является орудием и стал подозрительно осторожным, он решил выбрать другой путь.

Один конец веревки он прикрепил к столу, стащив с него скатерть. Другой выбросил из окна. Стол застрянет в оконном проеме и удержит веревку, не последовав за ней вниз.

Сделано. Ганс выбрался из окна и спустился вниз. Пробираясь на запад между публичных домов, Ганс чувствовал, как по его спине «ползают» скорпионы с поднятыми хвостами. Очевидно, связанная обитательница постели Его Высочества еще не обнаружена. Рассвет был еще не более, чем обещанием, когда Ганс добрался до своей комнаты на втором этаже в Лабиринте.

Долгое время он не ложился спать. Восхищался символом рэнканской власти, названным в честь бога, который, как они утверждают, лично вручил его им. Восхищался его невычурным видом. Палка меньше двух футов длины из пожелтевшей слоновой кости. Он сделал это!


На следующий день вскоре после полудня Ганс переговорил со старым болтуном Хакимом, который в последнее время много говорил о том, какой замечательный парень этот Его Красивое Высочество, и как он поговорил с Хакимом, да еще дал две серебряные монеты! Сегодня Хаким слушал Ганса, часто сглатывая. Что еще он мог сделать, кроме как согласиться? Захватив женскую серьгу, Хаким пошел во дворец. Добился аудиенции, послав Принцу одно слово вместе с сережкой. Заверив его, что не имеет никакого отношения к воровству. В беседе с глазу на глаз передал, что ему сказали, и назвал условия вора. Выкуп.

Принц-губернатор должен был заплатить и знал это. Если он сможет вернуть этот проклятый Сэванх, он перво-наперво позаботится о том, чтобы никто не узнал, что его похитили. Тая, проведшая ночь в его постели с меньшими удобствами, чем ожидала, понятия не имела о том, что было похищено. К тому же она, похоже, поверила обещанию Принца вырвать или отрезать различные части ее тела, если только она попробует раскрыть рот.

В это время наложница Лирайн и цербер Борн торжествовали. Строили планы. Ухмылялись. Разрабатывали «разоблачения», которые уничтожат их господина. Больше того, они не теряя времени отправили послание другому своему господину, оставшемуся в Рэнке. Это было преждевременно, неумно и просто совершенно глупо.

Случайность, таковой не-являющаяся, определила выбор Принца. Зэлбар и Квач были горячими головами, для которых главное — помахать мечом. Рэзкьюли жаловался на огонь в желудке и постоянно бегал в уборную. Таким образом, оставалось лишь два цербера, а кому еще Принц мог доверить это дело? После небольшого сравнительного опроса Принц выбрал Борна для того, чтобы осуществить сделку с врагом. Инструкции для Борна были недвусмысленными и детально расписаны: все должно быть осуществлено в точности так, как через Хакима указал вор. Разумеется Борн получит щедрое вознаграждение. Ему также дали понять, что это должно было, послужить отвлекающим маневром. Борн согласился, заверил, отсалютовал, раскланялся и удалился.

Когда-то с виллы открывался прекрасный вид на море и естественные террасы ландшафта, раскинувшиеся вдоль побережья на целую лигу по направлению к Санктуарию. Когда-то здесь жил купец со своей семьей, парой наложниц, считавших, что им повезло, слугами и небольшим войском или силами самообороны. Купец был богат. Его не любили, а ему было наплевать, что многим не нравилось то, как он наживал свое состояние. Однажды напали пираты. Через два дня ущелье, обозначавшее начало диких земель, исторгло варваров. Они тоже присоединились к нападению. Небольшое войско купца оказалось слишком маленьким. Он, его воины, слуги, несчастные наложницы и семейство были сметены. Особняк, который он называл «Орлиное гнездо», был разгромлен и сожжен. Пираты не были пиратами, а варвары варварами — по крайней мере формально: это были наемники. Таким образом, сорок лет назад тайный альянс знати и купцов Санктуария осуществил это небольшое перераспределение ценностей. С тех пор «Орлиное гнездо» называют «Орлиным клювом», хотя теперь заброшенные развалины населены одними пауками, змеями, ящерицами, скорпионами и улитками. Поскольку говорят, что в «Орлином клюве» водится нечистая сила, его избегают.

Это было превосходное место для ночного свидания и передачи жезла, именно в «Орлиный клюв» приехал Борн, один на большом великолепном гарцующем коне, от удовольствия со свистом рассекающего воздух хвостом. Конь нес на себе Борна и дорожные сумки, тяжело нагруженные и звенящие.

У указанных невысоких зарослей акации воин натянул поводья и взглянул на угрюмые нагромождения и россыпи строительных камней, разбитых и рассыпанных. Свой длинный плащ он сбросил перед тем, как спешиться. Соскользнув с коня. Борн вышел на открытое место и расстегнул широкий пояс с оружием. Его с мечом и кинжалом в ножнах он повесил на луку седла. Затем снял переметные сумы. Позвенел ими. Положил на землю. Отойдя от коня и выкупа, развел руки и медленно обернулся.

Борн показал выкуп, показал, что сам безоружен. Прилетевший откуда-то камешек стукнулся о гранитную плиту и покатился дальше. По этому сигналу Борн сел на корточки и опустил обе сумы на чистую землю, освещенную лунным светом, образовав звенящую, гремящую, сияющую и блестящую кучу серебряных монет, среди которых сверкало несколько золотых кружочков. Старательно и без особого удовольствия цербер пересыпал все это в мешки из мягкой кожи, каждый размером с приличную подушку. Шагнув вперед, он со звоном положил их на большой квадратный камень, к которому был прислонен еще один. Все, как приказано.

— Очень хорошо.

Голос мужской и молодой донесся откуда-то из теней, никакая местность не была так усыпана камнями, как этот двор «Орлиного клюва».

— А теперь садись, на своего коня и уезжай обратно в Санктуарий.

— Нет. Ты мне кое-что должен.

— Тогда подойди к акациям и посмотри в сторону города.

— Я подойду к дереву и буду смотреть за сумками — спасибо, вор. Если ты покажешься без этой палки…

Борн выполнил указание, и тени словно чихнули человеком, молодым, стройным и одетым во все темное. Серп луны находился у него за спиной, и Борн не мог видеть его лица. Парень проворно вспрыгнул на камень и высоко поднял украденный Сэванх.

— Вижу.

— Хорошо. Тогда возвращайся к своей лошади. Я положу его, когда возьму сумки.

Помявшись, Борн пожал плечами и побрел к лошади. Ганс, решив, что он действительно задумал все очень мудро и собираясь поскорее забрать все деньги, соскочил со своего гранитного постамента и заспешил к мешкам. Просунув правую руку в связывающую их веревку, левой он положил жезл. Именно в этот момент Борн повернулся и побежал. Демонстрируя, как проворно может двигаться крупный Дородный мужчина в кольчуге, он также показал, каким бесчестным мерзавцем является. На спине, под кольчугой на ремне, прикрепленном к рубахе из верблюжьей шерсти были ножны. На бегу Борн выхватил кинжал в локоть длиной.

Его противник увидел, что вес серебра, соединенный с порывом цербера, делает попытку убежать не просто глупой, а самоубийственной. Однако он был молод, и к тому же вор: ловкий, умный и быстрый. Борн оскалился, думая, что этот мальчишка застыл от потрясения и страха. Но думал он так только до тех пор, пока Ганс не начал двигаться, быстро, словно ящерица, извивающаяся между этими большими камнями. Сумки со звоном ударили цербера в правую руку, нож отлетел прочь, а самого воина развернуло. Гансу удалось удержать равновесие; он ударил цербера своим выкупом. Борн растянулся на земле. Ганс побежал к коню Борна. Он знал, что воин догонит его, если он будет отягощен сумками, но расстаться с ними не мог. В несколько прыжков он вскочил на большой камень и оттуда прыгнул коню на спину, не раз видев, как это делают другие. У Ганса это была первая попытка оседлать коня. Неопытность и вес серебра заставили его упасть с другой стороны.

В странной тишине он поднялся с другой стороны коня. Не ругаясь, как этого можно было ожидать, приближался Борн с пятнадцатью дюймами стали в руке. Достав другой кинжал цербера из притороченных к седлу ножен, Ганс метнул свой собственный нож из сапога. Борн присел вниз и влево, и нож звякнул среди рассыпанных камней «Орлиного клюва». Продолжая двигаться вперед, цербер Напал из-под лошади. Ганс ударил его же собственным ножом. Чтобы не потерять лицо, Борну пришлось упасть. Под лошадь. Ганс не смог придержать выпад и кинжал рассек коню заднюю ногу.

Животное вскрикнуло от боли, осело назад, метнулось и попыталось поскакать галопом. Развалины остановили его, и конь повернул назад, как раз, когда Борн начал подниматься, а Ганс быстро удалялся, прижимая одну сумку к груди и волоча за собой другую. Борн и его конь наткнулись друг на друга. Один из них упал навзничь, другой попятился назад, заржал, встал на дыбы и замер на месте, словно пораженный чувством вины. Первый, дважды за две минуты больно сваленный в кольчуге на землю, проклял коня, Ганса, невезение, богов и себя. И начал снова подниматься.

Как бы плохо ни пришлось Борцу, у него был конь, меч и в нескольких шагах жезл рэнканской власти. У Ганса же серебра было больше, чем церберу хватило бы на безбедную старость. Сгибаясь под его весом, он не мог даже надеяться, что ускользнет. Он мог бросить серебро и бежать или оказаться схваченным. Выхватив из ножен меч, Борн поспешил вдогонку, надеясь на то, что вор будет бежать от него. Такое удовольствие будет погонять его часок!

Ганс тоже судорожно искал решение, но ничего путного ему в голову не приходило. Возможно, ему следовало бы предпринять что-то, чтобы подкупить одного-двух богов; возможно, днем ему следовало бы обратить внимание на этот колодец и сейчас не бежать в этом направлении. Он обнаружил это слишком поздно. Когда провалился внутрь.

Он почувствовал не столько падение, сколько полную дезориентацию — и удары по всему телу, снова и снова, о стены колодца, сложенные из кирпича, и свои сумы. Когда локоть Ганса ударился о кирпич, он расстался с деньгами. Ганс не услышал всплеска, он упал на что-то твердое, оказавшееся отнюдь не водой. И страдание от боли.

Деревянный верх колодца — площадка и козлы упали внутрь, или их скинули вандалы или призраки. Они не плавали, эти куски очень старого сырого дерева, они под углом застряли в колодце. Именно о них Ганс и ударился, почувствовав боль, заскреб ногтями, уцепился. Его ступни и голени оказались в воде. Дерево заскрипело. Остатки верха колодца срикошетили камень, размером с голову, который Борн столкнул вниз. Камень, размером с кулак, который он кинул следом, ударился о стенку колодца, отскочив, прокатился по спине Ганса, застрял на мгновение в его поясе и упал в воду. Эта задержка во времени до всплеска заставили Борна неверно оценить глубину колодца. А Ганс, вцепившись в дерево, болтался. Вода была холодная.

В круге тусклого света наверху Ганс увидел голову цербера в шлеме. Борн, всматривавшийся в глубь колодца, не увидел ничего.

— Если ты еще жив, вор, оставь себе эти мешки! Никто никогда не найдет тебя и их — и Сэванх, который ты украл! Ты вероломно обманул нас и бежал с выкупом, и с жезлом власти. Несомненно, меня сурово отчитает Его Милое Высочество — некогда я возвращусь в Рэнке, меня будет ждать награда! Ты был глупым орудием, мальчишка, а у меня есть друзья в столице, которые будут рады, что я навлек стыд и позор на Принца-Котеночка!

Ганс, изнывающий от боли и опасающийся, что дерево вот-вот поддастся, хранил молчание. Странно, какой холодной может быть вода в сорокафутовом колодце с кирпичными стенами!

Усмехаясь, Борн вернулся и подобрал Сэванх, который никогда больше не увидит Его Глупое Высочество. Он засунул его себе за пояс. Воткнул меч в землю. Начал катить огромный камень, чтобы бросить его — на всякий случай — в колодец. Его конь заржал. Борн, меч которого был на расстоянии нескольких футов от него, застыл. Выпрямившись, он увидел приближение двух человек в шлемах. Оба были с обнаженными мечами. Один был воин. Другой — ПРИНЦ-ГУБЕРНАТОР!

— Спасибо, что ты позволил нам выслушать твои признания, изменник.

Борн очнулся. Подобрал свой меч. Не трус и не дурак, он обрушился на более опасного противника. Мгновение доспехи воина сдерживали клинок Борна. Затем он рухнул. Клинок вышел из тела, и цербер обернулся, как раз вовремя, чтобы отразить выпад Принца. Никогда не, бывший особенно крепким, Кадакитис на уроках научился тому, что ему нужно вкладывать все силы в удары, чтобы противники их замечали. Так он сейчас и поступил, причем так яростно и свирепо, что его клинок вырвал несколько звеньев из кольчуги Борна, и вонзил их в его тело. Тот жутко закричал. Ужасно пораженный, почувствовав боль, он решил, что ему лучше будет ретироваться. Споткнувшись, он побежал. Кадакитис не стал мешать ему.

Подобрав выпавший жезл власти. Принц ударил им себя по одетой в кожу ноге. Сердце его забилось непроизвольно часто, когда он опустился на колени у преданного человека, пришедшего вместе с ним. Он ничего не мог сделать. Падая, несчастный воин раскроил голову об осколок мраморной статуи. Боги поразили его. Кадакитис взглянув вслед Борну, исчезнувшему в темноте среди развалин.

Поднявшись, Принц-губернатор задумался. Наконец, подошел к колодцу. Опустившись на колени, он окликнул темноту:

— Я — Принц Кадакитис. Скипетр у меня. Возможно, мои слова бесполезны, и я обращаюсь к мертвому или умирающему. Но может быть и нет, в этом случае ты можешь оставаться здесь и медленно умирать, или быть вытащенным и умереть под пыткой, или… ты можешь согласиться помочь мне осуществить один небольшой замысел, который я только что обдумал. Итак, дело за тобой!

Никаких размышлений не требовалось, чтобы убедить Ганса в том, что он пойдет на все, означающее освобождение из колодца и встречу следующего дня рождения. Кто бы мог подумать, что красавчик-Принц придет сюда, и при оружии! Ганс обдумал услышанное предложение. И ответил. Дерево заскрипело.

— Ты должен обещать только одно, — крикнул Кадакитис. — Хранить молчание до тех пор, пока тебя не начнут пытать, помучься немного, затем все расскажи.

— Мучиться?.. Пытать?

— Ну же, ну, ты заслужил это. Тебе предстоит испытать лишь малую толику тех мук, которые ждут тебя. Нарушишь свое слово, вор — и ты тотчас же умрешь. Нет, ты будешь умирать долго. Да и никто не поверит тебе, в любом случае.

Ганс знал, что он влип в это дело по уши, как в переносном, так и в прямом смысле. Все это было выше его понимания. Вцепившись в трещавшее старое дерево, которое определенно с каждым мгновением становилось все более трухлявым, он дал согласие.

— Мне понадобится помощь, — окликнул Принц. — Держись.

Закатив глаза, Ганс скорчил рожу. Он держался. Он ждал. Не смея подтянуться и залезть на дерево. У него горели плечи. Вода, казалось, становилась холоднее, и холод поднимался по ногам. Он держался. До Санктуария было не больше лиги. Он надеялся, что Китти-Кэт поскачет галопом. Он держался. Хотя солнце и не думало всходить, и положение луны изменилось всего чуть-чуть, Ганс был уверен, что прошла неделя-другая. Холодные, темные, полные боли недели. Богатство! Состояние! Каджет ведь говорил ему, что месть — глупая роскошь, которую не могут позволить себе бедняки!

Наконец Его Мудрое Высочество вернулся с несколькими воинами ночной смены и длинной веревкой. Пока грязного, покрытого ссадинами Шедоуспана вытаскивали из колодца. Принц обмолвился о позыве природы и зашел за нагромождение больших камней. Он не стал задирать тунику. Он задержался с той стороны кучи. Взглянул вниз на мертвого предателя, и медленно удовлетворенно улыбнулся. Первый убитый его рукой! Затем его вырвало.


Мерцание смолистых факелов образовало пляшущие причудливые тени на каменных стенах, мрачных, как сама смерть. Они окружали просторное помещение, наполненное столами, цепями, иглами, щипцами, кандалами, веревками, гвоздями, оковами, молотками, деревянными клиньями, колодами и колами, кусачками, кляпами, приспособлениями для разрывания рта и вырывания языка, колесами; кроме того, там находились две жаровни и дыба. Большая часть этой очаровательной утвари была тут и там покрыта темными пятнами. На одном из столов лежал Ганс. Он был покрыт ссадинами и порезами и вдобавок контужен — и был привязан к столу, одетый только в набедренную повязку. Кроме него, присутствовали Принц Кадакитис, его супруга со сверкающими глазами, два суровых цербера, странно облаченный старый советник Принца и три Члена Совета Санктуария. И дворцовый кузнец. Крепкого телосложения, с черными ногтями, он выглядел достойной заменой заболевшему палачу.

Взяв молот, кузнец задумчиво посмотрел на него. Глаза госпожи супруги засверкали еще ярче. Как и глаза Зэлбара, цербера. Ганс обнаружил, что в его нынешней позе каждый глоток превращал его кадык в лезвие, угрожающее вспороть горло изнутри.

Положив молот, кузнец взял щипцы с длинными ручками.

— Так ли необходимо ему иметь эту тряпку на его сокровище. Ваше Высочество?

— Так мучить его нет необходимости, — спокойно произнес Кадакитис. Он посмотрел на свою жену, которая аж задрожала. — Пока. Попробуй менее жуткие способы. Сначала.

— По-моему он недостаточно длинный, — с надеждой сказал Зэлбар. Он стоял в дюймах шести от края стола, на котором лежал Ганс, и смотрел на кнут в руках кузнеца.

— Сделайте же с ним что — нибудь! — выпалила дама.

Кузнец удивил всех. Движение было быстрым, удар громким. Он убрал кнут от белой полосы на животе Ганса. Она порозовела, стала темнеть и вздуваться. Кузнец поднял брови, словно удивляясь самому себе. Снова ударил, по грудной клетке. Кнут щелкнул, словно обвисший парус, поймавший порыв ветра. Зазвенели цепи, а у Ганса расширились глаза и рот. Начал вздуваться второй рубец. Кузнец добавил еще один, пересекающий бедра. В дюйме от прелестей. Госпожа супруга задышала широко раскрытым ртом.

— Мне не нравится бить людей, — сказал кузнец. — В том числе и этого. Думаю, я лучше вырву ему руку из сустава и выверну ее.

— Тебе нет необходимости обходить стол, — проворчал Зэлбар. — Я займусь этим.

К сильному неудовольствию Зэлбара и первой дамы Санктуария Ганс заговорил. Он рассказал о Борне и Лирайн. Он не мог рассказать о смерти Борна, так как не знал о ней.

— Принц-губернатор Санктуария, — сказал Кадакитис, — представитель рэнканского Императора, милостив к тем, кто сообщает ему о заговорах. Освободите его и оставьте здесь — и больше не мучайте. Дайте ему вина и еды.

— Проклятье! — проворчал Зэлбар.

— Мне теперь можно вернуться к своей жене, Ваше Высочество? Эта работа не по мне, да и к завтрашнему дню я должен выковать якорную цепь.

Ганс, которому было все равно, кто освободит его и останется охранять и кормить, проследил, как Принц и его сопровождение вышли.

Вместе с Зэлбаром и Квачом Принц направился в опочивальню к Лирайн.

— Оставайтесь здесь, — сказал он, беря у Квача меч. Церберам это не понравилось, и Зэлбар высказался вслух.

— Зэлбар, не знаю, был ли у тебя старший брат, которого ты ненавидел, или еще что, но ты жестокий безрассудный тип, которого следует использовать для того, чтобы убивать ос во дворце.

Зэлбар вытянулся. Они с Квачом остались ждать, застыв, как истуканы, если не считать вращения черных глаз, а их повелитель вошел в комнату изменницы-наложницы. И закрыл за собой дверь. Зэлбар был уверен, что прошло не меньше двух недель до того момента, как дверь отворилась и Кадакитис позвал их. В руке Принц сжимал окровавленный меч Квача.

Церберы поспешили в покои и замерли на пороге. Уставились. Лирайн лежала обнаженная на смятом ложе, спящая, но не мертвая. Рядом с ней лежал Борн, неживой, в луже свежей крови.

— Я оглушил ее, — сказал Принц. — Отнесите ее вниз на менее удобную постель, недавно освобожденную этим парнем Гансом, которого пусть приведут в мои покои. Вот, Квач — о…

Принц тщательно вытер меч Квача о живот и бедра Лирайн и протянул его церберу. Оба гвардейца, пораженные и восхищенные, отсалютовали. И поклонились. Они были довольны своим Принцем. А Принц Кадакитис был доволен самим собой.


Облаченный в мягкую тунику, доказывающую, что вор может иметь те же размеры, что и Принц, Ганс потягивал вино из кубка, который ему хотелось припрятать и стянуть. Водя глазами, он оглядывал царственное помещение для наиболее приватных встреч. По этой причине дверь была открыта. У нее сидела глухая старуха и щипала струны лютни.

— Нам обоим давно пора спать, Ганс. День уже клонится к полудню.

— Я… привык к ночной работе больше те… Вашего Высочества.

Принц рассмеялся.

— Это так, Заложник Теней! Поразительно, как много умных людей встает на путь преступлений. Залезть вот так в этот самый дворец! В мои личные покой! Насладиться моей наложницей, а? — он задумчиво уставился на вора. Он прекрасно сознавал, что они почти одного возраста. — Что ж, скоро Лирайн разговорится так, что ее остановить трудно будет, и все узнают о том, что был заговор — по приказу из Дома! А также то, что она обесчестила ложе своего господина вместе с сообщником.

— И что Ваше Героическое Высочество не только поразили выродка жабы, но и показали истинно монаршую милость, простив вора, — с надеждой произнес Ганс.

— Да, Ганс. Сейчас все это заносится в хроники. Ах, всему этому есть свидетели! Всему!

Ганс чрезмерно расхрабрился и сказал:

— Кроме смерти Борна, мой повелитель.

— Хо-хо! Ты хочешь узнать об этом, Ганс? Тебе уже и так много известно. Мы держим друг друга, ты и я. Я убил Борна в «Орлином гнезде», — добавил он. — В конце концов, он был первым.

Ганс молча смотрел на него.

— Похоже, ты учишься осторожности, Шедоуспан! Очень надеюсь, что ты возьмешься за ту работу, которую я скоро предложу тебе. Ты избежал упоминания о том, что когда выбрался из колодца, не увидел никакого трупа. Да, он попытался бежать и умер в нескольких футах от того места. Когда мы вернулись сюда, я усыпил Лирайн. Она сама выпила снотворное, думая, что принимает яд. В эту ночь никто не лежал рядом с ней. Это я уложил ее на постель. Вместе с одним абсолютно преданным человеком мы вернулись назад и привезли Борна. Я и моя супруга уложили его труп рядом с Лирайн. Вместе с пузырем, наполненным кровью — как это верно! — свиньи. Я проткнул его мечом перед тем, как позвал Квача и Зэлбара.

Ганс продолжал изумленно таращиться. Этот мальчишка с волосами цвета шафрана достаточно умен для того, чтобы быть вором! Ганс готов был поспорить, что он не договаривает всего, вне всяких сомнений, придворный поставщик ковров помог внести труп Борна во дворец!

Принц заметил этот взгляд, прочел его.

— Возможно, в конце концов я не Принц Китти-Кэт? Вскоре я завоюю почет и уважение в Санктуарии, и всеобщее знание о заговоре станет оружием против моих врагов Дома. Ты герой — да.

Принц кивнул в сторону двери. Появившийся пожилой мужчинам вручил ему лист пергамента. Он был скреплен подписью и печатью губернатора. Секретарь удалился. Кадакитис передал документ Гансу с улыбкой, показавшейся вору несомненно царственной. Ганс взглянул на пергамент — очень впечатляющий — и снова перевел взгляд на Принца.

— О, — сказал Кадакитис и остановился: принцы не извиняются перед ворами за то, что забыли про их необразованность. — Здесь моей рукой написано, что именем рэнканского Императора тебе прощаются все твои проступки на сегодняшний день, Ганс. Ты ведь не совершил множество убийств, не так ли?

— Я никогда никого не убивал, Ваше Высочество.

— А я убивал! Этой ночью — точнее прошлой.

— Извините, Ваше Высочество, но убивать — дело тех, кто правит, а не воров.

После этого Кадакитис долго и задумчиво смотрел на Ганса. Долго он еще будет повторять эти слова Заложника Теней. Гансу дважды пришлось упомянуть про выкуп, находящийся на дне колодца.

— А! Забыл об этом, точно. Эта ночь — прошлая ночь — была очень бурной. У меня много дел, Ганс. Впереди напряженный день без сна, много волнений. Боюсь, я не могу позволить себе отвлечься на то, что кто-то уронил какие-то монеты в старый колодец. Если сможешь достать их, действуй. И возвращайся сюда. Чтобы обсудить мое предложение насчет работы.

Ганс встал. Он ощущал возникшие между ними узы и был не рад им.

— Об этом… надо будет… подумать, Принц-губернатор. Я имею в виду работу. На вас! На Ваше Высочество. Сначала мне нужно будет привыкнуть к тому, что я не ненавижу вас.

— Хорошо, Ганс, возможно, ты поможешь кое-кому еще поступить так же. Эта помощь мне пригодится. Если только ты не обидишься на напоминание о том, что половина имущества, найденного в том поместье, является собственностью правительства.

Ганс задумался над возможностью перемещения нескольких золотых монет в одну суму. Если он сможет извлечь их из колодца. На это потребуется время и помощь. А это значит, придется кому-то платить. Или брать в долю…

Сузив глаза, Ганс покинул дворец, облаченный в новую тунику. Размышляя, рассчитывая. Строя планы.

## Роберт АСПРИН. ЦЕНА БИЗНЕСА

Джабал был более могущественным, чем казался. И дело было-не в том, что его фигура не производила впечатления мягкотелости и слабохарактерности. Уж если на то пошло, то его блестящая, черная как смоль, кожа, плотно натянутая на играющих твердых мускулах, моментально внушала недюжинную силу, в то время как его суровые Черты лица, покрытого шрамами, указывали на наличие ума, способного без промедления применить эту силу себе на пользу.

Скорее, его богатство и острый ум, позволивший его накопить, давали Джабалу власть, неизмеримо более могущественную, чем его железные бицепсы и остро отточенный меч. Его деньги и свирепый вид бойцов, которых он покупал на эти деньги, делали его грозной силой в социальном устройстве Санктуария.

Кровь была ценой его свободы; потоки крови, пролитой его соперниками на гладиаторских аренах Рэнке. Кровь также принесла ему начальный капитал: захват плохо охраняемого каравана с рабами с целью его дальнейшей продажи принес ему незаконную прибыль.

Там, где другие могли бы удовлетвориться скромными доходами, Джабал Продолжал наращивать свое состояние с фанатичным упорством. Он постиг один важный жизненный урок, взирая суженными от ненависти глазами на толпы, рукоплескавшие его кровопролитным победам на аренах: бойцы и те, кто владеет оружием, покупаются и продаются, и, таким образом, считаются ничем в обществе. Деньги и власть, а не мастерство и отвага, — вот что определяет социальное положение человека в устройстве общества. Страх был определяющим началом для тех, кто рубил и резал в его мире.

Итак, Джабал завоевал мир торговцев, как раньше он завоевывал арены, яростно атакуя любую возможность и любое проявление нерешительности так же, как в прошлом он безжалостно добивал покалеченного соперника. Вступить с Джабалом в сделку означало иметь недюжинный дух, привыкший приравнивать поражение к смерти.

При таком подходе к делу Джабал процветал и здравствовал в Санктуарии. С одной из своих первых прибылей он купил старый особняк в западной части города. Там он и проживал, как жирный паук в своей паутине, выжидая любую возможность. Его клыками были бойцы, искусно владеющие мечами, которые важно расхаживали по улицам Санктуария, пряча свои лица под синими масками ястребов. Его паутиной была сеть осведомителей, которым платили за сообщения о любом происшествии, о любой сделке или о любой сдвиге в местной политике, могущем представлять интерес для их щедрого хозяина.

В настоящий момент информаторы сообщали о возможном катаклизме в городе. Принц Рэнкана и его новые идеи подрывали сами основы экономики и социальной структуры Санктуария.

Джабал сидел в центре своей «паутины» и слушал.

Через какое-то время все донесения слились воедино и стали монотонно скучны.

Джабал сгорбился в своем кресле, похожем на трон, тупо уставившись на одну из массивных горелок с фимиамом, находившихся в комнате и купленных в безуспешной попытке противостоять зловонию, разносимому по городу восточными ветрами. Донесения все еще бубнились. Дела обстояли иначе, когда он только начинал. Тогда он был способен лично управляться с различными аспектами его растущего предприятия. Теперь же он должен был слушать, в то время как другие… Что-то привлекло его внимание в докладе.

— Кого ты убил? — повелительно спросил он.

— Слепого, — повторил Салиман, игнорируя тот факт, что его перебили.

— Осведомителя, который не был осведомителем. Это было сделано в назидание… Как вы и приказывали.

— Хорошо, — Джабал махнул рукой. — Продолжай.

Он привык полагаться на своих городских осведомителей, чья информация была ему необходима при ведении дел. Было хорошо известно, что, если кто-нибудь продаст Джабалу ложную информацию, его скорее всего найдут с перерезанной глоткой и зажатым медяком между зубами. Все знали это, потому что это случалось… часто. Что не было широко известно, так это то, что если Джабал чувствовал необходимость привести пример своим информаторам в назидание об ожидающем их наказании за продажу фальшивок, он приказывал своим людям убить первого попавшегося и оставить тело с отметками дезинформатора. Его настоящие осведомители не подлежали подобной экзекуции в качестве примера — хороших информаторов было трудно найти. Вместо этого выбирали кого-нибудь, кто никогда не имел никаких дел с Джабалом. А поскольку его осведомители не знали друг друга в лицо, пример срабатывал.

— …Был найден этим утром, — упорно продолжал неутомимо читать речитативом Салиман. — Монета была украдена человеком, обнаружившим тело, поэтому расследование не состоится. Вор, однако, не будет держать язык за зубами, поэтому весть распространится.

— Да, да, — Джабал состроил нетерпеливую гримасу. — Переходи к следующему пункту.

— Наблюдаются некоторые опасения на Дороге Храмов по поводу новых алтарей, возводимых Саванкале и Сабеллии…

— Это отражается на наших операциях? — перебил Джабал.

— Нет, — признал Салиман. — Но я думал, что вам нужно знать.

— Теперь я знаю, — возразил Джабал. — Избавь меня от деталей. Следующий пункт.

— Двоим из наших людей было отказано в обслуживании в «Распутном Единороге» прошлой ночью.

— Кем? — нахмурился Джабал.

— Культяпкой. Он командует в этом заведении по вечерам с…

— Я знаю, кто такой Культяпка! — оборвал Джабал. — Я знаю также, что он никогда не отказывал в обслуживании моим людям, поскольку у них есть золото и хорошие манеры. Если он отказал этим двоим, значит они так себя вели, а не потому что он имеет что-то против меня. Следующий пункт.

Салиман колебался некоторое время, приводя свои мысли порядок, затем продолжил:

— Под усиленным давлением со стороны церберов, состоящих на службе у Принца, были закрыты все пристани для контрабандистов. Поговаривают, что они будут вынуждены выгружать свой товар на Болоте Ночных Тайн, как в давние времена.

— Неудобство, которое, без сомнения, приведет к повышению цен, — задумчиво произнес Джабал. — Как организована охрана во время выгрузок?

— Никто не знает.

— Выясни это. Если у нас появится возможность перехватить несколько их кораблей на Болоте, тогда не будет необходимости платить по вздутым ценам на базаре.

— Но если контрабандисты лишатся нескольких партий товара, они тем более повысят цены, чтобы восполнить потери.

— Конечно, — улыбнулся Джабал. — Это означает, что когда мы будем продавать краденый товар, мы сможем выставить более низкие цены и этим подорвем контрабандистов.

— Мы исследуем эту возможность. Но…

— Но что? — спросил Джабал, пытливо глядя в лицо лейтенанта. — Выкладывай, парень. Что-то тебя беспокоит в моем плане, и я хочу знать, что.

— Боюсь, мы столкнемся с противодействием со стороны церберов, — выпалил Салиман. — Если до них тоже дошли слухи о новых площадках для выгрузки, они могут планировать свою собственную засаду. Перехватить партию у контрабандистов — это одно, но попытка перехватить конфискованную улику у церберов… Я не уверен, что люди пойдут на это.

— Мои люди? Испугаются охранников? — лицо Джабала потемнело. — Я думал, что плачу достаточно золота, чтобы иметь в своем распоряжении лучших бойцов в Санктуарии.

— Церберы — не простые охранники, — возразил Салиман. — И они не из Санктуария. До их прихода, я бы сказал, наши люди были самыми лучшими бойцами. Теперь же…

— Церберы! — проворчал Джабал. — Кажется, все только и могут говорить, что о церберах.

— А вам бы следовало послушать, — ощетинился Салиман. — Простите меня, Джабал, но вы сами признали, что люди, которые у вас служат, не новички в боях. Когда они говорят о новой крупной силе, появившейся в городе, вам нужно прислушиваться, а не поносить их мнение или способности.

На, секунду вспышка гнева озарила глаза Джабала. Затем погасла, он вновь стал внимательным и наклонился вперед в своем кресле.

— Очень хорошо, Салиман. Я слушаю. Расскажи мне о церберах.

— Они… Они не похожи на стражников, которых мы привыкли видеть в городе, или даже на обычных солдат из армии Рэнкана, — Салиман стал объяснять, подбирая слова. — Они были отобраны из Имперской Элитной Гвардии специально для назначения сюда.

— Пять мужчин для охраны наследного Принца, — задумчиво пробормотал Джабал. — Да, они, должно быть, действительно молодцы.

— Верно, — поспешно подтвердил Салиман. — Из всей огромной армии Рэнкана эти пятеро были отобраны за их мастерство владения оружием и непоколебимую верность Империи. С момента их прибытия в Санктуарий любая попытка подкупить или убить их кончалась смертью для того, кто пытался это сделать.

— Ты прав, — кивнул Джабал. — Они могут стать разрушительной силой. И все же. Они всего лишь люди, и, как у всяких людей, у них есть свои слабости.

Он на несколько секунд впал в глубокую задумчивость.

— Отпусти из казны тысячу золотых монет, — наконец приказал он. — Распредели их между людьми с тем, чтобы они распространили их по городу, особенно среди тех, кто работает во дворце правителя. В обмен я желаю получить всю информацию о церберах, индивидуально по каждому и по всем вместе. Особенно прислушивайся к любому проявлению недовольства в их же собственных рядах… Ко всему, что могло бы их обратить друг против друга.

— Будет сделано, — ответил Салиман, слегка кланяясь. — Желаете ли вы также провести колдовское расследование?

Джабал заколебался. У него был страх воина перед колдунами, и он старался их избегать по мере возможности. И все же, если церберы представляют собой довольно большую угрозу…

— Используй эти деньги на обычных осведомителей, — решил он. — Если понадобится нанять колдуна, тогда я лично…

Неожиданное волнение в дверях покоев привлекло внимание обоих мужчин. Появились две фигуры в голубых масках, тащивших между собой третью. Несмотря на маски Джабал узнал в них Мор-ама и Марию, брата и сестру, работающих на него в одной команде. Их пленником был мальчишка, облаченный в грязные лохмотья, которые обычно носят уличные дети Санктуария. Ему, по всей вероятности, было не более десяти лет, но злобные проклятия, которые он визгливо выкрикивал, пока сражался со своими конвоирами, характеризовали его как не по годам развитого.

— Мы поймали эту помойную крысу около дома, — объявил Мор-ам, не обращая внимания на протесты мальчика.

— Видимо, хотел своровать что-нибудь, — добавила его сестра.

— Я не собирался ничего воровать! — воскликнул мальчик, пытаясь вырваться.

— Уличная крыса Санктуария, которая не ворует? — удивленно поднял бровь Джабал.

— Конечно, я ворую! — сплюнул оборванец. — Все воруют. Но я не поэтому пришел сюда.

— Тогда почему ты пришел сюда? — требовательно спросил Мор-ам, отпустив мальчишке такую затрещину, что тот растянулся на полу. — Попрошайничать? Продавать свое тело?

— У меня послание! — завопил мальчик. — Для Джабала!

— Достаточно, Мор-ам, — приказал Джабал, неожиданно заинтересовавшись. — Подойди сюда, мальчик.

Оборванец с трудом поднялся на ноги, помедлив только для того чтобы стереть кулаком слезы, выступившие у него от злости. Он метнул взгляд, полный откровенной злобы на Мор-ама и Марию, а затем приблизился к Джабалу.

— Как тебя зовут, мальчик? — начал Джабал.

— Меня… зовут Манго, — оборванец стал заикаться, неожиданно оробев.

— Вы Джабал?

— Да, — кивнул тот. — Ну, Манго, где то послание, которое ты для меня принес.

— Оно… Оно не написано, — пояснил Манго, бросив быстрый взгляд на Мор-ама. — Я должен сообщить вам его устно.

— Очень хорошо, говори же, — торопил его негр, выказывая нетерпение.

— А также скажи, кто послал сообщение.

— Послание от Хакима, — выпалил мальчик. — Он велел мне сказать вам, что у него для вас есть важная информация.

— Хаким? — нахмурился Джабал.

Старый рассказчик! Он частенько оказывал услуги Джабалу, когда люди забывали, что он может не толика говорить, но и слушать.

— Да, Хаким. Он торгует рассказами на базаре…

— Знаю, знаю, — обрезал Джабал. По какой-то причине сегодня все решили, что он ничего не знает о людях в городе. — Какая у него для меня информация, и почему он сам не пришел?

— Я не знаю, что за информация. Но она важная. Настолько важная, что Хаким прячется, опасаясь за свою жизнь. Он заплатил мне за то, чтобы я привел вас к нему, так как чувствует, что эта информация будет особенно ценной для вас.

— Привести меня к нему? — загрохотал Джабал, выходя из себя.

— Одну минуту, мальчик, — вмешался Салиман, впервые заговорив с того момента, когда его доклад был прерван. — Ты сказал, Хаким заплатил тебе? Сколько?

— Серебряную монету, — гордо объявил мальчик.

— Покажи ее нам! — приказал Салиман.

Рука мальчика исчезла в лохмотьях. Затем он заколебался.

— Вы ведь не отнимите не у меня? — спросил он с опаской.

— Покажи монету! — взревел Джабал.

Испуганный этим неожиданным взрывом, Манго протянул вперед кулак и раскрыл его, показывая серебряную монету, лежащую у него на ладони.

Джабал вопросительно взглянул на Салимана; тот молча поднял брови в удивлении, размышляя. Тот факт, что у мальчика действительно оказалась серебряная монета, указывал на многое.

Во-первых, Манго, возможно, говорил правду. Уличные крысы редко когда имеют больше нескольких медяков, поэтому серебряная монета попала к нему от какого-то постороннего благодетеля. Если бы мальчик украл ее, он бы сейчас сам прятался, торжествуя над своим злосчастным сокровищем, — а не показывал бы ее открыто, как он это сделал только что.

Если предположить, что мальчик говорит правду, то информация Хакима действительно должна быть ценой, а угроза для него реальной. Хаким был не из тех, чтобы отдавать серебряную монету, не будучи уверенным в том, что он сможет возместить потерю и получить солидную прибыль к тому же. Но даже при всем при этом он не стал бы тратиться, а пришел с информацией сам, если бы действительно не опасался за свою жизнь.

Все это пронеслось в мозгу Джабала, как только он увидел монету, а реакция Салимана подтвердила его мысли.

— Очень хорошо. Посмотрим, что за информацию имеет Хаким. Салиман, возьми с собой Мор-ама и Марию и иди вместе с Манго, чтобы отыскать рассказчика. Приведи его сюда и…

— Нет! — воскликнул мальчик, перебивая. — Хаким лично передаст информацию только Джабалу, которой должен прийти один.

— Что? — воскликнул Салиман.

— Это похоже на ловушку, — грозно произнесла Мория.

Джабал махнул им рукой, чтобы они замолчали, и уставился сверху вниз на мальчика. Это могла быть ловушка. Тогда опять же в просьбе Хакима могла быть скрыта иная причина. Информация могла касаться кого-то из окружения Джабала! Убийцы… Или хуже того, осведомителя! Это объясняло нежелание Хакима прийти в особняк лично.

— Я пойду, — заявил Джабал, поднимаясь и обводя комнату глазами. — Один, с Манго. Салиман, мне понадобится твоя маска.

— Я хочу, чтобы мне вернули мой нож назад! — неожиданно потребовал Манго.

Негр вопросительно поднял брови и посмотрел на Мор-ама, который покраснел и вытащил из-за пояса короткий кинжал.

— Мы его отобрали у него, когда поймали, — пояснил боец. — Мера предосторожности. У нас не было намерений его присваивать.

— Верни его, — засмеялся Джабал. — Я бы не отправил на улицы Санктуария безоружным даже своего самого заклятого врага.

— Джабал, — пробормотал Салиман, отдавая свою ястребиную маску. — Если это окажется ловушкой…

Джабал коснулся эфеса своего меча.

— Если это ловушка, — улыбнулся он, — они не заставят меня так легко сдаться. Я выживал в битвах один против пятерых, и даже больше, на аренах, прежде чем завоевал себе свободу.

— Но…

— Ты не последуешь за мной, — приказал Джабал железным голосом. — И не разрешай другим следовать за мной. Тот, кто не послушается, ответит мне за это.

Салиман хотел было что-то ответить, но увидев взгляд Джабала, кивнул в молчаливом согласии.

Джабал украдкой изучал своего проводника, пока они выходили из особняка и шли по направлению к городу. Хотя он и не показывал этого открыто, но на него произвела впечатление сила духа мальчика во время их короткой встречи. Один, безоружный, в гуще враждебно настроенных воинов… Мужчины вдвое старше Манго дрожали и ползали в ногах при посещении Джабала в его особняке.

Во многих отношениях, мальчик напоминал ему себя в юности. Драчун и бунтовщик, лишившийся родителей, но имевший гордость и упрямство, которые вели его по жизни, он был куплен на рабовладельческой плантации инструктором гладиаторов, имевшим наметанный глаз на хладнокровных, отважных борцов. Если бы вместо этого его купил какой-нибудь добрый хозяин… Если бы кто-нибудь вмешался в сомнительную судьбу Манго…

Джабал с гримасой прервал подобные размышления, подумав о том, куда они могут привести. Усыновить мальчика? Смешно! Салиман и другие подумали бы, что он стал сентиментален на старости лет. Более того, его соперники увидали бы в этом признак слабости, указание на то, что Джабал теперь не тот железный гладиатор… Что у него есть сердце. Он мысленно вернулся назад к своему убогому существованию в начале жизненного пути; мальчик должен пройти то же самое!

Солнце было в зените и, казалось, дрожало в раскаленных струях воздуха, пока Джабал следовал за мальчиком в город. Пот стекал из-под его синей маски ястреба раздражающе тонкими струйками, но он через силу терпел это неудобство, утираясь рукой. Мысль о том, чтобы снять маску, даже не пришла ему в голову. Маски были необходимы для тех из его людей, кто скрывался от закона; для маскировки их должны были носить все. Самому нарушить собственное правило было немыслимо.

Пытаясь отвлечься от этого неудобства, Джабал начал осторожно разглядывать встречных людей по мере приближения к базару. После того, как они прошли по мосту и оставили позади себя хибарки Подветренной стороны, качество одежды и манеры населения заметно улучшились.

Его взгляд упал на колдуна, и он был поражен звездой, вытатуированной на лбу мужчины. Затем отметил, что маг был вовлечен в жаркий спор с молодым, легко одетым бандитом, увешанным многочисленными ножами, рукоятки которых угрожающе высовывались из ножен, прикрепленных к его поясу и голенищам сапог.

— Это Литанде, — сообщил Манго, заметив его интерес. — Мошенник. Если вам нужен колдун, есть получше… Дешевле.

— Ты уверен, что он мошенник? — спросил Джабал, изумленный аналитическими способностями мальчика.

— Если бы он был настоящим колдуном, ему не нужно было бы носить меч, — пояснил Манго, указывая на оружие, висящее на боку мага.

— Верно подмечено, — согласился Джабал. — А мужчина, с которым он спорит?

— Заложник Теней, — высокомерно заявил мальчик. — Вор. Обычно он работал на пару с Каджетом-Клятвенником, пока старого дурака не повесили.

— Колдун и вор, — задумчиво пробормотал Джабал, еще раз окидывая взглядом двух мужчин. — Интересное сочетание талантов.

— Вряд ли! — саркастически усмехнулся мальчик. — Каким бы ни было последнее дело Шедоуспана, оно оказалось прибыльным. Он сорит деньгами направо и налево, поэтому вряд ли сейчас ищет новую работу. Думаю, Оли спорят из-за женщины. Оба воображают, что являются подарком богов для женской половины населения.

— Ты, кажется, хорошо осведомлен, — заметил Джабал, еще раз подивившись познаниям мальчика.

— На улицах много чего услышишь, — пожал плечами Манго. — Чем ниже занимаемое положение, тем большее значение имеет информация для того, чтобы выжить… А таких, кто находится еще ниже, чем я и мои друзья, немного.

Джабал размышлял над тем, что сказал мальчик, пока они пересекали Распутный перекресток. Возможно, он упустил из виду важный источник информации в лице уличных детей, когда создавал свою сеть осведомителей. Может быть, они не так уж и много услышат, но возьмут количеством. Сложенной воедино, информации от них могло быть достаточно для того, чтобы подтвердить или развенчать слухи.

— Скажи, Манго, — обратился он к своему проводнику. — Ты знаешь, что я хорошо плачу за информацию, не так ли?

— Все об этом знают, — оборванец повернул в сторону Лабиринта, легко перепрыгнув через лежащую ничком фигуру, не потрудившись даже посмотреть, был ли это спящий человек или мертвый.

— Тогда почему никто из твоих друзей не идет ко мне со своей информацией?

Джабал осторожно перешагнул через помеху и настороженно гляделся вокруг. Даже залитый ярким солнечным светом. Лабиринт мог быть опасным местом для одинокого прохожего.

— Мы, уличныекрысы, крепко держимся друг за друга, — бросил Манго через плечо. — Даже крепче, чем торговцы на базаре или те, кто принадлежит к преступному миру. Тайны, которыми ты с кем-то поделишься, перестают быть тайнами, поэтому мы приберегаем их для себя.

Джабал признал мудрость политики оборванца, но это только укрепило его в решении завербовать детей.

— Переговори об этом со своими друзьями, — требовательно произнес он.

— Сытый желудок может… Куда мы идем?

Они оставили позади себя вечно сырой Серпантин и, свернули на улочку, такую узкую, что Джабал вынужден был медленно продвигаться по тротуару, следуя за мальчиком.

— К Хакиму, — ответил Манго, не сбавляя темпа.

— Но где он? — нажимал на мальчика Джабал. — Я не знаю этих крысиных проулков.

— Если бы вы знали их, то это было бы неподходящим местом для укрытия. Нам осталось еще немного.

Пока он это говорил, они вынырнули из муравьиного прохода на маленький дворик.

— Вот мы и на месте, — объявил Манго, останавливаясь посередине дворика.

— Где? — прорычал Джабал, останавливаясь сзади него. — В этих стенах нет ни дверей, ни окон. Разве что он прячется в тех мусорных кучах…

Он оборвал себя на полуслове, вглядевшись в детали окружающей обстановки. НИ ДВЕРЕЙ, НИ ОКОН! Еще одним выходом отсюда был другой муравьиный лаз, такой же узкий, как и тот, в который они только что прошли… Но он был завален кучей деревянных ящиков. ЭТО БЫЛ КАМЕННЫЙ МЕШОК!

Сзади неожиданно раздался треск, и Джабал резко повернулся в его сторону, а рука машинально потянулась к мечу. Несколько деревянных ящиков упали с крыши дома, забаррикадировав выход со двора.

— Это ловушка! — прошипел Джабал, отступая в угол и ощупывая глазами крыши.

Неожиданно он почувствовал удар в спину. Негр слегка покачнулся и, размахнувшись, вслепую махнул мечом позади себя. Его клинок не попал в цель и рассек только воздух. Тогда он развернулся, чтобы встретиться лицом к лицу с тем, кто напал на него.

Манго легко отскочил буквально из-под острия меча, глаза его были полны торжества и ликования.

— Манго? — спросил Джабал, зная ответ.

Он пережил достаточно ран на своем веку, чтобы понять причину усиливающегося онемения под лопаткой. Резкая боль, когда он попытался пошевелиться, подтвердила его догадку. Мальчик всадил кинжал в спину Джабалу, там он и оставался. Мысленно Джабал видел его торчащим из-под его плеча под неестественным углом.

— Я же говорил тебе, что мы все держимся друг за друга, — зло упрекнул его Манго. — Может быть, взрослые и боятся тебя, а мы нет. Тебе не следовало отдавать приказ о смерти Гамби.

— Гамби? — нахмурился негр, слегка пошатываясь. — Кто такой Гамби?

На секунду мальчик онемел от удивления. Затем его лицо исказил гнев, и он сплюнул.

— Его нашли сегодня утром с перерезанным горлом и медной монетой во рту. Твоя торговая марка! Ты даже не знаешь, кого убиваешь?

Слепой! Джабал ругал себя за то, что не слушал отчет Салимана более внимательно.

— Гамби никогда не продавал тебе никакую информацию, — выкрикнул Манго. — Он ненавидел тебя за то, что твои люди сделали с его матерью. Ты не имел права убивать его как дезинформатора.

— А Хаким? — спросил Джабал, оттягивая время.

— Мы правильно вычислили, не так ли, что Хаким является одним из твоих осведомителей? — радостно воскликнул мальчик. — Он на большом причале, спит в стельку пьяный. Мы собрали свои сбережения на покупку серебряной монеты, которая помогла вытащить тебя из-под твоей охраны.

По непонятной причине это последнее признание добило Джабала больше, чем вонзившийся в него кинжал. Он выпрямил плечи, не обращая внимания на теплую кровь, сочившуюся по спине из раны, и с высоты своего роста воззрился на мальчика.

— Мне не нужна охрана против таких, как ты! — пророкотал он. — Ты думаешь, ты владеешь искусством убивать? Уличная крыса, которая наносит удар ножом сверху? В следующий раз, когда будешь пытаться убить человека — если он будет, этот следующий раз — замахивайся снизу. И бей между ребер, а не по ним! И приведи друзей — одному тебе не по плечу убить здорового мужчину.

— Я привел своих друзей! — засмеялся Манго, указывая вокруг себя рукой. — Как думаешь, их будет достаточно?

Джабал рискнул взглянуть через свое плечо. «Помойные крысы» Санктуария спускались во двор. Десятки «крыс»! Одни карабкались через деревянные ящики, другие сползали с крыш по стенам, как пауки. Уличные оборванцы — ни один из них не достигал и половины роста Джабала, но у всех в руках были ножи, камни и заостренные колья.

Иной мужчина мог бы сломаться под этими взглядами, полными ненависти. Он мог бы попытаться молить о пощаде или подкупить их с тем, чтобы ему расчистили путь из ловушки, ссылаясь на свое неведение об убийстве Гамби. Но это был Джабал, и глаза его оставались такими же холодными, как и его меч, когда он повернулся лицом к своим мучителям.

— Ты хочешь сказать, что делаешь это, чтобы отомстить за одну смерть, — усмехнулся он. — Сколько же вас умрет в попытке убить меня?

— Ты можешь убить нас всех сразу без всякой на то причины, — возразил Манго, обходя вокруг Джабала на безопасном расстоянии, чтобы присоединиться к остальным. — Если кто-нибудь из нас сейчас умрет, убивая тебя, тогда, по крайней мере, остальные будут в безопасности.

— Только если вы убьете меня, — поправил его Джабал. Не отрывая глаз от толпы, он потянулся левом рукой к правому плечу, нащупал рукоятку ножа и выдернул его. — А для этого тебе понадобится твой нож!

Манго видел, как негр левой рукой резко метнул нож в его сторону, но на какое-то мгновение остолбенел. В эту долю секунды нож целиком вонзился ему в горло. Мир поплыл у него перед глазами, и он упал, не почувствовав удара от падения.

Толпа хлынула вперед, а Джабал пошел им навстречу с мечом, сверкающим на солнце, отчаянно пытаясь пробить себе путь к выходу.

Несколько детей упали после его первой атаки — он не знал, сколько — но остальные бросились врассыпную и окружили его плотным кольцом. Удары палок сыпались по его лицу быстрее, чем он мог их парировать, и он чувствовал тычки ножей по мере того, как маленькие фигурки выскакивали у него из-за спины, чтобы нанести удар и «нырнуть» обратно.

До его сознания дошло, что такие действия врага свалят его наземь раньше, чем он успеет расчистить заграждение из деревянных ящиков; прекратив свою атаку, он остановился, кружась и орудуя мечом в попытке освободить пространство вокруг себя. Беспризорники были все равно что неуловимые призраки с острыми зубами, которые исчезали у него перед носом, причиняя беспокойство сзади. В голове пронеслось, что сейчас он умрет! Победитель бесчисленных гладиаторских боев встретит свой конец от рук разъяренных детей!

Эта мысль заставила его прибегнуть к последней отчаянной попытке. Нанеся мощный удар мечом по толпе, он перестал защищаться и попытался добежать до стены, чтобы иметь за спиной прочную опору. Маленькая девочка внезапно обхватила его колено и вцепилась в него со всей силой. Он споткнулся, почти упал и, не глядя, яростно рубанул мечом. Нога его освободилась, но другой беспризорник запрыгнул ему на спину и стал барабанить камнем по голове.

Джабал накренился набок, сдирая с себя ребенка, прижавшись к стене, затем повернулся лицом к толпе. Кол пронзил его маску, оставив глубокую рану на лбу, кровь из которой начала заливать ему глаза. Ослепленный на время, он дико размахивал мечом, иногда попадая во что-то твердое, иногда просто рассекая воздух. Камень отскочил от его головы, но он уже ничего не чувствовал, продолжая свою безумную борьбу вслепую.

Постепенно до его затуманенного мозга дошло, что в криках детей появилась новая нота. В то же время он осознал, что уже в течение десяти или пятнадцати взмахов его меч не достигал цели. Он потряс головой, чтобы прийти в себя, и вновь сосредоточил свое внимание на развернувшейся перед ним сцене.

Двор был усыпан маленькими телами, залитыми алой кровью, которая являла собой резкий контраст с их лохмотьями, грязно желто-коричневого цвета. Остальные, перепрыгивая через кучи булыжников, удирали что есть мочи, преследуемые…

Джабал осел вдоль стены, пытаясь отдышаться и прийти в себя от ран, настолько многочисленных, что их трудно было сосчитать. Он смотрел, как его спаситель шел по направлению к нему, вкладывая в ножны меч, обагренный свежепролитой кровью.

— Ваше… Ваше имя? — выдохнул он.

— Зэлбар, — в свою очередь, задыхаясь, ответил мужчина, одетый в форму. — Телохранитель Его Императорского Высочества Принца Кадакитиса. Ваши раны… Они не?..

— Я выживал и в более худших обстоятельствах, — пожал плечами Джабал, морщась от боли, которую причинило ему это движение.

— Очень хорошо, — кивнул головой мужчина. — Тогда я пойду.

— Одну минуту, — попросил негр, вытягивая вперед руку, чтобы удержать его. — Вы спасли мне жизнь… Жизнь, которую я ценю очень высоко. Я благодарен вам и даже более того; это трудно выразить словами. Назовите вашу награду.

— Это необязательно, — хмыкнул Зэлбар. — Я выполнял свой долг.

— Долг или нет, — возразил Джабал. — Я не знаю ни одного гвардейца, который осмелился бы ступить в пределы Лабиринта, подвергая свою жизнь гораздо меньшему риску… Вы сказали, королевский телохранитель: вы не…

— Цербер? — с угрюмой усмешкой закончил Зэлбар. — Да. И я обещаю вам, что близок тот день, когда мы перестанем быть единственными гвардейцами в Лабиринте.

Он повернулся, чтобы уйти, но Джабал вновь остановил его, снимая маску ястреба, чтобы вытереть кровь с глаз.

— Подождите! — приказал он. — У меня к вам предложение. Мне нужны люди, такие, как вы. Сколько бы вам ни платила Империя, я удвою эту сумму… Помимо награды за сегодняшнюю работу. Что вы на это скажете?

Ответа не последовало. Джабал прищурился, чтобы сфокусировать свой взгляд на лице цербера, и увидел, что мужчина уставился на него в ледяном молчании, узнав его.

— Вы Джабал! — сказал Зэлбар тоном, больше утверждающим, чем вопрошающим.

— Да, — кивнул Джабал. — Если вы знаете это, то вы также должны знать, что никто в Санктуарии не платит больше меня за предоставляемые мне услуги.

— Я знаю вашу репутацию, — холодно подтвердил цербер. — И зная свое дело, я ни за какие деньги не соглашусь работать на вас.

Отказ был очевидным, но Джабал предпочел не придавать ему значения. Наоборот, он попытался повернуть его слова в свою пользу.

— Но вы уже сделали это, — заметил он. — Вы спасли мне жизнь.

— Я спас гражданина от своры «уличных крыс», — возразил Зэлбар. — Как я уже говорил, это мой долг перед Принцем.

— Но… — начал Джабал.

— Если бы я установил вашу личность раньше, — продолжал цербер. — Я, возможно, подвергся бы искушению не встревать в драку.

На этот раз намек нельзя было игнорировать. Скорее озадаченный, чем разъяренный, Джабал изучал своего оппонента.

— Я чувствую, вы пытаетесь спровоцировать еще одну. Значит, вы меня спасли, чтобы отомстить самому?

— На своем посту я не могу и не буду принимать участие в мелких уличных драках, — взревел Зэлбар. — Я сражаюсь только, когда защищаю себя или граждан Империи.

— И я не буду преднамеренно поднимать свой меч против того, кто спас мне жизнь… Спас при самозащите, — ответил его же словами Джабал. — Таким образом, кажется, мы не будем драться друг с другом. И, все же, кажется, вы имеете зуб против меня. Могу я спросить, в чем дело?

— Такой зуб я имею против любого человека, который извлекает выгоду за счет граждан Рэнкана, не неся при этом никакой ответственности, — насмешливо произнес цербер. — Вы не только не служите Империи, которая предоставила вам убежище; вы подрываете ее мощь, открыто рисуясь своим пренебрежением к ее законам, когда проворачиваете свои сделки.

— Что вы знаете о моих сделках и бизнесе, что позволяет вам высказывать такие скоропалительные суждения? — с вызовом спросил Джабал.

— Я знаю, что вы делаете ваши деньги способами, каких приличные люди избегают, — колко ответил Зэлбар. — Вы завязаны на рабах и наркотиках и других, высокоприбыльных, но подразумевающих низкий моральный уровень, товарах… Но хуже всего, вы завязаны на сделках, несущих смерть.

— Профессиональный солдат клеймит меня за смертельные сделки? — улыбнулся Джабал.

Цербер покраснел от такой колкости.

— Да. Я тоже связан со смертью. Но такой солдат, как я, сражается ради блага Империи, а не ради собственных эгоистических целей. Я потерял брата и некоторых из своих друзей во время горных кампаний, сражаясь за Империю… За свободу, которую вы и подобные вам подрывало.

— Подумать только, — задумчиво произнес Джабал. — Целая армия Рэнкана защищала нас от нескольких, разбросанных в горах племен. Да, если бы не вы и ваши друзья, горцы, конечно же, спустились бы с вершин, которые они не покидали в течение нескольких поколений, и перебили бы нас всех спящими. Как глупо было, с моей стороны, думать, что Империя пыталась расширить свое влияние еще в одном месте, где его не желали. Я должен был понять, что это была всего лишь попытка с ее стороны защитить себя от грозного врага.

Зэлбар наклонился вперед, рука его потянулась к эфесу. Затем самообладание вернулось, черты лица ожесточились.

— С меня хватит разговоров. Вы не понимаете мысли приличных людей, еще меньше их слова.

Он повернулся, чтобы уйти, но каким-то образом Джабал оказался на его пути — он уже стоял на ногах, хотя и покачивался от слабости. Хотя цербер был выше его на голову, гнев Джабала как бы возвысил его до уровня Зэлбара, который невольно отступил.

— Если с тебя довольно разговоров, цербер, то пришло время сказать слово и для меня, — прошипел он. — Это правда, что я делаю деньги на отвратительных сделках. Я бы не смог заниматься этим, если бы твои «приличные люди» не хотели платить мне изрядные суммы за это. Я не торгую товаром на острие меча. Они сами приходят ко мне — их так много, что я не могу удовлетворить спрос через обычные каналы.

Он повернулся, сделав жест в сторону усыпанного трупами двора.

— Также правда и то, что я связан со смертью, — злобно произнес он. — Твои великодушные рэнканские хозяева обучили меня правилам торговли на столичных гладиаторских аренах. Я имел тогда дело со смертью ради одобрительных возгласов тех самых «приличных людей», которыми ты так восхищаешься.

И те «приличные люди» не оставили для меня места в их «приличном» обществе после того, как я добился своей свободы, поэтому я прибыл в Санктуарий. Сейчас я все еще имею дело со смертью, так как это цена бизнеса здесь — цена, которую я чуть было не заплатил сегодня.

На какую-то долю секунды что-то близкое к сочувствию промелькнуло в выражении глаз цербера, пока он качал головой.

— Ты не прав, Джабал, — сказал он спокойно. — Ты уже заплатил за то, чтобы заниматься бизнесом в Санктуарии. Это не твоя жизнь, это твоя душа… Твоя гуманность. Ты променял ее на золото, и, на мой взгляд, это самая неудачная сделка.

Их глаза встретились, и Джабал первым не выдержал взгляда, обеспокоенный словами цербера. Он отвел глаза, и его взгляд упал на тело Манго — мальчика, которым он восхищался и думал усыновить — мальчика, чью жизнь он хотел изменить.

Когда он вновь повернулся, цербер уже исчез.

## Джо ХОЛДЕМАН. БРАТЬЯ ПО КРОВИ

Гости улыбаются, кланяются при прощании. Хороший обед, много одобрительных разговоров среди собравшихся: экономика Санктуария фундаментально прочна. «Спасибо тебе, мой новый повар… Он из Тванда, разве он не чудо?» Хозяину, по всей видимости, требуется новая диета, а не новый повар, впрочем, тяжелые парчовые одежды, которые он носит, делают его несколько полнее, чем он есть на самом деле. «Счастливого пути… Разумеется, завтра. Предайте вашей тетушке, что я думаю о ней».

«Ты, конечно, останешься, Амар». Один из уходящих гостей слегка приподнял бровь, наш хозяин любит мальчиков? «У нас действительно дела».

«Энуар, ты можешь отпустить слуг до рассвета. Ты также свободен вечером. Мы будем ужинать в городе. И благодарю тебя за отличное обслуживание. Пока».

Он смеется. «Не благодарите меня. Не тратьте всю вашу благодарность на одну женщину». Как только надсмотрщик за слугами уходит, грубовато-простодушное выражение исчезает с лица хозяина и становится абсолютно нейтральным. Он прислушивается к шагам надсмотрщика, спускающегося по каменной лестнице, слышит, как тот распускает слуг. Поворачивается и указывает жестом на гору подушек рядом с огромным камином. Запах пепла забивает аромат фимиама.

«У меня есть хорошее вино, Амар. Посиди, пока я схожу за ним».

«Тебе понравились наши гости?»

«Купцы, только и всего. Но человек учится у других сословий, ты не согласен?»

Он возвращается с двумя кубками вина, такого пурпурного цвета, что кажется почти черным. Он ставит оба кубка перед Амаром: выбирай. Даже самые близкие друзья следуют этому ритуалу в Санктуарии, где отравление является искусством, спортом, профессией. «Да, меня заинтриговал именно цвет. Большая удача».

«Нет, оно из рощи в горах, восток Сира. Калос, или что-то в этом роде; не могу тебе даже передать, насколько у них варварские… — Да. Хорошее десертное вино. Ты не хочешь покурить трубку?»

Энуар возвращается, звеня своим колокольчиком по мере того, как он поднимается по лестнице.

«На сегодня все, спасибо…»

«Нет, я не хочу, чтобы гончих кормили. Лучше будут гнать зверя во время охоты, если останутся голодными. Как-нибудь проживем с их скулежом».

Тяжелая входная дверь скрипнула, захлопнувшись за надсмотрщиком. «Ты нет? Ты не будешь единственным аристократом в свите. Отрасти немного бороду, день или два, займи у слуги его лохмотья…»

«Ну, существует две школы воспитания. Голодные собаки слабее, но дерутся отчаянно. А если твоих собак не кормить неделю, то всю следующую их не способна будет победить другая свора».

«О, такое случается — я думаю, это случилось и со мной однажды. Не убивающий яд, а что-то, что сделало их безжизненными, неконкурентоспособными. Возможно, магия. Хотя яд дешевле».

Он делает глубокий глоток, затем осторожно ставит кубок на пол. Пересекает комнату, поднимается на ступеньку и выглядывает в узкое окно, прорезанное в толстой стене.

«Я уверен, что мы сейчас одни. Выпей; я принесу пока кррф». Он исчезает менее чем на минуту и возвращается с тяжелым бруском, завернутым в мягкую кожу.

«Лучший сорт из Каронны, чистый, черный, без примесей». Он разворачивает сверток: черный, как смоль, брусок, тисненый по всей своей поверхности иностранной печатью. Попробуешь немного?

Он качает головой. «Мудрый виноторговец, избегающий употреблять собственные изделия. Золото с тобой?»

Он взвешивает мешок в своей руке. «Этого недостаточно. Нет и половины». Он выслушивает и забирает назад золото. «Будь разумным. Если ты чувствуешь, что не можешь доверять моей пробе, возьми с собой небольшое количество назад в Рэнке; пусть кто-нибудь попробует его. Затем привезешь мне сумму, о которой мы договорились».

Другой мужчина неожиданно встает и судорожно хватается за свою короткую кривую саблю, но она едва успевает выйти из ножен, как сразу же гулко падает на мраморный пол. Он падает на четвереньки, весь дрожит, бормочет что-то и валится, ослабев.

«Нет, это не магия, но почти так же сладко, ты не находишь? В этом достоинство коагулированных ядов. Первый ингредиент ты получил вместе со всеми, в блюде со сладостями. Всеми, кроме меня. Вторая часть была в вине, в его сладком компоненте».

Он проводит ногтем большого пальца по брикету, набирая тем самым щепотку кррф, растирает ее между большим и указательным пальцами и нюхает. «Тебе действительно следовало бы попробовать это. Оно делает тебя молодым и храбрым. Но ты и так молодой и храбрый, не так ли?»

Он аккуратно заворачивает кррф и забирает золото. «Извини меня. Я должен пойти переодеться». В дверях он колеблется. «Яд не смертелен; он только парализует тебя на какое-то время. Хирурги используют его».

Мужчина лежит долго, уставившись в пол. Он чувствует, что потерял контроль над своим телом и как у него течет слюна.

Когда хозяин возвращается, его с трудом можно узнать. Свое красочное оперение он сменил на заплатанную, засаленную робу, подпоясанную веревкой вместо пояса. Напомаженная белая грива исчезла, его лысый череп изуродовал старый ветвистый шрам, полученный от удара мечом. На левой руке у него отсутствует большой палец, отрубленный у самого основания. Его рот расплывается в улыбке и обнажает скорее зияющие дыры, чем зубы.

«Я собираюсь позаботиться о тебе. Есть некто, кто дорого дал бы за возможность попользоваться твоим беспомощным телом, а потом прикончил бы тебя».

Он раздевает вялого мужчину, кудахча и вновь нахваливая самого себя за проявляемую милость, а мужчину за его здоровую молодость. Он открывает решетку у камина и бросает одежду в нишу, куда обычно сгребают пепел.

«В другой части города я известен как Культяпка; здесь же я прикрываю свой обрубок протезом, изготовленным таксидермистом. Убедительно, не правда ли?» Он легко поднимает с пола мужчину и несет его к главному выходу. «Твоей вины, конечно, никакой нет, но ты состоишь в дальнем родстве с магистратом, который приказал отрубить мне большой палец». Лай собак становится громче по мере того, как они спускаются с лестницы.

«Вот мы и пришли». Он толчком открывает дверь, ведущую в псарню. Лай прекращается и переходит в вымаливание пищи. Десять воинственных гончих бегут, каждая к своей индивидуальной кормушке, вежливые в своей рабской преданности хозяину, разевая пасти, в которых виднеются острые серые клыки.

«Мы должны их кормить порознь, конечно. Чтобы они не поранили друг друга».

В дальнем конце псарни расположен деревянный разделочный стол, высотой по пояс, с вырезанными на его поверхности желобами, переходящими на навесные балки, на которые подвешивают туши. На стене над столом висит полка с ножами, мясницкими тесаками и пила.

Он кладет тупо уставившегося на все это, онемевшего мужчину на стол и выбирает тяжелый тесак.

«Извини, Амар. Я должен начать со ступней. Иначе будет страшный беспорядок».


Существуют философы, которые оспаривают то, что нет такой вещи, как «зло ради зла», и что когда человек, не считая колдовства (которое, конечно, освобождает индивидуума от ответственности), совершает злое деяние, он становится жертвой самого себя, рабом своих последователей и учеников. Такие философы могли бы набрать вес, изучая Санктуарий.

Санктуарий — это морской порт, и его название восходит к тем временам, когда он являлся единственной, охраняемой войсками гаванью, расположенной на главном караванном пути. Но долгая война закончилась, караваны забросили этот путь, так как открыли более короткий, и статус Санктуария упал — но не уменьшилось число его жителей, так как каждый честный гражданин, покинувший его, чтобы начать нормальную жизнь где-то на стороне, втягивался в борьбу за то, чтобы вести этот нормальный образ жизни.

В настоящее время Санктуарий все еще соответствует своему названию, но является пристанищем для тех, кто идет против закона. Большинство из них, в том числе самые опасные сосредоточены в районе города, известном под названием Лабиринт, представляющем собой запутанное переплетение улиц и безымянных переулков, где нет храмов. Однако там есть своя община, хотя и грубого пошиба, большинство из — которой посещает таверну под названием «Распутный Единорог», что подтверждается вывеской в форме этого животного, невероятным образом ублажающего самого себя. А владельцем этого заведения является мужчина, обычно присматривающий за баром в позднее время, уродливый парень по имени Культяпка.


Культяпка закончил кормление собак, промыл из шланга помещение и покинул свое имение, пройдя по длинному тоннелю, который вел из его личных апартаментов в подвал «Сада Лилий», респектабельного публичного дома, расположенного в нескольких кварталах от Лабиринта.

Он взобрался наверх из подвала по длинной лестнице, где его приветствовал огромный евнух с тяжелым палашом, небрежно переброшенным через плечо.

— Рановато сегодня, Культяпка.

— Иногда мне нравится нагрянуть с проверкой в «Единорог».

— Неожиданная инспекция?

— Что-то в этом роде. Хозяйка дома?

— Спит. Хотите девку?

— Нет. Я по делу.

Евнух наклонил голову.

— А, бизнес.

— Скажи ей, что у меня есть то, о чем она просила, и даже больше, если она сможет себе это позволить. Когда она освободится. Если меня не будет в «Единороге», я оставлю сообщение, где мы можем встретиться.

— Я знаю, о чем речь, — сказал евнух певучим голосом.

— Мгновенная девственность, — Культяпка взвесил на ладони брусок, завернутый в кожу. — Одна щепотка, правильно использованная, превратит тебя опять в девочку.

У евнуха округлились глаза.

— Усовершенствование, в сравнении со старым методом.

Культяпка рассмеялся вместе с ним.

— Я могу поделиться с тобой щепоткой-другой, если хочешь.

— О… Не на службе, — он прислонил меч к стене и достал квадратный кусочек пергамента из своего кошелька-пояса. — Однако я смогу приберечь его на время своего отдыха. Беспалый выделил ему щепотку. Он внимательно посмотрел на нее, прежде чем завернуть. — Черное… Каронна?

— Самое лучшее.

— У вас его достаточно много. — Он даже не потянулся за своим оружием.

Свободная рука Культяпки дотронулась до головки эфеса его меча.

— Человек без принципов убил бы вас ради этого.

Беззубый ухмыльнулся.

— С тобой я вдвойне в безопасности.

Евнух кивнул и заботливо спрятал кррф у себя за поясом, затем взял обратно свой широкий меч.

— В безопасности с кем угодно, но только не с чужаком.

Все в Лабиринте знали о том дорогостоящем заклятии, за которое заплатил Культяпка, чтобы защитить свою жизнь: если его убьют, то его убийца никогда не умрет, а будет влачить свое существование вечно в бессильной агонии:

Гори: как полыхают звезды ясные, Гори и после, как они погаснут.

Успокоения в пепле не найти.

Изгой, вдали от помощи богов, — Людей ли, призраков:

Придет конец веков А ты гори.

Культяпка сам подозревал, что заклинание будет иметь силу только до тех пор, пока будет жив колдун, породивший его, но это было несущественно. Мизраит и жестокость проклятия удерживали чужие клинки в ножнах, а яд в недосягаемости от его пищи.

— Я передам ваше сообщение. Огромное спасибо.

— Знаешь, лучше смешай его с нюхательным табаком. Очень крепкий, — Культяпка раздвинул бархатные занавески и прошел через фойе, обмениваясь приветствиями с некоторыми из женщин, которые слонялись там без дела, одетые в мягкие накидки (покрой и цвет накидок извещали о цене, а в некоторых случаях, демонстрировала пикантные подробности), и вышел в сумерки уходящего дня.

Полдень был интересным сочетанием ощущений для мужчины, чей нос был так же чувствителен, как и велик. Сначала банкет, со всеми ароматными деликатесами из Тванда, затем хорошее редкое вино с тонким резким привкусом полуотравы, потом вяжущая острота кррф, богатый кладбищенский запах Мясницкой, заплесневелая затхлость каменных стен тоннеля, духи и фимиам в фойе, а теперь знакомая уличная вонь. Пока он шел через ворота непосредственно в город, он мог точно сказать, что ветер менял свое направление на западное; земляной запах выгульных двориков для скота слегка преобладал над запахом разлагающейся мочи в чанах кожевников. Он даже уловил тонкий огуречный аромат свежеразделанной рыбы, который пронесся как легкий шепоток над бормочущей толпой; не все большеносые обладали такой способностью различать запахи. Как всегда, первые минуты он наслаждался пребыванием среди городских стен, пока вонючие испарения не притупили даже его нос.

Большинство прилавков на сельском рынке были уже закрыты, но ему удалось за пару медяков купить свежую дыню, которую он очищал, пока продвигался к базару, кррф был незаметен у него под рукой.

Он поторговался немного с кузнецом, новичком на базаре, по поводу пары ламп, которые он хотел заказать вместо тех, что были украдены из «Единорога» прошлой ночью. Он пришлет одного из своих оборванцев за ними. Понаблюдал немного за акробатами, затем прошелся по различным виноторговцам, чтобы сделать заказы на следующую неделю, заказал центнер засоленного мяса, порезанного на ломтики, и велел, чтобы его доставили сегодня вечером; после чего заглянул в гильдию наемников, чтобы подыскать охранника в зал, более воздержанного в употреблении спиртных напитков, чем тот, который позволил украсть лампы. Затем пошел вниз по Набережной, где съел ранний ужин, состоявший из сырой рыбы и мелко порубленного мяса крабов. Подкрепившись, он вошел в Лабиринт.

Как правильно отметил евнух. Культяпке нечего было бояться постоянных обитателей Лабиринта. Самые отчаянные головорезы, которые потрошили детей ради спортивного интереса (а спорт этот находился в явном упадке в связи с введением надежного травяного средства, вызывающего аборт), уважительно приподнимали шляпы перед ним или держались подальше. И все-таки он был осторожен. Всегда находились чужаки, горящие желанием утвердить себя, или в отчаянии пытавшиеся добыть себе на хлеб или вино; и хотя Культяпка был грозным противником с мечом или без него, он знал, что выглядел он, скорее всего, как растолстевший купец, чье безобразие мешало ему торговать.

Он также хорошо знал зло изнутри, в связи с чем и одевался так убого, дабы не показать ни малейшего внешнего признака своего благосостояния. И не для того, чтобы избежать нападения, поскольку он знал, что бедные намного чаще становятся жертвами, чем богатые, а для того, чтобы сократить число своих возможных врагов до тех, кто убивает из-за медяков. Обычно они не обладают особым искусством в бою.

По дороге к «Единорогу» на Серпантине за ним стал следовать по пятам мужчина с подчеркнуто небрежным видом, в котором, тем не менее, угадывался начинающий карманник. Культяпка знал, что переулок, поднимаясь вверх, попадает в глубокую тень, там же всего в нескольких шагах была ниша в стене, в которой можно было укрыться. Он завернул за угол, вынул кинжал из голенища сапога, проскользнул в нишу, а кррф положил у себя между ступней.

Мужчина все-таки последовал за ним, достаточное доказательство, и, когда его шаги неуверенно зазвучали в темноте, Культяпка волчком крутнулся из ниши позади него, заткнул ему рот и нос своей тяжелой рукой и методично стал вонзать стилет ему в спину, еще и еще раз, стараясь попасть в почки. Когда колени мужчины согнулись. Культяпка его отпустил, перерезав ему глотку, чтобы молчал. Он снял кошелек-пояс и сумку с монетой с бездыханного скрюченного тела, вытер и спрятал назад кинжал, поднял с земли кррф и продолжил свой путь по Серпантину. На его робе было несколько свежих пятен крови, но никто на этой улице не обратит на это внимания. Иногда стражники проходили по улицам, но не для того, чтобы беспокоить добрых граждан или критиковать их стройные обычаи.

Двое за один день, подумал он; прошел уже год или больше с тех пор, как это случилось в последний раз. Он почувствовал смутное удовлетворение по этому поводу, хотя ни один из мужчин не представлял собой достойного противника. Карманник был неуклюжим любителем, а молодой аристократ из Рэнке — доверчивым дураком (чье убийство было заказано одним из советников его отца).

Он поднялся по улице и вышел южнее от главного входа «Распутного Единорога», в который он вошел с черного входа. Он заглянул в расходную книгу товара в кладовой, отметил, что день был не очень-то бойким, и прошел к себе в офис. Там он запер кррф в сейф, затем налил себе в небольшой стакан лимонный аперитив и уселся рядом с прозрачным с одной стороны зеркалом, благодаря которому он мог наблюдать за баром, оставаясь невидимым.

В течение часа он наблюдал за руками, обменивающими напитки на деньги. Бармен, в прошлом кок на борту пиратского судна, пока не потерял ногу, казался доброжелательным по отношению к клиентам и в меру честным, хотя и не доливал положенные дозы некоторым наиболее пьяным посетителям — возможно, не из соображений об их самочувствии. Культяпка наливал себе третий стакан ликера, когда увидел входящую в заведение Эмоли, хозяйку «Сада Лилий», вместе в евнухом и другим телохранителем. Он пошел их встретить.

— Вина сюда, — сказал он обслуживающей девушке и проводил всех троих к столику с раздвинутыми занавесками.

Эмоли была почти красавицей, хотя едва ли была моложе Культяпки; в ее профессии старились быстро. Она немедленно перешла к делу.

— Колем говорит, что у тебя есть на продажу двадцать грималей Каронны.

— Из первых рук и чистый.

— Это немало.

Культяпка кивнул.

— Могу я спросить, откуда он поступил?

— Я предпочел бы не говорить.

— Тебе бы лучше сказать. У меня был в сейфе моей спальни двадцатигрималевый брикет. Вчера его украли.

Культяпка не пошевелился и не изменил выражения своего лица.

— Это интересное совпадение.

Она фыркнула. Они сидели, не произнося ни слова, пока через занавески им подавался кувшин с вином и четыре бокала.

— Конечно, я не обвиняю тебя в воровстве, — сказала она. — Но ты можешь понять, почему меня интересует лицо, у которого ты его купил.

— Во-первых, я его не покупал. Во-вторых, оно поступило не из Санктуария.

— Я не могу позволить себе отгадывать загадки, Культяпка. Кто это был?

— Это должно остаться в тайне. Здесь замешано убийство.

— Ты можешь быть замешан еще в одно, — сказала она жестко.

Культяпка потянулся рукой вниз и достал кинжал. Телохранители напряглись. Он улыбнулся и швырнул его через стол Эмоли.

— Давай, убей меня. Что случится с тобой после этого будет гораздо хуже, чем остаться без кррф.

— О, — она отбросила нож к нему назад. — Я не могу держать себя в руках эти дни. Прости. Но кррф предназначался не только для меня; многие мои женщины используют его и вкладывают в него свои деньги, вот почему я предпочитаю покупать в больших объемах.

Культяпка, потягивая вино, кивнул.

— Ты представляешь себе, какова доля моего капитала, вложенного в этот блок?

Он поставил наполовину опустошенные бокалы на круглый поднос и крутанул его.

— Половина?

— И еще раз половина от этой половины. Я верну его, Культяпка! — она выбрала бокал и отпила из него.

— Надеюсь, что ты это сделаешь. Но это не может быть тот же самый блок.

— Дай мне возможность судить об этом самой — у тебя этот блок находятся больше двух дней?

— Нет, но он точно был вывезен из Рэнке более чем неделю назад. Он прибыл с караваном на Анен день. Спрятанным в сыр.

— Ты не можешь быть уверенным, что он был с караваном все это время. Он мог быть уже здесь и дожидаться прихода каравана.

— Я вижу, что ты переусердствовала в своей логике, Эмоли.

— Но не без основания. Как часто ты видел блоки весом в двадцать грималей?

— Только в этот раз, — признался он.

— И имеющий спрессованную форму, проштампованный со всех сторон печатью, изображающей орла в кольце?

— Да. Но это означает только одного и того же поставщика, его марку.

— И все-таки, я думаю, ты обязан поделиться со мной информацией.

Культяпка потягивал вино маленькими глоточками.

— Хорошо. Я знаю, я могу доверять евнуху. Как насчет другого парня?

— Я наложила на него рабское заклинание при покупке. Кроме того… Покажи свой язык, Гейдж. — Раб раскрыл рот и обнажил розовый ветвистый шрам между испорченных зубов. — Он не может ни говорить, ни писать.

— Интересное застолье у нас собралось, — сказал Культяпка. — Не хватает большого пальца, языка и члена. А чего не хватает у тебя, Эмоли?

— Сердца. И блока кррф.

— Хорошо, — он допил оставшееся вино из своего небольшого бокала и вновь наполнил его. — При дворе в Рэнке есть человек, занимающий высокое положение, он старый и скоро умрет. Его сын, который должен унаследовать титул, ленивый, некомпетентный и нечестный. Советники пожилого господина предпочли бы видеть дочь в наследницах; она не только более способная, но и доступнее для их контроля.

— Думаю, я знаю, о какой семье ты говоришь, — сказала Эмоли.

— Когда я был в Рэнке по делу, один из советников связался со мной и поручил мне избавиться от этого молодого голубка, но сделать это надо было в Санктуарии. Двадцать грималей была моя цена, а также приманка, крючок, который он должен был заглотнуть. Мальчик не наркоман, но он жадный, а цена кррф в три раза дороже при дворе в Рэнке, чем в Лабиринте. Было подстроено так, чтобы я подружился с ним и предложил ему себя в качестве оптового поставщика кррф.

Советник добыл отраву в Каронне и поставил меня в известность. Я выслал назад соблазнительное предложение мальчику. Он замыслил путешествие в Санктуарий, предположительно, он должен был быть представлен брату Императора. Он не прибудет на эту встречу.

— Это не его кровь на вашем рукаве? — спросил евнух.

— Ничего подобного; это другой случай. В то время, как его будут завтра ждать во дворце, он будет плавать в гавани, обезображенный сворой псов.

— Значит, ты получил кррф, а также деньги мальчишки, — сказала Эмоли.

— Половину денег. Он пытался снизить цену, — Культяпка наполнил бокал женщины. — Но ты видишь. Здесь нет никакой связи.

— А я думаю, что есть. Анен день был как раз, когда исчез мой блок.

— Ты держала его завернутым в сыр?

Она пропустила вопрос мимо ушей.

— Кто доставил тебе твой?

— Марип, младший сын моего колдуна Мизраита. Он занимается всеми моими караванными поставками.

Евнух и Эмоли обменялись взглядами.

— Наконец-то! Именно у Марипа я купила свой блок. Не позже, чем через два часа после прихода каравана, — ее лицо стало наливаться краской от ярости.

Культяпка побарабанил по столу пальцами.

— Свой я получил не раньше вечера, — признался он.

— Колдун?

— Или более земная форма надувательства, — сказал Культяпка задумчиво. — Марип изучает ремесло отца, но я не думаю, что он такой знаток, что может перемещать материальные предметы… не мог твой кррф быть иллюзией?

— Это не было иллюзией. Я попробовала щепотку.

— Ты не помнишь, с какой части блока ты ее отщипнула?

— С нижнего края, рядом с углом.

— Что ж, мы можем уладить одну вещь, — сказал он, вставая. — Давай проверим мой блок в этом месте.

Она велела телохранителям остаться и последовала за Культяпкой. У дверей в его кабинет, пока он пытался открыть ключом дверь, она взяла его за руку и мягко подняла ее вверх, положив ее ему на грудь.

— Ты не останавливаешься у меня больше. Ты держишь свою собственную женщину, в имении? Мы что-нибудь сделали…

— Ты не можешь знать все мои секреты, женщина.

И действительно, вот уже больше года он не имел женщину нормальным способом, ему нужна была острота насилия. Это была единственная сторона его порочной жизни, которая он стыдился, и, безусловно, не из-за женщин, которым он причинял боль и даже дважды убивал. Он страшился своего бессилия больше, чем смерти, и сам задавал себе вопрос, какой орган ему откажет в следующий раз.

Эмоли лениво поглядывала сквозь зеркало, пока Культяпка возился с сейфом. Она повернулась к нему, когда услышала, как он судорожно начать ловить горлом воздух.

— О, боги!

Кожаная обертка лежала на дне сейфа, мягкая и пустая.

На какое-то мгновение они оба уставились на нее.

— Марип пользуется защитой своего отца? — спросила Эмоли.

Культяпка покачал головой.

— Это отец сделал это.


Колдуны не всемогущи. С ними можно сторговаться. Их даже можно убить, хитростью и вероломством. Заклинания обычно невозможно поддерживать без определенных усилий; хороший колдун может удерживать шесть или даже дюжину заклинаний одновременно. Мизраит славился тем, что он поддерживал сто заклинаний, хотя хорошо было известно, что он проделывал это благодаря напусканию второстепенных заклинаний на более слабых чародеев, вытягивая из них энергию без их ведома. И все же, сбор всех этих нитей и удерживание их в своих руках, а также непосредственные заклинания по защите собственной жизни и состояния, требовали от него наибольшей концентрации и придавали ему безумный вид. Некоторые-опрометчиво могли бы расценить это как глубокое одряхление — полувековое отсутствие сна оставило свой отпечаток — и попытаться отобрать у него кошелек или жизнь, в качестве их последнего долга перед ним.

Однако Мизраита редко можно было видеть на улицах и, безусловно, никогда рядом с шумом и вонью Лабиринта. Обычно он оставался в своих роскошных апартаментах в восточной части города с видом на море, окруженных с торцов гостиницами Набережной.

Культяпка предупредил кока-пирата, что тот, возможно, будет работать сегодня две смены, взял бутылку отличного бренди для Мизраита и мех обычного вина для храбрости по дороге к человеку, который управлял его жизнью. Опустошенный мех присоединился к плавающему в гавани мусору прежде, чем они успели пройти половину Набережной и далее продолжала свой путь в зловещем молчании.

Старший сын Мизраита впустил их и, казалось, не выразил никакого удивления от их прихода.

— Телохранителям остаться здесь, — сказал он и сделал жест рукой. — Вам необходимо также оставить здесь все свое оружие.

Культяпка почувствовал, как кинжал, прижатый к его лодыжке, стал теплее; он метнул его в сторону, а также бросил меч и нож, прикрепленный в ножнах к предплечью. Такое же швыряние оружия последовало и со стороны остальных троих. Эмоли повернулась лицом к стене, залезла под свои юбки, внутрь себя, чтобы достать свое основное противозачаточное средство, что-то, вроде диафрагмы со вставленным в нее при помощи пружины лезвием (никто не сможет обладать ею, не заплатив нужную сумму). На короткое время оружие вспыхнуло тускло-красным светом, затем погасло.

— Марип дома? — спросил Культяпка.

— Он заходил ненадолго, — ответил его старший брат. — Но вы же пришли к моему отцу.

Он повернулся, чтобы проводить их по винтовой лестнице наверх.

Бархат и шелк, вышитые потайным стежком. В углу золотой самовар, мягко бурчащий; ароматный цветочный чай. Обнаженная девочка, едва достигшая возраста, когда можно рожать, сидящая с ногами, сложенными крест-накрест, рядом с самоваром, уставившаяся в одну точку. Телохранитель, более внушительных размеров, чем те, что стояли внизу, но слегка прозрачный. В центре всего этого сидел Мизраит на куче подушек, или, может быть, золота, сверкая глазами в темных впадинах и улыбаясь во весь рот чему-то невидимому.

Здесь брат Марипа их оставил. Колдун, телохранитель и девочка — все проигнорировали их приход.

— Мизраит? — обратился к нему Культяпка.

Маг слегка переместил свой взгляд на него и Эмоли.

— Я ждал тебя, Ластел, или как тебя там зовут в Лабиринте, Культяпка?.. Я могу вырастить для тебя эту задницу, ты знаешь.

— Я и так обхожусь…

— А, ты принес мне подарки! Бутылку и погремушку — она скорее моего возраста, чем этот лакомый кусочек, — он скорчил гримасу в сторону девочки и подмигнул.

— Нет, Мизраит, эта женщина и я, мы оба думаем, что ты был не прав с нами. Обманул и обокрал, — сказал он смело, но голос его дрожал. — Бутылка — подарок.

Телохранитель двинулся в их сторону, бесшумно ступая.

— Замри, дух.

Оно остановилось, бессмысленно глазея.

— Принесите эту бутылку сюда.

Пока Культяпка и Эмоли шли к Мизраиту, перед ним материализовался из воздуха низкий столик, затем три бокала.

— Ты можешь нас обслужить, Ластел, — ничто не пошевелилось в его теле, кроме головы.

Культяпка наполнил бокалы до краев, один из них превратился в сковородку с ручкой, зависшую над столом, содержимое ее высохло, затем сковорода-стакан исчезла.

— Очень хорошо. Спасибо. Обманул, говоришь? Вот тебе на! Обокрал? Ха-ха! Да, что у тебя есть, что мне может понадобиться?

— Только мы в этом нуждаемся, Мизраит, и я не знаю, зачем ты захотел нас обмануть с этим — особенно меня. У тебя не может быть более выгодных комиссионных, чем мои.

— Ты можешь удивиться, Ластел. Ты можешь удивиться. Чай!

Девочка нацедила чашку чая и поднесла ее, находясь как бы в трансе. Мизраит взял чашку, и девочка села у его ног, играя своими волосами.

— Украл, а? Что? Ты мне не сказал. Что?

— Кррф, — сказал Культяпка.

Мизраит сделал небрежный жест свободной рукой, и небольшой «снегопад» из серой пудры посыпался на коврик, а затем исчез.

— Нет, — Культяпка протер глаза. Когда он смотрел на подушки, они были подушками; когда он смотрел в сторону, они превращались в слитки золота. — Не волшебный кррф.

В целом это имело подобный эффект, но в нем не было остроты, особого нюанса.

— Двадцать грималей черного кррф из Каронны, — сказала Эмоли.

— Украденного у нас обоих, — продолжил Культяпка. — Он был послан мне одним человеком из Рэнке в качестве платы за оказанные услуги. Твой сын Марип получил его спрятанным в сыре в хранилище каравана. Каким-то образом он извлек его из сыра и продал этой женщине, Эмоли.

— Эмоли? Вы хозяйка, э… «Гадкой Лилии»?

— Нет, «Сада Лилий». Есть такое заведение в Лабиринте, прекрасное местечко для сифилитиков и прочей грязи, — продолжал Культяпка. — После того, как он ей его продал, кррф исчез. Вчера вечером он принес его мне. Сегодня вечером наркотик исчез из моего сейфа.

— Марип не мог этого сделать, — сказал Мизраит.

— По части колдовства, не мог — вот почему я утверждаю, что за этим мог стоять ты. Это что? Шутка?

Мизраит отхлебнул из чашки.

— Хочешь чая?

— Нет. Так что же это?

Колдун протянул наполовину пустую чашку девочке.

— Еще чая.

Он наблюдал за тем, как она шла к самовару.

— Я купил ее из-за походки. Правда, она у нее прекрасна. Со спины ее можно принять за мальчика.

— Пожалуйста, Мизраит. Для Эмоли это означает финансовый крах, а для меня — величайшее оскорбление.

— Шутка, а? Ты думаешь, я способен на глупые шутки?

— Я знаю, что иногда ты совершаешь такие действия, причины которых мне не понять, — ответил он тактично. — Но это серьезно…

— Я ЗНАЮ ЭТО! — он взял в руки чашку, выудил оттуда цветочный лепесток и растер между пальцами. — Более серьезно, чем ты думаешь, если мой сын в этом замешан. Он что, весь исчез? Не осталось и крошечного кусочка?

— Щепотка, которую ты дал моему евнуху, — обратилась Эмоли к Культяпке. — Она все еще может быть у него.

— Принесите ее, — сказал Мизраит. Челюсть у него отвисла, на минуту он уставился в свой чай. — Я не делал этого, Ластел. Это сделал кто-то другой.

— С помощью Марипа.

— Может быть, бессознательной. Посмотрим… Марип достаточно образован, чтобы почувствовать значимость сыра, и, я думаю, что житейски он достаточно практичен, чтобы отличить кусок редкого кррф и знать, кому его можно продать. Но сам он не способен его извлечь колдовскими чарами.

— Ты опасаешься, что он тебя предал? — Мизраит погладил длинные волосы девочки. — Мы недавно немного повздорили. Относительно его успехов… Он думает, что я учу его слишком медленно, утаивая… Секреты. Дело в том, что заклинания — вещь сложная. Суметь произвести одно заклинание на свет еще не значит суметь его контролировать; для этого требуются практика и опыт. Он видит, что умеют делать его братья, и завидует. Я так думаю.

— Ты не можешь прочитать точно, что у него на уме?

— Нет. Это могущественное колдовство в отношении других, но, чем ближе к тебе человек, тем сложнее его выполнить. Против собственной крови… Нет. Его мозг закрыт для меня.

Вернулась Эмоли с кусочком пергамента. Она вежливо протянула его магу.

— Он поделился с другим телохранителем и с вашим сыном. Этого достаточно?

В центре пергаментного клочка чернели крупицы вещества.

Мизраит взял их между большим и указательным пальцами, и лицо его исказила гримаса.

— Маркмор! Второй самый могущественный колдун в Санктуарии — выскочка, которому еще даже не минуло сто лет.

— Твой сын в союзе с твоим самым сильным соперником? — спросил Культяпка.

— В союзе или в рабстве, — Мизраит встал и скрестил руки. Телохранитель исчез; подушки превратились в кучу золотых слитков. Он пробормотал какую-то тарабарщину и широко раскинул руки.

Перед ним появился Марип. Это был красивый юноша: шелковистые серебристые волосы, яркие черты лица. Он был к тому же разъярен, гол и очень грозен.

— Отец! Я занят! — он сделал резкий жест и исчез.

Мизраит повторил тот же самый жест, и юноша появился вновь.

— Мы можем проделывать это всю ночь. Не лучше ли тебе поговорить со мной?

Сын ответил намного менее грозно:

— Это непростительно, — и он поднял руку, чтобы опять исчезнуть; затем убедился, что Мизраит делает то же самое. — Одень меня.

Один слиток золота исчез, и на Марипе появилась туника из тканого золота.

— Скажи мне, не находишься ли ты в рабстве у Маркмора?

Кулаки юноши сжались.

— Нет, не нахожусь.

— Ты абсолютно уверен?

— Мы с ним друзья, партнеры. Он обучает меня различным вещам.

— Ты знаешь, что я тебя выучу всему, постепенно. Однако…

Марип сделал движение руками, и груда золота превратилась в кучу вонючих испражнений.

— Дешево, — сказал Мизраит, сморщив нос. Он повернул свой локоть под определенным углом, и золото вновь вернулось.

— Разве, ты не видишь, что он хочет тебя использовать в своих целях?

— Я вижу, что он хочет добиться доступа к тебе. Он был достаточно откровенен в этом.

— Стефаб, — прошептал Мизраит. — Нестеф.

— Тебе требуется помощь моих братьев?

Появились оба старших брата Марипа, встав по обе стороны от Мизраита.

— Что мне надо, так это добиться от тебя разума, — и другим братьям.

— Взять его!

Тяжелые золотые цепи приковали запястья и щиколотки юноши к неожиданно появившимся в полу кольцам. Марип напрягся и порвал одну цепь; тогда огромный куб льда сковал его. Лед начал таять.

Мизраит повернулся к Культяпке и Эмоли.

— Вы ослабляете наши усилия своим присутствием.

Золотой брус плавно опустился в руки женщины.

— Это будет вам компенсацией. Ластел, ты получишь свой кррф, раз уж я взялся за этим проследить. Будь осторожен в течение следующих нескольких часов. Идите.

Пока они шли к выходу, в комнате стали появляться другие фигуры. Культяпка разглядел мелькающий силуэт Маркмора.

В фойе Эмоли вручила золото своему евнуху.

— Давайте вернемся в Лабиринт, — сказала она. — Это место опасно.


Культяпка отправил кока-пирата домой, а сам провел остаток ночи, занимаясь привычным бизнесом, отпуская вино и кррф, торгуясь из-за каждой монеты. Он сам принял разумную долю кррф — местный сорт — чтобы оставаться начеку. Но ничего сверхъестественного не произошло, и ничего более волнующего, чем выбивание глаза одному из посетителей во время спора, возникшего при игре в кости. Ему пришлось перешагнуть через отдавшего богу душу бывшего клиента, когда он вышел на рассвете, чтобы запереть таверну. По крайней мере, у бедолаги хватило приличия помереть снаружи, так что никакой отчет писать не надо.

Одной из причин, по которой он любил работать в ночные смены, часто несущие смерть, был интересный городская пейзаж, который можно было лицезреть на следующий день в Санктуария ранним утром. Солнце к тому времени уже палит беспощадно, скорее обнажая все окружающее уродство, нежели скрывая его. Сточные канавы полны помоев и экскрементов. Немногочисленные изможденные ночным пиршеством гуляки бредут, слегка пошатываясь, небольшими группками или, находясь в полубессознательном состоянии, блюют, ожидая первых признаков просветления, чтобы здесь же и заснуть. Собаки, роющие носами остатки вечерней кормежки — разлагающейся, гнилой, грязной мертвечины. Он находил мрачное удовольствие во всем этом. Двойное удовольствие этим утром благодаря тому, что слегка переборщил на этот раз с кррф, от которого у него внутри все пело смертельную песню.

Он чуть было не пошел на восток, чтобы проверить Мизраита. «БУДЬ ОСТОРОЖЕН В ТЕЧЕНИЕ БЛИЖАЙШИХ НЕСКОЛЬКИХ ЧАСОВ» — это могло означать, что его связь с Мизраитом делала его каким-то образом уязвимым в роковой схватке с Маркмором за Марипа. Однако он должен был возвращаться в поместье: чтобы очистить от костей кормушки собак и вновь стать Ластелом для полуденной встречи.

Одна из шлюх находилась в приемной «Сада Лилий» и одарила его вульгарной улыбкой, а затем, узнав, опять завалилась спать. Он прошел через бархатные занавески туда, где сидел, прислонившись к стене, евнух с палашом на коленях.

Тот не встал.

— Какие проблемы, Культяпка?

— Никаких. И никакого кррф также, — он с усилием отодвинул в сторону массивный болт на двери, ведущей в тоннель. — Все, что я знаю, борьба все еще продолжается. Если бы Мизраит потерпел поражение, я бы уже знал об этом.

— Или, если бы победил, — добавил евнух.

— Возможно. Я свяжусь с твоей хозяйкой, если у меня будет что-нибудь для нее.

Культяпка зажег лампу, стоящую у входа в тоннель, и захлопнул за собой дверь.

Прежде чем спуститься до конца вниз по лестнице, он понял, что что-то здесь было не так. Слишком много света. Он прикручивал фитиль лампы по мере продвижения вниз; воздух слегка светился. В конце ступенек он поставил на пол лампу, вынул из ножен меч и подождал.

Свечение сгустилось и перешло в неясный образ Мизраита. Он прошептал:

— Ты, наконец-то, в темноте, Ластел. Культяпка. Слушай: я могу вскоре умереть. Чары, охраняющие тебя, я передал Стефабу, и они все еще в силе. Плати ему, как ты платил мне… — он колыхнулся, исчез, затем появился вновь. — Твой кррф здесь, в тоннеле. Он стоил настолько дорого, что ты даже не сможешь представить себе.

Опять темнота.

Культяпка подождал в темноте и тишине несколько минут (пятьдесят ступенек до света наверху), прежде чем опять зажечь лампу. Блок кррф лежал у его ног. Он спрятал его под мышкой и продолжил свой путь вдоль тоннеля, держа меч в правой руке. Не то чтобы сталь могла помочь против колдуна, если уж ему пришел конец. Но оставаться с голыми руками было еще хуже.

Тоннель образовывал зигзаги через каждые пятьдесят шагов, или около того, при этом ограничивая линию обзора на поворотах. Культяпка миновал три из них, и на четвертом ему показалось, что он увидел свет. Он остановился, притушил лампу и прислушался. Никаких шагов. Он положил на землю кррф и лампу, взял в левую руку кинжал и бросился к свету. Он не должен быть магического происхождения: раза три он заставал в тоннеле лазутчиков. Требуха, оставшаяся от них, была разбросана там и сям, добавляя зловоние плесени.

На этот раз никакого чужака. Он выглянул из-за угла и увидел Ластела, самого себя, с мечом на изготовку.

— Назад пути нет, — произнесло его измененное эго. — Только один из нас покинет этот тоннель.

Культяпка медленно поднял меч. — Подожди… Если ты убьешь меня, ты умрешь навсегда. Если я убью тебя, будет то же самое. Это западня колдуна.

— Нет, Мизраит мертв.

— Его сын удерживает под контролем наши чары.

Ластел двинулся вперед крабообразной, дуэлянтской походкой.

— Тогда как я оказался здесь?

Культяпка напряг свои ограниченные познания логики колдовства. Инстинкт заставил его выйти вперед, принять стойку; кинжал в левой руке, готовый парировать удар сбоку или блокировать его сверху, такой же твердый благодаря кррф, как и его собственный. Кррф пропел приговор и поднял его боевой дух.

Это было все равно что сражаться с собственным изображением в зеркале. Каждая атака влекла за собой немедленную защиту, ремиз, защита, ремиз, защита, вновь ремиз, круговая защита. В течение нескольких минут они вихрем кружились в осторожном танце, два огромных, жеманничающих близнеца; звон мечей эхом разносился по тоннелю.

Культяпка знал, что он должен сделать что-то необычное, непредсказуемое; он сделал выпад с переносом оружия, усиливая натиск справа.

Ластел знал, что он должен сделать что-то необычное, непредсказуемое; он сделал выпад с двойным переводом в темп, усилив натиск справа.

Клинки их разминулись.

Смертельный удар.

Культяпка увидел красный от крови клинок, торчащий из богатого парчового платья на спине у Ластела; он пытался закричать и харкнул кровью на плечо своего убийцы. Меч Ластела прошел сквозь его грудную клетку, сердце и легкое.

Они сжали друг друга в объятиях. Культяпка смотрел, как вытекала кровь из спины другого, и слышал, как капала его собственная кровь по мере того, как нарастала боль. Кинжал все еще оставался в его левом руке, он продолжал наносить им удары, но тщетно. Боль усиливалась. Второй мужчина делал то же самое. После третьего удара он увидел, как клинок поднялся и медленно упал, плавно выскользнув из его тела. С каждой секундой боль, казалось, усиливалась вдвое; с каждой секундой течение времени замедляло свой темп вдвое. Даже течение крови замедлилось, словно тягучее масло, которое медленно течет в грязной воде, когда ее выльют. А теперь кровь совсем остановилась, толстый алый рубец засох между его кинжалом и спиной Ластела — его собственной спиной — и, поскольку боль распространилась по всему телу и усилилась, сжигая его до мозга костей, он понял, что будет смотреть на это вечно. На мгновение перед ним промелькнули образы двух колдунов, они ухмылялись.

## Кристина де ВИС. МИРТИС

«Я чувствую себя так же молодо, как и выгляжу. Я могла бы удовлетворить всех мужчин в этом доме, если бы у меня появилось подобное намерение, или если бы хоть один из них обладал и половиной того великолепия, которое есть в Литанде.»

Рассуждая так, Миртис, хозяйка «Дома Сладострастия», облокотившись о перила балкона ее личного будуара, давала оценку деятельности своего заведения, расположенного этажом ниже.

— Конечно, мадам.

Ее компаньоном на узком балконе был хорошо одетый, молодой мужчина, недавно прибывший со своими родителями из Имперской столицы. Он осторожно отодвинулся от нее как можно дальше, когда она с улыбкой повернулась к нему.

— Вы сомневаетесь в моих способностях, молодой человек?

Слова слетели с ее губ с легкостью и величавостью коронованной особы. Для многих из старожилов Санктуария Миртис была неофициальной городской королевой. На Улице Красных Фонарей она правила безгранично.

— Конечно, нет, мадам.

— Вы только что увидели девушек. Остановили ли вы свой выбор на какой-нибудь конкретной леди, или предпочли бы продолжить знакомство с моим заведением?

Миртис провела его назад в свой будуар, слегка пожав руку выше локтя. На ней было свободное, темное домашнее платье с высоким воротником, которое только намекало на легендарную фигуру под ним. Хозяйка «Дома Сладострастия» была красивой, красивее любой из девушек, работающих на нее; отцы говорили об этом своим сыновьям, которые, в свою очередь, передавали эту неоспоримую истину своим сыновьям. Однако восхитительная красота, сохранившаяся неизменной в течение трех поколений, вызывала скорее благоговение, нежели желание. Миртис не соперничала с девушками, которые на нее работали.

Молодой человек откашлялся. Было очевидно, что это был его первый визит в публичный дом. Он потеребил пальцами кисточки на валике огромного, бархатного, цвета красного вина, дивана, предназначенного для любовных утех, прежде чем заговорил.

— Я думаю, мне подойдет та, что в фиолетовом шелке.

Миртис уставилась на него так, что он еще быстрее затеребил кисточки, одна из них почти оторвалась, а лицо его стало густо-малиновым.

— Позови Силену. Скажи ей — «Лавандовая комната».

Девочка, еще слишком молоденькая, чтобы работать, вскочила с подушки, на которой она молча сидела в ожидании подобной команды. Юноша повернулся, чтобы следовать за ней.

— Четыре серебряных — Силена очень, талантлива. Да, и имя — думаю, вам больше всего подойдет имя Терапис, — улыбнулась Миртис, обнажив свои ровные белые зубы.

Юноша, который с этих пор будет известен как Терапис в стенах «Дома Сладострастия», полез за кошельком, в котором обнаружилась одна-единственная золотая монета. Он стоял в надменной, явно хорошо отрепетированной позе, пока Миртис отсчитывала ему сдачу. Молодая девушка взяла его за руку и повела к Силене на два часа немыслимого блаженства.

— Дети! — пробормотала Миртис, когда вновь осталась одна в своем будуаре.

Четыре из девяти ночных свечей сгорели. Она открыла огромный, переплетенный в кожу, гроссбух и занесла в него настоящее имя юноши, а также то, которым она только что окрестила его, его выбор на вечер и то, что он расплатился золотом. Прошло пятнадцать лет, а то и более, с тех пор, как она впервые дала одному из джентльменов, посещавших ее «Дом» имя бога войны — Терапис. У нее была хорошая память на всех, кто засиживался в сибаритской роскоши «Дома Сладострастия».

Легкий стук в дверь будуара разбудил ее поздним утром на следующий день.

— Ваш завтрак готов, мадам.

— Спасибо, дитя. Я спущусь завтракать вниз.

Она не шевелясь, еще несколько минут лежала в полутьме. Литанде использовал тщательно подобранные заклинания, чтобы сохранить ее красоту и наделить ее долголетием мага, однако не было таких чар, чтобы заглушить ее память. Девушки и их поклонники, все прошли, как бы в неясной дымке, через ее мозг в нескончаемом парадном шествии, которое сковало ее тело под шелковыми простынями.

— Цветы для вас, мадам.

Молодая девушка, которая в предыдущий вечер тихо сидела на подушке, беспечно вошла в будуар, неся огромный букет белых цветов, и начала красиво укладывать их в хрустальную вазу.

— Их принес раб из дворца. Он сказал, что они от Тераписа.

Сюрприз. Сюрпризы все еще продолжались, и, обновленная этим успокаивающим чувством, Миртис отбросила покрывала. Девушка поставила цветы в вазу и протянула Миртис вышитый, изумрудного цвета, дневной пеньюар, помогая надеть его.

Пять девушек в льняных платьях были заняты восстановлением изысканного беспорядка в нижних комнатах, пока Миртис шла через них по направлению к кухне. Пять уборщиц, еще одна беременная, чтобы быть на что-то годной, еще одна с новорожденным; это означало, что в верхних комнатах все еще насчитывалось двадцать девушек. Двадцать девушек, чье время было полностью оплачено; в целом, очень хорошая ночь для «Дома Сладострастия». Другие, возможно, и страдали от нового режима, но иностранцы ожидают изысканного стиля и права выбора, что можно найти в Санктуарии только в «Доме Сладострастия».

— Мадам, Диндан заказал пять бутылок нашего лучшего «Аурвешского» вина прошлой ночью. У нас осталась только дюжина бутылок… — лысеющий мужчина вышел вперед, со списком покупок.

— Тогда купи еще.

— Но, мадам, с тех пор, как приехал Принц, стало практически невозможно достать «Аурвешские» вина!

— Достань их! Но сначала продай старые бутылки Диндану по новой цене.

— Да, мадам.

Кухня была просторной, ярко освещенной комнатой, спрятанной в задней части дома. Ее повара и группа продавцов громко торговались у задней двери, в то время как полдюжины, или около того, маленьких детей ее работающих девушек устроили гонки вокруг массивного стола, стоящего в центре. Все сразу же затихли, как только Миртис заняла свое место в залитая солнцем алькове, выходящем в крошечный сад.

Несмотря на беспорядок, что создавали дети, она всегда разрешала девушкам оставлять их, если они того хотели. С детьми-девочками проблем не было в отношении их зарабатывания себе на жизнь; ни одна девственница не может быть слишком безобразной. Но дети-мальчики отсылались в подмастерья в возможно более раннем возрасте. Их зарплата шла на текущие нужды «Дома Сладострастия».

— Там солдат, у парадного входа, мадам, — одна из девушек, убиравшая нижние комнаты, прервала завтрак Миртис в тот момент, когда она положила себе на хлеб толстый кусок сыра с голубыми прожилками. — Он требует встречи с вами, мадам.

— Требует встречи со мной? — Миртис отложила в сторону нож для сыра.

— Солдат не может «требовать» встречи со мной у парадного входа. В это время от солдат меньше пользы, чем от торговцев. Отошли его к черному ходу.

Девушка побежала назад вверх по лестнице. Миртис закончила распластывать сыр на куске хлеба. Она съела половину бутерброда, когда, высокий мужчина тенью заслонил ее личный альков для трапез.

— Вы заслонили мне солнечный свет, молодой человек, — сказала она, даже не взглянув на него.

— Вы госпожа Миртис, владелица этого… публичного дома? — требовательно спросил он, не шевельнувшись.

— Вы загораживаете мне свет и вид на мой сад.

Он отошел немного в сторону.

— Девушки не принимают днем. Приходите сегодня вечером.

— Госпожа Миртис, я Зэлбар, капитан личной гвардии Принца Кадакитиса. Я пришел не справки наводить по поводу обслуживания вашими девушками.

— Тогда зачем вы пришли? — спросила она, впервые взглянув на него.

— По приказу Принца Кадакитиса на каждую женщину, живущую на Улице Красных Фонарей, налагается налог в десять золотых монет, который должен быть выплачен немедленно, тогда женщинам будет разрешено продолжать практиковать торговлю телом при условии, что они не будут вызывать общественного неудовольствия.

Только легкое напряжение ее ладоней выдало негодование Миртис по поводу заявления Зэлбара. Ее лицо и голос оставались абсолютно бесстрастными.

— Королевские наложницы больше не удовлетворяют? — ответила она со смешком. — Вы не можете ожидать от каждой женщины с Улицы Красных Фонарей десяти золотых монет. Как, вы думаете, они смогут заработать эти деньги на ваши налоги?

— Мы не ждем от них того, что они смогут оплатить налог, мадам. Мы предполагаем закрыть ваш публичный дом и все другие заведения, подобные этому, на Улице. Женщины, включая вас, будут сосланы куда-нибудь, где будут вести более продуктивный образ жизни.

Миртис уставилась на солдата с отработанным выражением презрения, что и положило конец разговору. Солдат дотронулся до эфеса своей шпаги.

— Налог будет взиматься, мадам. Вам предоставляется достаточное количество времени, чтобы собрать деньги на себя и других. Скажем, три дня? Я вернусь вечером на третий день.

Он повернулся, не дожидаясь ответа, и вышел через заднюю дверь в ладной тишине. Миртис вернулась к прерванному завтраку, в то время как персонал и девушки предались истерике, задаваясь вопросами и рождая всевозможные слухи. Она позволила им полепетать в том же духе, пока ела; затем прошла во главу общего стола.

— Все будет продолжаться в обычном порядке. Если дело дойдет до уплаты налога, будут предприняты соответствующие меры. Те девушки, которые постарше, уже наверняка отложили про запас достаточное количество золота. Я постараюсь оказать необходимую помощь новеньким. Однако, если вы сомневаетесь во мне — в этом случае я с вами расстанусь.

— Но, мадам, если мы однажды заплатим, они будут повышать налоги еще и еще до тех пор, пока мы не сможем платить. Эти церберы… — говорившая девушка ценилась больше за ум, чем за красоту.

— Это, конечно, их желание. Улица Красных Фонарей такая же древняя, как и стены самого Санктуария. Могу вас уверять, мы пережили вещи похуже, чем церберы, — Миртис слегка улыбнулась сама себе, вспомнив тех, других, кто пытался прикрыть Улицу и потерпел поражение. — Силена, остальные придут, чтобы увидеться со мной. Посылай их наверх в будуар. Я буду ждать там.

Изумрудный дневной пеньюар развевался у нее за спиной, пока Миртис спускалась вниз по лестнице в нижние комнаты, а затем опять поднималась в свой будуар. В уединении своих комнат она дала волю своему гневу, меряя комнату шагами.

— Амбутта! — крикнула она, и молодая девушка, которая ей прислуживала, появилась в комнате.

— Да, мадам?

— У меня есть послание, нужно, чтобы ты доставила его куда надо.

Она села за письменный стол, сочиняя письмо и одновременно отдавая приказания затаившей дыхание девочке.

— Его нужно доставить так, как ты это делала раньше. Никто не должен видеть тебя оставляющей его. Ты понимаешь это? Если ты не сможешь его оставить, чтобы не остаться незамеченной, возвращайся назад. Остерегайся малейших своих подозрений.

Девочка кивнула. Она аккуратно спрятала согнутое в несколько раз и скрепленное печатью послание за корсаж своего оборванного, больше похожего на обноски, платья и выбежала из комнаты. Со временем Миртис ожидала, что она станет красавицей, но пока была все еще слишком мала. Собственно послание предназначалось Литанде, который предпочитал не входить в непосредственные контакты. Она не очень полагалась на то, что колдун сможет решать проблемы Улицы с церберами, но никто другой не мог понять ее, гнев или смягчить его.

«Дом Сладострастия» правил всей Улицей. Церберы, скорее всего, пришли к ней первой, затем они отправятся в другие заведения. Как только весть о налоге начнет распространяться, другие владелицы домов начнут украдкой наносить визиты к черному ходу «Сладострастия». Они руководствовались указаниями Миртис, и она выглянула в окно в надежде на вдохновение. Оно так и не пришло к ней, когда стали появляться первые гостьи.

— Это произвол. Они пытаются выбросить нас на улицу, как обыкновенных шлюх! — воскликнула Дилан, обладательница крашеных, огненно-рыжих волос, прежде чем сесть в кресло, на которое ей указала Миртис.

— Чепуха, дорогая, — спокойно объяснила ей Миртис. — Они хотят сделать из нас рабынь и выслать нас в Рэнке. В какой-то мере, это комплимент Санктуарию.

— Они не смеют сделать это!

— Да, не смеют, но мы должны объяснить им это.

— Как?

— Прежде всего дождемся, пока не соберутся остальные. Я слышу голос Эмоли в холле; другие тоже не задержатся с прибытием.

Это была явная увертка со стороны Миртис на какое-то время. Кроме собственного убеждения в том, что церберы и их Принц не преуспеют там, где другие уже потерпели в прошлом неудачу, у Миртис не было ни одной идеи о том, как подойти к абсолютно неподкупным элитным солдатам. Остальные хозяйки домов Улицы обменивались мнениями по поводу соображений Миртис, которыми она поделилась с Дилан, удрученно реагируя на него. Миртис наблюдала за их отражением в ребристом стекле.

Все они были старыми. Больше половины из них когда-то работали на нее. Их безжалостное старение, которое часто превращает красоту молодости в гротеск, происходило у нее на глазах. Миртис могла быть самой молодой из них — достаточно молодой, чтобы работать в публичных домах, а не держать один из них. Но когда она повернулась от окна к ним лицом, в ее глазах можно было различить безошибочный блеск опыта и мудрости.

— Что же, это не было полной неожиданностью, — начал она. — Слухи ходили еще до того, как Китти-Кэт добрался и до нас, а мы видели, что случилось с другими, на кого церберы сорвались с цепи. Признаюсь, я надеялась, что некоторые из них будут придерживаться правил и дадут нам немного больше времени.

— Время ничего не даст. У меня нет ста золотых монет, чтобы дать им! — прервала Миртис женщина, чей густой, белый, как паста, макияж распределился морщинами вокруг глаз.

— А тебе и не нужны сто золотых монет! — фыркнула ей в ответ другая, точно так Же загримированная женщина.

— Золото не имеет значения! — голос Миртис возвысился над перебранкой. — Если они сумеют сломить одну из нас, они смогут выслать нас всех отсюда.

— Мы можем закрыться; тогда они сами начнут страдать. Половина моих клиентов из Рэнке.

— Половина всех наших мужчин, Гелиция. Они выиграли войну, и у них есть деньги, — возразила Миртис. — Они, однако, будут раболепствовать перед церберами, Принцем и их женами. Мужчины в Рэнке очень амбициозны. Они от многого откажутся, чтобы сохранить свое состояние и положение. Если Принц официально «нахмурился» в сторону Улицы, их лояльность по отношению к нам будет менее сильной, когда мы запрем наши двери без борьбы.

Женщины неохотно согласились.

— Тогда что нам делать?

— Ведите свои дела, как обычно. Они придут за уплатой налога в первую очередь в «Сладострастие», точно так же, как они пришли сначала сюда, чтобы объявить об этом. Держите ваши задние двери открытыми и ждите от меня сообщения. Если им не удастся получить налог с меня, они вас не побеспокоят.

Послышался неодобрительный гул, но никто не осмелился взглянуть Миртис прямо в лицо и попытаться оспорить ее власть на Улице. Сидя в своем кресле с высокой спинкой, Миртис довольно улыбнулась. Она должна была все-таки вынести четкое решение, так как хозяйки домов на Улице Красных Фонарей контролировали большую часть золота в Санктуарии, а она только что подтвердила свой контроль над ними.

Они быстро покинули ее будуар, после того как решение было вынесено. Если Улица должна функционировать, как и прежде, у них у всех достаточно работы. И у нее есть работа. Церберы не вернутся раньше, чем через три дня. За это время «Дом Сладострастия» заработает гораздо больше, чем эти триста золотых монет, необходимых Империи, а потратит чуть меньше, чем требуется на его содержание. Миртис открыла гроссбух и ввела новые обозначения четкой, грамотной рукой. Домашние почувствовали, что порядок восстановлен, по крайней мере, временно, и один за другим заполнили будуар, чтобы доложить о своих сбережениях или долгах.

Полдень был уже в разгаре, а Амбутта все еще не вернулась оттуда, где она должна была оставить сообщение — в храме Ильса, за расшатанным камнем в стене за алтарем. В какой-то момент Миртис забеспокоилась о девочке. Улицы Санктуария никогда не были по-настоящему безопасными, а Амбутта, возможно, уже больше не была ребенком в чьих-то глазах. В этом был элемент риска. Уже дважды до этого девушки исчезали на улицах, и даже магия Литанде не помогала их найти.

Миртис отбросила подобные мысли и отобедала одна в будуаре. Она подумал, что, может быть, все же подкуп или бесплатные привилегии будут выходом для нее из создавшегося положения с налогами. Принц Кадакитис был, возможно, искренен хотя бы в своей решимости сделать из Санктуария идеальный город, следуя советам свое консультанта, однако и в столице Империи наблюдались многие из тех же самых пороков, что существовали здесь. У молодого Принца была жена и наложницы, которыми он был, предположительно, доволен. Никогда не возникало подозрения, что он сам может попробовать вкусить удовольствия Улицы. А что касается церберов, то их первый визит оказался связан с объявлением о налогах.

Отборную гвардию представляли мужчины из лучшего теста, замешанного на крови, если их сравнивать с остальными солдатами и другими воинами, которых знал Санктуарий. После некоторых размышлений Миртис засомневалась, что их можно будет купить или подкупить, и поняла наверняка, что они ни за что не смягчатся в своем гонении на Улицу после первой попытки обратить их на свою сторону, если вдруг она окажется безуспешной.

Сгущались сумерки. Стали слышны голоса девушек, они хихикали, готовясь к вечеру. Миртис не держала таких, у кого не было склонности к профессии, или тех, кто не получал от нее удовольствия. Пусть в других домах девушек держат в нищете или на наркотиках; «Дом Сладострастия» был вершиной для девушек, работающих на Улице.

— Я получил твое послание, — раздался тихий голос из-за драпировки, висящей на двери, расположенной рядом с ее кроватью.

— Я уже начала волноваться. Моя девочка все еще не вернулась.

Литанде подошел к ней, приобняв ее за плечи, взяв ее ладонь в свою.

— Я услышал сплетни на улицах. Новый режим выбрал следующего врага, кажется. В чем заключаются их требования?

— Они собираются обложить налогом в десять золотых монет каждую женщину, живущую на Улице.

Привычная улыбка исчезла с лица Литанде, а голубая звезда, вытатуированная на его лбу, сморщилась от того, что он нахмурился.

— Ты способна это заплатить?

— Намерение заключается не в том, что мы заплатим, а в том, чтобы прикрыть Улицу, а нас отослать в Империю. Если я заплачу хоть раз, они продолжат сборы подати до тех пор, пока я не буду разорена.

— Ты можешь закрыть заведение…

— Никогда! — Миртис выдернула свои руки. — «Дом Сладострастия» мой. Я держала его, еще когда Империя Рэнкан была сборищем полуголых варварских племен!

— Но они уже не те, что были раньше, — мягко напомнил ей Литанде. — А церберы — если не Принц — творят существенные изменения в нашей жизни.

— Но они не будут вмешиваться в магию, не так ли?

Тревога Миртис за Литанде на короткое время отвлекла ее от страхов за «Дом Сладострастия». Улыбка вновь заиграла на тонких губах колдуна.

— В настоящее время это сомнительно. В Рэнке есть люди, которые могут влиять непосредственно на нас, но они не последовали за Принцем в Санктуарий, и я не уверен, сможет ли он добиться их расположения.

Миртис встала. Она подошла к окну из освинцованного, толстого маскирующего стекла, через которое можно было различить движение на Улице, но ничего более.

— Мне нужна твоя помощь, если это возможно, — сказала она, не поворачиваясь лицом к Литанде.

— Что я могу сделать?

— В прошлом ты однажды приготовил для меня наркотик из экстракта qualis-ягоды. Я вспоминаю, что ты тогда сказал, что его трудно было смешать, — но мне будет достаточно дозы на двоих, если ты его смешаешь из чистого qualis-ликера.

— Тонкая и точная работа, но не особенно трудная. Вкус у него утонченный. Ты уверена, что будет достаточно дозы для двоих?

— Да, Зэлбар и я. Я согласна: наркотик должен быть утонченным.

— Ты должна быть очень уверена в своих действиях в таком случае.

— В некоторых вещах, по крайней мере. Улица Красных Фонарей недаром расположена за пределами городских стен Санктуария — ты знаешь это. Церберы и их Принц больше потеряют, мешая нам, нежели оставив Улицу в покое. Если наших заслуг в прошлом будет недостаточно для того, чтобы убедить их, то наверняка тот факт, что большая часть городского золота проходит каждый год Через мои руки, будет иметь значение. Я использую любовное зелье из qualis-ягоды, чтобы открыть Зэлбару глаза на реальность, а не закрыть их.

— Я смогу приготовить его для тебя, возможно, к завтрашнему вечеру, но, скорее всего, это будет послезавтра. Многие из торговцев и контрабандистов на базаре плохо теперь снабжают ингредиентами, которые мне нужны, но я разведаю другие источники. Когда церберы загнали контрабандистов на Болото, пострадали многие честные люди.

Глаза Миртис сузились, она выпустила из рук драпировку, которую до этого мяла в руке.

— И если бы Улицы Красных Фонарей здесь не было… Продавцы, купцы, и даже контрабандисты могут не желать признавать это, но без нашего золота, в то время как «респектабельные люди» только обещают его, они страдали бы еще больше, чем сейчас.

В дверь тихо постучали.

Литанде шагнул в теневую часть комнаты. Вошла Амбутта с огромным синяком на лице.

— Мужчины начали прибывать, мадам Миртис. Вы будете собирать с них деньги, или мне отнести гроссбух вниз?

— Я приму их. Пришли их наверх ко мне и, Амбутта… — она остановила девушку, которая уже собиралась выходить из будуара. — Пойди на кухню и выясни, сколько дней мы сможем ничего не покупать у торговцев.

— Да, мадам.

Комната внезапно опустела, Миртис осталась одна. Только легкая рябь, покрывшая настенные гобелены, указывала на то место, где Литанде открыл скрытую панель и исчез в тайных коридорах «Дома Сладострастия». Миртис и не ждала, что колдун останется, однако, несмотря на все их совместные годы, внезапные приходы и уходы колдуна все еще смущали ее. Стоя перед высоким, длинным зеркалом, Миртис поправила перламутровые с золотом заколки в своей прическе, натерла кожу пахучими маслами и приветствовала первого джентльмена-визитера, будто день ничем не отличался от остальных.

Весть о кампании обложения налогами Улицы распространилась гораздо шире по городу, чем успел заметить Литанде. Результатом явилось то, что многие из их частых гостей и посетителей пришли в «Дом», чтобы отдать свою последнюю дань уважения развлечению, которому, по их мнению, а они его не скрывали, очень скоро придет конец. Миртис улыбалась каждому из них по мере того, как они прибывали, принимала деньги и спрашивала их о повторном выборе девушки, прежде чем уверять в том, что «Дом Сладострастия» никогда не закроет свои двери.

— Мадам?

Амбутта заглянула в дверной проем, когда поток мужчин слегка уменьшился.

— Кухня говорит, что у нас достаточно еды на десять дней, но вина и десерта будет меньше.

Миртис почесала висок кончиком обратной стороны своей ручки из пера.

— Десять дней? Кто-то стал неточным. Наши кладовые могут вместить провизии на много месяцев. Но десять дней — это все что мы имеем, и этого должно хватить. Скажи на кухне, чтобы они не размещали больше заказы у торговцев, начиная с завтрашнего дня, или с послезавтра, и пошли такие же сообщения к черным ходам других заведений.

— И, Амбутта, в будущем Ирда будет носить мои сообщения. Пришло время научить тебя более важным и полезным вещам.

Плотный поток купцов и торговцев тек через весь «Дом Сладострастия» в будуар к Миртис поздним утром на следующий день, так как эффект ее приказания стал зримо ощущаться в городе.

— Но, госпожа Миртис, налог еще не введен, и, конечно у «Дома Сладострастия» есть ресурсы… — говорил джентльмен с отечным лицом, который снабжал мясом половину домов на Улице и попеременно то раздражался, то становился льстивым.

— В такое нестабильное время, как сейчас, милый Миккун, я не могу позволить себе такую роскошь, как дорогие сорта мяса. Я искренне желаю, чтобы все это оказалось неправдой. Вкус засоленного мяса всегда напоминал мне о нищете. Но правительственный дворец не волнует бедность тех, кто живет за пределами городской черты, хотя он посылает свои войска, чтобы обложить нас налогами, — сказала Миртис с притворной беспомощностью.

В почтительном уважении к печальному случаю она не надела один из своих ярко вышитых дневных пеньюаров, как делала это обычно. Сегодня на ней было почти траурное платье, фасон которого был в моде в Санктуарии, по крайней мере, лет двадцать тому назад. Она сняла все свои украшения, уверенная в том, что их отсутствие породит больше слухов, чем если бы она на самом деле их продала ювелирам. Атмосфера сурового аскетизма охватила этот дом и все дома на Улице, что мог засвидетельствовать сам Миккун, так как он уже нанес визиты большинству из них.

— Но, мадам, я уже забил двух коров! В течение трех лет я забивал для вас коров рано утром каждый день, чтобы у все действительно было свежее мясо. Сегодня, без всякой на то причины, вы говорите мне, что вам не нужно мое мясо! Мадам, вы уже Должны мне за этих двух коров!

— Миккун! Вы никогда, в течение всех этих лет, что я вас знаю, не предоставляли кредит ни одному из домов на Улице, а теперь… Теперь вы просите меня считать мои ежедневные закупки у вас моим долгом! — она обезоруживающе улыбнулась, чтобы успокоить его, прекрасно сознавая, что мясник, да и другие, зависел от твердой валюты, выплачиваемой Улицей золотом, они расплачивались со своими долгами.

— Вам будет предоставлен кредит в будущем!

— Но нас здесь не будет, чтобы им воспользоваться!

Миртис придала своему лицу скорбное выражение. Пусть мясник и его друзья станут назойливыми кредиторами, требующими уплаты долгов со стороны «респектабельной» части населения Санктуария, и тогда весть распространится быстро, и до дворца дойдет, что где-то была сделана ошибка. «Где и что», она объяснит капитану церберов, Зэлбару, когда он придет взимать с нее налог. Торговцы покинули ее будуар, бормоча пророчества гибели, которые, как она надеялась, в конечном итоге будут услышаны теми, кто призван заботиться о них.

— Мадам?

Полудетское, серьезное лицо Амбутты показалось в дверях несколько минут спустя после ухода мясника. Ее оборванное платье уже сменило другое, более взрослого фасона, более светлого оттенка и сшитое из новой материи.

— Эмоли хочет поговорить с вами. Она сейчас на кухне. Мне прислать ее к вам наверх?

— Да, приведи ее.

Миртис вздохнула после того, как Амбутта ушла. Эмоли была ее единственной соперницей на Улице. Она была женщиной, которая не стала учиться ее методам торговли телом и верхних комнатах «Сладострастия», а была хозяйкой, что держала своих девушек под действием кррф, заставляя их таким образом работать и снабжая наркотиком. Если кто и нервничал на Улице по поводу налога, — так это была Эмоли; у нее было очень мало золота. Контрабандисты недавно были вынуждены, благодаря тем же церберам, повысить цену на косяк чистого наркотика, чтобы удерживать свою прибыль.

— Эмоли, хорошая моя, ты выглядишь изможденной, — Миртис помогла сесть на диван «любви» женщине, более чем в три раза моложе ее.

— Могу я предложить тебе что-нибудь выпить?

— Qualis, если есть, — Эмоли помолчала, пока Миртис отдавала распоряжение Амбутте. — Я не могу больше, Миртис — вся ваша схема невозможна. Она приведет меня к гибели!

Прибыл ликер. Амбутта внесла серебряный поднос тонкой выделки, на котором стоял один стакан с густой красной жидкостью. Руки Эмоли сильно дрожали, когда она схватилась за стакан и залпом его осушила. Амбутта проницательно посмотрела на свою хозяйку: другая госпожа, возможно, сама была такой же жертвой наркомании, как и ее девушки?

— Ко мне приходил Джабал. За небольшую плату он пришлет своих людей сюда завтра вечером, чтобы устроить засаду на церберов. Он искал возможность уничтожить их. Если они уйдут, Китти-Кэт не сможет нас больше беспокоить.

— Итак, Джабал теперь занимается поставками кррф? — спросила Миртис без выражения какого-либо сочувствия.

— Они все должны платить за выгрузку товара на Болоте Ночных Тайн, иначе Джабал донесет об их деятельности церберам. Его план честен. Я могу связываться с ним напрямую. Он торгует всем. Но вы и Литанде должны будете распечатать все двери тоннелей, чтобы его люди не рисковали понапрасну завтра вечером.

Остатки сердечности Миртис исчезли. «Сад Лилий» был изолирован от подземных переходов Улицы, рассадников крысиных гнезд, когда Миртис обнаружила, до какой степени в нем развилось пристрастие к кррф. Из опыта прошлого она знала, чем чревато сочетание наркотиков с работой куртизанок. Опять же всегда находились люди, подобные Джабалу, которые только и ждали проявления малейшего признака слабости; и тогда публичные дома моментально превратятся в не что иное, как рабские притоны, а их хозяйки будут забыты. Джабал боялся колдовства, поэтому она попросила Литанде опечатать тоннели внушающими суеверный страх преградами. Пока она, Миртис, жива. Улица будет принадлежать ей, а не Джабалу и не городским властям.

— Есть и другие поставщики, чьи цены не так высоки. Или, возможно, негр пообещал тебе место в своем особняке? Я слышала, он научился и другим вещам, кроме сражений на аренах Рэнке. Конечно, его дом вряд ли подходит для проживания чувствительным натурам.

Миртис сморщила свой нос, намекая на общеизвестную истину о том, кто живет в Подветренной стороне. Эмоли ответила тем же красноречивым жестом презрения и издевки, однако покинула будуар, не оборачиваясь.

Проблемы с Джабалом и контрабандистами еще только начинались. Миртис задумалась над ними после того, как Амбутта вынесла поднос со стаканом из комнаты. Грубые притязания работорговца потенциально были более опасными, чем любые угрозы, исходившие от церберов. Однако они были совершенно далеки от ее насущных проблем, поэтому Миртис выбросила их из головы.

Второй вечер не был таким-прибыльным, как первый, а третий — таким неистовым, как второй. Любовное зелье Литанде было доставлено уличным оборванцем, весьма ошеломленным. Чары, которые напустил на него колдун, тотчас же рассеялись, как только склянка из рук молодого попрошайки перешла по назначению. Он в смущении оглянулся вокруг себя и опрометью кинулся бежать, не дожидаясь медяка за свои услуги, который потел ему дать дневной сторож.

Миртис перелила содержимое склянки в маленькую бутылочку с qualis, которую поставила на серебряный поднос между двумя бокалами. Интерьер будуара слегка изменился к концу дня. Красный ликер красовался на месте гроссбуха в черном переплете, который был спущен вниз в кабинку ночного дежурного. Драпировки над ее кроватью были приподняты кверху, уголок стеганого шелкового одеяла был отогнут, с тем чтобы были видим пухлые подушки. Мускусное благовоние исходило от горелок, спрятанных по углам комнаты. Помимо перемен с кроватью на столе появилась огромная коробка, содержавшая в себе триста золотых монет.

Миртис не надела ни одно из своих украшений. Они только отвлекали бы внимание от черного, как смоль, платья с глубоким декольте и разрезами по бокам, которое было на ней. Образ, созданный ею, был совершенен. Никто, кроме Зэлбара, не будет смотреть на нее до рассвета, и она была полна решимости постараться сделать так, чтобы ее усилия и планы не пропали даром.

Она ждала в одиночестве, вспоминая свои первые дни в качестве куртизанки в Илсиг, когда Литанде был «сырым материалом», подмастерьем у одного колдуна, а ее собственный опыт представлял собой кошмарные приключения. В те времена она жила, безумно влюбляясь в каждого молодого мелкопоместного лорда, который мог бы ей предложить ослепительное великолепие своего привилегированного положения. Но ни, один мужчина так и не пришел к ней с тем, чтобы спасти ее от этого мира гетер, обреченного мира куртизанок. Прежде чем красота ее увяла, она заключила пакт с Литанде. Колдун посещал ее нечасто, и, несмотря на все ее хвастовство, между ними не было страстной любви. Колдовские чары позволили Миртис постоянно сохранять свое великолепие, о чем она мечтала еще молодой девушкой; великолепие, которого ни один своевольный варвар из Рэнке не мог ее лишить.

— Мадам Миртис?

Предупредительный стук в дверь отвлек ее от ее собственных мыслей. Она извлекла из памяти этот голос и узнала его, несмотря на то, что слышала его всего один раз до того.

— Да, входите.

Она открыла ему дверь, довольная тем, как он заколебался перед тем, как переступить порог, явно испытывая неловкость от того, что очутился в ее будуаре.

— Я пришел за налогом! — быстро произнес он. Его военная выправка не смогла скрыть его благоговения и смутного смущения при виде королевской эротической картины, которая открылась его взору.

Он даже не повернулся, когда Миртис захлопнула за ним дверь и тихонько опустила потайную защелку.

— Вы почти разорили меня, капитан, — сказала она, опустив глаза в пол и слегка коснувшись его руки. — Не так уж легко, как вы думаете, собрать такую огромную сумму денег.

Она взяла со столика рядом с кроватью черную, инкрустированную перламутровую шкатулку и медленно поднесла ее к нему. Он заколебался, прежде чем взять ее из ее рук.

— Я должен сосчитать, мадам, — сказал он, почти извиняясь.

— Я понимаю. Вы найдете здесь всю положенную сумму. Я держу свое слово.

— Вы… Вы совершенно другая сегодня по сравнению с тем, какой были два дня назад.

— Между днем и ночью есть разница.

Он начал расставлять кучки золота на столе, за которым она обычно вела свою бухгалтерию, перед серебряным подносом qualis.

— Мы были вынуждены аннулировать наши заказы городским купцам, чтобы расплатиться с вами.

По его удивленному, и все же задумчивому взгляду, брошенному на нее, Миртис догадалась, что к церберам уже стали поступать жалобы и встревоженное хныканье от респектабельной части города, так как Миккун и его друзья потребовали назад свои займы и кредиты.

— И все же, — продолжала она, — я понимаю, что вы делаете только то, что вам приказано делать. Не вас лично надо винить в том, что кто-то из купцов или поставщиков пострадает, потому что Улица уже не функционирует, как раньше.

Зэлбар продолжал передвигать свои кучки золота, вполуха слушая Миртис. Он уже аккуратно сложил в шкатулку половину золота, когда Миртис вытащила стеклянную пробку из графина qualis.

— Не составите ли вы мне компанию и не выпьете ли со мной по бокалу qualis, раз уж в этом нет вашей вины, а в наших пенатах все еще осталось немного роскоши? Говорят, сегодня на улице, стоит промозглый туман.

Он оторвался от своих подсчетов, и взгляд его загорелся при виде красного ликера. Ликер qualis — очень дорогой — был матового цвета с выпавшим на дне осадком. Мужчина его положения мог вести полнокровную жизнь и никогда не видеть настоящий, чистый qualis; еще реже ему могли предложить выпить стакан этого ликера. Цербер явно боролся с искушением.

— Может быть, маленький стаканчик.

Она налила равное количество ликера в два бокала и поставила их перед ним на столе, после чего закупорила графин пробкой и отнесла на столик рядом со своей кроватью. Незаметно взглянув в боковое зеркало, она убедилась в том, что Зэлбар взял бокал, стоявший подальше от него. Она спокойно вернулась и подняла другой бокал.

— Тогда тост. За будущее вашего Принца и за «Дом Сладострастия».

Звякнули бокалы.

Зелье, которое приготовил Литанде, было частично составлено из тех же ягод, что и qualis. Прекрасный ликер явился совершенным маскирующим растворителем. Миртис могла различить тонкий вкус самого зелья в общем аромате опьяняющего напитка, но Зэлбар, который никогда не пробовал даже обычного qualis, принял необычное тепло напитка за одно из легендарных мистических качеств ликера. Когда он выпил из своего бокала до дна, Миртис допила остатки в своем и стала терпеливо ждать ощущения слабого тепла в теле, которое должно было подтвердить, что зелье начало действовать.

Первым это проявилась у Зэлбара. Ему наскучило считать монеты, которые он продолжал перебирать в руках между тем, как глаза его уставились в пустоту. Миртис взяла золотой из его пальцев. Для того, чтобы зелье подействовало на нее, потребовалось больше времени, оно ослаблялось тем, что она уже не раз принимала это снадобье, а также чарами Литанде, направленными на сохранение ее молодости. Однако ей не нужно было зелье, чтобы разбудить в себе влечение к красивому солдату, а также уговаривать его, чтобы он пал у ее ног, а затем в ее кровать.

Зэлбар протестовал, утверждая, что это был не он и что он не осознавал, что с ним происходило. Миртис не утруждала себя, чтобы возражать ему. Зелье Литанде было не из тех, что вызывало дикое, слепое вожделение, наоборот, оно наделяло выпившего его постоянной любовью на всю его жизнь. Чистый qualis предназначался только для того, чтобы сломить его сопротивление. Она удерживала его за занавесками в своей кровати до тех пор, пока у него не осталось сомнений в его любви к ней. Затем она помогла ему одеться.

— Я покажу тебе секреты «Дома Сладострастия», — прошептала она ему на ухо.

— Я думал, я их уже узнал.

— Есть и другие.

Миртис взяла его за руку, подводя к одной из задрапированных стен, отодвинула в сторону покрывало, подняла хорошо смазанный засов, взяла со стены канделябр и повела его по темному, но полному свежего воздуха коридору.

— Осторожно ступай по моим следам, Зэлбар, я не хочу, чтобы ты потерялся в потайных подземных темницах с люками. Возможно, ты задавался вопросом, почему Улица находится за пределами городских стен и почему здания, расположенные на ней, такие старые и так хорошо укреплены? Возможно, ты думаешь, что основатели Санктуария хотели держать нас за пределами их благородного города? Чего ты не знаешь, так это то, что эти дома — в особенности, наиболее старые из них, такие как «Сладострастие», — вовсе не находятся за пределами городских стен. Мой дом построен из камня толщиной в четыре фута. Ставни на наших окнах сделаны из многовекового дерева, срубленного в горах. У нас есть свои собственные источники и кладовые, которые могут снабжать нас — и город — в течение нескольких недель, если понадобится. Другие проходы ведут отсюда к Болоту Ночных Тайн или в Санктуарий к самому дворцу правителя. Кто бы ни правил в городе, он всегда обращался к нам за помощью при перемещении войск и вооружений, если город подвергался осаде.

Она показала безмолвному капитану катакомбы, в которых мог бы целиком укрыться в засаде военный гарнизон внушительных размеров. Он напился воды из глубокого колодца, чей вкус не имел ничего общего с солоноватой водой, такой обычной для южно-морского порта. Над головой он слышал шум вечеринок, происходивших в «Сладострастии» и в других домах. Взгляд Зэлбара, как воина, приметил все. Но его мозг видел Миртис, освещенную свечой, в черном платье, как мечту мужчины, ставшую явью; он видел подземную крепость, которую она ему доверяла, как мечту солдата, ставшую явью. Зелье оказало свое действие на него. Он хотел обладать как Миртис, так и крепостью, чтобы защищать их и держать под контролем.

— В Санктуарии так много всего, о чем вы рэнканцы, понятия не имеете. Вы облагаете налогом Улицу и приносите разорение городской торговле. Вы хотите закрыть Улицу и выслать всех нас, включая меня, на рабовладельческие плантации или хуже того. Тогда мои стены будут проломлены. В городе есть люди, которые ни перед чем не остановятся, чтобы захватить контроль над этими подземными переходами, а они-то знают расположение Болота и дворца лучше вас и ваших детей.

Она показала ему стену, мерцающую рунами и магическими знаками. Зэлбар подошел, чтобы дотронуться до нее, и на его пальцах остались отметины за его любопытство.

— Эти отражающие опасность стены защищают нас сейчас, но их сила исчезнет, если нас здесь не будет, чтобы постоянно ее возобновлять. Контрабандисты и воры проложат путь ко входам, которые мы поддерживали неуязвимыми в течение поколений. И ты, Зэлбар, желающий, чтобы Санктуарий стал местом справедливости и порядка, будешь знать в глубине души, что на тебе лежит ответственность, так как ты знал, что здесь было, но позволил другим уничтожить это.

— Нет, Миртис. Пока я жив, всему этому не будет причинен вред.

— Другого, выхода нет. Разве ты не получил уже приказ о том, чтобы подвергнуть нас налогу вторично?

Он утвердительно кивнул.

— Мы уже начали использовать продовольственные запасы, хранимые в этих подвалах. Девушки чувствуют себя несчастными; купцы несчастны. Улица умрет. Купцы повысят свои цены, девушки выйдут на улицы. Им больше некуда идти. Возможно, Джабал возьмет…

— Я не думаю, что Улицу ожидает такая страшная участь. Как только Принц поймет, какую полезную роль играешь тын другие, он согласится на номинальный налог, который пойдет на укрепление обороны Санктуария и таким образом возвратится к тебе.

Миртис улыбнулась про себя. Битва была выиграна. Она крепко сжала его руку и больше не сопротивлялась воздействию намешанного qualis в своих собственных эмоциях. Они нашли заброшенный офицерский штаб и занялись любовью на голых деревянных нарах, а затем продолжили это занятие, когда вернулись все будуар в «Сладострастии».

Ночная свеча догорела до самого конца к тому времени, когда Миртис отодвинула спрятанную задвижку на двери у себя в будуаре и выпустила капитана церберов к его людям. Литанде появился в ее комнате сразу же, как только она захлопнула дверь.

— Ты теперь в безопасности? — со смехом спросил колдун.

— Я так думаю.

— Зелье?

— Успех, как всегда. Я не влюблялась так уже достаточно давно. Это приятно. Я даже не возражаю против того, чтобы потом чувствовать боль и опустошение, наблюдая, как он стареет.

— Тогда зачем нужно было использовать какое-то зелье? Наверняка, одних катакомб было достаточно, чтобы убедить цербера?

— Убедить в чем? В том, что оборону Санктуария не следует доверять проституткам и куртизанкам? Если бы не твое зелье, ничто не смогло бы привести его к идее, что мы… Что я должна остаться здесь, как это было всегда. Другого выхода не было!

— Ты права, — сказал Литанде, качая головой. — Он вернется к тебе с визитом?

— Он будет этого хотеть, но я не думаю, что вернется. Не это было целью снадобья.

Она открыла узкую стеклянную дверь на балкон, выходящий на опустевшие нижние комнаты. Солдаты ушли. Она взглянула назад в комнату. Триста золотых монет, наполовину сосчитанных, все еще лежали на столе рядом с пустым графином. Он, возможно, вернется.

— Я чувствую себя так же молодо, как и выгляжу, — прошептала она невидимым комнатам. — Я могу удовлетворить любого мужчину в этом доме, если бы захотела, или если бы хоть один из них обладал и половиной того великолепия, которое есть у моего Зэлбара.

Миртис вернулась в опустевшую комнату и легла спать одна.

## Марион Зиммер БРЭДЛИ. СЕКРЕТ ГОЛУБОЙ ЗВЕЗДЫ

Однажды ночью по Санктуарию, когда его улицы были залиты обманчивым блеском излучающей серебряный свет полной луны, так что развалины казались волшебной крепостью, а каждая темная улица и площадь таинственным островом, наемник-колдун Литанде отправился на поиски приключений.

Литанде только что вернулся — если загадочные появления и исчезновения колдуна можно назвать столь прозаическим словом — из конвоирования каравана через Серые Пустоши по пути в Тванд. Где-то в Пустошах стая пустынных крыс — двуногих крыс с отравленными ядом стальными зубами — напала на караван, не зная, что он сопровождается магом, и ей пришлось сражаться со скелетами, которые завывали, поражая все огнем из своих глазниц, а в центре их стоял высокий колдун с голубой звездой между сверкающих глаз; звездой, низвергающей молнии холодного парализующего огня. Пустынные крысы бежали, ни разу не остановившись, пока не достигли Аурвеша; а истории, которые они потом рассказывали, не принесли Литанде дурной славы, разве что в глазах благочестивых.

Итак, в карманах длинных темных одежд Литанде было золото, или, возможно, оно было спрятано в каком-нибудь логове колдуна.

Ибо под конец хозяин каравана стал опасаться Литанде больше, чем самих бандитов, что повлияло на его щедрость, когда он расплачивался с колдуном. Но по обычаю, несколько дней спустя Литанде без тени улыбки, но и не хмурясь, просто подметил Миртис, владелице «Дома Сладострастия» на Улице Красных Фонарей, что колдовство, оставаясь полезным искусством и доставляя эстетическое удовольствие, необходимое для философского созерцания, по сути не приносит хлеба насущного.

Любопытное замечание. Над ним размышляла Миртис, отложив в сторону унцию золота, подаренную ей Литанде в знак той тайны, которая их связывала вот уже много лет. Любопытно, что Литанде заговорил о хлебе насущном, ведь никто, кроме нее, никогда не видел, чтобы хотя бы кусочек пищи или капля напитка прикоснулась к губам колдуна с тех самых пор, как голубая звезда воцарилась над его высокими тонкими бровями. А также ни одна женщина на Улице не могла похвастаться тем, что великий колдун когда-либо заплатил ей за услуги, не говоря уж о том, чтобы представить себе, как может повести себя такой маг в ситуации, в которой все мужчины становятся одинаковыми, предаваясь зову плоти и крови.

Возможно, Миртис могла бы о этом рассказать, если бы захотела; некоторые из ее девушек считали так, потому что Литанде иногда приходил в «Дом Сладострастия» и надолго запирался с его хозяйкой, в редких случаях — даже на целую ночь. По поводу Литанде поговаривали, что сам «Дом Сладострастия» был подарком колдуна Миртис после знаменитой истории, о которой до сих пор еще шепчутся на базаре, произошедшей с одним злым волшебником, двумя торговцами лошадьми, владельцем каравана и несколькими бандитами, которые гордились тем, что никогда не дают золота ни одной женщине, и находили забавным обманывать честно работающих девушек. Ни один из них больше не смел даже носа своего — вернее того, что от него осталось — сунуть в Санктуарий, а Миртис похвасталась, что отныне ей не придется больше трудиться в поте лица, чтобы заработать себе на хлеб и что она никогда больше не будет ублажать мужчин, а воспользуется привилегией хозяйки публичного дома, чтобы спать спокойно одной в своей постели.

А еще девушки считали, что такой колдун, как Литанде, мог требовать для себя самых красивых женщин от Санктуария до горных поселений, простирающихся за пределами Илсига; и не только куртизанок, но и принцесс, и знатных дам, и монахинь. Миртис, без сомнения, была красива в молодости и, конечно, она довольно часто хвасталась всякими принцами, волшебниками и путешественниками, которые платили ей огромные суммы за ее любовь. Она все еще оставалась красивой (и, конечно же, находились и такие, кто утверждал, что не Литанде платил ей, а, наоборот, Миртис платила колдуну огромные суммы, чтобы поддержать свою стареющую красоту с помощью сильного магического средства), однако волосы ее поседели, и она больше не утруждала себя, чтобы красить их хной или золотистой краской для волос, привозимой из заморского Тирисиса.

Но если Миртис не была той женщиной, которая может знать, как-ведет себя Литанде в одной из самых первородных ситуаций, тогда в Санктуарии вообще не было женщины, которая смогла бы рассказать об этом. Ходили слухи о том, что Литанде призвал женских демонов из Серых Пустошей, чтобы совокупляться в распутстве, и, естественно, Литанде был не первым и не последним колдуном, о котором могли говорить такое.

Однако этой ночью Литанде не искал себе ни пищи, ни выпивки, ни любовных удовольствий; хотя он был частым посетителем таверн, ни один человек никогда не видел, чтобы колдун взял в рот хотя бы каплю эля, или медовухи, или другого горячительного напитка. Литанде шел вдоль дальней стороны базара, огибая старое ограждение правительственного дворца, стараясь держаться в тени, бросая вызов разбойникам и ворам-карманникам; эта его любовь к тени заставила горожан говорить о том, что колдун может появляться и исчезать в прозрачном воздухе.

Высокий и худой, Литанде был выше обычного высокого роста, склонный к худобе, с татуировкой мага в форме голубой звезды над изогнутыми тонкими бровями; он был облачен в мантию с капюшоном, которая сливалась с тенью. Лицо Литанде было чисто выбритым, или безбородым — никто на памяти живущих не приближался к нему достаточно близко, чтобы с точностью утверждать, была ли эта безволосость причудой женоподобного мужчины или капризом природы. Волосы под капюшоном были длинными и роскошными, как у женщины, но седеющими, чего не допустила бы ни одна женщина в этом городе проституток.

Пройдя длинными быстрыми шагами вдоль затененной стены, Литанде шагнул, в открытую дверь, над которой была прибита гвоздем сандалия Туфира, бога странников — на счастье; однако, его шаги были настолько бесшумными, а мантия с капюшоном так слилась с тенью, что очевидцы позже готовы были искренне поклясться в том, что они видели, как Литанде появился в воздухе благодаря то ли своим колдовским заклинаниям, то ли плащу-невидимке.

Вокруг очага собралась группа мужчин; они шумно чокались кружками друг с другом под звуки разухабистой пьяной песни, которую пел, тренькая на старенькой оловянной лютне — Литанде знал, что она принадлежит хозяину таверны и что иногда он давал ее взаймы — молодой человек, одетый в обрывки некогда щегольского, пышного наряда, изодранного и изрезанного во время превратностей пути. Он лениво развалился, сидя со скрещенными коленями; и, когда закончилась бравая песня, молодой человек затянул другую — спокойную любовную историю из другого времени и другой страны. Литанде знал эту балладу много лет назад, дольше, чем могла вместить в себя память; и в те дни колдун носил другое имя и мало что знал из колдовского искусства. Когда песня закончилась, Литанде ступил из затененного угла, став видимым, и свет очага отразился на голубой звезде, насмешливо сияющей посередине его высокого лба.

По таверне пробежал легкий шепот, но завсегдатаи не были непривычны к невидимым появлениям и исчезновениям Литанде. Молодой человек поднял глаза, удивительно голубые, из-под черных, тщательно завитых над бровями волос. Он был строен и подвижен, и Литанде отметил меч у него на боку, с которым, похоже, умело обращались, а также амулет в форме свитой в спираль змеи, висевший у него на шее. Молодой человек спросил:

— Кто ты, что имеет привычку появляться и исчезать из воздуха?

— Тот, кто ценит твое искусство петь, — Литанде кинул монету мальчику за буфетной стойкой. — Выпьешь?

— Менестрель никогда не отказывается от подобных приглашений. Пение — работа всухую.

Однако, когда выпивка была принесена, он спросил.

— А ты что, не выпьешь со мной?

— Ни один человек ни разу не видел, как Литанде ест или пьет, — пробормотал один из мужчин, собравшихся в кружок вокруг них.

— Но тогда я не считаю это дружеским жестом, — воскликнул молодой менестрель. — Дружеский напиток, разделенный между товарищами — это одно; но я не слуга, чтобы петь за плату или выпивку, если это не дружеский жест!

Литанде пожал плечами, а голубая звезда над его высокими бровями замерцала, излучая голубой свет. Зрители медленно подались назад, потому как, когда волшебник, носящий голубую звезду, гневается, рядом стоящим лучше убраться с его пути. Менестрель отложил в сторону лютню, подальше, чтобы не мешала, если ему придется вскочить на ноги. Литанде увидел по его заторможенным и тщательным движениям, что он уже разделил со своими случайными товарищами доброе количество горячительных напитков. Но рука менестреля не потянулась к эфесу меча, а вместо этого зажала в кулак амулет в форме змеи.

— Ты не такой, как все, кого я встречал прежде, — заметил он кротко, и Литанде, почувствовал легкую нервную пульсацию внутри себя, подсказавшую колдуну, что он сейчас присутствует при магических заклинаниях, моментально смекнув, что амулет был из тех, которые не защитят их владельцев до тех пор, пока их носители первыми не произнесут ряд истин — обычно три или пять — по отношению к своему обидчику или врагу.

Настороженно, но забавляясь при этом, Литанде произнес:

— Истину говоришь. А также я не такой, как все, кого ты когда-либо встретишь за всю свою жизнь, да не желаю тебе жить так долго, менестрель.

За гневным ослепительным синим блеском звезды менестрель заметил насмешливую дружелюбную улыбку на губах колдуна. Он сказал, опустив амулет:

— И я не желаю тебе зла, а ты не желаешь мне того же, и это верные истины, так, волшебник? И положим конец всему этому. Но, хотя ты, возможно, и не такой, как другие, но ты не единственный волшебник, которого я видел в Санктуарии с голубой звездой во лбу.

Теперь голубая звезда ярким пламенем излучала ярость, но не на менестреля. Они оба знали об этом. Толпа вокруг них мистическим образом вдруг обнаружила, что у всех есть где-то дела. Менестрель посмотрел на опустевшие скамьи.

— Кажется, я должен податься куда-нибудь в другое место, чтобы пением заработать себе на ужин.

— Я не хотел тебя обижать, когда отказался выпить с тобой, — сказал Литанде. — Обет колдуна не так легко нарушить, как расстроить лютню. Все же, может, я могу угостить тебя ужином и выпивкой в достаточном количестве, не задевая твоего достоинства, а взамен попросить об одной дружеской услуге?

— Обычай моей страны позволяет это. Каппен Варра благодарит тебя, чародей.

— Бармен! Самый лучший ужин для моего гостя и вина столько, сколько он может выпить сегодня вечером!

— За такое щедрое угощение я даже не буду интересоваться услугой, которую должен оказать, — сказал Каппен Варра и принялся за дымящиеся блюда, что поставили перед ним. Пока он ел, Литанде вынул из складок своей мантии небольшую щепотку сладко пахнущих трав, скрутил их в бледно-серый травяной лист и дотронулся до своего кольца, от искры которого прикурил самокрутку. Куря, он выпускал сладковатый дым, который поднимался наверх сизоватыми кольцами.

— Что касается услуги, то она не такая уж и сложная; расскажи мне все, что ты знаешь об этом другом волшебнике, который носит голубую звезду. Я не знаю ни одного другого такого в моем Ордене на юге Азеуры, и я клянусь, что ты не мог видеть ни меня, ни мой призрак.

Каппен Варра пососал немного косточку и с привередливым видом вытер свои пальцы о салфетку, лежащую на подносе с мясом. Затем надкусил имбирь и только тогда ответил.

— Ни тебя, волшебник, ни твое привидение, ни твоего двойника; у этого плечи были вдвое мощнее, и у него не было шпаги, зато было два кинжала, повязанные крест-накрест поверх его бедер. У него была черная борода, а на его левой руке отсутствовало три пальца.

— Тысячеглазый Ильс! Раббен Безрукий здесь, в Санктуарии! Где ты видел его, менестрель?

— Я видел, как он пересекал базар, но он ничего не купил, как я мог заметить. И я видел его также на Улице Красных Фонарей, разговаривающим с какой-то женщиной. Какую услугу я должен оказать тебе, чародей?

— Ты уже оказал ее, — Литанде дал серебряную монету хозяину таверны — так много, что этот мрачный человек потом заявлял, что его накрыл плащ Шальпа, когда он уходил, — и положил другую монету, золотую на сей раз, рядом со взятой напрокат лютней.

— Выкупи свою арфу; этот инструмент не идет во благо твоему голосу.

Однако, когда менестрель поднял голову, полный благодарности, колдун уже незаметно растворился в тени.

Пряча в карман золотую монету, менестрель спросил:

— Откуда он узнал об этом? И как он отсюда вышел?

— Только Шальпа-быстроногий знает, — сказал буфетчик. — Вылетел в трубу по дымоходу, вот все, что я могу придумать? Такому не нужен темный, как ночь, плащ Шальпы, так как у него у самого есть такой. Он заплатил за вашу выпивку, добрый сэр; чего изволите?

И Каппен Варра продолжил нагружаться вином до состояния сильного опьянения — самое мудрое, что может сделать человек, оказавшийся впутанным, не сознавая того, в личные дела волшебника.


На улице Литанде остановился поразмыслить. Раббен Безрукий не был другом; и все же не было причин в том, что его присутствие в Санктуарии могло быть как-то связано с Литанде или с личной местью. Если бы это было дело, связанное с Орденом Голубой Звезды, если бы Литанде должен был оказать Раббену помощь, или если бы Безрукий был прислан созвать всех членов Ордена, звезда, которую они оба носили, предупредила бы об этом.

И все же проверка не повредит. Быстро шагая, колдун дошел до старых конюшен позади правительственного дворца. Здесь были тишина и таинственность, необходимые для магии. Литанде ступил на одну из узких боковых аллей, поднимая своей плащ колдуна до тех пор, пока совсем не стало видно света; он стал медленно погружаться все дальше и дальше в тишину, до тех пор, пока не исчезло все в мире — во вселенной — кроме голубой звезды, призванной вечно блистать на его челе. Литанде помнил, как она была начертана на нем, и какой ценой — ценой, которую последователь Ордена платил за могущество.

Голубой свет сгущался, рассыпаясь в сверкающие разноцветные узоры, которые пульсировали и мерцали до тех пор, пока Литанде не оказался в самом эпицентре голубого свечения; а там, в Месте. Которого Нет, на троне, вырезанном, очевидно, из сапфира, восседал сам Повелитель Звезды.

— Приветствую тебя, брат звезды, рожденный звездой, ширию.

Эти ласковые обращения могли означать «друг», «товарищ», «брат», «сестра», «возлюбленный брат», «равный», «пилигрим»; их буквальное значение сводилось к словам — разделяющий свет звезды.

— Что привело тебя издалека в это Место Пилигримов?

— Необходимость в знании, разделяющий свет звезды. Не посылал ли ты кого-нибудь в Санктуарий, чтобы меня разыскать?

— Нет, этого не было, ширию. Все хорошо в Храме Разделяющих свет Звезды; тебя еще не призывают; час еще не пришел.

Каждый последователь Голубой Звезды знает, это одна из составляющих цены власти. Когда наступит конец света, когда все Дела человечества и простых смертных будут завершены, последним, что должно пасть под штурмом Хаоса, явится Храм Звезды; и тогда в Место, Которого Нет, Повелитель Звезды призовет всех Пилигримов-последователей из дальних уголков всего света с тем, чтобы они стали сражаться при помощи своего колдовства против Хаоса; а до тех пор, пока этот день не наступил, им представлена свобода для того, чтобы укрепляли свою мощь. Повелитель Звезды повторил, заверяя его:

— Час еще не наступил. Ты волен идти, куда твоей душе угодно.

Синее свечение исчезло, а Литанде остался стоять, вздрагивая. Итак, Раббен не был прислан в связи с этим финальным призывом. И все же, конец и Хаос могут быть для Литанде не за горами, намного раньше назначенного часа, если Раббен Безрукий решил пойти своим путем.

«Это была беспристрастная проверка силы, предписанная нашими повелителями. Раббен не должен принести мне злую волю…» Присутствие Раббена в Санктуарии не должно иметь ничего общего с Литанде. Он может быть здесь по своим законным делам — если вообще дела Раббена можно назвать законными; ибо только в последний день из всех Пилигримы-последователи дали торжественную клятву сражаться на стороне закона против Хаоса. И Раббен не собирался делать этого раньше, чем следовало.

Необходимо было соблюдать осторожность, и все же Литанде знал, что Раббен где-то рядом…

К югу и востоку от правительственного дворца был расположен маленький, в форме треугольника, парк, пересекавший Дорогу Храмов. В дневное время посыпанные гравием дорожки и аллеи, обсаженные кустарником, были предоставлены проповедникам и священнослужителям, которые, к своему неудовольствию, не могли похвастаться особым рвением горожан к богопочитанию или пожертвованиям; ближе к вечеру парк становился любимым местом женщин, поклонявшихся единственной Богине полного кошелька и пустой матки. И по обеим этим причинам место это иронически называли «Обещание Рая»; в Санктуарии так же, как и везде, хорошо было известно, что тот, кто дает обещания, не всегда их выполняет.

Литанде, который обычно не посещал ни женщин, ни монахов, не часто прогуливался здесь. Парк казался пустынным; вдруг задули зловещие ветры, оживляя деревца и кусты и придавая им формы странных зверей, совершающих неестественные акты; потустороннее завывание ветра пронеслось над стенами и крышами храмов, расположенных на улице. О таком завывании ветра в Санктуарии говорили, что оно сродни стону Азиуны в постели Вашанки. Литанде быстро продвигался по парку, сливаясь с темными аллеями. И тут тишину нарушил женский крик.

Вглядываясь в смутные очертания перед ним, Литанде смог разглядеть хрупкую фигуру молодой девушки в изодранном и поношенном платье; она была босая, а ее ухо кровоточило, так как из его мочки была вырвана серьга. Она боролась с железной хваткой огромного дородного мужчины с черной бородой, и первое, что бросилось в глаза колдуну, была рука, ухватившая тонкое запястье девушки и тащившая ее; два пальца на ней отсутствовали, а третий был обрублен до первой фаланги. Только тогда — когда это было уже неважно — увидел Литанде голубую звезду между черными ощетинившимися бровями, по-кошачьи желтыми глазами Раббена Безрукого!

Литанде знал его давно, по Храму Звезды. Уже тогда Раббен был развратным мужчиной, а его порочность имела дурную славу. Почему, удивлялся Литанде, Повелители не потребовали, чтобы он отрекся от своей страсти к разврату в качестве цены за свое могущество? Губы Литанде плотно сжались в невеселой гримасе; настолько печально знаменито было распутство Раббена, что, если бы он от него отрекся, все бы узнали Секрет его Могущества.

Ибо могущество последователя Голубой Звезды зависело от его тайны. Как в старой легенде о гиганте, который хранил свое сердце в тайном месте отдельно от своего тела, а с ним и свое бессмертие, так и последователь Голубой Звезды отдавал все свои психические силы одной единственной Тайне; и тот, кто раскроет эту Тайну, приобретет всю власть и могущество, которыми обладал этот последователь. Поэтому Секрет Раббена должен был заключаться в чем-то другом… Литанде не думал над этим.

Девушка жалобно вскрикнула, когда Раббен больно дернул ее за руку; а когда звезда огромного колдуна начала светиться, она свободной рукой прикрыла глаза от ее блеска. Не собираясь вмешиваться, Литанде вышел из тени и грудным голосом, благодаря которому подмастерья колдунов из внешнего двора «Голубой Звезды» звали его чаще «менестрелем», нежели «колдуном», произнес.

— Во имя Шипри Всеобщей Матери отпусти эту женщину!

Раббен резко повернулся.

— Именем тысячеглазого Ильса! Литанде!

— Разве не достаточно женщин на Улице Красных Фонарей, что ты должен насиловать девочек-подростков на Дороге Храмов? — Литанде увидел, насколько она была молода с ее тонкими руками, детскими ногами и коленками и грудью, едва начавшей развиваться под грязной, порванной туникой.

Раббен повернулся к Литанде и фыркнул.

— Ты всегда был чересчур чувствительным, ширию. Ни одна женщина не гуляет здесь, если она не для продажи. Ты хочешь ее для себя? Тебе надоела твоя толстая мадам из «Дома Сладострастия»?

— Не смей упоминать даже ее имени, ширию!

— Какая нежность и почести проститутке!

Литанде оставил эту фразу без внимания.

— Отпусти эту девушку или прими мой вызов.

Звезда Раббена высекла молнии; он отшвырнул девушку в сторону. Она упала замертво на тротуар и лежала там, не шевелясь.

— Она будет лежать там, пока мы не кончим. Ты думал, она сможет убежать, пока мы сражаемся? Подумать только, я никогда не видел тебя с женщиной, Литанде — твой Секрет заключается в том, что ты бесполезен для женщин?

Литанде сохранял бесстрастное выражение лица; но, что бы ни случилось, Раббену нельзя позволять продолжать эту тему.

— Ты можешь совокупляться, как животное, на улицах Санктуария, Раббен, я — нет. Ты отпускаешь ее или сражаешься?

— А может быть, я отпущу ее к тебе; это неслыханно, Литанде сражается на улицах из-за женщин! Вот видишь, я хорошо знаю твои привычки, Литанде!

«Проклятие Вашанки! Теперь я действительно должен буду сражаться из-за девушки!»

Меч Литанде вылетел из ножен и нанес удар по Раббену, будто сам по себе.

— Ха! Ты думаешь, Раббен дерется в уличных драках с мечом в руке, как какой-то простой купчишка?

Кончик меча Литанде рассыпался в голубом огне его звезды, и меч превратился в мерцающую змею, которая свилась в кольца вокруг эфеса, пытаясь обвиться вокруг кулака Литанде; с клыков ее капал яд. Звезда Литанде также вспыхнула. Меч опять стал металлом, но изогнутым и бесполезным, в форме змеи, обивающей ножны. Разъяренный, Литанде отбросил в сторону скрученную железяку и послал на Раббена ядовитый огненный дождь. Моментально огромный колдун спрятался за пеленой тумана, и огненный душ погасил сам себя. Где-то в подсознании Литанде отметил, что стала собираться толпа; не каждый раз можно увидеть, как два последователя «Голубой Звезды» дерутся между собой с помощью магии на улицах Санктуария. Огонь звезд, горящих во лбу у каждого колдуна, извергал молнии на площадь.

Ревущий ветер пригнал маленькие вспышки огня, которые мерцали и гасли, яростно атакуя и хлеща Литанде; коснувшись высокого колдуна, они исчезли. Тогда налетел шквал, который заставил деревья согнуться до самой земли, сорвал с ветвей листья так, что они кружились теперь в водовороте, а Раббен оказался стоящим на коленях. Литанде надоело; с этим нужно быстро кончать. Ни один из стоявших с выпученными глазами зевак в толпе впоследствии так и не понял, что произошло, но Раббен сгибался, медленно, медленно, прижимаемый некой силой дюйм за дюймом, все ниже и ниже, стоя на коленях, затем на четвереньках, затем лежащий ничком, вдавливая и как бы размалывая свое лицо все глубже и глубже в пыль, катаясь взад-вперед и все сильнее и сильнее вдавливаясь в песок…

Литанде повернулся и помог девушке подняться. Она уставилась, не веря своим глазам, на огромного колдуна, который неистово втирал свою черную бороду в грязь.

— Что вы еде…

— Ничего особенного — давай убираться отсюда. Чары не смогут удержать его надолго, и, когда он очнется, будет страшно зол.

В голосе Литанде звучала насмешка, и девушка ее отметила, взглянув на Раббена, чья борода, глаза и синяя звезда были покрыты грязью и пылью…

Она поспешно засеменила следом за мантией колдуна; когда они отошли достаточно далеко от Обещания Рая, Литанде остановился так резко, что девушка споткнулась.

— Кто ты, девочка?

— Меня зовут Берси. А вас?

— Имя колдуна так просто не называется. В Санктуарии меня зовут Литанде.

Взглянув сверху вниз на девушку, колдун отметил с болью, что под грязью и неопрятностью проглядывало очень красивое и очень молодое существо.

— Ты можешь идти, Берси. Он не дотронется до тебя больше; я задал ему порядочную трепку во время поединка.

Она бросилась Литанде на плечо, прижимаясь к нему.

— Не прогоняй меня! — умоляла она, вцепившись в него своими кулачками; глаза ее были полны обожания. Литанде нахмурился.

Предсказуемо, конечно. Берси считала, а кто в Санктуарии так не считал, что дуэль из-за девушки требует награды, и она была готова отдать себя победителю. Литанде сделал знак протеста.

— Нет…

У девушки сузились глаза от жалости.

— Так значит, это про тебя Раббен сказал, что твой секрет заключается в том, что ты лишен мужского начала?

Однако, помимо жалости, в ее глазах замелькал огонек удовлетворенного изумления — какая лакомая сплетня! Какой хорошенький кусочек для женщин с Улицы.

— Молчи! — взгляд Литанде был повелительными-Пошли.

Она следовала за ним по кривым улочкам, ведущим на Улицу Красных Фонарей. Литанде шел большими шагами, теперь, уверенный в себе; они миновали «Дом Русалок», где, как говорили, можно было получить такие же экзотические удовольствия, как и само название; затем прошли мимо «Дома Плеток», избегаемого всеми, кроме тех, кто уже отказывался идти в какое-либо другое место; и, наконец, подошли к расположенному напротив статуи Зеленой Мадонны, которую боготворили далеко за пределами Рэнке, «Дому Сладострастия».

Берси смотрела вокруг широка открытыми глазами, на холл с колоннами, на сияющие бриллиантовым блеском люстры, которых было около сотни, на изысканно одетых женщин, праздно сидящих, откинувшись на подушках, до той поры, пока их не позовут. Их платья были великолепны, на каждой женщине были надеты драгоценности — Миртис знала, как представите товар лицом — и Литанде увидел, что взгляд Берси, одетой в лохмотья, выражал зависть; возможно, она и торговала собой на базарах за несколько медяков или за буханку хлеба, все-таки она была уже достаточно взрослой. И все же, каким-то образом, подобно цветам, растущим на навозной куче, она сохранила утонченную, свежую красоту; белокожая с золотыми волосами, она сама была как цветок. Даже в лохмотьях и полуголодная, она тронула сердце Литанде.

— Берси, ты сегодня ела?

— Нет, хозяин.

Литанде позвал огромного евнуха Джиро, в чьи обязанности входило сопровождать почетных гостей в палаты выбранных ими женщин и вышвыривать на улицу пьяных или проявляющих плохое обращение с женщинами гостей. Он подошел — с огромным животом, практически голый, если не считать узенькую набедренную повязку да дюжину колец, воткнутых в одно ухо — когда-то у него была любовница, торговавшая серьгами и использовавшая его для демонстрации своего товара.

— Чем можем служить чародею Литанде?

Женщины, сидевшие на кушетках и подушках, оживленно защебетали между собой, в удивлении и смятении, и Литанде мог почти прочитать их мысли:

«Ни одна из нас не смогла завлечь или соблазнить великого колдуна, а эта уличная оборванка привлекла его внимание?»

И, будучи женщинами, Литанде знал это, они могли разглядеть ничем не затененную красоту девушки, сверкающую из-под ее лохмотьев.

— К мадам Миртис можно, Джиро?

— Она сейчас спит, о великий волшебник, но в отношении вас она отдала распоряжение, что ее можно будить в любое время. А это… — никто из живых существ не может быть таким высокомерным, как главный евнух фешенебельного публичного дома. —…Ваше, Литанде, или подарок для моей госпожи?

— И то, и другое, наверное. Дай ей что-нибудь поесть и найди какое-нибудь место, где она могла бы поспать эту ночь.

— И ванну, волшебник? У нее достаточно много блох, чтобы завшивели наши кушетки на всем этаже.

— Ванну, конечно, и банщицу с ароматизированными маслами, — сказал Литанде. — И что-нибудь из более-менее приличной одежды.

— Предоставьте это мне! — сказал важно Джиро, и Берси в страхе посмотрела на Литанде, однако пошла, когда колдун жестом приказал ей идти. Как только Джиро увел ее, на пороге появилась Миртис; крупная женщина, уже не молодая, однако красота ее сохранилась, замороженная не без помощи магии. Черты ее заколдованного лица были безупречны, глаза светились теплотой и доброжелательностью, когда она улыбнулась Литанде.

— Мой дорогой, я не ожидала увидеть тебя здесь. Это твое? — она повернула голову в сторону двери, через которую Джиро увел испуганную Берси. — Она, скорее всего, сбежит, если не держать ее под неусыпным оком.

— Хотел бы я так думать, Миртис. Боюсь, однако, что не будет подобного везения.

— Ты бы лучше рассказал мне всю историю, — сказала Миртис и выслушала краткий, без лишних слов рассказ Литанде о том, что произошло.

— И, если ты будешь смеяться, Миртис, я заберу назад свое волшебство и оставлю тебя с седыми волосами и морщинами на всеобщее посмешище Санктуария.

Однако Миртис слишком давно знала Литанде, чтобы воспринять эту угрозу достаточно серьезно.

— Итак, девушка, спасенная тобой, совсем потеряла голову из-за желания получить любовь Литанде! — она хмыкнула. — Поистине, как в древних балладах!

— Но что мне делать, Миртис? Во имя персей Шипри Всеобщей Матери, это дилемма!

— Доверься ей и расскажи, почему ты не можешь любить ее, — предложила Миртис.

Литанде нахмурился.

— Ты обладаешь моим Секретом, поскольку у меня не было выбора; ты знала меня еще до того, как я стал колдуном и стал носить голубую звезду…

— И до того, как я стала проституткой, — согласилась Миртис.

— Но, если я заставлю эту девушку почувствовать себя в глупом положении из-за того, что она полюбила меня, она меня возненавидит с той же силой, что и любит; а я не могу открыться перед тем, кому я не могу доверить свою жизнь и власть. Все, что у меня есть — это ты, Миртис, из-за нашего с тобой совместного прошлого. И это включает мое могущество, если оно когда-нибудь тебе понадобится. Но я не могу доверить его этой девушке.

— И все же она тебе обязана за вызволение из рук Раббена.

— Я подумаю над этим; а теперь поторопись накормить меня, я голоден и томим жаждой.

Уединившись в личной комнате Миртис, Литанде ел и пил, обслуживаемый из ее собственных Рук.

Миртис при этом говорила:

— Я никогда не смогла бы поклясться твоей клятвой — не есть и не пить в присутствии ни одного мужчины!

— Если бы ты стремилась к могуществу колдуна, ты бы преспокойненько это делала, — сказал Литанде. — Сейчас меня редко пытаются соблазнить нарушить клятву; единственно, чего я боюсь, что я могу сделать это неосознанно; я не могу пить в таверне в обществе одних только женщин, так как среди них может оказаться один из тех странных мужчин, что находят-своего рода удовольствие в облачении в женские одежды; даже здесь я не буду есть и пить среди твоих женщин по той же причине. Вся власть зависит от данных обетов и от Секрета.

— Тогда я не могу помочь тебе, — сказала Миртис. — Но ты не обязан говорить ей правду; скажи, что ты дал обет полового воздержания.

— Наверное, я так и сделаю, — сказал Литанде, покончив с едой и сделавшись мрачным.

Позже привели Берси с широко открытыми глазами, очарованную своим новым красивым платьем и своими свежевымытыми волосами, мягко ниспадающих локонами вокруг бело-розового лица, а также сладким запахом масел для ванн и духами, которыми ее натерли.

— Девушки здесь носят такую красивую одежду, а одна из них сказала мне, что они могут есть дважды в день, если захотят! Как вы думаете, я достаточно хорошенькая, чтобы мадам Миртис оставила меня здесь?

— Если ты этого хочешь. Ты более чем красивая.

Берси бесстрашно заявила.

— Я бы больше хотела принадлежать тебе, волшебник.

Она вновь прильнула к Литанде, цепляясь и стискивая его, притягивая его худое лицо вниз к своему. Литанде, который редко дотрагивался до чего-либо живого, мягко удерживал ее, пытаясь не показать своего ужаса.

— Берси, дитя, это только твоя фантазия. Это пройдет.

— Нет, — заплакала она. — Я люблю тебя и хочу только тебя!

И тогда безошибочно, всеми нервными клетками, Литанде почувствовал то легкое волнение, то предупреждающее нервное возбуждение: совершается колдовство. Не против Литанде. Этому можно было бы противодействовать. Но где-то в пределах этой комнаты.

Здесь, в «Доме Сладострастия»? Литанде знал, что Миртис можно было доверить жизнь, репутацию, судьбу, магическую власть самой Голубой Звезды; она была уже проверенной. Если б она так изменилась и предала его, он бы почувствовал это в ее ауре, подойдя ближе к ней.

Оставалась только эта девочка, которая цеплялась за него и хныкала:

— Я умру, если ты не полюбишь меня! Я умру! Скажи, что это неправда, Литанде, что ты не можешь любить меня! Скажи, что это злостная клевета, что колдуны кастрированные, не способные любить женщину.

— Это, конечно, злостная клевета, — серьезно подтвердил Литанде. — Я тебя торжественно заверяю, что никогда не был кастрирован.

Однако нервы Литанде были напряжены, пока он произносил эти слова. Колдуну дозволялось лгать, и многие из них делали это. Литанде, как и другие, легко мог солгать во благо. Однако закон «Голубой Звезды» гласил следующее: если задан прямой вопрос по существу дела, касающегося непосредственно Секрета, последователь не может отвечать прямой ложью. А Берси, не ведая того, была неизмеримо близка к тому, чтобы задать фатальный вопрос, раскрывающий его Секрет.

Мощным усилием магические заклинания Литанде раскрутили ход самого Времени; девушка стояла недвижимая, не чувствуя колебания во времени, пока Литанде не отошел подальше, чтобы прочитать ее ауру. О, да, там, среди черточек колеблющегося поля, мерцала тень звезды Раббена, перекрывающей ее волю.

Раббен. Раббен Безрукий, который навязал свою волю девушке, который придумал и подстроил все, включая и их столкновение там, где девушку нужно было спасать; он зачаровал девушку, чтобы она привлекла к себе внимание Литанде и околдовала его.

Закон «Голубой Звезды» запрещает одному последователю «Звезды» убивать другого; ибо они все понадобятся для того, чтобы сражаться бок о бок в последний день против Хаоса. И все же, если один последователь сможет раскрыть секрет силы другого… Тогда обессиленный уже не нужен будет в сражении против Хаоса и может быть убит.

Что теперь можно было сделать? Убить девушку? Раббен воспримет это также, как и ответ; на Берси были посланы такие чары, что перед ней не мог устоять ни один мужчина; если Литанде отошлет ее, не прикоснувшись к ней, Раббен поймет, что Секрет Литанде лежит в этой области, и ни за что не успокоится в своих попытках его раскрыть. Ибо, если Литанде не тронула сексуальная магия, сделавшая Берси неотразимой, значит, Литанде был кастратом, или гомосексуалистом, или… На этом месте Литанде прошиб пот, и он не осмелился даже подумать дальше. Его нельзя прочитать в ауре, но достаточно одного простого вопроса, и все будет кончено.

«Я убью ее, — подумал Литанде. — Ибо сейчас я сражаюсь не только за свою магию, но и за свой Секрет, за свою жизнь. Так что, когда я лишусь своей силы, Раббен не станет терять времени, чтобы покончить со мной и отомстить за потерю половины руки».

Девушка все еще пребывала в состоянии транса, оставаясь недвижимой. Как легко ее можно убить! Затем Литанде вспомнил одну старую сказку, которую можно было использовать, чтобы спасти Тайну Звезды.

Свет погас и опять зажегся, когда течение Времени вернулось к настоящему. Берси все еще цеплялась за него и хныкала, не ведая о перемещении во времени; Литанде принял решение, и девушка почувствовала, как руки колдуна обхватили ее, а губы поцеловали ее жаждущий рот.

— Ты должен любить меня или я умру! — всхлипнула Берси.

Литанде сказал:

— Ты будешь моей. — Его тихий ровный голос был очень спокоен. — Но даже колдун уязвим в любви, и я должен защитить себя. Место будет подготовлено для нас так, что туда не будет проникать ни малейший свет и звук, за исключением того, что я подготовлю с помощью моих заклинаний; и ты должна поклясться, что не будешь пытаться увидеть меня или дотронуться до меня, кроме как при помощи этого магического света. Клянешься ли ты именем Всеобщей Матери, Берси? Ибо, если ты поклянешься мне в этом, я буду любить тебя так, как никто никогда еще не любил ни одну женщину.

Охваченная дрожью, она прошептала:

— Я клянусь.

Сердце Литанде упало от жалости, Раббен грубо использовал ее; так, что она буквально заживо сгорало от своей неутоленной любви к волшебнику и была полностью во власти страсти. С болью Литанде подумал: «Если бы она только любила меня без колдовства; тогда я мог бы любить…

Тогда бы я смог доверить ей мой секрет! Но она всего лишь инструмент в руках Раббена; ее любовь ко мне — дело его рук, а вовсе не ее собственная воля… И не настоящая…»

…И поэтому все, что произойдет между нами сейчас, будет только драмой, поставленной Раббеном.

— Я приготовлю все, что требуется для тебя, с помощью моих магических заклинаний.

Литанде пошел к Миртис и изложил ей то, что было ему необходимо; женщина начала смеяться, но одного взгляда на мрачное лицо Литанде было достаточно, чтобы охладить ее. Она знала колдуна задолго до того, как он получил голубую звезду между глаз, и хранила Секрет из любви к Литанде. У нее разрывалось сердце от того, что она видит любимого ею человека зажатым в тисках таких страданий. Поэтому она сказала:

— Все будет подготовлено. Не дать ли ей наркотиков в вине, чтобы тебе легче было напустить на нее чары?

В голосе Литанде послышалась ужасающая горечь.

— Раббен уже сделал это за нас, когда околдовал ее любовью ко мне.

— Иначе ты бы принял эту любовь? — спросила Миртис, колеблясь.

— Все боги Санктуария смеются надо мной! Всеобщая Мать, помоги мне! Да я бы принял ее в противном случае; я мог бы ее любить, если бы она не была орудием в руках Раббена.

Когда все было готово, Литанде вошел в темную комнату. Там не было другого света, кроме света Голубой Звезды. Девушка лежала на кровати, простирая руки к колдуну в восторженном порыве.

— Приди ко мне, приди ко мне, моя любовь!

— Скоро я сделаю это, — сказал Литанде, садясь на краю кровати рядом с ней. Он погладил ее волосы с такой нежностью, которую даже Миртис никогда бы не смогла предположить в нем. — Я спою тебе любовную песню моего народа, живущего далеко отсюда.

Она вся изогнулась в эротическом экстазе.

— Все, что ты делаешь, для меня хорошо, моя любовь, мой маг!

Литанде почувствовал опустошенность от полного отчаяния. Она была прекрасна, и она любила. Она лежала на кровати, приготовленной для них обоих, но их разделял целый мир. Колдун не мог вынести этого.

Литанде запел тем своим грудным красивым голосом, голосом, который был прекраснее любых чар:

Полночи прошло, Бледнее луна в вышине; Исчез уж и звезд хоровод, И небо светлеет — к заре; А я одиноко лежу И все еще жду.

Литанде заметил слезы у Берси на щеках.

«Я буду любить тебя так, как никто никогда не любил еще ни одну женщину».

На кровати между девушкой и недвижимой фигурой колдуна, когда его мантия тяжело опустилась на пол, выросла фигура-привидение — двойник Литанде, поначалу высокий и худой, с горящими глазами и звездой между бровями, с белым, без шрамов, телом; двойник колдуна, но он был торжествующим в своей мужской потенции, когда ринулся в атаку на затихшую, страждущую женщину. Ее мозг был далеко, когда она очнулась, он был пойман, пленен, заколдован. Литанде позволил ей на секунду взглянуть на созданный им образ; она не могла видеть настоящего колдуна за ним; затем, когда ее глаза закрылись в экстазе ожидания прикосновения, Литанде погладил ее закрытые глаза легкими пальцами.

— Ты видишь — то, что я велю тебе видеть!

— Ты слышишь — то, что я велю тебе слышать!

— Ты чувствуешь — только то, что я велю тебе чувствовать, Берси!

Сейчас она целиком находилась во власти чар привидения. Неподвижный, с холодными глазами, Литанде наблюдал, как ее губы смыкались в пустоте и целовали невидимые губы; каждую секунду Литанде знал, что прикасалось к ней, что ласкало ее. Восхищенная и очарованная иллюзией, она вновь и вновь возносилась на вершины экстаза до тех пор, пока не закричала, уже не сдерживая себя. Только для Литанде этот вскрик был горьким, потому что она закричала не от него, а от мужчины-привидения, который ею обладал.

Наконец, она замерла удовлетворенная, полностью отключившись; Литанде в агонии наблюдал за ней. Когда она вновь открыла глаза, он с грустью смотрел на нее.

Берси протянула к нему свои истомленные руки.

— Мой излюбленный, ты правда любил меня, как никто никогда не любил женщину.

В первый и последний раз Литанде склонился над ней и поцеловал ее в губы долгим, бесконечно нежным поцелуем.

— Спи, моя дорогая.

И она погрузилась в глубокий сон, который наступает только после любовного экстаза и полного удовлетворения. Литанде плакал.

Задолго до того, как она проснулась, он уже стоял, подпоясанный, готовый отправиться в путь, в маленькой комнате Миртис.

— Колдовство будет действовать. Она со скоростью света побежит рассказывать свою сказку Раббену — сказку о Литанде, несравненном любовнике! О Литанде, о его неистощимой потенции, который своей любовью может довести девицу до полного изнеможения!

Грудной голос Литанде был резким от горечи.

— И задолго до твоего возвращения в Санктуарий, когда-нибудь освободившись от колдовских чар, она забудет тебя со своими многочисленными любовниками, — согласилась Миртис. — Так будет надежнее.

— Верно, — голос Литанде, тем не менее, дрогнул. — Береги ее, Миртис. Будь добра к ней.

— Я клянусь тебе в этом, Литанде.

— Если бы только она могла полюбить меня… — колдун осекся, и в голосе его опять послышались рыдания; Миртис отвернулась, разрываясь от боли, не зная, что предложить в утешение.

— Если бы только она могла полюбить меня таким, какой я есть, свободная от чар Раббена! Полюбить меня безоговорочно! Но я боялся, что не смогу побороть чары, которыми Раббен ее околдовал… А также довериться ей в надежде, что она меня не предаст, зная…

Миртис нежно обняла Литанде своими пухлыми руками.

— Ты сожалеешь?

Вопрос был двусмысленным. Он мог означать: «Ты сожалеешь о том, что не убил девушку?» Или даже: «Ты сожалеешь о своей клятве и о том, что должен хранить тайну до конца дней своих?» Литанде выбрал последний для ответа.

— Сожалею? Как я могу сожалеть? Когда-нибудь я буду сражаться против Хаоса; даже рядом с Раббеном, если он все еще будет жив к тому моменту. И это единственное, что оправдывает мое существование и мою тайну. Однако теперь я должен покинуть Санктуарий, и кто знает, какими ветрами меня занесет в эту сторону вновь? Поцелуй меня на прощание, сестра моя.

Миртис приподнялась на цыпочки. Ее губы сошлись в поцелуе с губами колдуна.

— До будущей встречи, Литанде. Да хранит тебя и благоволит к тебе Богиня наша вечно. Прощай, моя возлюбленная, моя сестра.

И тогда колдунья Литанде пристегнула к своему поясу меч и тихо, незаметными путями, покинула город, когда уже начала заниматься заря. А свет ее голубой звезды, горящей во лбу, затмевался восходящим солнцем. И ни разу не обернулась она назад.

## Роберт АСПРИН. ПОСЛЕСЛОВИЕ. ИСТОРИЯ СОЗДАНИЯ «МИРА ВОРОВ»

БЫЛА ТЕМНАЯ НЕНАСТНАЯ НОЧЬ…

На самом деле в тот четверг ночь перед «Босконом-78» была очень приятной. Линн Эбен, Гордон Диксон и я наслаждались тихим ужином в ресторане «Шератонская русалка» в Бостоне перед началом того хаоса, который неизбежно поднимается во время крупного конвента любителей научной фантастики.

И, как часто случается, когда несколько писателей собираются на вечеринке, разговор свернул на тему сочинительства вообще и проблем, с которыми мы сталкиваемся, а также на «любимые мозоли», в частности. Чтобы не отстать от своих компаньонов по ужину, я заикнулся о моей давнишней «головной боли»: кто бы ни принимался писать на тему героической фэнтези, из под его пера непременно первым делом должна была выйти вселенная, как правило, при этом прошлое остается в стороне. Несмотря на искусно созданную Гиборийскую Эру Говарда или даже восхитительно сложный город Ланкмар, сотворенный Лейбером, от каждого автора ждут, что он будет биться головой о письменный стол, но изобретет свой собственный мир. А представьте, например, предложил я, что наши любимые персонажи, колдуны и воины, орудующие мечами, действуют в одной и той же окружающей обстановке и в одних и тех же временных рамках. Представьте потенциальные возможности рассказа. Представьте взаимосвязь между короткими рассказами. Что, если…

Что, если Фафхрд и Серый Мышелов только что совершили успешную плутовскую сделку. Разъяренная толпа преследует их по пятам, а они, применив одну из своих знаменитых уловок — уходить по собственным следам, улизнули от своих преследователей. А теперь, представим, что эта рассерженная толпа, размахивающая факелами, очертя голову, налетает на Копана, скрывающегося от правосудия и уставшего от преследований, позади у него целый день пешего пути, так как его лошадь пала. Все, о чем он мечтает, это кувшин вина и девчонка. А вместо этого он оказывается лицом к лицу с линчующей толпой. Что, если его седельные вьюки полны награбленного добра, доставшегося ему благодаря одной из его пока еще не раскрытой авантюр?

А что, если Кейна и Эльрика назначили командовать противоположными армиями в одной и той же войне?

Да, заявил я, возможности безграничны. Разлив по бокалам еще немного вина, я признался, что одним из моих давно вынашиваемых проектов является создание сборника фантастических рассказов, повествующих не об одном, а о целом «букете» центральных персонажей. Они бы все действовали в рамках одной и той же местности и опосредованно знали бы о существовании друг друга, так как их пути постоянно пересекались. Единственная проблема: мой писательский график такой напряженный, что я не был уверен в том, будет ли вообще у меня возможность написать такое.

Вино полилось рекой.

Горди красноречиво выражал сочувствие, указывая на то, что это проблема всех писателей, которые становятся все более и более читаемыми. Время! Время, необходимое для того, чтобы выполнить свои обязательства и написать что-то для души, то, что тебе действительно хочется написать. В качестве примера, он подчеркнул, что в его Дорсайской вселенной были неограниченные потенциальные возможности, однако у него едва хватало времени, чтобы завершить свой «Чайльдовский» цикл романов, не говоря уже о сочинительстве всяких небылиц.

Опять полилось вино.

Идеальной вещью, предложила Линн, было бы, если бы мы смогли предоставить право использовать свои идеи и придуманный мир другим авторам. Опасность здесь, как подчеркнул Горди, заключалась в том, что можно потерять контроль. Никто из нас особенно не горел желанием предоставить право какому-нибудь Тому, Дику или Гарри обыгрывать наши взлелеянные идеи.

Опять полилось вино.

Антология! Если мы будем придерживаться рамок антологии, мы сможем пригласить различных авторов для того, чтобы они приняли участие в ее написании, а также иметь возможность сказать заключительное слово по поводу принятия представленных на рассмотрение рассказов.

Горди заказал бутылку шампанского.

Конечно, заметил он, ты, сможешь отобрать первоклассных писателей для этого, потому что это будет сочинительство ради удовольствия. Они будут писать больше из любви к идее, чем к деньгам.

Я отметил, с какой легкостью «наша» идея превратилась в «мою» антологию. Поскольку все бремя проекта неожиданно свалилось на мои плечи, я спросил его, не собирается ли он помочь мне или, по крайней мере, внести свой вклад в антологию. Его ответ послужил классическим образчиком практически для всех, кто внес свой вклад в «Мир Воров»:

Я бы с удовольствием, но у меня нет времени. Это прекрасная идея, тем не менее.

(Пять минут спустя) Я как раз думал над персонажем, который идеально подошел бы к этому.

(Пятнадцать минут спустя… Задумчивый взгляд в пустоту, переходящий в самодовольную ухмылку) У меня есть рассказ!

Во время этого последнего обмена репликами Линн больше молчала. Без моего ведома она мысленно исключила себя из проекта, когда Горди предложил пригласить «только признанных писателей». В тот момент в ее чемодане лежала рукопись «Дочь яркой Луны», которой предстояло найти заинтересованного издателя на «Босконе». Надо отдать ей должное, тем не менее, она успешно скрыла свое разочарование из-за того, что ее исключили, и составила нам с Горди компанию после того, как мы, прикончив остатки шампанского, перешли к «болтовне о редакторах».

Вам покажется, что для такой «сырой» идеи было еще рановато подыскивать редактора. Именно так я и подумал в тот момент. Однако Горди указал мне на то, что, если мы сможем найти редактора и, навести его на мысль о возможной высокой оценке задуманного в долларовом исчислении, я буду чувствовать себя спокойнее относительно того, что можно будет назвать моим бюджетом, когда начну подбирать себе писателей. (Тот факт, что тогда мне это показалось разумным, указывает на поздний час и количество выпитого нами вина.) В конце концов мы разработали тонкую тактику. Мы попытаемся найти автора и редактора в этом же зале, желательно, в одной беседе. Затем мы изложим идею автору, как потенциальному участнику, и посмотрим, выразит ли редактор интерес к этому.

Мы нашли такой дуэт и принялись петь и плясать. Редактор зевал, но автор считал, что это была великая идея. Конечно, у него не было времени, чтобы что-нибудь написать… Тогда он подумал о персонаже! Именно так выплыл на сцену Джон Браннер.

На следующее утро влияние вина, выпитого за ужином, рассеялось, и я начал осознавать, во что я позволил себя втянуть. Совершенно новый, с иголочки, писатель, едва успевший что-то опубликовать, уже собирался пытаться издать антологию? Да еще домогаться участия самых лучших литераторов этого жанра! Это открытие отрезвило меня быстрее, чем ушат холодной воды и пятидневный гостиничный счет.

И все же каша уже заварилась, и у меня были обязательства написать рассказы от Горди и Джона. И я видел, как далеко продвинулось дело.

ПЯТНИЦА: Я заманил выпить по стаканчику Джо Холдемана за ленчем. Он нашел идею потрясающей, но у него не было времени. Кроме того, отметил он, он никогда не писал героическое фэнтези. Я возразил, напомнив ему, что он воевал во Вьетнаме и был ветераном армии США. Конечно, нажимал я, он встречал один или два типажа, которые легко могли бы вписаться в компанию колдунов и воинов, с минимальными усилиями, с его стороны, по их адаптации. Глаза его просветлели. У него есть такой герой.

СУББОТА: Я, наконец-то, выяснил, что беспокоило Линн, и заверил ее в том, что и она занимает место в списке авторов «Мира Воров». Я был уверен, что она станет «признанной» прежде, чем выйдет в свет антология, и, даже если не станет, сможет написать солидный рассказ. Нет, я не идеализировал ее способности. Линн и я живем в Энн-Арборе и часто посвящаем в работу друг друга, когда пишем. Как таковую, я уже прочитал рукопись «Дочери яркой Луны», пока она ее писала, и знал ее стиль еще до того, как с ним познакомились издатели. (Мое пророчество сбылось. «Эйс/Санридж» купило ее рукопись, и в настоящий момент идет широкая рекламная кампания. Книга будет уже на полках магазинов, когда вы увидите эту антологию.) ВОСКРЕСЕНЬЕ: Чудо из чудес. За коньяком на никому не нужной вечеринке, устроенной «Эйс», Джим Баен выразил серьезный интерес к антологии… Если я успешно заполню оставшиеся «окна» писателями, равными по качеству тем, что уже отобраны. Покидая вечеринку, я сталкиваюсь в холле с Джимом Олдбертом и немного хвастаюсь. Он спускает меня на землю, задав вопрос о карте улиц города. Я даже не подумал об этом, но он прав! Это абсолютно необходимо для внутренней целостности. Быстро сообразив, я его тут же ангажирую и удаляюсь, затаив предчувствия, что этот проект может оказаться немного более сложным, чем я представлял себе.

Вернувшись в Энн-Арбор, я решаю задачу заполнения оставшихся «окон» антологии. Моей волшебной палочкой в этом подвиге является телефонная трубка. Будучи почитателем таланта некоторых выдающихся писателей в течение многих лет, которые не знали, что я теперь пишу сам, я имел с ними мимолетные контакты в прошлом. И считал, что будет легче помочь им припомнить меня по телефону, чем попытаться сделать то же самое в письме.

Проблема теперь состоит в том… Кто? Солидные авторы… Это непременно. Писатели, которые знают меня достаточно хорошо, чтобы не повесить трубку, когда я позвоню. Писатели, которые не знают меня достаточно хорошо, чтобы не повесить трубку, когда я позвоню.

Энди! Энди Оффут. Наши пути пересекались несколько раз на конференциях, и я знаю, что нас объединяет восхищение Чингисханом.

У Энди нет времени, но он с супер-энтузиазмом относится к идее, и у него есть свои герои. Да, это все, одно предложение. Я ничего не сократил. Если вы когда-нибудь разговаривали с Энди по телефону, вы поймете.

Следующим будет Пол Андерсон. Пол и я знаем друг друга в основном по рекомендации Горди и через организацию, выступающую за введение вновь средневековых законов, известную как Общество Творческого Анахронизма, Инк. Сэр Бела из Истмарка и Янг Насытин. Ого-го-го, парень, а мы знакомы? Несмотря на это. Пол соглашается написать рассказ для меня… Если у него будет время… И правда, у него вертится один персонаж в уме.

Список растет. Уверенный теперь в том, что внушительное собрание авторов, собирающихся представить свои рассказы, компенсирует мою относительную безвестность, я обращаюсь к нескольким писателям, которые могут меня и не помнить.

Роджер Желязны был почетным гостем от профессионалов на конвенте в Литл-Роке, Арканзас, где я был почетным гостем от поклонников. Он помнит и выслушивает мое изложение идеи.

Я кратко напомнил нашу беседу Марион Зиммер Брэдли, состоявшуюся два года назад в холле Вестер-Кона в Лос-Анжелесе, о битвах на мечах в ее «Охотнике за Красной Луной». Она вспоминает меня и выслушивает изложение идеи.

С Филипом Жозе Фармером мы встречались дважды: один раз в Милуоки и один раз в Миннеаполисе. Оба раза мы сидели за противоположными концами стола, разделенные полудюжиной людей. Он признает, что было такое, и молча выслушивает в течение пятнадцати минут мое расхваливание плана. Когда я, наконец, оттарабаниваю ему все, он говорит о'кей и вешает трубку. Впоследствии я узнал, что таким образом он выражает свой энтузиазм. Если бы он не был в восторге, он сказал бы нет и повесил трубку.

Теперь мини-совещание. Джим Олдберт посылает мне комплект карт. Затем он, Горди, Джо, Линн и я сидим полночи и обсуждаем историю города и окружающий его континент. Разрабатывается и согласовывается, комплекс наших внутренних правил: (1) Каждый участник должен прислать мне краткое описание главного героя его (ее) рассказа. (2) Эти описания будут скопированы и разосланы другим участникам антологии. (3) Любой автор может использовать этих героев в своем рассказе при условии, что эти персонажи не будут убиты или подвергнуты значительным изменениям.

Я отпечатал все это на машинке и разослал по почте всем авторам антологии. Мне пришло в голову, что это не Так уж и трудно, как я боялся. Единственной моей заботой была работа почтовой связи, которая могла замедлить общение с Джоном Браннером из Англии, который мог опоздать со своим представлением рассказа. За этим исключением, все шло прекрасно.

Затем началось веселье…

Энди, Пол и Джон прислали мне записки, с различной степенью интеллигентности корректирующие мои грамматические и (или) стилистические ошибки в листовке. Они хотели бы принять, без моего подтверждения, мое право-писание за преднамеренную шутку. И это люди, которых, как предполагалось, я буду редактировать! Прааааавильно!

Пол посылает мне копию своего эссе, «Тяжелый удар и грубая ошибка», чтобы обеспечить реализм окружающей обстановки, в особенности экономическую структуру города. Он также хочет знать о юридической системе в Санктуарии.

Энди хочет знать о божествах, которым поклоняются жители, предпочтительно поверженных государственностью и экономикой, и здравствующим. К счастью, он приложил предположительный комплект божеств, который я радостно скопировал и разослал остальным соавторам. Он озаглавил свое письмо на десяти страницах: «Колоссу: Проект Асприна». Я подумал, что при его взгляде на труд редактора антологии это могло оказаться больше правдой, чем юмором.

Чтобы слегка облегчить мою работу, некоторые из авторов начали играть в покер со своими набросками персонажей: «Я не покажу вам свой набросок, пока вы не покажете мне ваш». Они откладывали представление своих эскизов, желая прежде увидеть, что изобразили другие. Среди них оказался Горди. Помните его? Он, который был первым, кто втянул меня во все это. Он, у которого «уже был свой герой» еще до начала создания антологии! Ужасно!

Джон Браннер представляет свой рассказ — за целый год до намеченного срока. Слишком быстро для межокеанских перевозок. Я еще не собрал описания всех персонажей. Но что важнее, я еще не получил денежный аванс! Его агент начинает мягко давить на меня с оплатой.

Роджер переоценивает свои возможности во времени и бросает проект. Ну, ладно. Нельзя же с ними со всеми справиться.

Пол хочет знать о структуре и национальной принадлежности имен.

Раздается телефонный звонок из «Эйса». Джим Баен хочет получить рукопись за целых три месяца до оговоренного в контракте срока. Я подчеркиваю, что это невозможно — новые сроки дают мне только две недели между получением рассказов от авторов и представлением рукописи целиком в Нью-Йорк. Если у меня возникнут трудности с каким-нибудь из рассказов или какой-либо придет с опозданием, это полностью нарушит график. Они подчеркивают, что я могу принять новые сроки, а они сделают сборник основным на весь месяц выпуска в печать. Во мне кричит моя алчная сторона, но я гну свою линию и повторяю, что это невозможно гарантировать. Они предлагают контракт на второй сборник «Мира Воров», убеждая меня, что, если пара рассказов опоздает, я смогу их включить в следующую книгу. Под натиском, теперь с обеих сторон, моего издателя и моей собственной жадной натуры я закатываю глаза к небу, судорожно глотаю и соглашаюсь.

Новая записка срочно летит к соавторам с вежливым напоминанием о приближающихся сроках. К ней также приложен набросок описания героя Горди, Джеми Рыжего, который он, наконец, представил под легким нажимом (его больная рука, в конечном итоге, заживет).

Звонит Энди и хочет знать имя Принца. Я об этом никогда не думал, но готов обсудить. Час спустя я кладу трубку. До меня доходит, что я все еще не написал свой рассказ.

Горди уведомляет меня, что он не сможет завершить свой рассказ к началу издания первого сборника. Ужасно! Без Горди и Роджера первый том начинает выглядеть коротковатым.

Приходит рассказ Энди, а также Джон Пола.

Рассказ Энди включает в себя диалог с участием персонажа Джо — Культяпкой. Джо убил его в своем рассказе. Небольшая проблема.

В рассказе Пола Каппен Варра принимает участие в приключении с Джеми Рыжим, персонажем Горди. Рассказ Горди о Джеми Рыжем не будет включен в первую книгу! Еще проблема! Да, ладно. Я обязан Горди за то, что он уговорил меня редактировать этого монстра.

Я просматриваю рассказы, уже собранные в ларце, и решаю, что первоначальный черновик моего рассказа должен быть значительно переписан заново.

Поступает записка от Фила Фармера. Он посылал мне письмо несколько месяцев назад, которое очевидно, не дошло, в котором сообщал о своем выходе из участников проекта. (Оно действительно не дошло!) Понимая, что отказ от участия в проекте на такой поздней стадии поставят меня в ужасное положение, он сейчас пересматривает свое писательское расписание с тем, чтобы прислать мне «что-нибудь». Конечно, это будет немножко с опозданием. Я благодарен, но прерываю в панике.

Линн заканчивает свой рассказ и начинает злорадствовать. Я обещаю, что разобью сиголову моим селектором.

Снова звонят из «Эйса». Они хотят получить дополнительную информацию об обложке. Они также хотят знать количество знаков. Я объясняю ситуацию настолько спокойно, насколько могу.

На середине моих объяснений телефон расплавился, то есть сломался.

«Ма белл» чинит мой телефон в рекордные сроки (я быстро становлюсь их любимым клиентом), и я срочно звоню Марион, чтобы спросить у нее, каков грубый подсчет слов в ее непредставленном рассказе. Она говорит мне, что посылала письмо, которое, по всей видимости, не дошло. (Оно не дошло.) Она сообщает мне, что вынуждена выйти из проекта из-за напряженного графика своих других писательских обязательств. Она просит меня перестать тараторить и говорить членораздельно. Я заставляю себя успокоиться и объясняю, что я действительно хотел бы получить от нее рассказ. Я упоминаю о том, что ее персонаж будет на обложке книги. Она замечает, что поток слез, хлынувший из телефонной трубки, грозит затопить ее гостиную, и соглашается попытаться втиснуть рассказ в ее писательское расписание… Прежде чем она улетит в Лондон через две недели.

Твердой рукой, но с дрожащим умом я набираю «Эйс» и прошу позвать Джима Баена. Я объясняю ситуацию: у меня на руках шесть рассказов (да, я, наконец, закончил свой), и два еще в пути… Немного позже… Может быть. Он сообщает мне, что только с шестью рассказами книга будет слишком тонкая. Он хочет, чтобы был еще один рассказ и очерк от меня о том, как было забавно редактировать антологию. Чтобы успокоить мою истерику, он предлагает мне поручить кому-нибудь написать запасной рассказ на тот случай, если те два рассказа, которые в пути, вовремя не придут. Я подчеркиваю, что осталось только две недели до последнего срока. Он допускает, что при таком ограниченном факторе времени я, возможно, смогу добиться рассказа от «именитого» автора. Он позволит мне работать с «неименитым», но рассказ должен быть хорошим?

Кристина Де Вис — добродушная, убеленная сединами бабушка, которая верхом ездит на лошади и хочет стать писательницей. Какое-то время мы с Линн критиковали ее попытки и неоднократно поощряли ее на то, чтобы она отправила что-нибудь в издательство. До сих пор она сопротивлялась нашему нажиму, упорно повторяя, что она стесняется показывать свои работы профессиональному редактору. Я решаю убить двух зайцев одним выстрелом.

Самым обезоруживающим тоном, «ничего плохого в этом не будет», я излагаю ей свою историю и посылаю ей посылку с «Миром Воров». Три часа спустя звонит телефон. Кристина влюбилась в образ Миртис, хозяйки «Дома Сладострастия», и готова написать рассказ, в центре которого будет стоять эта героиня. Я вежливо заикаюсь и указываю на то, что Миртис — один из персонажей Марион и что она может возражать против того, что кто-то еще будет о них писать. Кристина хихикает и говорит, что она уже уладила это с Марион (не спрашивайте меня, откуда она узнала номер ее телефона) и что все уже кипит. Через два дня она вручает мне рассказ, а я все еще не удосужился посмотреть в словаре значение слова «кипучий».

Имея теперь семь рассказов на руках, я объявляю «Мир Воров I» законченным и приступаю к моему очерку о «забавной забаве». Рассказы Марион и Фила могут подождать до выхода второй книги.

И тут приходит рассказ Марион.

Рассказ Марион так прекрасно сочетается с рассказом Кристины, что я решаю издать их вместе в первой книге, не желая выбрасывать из нее ни одного рассказа. Сборник составлен из введения, карт, восьми рассказов и очерка, упакован и отправлен в Нью-Йорк.

Закончен том первый! Печатайте его!

Весь этот головокружительный процесс редактирования представлялся мне только в смутных чертах, когда я за него принимался. И все же задним умом я полюбил его. Со всеми треволнениями и паникой, с умопомрачительными телефонными счетами и еще более высокими счетами в барах, я наслаждался каждой его минутой. Я нахожу, что я действительно с нетерпением рвусь в бой к работе над следующим томом… И это то, что меня тревожит.

# Роберт Асприн. Истории таверны «Распутный единорог»

## ОТ РЕДАКТОРА

Читатель может обратить внимание на небольшие противоречия, присущие действующим лицам представленных повестей. Время от времени различаются обороты их речи, оценка определенных событий и взгляды на характер действий властей.

ЭТО ВОВСЕ НЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ!

Читателю следует основательно задуматься над этим, памятуя о трех вещах.

Первое. Каждую повесть излагают разные рассказчики, а разные люди по-разному воспринимают происходящее. Даже самые очевидные факты испытывают влияние личного мнения и восприятия. Ведь менестрель, повествующий о разговоре с волшебником, представляет его совсем не так, как воришка, рассказывающий о том же.

Второе. Граждане Санктуария в силу необходимости заметно склонны к паранойе. В разговоре они стремятся либо опустить, либо немного изменить часть информации. И делают это скорее интуитивно, чем преднамеренно, поскольку данное обстоятельство имеет важное значение для выживания в этом обществе.

Наконец, в Санктуарии царит страшная конкуренция. Признав, к примеру, свою принадлежность к второразрядным фехтовальщикам города, бесполезно претендовать на получение работы. Помимо возвеличивания собственного положения, принято принижать или игнорировать возможности непосредственных конкурентов. Поэтому характер действий в Санктуарии меняется в зависимости от того, с кем говоришь, а еще важнее… кому веришь.

## Роберт АСПРИН. ПРЕДИСЛОВИЕ

Поводя пристальным взглядом поверх края винного бокала, рассказчик историй Хаким рассматривал комнату, стараясь не привлекать внимания. Нельзя было допустить, чтобы кто-то заподозрил, что в действительности он не спит. То, что он увидел, только подтвердило растущее чувство омерзения. Таверна «Распутный Единорог» определенно приходила в упадок. На полу у стены похрапывал пьяный, отключившийся в луже собственной блевотины, в то время как несколько попрошаек курсировали от стола к столу, прерывая приглушенные разговоры и препирательства посетителей таверны.

Хотя Хаким не подавал виду, внутренне его всего передергивало. Подобные вещи были невозможны в присутствии Культяпки. Бармен, он же и владелец «Единорога», быстренько выпроваживал отбросы общества при их появлении. Поскольку законопослушные граждане Санктуария всегда избегали таверны, одна из основных причин почитания ее простым людом состояла в возможности пропустить рюмашку или спокойно поговорить накоротке о воровских делах. Этой традиции быстро приходил конец.

Хакиму никогда не приходила на ум мысль о том, что если бы здесь был Культяпка, ему самому вряд ли позволили бы часами засиживаться над кубком самого дешевого вина таверны. Хаким был мастер. Он слыл рассказчиком, сказочником, сочинителем фантазий и кошмаров и считал, что занимает куда более высокое положение, чем отщепенцы, ставшие завсегдатаями заведения.

Культяпка уже давно не появлялся, дольше, чем в любое предшествующее свое исчезновение. Страх перед его возвращением заставлял держать таверну открытой, а обслуживающий персонал блюсти честность, и все же за время его отсутствия заведение приходило в упадок. Опуститься еще ниже оно могло бы лишь в том случае, если бы его облюбовал цербер.

Несмотря на напускную видимость сна, Хаким почувствовал, что улыбается при мысли об этом. Цербер в «Распутном Единороге»! По меньшей мере невероятно. Санктуарию все еще докучали оккупационные силы Рэнканской Империи, а церберов ненавидели не меньше военного правителя. Принца Кадакитиса, которого они охраняли. Хоть и не было особой разницы между Принцем Китти-Кэт с его наивным законотворчеством и отборными войсками, которые претворяли в жизнь его решения, граждане Санктуария обычно считали глупым стремление военного правителя очистить затхлую дьявольскую нору Империи, поскольку церберы действовали поразительно эффективно. В городе, где люди вынуждены были жить умом и мастерством, невольно приходилось восхищаться этой эффективностью, тогда как глупость, особенно власть предержащих, вызывала только презрение.

Нет, церберы не были глупы. Относясь к числу блестящих фехтовальщиков и закаленных ветеранов, они редко посещали Лабиринт и уж никогда их нога не ступала в таверну «Распутный Единорог». О западной части города говорили, что сюда приходит только тот, кто ищет смерти или сеет смерть. Хотя это утверждение несколько преувеличено, правда была в том, что большинству людей, часто посещавших Лабиринт, либо нечего было терять, либо они были готовы рискнуть всем ради возможного выигрыша. Будучи людьми рациональными, церберы избегали таверну Лабиринта с самой скверной репутацией.

Тем не менее факт оставался фактом: таверна «Распутный Единорог» очень нуждалась в появлении Культяпки, а его возвращение сильно задерживалось. Отчасти этим можно было объяснить, почему Хаким последние дни проводил здесь столько времени: питал надежду услышать о возвращении Культяпки, а, возможно и рассказ о его похождениях. Уже одного этого было достаточно, чтобы рассказчик зачастил в таверну, к тому же истории, услышанные им во время ожидания, сами по себе представляли награду. Хаким был умелым собирателем рассказов и считал это своей профессией. Многие истории зарождались или заканчивались в этих стенах. Он собрал их все, зная, что большинство из них неповторимо, так как ценность рассказа в его сути, а не в коммерческой привлекательности.

## Филип Жозе ФАРМЕР. ПАУКИ ПУРПУРНОГО МАГА

### 1

В Санктуарии прошла неделя великой охоты на крыс.

На следующей неделе были убиты и выпотрошены все кошки, которых удалось изловить.

За третью неделю уничтожили всех собак.

Маша цил-Инил была одной из немногих людей в городе, которые не участвовали в охоте на крыс. Она никак не могла поверить, что крыса, как бы велика она ни была (а в Санктуарии обитали довольно крупные экземпляры), способна проглотить такой большой драгоценный камень.

Но когда пошел слух, что кто-то видел, как кошка съела дохлую крысу, а потом странно себя вела, она сочла разумным сделать вид, что и она присоединилась к охоте. Не поступи она так, люди стали бы интересоваться причинами ее поведения. Могли подумать, что ей известно что-то, что неизвестно им. И тогда ее могли бы уничтожить.

Только, в отличие от животных, ее пытали бы до тех пор, пока она не сказала бы, где драгоценный камень.

Она не знала, где камень, и даже не была уверена в его существовании.

Но благодаря ее болтливому пьяному мужу Эвроену всем было известно, что именно ей поведал об изумруде Бенна нус-Катарц.

Три недели тому назад Маша возвращалась домой поздно ночью после принятия родов у жены богатого купца в восточном квартале. Было уже далеко за полночь, но точное время определить она не могла, потому что небо было затянуто облаками. Вторая жена Шужа, продавца пряностей, родила четвертого ребенка. Маша сама принимала роды, в то время как доктор Надиш сидел в соседней комнате за полуприкрытой дверью и выслушивал ее сообщения. Надишу запрещалось видеть любую часть тела пациенток-женщин, прикрытую одеждой в обычное время. Особенно строгий запрет касался грудей и половых органов. При возникновении сложностей при родах Маша должна была сообщать ему об этом, а он отдавал необходимые указания.

Это сердило Машу, поскольку врачи забирали половину вознаграждения, а толку от них было мало. Скорее они только мешали.

Тем не менее, даже половина лучше, чем ничего. Что было бы, будь жены и наложницы богачей такими же беспечными и выносливыми, как бедные женщины, которые не задумываясь присаживались на корточки там, где их заставали схватки и рожали без посторонней помощи? Маша не смогла бы содержать себя, двух дочерей, больную мать и пьяницу мужа. Денег, которые она зарабатывала на женских прическах, на удалении и протезировании зубов на базарной площади, не хватало. Акушерская практика давала весомый приработок, который позволял не умереть с голоду.

Она была бы рада зарабатывать стрижкой мужчин на базарной площади, но это запрещалось законом и древним обычаем.

Она вышла из дома Шужа после того, как сожгла пуповину новорожденного, чтобы удостовериться, что демоны не утащат ее, и согласно ритуалу вымыв руки. Охрана знала ее и беспрепятственно пропустила через ворота. Пропустила ее и охрана ворот, ведущих в восточные кварталы. Не обошлось, конечно, без предложений некоторых стражей разделить с ними ложе в эту ночь.

— Я ублажу тебя получше твоего муженька, — крикнул один охранник.

Маша была рада, что капюшон и темнота ночи скрыли от охранников ее пылающее лицо; увидев, что она пылает от стыда, они бы поняли, что имеют дело не с бесстыжей потаскушкой Лабиринта, а с женщиной, знавшей лучшие времена и занимавшей более высокое положение в обществе, чем теперь.

Они не могли знать, а она не могла забыть, что когда-то жила за крепостными стенами, а ее отец был зажиточным, даже богатым купцом.

Маша молча продолжила свой путь. Она получила бы удовольствие, рассказав им о своем прошлом, а потом обложив матерщиной, усвоенной в Лабиринте. Но подобный поступок унизил бы ее в собственных глазах.

Хотя у нее был факел и огниво в цилиндрической кожаной коробочке на спине, она не воспользовалась ими. Лучше было идти по улицам незаметно. Многие притаившиеся в темноте мужчины не тронули бы ее, поскольку знали с детских лет, но нашлись бы и такие, что не оказали бы подобной любезности. Они отобрали бы ее профессиональный инструмент, сняли одежду, а то и надругались бы. Или хотя бы попытались.

Она быстро шла сквозь темноту уверенной походкой, выработанной годами. Впереди просматривалась белесая масса саманных построек. Затем дорога повернула и она увидела тусклое мерцание света. Горели факелы. Маша прошла еще немного и увидела, что свет льется из окна таверны.

Она вошла в узкую извилистую улицу и зашагала по ее середине. Завернув за угол, увидела факел на скобе стены дома и рядом двух мужчин. Она сразу же перешла на другую сторону улицы и, прижимаясь к стенам, миновала их. Трубки мужчин ярко светились; до нее донесся запах резкого тошнотворного дыма клетеля, наркотика, который обычно использовали бедняки, когда у них не было денег на покупку более дорогого. И это происходило практически постоянно.

Выкурив две-три трубки, у курильщиков появлялась тошнота. Однако они уверяли, что эйфория стоит рвоты. Ветер доносил и другие запахи: гниющего у стен мусора, помойных посудин с экскрементами и блевотиной наркоманов и пьяниц. Грузили мусор на запряженные козлами тележки возчики, за семьями которых давно закрепилось это право. Помойные ведра опорожнялись семьей, которая уже столетие доставляла их содержимое фермерам и яростно боролась бы в случае необходимости за сохранение этого права. Фермеры использовали экскременты для удобрения почвы; а моча выливалась в устье реки Белая Лошадь и ее уносило в море.

Она слышала шуршанье и повизгивание крыс, ищущих съедобные кусочки, и собак, которые рычали и скалились, преследуя кошек и дерясь друг с другом.

Подобно кошке она шла торопливым шагом по улице, останавливаясь на перекрестках, чтобы оглядеться, прежде чем осмелиться продолжить путь. Находясь уже в полумиле от дома, она услышала впереди звук шагов. Маша замерла на месте и постаралась слиться со стеной.

### 2

В этот момент сквозь облака пробилась луна. Она была почти полная и только слепой не увидел бы Машу в лунном свете. Она бросилась через улицу на темную сторону и снова прижалась к стене.

Шлепанье ног по утрамбованной грязи улицы приближалось. Где-то над головой заплакал ребенок.

Маша вытащила из ножен под мантией длинный нож и спрятала его за спину. Вне всяких сомнений бежавший был жуликом или человеком, пытавшимся убежать от вора, грабителя или убийцы. Если это был жулик, убегавший с места преступления, она в безопасности. Он просто не сможет остановиться и прикинуть, чем можно у нее поживиться. Если за ним гонятся, преследователи могут переключить свое внимание на нее. Если заметят, конечно.

Внезапно звук шагов усилился. Из-за угла появился высокий юноша, одетый в разорванный мундир, бриджи и ботинки на шнуровке. Он остановился, ухватился за угол дома и оглянулся. Его дыхание издавало такие же звуки, как ржавые ворота, раскачиваемые туда-сюда порывами ветра.

За ним явно кто-то гнался. Может ей переждать здесь? Юноша ее не видит, а гнавшийся за ним, вероятно, будет так увлечен преследованием, что тоже не заметит.

Юноша повернул лицо, и у Маши перехватило дыхание. Лицо было такое опухшее, что она едва узнала его. Это был Бенна нус-Катарц, приехавший сюда года два назад из Илсига. Никто не знал, почему он иммигрировал, и, соблюдая неписаный закон Санктуария, никто не интересовался причиной.

Даже при лунном свете и находясь на другой стороне улицы, она видела опухоли и синяки на его лице. А его руки! Пальцы походили на гнилые бананы.

Он повернулся, чтобы глянуть за угол. Его дыхание успокоилось. Теперь и она услышала слабые звуки приближающихся шагов. Скоро преследователи будут здесь.

Бенна издал легкий стон отчаяния. Пошатываясь он поплелся к куче мусора и остановился перед ней. Из кучи выскочила крыса, остановилась в нескольких футах и зашипела на него. Смелые животные эти крысы Санктуария.

Сейчас Маша отчетливо различала звуки приближавшихся преследователей и даже слова, которые были похожи на шуршание разрезаемого листа бумаги.

Бенна застонал, он запустил неуклюжие пальцы руки под кафтан и что-то вытащил. Маша не видела что, хотя и пыталась рассмотреть. Повернувшись спиной к стене, она медленно продвигалась к дверному проему. Темнота под ним еще больше укроет ее.

Бенна взглянул на предмет в своей руке, промолвил что-то, и Маше показалось, что это ругательство. Она не была уверена: он говорил на илсигском диалекте.

Ребенок над головой прекратил плакать; видимо, мать дала ему соску, а, возможно, напоила водичкой с лекарством.

Бенна вытащил что-то еще из-под кафтана. Что бы это ни было, он обмотал им первый предмет и бросил его перед крысой.

Огромный серый зверек отбежал в сторону, когда в его направлении полетел предмет. Спустя мгновение крыса, обнюхивая, приблизилась к небольшому шарику. Потом метнулась вперед, все еще принюхиваясь, дотронулась носом до шарика, пробуя, и схватив его, убежала.

Маша видела, как крыса протиснулась в щель старой саманной постройки на соседнем перекрестке. Там никто не жил. Годами дом обваливался и рушился без ремонта, и даже самые отчаянные бродяги и бездельники сторонились его. Поговаривали, что в доме поселился дух старого Лабу-Кулачище после его убийства, и никто не осмеливался проверить правдоподобность этих рассказов. Все еще учащенно дыша, Бенна последовал за крысой. Слыша отчетливые звуки шагов, Маша передвигалась вдоль стены, не покидая тени. Ей было любопытно узнать, от чего отделался Бенна, но вовсе не хотелось выглядеть его соучастницей, если вдруг преследователи настигнут его.

На перекрестке юноша остановился и обернулся. Было похоже, что он не может решить, куда направиться дальше. Он постоял покачиваясь, потом упал на колени, застонал и рухнул лицом вниз, пытаясь смягчить удар вытянутыми руками.

Маша намеревалась оставить его на милость судьбы. Это было единственно разумное решение. Но когда завернула за угол, она услышала стон. А потом ей показалось, что он говорит что-то о драгоценном камне.

Она остановилась. Не его ли он вложил во что-то, возможно, в кусочек сыра, и бросил крысе? Это стоит побольше, чем она заработала за всю свою жизнь. Если бы только завладеть им… Ее мысли прыгали с той же скоростью, с какой колотилось сердце. Маша тяжело дышала. Драгоценный камень! Драгоценный камень? Он означал бы избавление от этого ужасного места, хороший дом для матери и детей. И для нее самой.

И избавление от Эвроена.

Но совсем рядом была опасность. Сейчас она не слышала звуки, издаваемые преследователями, но это вовсе не означало, что они ушли. Они шарили вокруг, заглядывая в каждый укромный уголок.

Не исключено, что кто-нибудь уже заглянул за угол и увидел Бенну. Возможно, они уже готовились к последнему стремительному броску.

Маша отчетливо представила себе ножи в их руках. Попытайся она вмешаться и потерпи неудачу, ей конец, а мать и дочери остались бы без кормилицы. Им пришлось бы побираться. От Эвроена помощи никакой. Халду и Кхем, которым три и пять лет отроду, вырастут малолетними проститутками, если раньше не умрут от голода. Такая судьба неминуема.

Пока она стояла в нерешительности, сознавая, что для принятия решения у нее в лучшем случае есть несколько секунд, облака снова затянули луну. Это изменило ситуацию. Она бросилась через улицу к Бенне. Он продолжал валяться в уличной грязи, и его голова едва не касалась вонючих собачьих испражнений. Она вложила в ножны кинжал, опустилась на колени и перевернула Бенну. Он тяжело вздохнул, в ужасе почувствовав прикосновение ее рук.

— Не волнуйся, — сказала она. — Послушай меня. Ты сможешь подняться с моей помощью? Я уведу тебя отсюда!

Ее лоб покрылся испариной, когда она глянула в дальний угол. Никого не было видно, но если преследователи были в темной одежде, на таком расстоянии было невозможно различить их. Бенна застонал и промолвил: «Я умираю, Маша».

Маша заскрежетала зубами. Она надеялась, что он не узнает ее голоса, во всяком случае до того, как она отведет его в безопасное место. А теперь получалось так, что если преследователи обнаружат его живым и узнают от него ее имя, они непременно начнут охоту за ней. Они будут думать, что драгоценный камень или то, за чем они охотятся, находится в ее руках.

— Давай же. Поднимайся, — взмолилась она и сделала усилие, чтобы помочь ему.

Маша была небольшого роста, примерно пяти футов и весила восемьдесят два фунта. Но обладала мускулатурой кошки, а страх придавал ей дополнительные силы. Ей удалось поднять Бенну на ноги. Покачиваясь под тяжестью его тела, она помогла ему добраться до открытой двери углового дома.

От Бенны исходил странных запах, напоминающий зловоние тухлого мяса, но совсем не похожий на знакомые запахи. Он смешался с запахом мочи и пота, что исходили от тела и одежды юноши.

— Не надо, — пробормотал Бенна распухшими губами. — Я умираю. Ужасно больно, Маша.

— Пошевеливайся, — строго сказала она. — Мы почти добрались до места.

Бенна поднял голову. Его глаза совсем заплыли. Маша никогда не видела такой отечности. Чернота и опухоль выглядели так, словно они принадлежат мертвецу, пролежавшему пяток дней в летнюю жару.

— Нет! — вскрикнул он. — Только не в дом старого Лабу!

### 3

В других обстоятельствах Маша рассмеялась бы. Перед ней был покидавший этот мир человек или во всяком случае считавший, что умирает. И он действительно скоро погибнет, если преследователи схватят его (а заодно и меня, подумала она). Тем не менее из-за духа он боялся укрыться в единственно доступном месте.

— Ты так ужасно выглядишь, что напугаешь своим видом самого Лабу-Кулачище, — сказала она. — Шагай, иначе я сейчас же брошу тебя!

Маша втащила его в дверной проем, несмотря на то, что в нижней части входа все еще сохранялись доски. Верхние планки упали внутрь дома. Лишь страх людей перед этим домом объяснял то, что никто не утащил доски, весьма дорогостоящие в этом пустынном городе. Как только они пробрались внутрь. Маша услышала жалобный мужской голос. Человек был совсем рядом, но, видимо, только что подошел. Иначе он услышал бы ее и Бенну. Маша думала, что охвативший ее ужас достиг предела, но это было далеко не так. Говоривший был рагги! Хоть она и не понимала языка — никто в Санктуарии не понимал его — несколько раз ей доводилось слышать рагги. Почти ежемесячно пять-шесть рагги-бедуинов в мантиях с капюшонами и широких платьях появлялись на базаре и сельском рынке. Они объяснялись только на своем языке, а чтобы получить желаемое, использовали жесты и множество разных монет. Потом они удалялись на своих лошадях, погрузив на мулов провиант, вино вуксибу (очень дорогое солодовое виски, ввозимое из далекой северной страны), различные товары: одежду, кувшины, жаровни, веревки, верблюжьи и лошадиные шкуры. Верблюды тащили на себе огромные корзины, набитые кормами для кур, уток, верблюдов, лошадей и барашков. Приобретали они и металлический инструмент: лопаты, кирки, коловороты, молотки, клинья.

Рагги были рослые, и хотя цвет их кожи был очень темным, у большинства были голубые или зеленые глаза. Взгляд был холодным, суровым и пронзительным. Мало кто отваживался смотреть им прямо в глаза. Поговаривали, что у них дар — или проклятье — дурного глаза.

В эту темную ночь одного подобного взгляда было достаточно, чтобы Машу охватил ужас. Но дело усугублялось тем (и это вообще парализовало Машу), что они были слугами Пурпурного Мага!

Маша сразу сообразила, что произошло. У Венцы хватило мужества — и полнейшей глупости — пробраться в подземный лабиринт мага на речном острове Шугти и украсть драгоценный камень. Удивляло, что он нашел в себе мужество; поражало, что сумел незаметно пробраться в пещеры; абсолютно не верилось, что он проник в хранилище сокровищ, и казалось фантастикой, что ему удалось выбраться оттуда. Какие таинственные истории он мог бы рассказать, останься в живых! Маша и подумать не могла о пережитых им приключениях.

«Мофандс!» — подумала она. На воровском жаргоне Санктуария это означало «умопомрачительно».

В этот момент она поддерживала Бенну, и это было все, чем она могла помочь ему удержаться на ногах. Кое-как она довела его через соседнюю комнату до двери в чулан. Если бы сюда зашли рагги, они бы непременно заглянули туда, но тащить его дальше она была не в силах.

В теплом помещении зловоние дурманило еще сильнее, несмотря на то, что дверь была почти полностью открыта. Она посадила Бенну. Он забормотал:

— Пауки… пауки.

Она наклонилась к его уху:

— Не говори громко, Бенна. Рагги рядом. Бенна, что ты сказал о пауках?

— Кусают… кусают… — пробормотал он. — Больно… изумруд… богатство!..

— Как ты раздобыл его? — спросила она.

Она приложила руку к его рту, чтобы зажать его, если вдруг он начнет говорить громко.

— Что?.. Верблюжий глаз…

Он вытянул ноги и постукивал каблуками по порогу двери чулана. Маша зажала ему рот рукой. Она опасалась, как бы он не закричал в предсмертной агонии, если это была агония, а похоже, так оно и было. Юноша тяжело вздохнул и обмяк. Маша отвела руку. Из раскрытого рта Бенны вырвался глубокий вздох.

Она оглядела чулан. На улице было темно, но все же светлее, чем в доме. Она без труда сможет увидеть человека в дверном проеме. Шум каблуков мог привлечь внимание преследователей. Маша никого не видела, хотя нельзя было исключить, что кто-то уже пробрался в дом и притаился у стены, прислушиваясь к шуму.

Она пощупала пульс Бенны. Он скончался или был настолько близок к тому, что это уже не имело значения. Она встала и медленно вытащила кинжал из ножен. Потом вышла из чулана, припадая к земле, будучи уверенной, что в этой тихой комнате слышно биение ее сердца. На улице так внезапно и неожиданно раздался свист, что она тихо вскрикнула. В комнате послышались шаги, там кто-то был! В тусклом прямоугольнике двери промелькнул чей-то силуэт. Но он выходил из дома, а не входил в него. Рагги услышал свист гарнизонных солдат — полгорода слышало его — и поспешил прочь вместе со своими товарищами.

Она вернулась, склонилась над Бенной и пошарила под его мундиром и в набедренной повязке. Она ничего не нашла, кроме медленно остывающего бугристого тела. Через мгновенье она вышла на улицу. В квартале от нее был виден приближавшийся свет факелов. Несших факелы людей еще нельзя было различить. В шуме криков и свиста она побежала, надеясь избежать встречи с медлительными рагги или солдатами.

Позднее она узнала, что была вне опасности, потому что солдаты искали заключенного, сбежавшего из темницы. Его звали Бэднисс, но это совсем другая история.

### 4

Двухкомнатная квартира Маши находилась на третьем этаже саманного дома, который вместе с двумя другими занимал целый квартал. Она вошла в него со стороны высохшего колодца, но прежде стуком в толстую дубовую дверь разбудила старого Шмурта, привратника. С ворчанием по поводу позднего часа он отодвинул засов и впустил ее. За хлопоты и чтобы успокоить, она дала ему пэдпул, крошечную медную монетку. Он вручил Маше ее масляную лампу. Маша зажгла ее и по каменным ступеням поднялась на третий этаж.

Пришлось разбудить мать, чтобы попасть в квартиру. Щурясь и позевывая в свете масляной лампы в углу. Валлу задвинула засов. Маша вошла и сразу же погасила свою лампу. Масло стоит дорого, и много ночей она была вынуждена обходиться без освещения.

Валлу, высокая худощавая женщина лет пятидесяти с впалой грудью и глубокими морщинами поцеловала дочь в щеку. От нее пахло сном и козьим сыром, но Маша ценила поцелуй. В ее жизни было мало проявлений нежности. Тем не менее сама она была полна любви. Она напоминала сосуд, готовый разорваться от избытка чувств.

Лампа на шатком столе в углу освещала голые стены комнаты без ковров. В дальнем углу на груде драных, но чистых одеял спали две девочки. Рядом с ними стоял маленький ночной горшок из обожженной глины, раскрашенный черными и алыми кольцами дармекской гильдии.

В другом углу размещалось оборудование Маши для зубопротезирования: воск, формочки, маленькие резцы, пилки и дорогая проволока, дерево твердых пород, железо, кусочек слоновой кости. Она совсем недавно выплатила деньги, которые занимала, чтобы приобрести все это. В противоположном углу располагалась еще одна груда тряпья, ложе Валлу, а рядом еще один горшок. Тут же стояла древняя расшатанная прялка. Этой прялкой Валлу зарабатывала немного денег. Руки ее деформировались от артрита, один глаз был поражен катарактой, а второй по какой-то неизвестной причине терял зрение.

Вдоль каменной стены стояла медная угольная жаровня, над ней деревянная отдушина. Уголь хранился в мешке. В огромном ларе рядом хранилось зерно, немного сушеного мяса, тарелки и ножи. Тут же стояла ваза для воды из обожженной глины, около которой грудилась куча тряпья.

Валлу показала рукой на занавеску на двери в другую комнату.

— Он притащился домой рано. Наверное, не сумел вымолить выпивку у друзей. Но все равно пьян в стельку.

Изменившись в лице. Маша подошла к занавеске и отодвинула ее.

— Боже милостивый!

Вонь была та же, что ударяла ей в ноздри, когда она открывала двери таверны «Распутный Единорог». Смесь вина и пива, запахи застоявшегося и свежего пота, рвоты, мочи, жареных кровяных сосисок, наркотика клетеля и более дорогого кррф.

Эвроен лежал на спине с раскрытым ртом, раскинув руки так, словно его распяли. Когда-то он был высоким мускулистым юношей, широкоплечим, с тонкой талией и длинными ногами. Теперь же кругом был жир. Двойной подбородок, огромное брюшко с кругами свисающего в талии сала. Некогда ясные глаза стали красными с темными мешками под ними, а некогда сладостное дыхание извергало зловоние. Он уснул не переодевшись в ночную одежду. Кафтан был разорван, измазан в грязи, покрыт пятнами, в том числе и блевотиной. Он носил поношенные сандалии, которые, возможно, где-то стащил.

Маша уже давно перестала рыдать над ним. Она пнула его в бок. Он промычал и приоткрыл один глаз. И тут же снова закрыл, быстренько захрюкав опять, как свинья. Славу Богу, хоть спит. Сколько ночей провела она в слезах, когда он орал на нее благим матом, или отбиваясь от него, когда он заваливался домой и домогался ее? У нее не было желания подсчитывать.

Маша уже давно отделалась бы от него, если б могла. Но закон Империи гласил, что только муж имеет право развестись, если только жена не сумеет доказать, что супруг слишком болен, чтобы иметь детей, или что он импотент.

Она повернулась и пошла к умывальному тазу. Когда она проходила мимо матери, ее остановила рука. Глядя на нее наполовину здоровым глазом Валлу спросила:

— Дитя мое, что с тобой случилось?

— Сейчас расскажу, — ответила Маша, вымыла лицо, руки, под мышками. Позднее она сильно пожалела, что не солгала Валлу. Но откуда же она могла знать, что Эвроен вышел из ступора и слышит, о чем она говорит? Если бы только она не приходила в ярость и не распускала руки!.. Но сожаленья — пустая трата времени, хотя и нет на свете человека, который не предавался бы им.

Едва она закончила рассказывать матери, что произошло с Бенной, как услышала бормотание за спиной. Повернувшись, она увидела, что перед занавеской покачивается Эвроен с глупой улыбкой на разжиревшем лице, раньше таком любимом.

Пошатываясь, Эвроен направился к ней, вытянув руки, будто хотел схватить ее. Он говорил с хрипотцой, но достаточно внятно.

— А что ж ты не погналась за крысой? Если бы изловила, мы могли бы стать богатыми.

— Иди спать, — ответила Маша. — Это тебя не касается.

— Как это не касается? — прорычал Эвроен. — Что ты хочешь сказать? Я же твой муж! А ты… ты… Хочу драгоценность!

— Проклятый идиот, — выпалила Маша, удерживаясь от крика, чтобы не разбудить детей и соседей. — Нет у меня драгоценного камня, да и не могла я его получить, если он вообще был.

Эвроен приложил палец к носу и подмигнул левым глазом:

— Говоришь, если ваше был? Брось, Маша, дурачить меня. Камень у тебя и ты врешь м…маатери.

— Нет, не вру! — закричала Маша, совершенно забыв о необходимости соблюдать осторожность. — Ты жирная вонючая свинья! Я испытала такой ужас, меня едва не убили, а у тебя только драгоценный камень в голове! Который, возможно и не существует! Бенна умирал! Он не понимал, что говорит! Я не видела никакого драгоценного камня! И…

Эвроен пробормотал обвинение в ее адрес:

— Ты хочешь утаить его от меня!

Она могла бы легко отделаться от него, но чувства захватили ее, и схватив с полки глиняный кувшин для воды, она с силой ударила мужа по голове. Кувшин не разбился, а Эвроен рухнул на пол лицом вниз, потеряв сознание. Голова его кровоточила.

Проснулись дети и молча сидели с широко раскрытыми от страха глазами. Дети Санктуария с раннего возраста приучались не плакать.

Вся дрожа. Маша опустилась на колени и осмотрела рану. Потом поднялась и пошла К полке с тряпьем, вернувшись с грязными тряпками — бессмысленно тратить на Эвроена чистые — и наложила их на рану. Она пощупала пульс. Он был довольно ровным для пьяного, только что сраженного сильным ударом.

Валлу спросила:

— Он умер?

Она не беспокоилась о нем. Беспокоилась о себе, детях и Маше. Если ее дочь казнят за убийство мужа, какие бы ни были оправдания, она и девочки останутся без кормилицы.

— Утром у него будет ужасная головная боль, — сказала Маша. Поднатужившись, она перевернула Эвроена, положив его лицом вниз, повернула его голову и подложила под нее тряпочки. Если ночью его будет рвать, он не захлебнется насмерть. На мгновение ею овладело желание оставить его так, как он лежал. Но судья мог бы подумать, что она виновата в его смерти.

— Пусть лежит там, — сказала она. — Не хочу надрываться, втаскивая его на нашу постель. К тому же с ним не уснешь, он ужасно громко храпит и дико воняет.

Ее не пугала мысль о том, что он будет делать утром. Странно, но она ощущала прилив энергии. Она сделала то, что хотела сделать на протяжении ряда лет, и содеянное дало выход ее гневу, во всяком случае, на какое-то время.

Она вошла в свою комнату и закружилась в ней, раздумывая о том, насколько лучше бы ей жилось, если бы она отделалась от Эвроена.

Последняя мысль была о том, какая была бы жизнь, если бы к ней попал тот драгоценный камень, что Бенна бросил крысе!

### 5

Проснулась она примерно час спустя после рассвета, очень поздно для себя, и почувствовала запах печеного хлеба. Посидев на ночном горшке, встала и отдернула занавеску, удивившись отсутствию шума в соседней комнате. Эвроен ушел. Ушли и дети. Услышав звон колокольчиков на занавеске. Валлу повернулась.

— Я послала детей поиграть, — сказала она. — Эвроен проснулся на рассвете. Он притворился, что не помнит о случившемся, но видно было, что врет. Временами он постанывал, видимо, из-за головы. Он немного поел и быстро вышел из дома.

Валлу улыбнулась:

— Думаю, он тебя боится.

— Хорошо! — сказала Маша. — Надеюсь, и дальше будет бояться.

Она присела, а Валлу, прихрамывая, принесла ей полбуханки хлеба, ломтик козьего сыра и апельсин. Машу интересовало, помнит ли муж то, что она говорила матери о Бенне и драгоценном камне.

Помнит.

Когда она пришла на базар, принеся с собой складной стул, в который сажала своих пациентов с больными зубами, ее сразу же окружили сотни мужчин и женщин. Все хотели узнать о драгоценном камне.

«Проклятый дурачина», — подумала Маша.

Похоже, своим рассказом Эвроен добывал бесплатную выпивку. Он шатался повсюду, в тавернах, на базаре, сельском рынке, в портовом районе и распространял новости. Очевидно, он ничего не рассказал о том, как Маша треснула его кувшином по голове. Такой рассказ вызвал бы только насмешки, а у него еще сохранилось достаточно мужской гордости, чтобы не раскрывать подобные тайны.

Сначала Маша намеревалась отрицать всю эту историю. Но ей показалось, что большинство людей подумает, что она лжет и решит, что драгоценный камень у нее. С этого момента ее жизнь превратится в кошмар или вовсе закончится. Было немало головорезов, готовых без колебаний затащить ее в укромное местечко и мучить, пока она не скажет, где изумруд.

Поэтому она представила все так, как было, не обмолвившись лишь о том, как пыталась размозжить голову Эвроену. Не было смысла слишком топтать его ногами. Если унизить его публично, он может прийти в ярость и зверски избить ее.

В этот день у нее был всего один пациент. С той же скоростью, с какой слышавшие ее рассказ улетучивались на поимку крыс, их место занимали другие. А потом, как и следовало ожидать, появились солдаты правителя. Ее удивило, почему они не пришли раньше. Наверняка один из доносчиков, услышав историю, поторопился во дворец и произошло это вскоре после того, как она пришла на базар.

Вначале ее допросил сержант, возглавлявший группу солдат, потом ее повели в гарнизон, где ее допросил капитан. Потом пришел полковник, и ей пришлось повторить рассказ. Затем, после того, как она просидела в комнате не меньше двух часов, ее повели к самому Принцу. Как ни странно, симпатичный юноша не задержал ее долго. Похоже было, что он проверил все ее слова и начал с доктора Надиша. Он расписал время с того момента, когда она покинула дом Шужа и до ее прихода домой. Значит, допрашивали и мать Маши.

Один солдат видел, как бежали два рагги, их присутствие подтвердилось.

— Что, ж, Маша, — сказал Принц. — Ты разворошила крысиное гнездо. — Он улыбнулся собственной шутке, а солдаты и придворные рассмеялись.

— Нет никаких доказательств существования драгоценного камня, — сказал он, — если не считать историю, которую рассказал Венца, а он умирал от яда и мучился от боли. Мой врач обследовал его тело и уверяет, что опухоли возникли от укусов пауков. Он, конечно, не безгрешен и ошибался и раньше.

— Но люди верят, что действительно существовал необычайно дорогой драгоценный камень, и что бы ни говорили, включая меня, их не разубедить.

— Тем не менее их безудержная активность обернется великим благом. Временно мы отделаемся от крыс.

Он замолчал, нахмурил брови и продолжил:

— Похоже, однако, что этот малый Бенна имел глупость украсть что-то у Пурпурного Мага. Полагаю, по этой причине его преследовали рагги. Хотя возможна и другая причина. В любом случае, если драгоценный камень существует, нашедшему грозит серьезная опасность. Маг не позволит ему владеть камнем. Во всяком случае, я так думаю. Вообще-то я мало что знаю о маге, но и того, что слышал, достаточно, чтобы отбить желание встречаться с ним.

Маша подумала было спросить его, почему он не послал на остров солдат, чтобы они доставили мага, но промолчала. Причина была очевидна. Никто, даже Принц, не хотел навлекать на себя гнев мага. И пока маг не предпринимал никаких шагов, чтобы спровоцировать правителя, его оставляли в покое, позволяя заниматься своим делом, каким бы оно ни было.

В конце допроса Принц приказал казначею вручить Маше золотой шебуш.

— Это с лихвой компенсирует потерянное тобой время, — сказал правитель.

Сердечно поблагодарив его, Маша поклонилась, попятилась назад и быстро пошла домой.

На следующей неделе состоялась большая охота на кошек. А еще она была отмечена, во всяком случае для Маши, нападением на ее квартиру. Пока она принимала роды в доме купца Алу-шик-Манухи, три человека в масках сбили с ног старого привратника Шмурта и взломали дверь в ее квартиру. Пока девочки и мать сидели, сжавшись в углу, трое грабителей обшарили всю квартиру, вылив на пол даже содержимое ночных горшков, чтобы убедиться, что в них ничего не спрятано.

Они не обнаружили того, что искали, и в гневе один из разбушевавшихся грабителей выбил Валлу два зуба. А Маша была благодарна, что они не избили и не изнасиловали ее дочерей. Не произошло это не столько из-за их милосердия, сколько из-за того, что привратник пришел в сознание раньше, чем они рассчитывали. Он принялся звать на помощь, и трое бандюг исчезли раньше, чем появились соседи или солдаты.

Эвроен продолжал являться домой пьяным поздно ночью. Но он мало говорил, используя квартиру лишь для еды и сна. Он редко видел Машу утром. Вообще говоря, казалось, он делает все возможное, чтобы совсем не видеться с ней. Ее это устраивало.

### 6

Много раз, ночью и днем Маша чувствовала, что кто-то преследует ее. Она всячески старалась обнаружить преследователей, но как только у нее появлялось такое ощущение днем или ночью, ей не удавалось сделать этого. Она решила, что всему виной нервное состояние.

Потом началась великая охота на собак. Маша считала, что это верх истерии и глупости. Но событие беспокоило ее. После того, как прикончат всех бедных собак, кого начнут преследовать дальше, убивать и потрошить? Кто на очереди? Она справедливо полагала, что очередь за ней.

Среди недели охоты на собак заболела маленькая Кхем. Маша ушла на работу, а когда вернулась домой после захода солнца, то обнаружила, что у Кхем сильный жар. По рассказам матери, у Кхем были конвульсии. Встревожившись, Маша сразу же отправилась к дому доктора Надиша в восточном квартале. Он принял ее, выслушал описание симптомов болезни Кхем, но отказался посмотреть ребенка.

— Слишком опасно входить в Лабиринт ночью, — сказал он. — Я не пошел бы туда и днем без телохранителей. К тому же сегодня у меня собралась компания. Нужно было принести ребенка сюда.

— Она очень больна и ее нельзя тревожить, — ответила Маша. — Умоляю вас, пойдемте.

Надиш оказался непреклонным, правда, дал Маше какие-то порошки, чтобы сбить температуру.

Она поблагодарила его вслух и прокляла про себя. На обратном пути всего в квартале от своего дома она внезапно услышала за собой звук шагов. Отскочив в сторону и закружившись. Маша вытащила кинжал. Луны не было, и ближайший свет исходил от масляных ламп, бросавших блики через зарешеченные окна на втором этаже над ее головой.

В тусклом свете она увидела темную фигуру. Она была в мантии с капюшоном, судя по росту, мужчина. Потом она услышала ругательство, произнесенное низким хриплым голосом, и поняла, что это действительно мужчина. Он намеревался схватить или ударить ее сзади, но неожиданный прыжок Маши спас ее. Во всяком случае, на этот раз. Теперь он гнался за ней, и она разглядела что-то длинное и темное в его поднятой руке. Дубинка!

Вместо того, чтобы от страха стоять на месте, как вкопанная, или попытаться удрать, она нагнулась и неожиданно бросилась на него. Прежде, чем он опомнился. Маша всадила ему в горло кинжал.

Падая, весом своего тела он сбил ее с ног и всей тяжестью навалился на нее. На мгновение у Маши перехватило дыхание. Она была беспомощна, и когда над ней замаячила еще фигура, она поняла, что пропала.

Второй мужчина, тоже в накидке с капюшоном, поднял дубинку, чтобы размозжить ей голову.

Извиваясь под тяжестью тела, Маше оставалось только ждать удара. Промелькнула мысль о маленькой Кхем и вдруг она увидела, что мужчина роняет дубинку. Он ползал на коленях, все еще хватаясь за что-то, перекрывшее ему дыхание. Спустя мгновение он уткнулся лицом в засохшую грязь, мертвый или потерявший сознание.

Мужчина, стоявший над вторым нападавшим, был небольшого роста, коренастый. На нем тоже была накидка с капюшоном. Он положил что-то в карман, возможно, веревку, которой задушил нападавшего, и осторожно подошел к Маше. Казалось, у него ничего нет в руках.

— Маша? — тихо спросил он.

К этому моменту у нее восстановилось дыхание. Она выбралась из-под убитого, вытащила кинжал из горла поверженного и принялась тяжело подниматься на ноги.

Мужчина проговорил с акцентом:

— Можешь убрать свой кинжал, дорогая. Я спас тебя не для того, чтобы убить.

— Благодарю тебя, незнакомец, — ответила она, — но не подходи ко мне.

Несмотря на предупреждение, он приблизился к нем на пару шагов. Она узнала его. Ни от кого в Санктуарии не пахло так прогорклым маслом.

— Сме, — сказала она тихо.

Он засмеялся.

— Знаю, что ты не видишь моего лица. Поэтому хоть это и противоречит моим религиозным убеждениям, мне придется принять ванну и прекратить мазать тело и волосы маслом. Я тих, как тень, но что толку от этого, если каждый чувствует меня за квартал?

Не спуская с него глаз. Маша остановилась, вытерла кинжал о накидку убитого.

— Это ты преследовал меня? — спросила она, выпрямившись.

Он присвистнул от удивления и поинтересовался:

— Ты видела меня?

— Нет, но знала, что кто-то следует за мной по пятам.

— Вот как! У тебя развито шестое чувство. Либо сознание вины. Пошли! Надо убираться отсюда, пока кто-нибудь не появился.

— Мне хотелось бы знать, кто эти двое.

— Это рагги, — ответил Сме. — Есть еще двое других в пятидесяти ярдах отсюда, наблюдатели, я полагаю. Они скоро появятся выяснить, почему эти двое не привели тебя.

Это напугало ее больше, чем само нападение.

— Ты хочешь сказать, что я нужна Пурпурному Магу? Зачем?

— Не знаю. Может, у него такой же ход мыслей, что и у многих других. Думает, что Бенна рассказал тебе больше, чем следует из твоего рассказа. Ну, пошли. Быстро!

— Куда?

— К тебе домой. Мы ведь сможем поговорить там?

Они быстро пошли к ее дому. Сме постоянно оглядывался, но места, где они убили двоих мужчин, уже не было видно. Когда они подошли к двери дома. Маша остановилась.

— Если я постучу привратнику в дверь, рагги могут услышать, — прошептала она. — Но мне надо попасть в дом. У меня очень больна дочь. Ей нужно лекарство, которое дал мне доктор Надиш.

— Так вот почему ты была в его доме, — сказал Сме. — Хорошо. Стучи в дверь. Я прикрою.

Неожиданно он ушел, передвигаясь удивительно быстро и бесшумно для такого полного мужчины. Но запах шлейфом тянулся за ним.

Она сделала как он сказал, с ворчаньем к двери подошел Шмурт и отодвинул засов. Войдя в дом, она тут же ощутила запах масла. Сме следом проскочил в дом и принялся закрывать дверь, не дав испуганному привратнику возможности протестовать.

— Не бойся, — сказала Маша.

При свете масляной лампы старый Шмурт вглядывался бегающими глазками в Сме. Будь, однако, у Шмурта даже хорошее зрение, он все равно не увидел бы лица Сме, его закрывала зеленая маска.

Шмурт посмотрел с отвращением.

— Знаю, что муж твой немного стоит, — проворчал он. — Но связываться с этим иностранцем, этой кадушкой тухлого масла… тьфу!

— Это не то, о чем ты думаешь, — возмущенно сказала она, а Сме вымолвил:

— Мне нужно принять ванну. А то все сразу узнают меня.

— Эвроен дома? — спросила Маша.

Шмурт фыркнул и ответил:

— В такой ранний час? Нет, тебе и твоему вонючему любовнику ничего не угрожает.

— Пропади ты пропадом, — сказала Маша. — Он здесь по делу!

— Знаем мы это дело.

— Попридержи язык, старый охальник! — парировала Маша. — Или я тебе его отрежу.

Шмурт с грохотом захлопнул дверь в свою комнату.

— Проститутка! Сука! Прелюбодейка! — кричал он.

Маша пожала плечами, зажгла лампу и поднялась по лестнице вместе со следовавшим за ней Сме. Валлу очень удивилась, когда в комнату вместе с дочерью вошел полный мужчина.

— Кто это?

— Что, кто-то не может распознать меня? — спросил Сме. — У нее что, нос не чувствует?

Он снял маску.

— Она редко выходит из дома, — сказала Маша и поспешила к Кхем, спавшей на груде тряпья. Сме снял накидку и явил окружающим тонкие руки и ноги, а также туловище, подобное головке сыра. Его рубашка и жилет, пошитый из какого-то вельвета и усеянный блестками, плотно прилегали к телу. Широкий кожаный ремень обтягивал живот. На ремне висели пара ножен с кинжалами, петля, из которая высовывался конец бамбуковой трубки и кожаный мешок, размером с голову Маши. Через плечо была намотана тонкая веревка.

— Инструменты профессии, — сказал он в ответ на взгляд Маши.

Машу интересовало, что у него за профессия, но не было времени на расспросы. Она пощупала лоб и пульс Кхем, а потом пошла к кувшину с водой на подставке в углу.

Смешав порошок с водой, как инструктировал Надиш, и налив немного жидкости в большую ложку, она обернулась. Сме стоял на коленях подле ребенка, опустив руку в мешок на ремне.

— У меня есть способности к лечению, — сказал он, когда Маша подошла к нему. — Держи. Выбрось лекарство этого шарлатана и используй вот это.

Он поднялся и протянул маленький кожаный пакетик. Она уставилась на него.

— Да, я понимаю, ты не хочешь рисковать. Но прошу, поверь мне. Этот зеленый порошок в тысячу раз лучше, чем тот бесполезный порошок, что дал тебе Надиш. Если он не вылечит твою дочь, я перережу себе горло, обещаю.

— Это очень поможет ребенку, — заметила Валлу.

— Это волшебное лекарство? — спросила Маша.

— Нет. Волшебство может устранить симптомы, а болезнь останется, и когда прекратится действие волшебства, болезнь вернется. Вот, возьми! Не хотелось бы, чтобы вы обе распространялись об этом, но когда-то меня обучали искусству врачевания. И в местах, откуда я родом, даже плохонький врач в десятки раз превосходит любого врача Санктуария.

Маша всматривалась в его темное лоснящееся лицо. Он выглядел лет на сорок. Высокий широкий лоб, длинный прямой нос, правильной формы рот сделали бы его привлекательным, если бы не толстые щеки и мешковатые скулы. Несмотря на одутловатость, он казался смышленым. Взор черных глаз под широкими пушистыми бровями был живым и проницательным.

— Не могу позволить экспериментировать на Кхем, — сказала она.

Он улыбнулся, возможно в знак признания того, что уловил колебание в ее голосе.

— Ты не можешь позволить себе отказаться от лекарства, — сказал он. — Если ты не дашь его ребенку, он умрет. И чем дольше ты колеблешься, тем ближе дочь к смерти. Дорога каждая секунда.

Маша взяла пакетик и вернулась к кувшину с водой. Она положила ложку, не расплескав ни капли, и принялась за дело, выполняя наставления Сме. Он оставался с Кхем, положив одну руку на лоб, а вторую на грудь. У Кхем было частое прерывистое дыхание.

Валлу принялась возмущаться. Маша выпалила, чтоб та замолчала, немного грубее, чем хотела. Валлу прикусила губу и смотрела на Сме.

Тот приподнял Кхем, и Маша дала ей проглотить зеленоватую водичку. Спустя примерно десять минут жар начал спадать. А через час, заморенный по водяным часам, девочке дали еще ложку. К рассвету хворь, кажется, оставила ее, и она спокойно спала.

### 7

В это время Маша и Сме разговаривали приглушенными голосами. Незадолго до восхода солнца Валлу отправилась в постель, чтобы немного поспать. Эвроен не появлялся. Не исключено, что он спал в какой-нибудь корзине на пристани или в подворотне, давая выход хмелю. Маша была рада. Она готова была разбить еще один кувшин об его голову, если бы он принялся скандалить и тревожить Кхем.

Хотя она и видела несколько раз толстяка, но почти ничего не знала о нем. Да и никто не знал. Было точно известно, что впервые он появился в Санктуарии шесть недель назад. Приплыл на торговом корабле банмальтов, но это вовсе не говорило о его происхождении, поскольку корабль посещал многие страны и острова.

Сме быстро снял комнату на втором этаже дома, где размещалась таверна «Хабебер», или «Нырок». Такое название владелец дал ей в шутку, утверждая, что его посетители, чтобы насладиться, так же глубоко ныряют в спиртное, как хабебер в океан за рыбой. Он не работал, не занимался, насколько было известно, воровством или магией. Казалось, у него достаточно денег для удовлетворения своих потребностей, какими бы они ни были, хотя жил он довольно экономно. Поскольку он мазал тело и волосы протухшим маслом, его называли «вонючей масляной головкой» или «старой тухлятиной», правда, за глаза. Он проводил время в тавернах, и часто его можно было встретить на сельском рынке и на базаре. Насколько было известно, он не проявлял сексуального интереса к мужчинам, женщинам или детям. Он, как сказал один шутник, не проявлял его «даже к козам».

Вероисповедание его известно не было, хотя ходили слухи, что он хранит идола в маленькой деревянной шкатулке в своей комнате.

Итак, сидя на полу подле Кхем и давая ей каждые полчаса водичку. Маша задавала вопросы Сме. А он, в свою очередь, спрашивал ее.

— Ты преследовал меня по пятам, — сказала Маша. — Почему?

— Я обращался и к другим женщинам.

— Ты не ответил, почему.

— Один ответ на все. У меня есть здесь дела. Мне нужна помощь женщины. Она должна быть энергичной, сильной, очень храброй и умной. И к тому же отчаянной.

Он обвел взором комнату, как будто кто-то из ее обитателей мог быть отчаянным.

— Я знаю твое прошлое, — сказал он. — Ты происходишь из довольно зажиточной семьи. В детстве ты жила в восточном квартале. Родилась и выросла не в Лабиринте и хочешь выбраться из него. Ты упорно работаешь, но тебе не добиться своей цели, если не подвернется какой-нибудь необычный случай, и ты не ухватишься за него, не задумываясь о последствиях.

— Это связано с Бенной и драгоценным камнем, верно? — спросила она.

Он всматривался в ее лицо в мерцающем свете лампы.

— Да.

Сделал паузу.

— И с Пурпурным Магом.

Маша глубоко вздохнула. Ее сердце колотилось так часто, что измученный организм едва справлялся с этим. По всему телу разлилась прохлада, довольно приятное ощущение.

— Я наблюдал за тобой из укрытия, рядом с твоим домом, — сказал он. — Достаточно долго. Две ночи тому назад я увидел, что и рагги занялись тем же. К счастью, в это время ты не ходила принимать роды. А вот нынешней ночью…

— А зачем я нужна рагги?

Он неторопливо улыбнулся.

— Ты достаточно сообразительна, чтобы понять причину. Маг думает, что ты знаешь о драгоценном камне больше, чем поведала. Не исключено, он считает, что Бенна рассказал тебе больше.

Он снова сделал паузу, а потом спросил:

— Рассказал?

— А почему я должна говорить тебе, если и рассказал?

— Ты обязана мне жизнью. Если этого мало, чтобы довериться мне, подумай о том, что скажу тебе я. У меня есть план, по которому ты сможешь не только освободиться от Лабиринта, но стать богаче любого купца, может быть даже богаче самого Принца. Ты сможешь даже покинуть Санктуарий и переехать в столицу, или в любое другое место.

Она задумалась.

«Если это сумел сделать Бенна, справимся и мы. Но ведь Бенна не сумел улизнуть».

— А почему тебе нужна женщина? Почему не мужчина? — спросила она.

Сме долго молчал. Было очевидно, что он размышляет, насколько можно доверять ей. Вдруг он улыбнулся, словно какой-то невидимый груз свалился с его плеч. Он даже выглядел похудевшим.

— Я уже многое рассказал, — ответил он. — Придется идти до конца. Обратного пути нет. Причина в том, что волшебство мага имеет слабое место. Он примется строить чары против мужчин. А защиты против женщин не подготовит. Ему и в голову не придет, что женщина попытается украсть его сокровище. Или… убить его.

— Откуда ты знаешь?

— Не думаю, что стоит говорить тебе об этом сейчас. Ты должна поверить мне. Я знаю о Пурпурном Маге больше любого обитателя Санктуария.

— Возможно, но и этих знаний может оказаться недостаточно, — парировала она.

— Я действительно знаю многое о нем. Более чем достаточно, чтобы представлять для него большую угрозу.

— А он много знает о тебе?

Сме снова улыбнулся.

— Он даже не знает, что я здесь. Если бы знал, я уже был бы трупом.

Они проговорили до рассвета. Маша все решила для себя. В случае неудачи ее ждала ужасная участь. А жизнь ее дочерей и матери стала бы невыносимой. Но и продолжай она прежнюю жизнь, они все равно были обречены. Она могла умереть от лихорадки или пасть от руки убийцы, и у них не стало бы ни кормильца, ни защитника.

Как бы то ни было, Сме подчеркнул, что маг охотится за ней, хотя в этом не было-необходимости. Единственным способом защиты было нападение. У нее не было другого выбора, кроме как ждать заклания подобно онемевшей от страха овечке. Правда, в данной ситуации, прежде чем забить, овечку будут еще и мучить.

Сме знал, что говорит, когда намекал, что она отчаянная.

### 8

Когда подоспел «волчий хвост», ложный рассвет, она с трудом встала, прошла в свою комнату и посмотрела в окно. Так и есть, трупы рагги исчезли.

Вскоре проснулась Кхем, посматривая веселыми глазенками, и попросила покушать. Маша покрыла ее поцелуями, и плача от радости, приготовила завтрак. Сме ушел, обещав вернуться до полудня. Он дал ей пять шебушей и несколько мелких монет. Маша разбудила мать, отдала ей деньги и сказала, что несколько дней ее не будет. Валлу хотела задать вопрос, но Маша твердо сказала, что лучше ей не знать больше того, что она знает сейчас.

— Если Эвроен поинтересуется, где я, скажи, что меня позвали помочь при родах у богатого крестьянина. Если он спросит его имя, скажи, что его зовут Шкидур-ша-Мизл. Он живет далеко отсюда и приезжает в город всего два раза в год, не считая особые деловые поездки. Не обращай внимания на эту ложь. Как только я вернусь — а это будет скоро — мы сразу же уедем отсюда. Упакуй в тот мешок все, что потребуется для дальней дороги. Одежду, столовые приборы и лекарства. Если Кхем станет хуже, дай ей порошок Сме.

Валлу запричитала, и Маше пришлось ее успокаивать.

— Спрячь деньги. Нет! Оставь один шебуш так, чтобы Эвроен обнаружил его, когда начнет искать. Остальные спрячь так, чтобы не нашел. Найдя шебуш, он пойдет пьянствовать, а тебя не будут беспокоить ни он, ни его расспросы.

Когда пылающий медный шар полуденного солнца достиг зенита, пришел Сме. У него были воспаленные глаза, но он не казался усталым. Он притащил ковровый мешок, из которого извлек две темные накидки, две мантии и маски, которые священники Шальпы носили на людях.

— Как ты отделалась от матери и детей? — спросил он.

— Сосед взял девочек до прихода матери с покупками, — ответила она. — Эвроен так и не появлялся.

— Он долго не появится, — сказал Сме. — Я бросил ему монетку, когда встретил пошатывающегося на пути. Он, конечно, схватил ее и помчался в таверну.

— «Меч-рыба» отплывает через три дня. Я договорился, что нас возьмут на борт и укроют, если отплытие задержится. Все утро я был страшно занят.

— Включая прием ванны, — заметила она.

— Даты и сама не особенно благоухаешь, — сказал он. — Сумеешь выкупаться, когда доберемся до реки. Надень это.

Она пошла в свою комнату, разделась и набросила мантию священника. Когда она вышла, Сме был полностью одет. Из-под мантии торчал мешок, прикрепленный к ремню.

— Дай мне свою старую одежду, — сказал он. — Мы спрячем ее за городом, хотя не думаю, что она нам понадобится.

Маша отдала одежду, и он спрятал ее в поясную сумку.

— Пошли, — сказал он.

Она не последовала за ним к двери, Сме обернулся и спросил:

— В чем дело? Струсила?

— Нет, — ответила она. — Только… мать очень близорука. Боюсь, ее будут обманывать на базаре.

Он засмеялся и сказал что-то на незнакомом языке.

— Ради Игила! Когда вернемся, у нас будет достаточно денег, чтобы тысячу раз скупить весь сельский рынок.

— Если вернемся… — прошептала она. Ей хотелось пройти в комнату Лузы и на прощанье поцеловать детей. Это было глупо. Решимость могла покинуть ее, зайди она к ним сейчас.

Они вышли из дома, преследуемые взором Шмурта. Он был слабым местом в их алиби, но они надеялись, что алиби им не потребуется. Сейчас он был слишком ошеломлен при их появлении, чтобы что-то сказать. А идти к солдатам он побоится. Возможно, он подумал, что два священника тайно проникли в дом, и было бы неуважительным вмешиваться в их дела.

Спустя полчаса они сели на лошадей, которых по договору со Сме привязали к дереву за пределами границы города.

— Ты не боялся, что их украдут? — спросила она.

— В траве у реки прячутся два дюжих молодца, — сказал Сме.

Он помахал рукой, и она увидела, как появились двое. Махнув в ответ, они направились в сторону города.

Вдоль реки Белая Лошадь шла изъезженная дорога, то приближаясь к реке, то уходя далеко в сторону. Они ехали по ней часа три, пока Сме не сказал:

— В четверти мили отсюда стоит старый каменный дом. Передохнем немного. Не знаю, как ты, а я устал.

Отдых обрадовал Машу. Стреножив лошадей у высокой бурой степной травы, они улеглись в развалинах. Сме моментально уснул. Какое-то время ее одолевали мысли о семье, как вдруг она почувствовала, что ее тормошит Сме. Наступал рассвет.

Они поели немного сушеного мяса с хлебом и фруктов, а потом снова сели на лошадей. Напоив их в реке, напившись сами, они проехали легким галопом еще часа три. А потом Сме натянул поводья и показал на деревья в четверти мили. За ними, на другой стороне реки возвышались величественные скалы. Но из-за деревьев по эту сторону реки Белая Лошадь их не было видно.

— Вон там спрятана лодка, — сказал он. — Если ее не стащили. Вроде непохоже. Немногие отваживаются приближаться к острову Шугти.

— А охотники, доставляющие меха с севера?

— Они держатся восточного берега и приплывают только в дневное время. Быстро.

Они проехали скалистую местность, минуя какие-то низкорослые фиолетовые кустарники и деревья с причудливо перекрученными ветками. Мимо проскочил кролик с длинными ушами, заставив лошадь Маши приостановиться. Она справилась с ней, хотя не ездила на лошади с одиннадцати лет. Сме был рад, что эта лошадь досталась не ему. Весь опыт его верховой езды ограничивался несколькими уроками, взятыми у фермера после приезда в Санктуарий. Он был бы счастлив никогда больше не садиться на коня.

Деревья росли футах в пятнадцати-двадцати от берега. Они спешились, сняли седла и снова стреножили лошадей. Потом пошли через высокие, похожие на тростник, растения, отмахиваясь от мух и других надоедливых насекомых, пока не вышли к воде. Здесь рос высокий тростник и на холмике болотистой почвы стояла лодка Сме. Это был выдолбленный из бревна челнок, способный выдержать не более двух человек.

— Я украл его, — сказал Сме, не вдаваясь в подробности.

Она смотрела через тростник вниз по реке. Примерно в четверти мили от них река расширялась и превращалась в озеро шириной с полмили. В центре его находился остров Шугти — багровая скалистая масса. На таком расстоянии она не сумела разглядеть деталей.

Мороз пробежал по телу, когда Маша увидела остров.

— Хорошо бы провести день и ночь в разведке, — сказал он. — Но у нас нет времени. Я расскажу тебе все, что знаю об острове. Желательно, конечно, знать больше.

Она сбросила одежду и пошла купаться, в то время, как Сме снял путы с лошадей и повел их поить вверх по реке. Когда она вышла на берег, он как раз возвращался.

— До наступления сумерек нужно отвести лошадей в укрытие напротив острова и оседлать, — сказал он.

Оставив лошадей, они направились к огромному валуну за деревьями в стороне от дороги. У его основания было отверстие, достаточно большое, чтобы они могли улечься в нем. Здесь они и уснули, просыпаясь время от времени, чтобы тихо переброситься фразой, поесть или пойти за валун помочиться. Насекомых здесь было не так много, как под деревьями, но докучали они прилично.

Насколько им было слышно, никто не проезжал по дороге.

Когда они вели лошадей, Сме сказал:

— Ты поступила благоразумно, не задавая вопросов. Вижу, однако, что тебя одолевает любопытство. Ты даже не имеешь представления, кто в действительности Пурпурный Маг. Если, конечно, тебе не известно больше, чем другим жителям Санктуария.

— Все мои познания, — сказала она, — сводятся к тому, что, по слухам, маг приехал сюда примерно десять лет назад. Приехал с несколькими нанятыми слугами и привез много сундуков, маленьких и больших. Никто не знал, из какой он страны, и в городе он долго не задержался. Однажды он исчез вместе со слугами и своим скарбом. Потом выяснилось, что он укрылся в пещерах острова Шугти. Туда никто никогда не ходил, потому что, как рассказывали, остров посещали духи Шугти — маленькие волосатые люди, населявшие эту страну задолго до того, как здесь был построен первый город древних людей.

— Откуда ты знаешь, что это маг? — спросил Сме.

— Не знаю, все утверждают, что он маг. А что, разве не так?

— Так, — подтвердил Сме, бросив мрачный взгляд.

— Во всяком случае он посылал своих слуг покупать время от времени скот, коз, свиней, кур, лошадей, овощи, корм для животных и фрукты. Это были мужчины и женщины из какой-то дальней страны. Но не с его родины. Потом их приезды прекратились. Вместо них пожаловали рагги. С этого дня никто не видел прежних слуг.

— Возможно, он отделался от них, — заметил Сме. — Наверное, по какой-то причине он перестал доверять им. А, может, и без причины.

— Трапперы и охотники, проходившие мимо острова, утверждали, что видели какие-то странные вещи. Волосатых карликов со звериной мордой. Огромных пауков.

Машу передернуло.

— Венка умер от укусов пауков, — сказал Сме.

Маленький толстячок запустил руку в поясной мешок и достал металлическую банку.

— Прежде, чем отплыть сегодня ночью на лодке, мы намажемся этой мазью, — сказал он. — Она отпугнет пауков, но, к сожалению, не всех.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Какое-то время они шли молча. Потом он вздохнул и сказал:

— Нас покусают. Это определенно. Только… надеюсь, не все пауки окажутся настоящими пауками. Они будут творением мага. Привидениями, но такими, которые могут убить тебя так же быстро и болезненно, как настоящие пауки.

Он сделал паузу и продолжал:

— Думаю, Бенна умер от их укусов.

Маша чувствовала, как ее темная кожа бледнеет. Она положила руку на его плечо:

— Но… Но!..

— Да, понимаю. Если пауки не настоящие, то как они могут убить? Все из-за того, что Бенна считал их настоящими. Остальное сделало его сознание.

Ей не нравилось, что она не может справиться с дрожью в голосе, но поделать ничего не могла.

— А как же различить, какой паук настоящий, а какой волшебный?

— При дневном свете ненастоящие пауки выглядят немного прозрачными. Я хочу сказать, что когда они не шевелятся, они смутно просматриваются насквозь. Но не шевелятся они редко. А нас будет окружать тьма ночи. Значит… Понимаешь, Маша, нужно быть очень смелым, чтобы отправиться туда. Нужно преодолеть страх. Человек, поддавшийся страху, умрет, даже если будет сознавать, что паук ненастоящий. Он сам ужалит себя ядовитым жалом и умрет. На родине я видел, как это происходит.

— Но ты же говоришь, что нас могут укусить и настоящие пауки. Откуда я узнаю в темноте, какой он?

— Это проблема.

И тут же добавил:

— Мазь отпугнет большую часть настоящих пауков, если нам повезет. Видишь ли, у нас есть преимущество, которого не было у Бенны. Я знаю, что ожидает нас, потому что родом из земли мага. Его настоящее имя Кемрен. Он привез с собой настоящих пауков и каких-то еще очень опасных существ. Они и были в тех сундуках. Я готов к встрече с ними, подготовлю и тебя. А Бенна не был готов. Та же участь постигнет и любого другого воришку Санктуария.

Маша спросила, почему Кемрен приехал сюда. Сме призадумался, прежде чем ответить.

— Лучше рассказать тебе все. Кемрен был священнослужителем богини Веды Криштон острова Шерранпип. Это к юго-востоку отсюда, хотя ты, возможно, о нем не слышала. Мы люди воды, озер, рек и моря. Веда Криштон главная богиня воды, и у нее есть громадный богатый храм возле моря.

Кемрен был одним из высших священников и многие годы служил ей честь честью. В награду он был допущен в узкий круг магов и учился черной и белой магии. Хотя, по правде говоря, мало разницы между этими направлениями. Основное отличие в том, использует ли маг-волшебник свои силы ради добра или зла.

И не всегда легко отличить, где добро, а где зло. Если маг допускает ошибку и его силы используются во зло, даже если он искренне верил, что действует во благо, происходит сбой. И чары начинают творить зло пропорционально затраченной энергии волшебства.

Он остановился.

— Мы перед островом.

С дороги его не было видно. Равнина возвышалась, превращаясь в горный кряж рядом с рекой. Высокий ветвистый темный кустарник хаккарана рос на вершине. Они поднялись с лошадьми вверх по дороге и стреножили их у водоема с дождевой водой.

Лошади принялись щипать высокую коричневую траву, росшую меж кустов.

Остров находился в центре озера и состоял, казалось, в основном из багровой скальной породы. Почти до середины острова, где своеобразные ярусы образовывали хребет, поверхность от берега постепенно шла на возвышение. На самой вершине был монолит, просверленный в верхней точке, будто через него проделали туннель.

— Верблюжий глаз, о котором говорил Бенна, — заметил Сме. — Там есть образование, известное как голова обезьяны, а в другой стороне — гора, которую местные называют хвостом дракона.

На берегу острова росло несколько деревьев, а прибрежные воды были скрыты зарослями тростника.

На острове не было видно никаких признаков жизни. Казалось, что даже птицы избегают его.

— Я проплывал мимо острова несколько раз ночью, — сказал он, — и слышал мычание скота и крик осла. И еще слышал странный крик, не знаю, птицы или животного, а также хрюкающие звуки, но не похожие на свиные.

— Этот верблюжий глаз представляется мне хорошим местом для часового,

— заметила она. — Из рассказов Бенны у меня сложилось впечатление, что именно здесь он вошел в пещеры. По-видимому, подъем был очень опасен, особенно в темноте.

— Бенна был хороший человек, — сказал Сме. — Но он был не достаточно хорошо подготовлен. Теперь там бдительное око. Наблюдают, возможно, через отверстия в скалах. Судя по тому, что я слышал, маг приказал слугам закупить некоторые инструменты для выемки грунта. Наверное он использовал их для расширения пещер и прокладки туннелей между ними.

Маша последний раз взглянула на зловещую, багровую в лучах солнца массу, и отвернулась.

### 9

Наступила ночь. Ветер стих. Небо затянули перистые облака. Временами сквозь них пробивалась луна, выглядывая из-за облаков полным диском. Пронзительно кричали ночные птицы, тучи комаров кружили над ними, и если бы не мазь Сме, насекомые вмиг прогнали бы их из-под деревьев. Хором громко квакали лягушки, что-то плюхалось в воде.

Они вытолкнули лодку к краю тростника и забрались в нее. Теперь на них были накидки, которые они намеревались снять после прибытия на остров. Маша была вооружена кинжалом и короткой тонкой шпагой, используемой только для колющих ударов.

Гребли они предельно тихо. Течение помогало поддерживать скорость. Вскоре справа показались очертания острова. Причалив к середине восточного берега, они тихонько подтянули лодку к ближайшему дереву.

Они оставили мантии в лодке, и Маша накинула через голову и плечо моток веревки.

На острове было тихо. Ни единого звука. Вдруг послышался странный мычащий крик, сопровождаемый подобием вопля или визга. Она окаменела.

— Что бы это ни было, — сказал Сме, — это не паук.

Он хихикнул, будто шутил.

Они решили — а что еще им оставалось делать? — что верблюжий глаз очень сильно охраняется после того, как через него проник Бенна. Но должны же существовать и более доступные пути. Их тоже должны охранять, особенно после того, как молодой воришка пробрался в логово мага.

— Очень бы хотелось найти потайной ход, — сказал Сме. — У Кемрена он должен быть, и даже скорее всего не один. Он знает, что может наступить время, когда ход ему понадобится. Хитрый мерзавец.

Еще до того, как они сели в лодку, Сме рассказал, что Кемрен убежал с острова Шерранпип, прихватив сокровища храма. Взял он с собой и паучьи яйца, а также некоторых стражей храма из числа зверей.

— Если он занимал высокий пост священнослужителя, — спросила Маша, — зачем ему было делать это? Неужели не хватало власти и богатства?

— Ты не знаешь нашей религии, — ответил толстый мужчина. — Священников окружают такие богатства, при виде которых у тебя глаза на лоб полезли бы. Но своим обетом священники обречены на крайнюю нищету, воздержанность, суровую бедную жизнь. Их награда — удовлетворение от прислуживания Веде Криштон и ее народу. Кемрену этого было мало. На него, должно быть, нашла порча, когда он занимался волшебством, которое не сработало. Он первый священник, который когда-либо совершил подобное богохульство.

А меня, священника низшего ранга, избрали, чтобы выследить его и заставить расплатиться за содеянное преступление. Я искал его тринадцать лет. Чтобы привести в исполнение месть Веды Криштон, мне самому пришлось нарушать некоторые свои обеты и совершать проступки, за которые придется расплачиваться после возвращения на родину.

— А она не простит тебе эти проступки, ведь ты допускал их ради нее?

— спросила Маша.

— Нет, она не принимает извинений. Она поблагодарит меня за успешное завершение миссии, но расплачиваться все равно придется. Взгляни на меня. Когда я покинул Шерранпип, я был такой же тощий, как ты. Я вел примерную жизнь. Я мало ел, спал на холоде и под дождем, попрошайничал, выпрашивая на пропитание, много молился. Но за годы, отмеченные моими преступлениями, я питался очень хорошо, поэтому Кемрен, прослышав о толстяке, едва ли узнал бы в нем меня. Я шатался пьяный, играл в азартные игры — ужасный грех — дрался на кулаках и ножах, убивал людей. Я…

Он выглядел так, словно вот-вот расплачется.

— Но ты не прекращал мазаться маслом? — спросила Маша.

— Нужно было, нужно! — воскликнул он. — Кроме связей с женщинами, это одно, чего я никак не мог заставить себя сделать, хотя с этого следовало начать. И мне придется расплачиваться за это, когда я вернусь домой, хотя для священника это тяжелей всего. Даже Кемрен, как я слышал, продолжает мазаться маслом, хотя больше не почитает Веду Криштон.

Единственная причина того, что я перестал делать это, состоит в том, что я убежден, он научил своих настоящих пауков и стражей-зверей нападать на всех людей, смазанных маслом. Таким образом он может быть уверен или считает так, что к нему не приблизится ни один преследователь. Именно поэтому я и выкупался сегодня утром, хотя чуть не умер от сознания вины и греха!

Маша расхохоталась бы, если бы ей не было так жаль его. Так вот почему у него были красные глаза, когда он показался в ее квартире, приняв ванну! Виной тому не усталость, а слезы.

Они вынули оружие — Маша короткую шпагу, а Сме длинный кинжал, и направились к основанию горной гряды, проходившей по центру острова наподобие зубчатой спины дракона. Они прошли несколько шагов, и Сме остановил ее, взяв за руку.

— Впереди паутина. Вон меж теми кустами. Будь осторожна. Но присматривайся и к другим опасностям. Ясно, что некоторые из них призваны отвлечь внимание от других. И имей в виду, что колючки этого кустарника, возможно, ядовитые.

В тусклом лунном свете она увидела паутину. Она была огромна, не меньше ее вытянутых в стороны рук. «Если такова паутина, каков же сам паук?» — подумала она.

Но в паутине паука не было видно. Маша повернула налево и медленно пошла, поглядывая на нес.

Вдруг что-то большое выскочило из-под куста рядом с ней. Подавив крик, она бросилась к этому существу, вместо того, чтобы бежать от него. Когда оно прыгнуло, ее шпага проткнула его и брызнула какая-то жидкость. Что-то мягкое коснулось тыльной стороны ее руки — кончик дергающейся ноги.

Сме зашел сзади, пока она стояла, удерживая на шпаге паукообразное существо на почтительном расстоянии от себя. Рука устала от тяжести, и шпага медленно клонилась к земле. Своим кинжалом толстяк разрубил спину чудовища. От него повеяло зловонием. Она наступил на ногу и прошептал:

— Вытаскивай шпагу! Я держу его!

Она вытащила шпагу и отпрянула назад, тяжело дыша.

Сме подпрыгнул и опустился обеими ногами на чудовище. Его лапы подрагивали еще какое-то время, но оно умирало, а, может, уже было мертвым.

— Это был настоящий паук, — сказал он, — хотя, полагаю, ты и сама знаешь это. Думаю, ненастоящие пауки должны быть много меньше.

— Почему? — спросила она. Ей хотелось, чтобы сердце прекратило колотиться, пытаясь выпрыгнуть через горло.

— Потому что их изготовление требует энергии, а создание маленьких паучков дает больший эффект и поглощает меньше энергии, чем создание крупных. Есть и другие причины, которые я не буду сейчас объяснять.

— Берегись! — закричала она громче, чем требовалось. Но все случилось так неожиданно, что она была совершенно не готова.

Сме закружился и ударил сплеча, хотя и не видел чудовища. Оно переплелось с паутиной. В тусклом свете были видны вытянутые конечности и очертания круглых ушей. С рычанием чудовище спустилось вниз и упало прямо на лезвие кинжала Сме. Это был не паук с человеческую голову, а существо величиной с большую собаку, мохнатое, издающее какой-то запах — может обезьяны? — и значительно более проворное, чем паук. Тяжестью своего веса оно повалило Сме на землю.

С рычанием существо попыталось впиться зубами в горло мужчины. Маша пришла в себя и с яростью нанесла такси удар, породить который может только страх. Лезвие пронзило тело. Она отскочила назад, вытаскивая шпагу, а затем сделала новый выпад. На сей раз острие попало в шею.

Тяжело дыша, Сме сбросил с себя чудовище и поднялся на ноги.

— Боже милостивый! Я весь в крови, — произнес он. — Попал в историю! Теперь другие смогут унюхать меня!

— В чем дело? — спросила Маша дрожащим голосом.

— Сторожевая обезьяна храма. Вообще-то это очень крупная бесхвостая мартышка. Должно быть, Кемрен привез с собой несколько детенышей.

Маша приблизилась к мертвому чудовищу, лежавшему на спине. В раскрытом рту были видны зубы, как у леопарда.

— Они питаются мясом, — сказал Сме. — Но в отличие от других мартышек они не живут стадом. В переводе с нашего языка их название означает мартышки-отшельники.

Машу интересовало, не был ли Сме раньше учителем. Даже в этих условиях он оставался педантичным.

Он огляделся:

— Отшельники, не отшельники, а их, видимо, порядочно на острове.

Стащив в реку останки двух существ, они осторожно продолжили путь. Сме смотрел в основном вперед, а Маша оглядывалась назад. Наблюдали по сторонам оба. Подойдя к основанию скалы, Сме сказал:

— Загоны для скота с северной стороны. Именно там я слышал его рев, когда проплывал на лодке. По-моему, надо обойти их стороной. Если животные почуют нас и поднимут шум, всполошатся рагги и примутся искать нас.

Внезапно Сме остановился и сказал:

— Постой!

Маша быстро обернулась назад. Что он увидел или услышал?

Толстяк опустился на колени и надавил на кочку перед собой. Поднявшись он сказал:

— Под этой кочкой, которая выглядит как твердая почва, впадина. Я почувствовал, как она проваливается, когда наступил на нее. Не стоит спешить.

Они обошли это место стороной. Сме пробовал почву под ногами, прежде чем сделать шаг вперед. Маше казалось, что при таком темпе им потребуется целая ночь, чтобы добраться до горы. Но вскоре он вывел ее на каменистую местность, и она вздохнула с облегчением. Но Сме промолвил:

— Они могут проделать проход и в каменистом грунте, накрыв его вращающейся крышкой.

— Зачем мы идем в этом направлении? Ты же сказал, что входы с северной стороны? — спросила она.

— Я говорил только о том, что видел, как люди входили с северной стороны. Но я видел кое-что очень интересное и в этом месте. Хочу проверить. Возможно, для нас это и не имеет большого значения, но тем не менее…

Продолжая медленно продвигаться вперед, но быстрее, чем раньше, они подошли к маленькому прудику примерно десяти футов в диаметре. На темной поверхности воды появлялись и лопались пузырьки. Сме припал к земле и уставился на выглядевшую зловеще поверхность водоема.

Она попыталась тихонько спросить что-то, но он остановил ее.

Вот что-то гулко пронеслось по скале от берега. Маша подскочила, не вымолвив ни слова. В темноте существо походило на паука огромных размеров, больше того, которого они убили. Существо не обратило на них никакого внимания, а, возможно, просто не заметило их. Скакнув в пруд, оно исчезло. Сме сказал:

— Укроемся за валуном.

— Что происходит? — спросила она, когда они зашли за валун.

— Ведя разведку, я видел, что нечто входит в это отверстием выходит из него. Было слишком далеко, чтобы разглядеть, что это было, но я подозревал гигантских пауков или, возможно, крабов.

— И что?

Он схватил ее за руку:

— Постой!

Время тянулось ужасно медленно. Над ними кружили тучи комаров, слышался крик птиц над рекой, а однажды раздалось странное полумычание-полувопль. Маша вздрогнула, когда вдруг что-то плеснулось в реке. Рыба. Она подумала, что рыба.

А Сме только и вымолвил тихо:

— Тссс!

Он показал на пруд. Напрягая зрение, она увидела в центре его что-то похожее на волнение. Всплеск направился к берегу и перевалил через него. Послышался треск, когда он устремился к реке. Передвигалось нечто живое. Вскоре появилось еще одно существо, потом еще, чередой не менее двадцати штук прогромыхали они лапами по скалам.

Сме удовлетворил ее любопытство:

— Они похожи на бенгильских крабов Шерранпипа, живут в этой норе, а рыбу ловят в реке.

— И что это означает для нас?

— Полагаю, в пруду вход в пещеру или пещеры. Крабы не могут дышать в воде.

— Они опасны?

— Только в воде. На суше они убегают или защищаются при опасности. Они не ядовитые, но у них очень мощные клешни.

Помолчав немного, он продолжил:

— Наверняка маг использует их для защиты входа в пещеру. Вход, который одновременно является и выходом. И для него и для крабов. Этот пруд наверняка один из тайных путей бегства.

«Не может быть!» — подумала Маша и закатила глаза. Неужели этот толстяк действительно хочет попытаться пробраться внутрь через пруд?

— А как же магу удастся выбраться этим путем, если на него нападут крабы?

— Бросит им отравленное мясо. У него много трюков в запасе. Важно то, что маг не подумал бы привезти сюда с Шерранпипа яйца крабов, если бы в этом не было надобности. И не запустил бы их в пруд, не рассчитывай он использовать их для охраны. Их мясо ядовито для всех живых существ, за исключением рыбы гунду.

Сме удовлетворенно рассмеялся:

— Но маг перехитрил самого себя. Если бы я не заметил бенгильского краба, я бы никогда не подумал, что в пруду потайной ход.

Пока он шептал это Маше, появилась еще группа крабов и проковыляла к реке. Он сосчитал. Всего тридцать штук.

— Настало время входить, — сказал он. — Они все отправились на кормежку. Первый краб, которого ты видела, был разведчиком. Он обнаружил хорошее место для ловли рыбы, решил, что в округе нет врагов и вернулся с доброй вестью, и некотором отношении они больше муравьи, чем крабы. К счастью, их гнезда не так кишат жильцами, как муравейники.

— Однако, — добавил он, — нужно немножко подождать, чтобы убедиться, что все ушли Я имею в виду большинство. Несколько всегда остаются, чтобы стеречь яйца.

— Сме, мы утонем.

— Если одним удается выбраться через пру наружу, значит другие смогут пробраться внутрь.

— Ты ведь наверняка не знаешь, что пруд — путь отхода! Что, если маг поместил в пруду крабов по другой причине?

— Если… если! Я предупреждал, что это очень опасно. Но награда стоит риска.

Она насторожилась. Снова послышался тот странный крик. И он определенно приблизился.

— За нами, возможно, охотятся, — сказал Сме. — Вероятно, почуяли кровь мартышки.

— Кто? — спросила Маша, пытаясь сдержать дрожь.

— Не знаю. Ветер дует в нашу сторону, но, судя по всему, скоро он появится здесь. Ничего, это только добавит решимости. Пошли!

Значит и он побаивался. Почему-то это немного успокоило ее.

Они опустили ноги в холодную воду. Дна не было. Сме обежал вокруг пруда и подошел с противоположной стороны. Нагнувшись, он поводил по краю берега рукой.

— Скала спускается вниз примерно на фут, а потом изгибается внутрь, — сказал он. — Держу пари, что когда-то это была выбоина. Когда Кемрен приехал сюда, он проделал туннель к пещере, куда вела выбоина, а потом каким-то образом заполнил ее речной водой.

Сме встал. Странный низкий крик приближался. Маше показалось, что она видит что-то огромное в темноте с северной стороны, но это могла быть игра воображения.

— Не могу, — сказала Маша. — Приперло помочиться!

— Мочись в воду. Если преследователь учует запах мочи на суше, он поймет, что здесь был человек. Он может позвать на подмогу других или поднимет такой шум, что прибегут рагги.

Сме спустился в воду, держась за каменистый берег.

— Забирайся! Холодно, но не смертельно.

Маша спустилась в воду рядом с ним. Ей пришлось прикусить губу, чтобы не задохнуться от шока.

Торопливо он дал ей несколько наставлений, сказав:

— Да благословит нас Веда Криштон! — и исчез.

Она глубоко вдохнула, на миг подумав о том, чтобы вылезти из этого пруда, бежать без оглядки к реке и уплыть назад. Но вместо этого она нырнула, как говорил ей Сме, и поплыла, держась вершины скалы. Даже с открытыми глазами Маша ничего не видела. И хотя все ее помыслы сосредоточились на том, чтобы не утонуть, она не забывала и о крабах.

Когда легкие Маши готовы были лопнуть, звенело в ушах и дикая жажда воздуха едва не вынудила ее вдохнуть, кто-то схватил ее за руку. В следующее мгновение она вынырнула.

Вокруг была темнота. Частое дыхание Маши слилось с дыханием Сме.

Отдуваясь, Сме сказал:

— Между водой и потолком достаточно воздуха. Я нырнул и вылетел из воды, как пробка, но не смог дотронуться до скалы над нами.

Восстановив дыхание, Сме продолжил:

— Побудь здесь, а я вернусь. Хочу посмотреть, насколько велико пространство.

Долго ждать не пришлось. Она услышала, как он возвращается, даже не успела подумать, что это может быть кто-то другой. Маша тихонько окликнула его, когда он приблизился. Сме остановился и сказал:

— Все пространство заполнено воздухом до того места, где туннель или пещера соединяется с прудом. Нужно поднырнуть под нижний выступ скалы. Я, конечно, не нырял, но уверен, что в расстоянии не ошибся.

Маша плыла за ним в темноте, пока он не сказал:

— А вот и еще выступ.

Она пощупала указанное место. Камень выступал дюймов на шесть.

— Тебе не мешает веревка и ботинки? — спросил Сме. — Если тяжело, сбрось их.

— Все нормально.

— Хорошо. Я скоро вернусь, если все пойдет как надо.

Маша хотела попросить Сме, чтобы он подождал, но не успела. Касаясь кончиками пальцев грубого камня, время от времени она работала ногами. Тишина давила, отдаваясь в ушах. А однажды у нее перехватило дыхание, когда что-то коснулось ее бедра.

Веревка и ботинки действительно тянули ее вниз, и она подумывала о том, чтобы отделаться хотя бы от веревки, когда что-то ударило ее в живот. Одной рукой Маша ухватилась за это, чтобы не дать укусить себя, а другой потянулась за кинжалом. Она ушла под воду и тут поняла, что на нее не нападают. Нырнув обратно, Сме натолкнулся на нее.

Их головы показались над поверхностью воды. Сме смеялся.

— Ты испугалась? Я очень. Я был уверен, что попался в лапы бенгильского краба.

Переведя дыхание, Маша сказала:

— Все позади. А что там?

— Да то же самое. Еще одно воздушное пространство примерно в сотню футов, а дальше снова скальный пласт.

На мгновение Сме прижался к скале, а потом сказал:

— Заметила, какой здесь свежий воздух? К тому же немного дует.

Маша заметила, но не придала этому значения. У нее не было опыта по части водяных пещер.

— Уверен, что все эти пещеры соединены с отверстием, через которое сверху поступает свежий воздух, — сказал Сме. — Разве бы маг взял на себя все эти хлопоты, если бы не рассчитывал использовать эту систему для бегства?

Сме что-то делал. Маша слышала его тяжелое дыхание, а потом донесся всплеск воды.

— Я забрался на скалу и осмотрелся, — сказал Сме. — Вон там вверху отверстие для притока воздуха из соседней пещеры. Держу пари, что отверстие есть и в потолке. Но он, должно быть, так изгибается, что свет сюда не проникает. А, возможно, и нет. Может, при дневном свете мы могли бы разглядеть отверстие.

Сме нырнул. Маша последовала за ним. Они плыли вперед, нащупывая правой рукой стену. Достигнув следующего спадающего вниз пласта, они сразу поднырнули под него.

В конце этой пещеры они нащупали скалистый выступ, который отлого поднимался кверху. Они забрались на него. Маша слышала, как Сме шарит рукой.

— Не удивляйся, я зажигаю факел, — сказал он.

Тем не менее, свет напугал Машу. Он исходил от кончика тоненькой деревянной палочки в его руке. В неровном свете она увидела, как Сме поднес палочку к маленькому еловому факелу. Он загорелся, осветив большое пространство. Огонек на палочке погас и Сме сунул ее обратно в мешок на ремне.

— Нельзя оставлять никаких следов нашего пребывания здесь, — сказал Сме. — Я не говорил, но в этом мешке много всякой всячины, включая еще один непромокаемый пакет. Но нам надо торопиться. Факел горит недолго, а у меня есть еще только один.

Они встали и пошли. В нескольких футах за пределами освещенной факелом площадки располагались какие-то темные предметы. Лодки. Двенадцать легких деревянных конструкций с кожаным покрытием. Каждая в состоянии удержать троих. В лодках были и весла.

Сме достал кинжал и принялся обдирать кожу. Маша помогала ему, пока неповрежденной осталась всего одна лодка.

Сме заметил:

— Наверняка должны быть прорублены входы в каменные секции, разделяющие пещеры, через которые мы только что прошли. Клянусь, что они с левой стороны по ходу. Тот, кто заплывет сюда, естественно, будет придерживаться правой стороны и не заметит арки. Выступы с гнездами крабов тоже должны быть слева. Запомни это. Лучше, конечно, установить точно. Нужно знать наверняка, как выбраться отсюда, когда настанет время.

Сме вставил факел в ячейку на носу лодки и столкнул ее в воду. Пока Маша удерживала узкое суденышко от качки, он сел в него. Она стояла на берегу, чувствуя одиночество в окружающей ее темноте, когда она наблюдала за ним при свете факела. Через несколько минут он вернулся, улыбаясь.

— Я был прав! Через стену проделано отверстие между секциями. Его высота позволяет согнувшись проплыть на лодке.

Они затащили лодку обратно на выступ. Пещера заканчивалась примерно в ста футах от кромки воды. Справа был U-образный вход. По обеим сторонам его лежали груды факелов и ящики из кремния, стали и гнилого дерева. Сме зажег факел, дал один Маше, а потом вернулся, чтобы загасить свой.

— Думаю, что маг разместил волшебных пауков в пещерах, — сказал он. — Содержание снаружи потребовало бы слишком много Энергии. Чем дальше они находятся от него, тем больше энергии они требуют. И увеличивается она в геометрической прогрессии по отношению к расстоянию.

Маша не поинтересовалась, что он имел в виду под геометрической прогрессией.

— Держись поближе ко мне. Не только ради себя, но и меня тоже. Как я уже говорил тебе, маг не берет в расчет женщин, пытающихся проникнуть к нему, поэтому его силы направлены только против мужчин. Во всяком случае я думаю, что только против мужчин. Поэтому ему не приходится тратить много энергии на его магию.

— Хочешь, чтобы я шла первой? — спросила Маша с тайной надеждой, что Сме не скажет утвердительно.

— Обладай ты таким же опытом, как я, я бы не колебался ни минуты. Но ты пока еще учишься. Если мы выберемся отсюда живыми, ты будешь твердо стоять на пути к мастерству.

Они поднялись по каменным ступеням. Наверху была еще одна арка. Сме остановился перед ней и поднял факел, чтобы заглянуть внутрь. Но совать туда голову не стал.

### 10

Сме дал знак Маше подойти к нему. Она заметила, что внутренняя сторона арки имеет выемку. Над выемкой — нижняя часть каменной плиты.

— Если привести в действие механизм, эта плита грохнется вниз и преградит путь любому, кто гонится за магом, — сказал Сме. — Одновременно она раздавит всех находящихся в проеме арки. Возможно…

Он взглянул на стену, окружавшую арочный проем, но ничего не смог обнаружить.

— Спусковой механизм, должно быть, в другой комнате. И, наверное, замедленного действия.

Он подошел вплотную к входу, не ступая в него, и просунул свой факел.

— Не вижу. Она должна быть сразу за углом. Вижу только подобие паутины.

Маша глубоко вздохнула.

— Если пауки настоящие, они испугаются факела, — сказал Сме, — при условии, что маг не использовал магию, чтобы побороть их естественный страх. Волшебные пауки никакого внимания не обратят на пламя.

Она сочла все это очень сомнительным, но не стала высказывать своего мнения.

Сме нагнулся и всмотрелся в каменный пол сразу же за дверным проемом. Повернувшись, он сказал:

— Посмотри. Твои молодые глаза лучше моих старческих. Не видишь ли ты какую-нибудь нить или что-либо подобное над дверью?

— Нет, не вижу, — ответила Маша.

— Смотри лучше.

Он протянул факел через дверной проем. По знаку Сме Маша прислонила щеку к каменному полу и посмотрела на свет факела. Она поднялась со словами:

— Вижу очень тонкую нить примерно в дюйме от пола. Возможно, что это нить.

— Так я и думал. Старый трюк Шерранпипа.

Сме отступил назад, попросил и Машу отойти в сторону. Он бросился сквозь дверной проем и оказался позади нити. Маша последовала за ним. Когда они подняли свои факелы, Сме указал:

— Вот эти механизмы. Один — замедленного действия. Второй открывает дверь, чтобы она захлопнулась за первым, кто войдет, и он оказался в западне. Всех, кто последует за ним, раздавит плита.

Попросив Машу повнимательней приглядеться к комнате, Сме осмотрел набор колес, шестерен, противовесов, а также веревку, которая была пропущена от одного из рычагов через отверстие в потолке.

— Вероятно, веревка присоединена к системе тревоги наверху, — сказал Сме. — Прекрасно. Я знаю, как приводить в действие оба этих устройства. Если вдруг тебе придется возвращаться одной, единственное, что нужно сделать, это проскочить через дверной проем и бросить факел или что-то подобное на этот шнур. Дверь закроется и заблокирует преследователей. Но выбирайся как можно быстрей, потому что…

— Знаю почему, — ответила Маша.

— Молодчина. А теперь пауки.

Они обнаружились еще до того, как на свету можно было разглядеть паутину. Она ожидала увидеть красный отблеск в их глазах, но не увидела. Глаза множества пауков были огромные, багровые и холодные. Они устремились вперед, размахивая парой передних ног, и отпрянули, когда Сме замахнулся на них факелом. Маша отошла от Сме, не выпуская его из виду, так, чтобы факелом отпугивать пауков, нападавших сзади или сбоку.

Вдруг что-то выпрыгнуло из тьмы и полетело на нее. Маша ударила факелом, но существо пронеслось сквозь огонь и опустилось Маше на плечо, схватив за руку, державшую факел. Она стиснула зубы, чтобы не закричать от ужаса и отвращения. Маша сжала руку на теле напавшего существа, чтобы раздавить его, но пальцы ничего не почувствовали.

В следующее мгновение паук исчез.

Маша рассказала о случившимся Сме.

— Спасибо Клушне, — сказал он. — Ты неуязвима для них. В противном случае ты бы уже начала пухнуть.

— А что, если бы это был настоящий паук? — спросила Маша, отпугивая факелом окруживших ее чудовищ. — Я не знала, что он волшебный, пока не сжала рукой.

— Будь паук настоящим, ты бы уже была при смерти. А то, что паук не реагировал на огонь факела, показало, каков он на самом деле. Подсознательно ты поняла это.

Они подошли к следующей арке. Пока Маша бросала сквозь арку факел и приседала, чтобы проверить, нет ли нити, Сме отгонял пауков.

— Кажется, нет, — сказала она.

— Кажется ни о чем не говорит, — заметил Сме. — Прочь, прочь, дьявольские создания! Посмотри внимательней! Видишь тонкие нити на полу? Мельчайшие трещинки?

Спустя мгновение она сказала:

— Да, они образуют квадрат.

— Люк, чтобы мы, провалились в яму, — сказал Сме. — Прыгай через него. Будем надеяться, что за ним нет еще одной ловушки.

Маша сказала, что ей нужен небольшой разбег для прыжка. Сме ринулся на пауков, размахивая факелом и они отпрянули. Маша крикнула ему, что она в безопасности, Сме повернулся, побежал и прыгнул. Вслед за ним сквозь арку пронеслось волосатое существо с множеством ног. Паук остановился. За ним виднелась шевелящаяся мохнатая масса. Сме бросился на выдвинувшегося паука и вонзил горящий факел ему в голову. Запах горелого мяса ударил им в нос. Чудовище бросилось назад, но было остановлено напиравшими сзади. Потом они отступили, а паук с выгоревшими глазами заметался и наконец исчез в темноте. Остальные укрылись в другой пещере, за пределами арки. Сме бросил туда свой факел.

— Теперь они не пройдут, — задыхаясь сказал он. — Надо было бы взять побольше факелов, но и великие умы иногда ошибаются. Обратила внимание, что под тяжестью пауков люк не опустился? Должно быть, он рассчитан на больший вес. В тебе всего восемьдесят пять фунтов. Может?..

— Выбрось из головы, — ответила Маша.

— Ты права, — сказал Сме, усмехнувшись. — Тем не менее, Маша, если хочешь стать мастером воровского дела, нужно все учитывать.

Она хотела напомнить ему о дополнительных факелах, про которые он забыл, но решила не делать этого. Они продвигались вперед по огромной пещере и скоро подошли к туннелю. Его темная пасть источала зловоние, словно только что вскрытая могила. Тут опять послышался крик, наполовину напоминавший мычание, наполовину вопль.

Сме остановился:

— Ужасно не хочется идти в этот туннель, но придется. Поищи отверстия в потолке, а я посмотрю в других местах.

Однако скала выглядела монолитом. Пройдя половину туннеля, они услышали жуткое рычание и рев.

— Львы? — похолодев спросила Маша.

— Нет, медведи.

### 11

В конце туннеля находились два гигантских зверя. Глаза их отражали красный свет, тускло белели клыки.

Тщетно прождав нападения медведей, двое незваных гостей пошли вперед, а медведи все так же стояли у дверного проема, не прекратив оглушительно реветь и размахивать в воздухе лапами.

— Странный крик издают эти звери, — сказала Маша. — Я видела танцующих медведей на базаре, но никогда не слышала, чтобы они так ревели. И потом они были намного меньше.

— У них на шее цепи, — сказал Сме. — Пошли.

В нескольких футах от хищников они остановились. Зловоние стало невыносимым, рев оглушал в узости туннеля.

Сме сказал Маше, чтобы прочно держала факел. Открыв мешок на поясе, вытащив две бамбуковых трубочки, он соединил их. Затем осторожно вынул из деревянной коробочки оперенный дротик, вставил его в трубочку и поднес ее почти к самым губам.

— На кончике дротика достаточно яда, чтобы убить десяток человек, — сказал Сме. — Сомневаюсь, однако, что он даст нужный результат, если дротик застрянет в толстой жировой прослойке. Поэтому…

Поднеся трубку к губам, он долго ждал. Внезапно щеки Сме надулись и дротик полетел. Стоявший справа медведь взревел еще сильнее и схватился за дротик, застрявший в его левом глазу. Медведь слева пытался освободиться от ошейника и цепи. Сме выпустил второй дротик в его язык.

Пораженный дротиком медведь упал на бок. Его лапы вздрагивали, рев стихал. Второй умирал более медленно, но вот оба уже еле шевелились.

— Будем надеяться, они умрут, — сказал Сме. — Сомневаюсь, что у нас найдется время добить их, когда вернемся.

Маше казалось, что в первую очередь их должно бы беспокоить то, что рев мог встревожить слуг мага.

Они прошли по огромной пещере, пол которой был усыпан скелетами людей, овец, коз и медвежьим пометом. Они дышали через рот, пока не добрались до выхода. Это был проем, что вел на ступени лестницы. Наверху находился еще один вход, закрытый массивной деревянной дверью. С одной стороны к ней был приделан большой деревянный засов.

— Еще одно препятствие для преследователей, — сказал Сме. — В нашем случае это рагги.

После тщательного осмотра двери Сме взялся за ручку и медленно открыл ее. Дверь совсем недавно смазывали, и она распахнулась бесшумно. Они вошли в больших размеров комнату, освещенную шестью факелами впечатляющих размеров. Сквозь отверстия в потолке лились потоки воды, направлявшиеся по деревянным желобам к многочисленным деревянным колесам на металлических опорах.

Справа, у дальней стены находилась еще одна закрытая дверь, такая же массивная, как первая. Ее тоже можно было закрыть на засов.

В отличие от голых стен других пещер, стены этой были расписаны многочисленными странными знаками.

— Волшебство, — сказал Сме. — Я ощущаю его.

Он подошел к водоему, где были установлены деревянные колеса, которые вращались под действием ниспадающей воды. Маша посчитала вслух. Двенадцать.

— Волшебное число, — сказал Сме.

Они были установлены по три в ряд. На конце оси каждого ряда были смонтированы какие-то шестеренки, которые, в свою очередь, соединялись со стержнем, входившим в коробку под колесом. Сме дотянулся до ближайшего к краю водоема колеса и остановил его. Потом отпустил колесо и открыл крышку коробки под ним. Маша глянула из-за его плеча внутрь коробки. Она увидела удивительный набор крошечных шестеренок и стерженьков. Они соединялись еще с одним комплексом шестеренок на конце оси маленьких колесиков на опорах.

Сме снова остановил колесо и покрутил его против силы действия падающей воды. Внутренний механизм начал работать в обратную сторону.

Сме улыбнулся, закрыв коробку, пошел к двери и закрыл ее на засов. Быстро прошел в противоположную сторону водоема. На полу у водоема размешался большой ящик. Сме открыл его и достал что-то похожее на плоскогубцы и гаечные ключи.

— Помоги снять эти колеса с опор, — попросил он.

— Зачем?

— Объясню во время работы. — Сме оглянулся. — Лучше бы было Кемрену поставить здесь людскую охрану. Правда, видимо, он исходил из того, что сюда никто не сможет добраться. А если кто и доберется, не будет иметь ни малейшего представления, для чего предназначены колеса.

Сме сказал Маше, что делать с колесами, и они вошли в водоем. Воды было по щиколотку. Широкий слив в центре не давал водоему переполниться водой.

Маше не хотелось опять лезть в воду, но она была уверена, что игра стоит свеч.

— В этих коробках размещены устройства, которые превращают механическую энергию вращаемых водой колес в волшебную, — сказал Сме. — Поговаривали, что подобные устройства были в храме Веды Криштон, но я был слишком маленький человек, чтобы мне дозволялось приближаться к ним. Тем не менее я слышал, как высокопоставленные священники говорили о них. Иногда они проявляли беззаботность в присутствии людей, занимавших скромное положение. Как бы то ни было, мы были связаны клятвой молчания.

Не знаю точно, для чего именно предназначены эти колеса. Но, во всяком случае, они должны производить энергию для магии, которую использует Кемрен. По крайне мере часть энергии.

Маша не совсем понимала, о чем он говорит, больше догадывалась. Она упрямо трудилась, не обращая внимания на то, что вся намокла. Сняв колесо, она перевернула его и снова установила.

На кромке каждой лопатки были нанесены знаки. Знаки были нарисованы и на боковой части колеса.

Казалось, что знаки на всех колесах одинаковые, разной была их последовательность.

По завершении работы Сме сказал:

— Не знаю, к чему приведет перестановка колес. Но держу пари, что она не пойдет на пользу Кемрену. А теперь надо торопиться. Если он следит за своей магией на выходе и входе, он поймет, что что-то не так.

Маша подумала, что лучше было бы не раздражать мага. Но ведь мастером был Сме, а она лишь подмастерьем.

Сме намеревался уйти от колес, но вдруг остановился.

— Посмотри-ка! — он указал пальцем на колеса.

— В чем дело?

— Не видишь ничего странного?

Прошло время, прежде чем она увидела то, что вселило в нее тревогу, хотя и не понимала, почему. Вода больше не стекала с лопаток колеса в водоем. Казалось, коснувшись лопаток, она просто исчезает.

С удивлением Маша переводила взгляд с лопаток на Сме.

— Что ты хочешь сказать?

Он развел руками:

— Не понимаю, что происходит. Я не маг и не колдун. Но… эта вода должна куда-то стекать.

Они снова надели ботинки, и он отодвинул засов двери. Она вела к следующему ряду ступеней, который заканчивался еще одной дверью. Маша и Сме прошли по коридору, стены которого представляли собой голый камень. Но и здесь горели факелы, вставленные в скобы на стенах.

В конце коридора была круглая комната. От факелов падал свет. В действительности комната представляя собой высокую шахту. Глядя снизу, они сумели разглядеть черный квадрат, отчетливо проявившийся при ярком свете у вершины.

### 12

Сверху доносились голоса.

— Это, должно быть, лифт, — прошептал Сме. Он произнес что-то на своем родном языке, прозвучавшее как ругательство.

— Мы застрянем здесь, пока лифт не спустится вниз.

Едва он проговорил это, как они услышали скрежет, похожий на скрежет металла, и Квадрат начал медленно опускаться.

— Нам повезло, — сказал Сме. — Если только они не направили вниз людей выяснить, что произошло с колесами.

На всякий случай они вышли из комнаты через дверь в другом конце, и приготовив кинжалы, принялись ждать. Сме держал дверь слегка приоткрытой.

— Всего двое. Оба тащат мешки, а у одного еще и окорок. Видимо, направляются кормить медведей и пауков!

Машу интересовало, как мужчины проберутся к паукообразным мимо медведей. Впрочем, возможно, медведи нападают только на посторонних?

— У одного из них факел, — сказал Сме.

Дверь распахнулась и в комнату вошел рагги в черно-белой накидке. Сме воткнул кинжал ему в шею. Выскочив из-за двери. Маша проткнула шпагой второго.

Оттащив тела в комнату, они сняли с них накидки и надели их на себя.

— Слишком велика, — сказала Маша. — Я смешно выгляжу.

— Отрежь подол, — посоветовал Сме, и она принялась делать это.

— А как быть с кровью на накидках?

— Хорошо бы постирать, но в мокрых накидках мы будем выглядеть странно.

— Будем надеяться на удачу.

Они оставили на полу тела убитых и вернулись к лифту. Это была открытая клеть, изготовленная из легкого (и дорогого) иноземного бамбука. Верх был закрыт, но имелся люк. Через него спускалась веревка.

Они взглянули вверх, но никого не обнаружили.

Сме потянул за веревку, прозвучал звонок. Но никто не появился на звук.

— Кто бы ни занимался подъемом, его нет. Он или они не ожидают, конечно, что те двое так скоро вернутся. Что ж, придется взбираться по веревкам. Думаю, что тебе это по плечу.

— Больше, чем тебе, толстячок, — парировала Маша.

Он улыбнулся:

— Посмотрим.

Маша поднялась быстрее Сме. Ей пришлось забраться на балку, к которой было приделано кольцо, а потом ползти по ней, и, зависнув, спрыгнуть вниз на край проема. Сме поймал ее, когда она приземлилась, хотя Маша и не нуждалась в помощи.

Они находились в прихожей, стены которой были увешаны дорогими коврами, а у стен стояла роскошная мебель. Масляные лампы обеспечивали достаточно света.

— Теперь наступает самая трудная часть, — вымолвил Сме, глубоко дыша. С обеих сторон зала расположились лестницы. — Какая из них ведет к магу?

— Я бы остановилась на этой, — сказала Маша, показывая рукой.

— Почему?

— Не могу точно сказать. Просто у меня предчувствие, что нужная нам лестница — именно эта.

Сме улыбнулся со словами:

— Это для меня веский довод. Пошли.

Протянув друг другу руки и держа наготове кинжалы, натянув на лицо капюшоны, они направились вверх по лестнице. Она повернула и привела еще в один зал, обставленный еще роскошнее. В зале было несколько закрытых дверей, но Сме и не думал открывать их.

— Клянусь, что маг выставил охрану у своих апартаментов.

Они миновали еще один лестничный пролет как раз вовремя, чтобы увидеть спину рагги, идущего по залу. Дойдя до угла. Маша заглянула за него. Никого не было видно. Она пошла, в этот момент справа из-за угла в конце зала вышел рагги. Она пошла медленней, но затем прибавила шаг. Маша слышала, как Сме говорил у нее за спиной:

— Когда подойдешь футов на десять, быстро отойди в сторону.

Так она и поступила, как раз в тот момент, когда рагги — женщина — заметила кровь на передней части накидки. Женщина раскрыла рот, и брошенный Сме кинжал воткнулся ей в живот. Она рухнула на пол лицом вниз. Толстяк вытащил свой кинжал, вытер его о накидку, и они вытащили ее через дверь. Комната не была освещена. Оставив ее рядом с дверью, они вышли, закрыв за собой дверь.

Подойдя к концу зала, откуда вышла женщина, они заглянули за угол. Там был широкий коридор с высоким потолком, через дверной проем в середине его ярко горел свет, доносились голоса и чувствовался запах готовившейся пищи. До этого момента Маша не ощущала голода. У нее потекли слюнки.

— Пошли дальше, — сказал Сме и направился к лестнице. Наверху Маша заглянула за угол. В центре зала перед дверью стоял мужчина с копьем. Подле него на привязи растянулась огромная черная собака, похожая на волка.

Маша поведала Сме об увиденном.

Будучи в необычайном для него возбуждении, Сме сказал:

— Должно быть, он охраняет покои мага!

И продолжил более спокойным тоном:

— Он не знает, что мы сделали. Видимо, он с женщиной или мужчиной. Понимаешь, сексуальная связь отнимает у человека не только физическую энергию. Кемрен не сможет сейчас воздействовать на колеса.

Маша не сочла нужным комментировать услышанное. Она сказала:

— Собака меня не заметила, но как только мы приблизимся, она переполошит охрану.

Маша оглянулась назад. В зале еще никого не было, но что, если маг уже приказал подавать на стол?

Она поделилась своими мыслями со Сме. Посовещавшись немного, они спустились по ступенькам обратно в зал. Взяв там прелестный поднос в серебряной оправе и поставив на него несколько небольших крашеных тарелочек и золотых кувшинов, они накрыли это золотой салфеткой, которая стоила в тысячу раз больше того, что Маша могла заработать зубным врачом и акушеркой, работай она лет до ста.

С этим набором, который, по их замыслу, должен был представлять вечерний ужин, они отправились в зал. Маша убеждала, что если маг находится с сексуальным партнером, то лучше принести два подноса. Но еще до того, как Сме высказал свои возражения, она решила, что руки Сме должны быть свободны. Кроме того, стука об пол и одного подноса будет достаточно, хотя толстый ковер слегка и заглушит грохот.

Охранник, видимо, дремал, однако собака, которая поднялась на ноги и зарычала, разбудила его. Он повернул голову в их сторону, вначале бросив взгляд в другой конец зала. Маша, шедшая впереди Сме, шагала так, словно имела право находиться здесь. Охранник выбросил по направлению к ним руку с копьем и изрек что-то неприятным гортанным голосом.

Сме выпалил серию бессмысленных звуков низким, но столь же неприятным голосом. Охранник сказал что-то еще. В этот момент Маша отступила в сторону, роняя поднос. Она поклонилась, пробурчав что-то гортанным голосом, словно извиняясь за свою неуклюжесть.

Она не видела Сме, но чувствовала, что он вытаскивает из рукава духовую трубочку и подносит ее к губам. Маша распрямилась, выхватила из ножен шпагу и бросилась на собаку. Охранник спустил ее с поводка, и зверь кинулся навстречу Маше. Она вовремя направила обнаженную шпагу прямо в раскрытую пасть собаки, устремившейся в беззвучном прыжке к ее горлу. Шпага глубоко вошла в пасть, но своей тяжестью собака сбила Машу с ног.

Шпага выпала из руки, а бездыханное тяжелое тело лежало на груди женщины. Она с трудом сбросила с себя собаку, которая, вероятно, весила не меньше ее самой. Женщина быстро перевернулась и, вся дрожа, поднялась на ноги. Охранник сидел, прислонившись спиной к стене. Одна рука сжимала дротик, торчавший в его щеке. Глаза были открыты, но остекленели. Через мгновение рука беспомощно опустилась и он завалился на бок.

Собака лежала на полу, из ее пасти торчал эфес шпаги. Кровавый язык, казавшийся раздавленным червяком, вывалился из челюстей.

Сме схватился за бронзовую ручку двери.

— Молись за нас, Маша! Если он закрыл на засов дверь изнутри…

Но дверь распахнулась.

Сме бросился вперед, держа в руке копье убитого охранника. Следовавшая за ним Маша увидела большую комнату, заполненную зеленой дымкой и пропитанную фимиамом. На стенах висели гобелены, а тяжелая темная мебель была богато украшена головами демонов. Они остановились прислушаться, но не услышали ничего, кроме журчащего звука.

— Быстро убираем тела убитых! — сказал Сме, и они втащили их внутрь. Они боялись, что страшный маг может появиться в любой момент, но когда они закрыли дверь, его все еще не было.

— Все, кто проходит мимо, обратят внимание на отсутствие охраны, — прошептал Сме.

Осторожно они вошли в следующую комнату. Она была еще больше, и, очевидно, служила спальней. Кровать была огромная и круглая, и стояла на возвышении с тремя ступеньками. На ней лежало богатое покрывало алого цвета из золотой парчи.

— Должно быть, работает в лаборатории, — прошептал Сме.

Они медленно приоткрыли дверь в следующую комнату.

Журчащий звук усилился. Маша поняла, что он исходит от огромного стеклянного сосуда в виде перевернутого конуса. В нем кипела черно-зеленая жидкость, выделялись большие пузыри, выходившие наружу через выпускной клапан. Под сосудом находилась жаровня с раскаленным углем. Металлическая вытяжка в потолке поглощала дым.

Пол представлял собой мраморную мозаику с выложенными пентаграммами и нонаграммами. Из центра одной из них поднималось облачко дурно пахнувшего дыма. Вскоре дым исчез.

Вокруг было много столов с другими загадочными агрегатами, висели полки с длинными толстыми рулонами пергамента и папируса. В центре комнаты стоял огромный стол из, какого-то блестящего красноватого дерева. Перед ним — кресло из того же материала. На подлокотниках и спинке — резьба в виде дракона с человеческой головой.

Маг, одетый в пурпурную шелковую мантию, расшитую золотыми кентаврами и грифонами, сидел в кресле. Лицо его лежало на столе, руки безвольно повисли. От него исходил запах тухлого масла.

Сме медленно подошел к нему, схватил тонкие вьющиеся волосы и поднял его голову.

На столе была вода, она же текла из носа и рта умершего человека.

— Что с ним произошло? — шепотом спросила Маша.

Сме ответил не сразу. Подняв тело с кресла и положив его на пол, он опустился на колени и ударил изо всех сил в грудь мага.

Улыбаясь, толстяк поднялся.

— А случилось то, что изменение направления вращения колес привело к тому, что вода, которая должна была падать на лопатки, пошла в обратном направлении — к магу, а значит изменилось и превращение физической энергии в волшебную.

Сме сделал паузу.

— Вода вошла в тело мага. Он захлебнулся!

Вперив взор в небеса, он изрек:

— Боже, храни Веду Криштон, богиню воды! Она отомстила через своего верного слугу Ранди Гхе!

Он глянул на Машу:

— Ранди Гхе — мое настоящее имя. Я отомстил за богиню и ее почитателей. Осквернитель и жулик мертв, и теперь я могу отправиться домой. Может, она простит какие-то мои грехи, потому что я выло миссию. Я наверняка не попаду в ад. Какое-то время помучаюсь в чистилище и, очистившись болью, попаду на нижние небеса. А уж потом, может быть…

— Ты забываешь, что мне надо заплатить, — сказала Маша.

— Нет, я не забыл. Слушай. У него на руках золотые кольца с драгоценными камнями, которые стоят уйму денег. Возьми их, и мы в расчете.

Машу всю передернуло, и она ответила:

— Нет, они принесут несчастье.

— Хорошо. Следующая комната должна быть хранилищем сокровищ.

Так оно и оказалось. Повсюду стояли сундуки и ящики, наполненные изумрудами, алмазами, бирюзой, рубинами и многими другими драгоценными камнями. Там были золотые и серебряные идолы и статуэтки.

Богатства было столько, что можно было купить десяток небольших городов Империи вместе с их жителями.

Но она могла взять с собой только то, что могла унести.

С криками восторга она потянулась к металлическому сундуку, в котором искрились алмазы.

Но когда Маша прикоснулась к ним рукой, алмазы померкли и исчезли.

### 13

Маша мучительно рыдала.

— Они продукт магии! — сказал Сме. — Разложены здесь, чтобы обмануть воров. Видимо, Бенна взял один из этих камней, хотя непонятно, как ему удалось пробраться сюда, а потом выйти. Камень не исчез, пока маг был жив, и его энергия действовала. Но держу пари, что как только крыса унесла драгоценный камень, он растворился. Поэтому поиски и не увенчались успехом, хотя охотники перевернули город вверх дном.

— Здесь есть что взять, — сказала Маша.

— Нет, все слишком тяжелое. Но маг должен где-то хранить настоящие камни. Может, в соседней комнате!

Но больше комнат не было.

— Да не может быть, — сказал Сме. Он сорвал гобелены и принялся простукивать стены, изготовленные из твердого пурпурного дерева, наложенного на камень. Наконец у него вырвался возглас, радостный и удивленный одновременно. Он явно что-то нащупал в стене.

— Здесь в деревянном покрытии отверстие, размером с мизинец. Вставляем палец вот таким образом, потянем и…

Секция деревянной стены раскрылась. Маша взяла горевшую лампу и просунула ее в открывшееся пространство. Свет упал на десятки открытых деревянных и металлических сундуков. Алмазы искрились.

Они вошли в помещение.

— Возьми пару горстей, — сказал Сме. — И хватит. Нам еще предстоит выбраться отсюда.

Маша развязала маленький мешочек на поясе, постояла в нерешительности, потом запустила руку и наполнила его. Ей страшно хотелось взять еще, но она понимала, что Сме дал ей мудрый совет. Когда-нибудь ей, возможно, удастся прийти сюда снова и взять еще драгоценных камней. Но нет, это было бы глупо. Вполне достаточно и этих.

На обратном пути Сме задержался. Он раскрыл мантию мага и обнажил гладко выбритую грудь. На ней была татуировка страшного существа с шестью передними и четырьмя задними лапами и с причудливо вытянутой мордой. Сме срезал кусок кожи с татуировкой, свернул ее и положил в маленький кувшинчик с мазью. Возвращая его в свой мешок, он поднялся со словами:

— Богиня узнает, что я не соврал о смерти мага. И это будет доказательством, если оно потребуется.

— Может быть, нам поискать другой потайной выход? — спросила Маша. — Воспользовавшись им, мы избежим встречи с рагги.

— Нет, в любой момент могут обнаружить отсутствие охраны. Кроме того, маг должен был устроить ловушки на пути отхода, и миновать их нам не удастся.

Незамеченными они вернулись в коридор лифтовой шахты. Но перед входом в лифт стояли двое мужчин. Они возбужденно разговаривали, посматривая вниз в шахту. Потом один побежал по коридору, удаляясь от угла, из-за которого два пришельца вели наблюдение.

— Побежал за подмогой, прежде чем спуститься вниз выяснить, почему не вернулись двое ушедших кормить чудовищ, — пробормотал Сме.

Оставшийся смотрел вниз шахты. Маша и Сме напали на него сзади. Один всадил кинжал в шею, вторая — шпагу в спину. Они спустились вниз по веревкам, но прежде, чем пойти к люку, обрезали их. Когда они вышли из клети лифта, через люк пронеслось копье и воткнулось в пол. Сверху доносились голоса.

— Они притащат веревки и спустятся вниз, — сказал Сме. — Кроме того, выставят наружные посты, чтобы схватить нас, когда мы выберемся из пруда. Бежим, но помни о ловушках!

И о пауках, подумала Маша. И о крабах. Надеюсь, хоть медведи сдохли.

Да, они сдохли. А вот пауки, теперь, после смерти мага все настоящие, были живы. Зажженные факелы отпугнули их, и Маша со Сме добрались до лодки с кожаным покрытием. Они столкнули ее на воду и принялись лихорадочно грести. Лодка миновала первую арку, потом вторую. Теперь по правую сторону виднелись выступы, а на них множество бледно-белых существ с выпученными глазами и клацающими клешнями. Сме и Маша направили лодку в сторону, но из извивающейся массы вдруг начали выбегать отдельные особи и плюхаться в темную воду. Очень быстро каменные выступы опустели. Признаков присутствия чудовищ не было, но оба понимали, что они плывут к ним.

Они принялись грести еще сильней, хотя казалось, что прибавить темп уже невозможно. И вот, наконец, нос лодки ударился о стену.

— Плыви! — закричал Сме. Его голос отражался от дальних стен и высоких потолков пещеры.

Маша боялась входить в воду. Она ждала, что ее тут же схватят огромные клешни. Но все же перегнулась и нырнула, качнув лодку.

Она действительно дотронулась до чего-то ногой, подныривая под каменную глыбу. Когда ее голова появилась на поверхности водоема, голова Сме была уже рядом.

Они вскарабкались на скалу. Позади слышалось постукивание клешней, но ни один краб не пытался покинуть водоем.

Небо было черным; на севере громыхал гром; вспыхивали молнии с белыми разводами. Дул ветер, остужая Машу и Сме в мокром платье.

Они побежали к челночку, но не прямо, поскольку нужно было огибать кусты с ядовитыми колючками. До того, как они добрались, пошел дождь. Они стащили челнок в воду и сели в него. Освещая небо полыхали молнии. Яркая вспышка высветила двух медведей и группу людей позади них.

— Теперь они нас уже не догонят! — кричал Сме. — Но они вернутся, чтобы разместить на плотах лошадей. Они будут преследовать нас до самого Санктуария!

«Побереги горло, — подумала Маша. — Я и сама прекрасно знаю».

Сильный ветер гнал по реке волны, но они преодолели их и достигли противоположного берега. Они выбрались на сушу, задыхаясь от подъема на гору, и отыскали лошадей, которые ржали от испуга при вспышках молний. Достигнув основания гребня, прибавили скорости. Их путь хорошо освещала ужасная белизна, которая, казалось, сметала все вокруг. С милю они скакали галопом, а потом сбавили темп.

— Они не смогут схватить нас! — прокричал Сме сквозь гром. — Слишком большой отрыв!

Наступил рассвет. Дождь прекратился. Небо очистилось от туч; взошло жаркое зимнее солнце пустыни. Они остановились у хижины, где ночевали. Лошади отдохнули, пока Маша и Сме поели хлеба с сыром.

— Еще три часа езды, и появится Санктуарий, — вымолвил толстяк. — Мы заберем твою семью на борт «Меч-рыбы» и пусть себе рагги ищут нас.

Сме помедлил, а потом спросил:

— А что ты намерена делать с Эвроеном?

— Ничего, — ответила она. — Если он попадется мне на пути, я снова размозжу ему голову.

Сме так рассмеялся, что подавился хлебом. Откашлявшись, он сказал:

— Ты стоящая женщина! Отважная, какими делает женщин богиня! К тому же сообразительная! Если бы я не принимал обет безбрачия, я бы посватался за тебя. Мне, конечно, сорок пять и я толстый, но….

Он остановился и взглянул на руку. Его лицо охватило выражение ужаса.

Маша не проронила ни слова.

На руке Сме сидел маленький пурпурный паук.

— Двигайся медленно, — произнес он окаменевшими губами. — Мне нельзя двигаться. Ударь его, когда достаточно близко поднесешь руку.

Маша встала и сделала шаг в его сторону. Откуда взялось это чудовище. В хижине не было паутины. Может заполз с улицы?

Она сделала еще шаг, перегнулась и медленно под углом опустила руку ближе к пауку. У него были черные неподвижные глаза, похоже, не замечавшие ее.

«Может, он не ядовитый?» — подумала Маша.

Внезапно Сме вскрикнул и второй рукой быстро раздавил паука, вскочил, стряхивая с себя маленькое существо.

— Он укусил меня! Укусил!

Начала появляться темная опухоль.

— Он не из числа чудовищ мага, — сказала Маша. — Его яд не может быть смертельным.

— Это паук мага, — сказал Сме. Под сильной пигментацией его лицо побелело.

— Наверное он забрался в мой мешок. Он не мог сделать это, когда мы пробирались к комнатам мага. Видимо, забрался, когда я открывал мешок, чтобы вырезать татуировку. Маг отомстил! — взвыл он.

— Еще неизвестно, — сказала Маша, хотя и была уверена, что Сме прав. Она сняла с пояса свой маленький мешочек и осторожно высыпала драгоценные камни. Это было все, что там находилось.

— Начинает болеть, — сказал Сме. — До города я сумею добраться. Бенна сумел, а его укусили не один раз. Я знаю этих пауков. Я умру, как и он, хотя и продержусь дольше. Противоядия нет.

Он сел и, постанывая, какое-то время покачивался вперед-назад с закрытыми глазами. Потом сказал:

— Маша, мне нет смысла идти с тобой дальше. Поскольку я помог стать тебе такой же богатой, как королева, я прошу оказать мне услугу. Если она приемлема для тебя.

— Слушаю тебя, — ответила она.

— Отнеси на Шерранпип кувшинчик с татуированной кожей. Расскажи там высочайшему священнику Веды Криштон эту историю. Он будет молиться за меня перед ней. Во дворе павлинов мне воздвигнут надгробный памятник, и со всего Шерранпипа и прилегающих островов будут приезжать пилигримы и молиться за меня. Но если не хочешь…

Маша опустилась на колени и поцеловала его в губы. Его знобило.

Она поднялась и сказала:

— Обещаю тебе сделать это. То немногое, что я могу сделать для тебя.

Сме не без труда улыбнулся.

— Хорошо. Тогда я умру спокойно. Иди. Да благословит тебя Веда Криштон!

— А как же рагги. Они же будут мучить тебя!

— Нет. В этом мешке лежит маленькая бутылочка яда. Они найдут только труп, если найдут вообще.

Маша расплакалась, но взяла кувшинчик с татуировкой и, еще раз поцеловав Сме, отправилась в путь. Лошадь Сме шла за ее лошадью.

На вершине холма она остановилась, чтобы оглянуться на хижину.

Вдалеке виднелась темная масса. Она быстро приближалась. Это были рагги.

Она отвернулась и послала лошадь в галоп.

## Дэвид ДРЭЙК. БОГИНЯ

— Дьявольщина! — выругался Регли. — Почему она не может родить и что с этим делать? И почему она хочет видеть своего брата, и не желает видеть меня?

Покрытая пятнами пота одежда молодого лорда выглядела так, словно он спал в ней. На самом деле Регли поспал бы и в ней, если бы ему удалось прикорнуть хоть на часок в течение этих двух дней, пока он расхаживал у дверей спальни, где находилась его жена. Рука Регли непрерывно сжимала рукоять плетки. Присутствующие в зале могли бы сказать, что возбуждение Регли произвело хорошее впечатление, но он не должен сейчас нести такую чепуху. Не рисковать же своим наследником!

— Так, так, — сказал доктор Мернорэд, теребя расшитые серебром отвороты своей мантии. Старый человек гордился своей способностью всестороннего рассмотрения вопроса в искусстве лечения, хотя никакие способности не могли помочь сегодня в доме Регли.

— Вы знаете, что никто не может торопить богов. Ребенок родится тогда, когда это должно произойти со слов Сабеллии. Любая попытка ускорить это дело была бы кощунственной и безрассудной. Да, вы знаете: есть некоторые… Я не знаю, какое подобрать слово, «практикующие врачи», которые используют щипцы при родах?! Металлические щипцы! Это отвратительно. Принц Кадакитис много шумит относительно контрабандистов и воров, но если бы он действительно захотел очистить Санктуарий от реального зла, ему следовало бы начать с этих так называемых докторов, которые даже не имеют надлежащей связи с государственными храмами.

— Проклятье! — бросил Регли. — Вы имеете связь с храмом Сабеллии в самом Рэнке, и вы не можете сказать мне, почему моя жена два дня не может разродиться. И если кто-либо из этих сучьих повитух, которые дежурят там, что-нибудь знает, — он показал на закрытую дверь, — они, конечно, не скажут никому.

Регли потеребил пальцами белокурые бакенбарды. Прекрасное здоровье и удачное разведение скота сделали его довольно важной персоной даже в Рэнке. А уж здесь, в Санктуарии, где он служил в качестве эксперта по рукописям при королевском губернаторе, он вообще не был приучен оставаться без внимания. То, что судьба в форме затянувшихся родовых схваток жены не оправдала надежд Регли, разъярило его до такой степени, что ему необходимо было выместить на ком-нибудь свою злость.

— Я не могу понять, почему Сэмлейн настаивает на том, чтобы не приглашать никого, кроме повитух из храма Гекты, — продолжал он, щелкая плеткой по пятнышкам на мозаичных стенах. — Это место имеет не очень-то хорошую репутацию, я уже говорил.

— Вам следует запомнить, что ваша жена из Сирдона, — убедительно сказал Мернорэд, настороженно поглядывая на плетку своего клиента. — Хотя они и находились уже в течение сорока лет под властью Империи, реально там не привилось богослужение Троицы. Я разбирался с этим вопросом, и потом, у этих женщин есть надлежащие лицензии повитух. Среди обывателей ведется слишком много пустых разговоров об «этом духовенстве» или о том, что «этот конкретный лекарь» не компетентен. Уверяю вас, что медицинская профессия подвергается очень тщательному досмотру. Самое плохое, что можно сказать в отношении храма Гекты здесь в Санктуарии, состоит в том, что тридцать лет назад исчез главный священник храма. Это, конечно, печально, но все же в этом нет ничего дискредитирующего.

Доктор сделал паузу, рассеянно надул одну щеку, затем другую, так что растопырились кудрявые белые бакенбарды.

— Хотя, думаю, — добавил он, — что коль уж вы меня пригласили, эти повитухи могли бы и проконсультироваться со мной.

Дверь между комнатой и залом была приоткрыта. Паж Регли в красной с золотом ливрее почтительно постучал о косяк двери. Два юных рэнканца посмотрели вверх вслед за слугой в сторону крупного человека, находящегося у дверей зала.

— Милорд, — сказал паж, поклонившись, — Сэмлор Сэмт.

Сэмлор прошел мимо слуги, полностью открыв дверь, прежде, чем Регли дал знак войти. Он расстегнул свой тусклый дорожный плащ и перекинул его через левую руку вблизи пояса, скрыв тем самым находящийся в ножнах кинжал. Одетый на северный манер, Сэмлор носил сапоги, бриджи и длинную тунику с пряжками на запястьях. Одежда его была скромной, блеклого коричневого цвета и была покрыта белой дорожной пылью. Его единственной драгоценностью был висящий на шее медальон с отчеканенным лицом богини Гекты. Широкое лицо Сэмлора было темно-красным — лицо человека, который часто бывает на солнце. Он прокашлялся, вытер рот тыльной стороной ладони и сказал:

— Моя сестра послала за мной. Слуга говорит, что она здесь, — он сделал соответствующий жест.

— Ну да, — сказал Регли с легким замешательством, пытаясь найти арапник в своих руках.

Доктор поднялся из кресла.

— Пожалуй вы гораздо старше ее, не так ли? — не к месту сказал лорд.

— На четырнадцать лет, — недовольно согласился Сэмлор, проходя между двух рэнканцев к двери спальни и бросив свой плащ на один из стоящих у двери столиков, инкрустированных слоновой костью.

— Мог бы и сам догадаться, ведь между нами родились еще пятеро. Много благ принесла им эта сука.

— Послушай! — Регли напряженно дышал в коренастую спину мужчины. — Ты говоришь о моей жене!

Сэмлор повернулся, он уже готовился постучать в дверь.

— У тебя есть выбор, — сказал он. — Я один из тех, кто водит караваны через горы, стремясь сохранить благородный дом Кодрикса на плаву достаточно долго, чтобы за счастье считали жениться на его дочери, а разборчивость мужчин в этом деле такова, что женщинам приходится идти до Рэнке, чтобы получить предложение от кого-нибудь более достойного, чем содержатель борделя. Неудивительно, что они пьют.

Он постучал в дверь.

Мернорэд дернул сзади побледневшего Регли.

— Перед вами Сэмлор, черт побери! — крикнул сирдонец в ответ на вопрос из спальни. — В любом случае, я не затем ехал пятьсот миль, чтобы стоять у проклятой двери.

— Господин Сэмлор, — сказал лекарь отрывисто.

Он повернулся к Мернорэду.

— Да? — спросил он.

Лекарь указал пальцем.

— Ваше оружие, — сказал он. — Леди Сэмлейн в смятении. Конечно, это естественно для женщины в таком состоянии. Но увы, она несколько месяцев назад уже пребывала в подобном состоянии и пыталась… И хотя с тех пор за ней все время наблюдали… Да, что объяснять… Меня больше бы устроило, чтобы вещи, подобные вашему ножу, не попадали туда, где леди могла схватить их, чтобы, не дай бог, не случилось ничего плохого…

Внутри спальни заскрипела бронзовая задвижка, приподнимаемая из пазов двери. Сэмлор вытащил свой длинный кинжал и положил его на резной столик. Лишь блеснуло стальное лезвие. Гладкая рукоятка из твердого матового дерева была обернута плетеной тесьмой из серебряной проволоки и была очень удобна. Зал был отделан предыдущим владельцем. С мозаичными батальными сценами и развешанным на стенах оружием он гораздо больше соответствовал внешнему виду Сэмлора, чем юного рэнканского лорда, который сейчас был хозяином.

Дверь открыла мрачная седовласая женщина в церковном одеянии. Воздух, вырвавшийся из спальни, был теплым, терпким, подобно запаху перезревших персиков. В комнате горели два рожка масляной лампы в дополнение к солнечному свету, проникавшему через цветное стекло, отделяющее комнату от внутреннего двора.

Повитуха выглядела строгой, а сама Сэмлейн на постели была подобна смерти. Ее лицо, длинные белые руки казались втянутыми в живот, который холмом поднимал ее льняной халат. Измятое шелковое одеяло лежало возле кровати.

— Войди, дорогой брат, — судорога прошла по ее животу. Лицо Сэмлейн застыло, рот был полуоткрыт, пока все не кончилось.

— Я не задержу тебя надолго, Сэмлор, — добавила она с натужной улыбкой. — Подожди снаружи, — сказала она повитухе.

Повитуха, муж и доктор начали протестовать:

— О Гекта, да уходи же, уходи! — завизжала Сэмлейн, голос ее сорвался

— началась новая серия схваток. Ее пронзительное неистовство проникало через все преграды. Сэмлор захлопнул дверь за повитухой. Находившиеся в зале слышали, как дверь закрылась, но не была заперта на задвижку. Дом Регли был построен так, чтобы в каждой комнате можно было укрыться для защиты в случае, если бандиты или толпа ворвутся в дом и начнут его грабить, несмотря на все меры, принимаемые властями.

Повитуха стояла, прямая и строгая, прислонившись спиной к двери. Не обращая на нее внимание, Регли вновь начал ругаться.

— В том году, когда я узнал ее, Сэмлейн очень редко вспоминала брата, и каждый раз это было проклятье! — сказал он.

— Вам следует помнить, что это крайне мучительное время для леди, — сказал Мернорэд. — Ее родители, увы, не имеют возможности путешествовать, и вполне естественно ее желание увидеть хотя бы брата.

— Естественно? — воскликнул Регли. — Она рожает моего ребенка! Возможно, моего сына. Что, мне уйти отсюда?

— Что вы можете сделать там? — раздраженно заметил доктор в ответ на гнев своего патрона.

Прежде, чем кто-либо из них смог еще что-нибудь сказать, дверь широко распахнулась, ударив повитуху. Сэмлор сделал выразительный жест большим пальцем.

— Она просит вас поправить подушки, — сказал он резко, взял свой кинжал и направился в зал. Повитуха проскользнула назад в спальню, скрывавшую все, кроме лица Сэмлейн. Лампа, стоящая возле кровати, окрашивала его в желтый цвет. Стукнула задвижка, опустившаяся почти сразу после того, как закрылась дверь.

Регли схватил Сэмлора за руку.

— Ну, что она хотела? — настойчиво спросил он.

Сэмлор выдернул руку.

— Спроси ее сам, если думаешь, что это касается тебя, — сказал он. — Мне не до шуток. — Он вышел из комнаты и подошел к слуге, который должен был проводить его вниз по лестнице к парадной двери.

Мернорэд прищурился.

— Какой грубиян, — сказал он. — Совсем не подходит для приличной компании.

На этот раз Регли проявил благоразумие.

— О, этого следовало ожидать, — сказал он. — В Сирдоне дворянство всегда гордилось собой, оставаясь в общем-то бесполезным — вот почему Сирдон является частью Рэнканской Империи, а не наоборот. Его очень беспокоит тот факт, что он должен или сам идти торговать или голодать с остальным своим семейством.

Регли прокашлялся и постучал плеткой, находящейся в левой руке.

— Это, конечно, объясняет его враждебность по отношению к Сэмлейн и абсурдность…

— Да, совершенный абсурд, — поспешно согласился Мернорэд.

— …абсурдность нападок, направленных против нее, — продолжал молодой дворянин. — Хотя он сам оберегал ее от подобного падения. Фактически у меня значительные интересы в горном деле и торговле помимо обязанностей в отношении государства.

Это отступление успокоило Регли лишь ненадолго. Он вновь начал расхаживать, и шарканье его домашних туфель и периодические раздраженные замечания были почти единственными звуками в течение часа.

— Вы что-нибудь слышите? — внезапно спросил Мернорэд.

Регли застыл, затем бросился к двери спальни.

— Сэмлейн! — закричал он. — Сэмлейн!

Он схватился за бронзовую задвижку и вскрикнул — ладонь его обожгло.

Осознав ужас происходящего и действуя с большей силой, чем можно было ожидать от человека его возраста, Мернорэд выдернул боевой топор из скоб, крепящих его к стене, и ударил им по дверной панели. Дубовая дверь уже обуглилась до толщины вафли. Тяжелое лезвие прошло насквозь, впустив струю воздуха в раскаленную спальню.

Комната взорвалась, выбив дверь в обрамлении огня и щепок. Огонь отбросил Мернорэда к дальней стене как шелуху прежде, чем языки пламени достигли оштукатуренного потолка.

Пламя немного отступило назад, позволив Регли на мгновение взглянуть в охваченную огнем комнату. Повитуха доползла от кровати почти до двери, прежде чем умерла. Огонь так выгнул ее спину, что нож в горле выглядел огромным и красным.

Сэмлейн, возможно, перерезала себе горло, но так мало от нее осталось, что сказать что-то определенно было нельзя. Очевидно, она пропитала постель ламповым маслом и затем подожгла. Но то, что заставило закричать Регли — был большой сапожный нож. Деревянная рукоятка сгорела, и голый хвостовик торчал вверх из раздувшегося живота Сэмлейн.


Сэмлор спросил у уличного мальчишки, где храм Гекты. Мальчишка прищурился, а затем открыл глаза и ответил:

— А, «Черный шпиль»!

Сидя на лавке возле таверны напротив храма, Сэмлор понял, почему мальчишка так его назвал. Храм был построен из серого известняка, стены его выложены квадратом, а сверху он был покрыт обычным полукруглым куполом. Обелиск, венчающий купол, первоначально знаменовал победы Алар-Аспара, наемного генерала — уроженца Сирдона. Алар сделал много хорошего и для принявшего его города и для себя самого, жертвуя на постройку общественных зданий, чем снискал еще большее уважение. Сейчас ни один из предметов гордости Алара не сохранился видимым из-за тридцатилетних отложений древесного мусора и помета. Глядя на него, худшее, что можно было сказать о храме Гекты, это то, что он безобразный, грязный и находится в плохом месте — правда все это было справедливо для большинства зданий в Санктуарии, по мнению Сэмлора.

Пока караванщик потягивал из кружки простоквашу, из главной двери храма появился служитель. Взмахнув три раза кадильницей, он пропел вечернюю молитву перед равнодушной улицей и вернулся внутрь.

Дверь таверны осветилась — из нее, неся фонарь, вышел бармен.

— Подвинься, приятель, это место для посетителей, — сказал он приятному на вид юноше, сидевшему на другой лавке. Юноша встал, но не ушел. Бармен на фут втащил лавку в дверь, встал на нее и подвесил фонарь на крюк под вывеской таверны. Луч высветил в тени фигуру стоящего на задних лапах единорога, его налитый кровью пенис, такой же большой, как и рог на голове.

Вместо того, чтобы вернуться туда, где он сидел, юноша сел рядом с Сэмлором.

— Немногие смотрят на него, не так ли? — сказал он сирдонцу, указывая на храм.

— Думаю, он не популярен, — согласился Сэмлор. Он внимательно смотрел на местного жителя, размышляя, как много сведений он сможет получить от него.

— Никто не прошел туда в течение часа.

— Неудивительно, — сказал юноша, кивнув. — Они приходят в основном после наступления темноты. И вы не увидите их отсюда в любом случае.

— Почему? — спросил Сэмлор, отхлебнув еще немного кислого молока. — Там есть задний выход?

— Как раз нет, — сказал местный житель. — Имеется целая система туннелей под территорией всего города. Прихожане идут из гостиниц, лавок и жилых домов других кварталов. В Санктуарии те, кто поклоняются Гекте, очень скрытны.

Левой рукой Сэмлор вертел свой медальон.

— Я слышал об этом раньше, — сказал он, — и представлял себе это. Гекта приносит весенние дожди… она мать-родительница не только для Сирдона, но всюду, где почитаема, за исключением Санктуария. Почему так случилось здесь?

— Я полагаю, вы благочестивый человек? — спросил молодой человек, разглядывая диск с лицом Гекты.

— Благочестивый, благочестивый, — ответил Сэмлор с гримасой. — Я вожу караваны, я не священник. Конечно, я отливаю немного питья для Гекты во время еды… без нее здесь не было бы ничего, кроме пустыни, а я уже достаточно насмотрелся на нее.

Кожа незнакомца была такой бледной, что сейчас, когда большая часть света падала от лампы, он выглядел желтым.

— Ну, говорят, что здесь была гробница Дирилы до того, как Алар разрушил ее, чтобы построить свой храм. Наверняка там ничего не осталось, за исключением, возможно, туннелей, хотя, вероятно, они существовали и раньше, до того как над ними построили город. Вы наверняка слышали предположения о том, что хранил дьявол в подземных склепах.

Сэмлор коротко кивнул:

— Я слышал об этом.

— Волосатый, длиннохвостый, щелкающий ядовитыми зубами дьявол, — сказал молодой человек с усмешкой. — Хорошенькая шутка в наше время. Люди уже не верили в это. Пока не исчез первый священник Гекты… А в прошлом году Алкирос Фаин вошел в храм с десятью наемными бандитами, чтобы найти там свою жену. И никто больше не увидел их, лишь Фаин вышел на улицу на следующее утро. Он был жив, хотя каждый дюйм кожи на нем был содран.

Сэмлор допил свою простоквашу.

— Это могли сделать и люди, — сказал он.

— И вы предпочли бы лучше встретиться с подобными людьми, чем… с дьяволом? — с усмешкам спросил местным житель.

Оба в молчании уставились на храм.

— Хочешь выпить? — резко спросил Сэмлор.

— Нет, — ответил второй.

— Так говоришь, приятель искал свою жену? — настойчиво спросил сирдонец, посмотрев при этом на закрытый тенью храм, а не на своего компаньона.

— Именно так. Женщины часто ходят по туннелям, и много чего рассказывают. Богатые традиции. Кое-кто говорит, что священники могут больше делать для понимания, чем традиции, но что мужчина может сказать о женщинах?

— А дьявол?

— Помогает ли пониманию? — спросил местный житель. Сэмлор смотрел в другую сторону, так что не мог видеть его ухмылку, но в самих словах сквозила насмешка.

— Возможно, но что могут знать люди? Эта ночь хороша для ищущего. Не так ли?

Сэмлор повернулся и усмехнулся, обнажив зубы, как кот, увидевший жилы на горле жертвы.

— Действительно, — сказал он. — А ты знаешь какое-нибудь место, откуда можно попасть сюда? — он жестом показал через темную улицу. — Или это только слухи? Может, эта гостиница?

— Есть гостиница к западу отсюда, метров за двести, — сказал юноша, — вблизи мясного рынка — «Человек в Мотли». Говорят, там под землей целая система ходов, подобных проделываемым червями, но соединенных друг с другом. Человек может войти и бродить несколько дней, не встретив ни одной живой души.

Сэмлор пожал плечами, встал и свистнул, чтобы привлечь внимание бармена, а затем бросил ему пустую кружку.

— Очень любопытно, — сказал он своему компаньону. — Я никогда не был в Санктуарии раньше, — и шагнул на улицу через водосточную канаву, в которой валялось что-то длинное, неживое. Оглянувшись, он увидел, что местный житель все еще сидит с пустыми руками на лавке. В профиль против света лицо его обладало совершенством античной камеи.

Сэмлор износил много сапог и был хорошо знаком с темными ночами, а поэтому не хлопотал о найме провожатого. Когда он проходил мимо поста стражи, офицер обратил внимание на обнаженный кинжал, который сирдонец нес в руке. Сэмлор выглядел крепким мужчиной, который скорее мог предостеречь грабителей, чем убить их, но того, кому надо, его вид вряд ли остановил бы.

«Надо бы купить другой сапожный нож, — подумал Сэмлор, — но не сейчас, позже…»

Гостиница «Человек в Мотли» была на этаж ниже, чем жилые дома вокруг. Первый этаж был хорошо освещен. Через дорогу позади изгороди несколько рабочих под фонарями соскребали навоз с булыжника мясного рынка. Завтра их труды высохнут под солнцем и пойдут на топливо. В зале гостиницы находилось множество мужчин, в основном гуртовщиков, в кожаной и домотканой одежде. Барменша в свои пятьдесят лет обслуживала клиента в тайной кабинке. Когда Сэмлор вошел, хозяин гостиницы с бочонком на плече пробирался из-за портьер позади стойки.

Сэмлор убрал кинжал в ножны. Кивнув крепышу-хозяину, он нырнул под стойку.

— Эй, — крикнул тот.

— Все в порядке, — пробормотал Сэмлор. И проскользнул за портьеры.

Каменная лестница, полуосвещенная масляной лампой, вела вниз, в подвалы. Сэмлор двинулся по ней, взяв одну из ламп. Пол в подвале был грязным. Большая камера, сейчас закрытая при помощи болтов, служила для подачи товаров с улицы перед гостиницей. Стены были заставлены пустыми бутылками, небольшими бочонками и большими ящиками для продуктов емкостью до сорока галлонов. Один из ящиков, сделанных из дерева, так потемнел от времени, что выглядел обуглившимся. Сэмлор постучал по нему рукояткой ножа, сравнив звук с глухим звуком от бочки, стоявшей рядом.

Заскрипела лестница. Спускался хозяин гостиницы. В огромной ручище он держал молоток для откупоривания бочек.

— Они не сказали вам, что вход рядом? — проскрипел он.

— Ты думаешь, я хочу знать название дороги в бордель дьявола?

Он сделал еще шаг.

— Клянусь Ильсом и его сестрами, ты еще вспомнишь об этом!

Пальцы Сэмлора нащупали рукоятку кинжала. Выхватив его, он направил острие в сторону хозяина гостиницы.

— Давай не будем ссориться, — сказал он. — И покончим с этим.

Хозяин гостиницы сплюнул, спустившись по лестнице.

— Конечно, ты любишь развлечься. Хорошо, когда я закончу с тобой, ты передашь мой привет своим сводничающим псалмопевцам и скажешь им, что этот путь отныне закрыт для них!

— Разве священнослужители распределяют свои привилегии за деньги? — спросил Сэмлор с внезапной догадкой. — Но я пришел вовсе не за сексом, приятель.

Что бы ни подумал об этом хозяин таверны, это испугало его больше, чем вид обнаженного кинжала. Он остановился с приподнятым молотком в руке, переваривая услышанное. Затем с дрожащим от ужаса ревом швырнул деревянный молоток в темноту и помчался вверх по лестнице. Сэмлор нахмурился, пожал плечами и вновь повернулся к продуктовому ящику.

За ним был тайник, замаскированный тряпьем, чего видимо было достаточно. Прижатый к стенке бочонок закрывал вход в сухой темный туннель, плавно уходящий вниз. Сэмлор облизал губы. После всего, что ему пришлось испытать, это было то, что он искал. Подняв лампу, которая теперь хорошо горела, он вступил в туннель, закрыв за собой дверь.

Проход изгибался, но не разветвлялся. Он был проложен через плотную желтую глину, кое-где подкрепленную сваями, почерневшими настолько, что Сэмлор не смог распознать дерево. Там и тут из темноты на свет выбирались крошечные существа. Сэмлор шел медленно, чтобы не погасить лампу, и достаточно спокойно, не теряя самообладания. Несмотря на недостойность профессии, Сэмлор был дворянином Сирдона, и не было никого в его семье, кому он мог бы поручить эти обязанности.

Вдруг сзади он услышал звук. Не оборачиваясь, Сэмлор лягнул сапогом. Гвозди подметки погрузились во что-то мягкое, издавшее визг, хотя глаза ничего не заметили. Он на мгновение остановился, ощупал пальцами медальон Гекты и продолжил путь. Такие же существа двигались перед ним на большом расстоянии.

Туннель вышел к уступу скалы, внезапно расширился, превратившись в круглую комнату с низким потолком. Сэмлор остановился. Он держал лампу на вытянутой руке и немного позади головы, чтобы яркий свет не слепил его. Комната была огромной и пустой, с множеством дверей. Все, кроме той, в которой стоял Сэмлор, и еще одной, были забраны железными решетками.

Сэмлор нащупал, но не стал доставать кинжал.

— Я буду играть в вашу игру, — прошептал он. Короткими шагами он обошел комнату и вышел в другую открытую дверь. За ней тянулся такой же туннель. Снова облизав губы, Сэмлор вошел в него.

Двойной лязг решеток позади не стал для него неожиданным. Сэмлор подождал, проверив острие своего кинжала, но никто не появился в туннеле. Ни человек, ни зверь. Сэмлор двинулся дальше, туннель изгибался, похоже, слегка опускаясь с каждым шагом. Камень начал вибрировать, но толчки были слишком слабыми, чтобы определить их происхождение.

Проход вновь расширился. Новая комната не была пустой. Сэмлор повернулся лицом к человеку, стоявшему у двери. Единственным движением было мерцание пламени лампы. Сирдонец приблизился и проткнул пустоту. Это были лишь остатки кольчуги, накрытые сверху шлемом, разрубленным спереди.

Сэмлор поцарапал звено доспехов, побуждаемый неосознанным подозрением. Плотно переплетенные кольца по виду были из красной меди, но лезвие кинжала Сэмлора не оставило следов даже на коррозии.

— КРОВЬ И ШАРЫ, — шепотом произнес заклятье хозяин каравана.

Это была одна из двух прославленных кольчуг, изготовленных волшебником Хаст-ра-коди в пламени горящего алмаза. Легенда гласила, что в изготовлении участвовали два дьявола, и, хоть это и подвергается сомнению современными рационалистами, но не может быть никакого сомнения в том, что неразрушающаяся броня защищала героев в течение трех поколений.

Тогда, двенадцать веков назад братья-близнецы Хэрэш и Хэккэд одели изготовленные магом кольчуги и промаршировали в них перед принцем-колдуном Стерлом. Буря настигла экспедицию в горах, и в свете утренней зари все исчезло: доспехи, братья и три тысячи человек со снаряжением. Одни говорили, что их поглотила земля, другие — что все были проглочены летающими монстрами с огромной пастью, зубы которых сверкали как молнии, а изогнутые спины были выше грозовых туч. Каковы бы ни были причини, доспехи исчезли в ту ночь.

Появление одной из них в этой подземной комнате послужило для Сэмлора доказательством мощных сил, обитающих в этих проходах.

Через отверстие в противоположной стороне комнаты донесся звук металла, царапающего камень и позвякивание. Сэмлор прижался к стене, закусив губу.

Внутри помещения из камня показалась другая кольчуга Хаст-ра-коди. Она была одета на человека, полностью закрывая его и образуя фигуру, не имеющую ничего человеческого, кроме формы, в своем облике. Неизвестный металл светился зеленым светом, и обнаженная шпага в руке фигуры, обтянутой перчаткой, светилась подобно зеленой горелке.

— Ты пришел поклониться Дириле? — спросила фигура проржавевшим голосом.

Сэмлор осторожно поставил лампу на пол и так же осторожно сделал шаг от нее.

— Я поклоняюсь Гекте, — сказал он, сжимая свой медальон левой рукой,

— и другим богам. Но не Дириле.

Фигура захохотала, сделав шаг вперед.

— Я тоже поклоняюсь Гекте. Я был священником, пока не спустился в туннели, чтобы очистить их от злых духов.

Хихикающий смех отражался от каменных стен, напоминая звуки, что издает ласка, находясь в клетке.

— Дирила наложила на меня епитимью и нет мне возврата к прежней жизни… Я износил эту кольчугу. Это будет и твоя епитимья, сирдонец: одень вторую кольчугу.

— Позволь мне пройти, священник, — сказал Сэмлор. Его руки дрожали. Он сомкнул их на груди. Кинжал был в ножнах.

— Не священник, — проскрежетала фигура, выступая вперед.

— Человек, дай мне пройти!

— Не человек, не человек, — сказала фигура, подняв лезвие, затмившее своим блеском свет масляной лампы.

— Ты держишь свой кинжал острым, проситель? Не боги ли ковали его? Может, он разрежет ячейки кольчуги Хаст-ра-коли?

Сэмлор выхватил кинжал из ножен и сделал выпад, упираясь левой ногой в стену комнаты. Кольчуга или нет, священник не был воином. Левой рукой Сэмлор перехватил руку со шпагой, вонзив правой кинжал в грудь фигуры. Он прошел через кольца как нитка через игольное ушко. Другая рука в кольчуге ударила сирдонца, разорвав кожу на его щеке. Сэмлор уже освободил свой кинжал и вновь пронзил им кольчугу, ребра и легкие.

Фигура отшатнулась назад. Шпага звякнула о каменный пол.

— Что? — начала говорить фигура. Что-то захлюпало и забулькало внутри ее непробиваемого шлема. Рукоятка кинжала выглядела темным пятном на фоне сверкающей кольчуги. Фигура обеими руками тщетно пыталась нащупать шишкообразную рукоятку.

— Кто ты? — спросила она шепотом. — Ты не человек, нет… — Мышцы и сухожилия ослабли от недостатка кислорода. Одна нога подломилась, и человек плашмя растянулся на каменном полу. Зеленое свечение исходило от подобия крови, стекавшего с тряпья и капающего на пол.

— Если бы ты был человеком в свое время, — резко сказал Сэмлор, — меня не было бы здесь сейчас.

Он перевернул фигуру, чтобы извлечь кинжал из грудины, в которой тот застрял. Кровь изо рта и носа запачкала переднюю часть шлема. К удивлению Сэмлора кольчуга раскрылась спереди. Она была готова сменить хозяина. Тело внутри ее сморщилось, кожа была белой как у личинок, прячущихся под корой дерева.

Сэмлор вытер лезвие кинжала большим и указательным пальцами. Тонкая полоска крови была единственным признаком того, что кинжал, пройдя сквозь металлические части кольчуги, совершил убийство. Сирдонец оставил обе кольчуги в комнате. Они не защитили своих владельцев. Кольчуга чародея с ее секретами годилась только для тех, кто мог их использовать, а Сэмлор слишком осознавал свою гуманность.

Проход изогнулся, затем образовал развилку с узким коридором длиной в сотню шагов. Коридор с одной стороны был закрыт скальной породой. А дальняя стена была искусственной — из базальтовых шестигранников, размером немногим более фута между гранями. Не было никаких признаков двери. Сэмлор вспомнил о железных решетках, лязгнувших позади него, и ему показалось, что с того момента прошла целая вечность. Он рассеянно вытер правую ладонь о бедро.

Хозяин каравана медленно расхаживал по коридору из конца в конец. Базальтовые плиты были неотличимы одна от другой. Они поднимались на десять футов до голого потолка, где сохранились следы инструмента, которым его обрабатывали. Сэмлор пристально смотрел на базальт от начала развилки, беспокоясь о том, что в лампе осталось мало масла и нет возможности пополнить его запас.

Спустя мгновение он глянул на пол. Осененный внезапной идеей, он расстегнул ширинку и помочился на основание стены. Ручеек разбрызгался, а затем свернул вправо и вниз в невидимую канаву, выбитую десятками ног. Футов через тридцать дальше по коридору жидкость остановилась и растеклась, покрывшись пятнами пыли, дробящейся в отраженном свете лампы.

Сэмлор особенно тщательно осмотрел плиты возле лужи мочи. Сотрясения камня казались музыкой. Приставив острие кинжала к одному из шестигранников, он коснулся лбом тупого конца рукоятки. Ясно и победоносно звучал водяной орган, игравший где-то в лабиринте туннеля. Сэмлор убрал кинжал и посмотрел вдоль камней, держа лампу над головой. Полированная поверхность одной плиты примерно до пояса была покрыта влагой и размыта. Сэмлор нажал на нее, и следующий шестигранник, подвешенный на шарнирах, вышел из стены.

Поднявшаяся плита имела толщину всего лишь в ширину ладони, но за ней лампа осветила не комнату, а туннель, стены которого были из природных базальтовых колонн длиной по двадцать футов, уложенных горизонтально. Чтобы двинуться дальше, Сэмлору пришлось пролезть через дыру, ширина которой едва позволяла протиснуть плечи.

Сэмлор большую часть жизни провел на открытом воздухе. Поэтому перенести понимание того, что над его головой находятся тонны и тонны камня, он мог, лишь не думая об этом. Эта крысиная нора не оставляла ему выбора… он должен пройти через нее.

Человек должен контролировать свой разум, чтобы остаться человеком.

Сирдонец поставил лампу на пол. Все равно через несколько минут масло кончится. Попытайся он взять ее с собой в туннель, она почти сразу же сожжет весь кислород в узком столбе воздуха между шестигранниками. Он вынул кинжал и, держа руки перед собой, пополз через дыру. Его тело закрыло весь проход, кроме слабого проблеска света сзади, но черный базальт поглощал даже его.

Он продвигался на ощупь при помощи носков сапог и левой ладони, стирая плечи и бедра о камни. Сэмлор старался дышать неглубоко, но даже при этом воздух становился спертым прежде, чем он проползал путь, равный длине его тела. Воздух обволакивал его подобно мягкому одеялу, пока дюйм за дюймом он полз в темноте. Музыка водяного органа — единственное, что его окружало.

Наконец острие ножа звякнуло о камень. Сэмлор подполз поближе, помолился Гекте и уперся левой рукой. Камень сдвинулся в сторону. Прохладный воздух устремился на сирдонца вместе с нахлынувшей музыкой органа.

Слишком расслабившийся, чтобы задуматься над тем, что, кроме воздуха, могло ожидать его у выхода из норы, Сэмлор с трудом пытался подняться. Цепляясь кончиками пальцев левой руки за стену, он подтянул под себя ноги и вывалился в полукруглую комнату. Панели сводчатого потолка на высоте пятидесяти футов над его головой освещали комнату золотистым светом. Это не были лучи зари и Сэмлор понял, что не представляет, что может быть источником этого чистого яркого света.

Водяной орган был еще достаточно далеко от этой сводчатой комнаты, но музыка вызывала интенсивную вибрацию стен. В высоких звуках слышна была эротическая любовь, а от нижнего регистра исходил страх, такой же глубокий и черный, как и тот, что сжимал в комок живот Сэмлора за несколько часов до этого. Похоть и безумие, ненависть и жажда жизни, журчанье и бульканье заполняли святилище. Сэмлор в расстройстве сжимал рукоятку кинжала. Он был вне себя в этой пустой комнате. Чтобы взять себя в руки, он сделал несколько глубоких вдохов и убрал кинжал в ножны до тех пор, пока он не понадобится.

Сводчатый проход в дальней стене заканчивался дверью. Сэмлор направился к ней, при ходьбе ощущая царапины, полученные от базальта, и боль в паху от мышц, которые он потянул, когда боролся с человеком в кольчуге.

«Я уже не так молод», — невесело подумал он. Затем улыбнулся, наслаждаясь рисунком музыки, и мысли о старости покинули его.

В святилище всюду валялись подушки и одежда из толстой парчи. Тут и там стояло довольно много крупной мебели, ее форма была необычной, но функция была очевидной в этой роскоши. Сэмлор достаточно путешествовал и видел многое, но его личные вкусы остались простыми. Он подумал о Самлейн, и ярость снова захлестнула его. Чтобы успокоиться, он дотронулся до медальона Гекты, обратив внимание на неизвестного назначения стойку с переключателями, помещенными в сооружение из черного дерева с шелковыми шнурами. Три пустотелых рычага регулировались относительно друг друга при помощи шкивов, находящихся на другом конце сооружения.

«Я сделаю это не для нее, — подумал Сэмлор. — Для дома, в честь лордов Кодриксов из Сирдона. И возможно, возможно, для Гекты». Он никогда не был религиозным человеком, считая что было бы гораздо лучше, если бы боги сами улаживали дела между собой… но существовали некоторые вещи, в отношении которых любой человек…

«Да ладно, все это ложь. Никто иной, как я, Сэмлор Сэмт — да, вероятно, и нет другого такого глупца, проклятого на всем континенте, глупого и фанатичного — должен до того, как закончится ночь, выпустить кровь из так называемого дьявола или же умереть».

Свет падал сверху, и Сэмлор заметил рельеф на базальте, приняв его вначале за игру теней на стенах. Подробности ошеломили его, когда он приблизился к сводчатой двери. Он остановился и посмотрел внимательнее.

Резная работа образовывала серию панелей, тянущихся поясами по полированному камню. Лица на каждом изображении были воспроизведены так детально, что фактически это были портреты, хотя ни один из персонажей не был знаком Сэмлору. Он всматривался в сводчатые стены и видел картины, тянувшиеся до самого потолка. Как, когда и кем они были вырезаны — установить невозможно. Хозяин каравана даже не был уверен, что смог бы распознать камень, кремовый, испещренный и к тому же казавшийся тверже мрамора.

Время было проблемой. Зная, что, возможно, у него осталось лишь несколько минут жизни, Сэмлор все же начал осматривать рельефы. Одна группа резных изображений делала понятной необъяснимую связь между волшебником Хаст-ра-коди и богиней Дирилой. Сэмлор рассматривал заключительную часть изображений, молча глотая слюну от ужаса. Он был неописуемо рад, что не взял одну из кольчуг, когда мог это сделать.

Панели источали страх и кровь. Короли и священники уничтожали почитателей Дирилы сотнями в сотнях мест. Ритуалы начинались здесь в темноте черной глыбы, двигаясь в склепы под землю, словно метастазы от опухоли. Не только в гробнице на пустыре, на месте старого городища, но даже в городе — шумном, зловонном, неуправляемом людском муравейнике — никто не был слишком грубым для сердца дьявола, все было охвачено дьявольским отродьем. Алар-Аспар — дерзкий посторонний человек, переполняемый триумфом побед над бандитами, разрушил, наконец, храм Дирилы до основания. Вместо того, чтобы засыпать руины солью, он построил на них храм Гекты, его богини. Глупо было то, что он посчитал, что на этом дело закончено. Прямо под сводчатой дверью, отделенная листьями плюща, находилась камея, невольно приковавшая к себе взгляд Сэмлора, испытавшего тошноту от того, что он увидел. Вереница женщин, возглавляемая дудочником, скакала через залы дворца. Женщины несли небольших животных и иконы, видимо, с более, чем символическим значением, но взгляд Сэмлора привлекли черты дудочника… Сирдонец тихо выругался и протянул руку, чтобы дотронуться до камня. Он был гладкий и холодный на ощупь.

— Как много совпадений! Пожалуй, хватит, — он двинулся дальше, прошел через двустворчатые двери, закрывающие проход. Стоявший поодаль арбалетчик устремил взгляд на лестницу и — закричал. Ширма, которая должна была укрывать засаду от спускающихся по лестнице, была откинута со стороны прохода и вид кого-то приближающегося от святилища, вероятно, и был причиной его возбуждения и испуга.

Сэмлор за свою жизнь пережил немало нападений, чтобы не испугаться такого противника. Он сделал выпад, заорав, что привело арбалетчика в еще большее замешательство. Ширма упала, когда тот отшатнулся назад от пальцев левой руки Сэмлора, воткнувшихся ему в глаза. Тетива щелкнула, и стрела арбалета выбила крошку с арки двери, срикошетив в сторону через открытую дверь. Сэмлор, бросившись в ноги нападавшему, нанес удар в лицо кинжалом, который, наконец, смог извлечь. Арбалетчик вскрикнул и отбил удар прикладом своего оружия. Лезвие кинжала врезалось в дерево как топор в полено. Три пальца противника отлетели в темноту.

Не ощущая в пылу борьбы увечья, тот попытался ударить Сэмлора своим оружием. Но неожиданно оно выскользнуло у него из руки. Он увидел сочащиеся кровью обрубки пальцев на левой руке и наполовину оторванный указательный палец. В ужасе он закричал и осознание происшедшего вызвало у него удушье и приступ рвоты.

Сэмлор прорвался вперед, прижав противника к стене. Он выбил арбалет из его правой руки. На поясе арбалетчика находился колчан с железными стрелами, но Сэмлор не обратил на них внимания: они были на левой стороне и не представляли угрозы. Умолкший противник был одет в красную с золотом ливрею дома Регли.

Сирдонец быстро оглядел комнату, не увидев ничего, кроме винтовой лестницы, поднимавшейся к освещенным панелям футах в ста сверху. Он помахал кинжалом перед глазами своего пленника и остановил его острие у носа противника.

— Ты пытался убить меня, — сказал он. — Скажи мне, зачем, или ты лишишься большего, чем несколько пальцев.

— Сабеллия, Сабеллия, — стонал искалеченный слуга. — Ты погубил меня, ублюдок.

Сэмлор махнул кинжалом в сторону, зная, что капли крови, слетающие с него, заставят пленника увидеть их. Его глаза почуют близость крови.

— Скажи-ка мне, человечек, — сказал караванщик, — зачем ты здесь?

Раненый проглотил желчь.

— Милорд Регли, — сказал он, закрыв глаза, чтобы не видеть кровь и острие кинжала. — Он сказал, что ты убил его жену. Он послал нас за тобой.

Сэмлор приставил кинжал к левому уху противника.

— Сколько? — резко спросил он.

— Дюжина, — пробормотал пленник. — Вся прислуга и кучера.

— А стража?

— Боже мой, убери это с моих глаз, — простонал слуга. — Я почти в шоке.

Сэмлор приподнял лезвие на дюйм.

— Стражи не было, — продолжал пленник. — Милорд хотел управиться сам.

— И где же другие? — лезвие опустилось, погладило ресницы и вновь поднялось, не причинив вреда. Раненый был стойким человеком. Он дышал через рот, быстро, с одышкой, как если бы запас воздуха в легких спасет его в тот момент, когда лезвие кинжала будет перепиливать горло.

— Все думали, что ты бежал в Сирдон, — прошептал он, — но ты оставил свой плащ. Я поскользнулся на нем и отнес его С'данзо, гадалке. Она лгунья, как и все они, но иногда не врет… Я сказал ей, что заплачу за правду о том, где найти тебя, и заплатил бы ей ни за что, если бы шесть моих друзей не захватили ее приятеля-кузнеца. Она описала, где я должен встретить тебя. Я узнал это место, так как имел дело с леди Сэмлейн.

— Здесь? — голос Сэмлора и его кинжал задрожали. Смерть подкралась ближе к этой комнате, чем это было в момент первой схватки и борьбы.

— Нет, лорд, — ответил пленный. — Не здесь, это далеко. Клянусь костями моей матери!

— Продолжай, — кинжал не двигался.

Пленник проглотил слюну.

— Это все. Я ждал тут, я не говорил никому, что лорд Регли назначил тысячу реалов за твою голову… и… С'данзо сказала, что я останусь жив после встречи с тобой. О боже, сука, сука…

Сэмлор засмеялся.

— Она не лгала тебе, — сказал он. Смех сошел с его лица, сменившись суровостью, такой же безжалостной, как поверхность ледника.

— Слушай, — продолжал он, поднимаясь на одно колено и прижимая пленника к стене скорее за счет психического превосходства, а не за счет веса своего тела.

— Моя сестра просила у меня кинжал. Я сказал, что оставлю ей нож, если она объяснит мне причину этого.

Судорога исказила лицо сирдонца. Его пленник вздрагивал при каждом движении острия кинжала.

— Она сказала, что ребенок не от Регли, — продолжал Сэмлор, — кого это волнует? Но она сказала, что ее взял дьявол и она хотела избавиться от ребенка, пыталась сделать аборт после того, как все обдумала, но священнослужитель Гекты вместе с Регли ожидали ее в лавке, куда она пришла купить лекарство. После этого кто-нибудь все время следил за ней, спала она или бодрствовала. Храм Гекты ожидал рождения ребенка. Сэмлейн сказала, что нож ей нужен, чтобы прикончить ребенка, когда они извлекут его из ее чрева… И я поверил в это, хотя и знал, что она не сможет сделать это сразу после родов. Думаю, она тоже это понимала, но оказалась более решительной, чем я мог бы предположить. Она была очень упрямая женщина, моя сестра.

Сэмлор встряхнулся, сжал в кулаке одежду пленника, распоров ее кинжалом.

— Что ты делаешь? — с беспокойством спросил пленник.

— Связываю тебя. Со временем кто-нибудь найдет тебе здесь. Я иду сделать то, зачем пришел сюда, и когда сделаю, покину Санктуарий. Таков мой выбор.

Пот смывал пятна крови на лице пленника.

— Добрая богиня, не делай этого, — попросил он. — Не связывай меня, нет. Тебя не было здесь, когда… здесь были другие. Ты… — раненый облизал губы и закрыл глаза.

— Убей меня сам, если тебе это надо, — сказал он так тихо, что только по движению губ Сэмлор понял его. — Не оставляй меня здесь.

Сэмлор не двигался. Его левая рука была сжата, а правая держала кинжал, направленный наискосок вниз.

— Встань, — приказал он. Человек Регли повиновался, широко раскрыв глаза. Он прислонился спиной к стене, держа левую руку на уровне плеча, но не глядя на ее раны. Ее артерии были пережаты, при движении некоторые струпья треснули, но кровь только сочилась, а не струилась, как было вначале.

— Передай Регли, что я восстановил честь моей семьи, так как считал нужным, именно так, как моя сестра сама собиралась сделать это, — сказал Сэмлор. — Но не говори Регли, где и как ты нашел меня. Если ты хочешь покинуть это место, поклянись в этом.

— Клянусь, — пробормотал пленник, — чем угодно, пожалуйста!

На лице караванщика вновь промелькнула усмешка.

— Ты кого-нибудь убивал, парень? — спросил он спокойно.

— Я был кучером, — ответил пленник, нервно насупившись. — Я, я имею в виду… нет.

— Один раз я разорвал человека раскаленными щипцами, — продолжал Сэмлор спокойно. — Он был главарем шайки, которая взяла с нас пошлину, и еще пыталась отбить двух лошадей из хвоста нашего обоза. Я пробрался в деревню ночью, вытащил главаря из кровати и привел его в лагерь. Утром я убил его в назидание остальным.

Сирдонец продвинулся вперед и вытер кинжал о рукав одежды пленника.

— Не возвращайся назад, как обещал мне, приятель, — сказал он.

Человек Регли потихоньку приблизился к винтовой лестнице. Преодолевая каждую из первой дюжины ступенек, он посматривал назад через плечо на сирдонца. Когда ему стало ясно, что преследования или брошенного вслед кинжала не будет, слуга без передышки взбежал на следующие двадцать ступенек. Он посмотрел сверху вниз и сказал:

— Есть одно дело, хозяин.

— Говори, — ответил Сэмлор.

— Они вскрыли леди Сэмлейн, чтобы устроить ребенку отдельные похороны.

— Да?

— И он не выглядел дьявольским отродьем, как ты говорил, — ответил человек Регли. — Это был обычный маленький мальчик. За исключением того, что твой нож прошел через его голову.

Сэмлор начал взбираться по ступеням, не обращая внимания на шарканье башмаков человека, находящегося выше его по винтовой лестнице. Дверь наверху хлопнула, не оставив от незадачливого охотника ничего, кроме пятен крови на перилах.

«Следовало бы заколоть его лошадей», — подумал Сэмлор. Он громко расхохотался, хотя понимал, что эпитафия вполне может достаться и ему. Пока он имел лучшее представление, чем этот бедный глупый кучер о том, куда он попал — хотя боги знают, как невелики его шансы выйти отсюда живым. Если только тот парень, которого он встретил, не был в действительности волшебником, подобно самому Сэмлору, который изучил несколько приемов колдовства, пока колесил по свету; хотя вряд ли.

Дверь наверху открывалась наружу. Сэмлор потрогал ее пальцем, затем сделал паузу, чтобы успокоить биение сердца и дыхание. Пока он стоял здесь, его левая рука искала медальон с отвратительным лицом. Кинжал в правой был опущен вниз, в данный момент никому не угрожая, но будучи наготове. Наконец он толкнул дверь, распахнув ее.

На другой стороне потайной проход представлял собой просто панель стены. Ее фрески были выполнены в виде геометрических фигур и ничем не отличались от других в остальной части коридора. Слева был выход к наружной двери, окованной толстым железом. Лишь по ливрее и искалеченной левой руке можно было узнать кучера в груде мяса и костей. Увечья были столь ужасны, что невозможно было понять, что же произошло с ним. Но Сэмлор не испытывал сочувствия к жертве.

Сирдонец вздохнул и двинулся направо, ступая через драпировки и медные бусы в святилище Гекты. Как он и предполагал, его ожидал человек.

Мягкий серый утренний свет просачивался через скрытые щели в куполе. Для освещения отвратительно ухмыляющегося позолоченного лица Гекты в верхней части купола под шпилем были предусмотрены зеркала. Свет направлялся вниз прямо на фигуру на фоне цветочной мозаики в центре большой комнаты. Волосы нового противника светились подобно раскаленной проволоке.

— Ты хорошо провел ночь, приятель? — спросил он Сэмлора, когда тот двинулся вперед.

— Хорошо, — согласился Сэмлор, кивнув. Не было видно обычных священников и служителей Гекты. Комната осветилась светом, как если бы он питался от красоты ожидающего человека.

— Насколько я вижу, поборник Гекты.

— Не поборник, — ответил Сэмлор, делая еще шаг как бы случайно, в то время, как длинный кинжал свешивался из его правой руки. — Просто человек, ищущий дьявола, который погубил его сестру. Прошлой ночью я не искал ничего дальше, чем лавка на другой стороне улицы, не так ли?

Голос собеседника представлял собой богатый тенор. Сэмлор узнал его, вчера ночью они говорили о Гекте и Дириле.

— Гекта посылает своих поборников, и я общался с ними. Ты встретил одного из них, священника?

— Я пришел искать дьявола, — ответил сирдонец, двигаясь очень медленно, — и все, что я встретил — это бедный безумец, убежденный, что он бог.

— Я Дирила.

— Ты человек, который занимался резьбой внизу или который выглядит как он, — сказал Сэмлор. — Это работало на твой ум, а ты работал на умы других людей… Моя сестра… она была убеждена, что ее ребенок должен выглядеть подобно человеку, но быть дьяволом. Она убила его в своей утробе. Это был единственный способ убить его, поскольку они никогда не позволили бы ей так поступить с наследником Регли или попытаться сделать аборт. Но это потеря, поскольку это был всего лишь ребенок, ребенок безумца.

Увенчанный солнцем человек сжал ворот своей белой туники и распорол ее сверху вниз с неожиданной силой.

— Я Дирила, — сказал он.

Его правая грудь отвисла и была гораздо больше, чем левая. Мужские гениталии имели нормальный размер, но были дряблыми и скрывали вульву, которая должна была находиться позади них.

— Там один, — сказал он, сделав жест в сторону стены, за которой находился кучер, — пришел в мой храм пролить кровь без моего разрешения, — обнаженная фигура хихикнула.

— Возможно, я использую тебя, поборник Гекты, чтобы смыть его кровь,

— сказала фигура. — Возможно, это будет началом твоей епитимьи.

— Безумный маленький гермафродит, который знает одно колдовство или, может, два, — сказал Сэмлор. — Не будет больше ни для кого-либо от тебя епитимьи, маленький человек. Ты обречен, и я знаю колдовство против таких, как ты. Она жила недолго, но я возьму твое сердце за то, к чему ты привел мою сестру.

— Тогда, может, ты вызовешь мне Гекту, поборник? — спросила фигура, простирая руки как для приглашения и хохоча своим звонким голосом. — Ее храм — мой храм, ее слуги — мои слуги… Кровь ее поборников — кровь для жертвоприношений!

Сэмлор находился на расстоянии двадцати футов, стоя вполоборота. Он схватил свой медальон левой рукой, надеясь, что это даст ему достаточно времени, чтобы произнести заклинание.

— Я похож на священника, говорящего о боге? — спросил он. — Следи за моим кинжалом, безумец.

Фигура с усмешкой наблюдала, как Сэмлор поднимал тяжелый кинжал. Случайный луч солнечного света попал на него. Обоюдоострое лезвие блеснуло в лучах рассвета.

— ЗЕМЛЕЙ, ЧТО СОТВОРИЛА ЕГО, — воскликнул Сэмлор, — РАЗУМОМ, КОТОРЫЙ ПРИДАЛ ЕМУ ФОРМУ.

— РУКОЯТКОЙ И СЕРЕБРЯНОЙ ПРОВОЛОКОЙ, ЕЕ ОБВИВАЮЩЕЙ.

— ХОЛОДНОЙ СТАЛЬЮ ЛЕЗВИЯ И БЕЛЫМ ГОРЯЧИМ ПЛАМЕНЕМ, ИСХОДЯЩИМ ОТ НЕГО.

— ВЫПИТОЙ ИМ КРОВЬЮ И СЪЕДЕННЫМИ ИМ ДУШАМИ ЗАКЛИНАЮ:

— УЗНАЙ СВОЙ ЧАС!

Сэмлор метнул кинжал. Он блеснул, вращаясь. Острие лезвия было на расстоянии руки от хохочущего лица, когда раздался взрыв, словно молния с ударом грома, потрясший город. Сэмлора отшвырнуло назад, из ушей и носа у него полилась кровь. Воздух заполнился частицами краски и штукатурки с покрытого фресками потолка.

Дирила стояла с той же усмешкой, подняв руки в триумфе, рот раскрылся еще больше в горловом хохоте.

— МОЙ ДЛЯ ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЯ!

Паутина тонких трещин распространилась от центра купола высоко наверху. Сэмлор зашатался, задыхаясь от пыли и осознания того, как он был близок к смерти.

Позолоченная бронзовая голова Гекты, укрепленная на шпиле из известняка, рухнула с потолка. Она ударила по лицу Дирилы подобно двухсоттонной стреле арбалета. Пол под ней раскололся. Известняковая колонна, едва замедлив падение, исчезла из глаз, а сама земля содрогнулась от удара.

Сэмлор потерял свою обувь, споткнувшись об останки кучера Регли. Содрогание земли швырнуло его на дверь. Она была не заперта. Сирдонец вылетел на улицу, тогда как расколовшийся купол вслед за шпилем полетел в каверну, разверзшуюся со звуком, похожим на низкий звук органа, на котором играют боги.

Сэмлор растянулся на грязной улице. Люди вокруг него кричали и куда-то показывали. Сирдонец перевернулся на спину и посмотрел на рушащийся храм.

Над руинами поднялась пелена сверкающей пыли. Нечто большее, нежели воображение, придало облаку сходство с головой жабы.

## Линн ЭББИ. ПЛОД ИЗ ЭНЛИБАРА

Рощи апельсиновых деревьев на склонах холмов — все, что осталось от легендарной славы Энлибара. Бедные потомки правителей карликовой империи Илсиг, входящей теперь в Империю Рэнканов, влачили жалкое существование за счет сучковатых карликовых деревьев. Обертывая в листья каждый незрелый плод для долгого караванного пути, они снабжали каждый урожай свежим пересказом старых легенд. С умом поданные истории помогали выжить этим некогда гордым семьям, уступая лишь С'данзо в способности создавать мистические легенды; подобно старухам-гадалкам они вплетали в свои истории истинные события, тем самым придавая им налет достоверности.

Апельсины из Энлибара проделывали путь в Санктуарий один раз в год. Когда плоды размером с кулак были близки к созреванию, Хакон, торговец сластями на базаре, заполнял свою тележку апельсинами и продавал их в городе и ларьках на базаре. За эти несколько дней он зарабатывал достаточно денег, чтобы купить дорогие безделушки жене и детям, расплатиться за следующий год с хозяйкой квартиры, и еще оставалось немного золота, чтобы обратиться к Гонфреду, единственному честному ювелиру в городе.

Цена каждого апельсина была такова, что Хакон, пренебрегая неписаными законами рынка, мог сохранить лучшие плоды для своих покровителей в губернаторском дворце. Случилось так, что два дорогих плода оказались поврежденными и Хакон решил не продавать их, а разделить с друзьями по базару, кузнецом Даброу и его молодой женой полукровкой С'данзо Иллирой.

Кольцо кожуры упало с ярко-красной мякоти, когда он аккуратно снял ее инкрустированным серебряным ножом, специально предназначенным для этой цели. Иллира затаила дыхание, предвкушая удовольствие. Взяв одну из долек плода, она брызнула соком на тыльную сторону ладони, слизнув его кончиком языка: вычурный способ смаковать тонкий вкус кроваво-красного сока.

— Они превосходны, лучше, чем в прошлом году, — воскликнула она со смехом.

— Иллира, ты говоришь это каждый год. Время притупляет твою память, вкус возвращает ее обратно.

Хакон слизывал сок со своей руки с меньшей деликатностью. Его губы выглядели позором Энлибара.

— И, если уж говорить о времени, притупляющем память, ты, Даброу, помнишь ли лет пятнадцать назад смертельно бледного мальчика с соломенными волосами и дикими глазами, носившегося по городу?

Хакон наблюдал, как Даброу закрыл глаза и погрузился в свои мысли. Кузнец и сам был в то время незрелым юношей, но он всегда был медлительным, осторожным и весьма надежным в своих суждениях. Иллира в те давние времена была еще ребенком, державшимся за юбку матери, поэтому Хакон и не думал спрашивать ее, ожидая ответа от Даброу. Но взгляни он на нее, то увидел бы как от волнения кроваво-красные капли сока исчезают в пыли под ее стулом.

— Да, — сказал Даброу, не открывая глаза, — я помню его: тихий, бледный… противный. Прожил несколько лет в гарнизоне, а затем исчез.

— Ты узнал бы его снова, спустя столько лет?

— Нет. Он был из тех ребят, что выглядят детьми до тех пор, пока не станут мужчинами, и потом детское уже никогда не проявляется на их лицах.

— А тебе не кажется, что его имя Уэлгрин?

Оставленная без внимания Иллира прикусила язык и подавила панику прежде, чем она стала явной.

— Возможно… хотя нет. Не могу быть уверен. Я сомневаюсь, поскольку никогда не обращался к мальчишке по имени.

Хакон пожал плечами, как если бы его вопросы носили праздный характер. Иллира доела остатки апельсина и затем отправилась в ветхую палатку, где она зажгла три рожка лампады, прежде, чем вернуться к мужчинам с кувшином воды.

— Иллира, я только что попросил твоего мужа пойти со мной во дворец. У меня два мешка апельсинов для Принца, и еще одна пара рук облегчила бы мне работу. Но он говорит, что не оставит тебя здесь одну.

Иллира задумалась. Воспоминания Хакона пробудили ее впечатления, еще сохранившие свежесть, хотя прошло уже пятнадцать лет, как он сказал. Она посмотрела на затянутое тучами небо.

— Нет, с этим не будет проблемы. Сегодня будет дождь, и, я думаю, на этой неделе вы уже получили все деньги за апельсины, — сказала она с притворной бодростью.

— Ну, вот видишь, Даброу: нет проблем. Погаси огонь и отправляемся. Мы вернемся прежде, чем упадут первые капли дождя.

Иллира наблюдала за их уходом. Страх заполнил кузницу, исходя от смутно припоминаемого детства. Видения, которыми она не делилась ни с кем, даже с Даброу. Они не были дарами С'данзо, которые могли бы превратиться в истину или в иллюзии.

Скрепив свои черные кудри гребнем, она вернулась внутрь. Когда постель была покрыта безвкусным ярким покрывалом, а ее молодость слоем косметики, Иллира была готова к встрече с посетителями. Она не преувеличивала своего недовольства в отношении апельсинов. Это было справедливо, поскольку продажа их у Хакона почти сошла на нет. Уже два дня и у нее не было клиентов. Одинокая и скучающая, она наблюдала, как в темноте от лампады поднимался дым, теряясь в своих бесконечных догадках.

— Иллира?

Человек откинул тяжелый занавес. Иллира не узнала голос. Силуэт говорил лишь о том, что человек был высок как Даброу, хотя и не таким широким в плечах.

— Иллира? Мне сказали, что я могу найти ее здесь.

Она замерла. Любой мог иметь причину возмущаться пророчествами С'данзо, независимо от их истинности и пытаться отомстить пророкам. Совсем недавно ей угрожал человек в красной с золотом ливрее из дворца. Ее рука проскользнула под складками скатерти и извлекла из ножен, крепившихся к ножке стола, крошечный кинжал.

— Чем могу быть полезна? — она придала своему голосу спокойствие. Это было приветствие скорее потенциальному клиенту, чем разбойнику.

— Поговорить с тобой. Я могу войти? — он сделал паузу, подождал ответа и, не получив его, продолжил:

— Ты кажешься чрезмерно подозрительной, С'данзо. У тебя много врагов, сестричка?

Он вошел в комнату, опустив за собой занавеску. Кинжал Иллиры бесшумно скользнул в складки юбки.

— Уэлгрин.

— Как быстро ты вспомнила?! Значит, ты унаследовала дар пророчества?

— Да, я унаследовала его, и в это утро узнала, что ты вернулся в Санктуарий.

— Прошло три недели. Ничего не изменилось, за исключением, возможно, перемен к худшему. Я надеялся закончить свои дела, не беспокоя тебя, но у меня возникли осложнения, и я сомневаюсь, что кто-либо иной из С'данзо сможет помочь мне.

— С'данзо никогда ничего не забывают.

Уэлгрин развалился в одном из кресел Даброу. Свет от канделябров падал на его лицо. Оно выдержало испытание временем, хотя, как и полагал Даброу, в его чертах не сохранилось следов юности. Он был высок и бледен, сухощав, как те сильные люди, у которых мягкие ткани «выкипели». Его волосы были выжжены солнцем до цвета соломы и скреплены четырьмя толстыми лентами и бронзовым браслетом. Даже для Санктуария он представлял экзотически-варварскую фигуру.

— Ты удовлетворена? — спросил он, когда ее пристальный взгляд опустился на бархатную скатерть стола.

— Ты стал очень похож на него, — медленно ответила она.

— Я не думаю, Иллира. В любом случае мои вкусы не таковы, как у нашего отца, так что забудь свои опасения на этот счет. Я пришел к тебе за помощью. Только истинная С'данзо может помочь мне, такая, какой была твоя мать. Я мог бы заплатить тебе золотом, но у меня есть кое-что другое, что может оказаться более привлекательным для тебя.

Он сунул руку под свой кожаный кильт с бронзовыми заклепками, чтобы достать замшевый кисет, который и положил, не открывая, на стол. Она хотела открыть его, но он наклонился вперед и крепко схватил ее за руку.

— Это не мое, Иллира. Я не был там той ночью. Я убежал прочь, как, вероятно, сделала и ты.

Его голос перенес Иллиру назад на пятнадцать лет, развеяв сомнения.

— Я тогда была ребенком, Уэлгрин. Маленьким ребенком четырех лет. Куда я могла убежать?

Он отпустил ее руку и уселся обратно в кресло. Иллира высыпала содержимое кисета на стол. Она узнала лишь несколько бусин и браслетов, но этого было достаточно, чтобы понять, что она видит драгоценности своей матери. Она подняла ожерелье с синими бусами, нанизанное на плетеный шелковый шнурок кремового цвета.

— Они нанизаны повторно, — сказала она просто.

Уэлгрин кивнул.

— Кровь испортила шелк и жутко воняла. У меня не было другого выхода. Все остальное такое же, как и было.

Иллира ссыпала бусы назад в кучу. Он знал, чем привлечь ее. Все это не стоило и одной золотой монеты, но никакие богатства не могли быть для нее ценнее.

— Ну хорошо, что ты хочешь от меня?

Он отодвинул безделушки в сторону и достал из другого кисета керамический черепок, размером в ладонь, который аккуратно положил на бархатную скатерть.

— Скажи мне все об этом: где остальная часть дощечки, как она разбилась, что означают эти символы — все!

В этом зазубренном осколке не было ничего такого, что объяснило бы перемену, которая произошла с Уэлгрином, пока он рассказывал о нем. Иллира видела перед собой кусок обычной оранжевой керамики, плотно заполненный черным узором под глазурью; подобные вещи можно было найти среди домашней утвари в любом доме Империи. Даже с пророчествами С'данзо, собранными на этом черепке, он оставался обычной вещью. Иллира посмотрела в ледяные зеленые глаза Уэлгрина, на его приподнятые в задумчивости брови, подбородок, возвышающийся над плечами, усеянными заклепками, и подумала о том, как бы лучше сказать ему то, что она увидела.

— Его секреты глубоко внутри. Для случайного взгляда это совершенно недоступно. Только длительное изучение позволит извлечь их наружу, — она положила черепок назад на стол.

— Как долго?

— Трудно сказать. Пророчества усиливаются через символические циклы. Это может длиться до тех пор, пока не подойдет цикл этого черепка…

— Я знаю С'данзо! Я был с тобой и твоей матерью — не играй со мной в базарные игры, маленькая сестричка. Я знаю слишком много.

Иллира откинулась на спинку кресла. Кинжал из ее юбки вывалился на пол. Уэлгрин нагнулся и поднял его. Он повертел его в руках и без предупреждения вонзил в стол через бархат покрывала. Затем, взявшись рукой за гладкую часть лезвия, согнул его так, что рукоятка коснулась стола. Когда он убрал руку, кинжал остался согнутым.

— Дешевая сталь. Современная дрянь, смерть для того, кто рассчитывает на него, — объяснил он, с обидой вытаскивая кинжал из стола. Он положил нож из темной стали вместе с бусами и браслетами.

— Теперь расскажи мне о моем черепке.

— Это не базарные игры. Если бы я не знала тебя, я бы сказала, что это просто осколок керамики. Ты владел им долгое время. И он не говорит ни о чем, кроме связи с тобой. Но полагаю, это нечто очень важное, иначе ты не был бы здесь. Ты знаешь о С'данзо и о том, что ты называешь «базарные игры», но, я в самом деле сейчас ничего не вижу, может смогу позднее. Есть способы усилить видение. Я попытаюсь это сделать.

Он бросил на стол золотую монету.

— Возьми то, что тебе нужно.

— Только мои карты, — ответила она, возбужденная его жестом.

— Достань их! — приказал он, не поднимая монету.

Иллира извлекла потертую колоду карт из глубин своей блузки и положила на нее черепок, зажгла еще несколько свечей и лампаду. Она разрешила Уэлгрину разделить колоду на три стопки, затем в каждой перевернула верхнюю карту.

ТРИ ЯЗЫКА ПЛАМЕНИ: туннель, ведущий из света в тьму с тремя подсвечниками вдоль пути.

ЛЕС: первобытные искривленные стволы, зеленый купол, живой полумрак.

СЕМЬ РУД: красная глина, гончар с кругом и печью для обжига.

Иллира смотрела на изображения, теряясь в догадках и не находя гармонии или направления. Карта Пламени была центральной, но связка не открывала перспективы для нее. Лес — символ мудрости во все времена, казался маловероятным как цель или начало пути для ее брата, и Семерка должна означать больше, чем обычно. Представала ли карта Руд как созидательная? Или же красная глина была знаком кровопускания, что часто оказывалось правдой, когда она появлялась в связке с другими картами Санктуария.

— Я вижу пока недостаточно. Базарные игры или нет, но видимо еще не время разгадать эту вещь.

— Я приду вновь после захода солнца — это будет более подходящее время, не так ли? Я свободен от несения гарнизонной службы до завтрашнего утра.

— Для карт — да, но Даброу к этому времени закончит работу в кузнице, а я не хочу вовлекать его в это дело.

Уэлгрин согласился с этим доводом.

— Я понимаю. Приду в полночь. Он в это время будет спать, если, конечно, ты не заставишь его бодрствовать.

Иллира почувствовала, что было бы бесполезно что-либо доказывать. Она молча наблюдала, как он сгреб кучу безделушек, кинжал и черепок в один кисет, слегка вздрогнув, когда он убирал с ее глаз последние бусинки.

— По обычаю С'данзо оплаты не будет до получения ответа на вопрос, — сказал он.

Иллира кивнула. Уэлгрин провел много лет возле ее матери и знал многое из жизни С'данзо, возбуждая подозрительность своего отца. Кожа его юбки заскрипела, когда он встал. Попрощавшись, он покинул палатку в молчании.

Когда Уэлгрин шагал большими шагами через толпу, перед ним расступались. Он отметил это. Здесь, на этом базаре, где его воспоминания продирались через проклятия, драки, насмешки и воровство. В любом другом месте к нему отнеслись бы с уважением, но не в этом месте, которое было однажды его домом некоторое время.

Один из немногих в толпе, что могли помериться с ним ростом — смуглолицый человек в фартуке кузнеца загородил ему на секунду дорогу. Уэлгрин искоса посмотрел на него и предположил, что это Даброу. Несколько раз он видел в городе невысокого с орлиным носом напарника кузнеца, не зная ни имени, ни прозвища этого человека. Они посматривали по сторонам, чтобы избежать случайных встреч.

На входе в базар, где стояли полуразрушенные колонны, сохранившие следы построивших их королей Илсиг, из тени выбрался человек и пошел в ногу рядом с Уэлгрином. Хотя он имел манеры и одежду горожанина, его лицо было схоже с лицом Уэлгрина, худощавое, суровое, обожженное солнцем.

— Что ты узнал, Трашер? — спросил Уэлгрин, не глядя.

— Этот человек с Подветренной заявил, что знает эти вещи…

— Да?

— Руно вышел, чтобы встретиться с ним, как вы и договаривались. Когда он не вернулся утром, Мелм и я пошли искать его. Мы нашли их обоих… и это. Он передал своему капитану две небольших медных монеты.

Уэлгрин перевернул их на ладони и отбросил далеко в сторону.

— Я позабочусь об этом сам. Скажи другим, что у нас в гарнизоне в этот вечер будет гость — женщина.

— Да, капитан, — ответил Трашер, удивленно ухмыльнувшись во весь рот.

— Мне отослать людей?

— Нет, поставь их в качестве часовых. Не все идет как надо. Каждый раз, когда мы назначали свидания, получалось что-то не то. Сначала это были мелкие неприятности, а теперь Руно мертв. У меня в этом городе больше шансов, чем у других. И еще, Трашер, — Уэлгрин схватил своего подчиненного за локоть. — Трашер, эта женщина С'данзо, моя полукровная сестра. Смотри, чтобы солдаты поняли это.

— Они поймут, у нас у всех где-то есть семьи. Уэлгрин скорчил гримасу, и Трашер понял, что командир не расслабился, проникшись беспокойством о семьях.

— Разве мы нуждаемся в С'данзо? Когда есть более надежные пророки в Санктуарии, чем попрошайки в проходах базара. Наше золото добротное и его достаточно много, — Трашер, подобно многим людям в Рэнканской Империи, считал С'данзо наиболее подходящими лишь для разрешения любовных треугольников среди домашних слуг.

— Нам нужна именно она.

Трашер кивнул и скрылся в тени так же искусно, как появился. Уэлгрин подождал, пока не остался один на грязной улице, а затем повернул и пошел широкими шагами, расправив плечи и сжав в кулаки руки, по запутанным улочкам Лабиринта.

Проститутки Лабиринта были племенем, нежеланным в увеселительных заведениях за пределами городских стен. Их объятия шли рука об руку с отравленным кинжалом, а ночные сборы включали все, что можно снять с человека. Стайка этих женщин вилась у дверей «Распутного Единорога» — таверны Лабиринта, но они кротко расступились при приближении Уэлгрина. Выживание в Лабиринте прямо зависело от правильного выбора цели.

Темная душная атмосфера окружила Уэлгрина, когда он спустился в подвальную комнату. Мгновенно среди посетителей наступило затишье, так происходило всегда, когда входил кто-нибудь. Цербер, персональный телохранитель Принца, мог бы прервать беседу на время этого визита, но любой гарнизонный офицер, каким был Уэлгрин, считался имеющим легальный бизнес и его приход был проигнорирован, хотя и с настороженностью профессионалов.

Странствующий рассказчик Хаким занимал лавку, выбранную Уэлгрином. Скрытный маленький человек был большим хитрецом, чем можно было предположить. Аккуратно взяв свою кружку с пивом, он выбрал себе одно из немногих мест в зале, которое обеспечивало хороший обзор всех входящих, и государственных служащих, и частных лиц. Уэлгрин шагнул вперед, намереваясь спугнуть проныру с его «насеста», но передумал. Его дело в Лабиринте требовало осторожности, и не стоило столь опрометчиво обращать на себя внимание.

Со своего места он подал знак бармену. Честная девушка не стала бы работать в «Единороге», поэтому Бубо сам принес пенящееся пиво, а затем вернулся с одним из энлибарских апельсинов, которые он держал под прилавком. Уэлгрин содрал с апельсина кожуру ногтем большого пальца, и красный сок потек, образуя рисунок, схожий с тем, что был на его керамическом черепке.

Однорукий нищий со шрамом на лице и бельмом на глазу бочком пробрался в «Единорог», стараясь избежать подозрительного взгляда Бубо. Пока оборванное существо передвигалось от стола к столу, собирая медное подаяние с более обеспеченных клиентов, Уэлгрин заметил под его тряпьем плотно примотанную к телу левую руку, такую же нормальную, как и та, что хватала монеты. Кроме того, шрам был самодельным уродством, а желтые выделения, стекающие по его щекам, явились результатом действия семян, помещенных под веки. Нищий мучительным хрипом объявил о своем прибытии к столу Уэлгрина. Не поднимая глаз, тот бросил ему серебряную монету. В детстве он сам бегал с нищими и слишком часто видел, как их хитрости превращались в реальное уродство.

Бубо раздавил грязными ногтями вошь, попавшуюся ему в его пышной бороде и, глянув на нищего, которому он подавал на улице, притащил еще несколько кружек пива своим клиентам, после чего вернулся к своему нескончаемому занятию — охоте за вшами.

Дверь открылась, впустив еще одного человека, который подобно Уэлгрину был в Лабиринте по делам. Уэлгрин изобразил в воздухе пальцем небольшой круг и вновь прибывший поспешил к его столу.

— Мой человек был убит прошлой ночью, — говоря, Уэлгрин смотрел прямо в глаза вошедшему.

— Я слышал это, и оружейник Энлибрайт тоже. Я бросился сюда, чтобы доказать тебе, что это не моих рук дело, хотя и знал, что ты можешь подозревать меня. Ну, Уэлгрин, даже если я хотел перехитрить тебя, а я уверяю тебя, что такие мысли никогда не приходили мне в голову, я едва ли убил бы Энлибрайта, не так ли?

Уэлгрин что-то проворчал. Кто возьмется сказать, что человек из Санктуария готов сделать для достижения своей цели? Но доносчик, вероятно, сказал правду. Он относился к нему со скрытой подозрительностью, как к лжецу, который не думает притворяться. И если он говорил правду в тот раз, что весьма вероятно. Руно пал жертвой случайного преступления. Монеты показали, что грабеж не был причиной. Возможно, у гончара были враги. Уэлгрин напомнил себе о необходимости вписать двойное убийство в гарнизонную ведомость, из которой легко можно было установить, когда были убиты их предшественники.

— Опять у меня нет информации. Я пока не буду платить, — разговаривая, Уэлгрин произвольно переставлял кружку с пивом из одной руки в другую, скрывая важность беседы от любопытных глаз.

— Есть другие, кто мог бы клюнуть на твою приманку: Маркмор, Инас Йорл, даже Литанде, если цена будет подходящей. Считай это, приятель, только задержкой, но не неудачей!

— Нет. Плохое предзнаменование. Трижды ты пытался и не смог дать мне то, что я требую. Я больше не буду иметь с тобой дел.

Доносчик выживал за счет того, что знал, когда не стоит спорить. Вежливо кивнув, он оставил Уэлгрина, не сказав ничего, и покинул «Единорог» прежде, чем Бубо собрался принять у него заказ.

Уэлгрин откинулся на стуле, обхватив сзади голову руками. Глаза его были настороже, но мысли были бессвязными. Смерть Руно глубоко потрясла его не потому, что он был хорошим солдатом и давнишним компаньоном, хотя и то и другое имело место, но потому, что его смерть продемонстрировала большую силу воздействия проклятья С'данзо на его семью. Пятнадцать лет назад община С'данзо постановила, что все вещи, важные для его отца, должны быть изъяты и уничтожены, тогда как он беспомощно наблюдал за происходящим. Чтобы воздать полной мерой, старухи распространили проклятье на пять поколений. Уэлгрин был первым. Он опасался, что день, когда его путь пересечется с его собственным, обделенным судьбой ребенком, будет так же горек, как и встречи со своим собственным обесчещенным предком.

Было бы чистым безумием возвратиться в Санктуарий, к месту проклятья, несмотря на заверения Пурпурного Мага о защите. Безумие! С'данзо чувствовали его приход. Пурпурный Маг единственный человек, которому Уэлгрин доверился раскрыть колдовство, исчез задолго до того, как он и его люди прибыли в город. А теперь Энлибрайт и Руно убиты неизвестной рукой. Сколько еще он может позволить себе ждать? Действительно, здесь много волшебников; и любой из них может быть куплен, но все они лояльны. Если бы они смогли воссоздать надписи на черепке, на них, несомненно, нельзя было бы положиться в плане сохранения тайны. Если Иллира не даст ответа в полночь, Уэлгрин решил увести своих людей куда-нибудь подальше от этого проклятого города.

Он бы продолжал свою литанию о нерасположении богов к нему, если бы его внимание не привлек тревожный крик горного ястреба — птицы, которую никогда не видели и не слышали в стенах Санктуария. Для его людей это был сигнал тревоги. Он оставил несколько монет на столе и покинул «Единорог» без уведомления.

Второй сигнал направил его вниз по проходу, слишком узкому, чтобы назвать его аллеей, и гораздо более узкому, чем улица. Двигаясь скрытно и осторожно, Уэлгрин замедлял движение возле закрытых дверей, подозревая засаду на каждом шагу. Только третий сигнал и появление в тени знакомого лица ускорили его темп.

— Мэлм, что случилось? — спросил он, остановившись над какой-то мягкой зловонной массой и не глядя вниз.

— Смотрите сами.

Слабый луч света, пробившийся между остроконечными крышами нескольких зданий, осветил два трупа. Одним из них был доносчик, только что покинувший компанию Уэлгрина, из его шеи торчал самодельный нож. Вторым был нищий, которому Уэлгрин подал серебряную монету. На нем были явные следы совершенного убийства.

— Я вижу, — глухо сказал Уэлгрин.

— Один из них, нищий, шел за вторым от «Единорога». Я следил за доносчиком с тех пор, как мы разузнали о Руно, поэтому я стал следить за обоими. Когда доносчик понял, что его ведут, он неожиданно свернул в этот глухой переулок, я полагаю, по ошибке, и нищий последовал за ним. Я обнаружил доносчика мертвыми убил нищего сам.

— Еще две смерти за проклятье, — Уэлгрин посмотрел на тела, затем похвалил Мэлма за усердие и отправил его назад в гарнизонные казармы подготовиться к визиту Иллиры. Он оставил трупы в этом глухом переулке, где их могли никогда не найти. Эту пару он не впишет в гарнизонную ведомость.

Уэлгрин шел по городу, напуская на себя вид гарнизонного офицера, находящегося при исполнении служебных обязанностей, хотя если бы убийство произошло у его ног, он не пошевелил бы и пальцем. Дважды он проходил мимо входа в базар, дважды колебался и дважды продолжал свой путь. Заход солнца застал его обещанием блаженства, поскольку священники отправлялись в свои храмы, а женщины с Улицы Красных Фонарей вышли на первые прогулки. К наступлению полной темноты он был на набережной, голодный и близкий по своему душевному состоянию к пятнадцатилетнему возрасту, когда он бежал в гавань и спрятался в трюме уходящего за границу корабля в одну страшную ночь много лет назад.

В безлунную ночь это воспоминание вернулось к нему с осязаемой силой. В тисках своих пороков и одержимый воображаемой идеей безбожия своей возлюбленной, его отец замучил и убил ее. Уэлгрин мог многое вспомнить об этом. После убийства он бежал из казарм в гавань. Конец истории он узнал из бивуачных рассказов после того, как сам присоединился к армии. Неудовлетворенный убийством отец расчленил ее тело, бросил голову и внутренности в сточную канаву дворца, остальное в гарнизонный отстойник.

Санктуарий гордился отсутствием глашатаев, выкрикивающих ночью время. Когда светила луна, ее движение позволяло примерно определить время, но при отсутствии ее ночь казалась вечностью, и полночь — это время, когда ваши суставы затекли от сидения на сырых каменных сваях набережной, а ночные видения угрожали вашему зрению. Уэлгрин купил светильник у хранителя трупов в склепе и вышел на тихий базар.

Иллира появилась из палатки кузнеца, когда Уэлгрин во второй раз использовал крик горного ястреба. Она укрылась в темную мантию, плотно обернутую вокруг ее фигуры. Ее движения выдавали страх. Уэлгрин шел торопливо и молча. Он взял ее за локоть, когда они подошли к казармам. Она заколебалась, но продолжила путь без понуждений. В общей комнате, разделявшей жилые помещения солдат и офицеров, не было видно людей Уэлгрина. Иллира ходила по комнате, как зверь в клетке.

— Тебе нужен стол, свечи и что-нибудь еще? — спросил он, страстно желая начать работу и внезапно вспомнив, что он привел ее именно на то место.

— Комната намного меньше, чем я помню ее, — сказала она, а затем добавила, — только стол и свечи, остальное я принесла с собой.

Уэлгрин пододвинул стол поближе к очагу. Пока он собирал свечи, она сняла мантию и положила ее на стол. На ней была темная шерстяная одежда, подобающая скромной женщине из лучшей части города, вместо безвкусных одежд С'данзо. Уэлгрину было интересно знать, откуда у нее эта одежда, и расскажет ли она обо всем мужу. Это не имело большого значения, если бы она смогла овладеть тайной его черепка.

— Я могу оставить тебя одну? — спросил Уэлгрин, достав глиняный осколок из кисета и положив его на стол.

— Нет, я не хочу оставаться одна здесь, — Иллира перетасовала свои гадальные карты, немного успокоилась, а затем положила колоду на стол и спросила:

— Не будет ли слишком много, если я попрошу вина и пояснений о том, что я должна отыскать? — следы базарной задиристости возвратились в ее голос, и она выглядела уже менее растерянном в этой комнате.

— Мой человек, Трашер, отправился на вечеринку, когда я сказал ему, что мне нужна комната на эту ночь. Я сказал ему, что хочу, чтобы солдаты ушли, но это бедные казармы, в них не найти бутылки; они беднее, чем Санктуарий, — он обнаружил полмеха вина позади буфета, выдавил из него струю себе в рот и проглотил с довольным смехом.

— Не лучшее вино, но вполне приемлемое. Ты можешь выпить из меха… — он подал ей вино.

— Я пила из меха до того, как увидела кубок. Эту хитрость никогда не забываешь, — Иллира взяла у него мех и набрала полный рот вина, не пролив ни капли.

— Теперь Уэлгрин… — начала она, взбодренная старым вином, — Уэлгрин, я не могу выбросить из головы ни твою керамику, ни апельсины Хакона. Какая здесь связь?

— Если этот Хакон торгует энлибарскими апельсинами, это просто. Я подобрал черепок в Энлибаре, в руинах арсенала. Мы копались три дня и нашли только это. Если кто и взял больший кусок, он не представляет, что имеет; где-то должен быть еще черепок, который может заставить содрогнуться Империю.

Иллира удивленно раскрыла глаза:

— Все из-за куска дешевой красной глины?

— Нет, керамики, моя дорогая сестра. Оружейник нанес формулу энлибарской стали на глиняную дощечку и заколдовал глазурь, чтобы скрыть ее. Я чувствовал колдовство, но не смог его разрушить.

— Но это лишь небольшой кусок, — Иллира провела пальцами по неровным краям осколка. — Возможно, даже не главная часть.

— Ваши дары С'данзо не связаны со временем, не так ли?

— Да, конечно, прошлое и будущее ясно для нас.

— Ты не могла бы узнать, когда была нанесена глазурь, и мельком увидеть всю доску?

Иллира передвинулась с беспокойством.

— Да, возможно, я могла бы мельком увидеть ее, но, Уэлгрин, я не смогу ее прочесть, — она пожала плечами и ухмыльнулась под действием вина.

Уэлгрин застыл, считая почти безупречную иронию действием проклятья. Несомненно, Иллира могла бы, даже должна, увидеть всю доску, но будет не в состоянии рассказать ему, что было на ней.

— Твои карты, они имеют надписи, — он показал на рунические стихи, надеясь, что она сможет прочесть их.

Она снова пожала плечами.

— Я использую только картинки и свой дар. Мои карты работы не С'данзо, — она, казалось, извинялась за происхождение колоды, перевернув ее картинками вниз, чтобы скрыть чернильные следы.

— С'данзо — художники. Мы рисуем картинки по жребию, — она опять набрала полный рот вина.

— Картинки? — спросил Уэлгрин. — Можешь ли ты увидеть достаточно ясно изображение дощечки, чтобы нарисовать его копию здесь на столе?

— Могу попробовать. Я никогда раньше не делала ничего подобного.

— Тогда попробуй сейчас, — предложил Уэлгрин, забирая у нее мех с вином.

Иллира положила черепок на колоду, затем поместила все вместе себе на лоб. Она выдыхала воздух до тех пор, пока не почувствовала, что мир стал тусклым, эйфория от вина покинула ее, и она превратилась в С'данзо, ожидая, что капризный дар древних богов посетит ее. Она вновь выдохнула воздух и забыла, что находится в комнате, где умерла ее мать. С закрытыми глазами она опустила колоду и черепок на стол и вытащила три карты лицом вверх.

СЕМЬ РУД: красная глина, гончар с его кругом и печью для обжига.

РТУТЬ: расплавленный водопад, алхимический предшественник всех руд — туз рудной масти.

ДВЕ РУДЫ: сталь, карта войны, карта смерти со сражающимися людьми в масках.

Она растопырила пальцы, чтобы коснуться каждой карты, и потерялась в поисках кузницы Энлибрайта.

Оружейник был стар, его рука тряслась, когда он проводил щеткой по необожженной дощечке; такой же старым колдун суетился возле него, глядя испуганно над его плечом на то, что находилось за пределами колдовских способностей С'данзо Иллиры. Ничего подобного их одежде Иллира в Санктуарии не видела. Видение заколыхалось, когда она подумала о настоящем, и она, послушная долгу, вернулась к арсеналу. Иллира подражала оружейнику, когда он покрывал дощечку рядами плотных непонятных знаков. Колдун взял дощечку и брызнул на нее мелким песком. Он начал монотонное песнопение, такое же бессмысленное, как и чернильные отметки. Иллира почувствовала начало колдовства и возвратилась черезвремя в казарму.

Уэлгрин убрал одежду со стола и вложил грифель в руку Иллиры, хотя она этого не почувствовала. Несколько мгновений она сравнивала свое копирование с изображениями, которые пока сохранились в ее памяти. Затем изображение ушло, и она полностью вернулась назад в комнату, спокойно наблюдая за Уэлгрином, смотрящим на стол.

— Это то, что ты хотел? — спросила она мягко.

Уэлгрин не ответил, а цинично расхохотался.

— О, моя сестра! Родственники твоей матери — ловкие люди. Их проклятье возвращается назад к рассвету. Посмотри на это.

Он показал на скопированные линии, и покорная Иллира внимательно посмотрела на них.

— Это не то, что ты хотел?

Уэлгрин взял карту Ртути и показал на линии надписей, которые изображали водопад.

— Это руны, которые использовались с тех пор, как Илсиг достиг своих высот, но это… — он начертил на столе закорючки. — Это старше, чем Илсиг. Калисард, Ворзель и тысяча длинных пустых бутылок! Как глуп я был! В течение многих лет я имел дело с секретом энлибарской стали и никогда не представлял, что формула может быть такой же старой, как руины, где мы нашли ее.

Иллира протянулась через стол и обхватила его сжатые кулаки своими ладонями.

— Ты уверен, что есть те, кто может это прочитать? Как может отличаться один вид письма от другого? — спросила она с невинным невежеством.

— Это отличается так же, как речь рагги от твоей.

Иллира кивнула головой. Сейчас не время говорить ему о том что, когда рагги пришли торговать, они договаривались при помощи жестов, поскольку никто не мог слушать их речь.

— Ты мог бы пойти в скрипториум [3] по Губернаторской Аллее. Они продают тексты так же, как Блайнд Якоб продает фрукты, и не имеет значения, что содержит тот или иной текст, пока ты не заплатил за него, — предложила она.

— Ты не понимаешь, Иллира. Если формула снова станет известной, честолюбие отыщет ее. Правители вооружат своих солдат энлибарской сталью и отправят их покорять соседей. Войны будут разрушать землю и убивать живущих на ней людей, — Уэлгрин смягчился и начала чертить углем на куске прозрачного пергамента.

— Но ты хочешь иметь его, — тон Иллиры стал обвиняющим.

— Десять лет я ходил в походы для правителей Рэнке. Я брал своих солдат далеко на север, за пределы равнины. В тех землях живут кочевники, у которых нет причин бояться нас. Вспыльчивые и превосходящие нас по численности на многие тысячи, они проходили через наши ряды как нож через мягкий сыр. Мы отступили, и Император приказал повесить наших командиров как трусов. Мы снова пошли вперед с новыми офицерами и были снова отброшены назад с такими же результатами. Я получил офицерское звание и боялся, что нас пошлют в третий раз, но Рэнке обнаружил более легкую добычу на востоке, и армия бросила своих убитых в поле, чтобы исполнить императорские амбиции.

— Я вспомнил истории Энлибара. Я скрывался там, когда впервые покинул этот город. С помощью энлибарской стали шпаги моих солдат соберут урожаи крови кочевников, и меня не будут считать трусом.

— Я нашел в Капитолии людей, которые выслушали мои планы. Они знают, что такое армия и что такое поле боя. Они не являются друзьями скудоумного Императора, который рассматривает Войну не более, чем учебный плац, и они стали моими друзьями. Они дали мне разрешение на поиски в развалинах с моими солдатами и предусмотрели здесь гарнизонные посты, когда все приметы сказали, что ответ находится в Санктуарии. Если я смогу вернуться с формулой, армия не будет козлом отпущения ленивых императоров. Когда-нибудь будут править люди, которые понимают, что такое сталь и кровь… но я не дождусь их. Подлое проклятие С'данзо опередило меня! Колдун пришел, когда я был здесь, и мои мечты отступали все дальше с каждым шагом, который я предпринимал.

— Уэлгрин, — начала Иллира, — С'данзо не столь могущественны. Посмотри на карты. Я не могу прочесть твои надписи, но я могу читать карты, и нет проклятья в твоей судьбе. Ты нашел то, за чем пришел. Красная глина дает сталь через Рудоправителя — Ртуть. Действительно, Ртуть — это обманщик, но только потому, что ее глубины скрыты. Ртуть позволит тебе превратить эту писанину в то, что тебе больше понравится, — она снова была С'данзо, раздавая мудрость среди своих свечей, но без ярких красок и толстого слоя косметики ее слова приобретали новую убедительность.

— Ты затронута тем же самым проклятьем. Ты спишь со своим мужем и еще не имеешь детей.

Иллира, пристыженная, отпрянула.

— Я… я использую дары С'данзо, и должна верить в их силу. Но ты стремишься к силе стали и войны. Тебе не нужно верить в С'данзо, тебе не нужно бояться их. Ты убежал — ты спасся! Единственное проклятие на тебе — это твоя собственная вина.

Она отвела взгляд от его лица и осторожно собрала карты, чтобы они не провалились через грубо сколоченные доски пола, выпав из ее дрожащих рук. Она встряхнула свою мантию, успокоив раздражение кнутоподобным щелканьем тяжелой ткани.

— Я ответила на твои вопросы. И хочу получить плату, если ты изволишь, — она протянула руку, не глядя ему в лицо.

Уэлгрин отстегнул от пояса замшевый кисет и положил его на стол.

— Я только возьму светильник, и мы можем отправляться на базар.

— Нет, я сама возьму светильник и пойду одна.

— Улицы — не подходящее место для женщины в темное время.

— Я пройду, я ходила до этого.

— Я дам одного из моих солдат сопровождать тебя.

— Хорошо, — согласилась Иллира, внутренне удовлетворенная таким компромиссом.

По быстроте, с которой появился солдат, Иллира предположила, что он был снаружи все время, пока происходило это. Солдат взял светильник и пошел немного впереди нее, внимательно выполняя свои обязанности, и не пытаясь начать беседу до тех пор, пока они не дошли до ворот базара, где Иллира вышла вперед, чтобы указать путь в лабиринте палаток.

Она покинула солдата, не попрощавшись, и проскользнула в темноту своего дома. Знакомая обстановка избавляла от необходимости в освещении. Она двигалась быстро и, тихо, складывая одежду в аккуратные стопки и, положив дорогой кисет вместе с другими своими ценностями, успокоилась в теплой постели.

— Ты возвратилась благополучно. Я готов был одеть брюки и пойти встретить тебя. Он дал тебе все, что обещал? — прошептал Даброу, обнимая ее.

— Да, и я ответила на все его вопросы. У него теперь есть формула энлибарской стали, что бы то ни было, и если его цели реальны, он сможет многого достичь. — Ее тело расслабилось серией небольших судорог, и Даброу крепче прижал ее.

— Энлибарская сталь, — размышлял он задумчиво. — Шпаги в легендах были из энлибарской стали. Человек, владеющий такой сталью, сейчас был бы человеком, который считался бы… ДАЖЕ ЕСЛИ БЫ ОН БЫЛ КУЗНЕЦОМ.

Иллира натянула простыню на уши и притворилась, что не слышит.


— Сладости! Сладости! Лучшие на базаре! Лучшие в Санктуарии!

Снова было обычное утро с Хаконом, катившим свою тележку мимо палатки кузнеца. Иллира, у которой один глаз был уже накрашен, а другой еще не тронут, выскочила, чтобы купить к завтраку лакомство.

— В городе новости, — сказал продавец, положив три пирожных в миску Иллиры. — Прошлой ночью вся стража гарнизона покинула город, и даже калека-писец, который жил на Улице Оружейников, был уведен среди большого шума и суматохи. Конечно, стражи не оказалось, чтобы ответить на вызовы. А цербер смотрел на все происходившее, думая, что это связано с патрулированием законопослушной части города.

Недовольство Хакона отчасти объяснялось его проживанием на верхнем этаже дома по улице Оружейников.

Иллира взглянула на Даброу, который медленно кивнул в ответ.

— Может быть, они связаны между собой? — спросила она.

— Тьфу! Что может хотеть убегающее войско от человека, который читает на пятнадцати вышедших из употребления языках, но не может перейти лужу, если кто-нибудь не подаст ему руку.

— Что же в действительности произошло?

Даброу вернулся в кузницу, а Иллира посмотрела поверх базарных стен на дворец, находящийся в северной части города. Хакон, ожидавший менее таинственной реакции на свои новости, что-то проворчал на прощание и покатил тележку к другой палатке с более подходящей публикой.

Все утро можно было видеть горожан, споривших с продавцами. Иллира поспешила назад под крышу палатки, чтобы закончить свое ежедневное превращение в старуху С'данзо. Она вытащила из колоды три Рудных карты Уэлгрина и положила их в кисет с драгоценностями матери, зажгла лампаду и встретила первого в этот день посетителя.

## Альфред ВАН ВОГТ. СОН ЯСНОВИДЯЩЕЙ

Разбудил Сталвига душераздирающий крик, пронзивший кромешную темноту ночи. Он решил, наверное, как и любой другой житель этого древнего разрушающегося со временем города, что услышал вопль очередной жертвы ночного мародерства, случающегося время от времени в Лабиринте. Дикий крик нарастал, приближался и вот уже почти достиг его жилища, его оранжереи-теплицы на втором этаже, когда…

Сознание как бы отключилось, а затем из мрака мучительных рефлексий и угрызений совести пришло понимание происшедшего.

Опять, уже в который раз!

Ставший привычным для него ночной кошмар возникал, видимо, в том укромном уголке его подсознания, где хранилось не до конца осознанное воспоминание, которое, возможно, было не совсем реальным. А началось все в ту самую ночь, три года и четыре месяца тому назад, когда услышал он в полусне предсмертный крик своего отца. Вот и сейчас, сидя на краю постели, он вновь и вновь, в который раз, с непроходящим чувством вины, возвращался к одной и тон же мысли:

— Если б я тогда, в тот самый момент, вошел к нему и все выяснил!

Лишь утром обнаружил он труп отца, с жестоко перерезанным горлом и вызывающей ужас предсмертной гримасой на лице. Недоумение вызывало то, что не было видно никаких видимых следов борьбы или сопротивления при этом. Дело в том, что в свои пятьдесят лет его отец являл собой, с точки зрения искусства целителя, в которой успешно практиковали как отец, так и сам Альтен, образец физического здоровья. И на следующий день после смерти беспомощно распростертое тело отца выглядело таким же сильным и мощным, как тело его тридцатилетнего сына.

Постепенно живые картины воспоминаний о прошлом несчастье стирались в его сознании. Откинувшись на спину, Сталвиг удобно разлегся на овечьих шкурах, которыми потом и укрылся. В нескончаемой тьме ночи прислушивался он к порывам ветра, сотрясавшим стены его теплицы, всего его жилища. Какой сильный ветер! Сталвиг чувствовал, как ходуном ходит вся его спальня. Прошло еще какое-то время, Сталвиг начал дремать, когда услышал где-то в отдалении чей-то сдавленный крик — опять кого-то убивали в этом городе?

Странным образом эта мысль подействовала на него успокаивающе. Она привела его внутренний мир в относительное согласие с реалиями мира внешнего. Что поделаешь, именно здесь, в Санктуарии еженощно и ежечасно жизнь человеческая обрывается с той же легкостью и резкостью, с какой задувается пламя свечи.

В эти ранние предутренние часы он мог позволить себе расслабиться и не думать о непременной целесообразности чего бы то ни было, шла ли речь об этих темных, грязных, пыльных, насквозь продуваемых ветрами улицах, или вспоминал он о том своем печальном сне, который оказался для него таким шокирующим откровением.

Да не будет он ничего с этим делать, вот сейчас он повернется и…

Он вдруг проснулся, как от толчка. Давно уже рассвело, а во входную дверь его квартиры кто-то барабанил с улицы.

— Сейчас, сейчас, — поспешил крикнуть он.

Ему потребовалось несколько минут на то, чтобы высвободиться из ночного одеяния и облачиться в тунику, профессиональный халат лекаря, сунув ноги в шлепанцы.

И вот он уже торопливо проходит по залитой ярким солнечным светом теплице и оказывается в полутемной прихожей с тяжелой плотной дверью, в которой проделано небольшое отверстие на уровне рта человека.

Приблизив свои губы к этой разговорной трубке, Сталвиг спросил:

— Кто там?

И услышал в ответ женский голос:

— Это я, Иллира! Я одна.

Ясновидящая! Сердце Сталвига бешено заколотилось. Еще одна возможность соблазнить ее! К тому же она одна, что выглядело, однако, довольно странным так рано утром. Он поспешно стал отпирать дверь, и, отступив немного назад, широко распахнул ее. В тусклом свете на верхней площадке лестницы стояла она, как и раньше в его воспоминаниях, облаченная в бесчисленное множество юбок и цветных шалей танцовщицы. Но прелестное личико, выглядывавшее из всего этого вороха нарядных тряпок, было уже скрыто под толстым слоем кремов и пудры.

Она сказала:

— Альтен, я видела сон о тебе.

Было нечто особенное в том тоне, которым были произнесены эти слова — какая-то смутная недоговоренность. Сталвига вдруг бросило в жар. Она явно старалась воздействовать на него своими чарами.

Казалось, ее появление здесь в одиночестве начинало обретать смысл. То, на что она намекала, выходило за рамки отношений между мужчиной и женщиной. И она надеялась, что он поймет это.

Все еще стоя там, в проеме входной двери, Сталвиг вдруг почувствовал, что весь дрожит. Вещий сон. Сон ясновидящей.

Он судорожно сглотнул. Прежде чем что-нибудь сказать, он откашлялся. Голос его застрял где-то в горле, и он хрипло произнес:

— Чего ты хочешь?

— Мне нужны три из твоих целебных трав.

И она назвала их: стипия, джерней, далин.

Вот теперь следовало поторговаться. И, конечно, воспользоваться подвернувшимся случаем. Исходя из своего богатого опыта, Сталвиг сделал предложение:

— Стипия и джерней — за вещий сон. За травку далин — часок у меня в постели вечером, ну как, договорились?

Молчание. Глаза ее, казалось, сузились.

— Что это? — спросил Сталвиг. — Неужели ты, со своим-то даром предвиденья, думаешь, что именно на этот раз тебе не удастся отвертеться?

Уже дважды до этого она с большой неохотой соглашалась на его предложение. И каждый раз обстоятельства самым невероятным образом менялись и складывались таким образом, что он вынужден был прибегать к ее помощи. В результате он расплачивался с ней тем, что освобождал ее от данного обещания встретиться с ним.

Сталвиг сменил тон и сказал почти с нежностью:

— Право, пора уже, моя красавица, открыть для себя, что это большое удовольствие для женщины почувствовать на себе тяжесть тела настоящего мужчины, а не той неимоверной массы мышц и мускулов твоего кузнеца, которому какой-то мистической силой удалось завоевать тебя как раз в тот момент, когда ты, будучи слишком юной, не могла иметь представления о чем-либо лучшем. Ну так как, по рукам?

Она все еще колебалась. Затем, видимо, подумав о цене третьей травки, она согласно, как он и ожидал, кивнула головой.

Обычная деловая операция. Товар должен быть налицо. А Сталвиг и не возражал.

— Подожди здесь! — посоветовал он ей.

Сам-то он не ждал. Наоборот, торопливо пошел через коридор в свою теплицу. Он не сомневался, что она, со своим внутренним зрением прорицательницы, знает, что он, в свою очередь, знает или догадывается, кому и для чего требуется трава далин. И постарался отнестись к этому спокойно. «Принц, конечно», — подумал он. Несмотря на все советы принимать во внимание способность женского организма по-разному, в зависимости от дня цикла, воспринимать мужское семя, юный любвеобильный властитель так часто, видимо, общается со своими наложницами, что они просто не в состоянии отвергнуть его домогательства даже в тех случаях, когда кто-то из них может с большой вероятностью забеременеть. В результате возникала необходимость сделать аборт, для чего и требовалась его травка.

С трудом подавляя в себе чувство крайнего возбуждения, от волнения почти совсем позабыв о сне, лекарь по очереди собирал заказанные травы.

Стипия была сорвана с огромного цветущего растения, широко раскинувшего свои стебли и занявшего собой почти четверть большой светлой комнаты. Она должна была помочь кому-то справиться с постоянными головными болями. Джерней представлял смесь двух корневищ, одного цветка и одного листа лекарственного растения, которая применялась в виде настоя после обработки сухой смеси кипящей водой с последующим настаиванием и употреблением в течение дня. Это было средство от несварения желудка.

Пока в полном молчании, ловко и проворно укладывал он травы, каждую в отдельный мешочек, мысли его были целиком заняты попыткой представить себе, как покидала сегодня Иллира свое жилище. Выбрав подходящий момент, она раздвинула на окнах черные шторы, обычно скрывающие ее от любопытных глаз случайных прохожих. Перед его мысленным взором представало однокомнатное жилое помещение в одном из самых унылых районов Лабиринта. Он подумал, что хоть она и ясновидящая, никак нельзя считать разумным ее решение покинуть свое хлипкое убежище в столь ранние утренние часы. Она, разумеется, опиралась на некое путеводное знание, позволявшее ей со скоростью молнии перебегать от одного укрытия к другому, безошибочно выбирая тот самый момент, когда можно было избежать опасности. И вот когда, наконец, она оказалась на узенькой лестнице, ведущей к его долгожданному приюту, ей оставалось лишь с облегчением удостовериться в том, что никто не подстерегает ее здесь, на этой саман лестнице.

Закончив, он вынес три мешочка в коридор, и вручил ей два из них. И вновь он подумал об особом смысле ее визита к нему. Вещий сон. Про него.

Он медлил, не решаясь ничего сказать, вновь возникла какая-то натянутость и напряженность.

Но она, похоже, не нуждалась в напоминании. Она сказала просто:

— Во сне Ильс явился мне в облике рассерженного молодого человека и говорил со мной о тебе. Судя по манере разговора, он был разъярен. У меня сложилось впечатление, что он очень недоволен тобой. — И закончила: — У него длинные блестящие черные волосы, свободно раскинувшиеся по плечам.

Наступило томительное молчание. Глубокое чувство опустошенности, за которым скрывался страх, охватило все существо Сталвига, и оцепенение сковало, казалось, все его члены.

И наконец:

— Ильс?.. — простонал он. — Невероятно!

Существовало много преданий о том, что главное божество древних илсигов время от времени вмешивается в дела и судьбы людей. Но то, что он так поступил с Альтеном Сталвигом, вызвало у него предчувствие неотвратимо надвигающейся беды.

Казалось, Иллира поняла, что происходило в душе у Альтена в этот момент.

— Кажется, что-то связанное с твоим отцом… — тихо сказала она. — И в этом вся сложность… — Она протянула вперед руку, осторожно взялась за третий пакет с травой, потянула его к себе, и Сталвиг позволил ей сделать это. В полном оцепенении смотрел он ей вслед. Вот она повернулась и стала поспешно спускаться по лестнице. Затем на миг вспышка яркого света: это дверь на нижней площадке открылась и снова закрылась. Перед тем, как захлопнулась дверь, он успел заметить, что она пошла налево по переулку.

Бог Ильс!!!

На протяжении всего утра, когда, как обычно, стали подходить один за другим его пациенты, он безуспешно старался отогнать от себя мысли о божестве. Нескольких пациентов, без умолку рассказывавших о своих недомоганиях, он для разнообразия послал прогуляться. Хотя в этом был и свои плюс — каждый пациент своим рассказом так или иначе отвлекал его хотя бы ненадолго от мыслей о неотвратимости несчастья. У него уже выработалась профессиональная привычка проявлять внимание, выслушивать, сравнивать и решать, и он, несмотря на овладевшие им скованность и оцепенение, сохранил, к счастью, эту способность.

— Боли в желудке? Чем вы питаетесь?

И пациент получает в обмен на серебряную монету цветки агриса.

— Боли в груди.

— Как давно? Где именно? В каком месте?

Под его наблюдением корни меллеса темного разжевываются пациентом и проглатываются, и все это в обмен на маленькую золотую монету Рэнке.

— Постоянные кровянистые выделения.

— Как давно? Где, поточнее!

Пациенту вручаются цветки и семена розы, вместе со светло-коричневым порошком размолотых оболочек зерен и инструкцией: принимать по целой ложке утром и вечером.

И еще дюжина подобных рекомендаций. Все встревожены и взволнованы. Все утро он занят только делами. Потом поток посетителей вдруг резко сокращается. И сразу возвращаются неотвязные мысли о всемогущем Ильсе.

— И что все-таки ему нужно от меня? Вопрос, на который нет ответа. Какой выход из этой сложной ситуации может найти для себя Альтен Сталвиг? Какие намерения по отношению к нему имеет сверхъестественное существо, и что требуется ему от самого Альтена?

Наступил полдень, когда, наконец, в нервозной обстановке, постоянно ожидая дальнейших событий, выявилось и обрело форму нечто определенное.

«Нужно было что-то предпринять самому. Это то, что мне нужно.

Я должен с кем-то посоветоваться и даже — если удастся — получить новую информацию.»

В этот момент он принимал последнего пациента. И как только эта высокая женщина, с крепко зажатой в грязноватой руке маленькой кожаной сумочкой, удалилась, Сталвиг поспешно сменил домашние тапочки на ботинки, схватил деревянный посох и через несколько минут спускался уже вниз по лестнице, прыгая через две ступеньки.

Оказавшись внизу, он перевел дыхание, поднял глаза и посмотрел вдаль. Только теперь он заметил, что узкая улочка, по которой удалилась Иллира, в конце расходилась направо и налево. Ближайшим к нему был левый переулок. Вспомнив то, как она уходила от него утром, Сталвиг решил, что Иллира свернула именно в этот переулок.

Не совсем, правда, понятно, почему свернула налево, ведь ее дом как раз в противоположной стороне. Выходит, возвращаясь домой, она выбрала окольный путь…

Следуя туда, куда он решил направиться, Альтен неизбежно должен будет пройти мимо ее дома. Так с посохом в руке он отправился в путь и уже довольно скоро вышел на оживленную улицу. Сталвиг остановился и оглянулся назад, а затем посмотрел вперед. Не то чтобы ему стало страшно, просто как-то не по себе немного, хотя перед ним плескалась, как море, обычная уличная толчея. В этой толпе сновали маленькие жители провинции Каронна, в своих сверкающих на солнце нарядах, смешиваясь с более высокими, одетыми в темные туники выходцами из самых отдаленных южных районов Империи. Непринужденно галдели отпущенные на берег матросы в ярко-красных костюмах. Попавшаяся несколько раз на глаза женщина в богатом одеянии профессиональной танцовщицы напоминала ему Иллиру. Здесь чувствовался иной ритм жизни, иным был и внешний вид людей. Обращали на себя внимание мелькавшие тут и там в толпе в чем-то неуловимо схожие друг с другом бродяги, нищие, воры.

За те несколько минут, что стоял Сталвиг на улице в неподвижной задумчивости, его главная личная проблема отступила как бы на второй план, уступив место ощущению, уже не раз испытанному им прежде — чувству глубокого изумления.

Изумления от осознания себя частицей этого удивительного фантастического мира?

Эта толпа людей здесь. Эта улица со старинными зданиями, с ее башнями и минаретами. Легендарная история их происхождения уходит в глубь веков!

Стоя здесь, на этой шумной улице, Сталвиг чуть было не забыл, куда он направляется.

Очнувшись от размышлений, он понял, что стоящая перед ним цель обрела иные очертания, стала более реальной, конкретной, как бы первым этапом на пути осуществления того, что?..

Он снова глубоко задумался. И понял, что это было первым смутным указанием на то, что его задача не ограничивается получением информации. Конечно, в первую очередь необходимы конкретные факты. Те, которые ему предстоит раздобыть.

Так или иначе, все вдруг в значительной степени прояснилось. И когда он вновь был готов отправиться в путь, у него было ощущение, что цель, стоящая перед ним, заключает в себе и пути ее достижения.

Вскоре он миновал дом Иллиры, испытав при этом легкое разочарование от того, что черные шторы на ее окнах были задернуты.

Сталвиг продолжал свой путь, направляясь на запад от города, по мосту, соединяющему берега реки Белая Лошадь, миновал Подветренную сторону с ее жалкими лачугами, стараясь не замечать устремленных на него пристальных взглядов их обитателей с ввалившимися глазами, и замедлил шаг, лишь подойдя вплотную к месту назначения, а именно, к огромному обнесенному глухой стеной дворцу. При входе в большой, простиравшийся далеко вглубь двор, стоял вооруженный охранник. Сталвиг знал, как следует разговаривать со стражей. Он нашел у себя и протянул две медные монеты.

— Передай Джабалу, что Сталвиг Альтен хочет видеть его.

Медные монеты были тщательно ощупаны, после чего переместились в прорезной карман облегающей фигуру стража тоги, и он выкрикнул послание Сталвига низким баритоном.

Сталвиг вошел в приемный зал дворца, в глубине которого на троне восседал чернокожий человек с лоснящимся лицом. Сталвиг почтительно поклонился в сторону трона, а Джабал, приветствуя гостя, махнул рукой, после чего, сидя и немного нахмурившись, выслушал его повествование.

Несмотря на хмурый вид, в ясном и умном взоре Джабала не было ни протеста, ни враждебности по отношению к гостю — чувствовался лишь живой интерес к самому рассказу.

Когда, наконец, Сталвиг умолк, работорговец произнес:

— Если я правильно понял, ты считаешь, что кто-то из моих многочисленных соглядатаев мог что-то слышать в тот момент, когда умер твой отец, возможно именно то, что могло бы дать ключ к разгадке. Короче говоря, ты хочешь получить сведения, которые не смогла дать тебе гадалка.

— Именно так, — согласился Сталвиг.

— Тогда скажи, сколько ты мог бы заплатить, если бы я, по возможности точно, пересказал тебе то, что рассказали мне более трех лет тому назад?

Сталвиг несколько растерялся, надеясь, однако, на то, что на его огрубевшем от солнца лице смятение чувств никак не отразилось. Одним из несомненных преимуществ огрубевшей кожи на лице человека было то, что она помогает скрывать истинные чувства. Он понимал, что цена интересующей его информации достаточно высока. Однако сейчас ему было гораздо выгоднее сделать вид, что он интересуется этим исключительно из любопытства.

— Это может быть, — сказал он равнодушным тоном, — цена за лечение в счет двух твоих будущих визитов ко мне.

— Я согласен, — сказал чернокожий крепыш, — но только в том случае, если ты прибавишь к этому большую золотую монету Рэнке. Такова цена того, что я вспомню для тебя.

Наступила долгая тягостная пауза. Такие расходы и треволнения для фактически невинного человека, ничего по сути дела не совершившего! Ему казалось это несправедливостью.

— Быть может, — наконец рискнул высказаться Сталвиг, — если бы я узнал, какую именно информацию я смогу получить, мне было бы легче определить, чего она стоит. — Его слегка удивило то, с какой легкостью Джабал согласился с его предложением.

— Пожалуй, это разумно, ведь мы с тобой оба держим свое слово, — Джабал задумался, закусив губу. Затем сказал:

— На следующее утро после смерти твоего отца бродяжка, который ведет для меня наблюдение в ночные часы, видел, как из твоего дома выбрался Вашанка, но не через дверь, а как бы сквозь нее. В облике огромного снопа ослепительно вспыхивающего сияния он проследовал вниз по улице, затем, полыхнув ярким светом, исчез, оставив после себя яркое слепящее глаза свечение. Эта мощная вспышка была отмечена еще несколькими свидетелями, не знавшими, правда, ее происхождения, — Джабал продолжал свой рассказ.

— Должен сказать тебе, что существует древняя легенда о том, что божественный дух способен пройти сквозь стену или дверь лишь в том случае, если где-то поблизости с другой стороны находится еще один дух. Поэтому можно считать, что Вашанка смог выбраться из дома таким образом только потому, что с другой стороны находилось в тот момент другое божество. Однако мои соглядатаи никого не смогли увидеть.

— Н-н-но!.. — как бы со стороны услышал Сталвиг чей-то запинающийся голос.

И лишь в тот момент, когда этот безумный звук резко оборвался, он понял, что бессвязное бормотанье вырывается из его собственного рта.

У него просто рвалась с языка осенившая его мысль, которую пытался выразить словами — что раз Вашанке удалось проникнуть в теплицу через забаррикадированную дверь, значит в доме уже находился какой-то бог. Тот, кому удалось-таки каким-то невероятным способом найти лазейку, несмотря на все усилия отца, пытавшегося противодействовать появлению в доме ночных визитеров!

У него путались мысли и слова. Эта невероятная логика развития событий не давала Сталвигу возможности разобраться в сути происходящего.

Ошеломленный этим открытием, с трудом сдерживая волнение, он рылся у себя в карманах. Нащупав пальцами нужную монету, он вынул ее и положил на протянутую ладонь. Это была крайне невысокая плата, и с этой истиной, казалось, соглашался и его внутренний голос.

Вскоре после того, как Сталвиг покинул апартаменты Джабала, у него появилось ощущение, граничащее с уверенностью в том, что он сделал то, что действительно следовало сделать. Столь желанная для него информация теперь у него в руках. Что же теперь предстоит ему? Вернуться домой и… и…

Да, вернуться к нормальной повседневной жизни.

Вряд ли, конечно, можно считать это удачным способом напомнить самому себе о грубых реалиях жизни. Перед его мысленным взором предстала картина возвращения к повседневным будничным занятиям, будто и не было никакого предостережения… Но он не мог отделаться от вселяющего страх предчувствия, что его еще что-то ожидает, или от него что-то ждут. Но чего? И что это может быть?

Был уже полдень.

Сияющее высоко в небе светило обжигало Сталвига своими лучами. Лицо его, и так уже нещадно обожженное солнцем, время от времени искажала гримаса страдания, он то и дело почесывался, кляня себя при этом и думая, каким в сущности наказанием стала для него сверхчувствительная к солнечным лучам кожа: ведь ему практически не помогали ни мази, ни целебные травы. А тут еще приходится тащиться под палящими лучами, делая себе только хуже.

Неуверенной походкой продолжал он брести по солнцепеку, почти ничего не видя перед собой и из-за полного физического дискомфорта, и еще в большей степени — из-за сумбура в мыслях и душевной сумятицы, практически не замечая бурлящую и клокочущую вокруг него толпу. И вдруг!.. та часть его существа, которая, позволяя ему избежать резких столкновений, как бы направляла его и помогала прокладывать путь сквозь бурное море людской толпы, именно эта, осуществляющая неусыпное наблюдение за всем происходящим часть его существа, обратила внимание Сталвига на мелькнувшее в толпе знакомое мужское лицо.

Альтен остановился, как вкопанный. Но человек уже скрылся из виду, и звук шагов и скрип уличного песка под его ногами, оставшийся как воспоминание о нем, сразу слился с монотонным дыханием и шуршанием песка под ногами спешащих по улице других прохожих.

В другое время Сталвиг дал бы ему уйти. Но не сейчас! Опершись на свой энергично воткнутый в землю посох, он круто развернулся и, сделав всего четыре размашистых шага, нагнал его!

Осторожно, почти ласково прикоснувшись к рукаву его одежды, он почувствовал под ним сильную мужскую руку.

— Каппен Варра! — окликнул его Сталвиг.

Молодой человек, с длинными, спадающими на плечи черными волосами, обернулся. В голосе и интонациях Сталвига не было ничего угрожающего, и поэтому Каппен Просто остановился. И даже не сделал попытки схватиться за рукоять кинжала у себя на поясе.

Не сразу, казалось, а лишь через несколько мгновений узнал он того, кто осмелился его окликнуть. И сказал:

— А, это ты, лекарь? — фраза прозвучала с некоторым недоумением.

Очень вежливо Сталвиг ответил ему:

— Я хотел бы поговорить с тобой, господин! Я припоминаю, что однажды ты обращался ко мне за помощью. И, как я слышал, ты будто бы уезжал недавно из Санктуария к себе, в родные места?

Уличный певец ответил не сразу. В мыслях своих он уже был где-то далеко отсюда, вдали от этого мощного бесконечно движущегося людского потока. Мысленно он вернулся к тому фруктовому дереву, под которым стоял стол, с множеством небольших ящичков на нем, в каждом из которых было около полудюжины подвижных и шумных маленьких съедобных птичек…

Сталвиг все не отставал от него, и наконец, Каппен тихо сказал:

— Это был поворотный момент в моей жизни. Травы, которые ты дал мне тогда, перевернули все у меня внутри, и, возможно, это спасло мне жизнь.

— Мне нужно посоветоваться, — сказал Альтен Сталвиг.

— Мы можем поговорить прямо здесь, — ответил Каппен.

Нелегко дался целителю этот разговор. Несколько раз он мучительно откашливался после того, как песок из-под ног прохожих чуть ли не горстями летел ему в лицо. И все это на фоне уличного шума и гама. Но вот повествование его подошло к концу. И тут его собеседник, с широко раскрытыми глазами, как бы пораженный внезапно осенившей его мыслью, сказал:

— Ты хочешь сказать мне, что на полном серьезе преследуешь убийцу своего отца, несмотря на то, что тебе стало известно, что убийца — не кто иной как один из двух самых могущественных богов Рэнканской Империи?

Впервые суть дела была сформулирована так точно. Сталвиг почувствовал, что взволнован и потрясен не меньше, чем сам вопрошающий. И прежде, чем он успел заговорить, симпатичный худощавый менестрель продолжил свою мысль:

— Подумай! Ну, что, что произойдет, если он все-таки позволит тебе поймать себя?

Тон, которым были произнесены эти слова, странным образом добавил Сталвигу уверенности в себе.

Он ответил:

— Как известно, Вашанка может появиться у меня в любое время, как сам того пожелает. Для меня проблема заключается в том, что я не знаю, зачем он приходил к отцу, и, тем более, не знаю, зачем ему приходить ко мне. Если бы я смог это понять, я пошел бы к священникам и попросил бы у них помощи.

Каппен нахмурился, затем сказал:

— Коль скоро у тебя такие серьезные намерения, я, пожалуй напомню тебе одну легенду, — и продолжил. — Ты должен знать, что Вашанка — это бог войны и сражений, бог огня и прочих разрушительных сил. Тебе известно это?

— Да, но я никак не могу понять, — расстроенно ответил ему Сталвиг, — зачем понадобилось всемогущему божеству убивать моего отца?

Слегка пожав плечами, собеседник сказал:

— Может быть, они добивались благосклонности одной и той же женщины, и стали соперниками.

И дальше:

— Уже давно известно, что боги часто принимают человеческий облик, чтобы насладиться любовью земных женщин. — При этих словах прекрасное лицо мужчины исказилось гримасой, и он устремил пылающий взор прямо на Сталвига, встретившись с ним взглядом. — Многие рассказывали мне, что ты, как и твой отец раньше, часто принимаешь женские ласки в качестве благодарности и платы за свои профессиональные услуги. Женщине, не имеющей ни гроша за душой, приходится расплачиваться собственным телом. В результате повсюду на этих улицах ты то и дело сталкиваешься со своими бесчисленными единокровными братьями, а от тебя самого — так мне говорили

— зачаты не менее дюжины сыновей и дочерей, не признанных конечно, потому как ни один человек не может с уверенностью сказать, кто именно является отцом всех этих беспризорных детей, не считая, конечно, очень редких случаев поразительного внешнего сходства. — И вновь пожал плечами. — Я это не к тому, чтобы осуждать тебя. Такова печальная правда жизни. Но… — Он умолк. Затем, рывком дотянувшись рукой до деревянного посоха Сталвига, пощупал его. — Прочное дерево!

Сталвигу стало как-то не по себе.

— Нужно сказать, что не так уж и удобно ходить с этом палкой по узким улочкам, да и от повелителя огня она вряд ли может защитить!

— И тем не менее, — сказал Каппен, — это лучшее средство защиты для тебя. Только крепче держись за него и следи за тем, чтобы оно всегда находилось между тобой и нападающим. Упирайся ногами в землю и, как только наступит подходящий момент — не раньше! — сразу удирай!

— Но, — возразил ему Сталвиг, — допустим, Вашанка разыщет меня. И что мне тогда, с палкой выступить против бога войны?

Каппен продолжал стоять с бесстрастным видом. А Сталвиг с отчаянием в голосе продолжал свою речь.

— Существует много рассказов о том, как в былые времена бог Ильс помогал некоторым людям. Но я-то вырос уже после того, как победили рэнканцы… — Тут Сталвиг совсем уж приуныл, но продолжил: — Даже говорить о возможностях поверженного верховного божества древних Илсигов, а тем более надеяться на его помощь, вряд ли имеет смысл. И я понятия не имею, что он там сделал и что произошло.

Резким нетерпеливым тоном Каппен Варра сказал:

— Ты просил у меня совета, ты его получил. Прощай!

И он растворился в окружавшей их со всех сторон толпе.


…Они приволокли Сталвига прямо к Принцу, и тот сразу узнал его.

— Да это же знахарь! — воскликнул он и вопросительно посмотрел на Молина Факельщика.

Зал Правосудия был целиком залит лучами послеполуденного солнца. Светило находилось в тот момент в такой точке зенита, что лучи его падали непосредственно во входные отверстия изогнутых трубок, предназначенных для сбора и отвода дождевой воды…

Верховный жрец произнес обвинительным тоном:

— Всемилостивейший и светлейший господин наш! Мы обнаружили этого почитателя бога Ильса в Храме Вашанки.

Сталвиг под дождем льющихся на него сверху лучей ослепительного света направился в сторону возвышения в конце зала. Державшие его за руки двое церберов отпустили его.

Остановился он лишь тогда, когда вплотную подошел к длинному деревянному барьеру, отделявшему группу обвиняемых от высокого судейского кресла, в котором расположился Принц. Стоя у этой ограды, Сталвиг заявил свой протест.

— Я не причинил никому никакого вреда, Ваша Светлость, да и не собирался этого делать. — Обратившись в сторону Факельщика, он сказал: — Ты скажи Его Высочеству, ведь это твои люди нашли меня распростертым перед… Он запнулся, чуть было не сказал «идолом». С трудом и не сразу он подыскал было слово «статуя», но и его он, содрогнувшись, отбросил. Наконец после долгой паузы он продолжил, запинаясь:

— …перед самим Вашанкой, умоляя его о заступничестве.

— Да, но почитатель Ильса, который молится сыну Саванкалы… — голос Факельщика звучал неумолимо, — это же категорически запрещено постулатами веры!

Казалось, что ему уже не на что было надеяться. И ощущая полную свою беспомощность, он просто ждал. Месяц прошел с тех пор, когда в последний раз он видел Принца, и теперь вот молодой правитель Рэнканы должен был решить его судьбу. Сталвигу бросилось в глаза, что молодой человек сильно изменился внешне, причем в лучшую сторону, как ему показалось.

Принцу, как известно, было в тот момент двадцать лет. Император, его старший сводный брат, сделал его своим наместником в Санктуарии всего лишь на год, но и за это время Принц значительно возмужал. Что-то мальчишеское еще сохранилось в его лице, но в общем и целом он обрел вид человека, внушающего доверие.

Молодой правитель сказал не очень уверенным тоном:

— Ну, вряд ли это можно считать таким уж серьезным преступлением. Я думаю, нам следовало бы поощрять, а не наказывать новообращенных.

Помедлив, он продолжал в том же умиротворяющем тоне:

— Какое взыскание можно было бы применить к нему? — вежливо обратился он к Верховному жрецу Рэнканы.

Последовало поразительно долгое молчание. Показалось даже, что почтенный старец занят мыслями о чем-то другом. Наконец, Факельщик сказал:

— Может быть, нам следовало бы узнать, о чем он молился. А потом уж решать.

— Превосходная мысль! — с явным облегчением согласился с ним Принц.

И вот в которой раз уже Сталвиг изложил свою историю, скромно закончив речь словами:

— И как только я понял, господин мой, что скорее всего, это сами всемогущие божества не поладили в чем-то друг с другом, я решился в своих молитвах обратиться к богу Вашанке и узнать, чего он хочет от меня, а также спросить у него, что я должен сделать, чтобы искупить свою вину, в чем бы она ни заключалась.

Он умолк и с удивлением заметил, что Принц сидит с нахмуренным видом. Немного погодя молодой правитель повернулся и наклонился к одному из мужчин, сидевших за столом в нижнем ряду от него, которому сказал что-то тихим голосом. Так же тихо прозвучала и ответная реплика.

Самый молодой правитель Санктуария оказался прозорливым. Устремив взгляд на Сталвига, он сказал настораживающе строгим тоном:

— Есть несколько человек в наших краях, за местонахождением которых нам приходится следить. По некоторым причинам, в их числе оказался и Каппен Варра. Итак, я должен сказать тебе, что Каппен Варра недели две тому назад покинул Санктуарий и вернется не раньше, чем через два месяца.

— Н-н-но!.. — начал заикаясь, Сталвиг, и вдруг осекся. А затем раздался пронзительный вопль:

— Тот, тот человек из вещего сна ясновидящей!.. С длинными черными волосами до плеч. Ильс, Ильс в человеческом облике!

Мертвая тишина воцарилась в огромном Зале Правосудия, где на возвышении, оглядывая зал сверху, в высоком судейском кресле сидел молодой правитель Рэнканы. В глубине зала ожидали своей участи несколько других обвиняемых, которых охраняли невольники. А те два цербера, что привели сюда Сталвига, следили за ними всеми вместе.

Таким образом, имелось достаточно свидетелей этого судилища. Какой оборот ни приняло бы дело, свидетели могли пригодиться в случае появления новых сведений и фактов.

Сталвиг, находясь в этом зале, с большим трудом подавлял в себе желание напомнить Его Светлости о ночном происшествии двухмесячной давности. Глухой ночью его, Сталвига, подняли с постели И повели во дворец.

Его сразу же отвели в спальню Принца. Он увидел перед собой перепуганного насмерть юношу, который ночью внезапно проснулся от необычайно сильного сердцебиения. Прощупав пульс, Сталвиг установил, что частота его вдвое превышает нормальную. Наблюдавший за Принцем придворный лекарь со своим, видимо, ограниченным багажом знаний не смог справиться с этой проблемой. Сталвигу понадобилось какое-то время на то, чтобы, собравшись с духом, осторожно навести справки, в результате чего он узнал, что накануне весь вечер Принц беспробудно пил.

Причина плачевного состояния сердца молодого человека была таким образом ясна. Можно было, конечно, порекомендовать дать возможность организму освободиться от алкоголя естественным путем. Но Сталвиг решил попросить разрешения вернуться к себе домой за целебными травами, куда и отправился под конвоем одного из церберов. Там он приготовил смесь из корней и листьев крапивы, а также крупного алого цветка, которую после ошпаривания ее кипятком следовало целыми пригоршнями отправлять в рот и глотать, причем делать это практически непрерывно. В результате уже час спустя пульс у Принца стал значительно реже, а сердцебиение нормализовалось настолько, что можно было уже не тревожиться.

После этого он поведал своему пациенту, что по рассказам своего отца-лекаря, пациенты с теми же симптомами и реакциями, и тоже в молодости, которым ему пришлось когда-то помогать, прожили после этого еще лет по двадцать.

Принц повеселел и совсем успокоился, пообещав ограничить себя до минимума в потреблении спиртных напитков.

Следовало поддержать репутацию придворного лекаря, и Сталвигу пришлось поблагодарить эту бездарность за то, что он был вызван во дворец на консультацию.

Как он узнал позже от самого Принца, это происшествие дало богатую пищу для размышлений и обмена опытом среди людей с различными унаследованными от предков болезнями. «Как-нибудь я непременно обращусь к вам за помощью».

«…Может быть, — с надеждой подумал он, — молодой правитель вспомнит все-таки о той самой ночи и решит, что Стилета, при всех его заслугах, вряд ли стоит наказывать?!»

Но Принц решил, что нужно задать ему еще один вопрос.

Он спросил:

— Когда ты находился в обществе того человека, который был, как ты говоришь, Каппеном Варрой, не пытался ли он спеть что-нибудь или прочесть стихи? — Смысл этого вопроса был совершенно ясен. Уличный певец славился своей веселостью, легкостью нрава, общительностью и великодушием.

Сталвиг поспешно ответил:

— Нет, ни звука, ни строчки. Напротив, он был настроен очень серьезно.

Вернувшись через некоторое время к этому вопросу. Принц сказал:

— Если, как выясняется, сам всемогущий Вашанка принимает непосредственное участие в этом, было бы настоящей дерзостью с нашей стороны вмешиваться! — При этих словах молодой человек взглянул на Молина.

Подумав немного, Верховный жрец кивнул головой в знак согласия. После этого Принц снова обратился к Сталвигу.

— Достопочтенный лекарь, — сказал он. — Мы отпускаем тебя и передаем тебя в руки твоей собственной судьбы. Да будут боги справедливы и милостивы к тебе, соотнося твои прегрешения с твоими добродетелями!

«Так все-таки он помнит!» — с благодарностью подумал Сталвиг.

Когда Сталвига выпустили из дворца, он вдруг с удивлением подумал, что твердо знает, куда должен теперь направиться. В своей богатой практике он не раз сталкивался с человеческим горем и страданием, с жестокой горечью обманутого чувства, с отчаянием жены, оставленной мужем. Он хорошо знал, что ни в одном из этих случаев ни одна лекарственная трава не могла помочь лучше, чем кратковременное забвение или непродолжительный сон.

Поэтому, направляясь теперь к местной таверне «Распутный Единорог», он с горьким чувством вспоминал тот совет, который сам порой давал в тех особых случаях, которые отец его называл душевным расстройством. Никому, кроме него самого, не были слышны слова, которые он бормотал себе под нос.

— Все, что требуется тебе сейчас, Альтен, это как следует напиться.

Это было лучшее известное с давних времен средство для снятия физического переутомления или нервного напряжения. По сути дела, любой спиртной напиток получают путем настоя на травах, что оставалось в рамках сферы деятельности Сталвига.

До него уже донесся запах таверны. При тусклом освещении внутри, тем более после улицы, трудно было что-либо разобрать. Однако Сталвигу достаточно ясно были видны очертания сидящих за столиками посетителей, блики света на отполированном до блеска дереве. Он втянул носом аппетитные запахи приготовленной на огне пищи, и от одного этого почувствовал себя лучше.

Ему достаточно хорошо было знакомо это заведение. Поэтому он уверенно направился к стойке в глубине помещения, где обычно отпускали пиво. Только он собрался сделать заказ, как вдруг понял, что узнал, видимо, уже освоившись со слабым освещением, человека, принимавшего заказы.

— Культяпка! — Это имя чуть было не сорвалось с его губ, так велики были его радость и удивление.

В радостном нетерпении он шагнул вперед и схватился за мощную руку мужчины.

— Дружище, мы все так беспокоились о тебе. Тебя так давно не было видно…

Он смущенно замолчал. Ведь на длительное путешествие уходит много времени, значительно больше, чем год. Оправившись от смущения, он все-таки закончил свое приветствие.

— Рады видеть тебя, господин! — С каждой минутой хозяин постоялого двора становился виден все лучше и лучше. Сталвигу хорошо было видно, как он, махнув рукой, позвал к себе подручного, и как тот, совсем еще юнец, повернулся и подошел к нему.

Невысокий крепыш, Культяпка, показал на столик в углу и сказал:

— Принесешь туда две кружки пива, для меня и моего приятеля.

А затем, обратившись к Альтену:

— Мне нужно поговорить с тобой.

Очень скоро они уже сидели за столиком и Культяпка, сделав несколько глотков, произнес:

— Мне нужно быстренько рассказать тебе кое-что. Должен сказать тебе, Альтен, я не настоящий Культяпка. Я появился здесь, потому что мое тело в тот час, когда луна находилась в своей последней фазе, приняло ту форму, в которой сейчас я предстаю перед тобой, и ко мне явился некий гость, который объяснил, что это мое перевоплощение имеет отношение к тебе.

За этим последовало долгое объяснение. Достаточно долгое для того, чтобы вызвать в душе Альтена множество разнообразных чувств. В первую очередь, конечно, изумление. Далее возникло множество вопросов, порождающих новые вопросы. И, наконец, интуитивно прозрение и примирение.

Он до сих пор не отпил из своей кружки, которую держал в руке, и поэтому, подняв ее, сказал:

— За настоящего Культяпку, кем бы он ни был! — После этих слов он, все еще погруженный в размышления о том, что все-таки он должен извлечь для себя из этого разговора, сначала отпил немного пива из кружки, затем осушил ее залпом и поставил на стол. При этом он обратил внимание, что его собеседник не поддержал этот тост.

С несчастным видом ненастоящий Культяпка сказал:

— Внутреннее мое чувство подсказывает мне, что настоящий Культяпка находится где-то в очень странном месте. При этом не совсем ясно, мертв ли он, хотя он и был убит.

Тут вновь поднял кружку Сталвиг.

— В таком случае выпьем за здоровье ясновидящего Инаса Йорла, который, кажется, старается подружиться со мной.

На этот раз кружка другого мужчины поднялась, и из нее был отпит один глоток пива.

— Мне кажется, — сказал он, — никто не может отказаться выпить за себя самого, и сделаю я это из лучших побуждений.

И вновь заметались и смешались мысли в голове у Сталвига, мучительно пытавшегося разобраться в том, что этим было сказано и как это следует понимать.

— Инас, — пробормотал он, — какое отношение ко мне имеет твое пребывание в облике Культяпки?

Его собеседник, казалось, задремал.

— Слушай меня внимательно, — раздался голос Культяпки. — Богиня Азиуна явилась мне в тот момент, когда я испытывал свои способности к перевоплощению, и просила передать тебе это послание. До наступления темноты ты должен вернуться домой. А вечером ни один мужчина ни под каким видом не должен попасть в твой дом. Не пускай в дом никого, кто хотя бы внешне напоминает мужчину, как ни умолял бы он об оказании врачебной помощи, сколько, бы золотых монет он ни предлагал тебе за это. Всех пациентов мужского пола сегодня вечером ты должен направлять к другим лекарям.

Они выпили и за это, не скрывая и громко выражая свое удивление. И, конечно, как давнишние обитатели Санктуария, они еще раз подробно обсудили эту историю Азиуны. Историю о том, как однажды Вашанка узнал, что она, его сестра, вместе с десятью его братьями задумала убить бога-отца Саванкалу. После чего Вашанка в страшном гневе поубивал всех своих братьев, а сестре уготовил наихудшую участь. Против ее воли он заставил ее стать своей наложницей. И, говорят, ветры начинают выть именно тогда, когда в очередной раз принуждают Азиуну к жестокой расплате за ее преднамеренное предательство по отношению к своим родителям.

А теперь вот она спустилась с небес, чтобы предостеречь простого смертного от происков своего жестокого брата, так издевающегося над ней.

— И все-таки, как ты, — спросил Сталвиг, к тому времени почти полностью залпом осушивший вторую кружку пива и настроившийся поэтому на философские рассуждения, — ты, умудренный опытом Инас Йорл, мог бы объяснить, зачем это богине понадобилось предостерегать земное существо от козней своего бога-брата-любовника?

— А потому, — прозвучало в ответ, — что она не только богиня, но и просто женщина. А как хорошо известно всем мужчинам, женщины порой ведут себя очень странно.

Припомнив кое-что из своего собственного опыта и слегка вздрогнув при этом, Сталвиг согласно кивнул головой и сказал:

— Я так понимаю, что мы с тобой отлично провели время за выпивкой, и думаю, что мне следует серьезно отнестись к твоему предупреждению и поскорее уйти отсюда. Может быть, я тоже могу что-либо сделать для тебя? Заплатить, например?

— Пусть тогда это будет бесплатный прием у тебя, когда вдруг одно из моих воплощений занеможет.

— Только не сегодня вечером!

Поднявшись из-за стола, не очень уверенно чувствуя себя на ногах, Сталвиг сумел все-таки улыбнуться собственной шутке.

— Нет, не сегодня, — согласился Культяпка и тоже поднялся. При этом он быстро проговорил:

— Я провожу тебя до выхода, будто бы для того, чтобы попрощаться с тобой. На самом деле я выйду вместе с тобой. И таким образом, Культяпка исчезнет, на этот раз, возможно, навсегда.

— Сегодняшний день стал для него знаменательным, — сказал Сталвиг.

Взяв со стола третью, уже полупустую кружку, он произнес:

— За дух Культяпки, где бы он ни появился, с наилучшими пожеланиями!

Намеченный Инасом Йорлом план исчезновения осуществился с легкостью. И как раз в тот момент, когда они выбирались из кабачка, у его дверей появилась группа людей в военной форме под предводительством одного из церберов. Мужчина средних лет с эффектной окладистой бородкой по имени Квач сказал, обращаясь к Сталвигу:

— Слух дошел до Светлейшего Принца, что ты пьянствуешь здесь без удержу. Поэтому он послал меня вместе с этими людьми за тем, чтобы проводить тебя до дому.

Сталвиг обернулся, чтобы попрощаться с мнимым Культяпкой, но того не было уже и в помине. Казалось, Квачу было понятно его недоумение.

— Он повернул за угол, — сказал он и показал рукой, куда. — Догнать его?

— Нет, нет!

Оказалось, что никакого труда не составляет для человека, обремененного тремя кружками пива, браво пройти вперед и зашагать рядом со стражей на равных!

Да к тому же сказать речь:

— Меня все-таки удивляет, что Его Светлость проявляет столько беспокойства из-за кого-то, чуждого ему как по происхождению, так и по… религии. — Эти последние слова он произнес, явно чего-то опасаясь.

Квач же сохранил полную невозмутимость.

— Не моего ума это дело.

— Разумеется! — нахмурясь, продолжил Сталвиг. — Как и то, что доставленный тобой к себе домой, я могу оказаться именно в том месте, где всемогущему Вашанке легче всего будет отыскать меня.

Они шли по одной из улиц Лабиринта. Неожиданно появившаяся на их пути развеселая компания заставила их потесниться. Поэтому, если бы Квач и захотел сказать что-то в ответ, его слова пропали бы в шуме и гаме многочисленной уличной толпы.

Когда, наконец, они выбрались из людского потока, Сталвиг продолжил свои рассуждения:

— Так или иначе, мы не должны забывать, что у божественного Ильса тысяча глаз. Что, надо думать, означает, что он способен видеть каждого и в любой момент, где бы он ни находился. А вот в отношении Саванкалы, так же, как и его сына Вашанки, ничего что-то не говорят о множестве глаз. Поэтому можно предположить, что Вашанка не знает, что… — Испугавшись и запутавшись, он замолчал. Уже ведь случилось так, что богиня Азиуна добралась до Инаса Йорла со своим предостережением. И, ясное дело, ее бог-брат-сожитель со своим ограниченным зрением не знал, что она сделает это. — И все это в общей сложности, — неуклюже подытожил Сталвиг, — похоже, касается только моей персоны, меня, которого угораздило навлечь на себя гнев одного из могущественных существ.

Квач сохранял спокойствие.

— Не первый день живу на белом свете, — сказал он, — поэтому я, пожалуй, смогу кое-что рассказать тебе и объяснить, чтобы ты мог оценить всю серьезность своего положения.

Немного помолчав, он продолжил:

— Начать вмешиваться в дела и судьбы людские здесь, в Санктуарии, всемогущие боги могут лишь по одной причине… Кто-то из людей сделал что-то или повел себя не так, как полагается. Чем может «провиниться» знахарь? Обманутая им женщина знатного рода? Оскорбление бога или жреца? Не был ли повинен в таких грехах твой отец?

— Гм-м!.. — предался размышлениям Сталвиг.

В знак согласия он задумчиво, из стороны в сторону, как это было принято в Санктуарии, покачал головой.

— Да, конечно, это не было случайным убийством. Убийца без особого труда проник в закрытое помещение, совершил убийство и ушел, не взяв при этом ничего из ценных вещей. Принимая во внимание то, что в этом городе ежедневно совершаются убийства с целью ограбления, в случае убийства моего отца, когда ценности остались нетронутыми, ничего другого не остается, как сделать вывод о наличии некоего личного мотива. — И расстроенным тоном добавил: — Должен признаться, что причина, по которой я, услышав его крик, не прибежал сразу к нему на помощь, заключается в том, что у нас с ним был уговор не вторгаться друг к другу в ночное время. Очень может быть, что то была месть из-за какой-то знатной дамы.

В течение какого-то времени они молча шли, а затем офицер произнес:

— Я все-таки советовал бы тебе отказаться от расследования.

Квач сказал совершенно искренне:

— Вернись к своим обычным знахарским занятиям, а убийц пусть разыскивает полиция.

На этот раз Сталвиг покачал головой вперед-назад, в знак несогласия. И сказал несчастным тоном:

— Уж если сам Ильс является в вещем сне, недвусмысленно приказывая мне выследить убийцу, то у меня просто нет выбора.

С бесстрастным выражением лица цербер сказал категоричным тоном:

— Не забывай, однако, что ваш Ильс оставил без помощи свой народ в Санктуарии, допустив разрушение города полчищами почитателей другого божества.

— Город был наказан за повсеместный разгул греха и бесчестия.

Сталвиг бездумно повторил при этом стандартные объяснения, которые обычно давали жрецы Ильса:

— Вот когда мы чему-нибудь научимся на этом примере и искупим свои грехи, тогда захватчики вынуждены будут уйти.

— Когда я уходил из дворца, — сказал Квач, — я что-то не заметил, чтобы кто-нибудь из прислужников Принца укладывал его вещи. — И, пожав плечами, продолжил: — Трудно даже представить себе, чтобы такой уход произошел по этой причине, и я думаю, ты всерьез не возлагаешь надежду на это. — Вдруг он резко оборвал себя: — О, да мы уже пришли! Ты там, внутри, ведь в безопасности. Ну, а мы, конечно, осмотрим все вокруг, чтобы убедиться в том, что никто здесь не притаился в темном углу.

Через некоторое время Сталвиг растроганно сказал им:

— Спасибо вам! — он проводил их взглядом, затем поднялся по лестнице. Квач на прощанье оглянулся и вопросительно посмотрел на него, а Сталвиг после этого тщательно запер и забаррикадировал дверь.

Вот он и на месте.

Был тихий вечер. Двое пациентов-мужчин и еще одна женщина постучались к нему и попросили оказать им помощь. Не открывая дверь, используя переговорную трубку, от отослал мужчин к Керду, приемная которого была на той же улице. Они отнеслись к этому совершенно спокойно, и один за другим, с некоторым интервалом во времени, ушли.

Услышав женский голос, Сталвиг засомневался. Это была его постоянная пациентка, и платила она ему золотом. Тем не менее, он тоже отослал ее к лекарю по имени Немце. Когда же она стала возражать, он, извинившись, сослался на то, что съел что-то неподходящее и поэтому неважно себя чувствует. Казалось, она приняла его извинения, и тоже ушла.

Вскоре после полуночи в дверь постучали в четвертый раз, и очень нерешительно. Услышав шепот Иллиры, а это была она, Сталвиг вздрогнул и затрепетал от возбуждения. Она сказала, что пришла, как они договорились с ним утром.

Оживившийся Сталвиг открыл дверь и впустил ее в дом, провел в свою спальню. И пока она возилась и шуршала своими бесчисленными юбками, он снова старательно забаррикадировал дверь. Еще несколько минут потребовалось для того, чтобы загасить все свечи и сбросить с себя одежду. В полной темноте он юркнул в постель и улегся рядом с ней. Прижимаясь и прикасаясь к ее обнаженному телу, он не испытывал чувства вины, не находя ничего предосудительного в этом.

Всем в Санктуарии были известны правила игры. Каждая женщина здесь, нравилось это ей или нет, была чьей-то любовницей. Каждый мужчина был сам по себе, и использовал любую возможность, если подвернется случай. Правда, существовали еще законы чести и совести. Но они не распространялись на любовные отношения, спиртные напитки, а также на способ добывания средств к существованию. Над всем господствовало право на сделку: купля-продажа.

Если представляется удобный случай, в уме мгновенно просчитываются все возможные варианты его использования. Затем принимается жесткое решение, проводится обсуждение условий сделки, предусматривающих соблюдение интересов каждой из сторон — участников сделки. Таковы правила игры.

Именно так и попала красавица Иллира в его объятия. Она сама решила, что станет доступной для него в извечных отношениях между мужчиной и женщиной, пока не случится что-нибудь и не помешает этому.

Видимо, исходя из того, что сделка состоялась, она принимала все как должное. В темноте Сталвиг ясно почувствовал, что ее нагое тело полностью отдано в его распоряжение. Со множеством легких телодвижений, волнующих жестов и эмоций. Большинство женщин, которые расплачивались за прием у него в постели, лежали рядом с ним, как ледяные статуи, в редких случаях оживляясь немного в самом конце акта. После чего поспешно выскальзывали из постели, одевались и затем, чуть ли не бегом, мчались по ступенькам вниз и дальше в город.

С Иллирой все было иначе, особенно когда его ладони легко скользили по ее коже. Сталвиг поймал себя на том, что думает о том огромном кузнеце, который был ее постоянным любовником. Как-то трудно было представить себе эту женщину, даже если она и была крупнее, чем ему казалось, лежащей внизу под массивным телом великана. Хотя…

И вдруг он понял: он ощущал под собой на удивление сильные мускулы… Не такая она уж и слабенькая, оказывается. И впрямь…

Продолжая планомерно заниматься любовью, Сталвиг вдруг понял, что мысленно покачивает головой… Эти многоярусные юбки танцовщицы скрывают далеко не хрупкую фигуру, и он с удивлением обнаружил, что на самом деле Иллира была достаточно пухленькая. Совершенно очевидно, что эти юбки она надевала для того, чтобы зрители не догадывались о том, что у нее значительно более крупное тело, чем им казалось. Скрыть это от них не составляло большого труда, ей, с ее таким юным и тонким личиком.

Не имеет значения. Она не из тех женщин, которые легко сдаются. Но вот она здесь, и так активно ему отдается. Только интересно, почему такая необычно теплая у нее кожа — будто у нее температура.

Он уже приближался к кульминационной точке, когда постепенно она начала увеличиваться в размерах. Осознание того, что ее аппетитное тело превращается в тело мифической Амазонки, вызвало в нем ощущение, будто из мира сладких грез он попал в кошмарный сон.

Совершенно невероятное ощущение: он чувствовал под своим телом женщину ростом не менее шести футов, а ее распростертые под ним бедра оказались на целый фут шире, чем был он сам.

Он высказал сногсшибательное предположение:

— Иллира, что это?! Волшебный фокус? — В одно мгновение соскользнув с нее, он с облегчением освободился от этого громоздкого женского тела. Сполз на пол, встал на ноги.

И в этот самый момент вдруг вспыхнул необыкновенно яркий свет, который залил всю комнату и озарил теперь уже сидевшую в постели странную, невообразимых размеров нагую женщину.

Сияние это исходило от фигуры вошедшего в комнату огромного мужчины. Он прошел через дверь, напрямую соединявшую комнату Альтена с комнатой отца, когда тот еще был жив. Однако дверь эту Альтен собственноручно наглухо забил, и уже давно. Но именно через нее сейчас проникла в спальню Сталвига излучающая свет фигура. Одного только взгляда на нее было достаточно, чтобы Сталвиг, весь охваченный ужасом и отчаянием, понял, что на самом деле произошло: в облике огненного и слепящего глаза свечения предстал перед ним сам бог Вашанка…

Когда до него, наконец, дошло это, он трясущимися от волнения руками схватил свою палку-посох и тут же, как был, голышом, бросился к переходу, который вел в теплицу.

Тем временем божество уже орало низким баритоном на сидящую на краю постели обнаженную Амазонку. Она, в свою очередь, отвечала ему тем же, но ее голос походил на мужской тенор. Разговор происходил на каком-то непонятном языке.

В свое время Сталвигу довелось выучить примерно несколько сотен наиболее часто встречающихся в диалектах распространенных на территории Рэнканской Империи специальных медицинских терминов, И теперь, сумев разобрать несколько донесшихся до его слуха и показавшихся ему знакомыми слов, он, кажется все понял.

Это Вашанка сурово отчитывал Азиуну, принявшую облик женщины, за неверность и измену. А она в ответ громко упрекала его самого в постоянных изменах с земными женщинами.

Открытие это просто ошеломило Сталвига. Выходит, действительно, эти небожители, как об этом было сказано в старых преданиях, имеют те же физические потребности, что и люди. Физическое влечение к женщине. Яростные перепалки. И даже, наверное, те же физиологические отправления после приема пищи, что и у земных существ.

Но самым серьезным и важным в этой ситуации было, конечно, то, что она, богиня, вступила в интимную связь с земным мужчиной…

«Вот и пойми, попробуй, женщину!..» — подумал Сталвиг.

Вот она, проклинающая себя за недостойную связь, униженная, отчаявшаяся и несчастная, и при всем при том приревновавшая своего бога-мужа-любовника, когда он, спустившись с небес, вступил в связь, точно так же, как делали боги с незапамятных времен, с какой-то земной женщиной, или с двумя, а может быть с тысячью!..

Тогда-то она и решила отыграться. Приняв облик земная женщины, хитростью заманила в свои сети земного мужчину — в данном случае его, Сталвига — а три с половиной года тому назад уложила в постель его отца. Не так уж и трудно было сделать это в погрязшем в разврате Санктуарии.

И тогда ослепленный лютой ревностью убийца десятерых превратился в убийцу одиннадцати — если, конечно, такие человеческие существа, как Сталвиг-старший, принимаются у небожителей во внимание при подсчете.

Стоя в центре теплицы, Сталвиг с отчаянием думал о том, что сбежать оттуда у него нет ни малейшей возможности: слишком много времени требовалось для того, чтобы разобрать баррикаду у двери. И тогда, собрав всю свою волю в кулак и крепко сжимая в руке свой посох, он стал ждать неизвестно чего.

Словесная баталия, как он вскоре понял, подошла к концу. Женщина была уже на ногах, она торопливо обертывала свою могучую талию бесчисленными юбками профессиональной танцовщицы. И вновь Сталвига поразило сделанное им открытие: так эти юбки могут без труда скрыть все изъяны женской фигуры!

Затем она, закутанная по шею тремя легкими шалями, направляясь к выходу, прошлепала босыми ногами по полу мимо Сталвига, стараясь не встречаться с ним взглядом. Послышался шум, и он понял, что она разбирает баррикаду у входной двери.

Смелая надежда забрезжила перед ним: быстро пробравшись туда, к выходу, он мог бы проскочить через дверь, пользуясь тем, что она уже разбаррикадирована.

Но почему-то он не мог заставить себя пошевельнуться, не осмелясь даже голову повернуть.

Он был все еще во власти невеселых своих размышлений, как вдруг увидел, что к нему приближается невероятное, не имеющее определенных очертаний ослепительное сияние. И сопровождалось это внушающим суеверный ужас звуком поступи тяжелых шагов.

И тогда… Во всем своем величии появился Вашанка.

Онемевшему от страха Сталвигу пришла в голову мысль, что далеко не каждому смертному дано увидеть так близко и так явственно то, что довелось сейчас увидеть ему. Перед ним стоял главный бог Рэнканов, Вашанка, Бог-Громовержец, бог войны и сражений. Убийца десяти своих божественных братьев, убийца Юты Сталвига, отца Альтена!

Своей мощной фигурой он загораживал весь дверной проем. Ему буквально пришлось пригнуть голову, чтобы не проломить дверь.

Каждая жилочка, каждая складка кожи этой необъятной фигуры сверкала огнем. Казалось, весь он, с головы до ног охвачен вспыхивающими то тут, то там язычками ослепительного жаркого пламени.

И бесчисленные огни эти просто заливали сиянием всю теплицу, освещая ее даже ярче, чем солнечный свет.

Казалось бы, ясно, что человеческому существу, оказавшемуся один на один с божеством, вряд ли можно рассчитывать лишь на силу. Это давно было известно Сталвигу. Однако тело его, его кости и мускулы понимали эту истину по-своему. При любом его телодвижении проявлялась реакция мужчины, в лоб столкнувшегося с превосходящей силой.

Совсем уже отчаявшись, он мечтал лишь об одном: очутиться где-нибудь в другом месте, подальше от всего этого.

Но это было невозможно. И поэтому…

Как бы со стороны Сталвигу послышался его собственный голос, а также слова, выражавшие основной смысл его размышлений и переживаний:

— Я же не виноват. Я понятия не имел, кто она такая, — говорить все это было бессмысленно. Пытаться найти выход из столь неправдоподобной ситуации путем объяснений? Путем обсуждения, поиска и предъявления доказательств?

После этого высказывания Сталвига божество устремило на него яростно злобный взгляд. Оставалось неясным, скрывалось ли за этим взглядом хотя бы частичное понимание того, что было сказано.

Спотыкаясь на каждом слове, человек продолжил:

— Она появилась здесь, прикинувшись гадалкой С'данзо, которой я назначил свидание сегодня вечером. Откуда мне знать, что это была уловка?

— Теперь он чувствовал, насколько мало язык илсигов пригоден для такого рода общения. Ему говорили, что жители Рэнке, выучившиеся разговаривать на языке своих противников, просто презирали разговорный язык илсигов. Говорили, например, что глаголы в этом языке очень невыразительны. А вот язык победителей отличался живостью, он хорошо передавал сильные чувства, подчеркивал определенность поставленных целей и настраивал на решимость и воодушевление при их осуществлении.

Припомнив эти рассуждения, Сталвиг вдруг подумал: «Ведь Вашанке может показаться, что я молю его о милости, а я-то хочу всего-навсего, чтобы он понял!..»

Чувствуя свою полную беспомощность, он стоял, опершись на посох. Единственное, на что он мог рассчитывать, не забывая при этом держать его так, чтобы все время он находился между ним и огненным божеством. Но его все больше растравляла мысль о последних словах Квача, цербера, о том, что Ильс оставил без помощи свой народ.

Нелегко было себе представить, как могла магическая сила поверженного бога, которой была наделена деревянная палка, всерьез противостоять хотя бы одному удару могущественного Вашанки!

Объятый чувством раболепного страха перед божеством, Сталвиг не сразу и понял, что Вашанка тянется к нему рукой. И сразу пламя от руки ярко вспыхнуло, затем высоко подпрыгнуло и одним махом перескочило на деревянную палку Сталвига.

Последовала ослепительная вспышка огня. А у Сталвига в глазах отразилось и полыхнуло непередаваемое изумление от того, что происходило, или от того, что уже произошло.

Было совершенно ясно, что бог перешел в решительное наступление на человека.

«…Я все еще жив», — это было первой мыслью Сталвига. Еще жив, с весьма смутным воспоминанием о том, что он видел, как пламя перескочило на палку, и о том, что он услышал раздавшийся при этом неприятный звук. Но у него не осталось воспоминаний о том, что произошло в тот момент, когда его посох начал лизать огонь.

В полной растерянности, всерьез обеспокоенный тем, что мощное сияние может просто ослепить его, Сталвиг попятился, и не выпуская из рук свой чудодейственный посох, продолжая крепко сжимать его, сделал несколько неуверенных шагов назад. А огненное божество неумолимо двигалось ему навстречу.

Человек приготовился к отчаянной обороне, выставив свою палку, как и советовал ему Каппен Варра, прямо перед собой. И как опытный драчун на палках, он почти инстинктивно начал размахивать посохом, примериваясь к удару. Орудуя им на расстоянии всего пяти футов от своего огромного противника, он в какой-то момент вдруг с торжеством почувствовал, что у него появилась надежда: он понял, что могучий Вашанка старается увернуться от удара.

Драка с палкой в руках! У Сталвига был богатый опыт по этой части, который он приобрел в диких пустынных местах, когда приходилось ему, осматриваясь и пробираясь через дикие заросли, собирать дикие травы для своей теплицы. Просто поразительно, как часто он сталкивался с тем, что какой-либо бродяга, а то и двое, увидев, что он один, сразу брались за оружие и бросались на него с явным намерением убить.

Самое главное в такой схватке, это не браться за палку, как за штык, что было смертельно опасно, так как давало противнику возможность ухватиться за нее. И тогда все решалось тем, кто окажется сильнее в перетягивании палки на себя. Или же представляло прекрасную возможность какому-нибудь бродяге-громиле резким движением просто вырвать из рук неразумного противника посох, который тот опрометчиво пытался использовать так, будто это был меч.

«Видимо, — подумал с торжеством Сталвиг, — в палке была-таки — спасибо Ильсу! — чудодейственная сила».

Воодушевленный этой мыслью он начал размахивать палкой с такой силой, на которую только оказался способен: жик, жик, жик! Он забыл при этом предостережение Каппена Варры о том, что палку следует все время держать между собой и противником.

Сталвиг с ликованием отметил для себя, что Вашанка старается отскочить в сторону, когда палка приближается к нему. Однажды, когда палка оказалась всего в двух футах от него, ему пришлось даже, чтобы избежать удара, высоко подпрыгнуть. «Но почему же он все еще здесь? Почему не бежит отсюда, если так опасается моей палки?» — эта мысль, неожиданно пришедшая ему в голову, в один момент и в значительной степени охладила его боевой пыл и задор.

Сталвиг весь сжался от ужаса при мысли, что есть, должно быть, какой-то тайный смысл в том, что Вашанка, то и дело увертываясь от ударов, все-таки продолжает борьбу! Не может ли это означать, что он просто выжидает, когда чудесная сила, заключенная в палке, иссякнет?

Эта ужасная перспектива заставила Сталвига вспомнить те слова, которые Ильс в образе Каппена Варры сказал ему на прощанье. Страшная мысль о том, что должно быть, что-то уже начало происходить с чудесной силой, которой обладала палка, заставила Сталвига с быстротой молнии броситься назад к переходу, ведущему к лестничной площадке. Оглянувшись на мгновение, он чуть не задохнулся от радости, увидев, что обычно забаррикадированная дверь оставлена Азиуной широко распахнутой.

Резко повернувшись на пятках, он чуть не растянулся на площадке лестницы, и стремглав побежал вниз, перепрыгивая через четыре, а то и пять ступенек за раз. Оказавшись внизу, он обнаружил, что, слава Всевышнему, там дверь тоже была открыта. Страшно было себе представить, каких нечеловеческих усилий стоило ему это бегство!

И в этот самый последний момент яркое сияние залило всю лестничную клетку и стало светло, как днем. Это, вне всяких сомнений, свидетельствовало о несколько запоздалом появлении грозного божества, пустившегося в погоню за Сталвигом.

Выскочив из дома прямо в кромешную тьму ночи, Сталвиг, как безумный, домчался до ближайшего угла, стремительно обогнул его и бросился бежать дальше по улице, пока не добрался до главной магистрали. Остановившись у какого-то закрытого ларька, он в изнеможении прислонился к его стене, продолжая держать свой посох прямо перед собой.

И только теперь он спохватился, что из одежды на нем нет ничего!

Несмотря на поздний час, на улице все еще были какие-то люди. Кто-то из них бросил случайный взгляд на Сталвига, однако внимание большинства было Направлено на другое. Практически каждый прохожий, остановившись, начинал смотреть в ту сторону, откуда появился Сталвиг. Там над длинным низким строением с дюжиной устремленных вверх башенок светилось и разгоралось, поднимаясь до небес, огромное зарево.

В толпе то и дело раздавались возгласы удивления. Но в тот момент, когда Сталвиг с тревогой подумал о том, действительно ли Вашанка собирается продолжить погоню за ним, ослепительный свет начал постепенно меркнуть.

Пришел в себя он далеко не сразу. Но ему было ясно одно: хоть и не стоило ввязываться в эту борьбу, он одержал победу.

На возвращение домой ушло довольно много времени. Так как на улице снова стало темно, его нагота не так уж бросалась в глаза. К тому же, в городе, в котором многие были так скудно одеты, обнаженный мужчина ночью был не в диковинку. Это позволило Сталвигу, при соблюдении некоторой осторожности, не стыдиться своей наготы.

Наконец-то Сталвиг, все еще с палкой наперевес перед собой, добрался до своего дома и поднялся по лестнице наверх, где было совершенно темно. Его приемную внизу освещала, как всегда, постоянно горевшая там свеча, которую, разумеется, приходилось время от времени заменять новой. Убедившись в том, что в доме нет посторонних, Сталвиг поспешно забаррикадировал вход в свое жилище.

Прошло время…

Сталвиг лежал, бессильно распластавшись в постели, но сон не приходил. Он подумывал уже о том, чтобы принять настой из трав, который он обычно прописывал своим пациентам на ночь. Скорее всего, это произвело бы на него дурманящее действие, однако, в эту ночь, похоже, только на это и можно было рассчитывать.

Беспокойно ворочаясь в постели с боку на бок, Сталвиг вдруг услышал в ночной тишине шум, доносившийся с улицы. Голоса людей. Множество голосов. Гул нарастал.

У-ух!

Заметавшись по теплице, он сначала раздвинул ставни, а затем, выглянув на улицу, посмотрел вниз со своего второго этажа.

От множества зажженных факелов на улицах, запруженных людскими толпами, было светло, как днем.

Несколько раз, слыша под окном шаги прохожих, он высовывался наружу и встревоженным голосом спрашивал:

— Что там такое? Что случилось?

Из многоголосных и громогласных ответов прохожих, а их было не менее десятка, он смог, наконец, понять и сделать вывод о том, что происходит на самом деле и в честь чего это шумное торжество.

Жители Санктуария праздновали победу!

А случилось вот что. Вскоре после того как блистательное сияние Вашанки пошло на убыль и исчезло, будто ничего и не было, по всем улицам, улочкам и закоулкам Лабиринта разбежались вестники-гонцы.

Это были соглядатаи и слухачи Джабала. И вслед за ними — распространилась весть, которая…

Какие-то женщины передавали ее шепотом на ухо мужчинам, а те, в свою очередь, передавали ее как по эстафете по принципу «за что купил, за то и продаю». Весть была ошеломляющая: мужчины, выслушав ее, поспешно натягивали на себя одежду, хватались за оружие и исчезали, бряцая доспехами, в окрестностях ночного Лабиринта.

Завсегдатаи таверны «Распутный Единорог» вдруг разом осушили свои кружки, а затем их будто ветром сдуло. Так, по крайней мере, показалось удивленному бармену, который подошел к выходу и выглянул на улицу. Увидев повсюду пылающие факелы, услышав топот пробегающих мимо ног и шелест одежд, он торопливо закрыл свое заведение и присоединился к людской толпе, устремившейся в одном направлении — к храму Бога Ильса.

Сталвигу из распахнутого на улицу окна был хорошо виден храм с его позолоченным куполом. Все те части храма, которые были ему видны, были залиты светом, который дополнительно отражался многочисленными стеклянными рефлекторами. Для создания такой огромной площади отражения пришлось, видимо, зажечь внутри храма не менее тысячи свечей.

Священнослужители в храме поголовно были охвачены религиозным экстазом. Ведь новость, которую принесли посланники Джабала в святилище, заключалась в том, что в ходе сражения Бога Ильса с Богом Рэнканов, Богом-Громовержцем. Бог Ильс одержал победу!

Ликование и восхваление божества затянулось до самого утра, это крики ликующих прохожих, оказывается, слышал Сталвиг под своими окнами.

И как только до Сталвига дошел смысл происходящего, он тут же поспешно закрыл ставни. Постоял еще немного, чувствуя во всем своем теле легкий озноб. Это был холод внутри него, ведь погода стояла теплая.

«Разумно ли все это?» — размышлял он.

Что, если там, во дворце, узнают, по какому поводу все эти крики и ликование? Что, если бог Вашанка, разозленный своим поражением, обрушит на город громы и молнии? Как подумаешь об этом, так будто небо с черными тучами на нем начинает угрожающе давить на тебя…

Его не оставляло чувство тревоги и беспокойства, однако, поразмыслив, он решил, что это ликование все же оправданно. Ведь Ильс действительно оказался победителем, найдя и прекрасно использовав возможность для этого. Так, может быть, этот самый древний бог Илсигов уже давно готов к… чему?..

Сталвиг опять был в постели и все еще был взбудоражен таинственностью и невероятностью всего происходящего.

Так и не сомкнув глаз, он вдруг услышал легкий стук в дверь.

Мгновенный, парализующий волю страх и сомнение охватили все его существо. С трудом скрывая волнение, он подошел к двери и, не открывая ее, спросил:

— Кто там?

В ответ послышался тихий голос Иллиры:

— Это я, Альтен, я пришла, как мы и договорились с тобой утром, чтобы отплатить тебе добром.

Долгая пауза… Потому что в душе у него бушевали самые различные чувства: растерянность и сомнение, а также смутно зарождающееся разочарование. Ответа не было так долго, что женский голос продолжил:

— Мой кузнец, как ты его называешь, отправился в храм Ильса, и вернется лишь утром.

Он с удовольствием поверил бы в то, что это правда, так как уже был настрои на свидание с ней. Но холодный расчет, подсказавший, что лучше всего для него будет отказать ей, оказался сильнее желания. А может быть, подумал он, это Азиуна, которую ее негодный брат-любовник заставил сделать еще одну попытку проникнуть в дом лекаря, с тем, чтобы с ее помощью он мог еще раз попытаться пройти сквозь сплошные стены. И тогда, если вмешается сама смерть, бог Ильс снова будет посрамлен.

Поразмыслив в таком духе, Сталвиг неохотно сказал:

— Ты можешь считать себя свободной от своего обещания, Иллира! Судьба вновь распорядилась таким образом, что лишает меня одного из самых больших удовольствий в жизни. А тебе она предоставляет возможность сохранить верность этому твоему неуклюжему монстру. — С тяжелым вздохом лекарь закончил: — Возможно, в следующий раз судьба будет ко мне добрее.

Вернувшись в постель и развалясь на овечьих шкурах, он чисто по-мужски подумал, что для мужчины, который провел ночь с богиней, еще не все потеряно.

И действительно…

Затем он вдруг вспомнил, с каких нежных объятий этой ласковой «Иллиры» все начиналось, и почувствовал, что постепенно расслабляется.

Вот тогда он и забылся легким безмятежным сном.

## Джанет МОРРИС. ЛЮБИМЕЦ БОГА ВАШАНКИ

На Санктуарий с неимоверной яростью и силой обрушилась дикая гроза, как наказанье господне местным ворам и бродягам за их неправедные дела. С небес сыпались градины величиной с кулак. Градом разбило набережную в гавани, повыбивало стекла в окнах домов по Улице Красных Фонарей, ощутимо пострадал и храм Ильса, одного из самых почитаемых богов покоренных илсигов.

Сопровождавшие грозу ослепительно яркие молнии, срываясь с разверзшихся небес, метались, как угорелые, между ними и вершинами гор, вызывая в ближайших окрестностях оглушительный гром, треск и всеобщее сотрясение.

Одна из таких молний, ярко вспыхнув, ударила в купол дворца Принца Кадакитиса, оставив изображенное огромными иератическими буквами и будто выплавленное в суровом камне имя бога Вашанки, Бога-Громовержца, отчетливо видимое издалека.

Другая молния, ворвавшись в окно обнесенного стеной особняка Джабала, облетела вокруг кресла ручной работы, в котором в этом момент сидел сам хозяин, чье лоснящееся черное лицо буквально посинело от ужаса.

Пока молния в фантастическом танце носилась между домом работорговца и помертвевшим от страха городом, некий наемник по имени Темпус занимался тем, что с риском для жизни объезжал молодого сирского коня. Он перекупил этого невиданного, серой с серебристым оттенком масти скакуна у человека, обязанного ему спасением жизни собственного отца.

— Полегче, полегче! — сказал он, обращаясь к коню, резко рванувшемуся в сторону, в результате чего в лицо Темпусу полетела грязь из-под копыт. Тот проклял эту грязь, и этот ливень, и то, что после этих занятий с лошадью придется ему зарабатывать на хлеб насущный. Что же касается этого жеребца с зверской, как у злого духа, мордой, который то всхрапывая и упираясь ногами в землю, то резко вскидывая в воздух подбитые железом копыта, носился невообразимыми кругами, то тут уж пожаловаться было некому, оставалось лишь тихо подвывать.

Лошадь бешено крутилась под ним и прыгала, а он управлял ее движением, ослабив поводья и лишь стискивая коленями ее бока, стараясь при этом вовремя приподняться над крупом. Если работорговцу придется признать тот факт, что он содержит собственное войско, то подкупленный им наемник Гирдсман будет разжалован в солдаты. Тогда он и растолкует этому раскормленному, вонючему, заносчивому купцу Джабалу, что он пропал. Это он считал своей обязанностью, своим долгом перед Принцем, правителем Рэнканы, которому клятвенно обещал помогать.

На счету у Темпуса уже двенадцать укрощенных злых духов. Этот, выделывающий сейчас кренделя под ним, будет тринадцатым.

— Да пропади ты пропадом, — в сердцах выругался Темпус, уставший от выездки в такую погоду.

Взмыленный конь, тряхнув головой и поведя ушами, выгнул шею и устремился вперед. Только и мелькали в воздухе то зубы, то копыта. Звонкое ржанье. Затем оно постепенно стихло.

Он дал коню немного передохнуть, легонько похлопывая животное по шее и что-то ласковое нашептывая ему на ухо. Затем, при свете вспыхнувшей молнии, оседлал его и повел прогулочным шагом в город.

Их движение было прервано шальной молнией, очертившей полный круг над их головами.

— Стой! Стой!..

Охваченный дрожью, как новорожденный жеребенок, конь остановился. Даже сквозь плотно прикрытые веки Темпус почувствовал, как полыхнул ослепительно яркий свет, и глаза его заслезились, а в ушах раздался, подобно раскату грома, вселяющий ужас низкий голос:

— Ты мой!

— Я и не сомневался в этом, — с раздражением в голосе ответил Темпус.

— Ты то и дело в этом сомневаешься! — ворчливо пророкотал голос, если, конечно, допустить, что гром может быть ворчливым. — Ты проявил ослушание и вероломство, и это несмотря на данное тобою мне обещание. С тех пор, как ты отказался от престолонаследования, ты уже побывал и магом, и философом, и ревностным приверженцем Ордена Голубой Звезды, и…

— Постой, Бог! Я ведь был, кроме того, и рогоносцем, и военным пехотинцем, а затем и генералом. Я столько железа загнал в тела людей, что со мной не сравнятся и десять человек, прожившие столько же, сколько я. А теперь вот ты запугиваешь меня громом небесным и опоясываешь молниями, несмотря на то, что я нахожусь здесь именно для того, чтобы повысить авторитет твой среди этих неверных. Я строю этот проклятый храм в твою честь с такой скоростью, насколько это в моих силах. Я ведь не священнослужитель, чтобы меня можно было запугать высокими словами и впечатляющими мистификациями. Угомонись ты, и хватит засыпать эти лачуги молниями. Они, эти несчастные, не заслуживают моего покровительства, как не заслуживают тебя!

Налетевший с шумом сильный порыв ветра чуть не сорвал со спины Темпуса утепленный шерстью плащ.

— Я послал тебя сюда, к этим язычникам, чтобы построить мой храм. О, не смыкающий очей своих! Ты же возводишь храм?!

— Я возведу этот храм. Твоя милость, повелитель вселенной бог Вашанка! Да, я сделаю это, но если только ты оставишь меня в покое!

«ЧЕРТ БЫ ПОБРАЛ ЭТОГО НАСТЫРНОГО БОЖЕСТВЕННОГО ОПЕКУНА!»

— О Бог мой, ты же ослепишь моего скакуна, и тогда мне придется возложить его, вместо воинов погибших на поле сражений, на твой жертвенный алтарь. Вот и посмотрим тогда, кто придет поклониться тебе!

— Не шути так со мной, человек!

— А ты отстань от меня! Я делаю все, что в состоянии делать. В душах обитателей Санктуария просто не осталось места для новых богов. Древние боги илсигов предусмотрели это еще при их рождении. А тебе стоило бы попробовать чем-либо удивить их или хотя бы внушить им страх перед тобой!

— Да я даже тебя, дерзкого, ничем пробрать не могу!..

— А эти твои эффектные появления устарели уж за три с половиной-то сотни лет! Лучше обратил бы гнев свой на местные власти. Да мой разгоряченный конь может пасть, если так и будет стоять здесь под этим ливнем!

Гром почти сразу сменил тон.

— Ты, сын мой, отправляйся-ка сейчас в гавань, да полюбуйся тем, что удалось натворить моему могуществу! А оттуда — в Лабиринт, где я показал им, на что способен!

Как-то сразу гроза кончилась, раскаты грома прекратились, облака сдуло ветром на запад, и долину залила ровным светом засиявшая на небе полная луна.

— Что-то уж слишком крепок этот чертов порошок! — со вздохом сказал наемник, который был одним из церберов. Так прозвали горожане стражников из охраны Принца. По мнению Темпуса, Санктуарий был истинным чистилищем. Единственным спасением, способным хоть как-то примирить человека с этим адом, был его отборный наркотик.

Проведя липкой ладонью по губам, он вытер рот, затем, пошарив за поясом, нащупал и достал маленькую серебряную коробочку, которую всегда носил при себе, легким щелчком открыл ее и взял Щепоть черного порошкообразного наркотика из Каронны. Прикрыв ладонь, он насыпал щепотку в ямку между большим пальцем и местом, где указательный палец переходит в ладонь. Затем сделал глубокий вдох, втянув порошок одной ноздрей, после чего повторил всю процедуру с другой.

— Уж очень крепкий, — он закашлялся, наверное потому, что никогда раньше наркотик так одуряющее не действовал на него, он всегда старался покупать чистый, без примесей.

Все его шесть с половиной футов качнуло и зазнобило так, что звон появился в ушах. Следовало бы давно покончить с этим, в который уже раз говорил он себе. И в тот же день нарушал свою клятву.

Темпус потянулся к оружию на боку, похлопав по нему рукой. С тех самых пор, когда он связался с этой компанией чародеев, оборотней и воров, ему нравилось называть свое оружие «Доброжелатель Риггли». Теперь, когда охватившая его эйфория начала проходить, он направил своего коня домой, выбрав дорогу мимо гавани, нанюхавшись наркотика, а вовсе не из-за недавних наставлений бога Вашанки и уж, конечно, не из страха перед ним! Просто он решил прогулять своего скакуна, прежде чем отвести его в конюшню церберов, которая находилась рядом с жилыми помещениями. Но что все-таки дернуло его появиться здесь, в этой стране илсигов? Ведь не из-за приличного жалования попал он в эти края, и не коммерческого интереса, который ему гарантировали здесь, в Рэнкане, местные финансовые воротилы, так люто ненавидевшие Императора, что были готовы оказывать поддержку такому ничтожеству, как этот Принц Кадакитис, зная, что неизбежно станут объектом нескончаемых насмешек. И не из-за строительства этого храма, хотя ему и нравилось заниматься этим. Причиной его появления здесь была давнишняя и не проходящая со временем привязанность к Принцу, такому мягкотелому и безвольному созданию, что везде и всюду его называли просто Китти-Кэт. Уже много лет тому назад Темпус покинул земли своих предков в Азеуре, передав власть своему брату, оказавшемуся незамешанным в дворцовых интригах. Сам же он написал философский трактат о смысле и значении существования в храме богини, пользующейся особым почитанием у верующих, и

— уехал. Да и был ли он, в самом деле, когда-либо молодым? Таким вот юным, как этот Принц Кадакитис, которого даже риггли презирали и в грош не ставили?

Это было уже при нем, когда Илсиги стали врагами, врагами Рэнканов. Он принимал участие в каждом сражении Рэнканов с Илсигами, и сам, больше чем кто бы то ни было, оплевывал их, видя, как они покорно, без единого слова, корчились в предсмертных муках. Поговаривали даже, что это он придумал оскорбительное и унизительное для них прозвище, однако он не делал этого, хотя и не отрицал, что способствовал его распространению.

Верхом на лошади проехал он по набережной и далее мимо доков. В гавани собралась толпа ожидавших появления какого-то корабля, уже приближающегося к берегу. Темпус стиснул ногами брюхо коня, понукая его поторопиться. Ему вместе с четырьмя дворцовыми стражниками, да еще местному гарнизону, обычно представленному группой не менее чем в шесть человек, вменялось в обязанности следить за такими событиями.

Откровенно говоря, ему не нравилось то, что он увидел. С борта корабля, сильно пострадавшего от шторма и которому, тем не менее, удалось каким-то чудом целым и невредимым войти в порт, сошел на берег мужчина с жестоким выражением лица и характерными тонкими губами, который тихо сказав что-то собравшимся илсигам, взобрался на носилки, которыми обычно пользовались Рэнканы, и отбыл во дворец.

Темпус пришпорил коня.

— Кто это? — спросил он попавшегося на пути дворцового евнуха.

— Аспект, верховный маг и чародей, — шепелявя ответил придворный лакей, — хотя вряд ли это твое дело…

При этих словах носилки, которые несли на своих плечах четверо чернокожих рабов, качнулись, а занавес с эмблемой Китти приподнялся и Вновь опустился.

— Прочь с дороги. Пес — рассерженно пропищал пухленький, как сладкая булочка, старший евнух.

— Да не ори ты, Юнис, — сказал Темпус и с тоской подумал, как хотелось бы ему оказаться в Каронне и не встречаться бы никогда с этим божеством, и вообще очнуться бы где-нибудь подальше отсюда.

«О Китти, Китти, так в этот раз ты все-таки сделал это! Алан Аспект, однако! Искуснейший алхимик, гроза всех магов и кудесников, рассеиватель волшебных чар, здесь, в этом городе, где официально признано чародейство!..»

— Назад, назад, назад! — понукал он коня, и тот, обиженный, повернув в его сторону морду и поджав уши, наконец, повиновался ему.

За спиной у себя он услышал хихиканье евнухов, смешки послышались и в стоящей сзади толпе. Оставаясь в седле, он резко обернулся.

— Хаким, если до меня дойдет хотя бы одна грязная сплетня обо мне, я знаю, кому следует прищемить язык!

Падкий на всякие пикантные новости сплетник, окруженный, как всегда, кучей ребятишек, висевших на нем гроздьями, мгновенно оборвал свой смех. Вечно слезящимися глазами он пристально посмотрел на Темпуса.

— У меня есть для тебя одна история, цербер, могу рассказать. Смею надеяться, она тебе понравится.

— Что за история, старый?

— Подойди поближе, цербер, да скажи, сколько ты заплатишь мне за это.

— Как я могу сказать это, пока не услышу ее и не пойму, чего она стоит?

Лошадь под ним, подняв голову, фыркнула и стала принюхиваться к зловонию, которым резко пахнуло с набережной.

— Поторгуемся?

— С кем-нибудь другим, старикан! У меня впереди трудная ночь.

Он потрепал коня по холке, присматриваясь к толпе илсигов, взволнованно обступивших его со всех сторон, так что головы людей оказались на уровне его пояса.

— Впервые вижу, что он отступился, — слова эти сквозь шум в толпе с трудом достигли слуха Темпуса. Оглянувшись, он попытался определить, откуда донесся шепот, однако ему не удалось установить это. Можно было себе представить, сколько толков и пересудов это вызовет, когда распространится слух об этом разговоре. Но он не станет связываться с чародеями. Никогда больше! Однажды он, понадеявшись на покровительство своего бога-наставника, сделал это, и хватит! Он не без усилия отвел руку за спину. Под своим бежевым шерстяным одеянием он носил спрятанный под кольчугой почти совсем уже износившийся и порванный женский шарфик, который, будучи постоянно при нем, напоминал ему всегда, что ни при каких обстоятельствах не следует вступать в спор с магом. Шарф — это все, что осталось от той, о которой он однажды поспорил с чародеем.

Это было так давно, там, в Азеуре…

Он шумно и тяжело вздохнул, чувствуя, что просто потерял голос от окриков и приказов в ходе этого бесконечного сражения.

— Ну, риггли, поступай тогда, как знаешь. И дай Бог тебе дожить до утра.

Он назвал свою цену, рассказчик назвал другую. Наконец они сторговались, где-то посередине.

Старик подошел к нему, потрепал лошадь по холке. И начал:

— Сверкнула молния, прогремел гром, и вот ничего уже не осталось от Храма бога Ильса. Принц хорошо заплатил за услугу могущественному чародею, которого, похоже, боится самый отважный из церберов. Женщина нагой купалась в море, и чуть не утонула, а в волосах у нее сверкали бриллиантовые шпильки…

— Шпильки?

— Ну, булавки.

— Великолепно! Еще что?

— Рыжеволосая, из тех, что у Эмоли в Саду Лилий, умерла, когда взошла луна.

Он догадался, о какой девице из заведения Эмоли шла речь. Так или иначе, рассказ старика ему совершенно не понравился. Он с раздражением сказал:

— За такую цену мог бы рассказать что-нибудь поинтереснее, да поживее!..

— В проулке между «Распутным Единорогом» и тем многоквартирным домом на углу вдруг появилось какое-то строение, как раз на том месте, где стоял Черный Шпиль, ты знаешь, наверное.

— Ну, знаю.

— Разве не удивительно?

— Да просто интересно. Что еще?

— Да этот вот позолоченный купол, смех да и только! Там две двери, на одной написано «для мужчин», на другой — «для женщин».

— Вашанка сдержал-таки слово!

Старик продолжал:

— Внутри там, рассказывают завсегдатаи «Единорога», продают оружие. Очень странное какое-то оружие. И очень дорогое.

— Хорошо, а какое отношение все это имеет ко мне?

— Кое-кто из тех, кто вошел туда, до сих пор еще не вышел? А один вышел, и тут же набросился на первого встречного и забил его до смерти. Другие же просто сбивают с ног любого, кто бы им ни встретился на пути. А еще слух прошел, будто илсиги и рэнканцы, словно братья родные, выстроились в очередь друг за другом перед этими дверьми. Среди них — несколько с такими дикими и свирепыми мордами, что я подумал, что тебе надо бы дать знать…

— Да ты просто вымогатель, старикан! Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Швырнув под ноги рассказчику несколько медных монет, он так резко натянул поводья, направляя коня в сторону, что тот встал на дыбы. И когда копыта его вновь коснулись земли, он с ходу таким бешеным галопом врезался в толпу, что этому сброду пришлось врассыпную разбегаться в стороны, едва успевая увертываться от окованных железом копыт.


Черная магия и чародейство царили в Санктуарии. Веры в силу божественного провидения не было ни у кого из этих магов и волшебников. Однако они верили в существование высшего Закона равновесия сил в Природе, а также в силу мирового Зла. И считали, что если есть положительное начало, то должно быть в противовес ему и отрицательное, и боги в этом случае вполне могли рассматриваться именно как такое начало. Как говорится, протяни божеству палец — оно и всю руку, точнее душу, отхватит. Простые обыватели, а также мелкие мошенники, собравшиеся перед входом в Оружейную лавку бога Вашанки, этого не понимали, хотя именно поэтому ни одного уважающего себя мага или чародея высокого ранга среди них не было и быть не могло.

Так и тянулись они шеренгой, мужчины слева от Темпуса, ближе к входу в «Единорог», а женщины — справа, в то длинное здание на углу.

Что касалось самого Темпуса, то ему казалось не очень-то разумным и даже недостойным обществу втягиваться в коммерческий бизнес! Заняв позицию на противоположной стороне улицы, он внимательно наблюдал за теми, кто входил и выходил оттуда.

Он все еще не решил для себя, пойти туда или нет.

Чья-то смутная тень пристроилась в хвост очереди, затем отделилась от нее и в неверном свете угасающих на небе звезд неторопливо направилась в сторону «Единорога». Заметив Темпуса, тень нерешительно отступила назад.

Не выпуская оружие из своих рук, он наклонился вперед и поманил согнутым крючком пальцем.

— Ганс, давай поговорим?

Мягкой кошачьей походкой юнец подошел к нему, и сразу неверный свет из открытой на улицу двери трактира «Распутный Единорог» множеством вспышек отразился на всякого рода оружии, которым этот малый Шедоуспан был обвешан буквально с ног до головы.

— Что с тобой, Темпус? Вечно ты у меня на хвосте. А ведь здесь есть для тебя дичь покрупнее, чем я.

— Неужели ты не собираешься купить здесь что-нибудь?

— Мне вполне достаточно того, что есть на мне, благодарю покорно! Я предпочитаю не связываться с волшебством.

Темпус спросил его шепотом:

— Украдешь кое-что для меня?

У этого черноволосого и черноглазого юнца с устоявшейся репутацией головореза и лихого парня роились в голове, видимо, замыслы еще чернее.

— Слушаю тебя.

— Две бриллиантовые булавки в волосах у леди, появившейся из моря сегодня вечером.

— Зачем это?

— Я не спрашиваю тебя «как», а ты не спрашиваешь у меня «зачем», или забудем об этом разговоре, — сказал Темпус и выпрямился в седле.

— Тогда забудем, — отрезал Шедоуспан, решив, что лучше ему не иметь никаких дел с этим цербером.

— Можешь считать это капризом, в память об одной старой знакомой.

Вор немного покрутился, затем, сделав шаг в сторону, скрылся в темноте, как провалился. Затем назвал свою цену.

Темпус и не спорил. Более того, он был готов заплатить ему половину авансом.

— Я слышал, что ты не так уж и стараешься для Китти. И будто ты до сих пор в долгу перед гильдией наемников, и что Китти слишком хорошо это знает, чтобы давать тебе какие бы то ни было поручения. Раз ты не торгуешься из-за моего вознаграждения, значит, я мало запросил с тебя?!

Молчание.

— А правду говорят, что ты как-то грубо обошелся с той шлюхой, что умерла сегодня? И эта Эмоли так боится тебя, будто из-за того, что ты там у нее делаешь все, что тебе заблагорассудится, и никогда не платишь!

Темпус звучно откашлялся — словно треск разламывающегося сухого льда раздался при этом.

— Я подожду тебя здесь, а когда ты принесешь мне обещанное, сам сможешь увидеть, что я сделаю.

Ответа из темноты не последовало, послышался лишь шум шуршащего под ногами гравия.

«Да, юноша, уж я дождусь тебя здесь. Должен признать, ты прав, во всем прав! И тебе очень стоит поговорить со мной еще раз».


Темпус, замешкавшись, еще не успел разделаться с завтраком, доставленным ему с кухни «Единорога», как внизу раздался голос:

— Ничего не выйдет? Девушка-то, оказывается, колдунья, даром что такая симпатичная. Да ни к чему это мне иметь дело с колдовством из-за каких-то игрушек, которые не очень-то мне и нужны, да еще за такие гроши!

Девушка?! Да это была женщина примерно его возраста, если только не существует еще одна пара бриллиантовых булавок, в чем он сильно сомневался. Широко зевнув, вор так и не дотянулся до свисающего и раскачивающегося перед ним кошелька.

— Я просто разочарован. Я-то понадеялся, что уж Шедоуспан выкрадет!

Намек явно возымел действие на невидимого вора, и кошелек исчез из поля зрения Темпуса. Затем нечто трудноуловимое подсказало ему, что он вновь остался в одиночестве — если бы не эти клиенты Оружейной лавки бога Вашанки! Видимо, очень скоро в Санктуарии развернутся интересные события. Он подсчитал, что двадцати трем покупателям удалось убраться восвояси со своим мистическим оружием, в то время как четверо на его глазах погибли в драке.

Хотя, возможно, к этому приложил руку цербер по имени Зэлбар. Что касается Темпуса, то он носил на шее амулет Вашанки, так что хотя и не может во всем с ним соглашаться, но будет хотя бы терпимо относиться к своему божеству.

В вечерних сумерках показалась женщина, та, которую он ожидал. Ему нравились сумерки: они хорошо подходили как для убийства, так и для любви. Иногда, когда удача улыбалась ему, он, устав от сумерек, позволял себе вздремнуть. Человеку, проклятому магом и вынужденному служить божеству, не часто удается поспать. Он страстно желал и ожидал наступления сна, как другие мужчины ждут свидания с женщиной. Честно говоря, ему наскучили женщины, не считая тех, кто продавал себя, или тех, кого приходилось брать приступом.

Эта женщина с черными волосами, свободно раскинувшимися по плечам, прикрытыми оленьей шкурой, была из их числа.

Он тихо, очень тихо назвал ее имя:

— Сайма!

Когда она повернулась, сомнений у него не осталось. Он подумал, что только ее и мог иметь в виду Хаким, и не ошибся.

С серыми, как у его коня глазами, с тронутыми кое-где серебром волосами, она все еще была очень хороша. Руки ее поднялись, затем, как бы спохватившись, прижались к губам, скрывая исказившие лицо страх и огорчение. Ему был понятен смысл ее жеста: она по привычке потянулась к заколкам в волосах, позабыв о том, что их там уже нет.

Он продолжал оставаться в седле, не двигаясь и не заговаривая с ней вновь, предоставляя ей право самой решить, что делать. Оглянувшись по сторонам, она подошла к нему.

Когда рукой она прикоснулась к уздечке, Темпус произнес:

— Он кусается.

— Потому, наверное, что ты научил его этому. Но меня он не укусит.

Взявшись руками за лошадиную морду, она стала давить пальцами на чувствительные точки на коже животного. Конь приподнял морду, простонал и задрожал.

— Что ты ищешь здесь? — он склонил свою голову к голове Вашанки на медальоне; медный локон упал и прикрыл один глаз.

— Украли орудия моего труда.

— У тебя есть деньги?

— Есть. Но недостаточно.

— Пойдем со мной!

— Ни за что и никогда!

— Так ты выполняешь свой обет?

— Я истребляю чародеев. И не могу позволить какому бы то ни было мужчине прикасаться ко мне, если это не клиент. Я не могу себе позволить любить; я целомудренна в своих чувствах.

— Все эти мучительные годы?

Она улыбнулась. Горькая складка обозначилась в уголках ее рта, и он понял, что никакие снадобья и косметика не могут скрыть возраст женщины.

— Да. А ты как? Ты не примкнул к Ордену Голубой Звезды, иначе я увидела бы знак на твоем челе. Чему подчиняются твои устремления?

— Ничему. Отмщение бессмысленно. Только прошлое живо в нас. Волшебство и чародейство — это не для меня. Я слишком уважаю логику.

— Так на тебе до сих пор лежит проклятье?

— Если ты так это называешь, то пожалуй, да! Я тружусь во славу Бога-Громовержца, время от времени. Развязываю войны, множество войн!..

— Что привело тебя сюда, Кле…

— Темпус теперь. То, что у меня в перспективе. Я занимаюсь строительством храма в честь него.

И он указал на Оружейную лавку Вашанки на другой стороне улицы. Палец его при этом дрогнул, но, он надеялся, она не заметила этого.

— Тебе не стоит заниматься своим делом здесь, в этих местах. Я служу в дворцовой охране цербером. Приходится соблюдать правила приличия. Нечего нам рыть яму друг другу. Не стоит омрачать воспоминания.

— Стараться уцелеть и выжить? Для кого? Или, может быть, ты еще любишь меня?

С подлинным изумлением она глянула на него.

— Нет! — сказал он, но в горле у него запершило. — Покинь эти места. Я слишком хорошо изучил порядки там, у него. И не советую рисковать. Я верну тебе то, чего ты лишилась. Давай встретимся сегодня в полночь в Саду Лилий, и ты получишь их, обещаю тебе! Только постарайся в оставшееся до нашей встречи время не тронуть ни одного мага. Если это случится, я не отдам их, и тебе нечего будет делать.

— Очень мило с твоей стороны? Что же плохого в том, что я делаю то, на что у тебя не хватает сил?

Правая бровь у нее поднялась. Ему тяжело было смотреть на нее.

— Да, это так, зло в нас самих, зло повсюду, и мы сами страдаем от этого. Боюсь, тебе очень скоро представится возможность разговеться, так что будь готова. Я постараюсь уговорить себя, однако ничего не обещаю.

Она вздохнула:

— Я ошиблась. Ты нисколько не изменился.

— Отпусти коня.

Она отпустила.

Ему хотелось сказать ей: «Отпусти мое сердце», но он не вымолвил ни слова. Пришпорив коня, он ускакал галопом. Однако и не думал покидать это место, и поэтому подождал чуть в стороне, пока она не скрылась из виду.

Затем он окликнул проходившего мимо солдата и передал с ним сообщение во дворец.

В тот час, когда первые блики солнца заплясали на связанном невероятным образом с погодой флюгере, венчающем «Единорог», прибыло подкрепление — присланный из дворца взвод солдат, и с ними сам новый чародей Кадакитиса, Аспект.

— Столько времени прошло со вчерашнего вечера, а ты только-только расстарался послать нам весть!

На лице мага резко выделялись бледные губы, а из-под низко опущенного капюшона сверкал испепеляющий взор.

— Я думал, ты беседовал с Принцем Кадакитисом?!

— Да, разумеется, мы беседовали. Ты все так же, как и все эти последние годы, обозлен на этот мир?

— Но я все еще жив, нравится тебе это или нет!

— Тебе не кажется странным то, что здесь с тобой мы оказались как бы… на равных?

— Не могу согласиться с такой формулировкой, Аспект! А вот что здесь делаешь ты, ты сам?

— Ну, ну, цербер!..

— Темпус.

— Да, конечно, Темпус. Ты не утратил, я вижу, свое легендарное чувство юмора. Это очень помогает, я думаю?!

— Пожалуй, да. Не вмешивался бы ты в божественные дела, а то, смотри, несдобровать тебе!

— Наш Принц совершенно справедливо обеспокоен. Это оружие здесь…

— …оружие, восстанавливающее равновесие сил между завоевателями и завоеванными. Санктуарию слишком дорого обходятся твои услуги, не говоря уже о размере членских взносов даже рядовых членов Гильдии Чародеев. Не лезь в эти дела. Оружие все равно останется у нас, как только размахивающие им получат по заслугам.

— Я вынужден буду доложить об этом Кит… Кадакитису!

— Заодно доложи ему, что я сам займусь этим!

За спиной чародея зашептались и зашумели все тридцать воинов, которых он привел с собой. Пожалуй, многовато…

— Не спорить, а договориться бы нам с тобой по-хорошему. Темпус! Давай объединим свои силы!

— Да мне легче переспать с какой-нибудь илсигской матроной?

— Ну что ж, тогда придется начать мне.

Тряхнув головой, он откинул капюшон назад, и перед Темпусом оказался красивый неопределенного возраста блондин.

— С тобой или без тебя!

— Ты же у меня в гостях! — напомнил ему Темпус.

Маг бросил на него странный взгляд.

— Ты и я, мы оба делаем в сущности одно дело. Убийство останется убийством, используется ли при этом обычное или же сверхъестественное оружие. Так что ты, в конечном счете, ничем не лучше меня.

— Безусловно, нет, если только не принимать во внимание то, что я переживу тебя. И позабочусь о том, чтобы тебе не пришлось долго готовиться к погребальной церемонии.

— Ты не посмеешь!..

— Да у меня давно уж кулаки чешутся на таких, как ты!

Изрыгая страшные ругательства, отчего воинам в шлемах пришлось прижать ладони к ушам, Главный Чародей пулей вылетел на улицу, промчался вдоль нее, и исчез, не произнеся больше ни единого слова, за дверью с надписью «для мужчин». Как бы повинуясь этому выразительному приказу, все войско проследовало за ним.

Уже луна поднялась высоко в небе, когда к Темпусу подошла знакомая служанка и спросила, не проголодался ли он. Она принесла порцию рыбы, и он, не сводя глаз с входных дверей напротив, подкрепился ею.

От рыбы почти уже ничего не осталось, как вдруг по улице прокатился волной жуткий грохот, который, постепенно нарастая, сопровождался мелкой тряской и дрожью всех окрестностей. Темпус, соскочив с коня, стал рядом, придерживая уздечку и поглаживая голову животного. Между тем двери Оружейной лавки вдруг начали испускать таинственный свет, цвет их стал постепенно меняться. В этот момент луна в небе как раз зашла за тучу. Маленький купол наверху начал раскачиваться, послышались щелканье и треск, повалил дым. Раскалившиеся до рубиново-красного цвета двери начали плавиться. Послышались ужасные стенания и вопли, ночной воздух наполнился озоном и ядовитым запахом серы.

Посетители «Единорога» заторопились покинуть помещение, не забывая при этом захватить с собой бутылку спиртного. Они отбегали как можно дальше от рушащегося на их глазах строения, которое будто под страшным нажимом начало корежиться, расслаиваться и разваливаться под аккомпанемент адского лязганья, визга и завываний. Двери раскалились добела и исчезли из виду. В проеме левой двери показалась четкая на фоне пламени фигура, тщетно пытавшаяся прямо по воздуху взобраться куда-то наверх. Охваченная огнем фигура крутилась, вертелась, визжала, оглядываясь вниз на улицу, не в силах преодолеть невидимый барьер, преграждавший ей путь. Появился, распространяясь повсюду смердящий запах горелого мяса. А сзади толпились воины в покорежившихся и сбившихся на лоб шлемах, на искаженных лицах которых играло пламя от загоревшихся усов.

Великий маг, сражавшийся с невидимым барьером, остался без рук: колотя ими по барьеру, он просто отбил их. Приговоренное к вечным мукам войско обугливалось и испепелялось; невидимые еще недавно двери, охладившись, стали сначала белыми, затем золотыми и багровыми.

На улице царила мертвая тишина. Иногда лишь она прерывалась лошадиным всхрапыванием, да резкими звуками, доносившимися из строения с куполом наверху. Завершилось все тем, что окрестности потряс оглушительный грохот.

С невольным ворчанием, тщательно выбирая дорогу и оглядываясь по сторонам, люди потянулись назад в «Единорог».

А в это время Темпус, который мог бы спасти тридцать ни в чем не повинных воинов вместе с виноватым во всем чародеем, достал заветную серебряную коробочку и угостился наркотиком.

Нужно было поторопиться в Сад Лилий.

К тому времени, когда он добрался туда, возбуждающее действие вида смерти, смешанное с наркотиком, значительно притупилось.

Что если воришка Шедоуспан не придет туда со своей добычей, что если девица Сайма не придет туда за своей пропажей? Что если он все еще способен чувствовать боль, хотя этого не случалось с ним уже более трех сотен лет?

Он получил весть из дворца, от самого Принца Кадакитиса. Нет, он не собирается появляться там, не желает, чтобы его расспрашивали о кончине Аспекта. Он не хочет быть замешанным в это дело. Единственное, чем он может реально помочь Принцу-правителю — это действовать по своему собственному усмотрению.

Таковы были выдвинутые им условия, на которых он согласился — по предложению финансовых воротил в Рэнке, поддерживавших Китти — прибыть сюда в облике цербера и разобраться в том, что нужно сделать. Никаких войн нигде не было. Он просто устал от бесконечно тянущегося беспросветного своего существования. И заботу о Китти он взял на себя лишь для того, чтобы хоть чем-нибудь заняться. Строительство храма Вашанки значило для него самого больше, чем для Кадакитиса, который признавая значение возвеличивания нового для илсигов культа, сам верил, однако, лишь в черную магию, да в свое высокородное происхождение.

Никакого удовольствия от этого представления в Оружейной лавке Вашанки он не испытывал. Дешевый трюк, все эти расплавляющиеся и вновь затвердевающие двери! Должно быть, очень способным был этот маг, сумевший так наглядно продемонстрировать присутствующим свои нечеловеческие способности.

Как сказал ему однажды один из его друзей, философ, мудрость заключается в постижении самой сокровенной сути вещей и событий. Эта самая суть вещей здесь, в Санктуарии, была совершенно размыта и не определена.

Необходимо было придумать что-то и предпринять, чтобы найти разумное и выгодное применение всем этим сверхъестественным силам в естественных условиях. Все в этом мире смешалось и спуталось. С этими вечными сбоями и отклонениями вся система причинных связей напряжена до предела. Взять тех же богов, всю эту нескончаемую игру между Добром и Злом через невидимый барьер, разделяющий их, игру в масштабах этого феноменального мира. Как хотелось бы ему, чтобы всемогущие боги оставались на небесах, а маги и волшебники пребывали в преисподней.

Ему много и часто приходилось слышать о понятиях одновременности и повторяемости событий, о необходимости переосмысления Настоящего в свете Будущего, об алхимических законах всеобщей гармонии.

В те давно прошедшие времена, когда он был студентом-философом, а Сайма — еще невинной девушкой, он считал аксиомой, что высший разум, сознание, не поддается ограничению и контролю, в то время как все остальные явления в мире тесно переплетены и взаимосвязаны, и, таким образом, ничто не может существовать совершенно отдельно от другого, не может быть изолировано. И только лишь высший разум находится в особом положении.

Маги толкуют это иначе: присущее всем вещам в природе сознание они заставляют служить себе.

Ни в философии, ни в теологии, ни в тайнах черной и белой магии не мог Темпус найти ответы на мучившие его неразрешимые вопросы, и с разочарованием отошел от всего этого. Однако полученные им знания остались при нем.

Не очень принято у людей признавать тот факт, что каждая услуга требует вознаграждения. Необычная смерть является вознаграждением за не совсем обычную жизнь.

Ему отчаянно захотелось оказаться в Азеуре, в кругу семьи, и понять, что проснувшись, он очнулся от нечестивых снов…

Но вместо этого он пошел в притон Эмоли, публичный дом Сад Лилий. Не в силах противиться искушению, он продолжил размышления о том, что практически в любое время, в любом столетии, будь то даже золотой век, всегда были стоны и жалобы на судьбу, на тяготы жизни. И еще с античных времен известны многочисленные предсказания о том, что при желании практически любой человек, в любую эпоху, приняв за истину, что конец света вот-вот наступит, легко сможет оправдать наступление Апокалипсиса. Сам Темпус не разделял столь категоричное мнение, его волновало лишь то, что касалось его лично, как, например, то дело, которое ему сейчас предстояло.

Появившись у Эмоли, он сразу заметил Ганса-воришку, развалившегося в обнимку с двумя сидящими у него на коленях — по одной на каждом — девицами.

— Эй! — махнул тот ему рукой. — У меня тут есть кое-что для тебя. — Стряхнув с колен девиц, он поднялся на ноги, при этом оружие всех видов, которым он был обвешан, мелодично звякнуло. Не отходившие от него шлюхи, широко раскрыв глаза, уставились на Темпуса, одна из них, жалобно захныкав, прижалась к бедру Шедоуспана.

— Ключ от комнаты, — ни к кому конкретно не обращаясь, бросил Темпус и протянул руку. И получил его из рук консьержки.

— Ганс?

— Иду!

— Один!

— Ты не в моем вкусе! — насупившись сказал вор.

— Я отниму у тебя всего одну минуту. Затем весь вечер в твоем распоряжении.

Темпус взглянул на ключ и направился к лестнице, ведущей к комнате с номером, указанном на бирке. У себя за спиной он слышал легкие шаги поднимающегося следом за ним Шедоуспана.

После того как состоялся деловой обмен, вор ушел, вполне удовлетворенный как самим вознаграждением, так и чаевыми. Однако у него не было уверенности в том, что Темпус в полной мере оценил тот риск, которому он подвергал себя, а также в том, что он извлек максимум выгоды из их сделки.

В этот момент он увидел женщину, которую только что обокрал, и быстренько, пока она не заметила его и не устроила сцену, прошел с девицами в ближайшую комнату, хотя и не в ту, что наметил раньше. Услышав, как она прошла мимо и остановилась у дверей, за которыми ждал ее этот верзила цербер, он нанес «упреждающий удар», зажав ей рот своей рукой, после чего кубарем скатился по лестнице, благоразумно решив потратить свои деньги где-нибудь в другом месте.

Останься там, он, возможно, узнал бы, чего на самом деле стоили бриллиантовые булавки. Может быть, узнал бы и то, что же так беспокоило этого заносчивого, угрюмого наемника, обычно легко несущего свое большое тело, а сейчас казавшегося отяжелевшим и глубоко подавленным. Или, возможно, смог бы понять смысл его загадочных слов, сказанных на прощанье:

— Я мог бы помочь тебе, парень, — рокотал голос Темпуса, — но только в том случае, если бы встретился с тобой намного раньше, или же, если бы ты любил лошадей. Ты оказал мне огромную услугу, гораздо большую, чем ты себе представляешь. Я редко бываю в долгу у кого-либо, но у тебя я в долгу, и ты в любой момент можешь рассчитывать на меня.

— Ты хорошо заплатил мне, цербер, и я доволен.

Ганс был несколько озадачен и смущен, оттого что тот испытывал такую необыкновенную слабость, которую трудно было даже себе представить. Увидев затем, как цербер выуживает свою заветную коробочку с порошком, он подумал, что кое-что ему стало ясно.

Немного позднее он вернулся к Эмоли. Увидев у крыльца коня Темпуса, он начал осторожно ласкать его и играть с ним, придя в конце концов к заключению, что принятый им перед этим наркотик помогает ему увертываться от огромных желтых лошадиных зубов.


Она пришла к нему, его Сайма — точно такая же, какой была всегда.

Сам Темпус, однако, был уже не Тот: бог Вашанка вселился в его тело. Сам Вашанка, могущественный Бог-Громовержец, Повелитель разбоя, войн и сражений, властитель Врат Смерти.

Он не мог бы овладеть ею ласково и нежно, как того хотел бы. И дело было не в физической импотенции, хотя и этого можно было ожидать. Холодно и трезво он осознавал, что не может позволить себе довести ее до изнеможения. А бог Вашанка на меньшее не согласился бы.

Постучавшись, она вошла и сказала:

— Дай-ка мне взглянуть на них!

Сказала легко и уверенно, не сомневаясь в том, что украденные у нее драгоценности уже у него, и потому, не мешкая, сразу принялась распускать шнуровку на своем наряде из кожи.

Он протянул ей небольшой аккуратный сверток.

— Вот, держи. Как их у тебя украли?

— Что это голос у тебя такой хриплый, как никогда раньше? — ответила она, а затем стала рассказывать:

— Мне нужны были деньги, подвернулся этот мужчина… На самом-то деле оставалось еще немного… Ну, а этот был такой отчаянный и напористый малый. Мне, конечно, следовало бы понять… Он был вдвое моложе меня. На что, спрашивается, могла быть нужна ему такая старая шлюха? Но он согласился заплатить столько, сколько я сказала, и без лишних разговоров! А потом он меня ограбил.

Она оглянулась и осмотрела комнату. Насколько он помнил, в глазах у нее всегда легко было прочесть ее мысли. Видно было, что она просто ошарашена.

— То положение, до которого я опустился?..

Она поняла, что он имел в виду. Потянув носом, она оценила, конечно, мерзкий затхлый запах старого постельного белья, и весь вид его самого, развалившегося здесь в полном обмундировании, от которого тоже несло вонью.

— Оба мы с тобой хороши, оба деградировали. И то, что я, в силу сложившихся обстоятельств, оказалась здесь, производит, конечно душераздирающее впечатление, как впрочем, и твое присутствие здесь.

— Благодарю. Именно это я и хотел услышать. Не нужно!..

— Я думала, ты захочешь меня.

Уже обнаженная по пояс, она, взглянув на него, перестала раздеваться.

— Да, хотел. Теперь не хочу. Примешь наркотик?

На его чреслах подпрыгивал ее шарфик. Если бы она увидела это, то смогла бы в полной мере оценить степень его деградации. Сознательно не снимая его, он надеялся, что в момент, когда воля его ослабеет и похотливое желание затмит сознание, этот шарфик напомнит ему, что эту женщину он не смеет оскорбить насилием.

Подложив под себя стройную, как у оленихи, ногу, она удобно устроилась на одеяле.

— Ты просто смеешься надо мной, — чувствуя себя немного задетой, вздохнула она, затем взяла и приняла наркотик.

— Если я дотронусь до тебя, ты можешь заболеть после этого.

Она мяла в руках сверток со своими булавками внутри.

— Мне же платят, — она постучала пальцем по свертку. — А я не могу оставаться в долгу.

— Парень, который стянул их, действовал по моему указанию.

— Ты еще и сводничаешь?

Он содрогнулся.

— Почему ты не вернешься домой?

Легкий аромат, исходивший от нее, напоминал запахи моря и цветочного меда. И он с тоской подумал о том, что она здесь лишь потому, что он сам заставил ее появиться — в счет долга.

Она наклонилась к нему, приложив палец к губам.

— По той же причине, что и ты. Дома нет, все кануло в вечность.

— Ты так думаешь?

Резко дернув головой, он поудобнее устроился на скрипнувшем под ним деревянном подголовнике.

— Я уверена в этом!

— А я вот давно уже не могу быть уверенным в чем бы то ни было. Не уверен, например, в том, что руки твои говорят именно о том, что должно быть сказано.

— Не могу я, — говорила она, осыпая поцелуями его шею, несмотря на все его попытки уклониться от ее губ, — оставаться… у тебя… в долгу.

— Извини, — жестко сказал он, решительно высвободившись из ее объятий. — Я действительно не в настроении.

Она пожала плечами, затем вынула из свертка булавки и заколола ими свои волосы.

— Потом ты, я уверена, пожалеешь об этом.

— Ты, возможно права, — с тяжелым вздохом сказал он. — Но это мои проблемы. Ничего ты мне не должна. Мы квиты. Я все еще помню твою щедрость в далеком прошлом, когда ты знала еще, что такое дар бездумный и бескорыстный.

Меньше всего на свете ему бы хотелось обидеть ее. Но обнажать душу свою перед ней он тоже не собирался. Не видя иного выхода из этого сложного положения, он выпроводил ее отсюда. Он обошелся с ней со всей жестокостью, на которую был способен, но сделал это ради общего их блага.

Громким голосом он позвал снизу консьержку.

Спустившись с крыльца прямо в приятную ночную прохладу, он сразу заметил какое-то движение рядом с его серым скакуном.

— Это я, Шедоуспан.

— А это я, Шедоуспан, — хриплым голосом парировал он.

Пряча лицо, он взобрался на лошадь не с той стороны и она неодобрительно фыркнула.

— Так в чем дело?

В этот момент луна зашла за тучи, и Темпуса скрыла плотная пелена из ночных облаков и теней. Ганс не смог бы, наверное, толком объяснить, что его поразило, но этот Темпус проделал это мастерски. Он вздрогнул. Да, давно уже нет никаких Повелителей Теней…

— Я вот тут любовался твоим конем. Им видно, заинтересовались и какие-то лихие люди, подъехавшие на лошадях. Похоже, они приняли меня за хозяина, да и конь твой к себе не подпускал. Они и ускакали прочь. А я подумал, что нужно дождаться тебя и сказать об этом.

Почти неосознанно он почувствовал какое-то движение вдали, и конь его, видимо, услышав цоканье подкованных железом копыт, навострил уши.

— Мне кажется, тебе стоило бы продолжить свой путь туда, куда ты направлялся, — нарочито спокойно сказал Темпус.

И вот уже первый наездник резко осадил свою лошадь прямо впритык к нему, за ним последовали другие, появившиеся следом. Двое. Трое. Четверо. Еще двое.

— Батюшки!.. — выдохнул ученик Каджета-Клятвенника, только сейчас сообразивший, что не он один подстерегал тут Темпуса.

— Эта драка тебе не по зубам, юнец.

— Я понимаю. Посмотрим, понимают ли это они.

Голубая ночь. Голубые злые духи. Нарастающий грохот шести пар лошадиных копыт, стремительно приближающихся, а затем обрушивающихся еще на одну; яростное всхрапывание; смешанный отсвет от вспенившихся лошадиных морд, оскаленных зубов и сверкающих обнаженных клинков; устрашающее лязганье металла над сбившимися в кучу, дрожащими от напряжения и испуга животными. Отчаянный вызов на смертный бой, брошенный его серым другому жеребцу; молотящие по живому телу копыта и огромные, норовящие укусить лошадиные морды с разинутой пастью; пронзительный предсмертный рев лошади с жестоко располосованной шеей. И все это время не сводя глаз с вора, оказавшегося втянутым в эту резню, следя за тем, чтобы его серый жеребец постоянно находился между озверевшими голубыми лошадьми и парнишкой, которому удалось-таки прикончить двоих, одному из которых он, швырнув нож, попал прямо в глаз, а другому — зверски перерезал глотку тесаком, хорошо запомнившимся Темпусу, который сам вытащил страшное оружие из ужасающей раны. И долго еще будет вспоминать он почти сладострастные вопли, причудливо соединявшие в себе такие несовместимые чувства, как восторг и ужас, наслаждение и отвращение. Времени у него было достаточно для того, чтобы разобраться во всем и решиться на что-то.

Он должен был, наконец, наметив жертву, пустить в ход свой меч, почувствовать, как бешено пульсирует кровь и постепенно согревается клинок в его руке. Хотя ему не очень-то нравилось использовать свое преимущество в делах такого рода. Цвет занимавшейся утренней зари или, может быть, нежно-розовый цвет кожи ребенка напомнил ему жарко заалевший в его руке клинок. И вдруг он почувствовал, что клинок задергался и обмотавшиеся вокруг клинка поводья его серебристого скакуна сразу ослабли и беспомощно повисли. Когда-нибудь потом он будет рассказывать об этом, если только захочет, прерывающимся от волнения голосом, напрягшись всем телом и ощущая слабость в коленях.

Меч Темпуса беспощадно и неумолимо бил и крушил направо и налево. Одним мощным ударом, с плеча, разрубал он, словно масло, прекрасные тела, а грозное оружие разрезал, как легкий шелк. Над головой у него просвистел голубой бумеранг, брошенный в него в отместку за сраженного его могучим ударом всадника, чьи внутренности прямо у него на глазах черной липкой массой вывалились из распоротого живота на седло под ним. Использовав момент, когда конь напавшего на него голубого дьявола после мощного прыжка еще летел в воздухе, Темпус нанес сильный удар мечом по мстительному бумерангу, и — цвет его сразу поменялся с голубого на алый. Темпус был доволен, что заставил смертоносное оружие вернуться к тому, кто метнул его в него. Теперь их осталось двое.

Один занялся воришкой, который вытащим и направил на него опасный ибарский нож, слишком короткий, однако, для того, чтобы долго противостоять мечу противника, и слишком широкий, чтобы его можно было метнуть. В этот момент Темпус, которому удалось отогнать своего коня под прикрытие Сада Лилий, сильнейшим ударом снес голову врага с плеч, так что мозги брызнули во все стороны. Оставался последний, против которого Шедоуспан отчаянным жестом выставил свой не очень длинный, с кривым лезвием нож, крепко сжимая его рукоять обеими руками.

— Эй, сзади…

Темпус знал, что последний враг у него за спиной. Но на парнишку всерьез рассчитывать не приходилось. Цербер принял решение. Пригнувшись и изо всех сил дернув поводья вниз, он резким движением отбросил свое тело в сторону. В тот же момент прямо у него над головой, так низко, что волосы зашевелились, с мелодичным пением пронесся смертоносный меч. Потеряв равновесие, его конь, громко всхрапывая, начал тяжело оседать на землю, неумолимо наваливаясь на левую ногу хозяина. На мгновение пригвожденный к земле, Темпус испытал дикую боль, а этот дьявол уже бросился к нему, надеясь покончить с ним, но коню все же удалось подняться на ноги.

— Убью! — заорал Темпус, оружие его, однако, хоть и недалеко, но валялось в пыли. Нога снова дала о себе знать, но боль быстро утихала. Сделав попытку подняться, он встал на колени, весь в грязи, с засыпанными пылью глазами. Конь пятился и рвался в сторону. Занеся меч над головой, ослепленный яростью, злой дух нанес сокрушительный удар по мягкому и нежному брюху его серого. Темпус пытался предотвратить это. Он пытался прикончить злого духа его же собственным поющим мечом. Но было поздно: кровь хлынула из тела животного и оросила его хозяина. Все трое лежали рядом: Темпус, его конь и его смертельный враг.

Обдумывая потом то, что произошло, Темпус решил, что скорее всего, его конь убил духа в тот самый момент, когда тому удалось вспороть его брюхо.

Ему предстояло покончить с этим.

Беспощадно и жестоко раненое животное оглашало окрестности жалобными стонами. В полной растерянности постояв над ним, Темпус опустился на колени и ласково потрепал морду. Серый пытался цапнуть его за руку, но глаза у него уже почти закрылись, и дело явно подходило к концу. Темпус прекрасно понимал это, и у него так невыносимо засвербило глаза, что слезы потекли ручьями.

Животное еще судорожно подрагивало ногами, когда Темпусу послышалось какое-то движение рядом с ним. Опершись на здоровую ногу, он встал и осмотрелся вокруг.

Оказалось, что это Шедоуспан методично освобождал погибших от их оружия и ценных вещей.

Ганс не заметил Темпуса, или же сделал вид, что не заметил. Тут уж нечего было сказать.


Когда, наконец, он увидел перед собой Оружейную лавку, нога уже почти не беспокоила его. Неприятная пульсация прекратилась, осталось только небольшое онемение. «Все это, конечно, пройдет бесследно, как всегда заживают любые мои раны», — он с ненавистью подумал об этом.

Широкими шагами он подошел к входу в лавку в тот момент, когда свет утренней зари будто обагрил кровью улицы и переулки Санктуария.

Он толкнул дверь и она широко распахнулась. Как презирал он все это противостояние сил небесных, а также и себя самого за то, что пришлось пустить в ход свои сверхъестественные способности.

— Послушай меня, Вашанка! С меня довольно! Убери эту забегаловку отсюда!

Ответа не последовало. Все и вся вокруг было погружено в туманную неопределенность, в кромешную тьму неизвестности, порождающей день и ночь и вечное движение в природе.

Не было теперь здесь он оружия, на которое он хотел бы взглянуть, ни прилавка, ни хозяина, ни шумной толпы покупателей. У него было свое собственное. Закон для покупателя один: одно тело; одна душа; одна мимолетная жизнь.

Он пробирался сквозь туман, напоминавший ему его коня серебристой масти. Широко шагал он по длинному коридору, в конце которого маячил свет, розовый и алый, как благие начинания, как тот железный меч, который вложил в его руку бог Вашанка. Его пугала двойственность его натуры; человек не задумывается всерьез о том, каким проклятием оборачивается для него право выбора. Он такой, какой он есть, сосуд, вместилище своего бога. Однако тело у него собственное, и именно это бренное тело страдало от боли. И душа у него была его собственная, и в душе у него царили тоска и мрак, напоминающие о сумрачном прахе смерти, смерти, с которой ему постоянно приходилось иметь дело.

— Где же ты, Вашанка, Повелитель насилия, разбоя и кровопролитий?

— Здесь я… — отозвался голос где-то в глубинах его существа.

Но Темпус не собирался прислушиваться к каким-то там внутренним голосам. Ему нужна была очная ставка.

— Явись ко мне во плоти, ты, разбойник!

— Я уже сделал это; одна душа; одно тело; одна жизнь — в любой сфере.

— Я — это не ты! — стиснув зубы, крикнул Темпус, просто мечтая о том, чтобы почувствовать у себя под ногами что-то потверже.

— Да, конечно! Но иногда, время от времени, Я есть ты! — произнесла некая фигура в ореоле сияющего нимба, идущая прямо к нему поверх облаков с золотистыми краями. Сам бог Вашанка, такой величественный, с волосами медвяного цвета и высоким, без единой морщинки челом!

— О нет, не надо…

— Ты пожелал узреть меня, так смотри же на меня, раб мой!

— Слишком уж близко, насильник! Слишком, слишком уж большое сходство между нами! Перестань же мучить меня, о мой бог! Позволь возложить вину за все на твои плечи, позволь мне не быть тобой!..

— Столько лет прошло, а ты все еще пытаешься обмануть себя!

— Именно. Так же, впрочем, как и ты, надеясь таким манером добиться почитания и поклонения. О неистовый Бог мой! Нельзя у них на глазах поджаривать их любимых магов: эти люди целиком и полностью находятся во власти чародеев. Ты только запугиваешь их таким образом, и не можешь рассчитывать на то, что после этого они пойдут за тобой! Оружием не завоюешь их любовь и расположение, им чужда воинственность! Это обычные воры, разбойники, проститутки. Ты на многое замахнулся, но мало чего достиг.

— Говоря о проститутках, ты имеешь в виду мою сестру? А ну, посмотри на меня!

Темпус не смел ослушаться. Он смотрел на эту устроенную для него демонстрацию Вашанки, и с тоской вспоминал, как не смог недавно проявить нежность к женщине, и о том, что все, на что он способен — это война. Перед его мысленным взором бесконечной чередой проносились военные баталии, наступления и штурмы войск, утопающих в море крови. Он думал о сожительнице Бога-Громовержца, собственной его сестре, которая, вынужденная стать вечной его наложницей, изнывала на своем ложе в тоске и отчаянии от сознания того, что насильником является ее родной брат.

Вашанка засмеялся.

Темпус же со злостью проворчал нечто нечленораздельное.

— Тебе следовало бы отнестись к этому более терпимо!

— Никогда! — взревел Темпус. Затем послышалось: — О Господи! Покинь эти места! Авторитет твой, и тем более мой, среди этих смертных никак не повышается! Замысел твой оказался порочным с самого начала. Вернись к себе на небеса и подожди. Я построю храм твой без твоей навязчивой опеки и помощи. Ты просто утратил чувство меры. Обитатели Санктуария не станут поклоняться тому, кто превращает их город в поле сражений.

— Темпус, не выводи меня из терпения! Ты знаешь, что у меня куча собственных проблем. Постоянно мне приходится выкручиваться. А ты только и знаешь, что скулить и поносить своего Бога, и продолжается это бесконечно, и я устал от этого, я изнемогаю от одиночества!

— И поэтому ты лишил меня любимого коня!

Темпус совершенно вышел из себя и… порвал с Вашанкой неимоверным усилием воли, на которое он только оказался способным, оторвал и освободил свою душу от зеркального отражения души своего бога. Круто развернувшись, он решительно зашагал в обратном направлении. Он слышал призывы бога за своей спиной, но оборачиваться не стал. Он старался наступать на свои собственные следы, оставленные им недавно, когда он пробирался сквозь толщу облаков, и чем дальше он, постепенно теряя силы, продвигался, тем плотнее становились эти облака.

Неопределенная полутьма, в которой он оказался, сменилась нежной тихой зарей, предвещавшей наступление утра в легких розовых и сиреневых тонах, которое напоминало ему утро в Санктуарии. А потом в нос ему ударил резкий запах гниющей рыбы и другие зловония гавани, и он понял, что прогулка его подошла к концу. Он заторопился и ускорил шаг, пока, споткнувшись о какой-то корень, не растянулся прямо посередине небольшой грязной лужи.

Послышался язвительный смешок, но, взглянув на небо, он подумал, что не стоит, пожалуй, обращать на это внимание, что Вашанка, возможно и не собирался его наказывать.

И вот уже справа от него все та же таверна «Единорог», а слева — как ни в чем не бывало на своем прежнем месте многоквартирный дом. А прямо перед ним — дворцовый евнух с посланием к нему от Китти, пожелавшего обсудить с ним вопрос о том, что же можно предпринять в отношении оружейной лавки, откуда ни возьмись, появившейся рядом с «Единорогом».

— Передай Кадакитису, — с трудом поднимаясь на ноги, сказал Темпус, — что я скоро буду! Как ты сам видишь… — При этих словах Темпус повел рукой вокруг, показывая, что никакой лавки здесь нет и в помине, да и вряд ли могла она когда-нибудь здесь оказаться. — …здесь нет даже ничего похожего. Поэтому вопрос снят, и нет никакой необходимости заниматься этим делом. Только я, цербер, стою здесь, дико уставший и злой, и мечтаю лишь о том, чтобы вы все оставили меня в покое!

Синюшный евнух широко улыбнулся, демонстрируя великолепные серебряные зубы.

— Да, конечно, господин мой, — успокоительным тоном сказал он мужчине с волосами медвяного цвета. — Я позабочусь о том, чтобы так и было.

Темпус сделал вид, что не заметил протянутую ему евнухом розовую лапку, а также откровенную усмешечку, означавшую, что этот всплеск его, Темпуса, дурного настроения не задел всерьез самолюбие евнуха. Проклятый Риггли!

И после того, как этот толстозадый торжественно удалился, Темпус решил, что лучшее из того, что он может сейчас сделать, это зайти в «Распутный Единорог», спокойно сесть там, нюхнуть своего наркотика, да подождать, пока не перестанет болеть и ныть его нога. На это должно уйти не больше одного часа, если только, конечно, Вашанка не разозлился на него больше, чем он того заслуживает. В таком случае один час может обернуться парой дней.

Напуганный такой мрачной перспективой, он решил сменить тему размышлений. Но легче ему от этого не стало. Он не мог себе даже представить, где будет он теперь искать коня взамен того, которого потерял. И совершенно не мог почему-то вспомнить тот момент, когда все, что осталось от Оружейной лавки бога Вашанки, вместе с самим воспоминанием о ней, растаяло, как дым, и исчезло в лучах восходящего солнца.

## Эндрю ОФФУТ. ЗАЛОЖНИК ТЕНЕЙ

Она была более чем привлекательна, и шла с горделиво поднятой головой и осознанием своей женственности. На ее оголенной руке поблескивал браслет, и, казалось, горел тем блеском, каким боги одаряют новое отполированное золото. Она отлично смотрелась бы среди ярких огней, освещающих танцующие водяные брызги фонтана, искры которого превращаются в миллионы бриллиантов, а при небольшой рефракции — других драгоценных разноцветных камней.

Но здесь, у рыбного рынка не было фонтана, и свет немногочисленных фонарей был неярок. Она была не из этого мира. Глупо было с ее стороны находиться здесь и ходить без сопровождения, в эту позднюю ночь. Да, это было глупо. За глупость полагалось наказание, глупость не вознаграждалась.

Наблюдательный вор ценил глупость других. Она готова была вознаградить его. Он жил за счет собственного ума и глупости других людей. Он уже собирался приступить к работе. Даже с учетом заниженной цены, которую он получил бы у менялы, этот браслет в виде змейки хорошо обеспечил бы его. Он смог бы избавить его… наверное, на месяц от необходимости выполнять такую неприятную работу, как эта — таиться, выжидать.

Хоть она и принадлежала к категории женщин, на которых мужчины смотрят похотливо, у него вовсе не было желания овладеть ею. Он даже не рассматривал ее в этом плане. Его похоть не была плотской. Затаившийся вор не был насильником. Он был бизнесменом. Ему также не нравилось убивать и редко приходилось этим заниматься. Через арку, в темноте которой он затаился, она вышла на северную часть улицы.

— Пока, Прэкси, еще раз спасибо тебе за пиво, — сказал он, ни к кому не обращаясь, и сделал шаг вперед к бордюру тротуара. Он находился за спиной у своей добычи, в десяти-двенадцати шагах. «Бог мой, я шагаю, сегодня вечером я не в состоянии скакать на лошади!» Он еще чуть приотстал.

Легкомысленно усмехаясь, он следовал за ней. За добычей.

Она дошла до угла пустынной улицы и повернула на Улицу Запахов. Ходить по обеим сторонам Серпантина! Она была глупа. Эта дурочка не задумывалась о своем изящном браслете. Она даже не относилась к нему с должным уважением. Не понимала, как нужно его беречь. В тот момент, когда она завернула за угол, вор сошел с тротуара на грунтовую мостовую, присел на миг на корточки, чтобы стянуть туфли с ног, и бросился бежать.

На перекрестке он остановился, будто уперся в стену, и бросил на дорогу туфли. Надел их. Кивнул по-пьяному учтиво в сторону обогнувшей Зловонную Улицу пары, неряшливо одетой медяка на три и с «драгоценностями»

— на четыре. Ступил на бордюр, заметив, что они едва ли обращали на кого-то внимание, кроме как друг на друга. Здорово. Улица Запахов была пуста, насколько он мог видеть. За исключением его добычи.

— Уф, — мучительно промычал он. — Леди, — негромко позвал он. — Миледи? — Промямлил, но не чересчур громко. Пять шагов вперед, она остановилась и обернулась. — П-помогите, — произнес он, прижимая правую руку к животу.

Как глупо с ее стороны, что она здесь одна в ночное время. Ладно. Она возвращается! Она проявила внимание к нему, его правая рука чуть-чуть двинулась влево, в ней оказался нож с плоским лезвием, а левая сжала ее правое запястье, на котором не было браслета. Острие ножа уперлось в узел ее дорогого пояса небесно-голубого цвета.

— Не кричите. Это… нож. Я хорошо им владею, но предпочитаю не убивать. Если меня к этому не вынуждают, ясно? Все, что мне нужно, так это милая маленькая змейка, которая у вас на руке.

— Ой! — Глаза ее расширились, она втянула в себя живот, отстраняясь от острого, угрюмого серебряного лезвия в форме листка и нескольких дюймов длины. — Это… это подарок…

— И я приму его как подарок. Хорошо, очень хорошо, что вы не стали визжать. Я ужас как не люблю втыкать нож в живот хорошеньких женщин. Это неприятно и может принести этой части города дурную славу. Не люблю также закалывать их ножом в спину. Вы мне верите?

— Да, — голос ее прозвучал как писк.

— Хорошо, — он отпустил ее запястье и протянул вперед руку ладонью вверх. — Тогда давайте браслет. Я не настолько груб, чтобы срывать такую хорошенькую побрякушку с нежного запястья хорошенькой женщины.

Глядя на него, как завороженная, она сделала шаг назад. Он подбросил нож, поймав его за кончик лезвия. Его левая рука все еще оставалась протянутой вперед в ожидании подарка. Правая как бы взвешивала нож, готовая бросить его, и женщина быстро расстегнула браслет. Она ведет себя лучше, чем он мог себе представить, подумал он простодушно и с благодарностью: глаза змейки оказались дивными топазами! Ну хорошо, он, так и быть, оставит ей ее дорогой пояс.

Она не бросила браслет в его ладонь, а осторожно положила. Прекрасное, твердое, холодное золото, удивительно тяжелое. Только чуть-чуть согретое запястьем красновато-коричневого цвета. Прекрасно, прекрасно. Ее взгляд метнулся, глаза блеснули в страхе, когда он подбросил нож и поймал его за обтянутую кожей тыльную часть лезвия. Метательный нож был лишен рукоятки, чтобы уравновесить тупой конец и тяжелое лезвие.

— Видите? — сказал он, оскаливая зубы. — Я не хочу вашей крови, понимаете? Только эту безделушку.

Браслет холодил его ладонь, и когда он зашевелился, вор инстинктивно дернул руку. Но как ни был он скор, он был лишь человеком — браслет неожиданно превратился в живую змею, которая вонзила свои ядовитые зубы в толстый палец его руки. Это было больно. Ох, как это было больно.

Вместе с криком боли улыбка сошла с лица вора. Но он успел заметить, что женщина улыбнулась, и с внутренним ужасом поднял нож, чтобы пронзить им мерзкую тварь, которая поймала его в ловушку.

Вернее сделал попытку поднять нож, пытаясь стряхнуть с огнем горящей руки приникшую змею. Но у него ничего не вышло. Почти мгновенно от укуса этой волшебной змеи одеревенели все кости и суставы его тела, и оцепеневший вор по имени Гэт упал замертво.

Его жертва, все еще улыбаясь, присела на корточки, чтобы вернуть себе свою собственность. Она дрожала от возбуждения, когда накинула холодный жесткий золотой браслет на запястье. Глаза браслета-змейки, холодные, твердые камни, мерцали. Дрожь пробежала по телу женщины. Ее глаза заблестели и заискрились.

— О-о-ох, — пробормотала она, вздрагивая всем телом, зардевшись от возбуждения и восторга. — Эта милая безделушка из того симпатичного магазина стоит всех тех серебряных монет, которые я за нее заплатила. Я по-настоящему рада, что он умер. Те из нас, кто купил себе такое божественное оружие, теперь в безопасности. — Она дрожала, внутри ее клокотало возбуждение, сердце неистово колотилось от того, что она лицом к лицу столкнулась с опасностью и совершила убийство. Она поглаживала браслет как любовника.

Женщина направилась домой с гордо поднятой головой, волнение не проходило, и ей вовсе не понравилось, когда муж накинулся на нее, браня за столь позднее возвращение, и схватил за левое запястье. Глаза его широко раскрылись, он напрягся всем телом и упал замертво. Ее это ужаснуло. Она намеревалась убивать только незнакомцев, потому что испытывала восторг от этого, только тех, кто того заслуживал.

Наверняка, где-то улыбнулся бог Вашанка.


— В этом проклятом городе все спуталось, он гудит, как разворошенный улей, думаю, тебе пришлось уже с этим столкнуться, — сказал смуглый молодой человек. (А был ли он молодым человеком? Умудренный опытом улицы, жестокий, с нависшими над глазами веками, он носил с собой кожи, как придворный носит драгоценные камни. Волосы у него были чернее смоли, а глаза расположены почти над носом, так что обликом он напоминал хищную птицу).

— Действительно, проклятый город, — проговорил человек с более светлым цветом кожи, неуклюже-высокий, старше первого, но не старый, он почти улыбался. — Ты даже не представляешь, насколько близок к истине, Шедоуспан.

В тускло-серой тьме их никто не слышал, и никто не подслушивал других. Хитрость этого места в том и состояла, чтобы тебя не подслушивали. А была она в том, чтобы говорить тише любого другого. Скверная таверна с плохой репутацией в дурном районе никчемного города под названием «Распутный Единорог» была на редкость тихим местом.

— Зови меня просто Ганс и оставь свой отеческий тон, — сказал смуглый молодой человек. — Мне не нужен отец. У меня он был, и с меня довольно. Потом был Каджет-Клятвенник. Каджет рассказал мне все, что я… все, что знал.

Второй человек слушал, выражение «отеческий тон» обычно означало «покровительственный» и будоражило этого жестокого молодого по характеру юношу по имени Шедоуспан. Он аж весь напрягся. Другой не улыбался. Как сказать ему, сколько таких Гансов он уже знавал в течение долгих лет?

— Послушай. Помнишь, однажды ночью я убил двоих, — Ганс не понизил голос, делая это признание, он и так говорил тихо. Словно и тон его был сумеречным.

— Не людей, Ганс. Голубых дьяволов. Бандитов Джабала. Они не люди.

— Они были людьми, Темпус. Все они были людьми. Равно как я и даже Кадакитис, Принц-губернатор.

— Китти.

— Я так его не зову, — сурово сказал Ганс. Затем добавил: — Вот в тебе-то я не уверен, Темпус. Ты человек?

— Я человек, — сказал Темпус со вздохом, который, казалось, донесся из глубины десятилетий. — Сегодня вечером я просил, чтобы ты называл меня Тейлз. Продолжай, Ганс. Ты убил двоих, помогая мне. Кстати, ты действительно мне помогал? Или в тот вечер ты вертелся вокруг моей лошади в надежде добыть кое-что для себя?

— Я редко пользуюсь наркотиками и употребляю мало алкоголя.

— Я не о том спрашиваю, — сказал Темпус, не утруждая себя опровержением.

Темные глаза глянули прямо в глаза Темпуса, что произвело на него сильное впечатление.

— Да. Именно поэтому я был там, Т-Тейлз. А почему не Тейлиз?

— Раз все сейчас заполнено богами, почему бы не Тейлз? Спасибо, Ганс. Я ценю твою честность. Мы можем…

— Честность? — Мимо их маленького круглого столика проходил человек, когда-то хорошо сложенный, теперь же его живот нависал над широким поясом и выпирал далеко вперед. — Мне что-то послышалось о честности Ганса? Ганса? — Его смех был одновременно натянутым и искренним.

Худой юноша по имени Шедоуспан повернул голову.

— Не хочешь ли, чтобы я продырявил тебе живот и выпустил из него пар, Эбохорр?

— Или, может, ты хочешь заработать еще один фонарь, Эбохорр? — спросил сосед Ганса по столику.

Эбохорр поспешно удалился куда-то, бормоча что-то себе под нос. Худые, быстрые руки Ганса по-прежнему лежали на столе.

— Ты с ним знаком, Тейлз?

— Нет.

— Ты слышал, как я назвал его по имени и сразу повторил его за мной.

— Да.

— Ты шустрый, Тейлз. Слишком… быстро реагируешь, — Ганс ударил по крышке стола. — В последнее время я встречаю слишком большое количество шустрых людей. Острых, как…

— Лезвие ножа, — сказал Темпус, завершая сожаление о слишком-слишком шустрых молодых людях. — Ты сказал, что ждал, когда я выйду из дома свиданий, Ганс, потому что знал, что я несу кое-что ценное. И что бандиты Джабала напали… на меня… и ты прикончил двоих.

— Да, я говорил об этом, — Ганс сделал вид, что по-настоящему заинтересовался своей кружкой коричнево-оранжевого цвета из Сэрапринза. — Скольких убил ты, Тейлз?

— О, боже. Не спрашивай.

— Многих?

— Да, многих.

— Но на тебе нет шрамов.

Темпус выглядел обиженным.

— На мне нет шрамов, — сказал он, как бы обращаясь к своим крупным рукам, лежавшим на столе. Бронзового цвета, они выглядели более честными, чем руки Шедоуспана. Вдруг какая-то мысль его осенила, он глянул вверх, на лице одновременно отразились откровенность и недоверие. — Ганс? В этот вечер ты спас мне жизнь. Я спас твою, но начать надо с того, что все-таки они охотились за мной. Ганс? Скольких человек ты убил?

Тот смотрел в сторону. Волосы цвета воронова крыла, нос как у молодого сокола. Профиль точеный, будто высеченный вручную точнее, чем очерчивает его лезвие брадобрея, состоящий весь из твердейших минералов. Пара глаз цвета оникса, таких же твердых, как и сам камень. Он редко отводил глаза и Темпус это знал. Он работал вне дворца и имел доступ к конфиденциальным сообщениям, одно из которых не дошло даже до Принца-губернатора. И не дойдет, потому что не существует больше. Темпус уже имел дело с этим заложником Подветренной и ее теней. И находился он здесь, в этой тускло освещенной таверне, где собралось человеческое отребье, чтобы вновь встретиться с ним.

Глядя в сторону, Ганс сказал:

— Ты не должен никому говорить.

Темпус знал, что ему ответить:

— Ты обижаешь меня.

Кивок Ганса был так же неприметен, как тонкое лезвие одного из его ножей (сколько их у него на бедре — пять? Или носил еще и шестой? Темпус в этом сомневался — не выдержал бы ремень).

Наконец Ганс ответил:

— Двоих.

Только этих двоих. Темпус кивнул головой, вздохнул, сильно подался назад, так, чтобы только не опрокинуть скамью. Черт побери. Кто бы мог подумать? Слава, которой он пользовался, этот смуглый, мрачный, жуткий (для других, но не для человека, который сейчас называл себя Темпусом) юноша из трущоб, бесспорно, давала ему право полагать, что он поднялся очень высоко в иерархии воров. Темпус знал, что в драках он ранил одного или двух человек и не отрицал этого. Теперь Шедоуспан сказал, что он никогда раньше не убивал! Со стороны такого, как он, это было признанием. Он проливал кровь из-за меня, размышлял Темпус, его преследовала надоедливая мысль: «Ладно, он не первый. Однажды и я начал с первых двух. Интересно, кто они были и откуда?» (Но он знал, он знал. Человек такого не забывает. Темпус был старше, чем о нем думали другие, но не был столь старым и утомленным жизнью, каким считал себя сам или полагал, что считает). В этот момент ему захотелось протянуть руку и прикоснуться к человеку намного моложе себя. Но он, естественно, этого не сделал.

— Что ты думаешь об этом? — спросил он.

Ганс по-прежнему смотрел внимательно на какой-то предмет. Как могло дитя пустыни с такими длинными-предлинными ресницами и с таким чувственным, почти красивым ртом выглядеть таким сумрачным и злым?

— Я кончил.

— Это подтверждает, что ты человек и тот, кто ты есть. Что ты думаешь об этом?

Ганс посмотрел ему в глаза. Через некоторое время пожал плечами.

— Да, — Темпус вздохнул, кивнул головой. Он осушил свою кружку. Высоко поднял правую руку и оглядел таверну. Вновь прибывший ночной гость кивнул головой. Не глядя на него, Темпус опустил руку и посмотрел на Ганса.

— Я понимаю, — сказал он.

— Ладно. Некоторое время назад я сказал Принцу, что убивать — дело Принца, а не вора. И вот теперь убил я.

— Прекрасные слова ты сказал отпрыску королевской власти! Если бы ты сейчас не был так серьезно настроен, я мог бы громко расхохотаться. От меня нечего ждать слов благодарности об убийствах, друг мой. Это случается. Я не просил, чтобы ты мне помогал или чтобы ждал меня. Больше ты этого делать не будешь.

— Таким способом нет, — Ганс откинулся назад, а этот, как там его звали, Культяпка, поставил перед ними на стол две новые наполненные доверху кружки. — Я считаю, все началось тогда, когда Борн… умер, и ты пришел в Мир Воров.

— Мир Воров?

Последовало почти изумленное пожатие плечами.

— Ну то, что мы называем Санктуарием. Некоторые из нас. Теперь во всем городе суматоха и беспорядок, и я думаю, ты имеешь к этому отношение.

— Кажется, ты это сказал.

— Ты меня отвлек, Тейлз. Этот магазин или склад или что там такое. Он… рухнул? Извергся, как вулкан? Что-то в этом роде. Потом Принц…

— Ты на самом деле относился к нему с уважением, правда?

— Я на него не работаю, — подчеркнул он, а Темпус работал. — Он завладел… оружием богов? Продал это место или попытался это сделать. Церберы платили людям за те вещи, которые те покупали там, или еще за что-то! Вещи! Новое богатство в городе, но некоторые из этих вещей уже были украдены, теперь их выкупают у воров. Люди смеются, имея дело с новым менялой — дворцом!

Меняла, Темпус знал это, означает на жаргоне скупщика краденого в этом городе. Бог мой, Вашанка, ты, и в этом Городе?!

— Два корабля стоят сейчас в гавани, — продолжал Ганс, — под охраной. Я знаю, что это за вещи, мрачные колдовские орудия. Их грузят на борт. А что потом? В море и прямиком на дно?

— Самое место для них, — сказал Темпус, медленно поворачивая свою покрытую глазурью фаянсовую кружку. Она была разрисована волнистыми ярко-желтыми полосками. — Поверь мне. В этих вещах заключено слишком много силы.

— И в это время кое-кто из клана чародеев пытался первым наложить на них руку.

Темпус знал и это. За последние двадцать часов трое из бандитов были уничтожены, если только еще один или двое не были убиты сегодня вечером местной стражей или церберами.

— Конечно, союз попытается защитите своих членов. Независимо от обстоятельств. Союз — бездумное существо.

— Ты мне хорошо заплатил, справедливо, за то, что я добыл тебе бриллиантовые заколки, которые та женщина носит в волосах. Я сделал это, а теперь они опять у нее. Ты вернул их ей?

САЙМА. БРИЛЛИАНТОВЫЕ ЗАКОЛКИ САЙМЫ В ЕЕ ПРЕКРАСНОЙ КОПНЕ ВОЛОС.

— Да. А разве я это сделал?

— Сделал. В Санктуарии происходят странные вещи. Эти голубые дьяволы попытались использовать против тебя и меня какое-то колдовское оружие. На днях бедняга-вор попытался украсть женский браслет, там, в центре, не важно на какой улице. Женщине не следовало там находиться. Браслет превратился в змею и убил его. Не знаю, что она с ним сделала. Но он мертв, и говорят, он весит вдвое больше, чем когда был живым.

— Это называют остекленением тела. Мы заполучили это сегодня утром. А когда, друг мой, происходили странные вещи в Санктуарии?

— Ты уже дважды так назвал меня, — в словах Ганса прозвучали обвинительные нотки.

— Да, действительно. Но я именно это и имею в виду.

Гансу явно стало не по себе.

— Я Ганс. Я был… учеником у Каджета-Клятвенника. Принц Китти-Кэт велел его повесить. Я Заложник теней. Я прорвался во дворец и из-за меня погиб один цербер. Нет у меня друзей.

«И ты еще не позволяешь себе называть Принца „Китти“, когда думаешь о твоем умерщвленном учителе, верно? И не ищешь своего отца, да? Разве ты не знаешь, что все люди делают это, и что у меня есть свой отец — Вашанка? Ах, Ганс, как ты стараешься казаться загадочным и хладнокровным, а на самом деле в тебя можно глядеться почти так же, как в миску с дождевой водой, пролившейся с неба!»

Темпус сделал движение рукой.

— Не стоит говорить об этом. Можешь просто велеть мне не быть твоим другом. И чтобы я не называл тебя так.

Обоих укрыла тишина, словно упавшее боевое знамя, и в глазах Ганса мелькнуло что-то беззащитное. Когда наступило время что-то сказать, он понял, что слишком поздно.

Именно тишина и была ответом Темпуса.

— Да, — сказал Темпус, умышленно меняя тему разговора. — То, о чем поет этот, как его — Факельщик — правда. Вашанка пришел и предъявил претензии на Санктуарий. Теперь его имя запечатлено на дворце. Сам храм Ильса обращен в булыжники. Вашанка создал оружейную мастерскую из ничего и…

— И бога-торговца наркотиками?

— Я сам не очень-то задумывался о тактике, — сказал Темпус в надежде, что Вашанка услышит его, но тут же отметил, что молодой человек весьма насмешлив. — И Оружейная лавка уничтожила волшебство, которое послал Принц, чтобы одолеть его. Вашанку нельзя одолеть.

Ганс бросил быстрый взгляд на него.

— Если ты, друг мой, произнесешь это еще раз или два в Санктуарии, твое тело будет оплакивать потерю головы.

Светловолосый человек уставился на него.

— И ты этому веришь?

Ганс пропустил замечание мимо ушей и стал прислушиваться к потоку других разговоров, что велись в таверне. Потоку тревожному, как тревожно состояние вора, когда он выскакивает в окно, а разговоры были такими же тайными и мрачными, как он сам. Он снова отвлекся от них, как бы вышел из потока, но все же продолжал плыть вместе с ним.

— И как ты думаешь, сколько подобных вещей еще осталось?

— Много. Две, может четыре? Кто знает? Наша работа состоит в том, чтобы собрать их все.

— Наша?

— Работа церберов.

— Кто же этот твой бородатый друг, Ганс?

Тот, кто произнес эти слова, стоял около стола и был лишь ненамного старше Ганса и казался таким же самоуверенным. Он был старше годами, но он не извлек пользы из этой разницы в возрасте, и никогда не станет таким, как Ганс. Застенчивый, он пытался глубоко упрятать свою застенчивость. А какой же он прекрасный вор! Почти такой же ненавязчивый, каким может быть рой пчел.

Ганс уставился на Темпуса, его красно-бронзовое от загара лицо, медово-золотистого цвета волосы, длинные-длинные ноги, гладкие, как оленьей кожи лосины. Ганс не сводил глаз с цербера, а его темная рука незаметно двигалась, чтобы сомкнуться на черном напульснике другого молодого человека.

— Так какого цвета, ты говоришь, его борода, Этавал?

Этавал двинул рукой и почувствовал, что запястье его сжато, как в тисках. Высокомерие и дерзкая самоуверенность слетели с него быстрее, чем уличная девица улепетывает от мужчины, оказавшегося бедняком. Темпус заметил, как Этавал сглотнул слюну — признак волнения или же притворства. Темпус видел это тысячу, а, может, даже миллион раз. Какая разница? Он размышлял о непостоянстве всего, даже тогда, когда этот мальчишка Этавал выжидал время.

— Ты что, ослеп, Шедоуспан? Или думаешь, что ослеп я, или проверяешь его и меня? — Этавал издал грубый короткий смешок и похлопал себя по груди другой рукой, потом сказал: — Он же черен, как вот это. — Он самоуверенно похлопал себя по черным кожаным штанам.

Темпус слегка наклонился вперед, уперся локтями в стол, его широкие плечи бойца на мечах ссутулились, он продолжал прямо смотреть на Ганса. В его глаза. Лицо его казалось открытым. У него не было бороды.

— Такого же цвета, как его борода? — сказал Ганс, его голос прозвучал скрипуче, как старая кожаная упряжь. Глаза его блестели.

Этавал сглотнул слюну.

— Волосы… — Он снова сглотнул слюну, переведя взгляд с Ганса на Темпуса и обратно. — Да… он твой друг, Ганс. Я пойду, ладно? Ты можешь посмеяться по поводу его… головы, если хочешь, я не буду. Жаль, что я задержался тут и не был вежливым.

Не отводя взгляда от Ганса, Темпус произнес:

— Все в порядке, Этавал. Мое имя Тейлз, и я не обидчив. Я уже много лет как без волос.

Ганс разглядывал Темпуса, светловолосого Темпуса. Рука его разжалась. Этавал отдернул руку с такой скоростью, что ударил себя в живот. Он не притворялся любезным, бросив сумрачный взгляд ка Ганса, он в угрюмом молчании задумался о чем-то.

— Прекрасная работа, — сказал Темпус и улыбнулся, показав зубы.

— Не смейся надо мной, чужак. На кого ты похож?

— На того, кого ты видишь, Ганс. Это так.

— А… а что видел он? — Ганс так же крепко сжал руку, как и сжался внутри. — Что видят они все, когда говорят со мной?

— Он же сказал тебе.

— Черная борода, лысый.

Светловолосый, безбородый Темпус кивнул головой.

Ни один из них не отводил глаз от другого.

— А что еще?

— Разве это важно? Я нанят на службу человеком, которого мы оба знаем. Он тот, кого люди называют цербером. Я бы не появился здесь в таком облике! И сомневаюсь, что кто-нибудь остался бы в этой комнате, если бы увидел меня здесь. Помнишь, я был здесь, когда ты вошел? Я ждал тебя. И ты был слишком невозмутим, чтобы спрашивать об очевидных вещах.

— Меня называют Заложником Теней, — Ганс произнес эти слова спокойно, медленно, тихим голосом. Он откинулся назад, будто хотел еще на несколько сантиметров увеличить дистанцию между собой и собеседником. Ты действительно проклятая тень!

— Это подходит. Мне нужна твоя помощь, Шедоуспан.

— Дерьмо! — четко произнес Ганс и, поднимаясь добавил: — Можешь петь и от радости танцевать на улицах. — Он отвернулся, потом оглянулся и добавил: — Ты, Лысый, надеюсь, заплатишь? — И ушел прочь.

На улице он посмотрел по сторонам извилистой улицы, называемой Серпантином, повернул направо и направился на север. Автоматически он перешагнул через сломанный бордюр тротуара. Глянул на спрятавшийся внутри двор, слишком широкий и открытый, чтобы в течение еще нескольких часов представлять какую-то опасность. Обитатели Лабиринта по-разному назвали его — Надворная Уборная, Обжорно-Блевотная или же, менее серьезно. Благополучная Гавань. В проеме дома в виде буквы «П» Ганс заметил человека в короткой накидке с поднятым подолом, в нем он опознал Покера-Кадита. По журчащим звукам, которые тот издавал, вор догадался, чем он занят. Человек с пегой бородкой осмотрелся.

— Иди сюда, Заложник. Для тебя осталось немного места.

— Я ищу Этавала. Он сказал, что торгует и что я могу к нему присоединиться, — Шедоуспану обмануть легче легкого, он делал это почти инстинктивно.

— Ты на него не сердит? — Покер опустил край накидки и отошел от замызганной задней стены дома.

— Нет, нет, ничего подобного.

— Он пошел на юг. Свернул на Скользкую Дорогу.

— Спасибо, Покер. В «Единороге» сидит человек с большой бородой и без волос на голове. Пусть он тебе закажет кружку. Скажи ему, что я велел.

— А! Он твой враг, Гансик?

— Точно.

Ганс повернулся и прошел несколько шагов на север, в направлении Прямой Улицы (она вела к сдвоенному в виде буквы «Т» дому, название которого никто не помнил. На улицу не открывалась ни одна дверь, она была темна, как душа колдуна. Здесь всегда ощущался кислый запах, ее называли Рвотным Бульваром). Когда Покер говорил, что погода солнечная, нужно было надевать капюшон от дождя. А когда он говорил направо, нужно было идти совсем в другую сторону.

Ганс повернул налево, обогнул угол сдаваемого в наем дома, хозяином которого был Фертван, что торговал змеиной краской и жил сам подальше, в восточной стороне города, один в большом особняке. В мгновенье ока Ганс исчез, попав в объятия своих верных друзей, очнувшись у себя дома — в тени.

Находясь на свету, льющемся с Прямой Улицы, он как всегда щурил глаза, поэтому смог все разглядеть. Темнота сгущалась с каждым шагом, что он делал в направлении запада.

Он услышал странный прерывистый звук, проходя мимо Парка Неверных Дорог. Неужели, слепой? Ганс улыбнулся, не раскрывая рта, чтобы не сверкнули зубы. Прекрасное место для слепых! На трех четвертях территории Лабиринта они могли «видеть» больше, чем зрячий. Он пробрался к короткой улочке, называемой Кожевенной, и услышал шум, доносившийся с Коварной Площади, в котором отчетливо раздавался голос Этавала.

— Извините меня, дорогая леди, но если вы сами не отдадите мне свое колье и кошелек, стрелой арбалета я проткну ваше левое яблочко.

Ганс подкрался поближе и оказался около тройного «угла», где Кожевенная Улица смыкалась с извивающимся в направлении с севера на юг Серпантином. Как уже было сказано, улицы в Лабиринте были проложены двумя ошалевшими от любви змеями, при этом обе «летали» под действием дурманящих веществ. Ганс услышал ответ той, для кого Эт оказался добычей:

— У тебя нет стрелы арбалета, гнусная ящерица, посмотри-ка, что у меня есть!

Крик, в котором едва можно было опознать голос Этавала, заставил волосы Ганса встать дыбом, по спине до самого копчика побежали мурашки. Ему казалось, он застывает на месте. Он решил, что самое разумное сейчас — это развернуться и бежать. Но любопытство заставило его сделать два шага вперед и выглянуть за угол в сторону Коварной Площади.

К тому времени, когда он выглянул, Этавал скулил, что-то бормоча. Кто-то в длинной накидке цвета красной глины поднялся, обошел его, и Гансу показалось, что он услышал хихиканье. Съежившийся, умоляющий, шепчущий что-то в явном ужасе — с чего бы это? — Этавал упал на колени. Плащ двигался вдоль Кожевенной Улицы по направлению к Улице Запахов, Ганс с усилием проглотил слюну. Рука его сама собой потянулась к ножу, но он им не воспользовался, сделав еще несколько шагов, чтобы посмотреть, в какую сторону направилась накидка. Направо. Ганс заметил трость. Она была белой. По тому, как двигалась фигура в накидке, он понял, что она не была слепой. И была женщиной невысокого роста.

Ганс спрятал нож и подался к Этавалу.

— Нет! Пожа-а-алуйста! — Стоя на коленях, Эт умоляюще сложил руки. Глаза его были широко открыты и застыли от ужаса. По его лицу в таком изобилии струился пот вперемежку со слезами, что вскоре на черной кожаной куртке должны были выступить пятна соли. Он дрожал, как белье на ветру, и лицо его было белым, как маска.

Ганс спокойно стоял рядом и смотрел во все глаза.

— Что с тобой, Эт? Я тебе вовсе не угрожаю, тебе, дерьмовому дьяволу! Этавал! Что с тобой?

— Ой-ой, пожа-а-а-алуйста, ой-ой…

Этавал упал на колени, руки его были по-прежнему умоляюще сложены, костлявая задница поднята вверх. Дрожь усилилась, он был похож на измученную, забитую собаку.

Такое животное вызвало бы у Ганса жалость. Но Этавал был просто смешон. Гансу захотелось пнуть его ногой. Он заметил, что двое или трое любопытных выглядывают из захламленного места, все еще называемого Коварной Площадью, хотя всякое коварство исчезло года два назад.

— Эт? Она поранила тебя? Эй! Ну же, ты, кусок верблюжьего дерьма, что она тебе сделала?

При звуке сердитого, требовательного голоса Ганса Этавал оцепенел. Громко воя, он откатился к стене. За ним тянулся след из слез, слюны и лужа мочи. Ганс с трудом сглотнул. Колдовство. Это проклятый Инас Йорл — нет, он действует не так. Эт находился в состоянии абсолютного ужаса. Ганс всегда считал, что твердости духа у него, что у воробья, и между ног у него птичьи яйца. Но такое — даже чванливый дурак не мог быть настолько отвратительно охвачен страхом, не будь здесь присутствия сверхъестественной силы. Один его вид был противен. Ганс почувствовал потребность затоптать Эта ногами или пронзить его насквозь, чтобы только он замолчал, и это было чудовищно.

Он посмотрел на тридцать одну нить раскачивавшейся веревки из Сайра (каждая была завязана на тридцать один узел), она висела в дверном проеме на Коварной площади. Он видел семь таращившихся глаз, шесть пальцев и несколько непарных ног. Даже в Лабиринте шум привлекал к себе внимание… но у людей было достаточно ума не выбегать на улицу, чтобы посмотреть, что там происходит.

— Бла-а-а! — закричал Ганс, скривил страшную рожу и бросился к дверному проему, промчавшись мимо униженного, плачущего Этавала. На углу он глянул вдоль Улицы Запахов в сторону Прямой и был уверен, что заметил накидку красного цвета. Теперь, на расстоянии она казалась темно-бордовой. Да. Она пересекала Прямую Улицу, направляясь на север, мимо широких открытых на улицу сараев кожевенников, сейчас она была уже почти на пересечении с улицей, называемой Лживой.

Несколько человек шли по Улице Запахов, просто шли, направляясь на юг, к Гансу. Один, шедший поодаль, нес фонарь.

Все шесть пешеходов — три, один и два — прошли мимо него в противоположном направлении. Никто не обратил на него внимания, Ганс торопился. Он слышал, как пара разговаривала о слепой женщине в капюшоне с белой тростью. Он пересек хорошо освещенную Прямую Улицу, когда накидка цвета красной глины оказалась на месте, называемом Распутным Перекрестком. Там Кожевенный Ряд отклонялся под углом и соединялся с Улицей Запахов, где обе пересекались с широкой Губернаторской Аллеей. Он прошел мимо маленького «храма» Тибы и нескольких лавок, затем остановился перед входом в миниатюрный Храм Девы Эши — в нее мало кто верил — и заметил, что накидка свернула влево. На северо-запад. Женщина. Куда же направляется она мимо длинного беспорядочного сельскохозяйственного рынка? Может, в один из маленьких домишек, что на него смотрят?

Или к Улице Красных Фонарей? Женщина, притворяющаяся, что она слепа, что навела на Этавала такие страшные чары, с какими он никогда не встречался.

Нужно было следовать за ней. Он не мог оставить ее.

Его толкало не только любопытство. Он хотел узнать, кто эта женщина, обладающая такими чарами. Была также возможность заполучить необычную трость. Белого цвета, она напоминала посох слепой. Хотя она и покрашена, она могла быть тростью… Заложника Теней. Или же принадлежать кому-то с толстым кошельком, кто мог бы использовать ее во благо, но против воров — дружков Ганса.

Сам он имел в виду лишь собственные интересы, и пусть они заботятся о своих.

Ганс не пошел за ней. Он двинулся наперерез, и если кто и мог сделать это так же быстро и уверенно, то это мог быть только ребенок, обитавший где-нибудь поблизости и бродивший без присмотра.

Он пробежал мимо Лживой улицы, скрылся в проеме двери дома торговца инжиром, когда в поле зрения показалась пара Городских Стражей, затем бегом пересек два пустующих участка земли, общий задний двор с кучами свежего собачьего дерьма и белыми пятнами старого, мимо дворового туалета, обогнув толстое дерево и два мясных склада, через две изгороди, колючие, не обращая внимания на то, что его обругала какая-то тень на нетвердых ногах, через порог, вокруг бочки для дождевой воды, через спящего кота, который в возмущении произвел больше шума, чем две собаки, разбуженные им, одна из которых еще долго тявкала с важным видом, пыхтела, не желая угомониться, через другой порог («Это ты, Дэдиша? Где ты был?»), через чьи-то пожитки и, сделав большой прыжок через огромную кучу, обогнув двух любовников («Что это было, Ренни?»), перевернутую дворовую уборную, бочку для дождевой воды, корову, привязанную к вагону, он летел не снижая скорости, миновав три дома.

Лишь один из любовников и одна собака заметили быстро двигавшуюся тень. И никто больше. Только корова, должно быть, удивилась.

Стоя на одном колене около многочисленных бобовых побегов в дальнем конце Рыночной Тропы, он посмотрел на длинный прямой участок ухоженной улицы, что тянулась мимо рынка с другой его стороны. Его никто не преследовал.

Фигура с прогулочной тростью, в бордовой накидке с капюшоном, только что дошла до конца длинного-предлинного сельского рынка. Ганс в улыбке растянул губы. Да, он такой умный, такой быстрый! Он поспел как раз вовремя, чтобы…

…чтобы увидеть, как два разбойника без накидок, но в капюшонах отделились от иссиня-черной темноты на углу дома и накинулись на нее. Один двигался под углом, намереваясь схватить ее сзади, а его приятель шел к ней прямиком, по-видимому, невооруженный. Они были готовы отнять все, что у нее было, и убежать. Но она повела себя странным образом, бросилась в сторону и ткнула нападавшего тростью. Ткнула несильно, так, что Ганс увидел: не проткнула его.

В мгновение ока человек рухнул на колени. Он стал что-то бормотать, умолять, дрожать. Как бабочка в бурю на ветке. Или Этавал.

Ганс увидел (он все еще приближался), как она быстро, не профессионально-быстро, но все-таки достаточно быстро для невоенного человека, повернулась к тому, который двигался на нее сзади. Его реакция оказалась быстрой. Он пригнулся. Трость просвистела над его головой, в то время, как его товарищ что-то бормотал, о чем-то умолял, объятый презренным страхом. Разбойник еще двигался (Ганс тоже). Человек в капюшоне разогнулся и выбросил вперед правую руку, чтобы ребром ударить по ее запястью, другая его рука, сжатая в кулак, была выброшена к ее животу. Кулак белел в лунном свете, а может блестело что-то, зажатое в кулаке. Это серебристое нечто вошло в ее тело, она издала натужный, как при рвоте, горловой звук и когда падала, белая трость выскользнула из ее инстинктивно разжавшихся пальцев. Вор схватил ее.

Это было достаточно опрометчиво с его стороны, но пальцы его ухватились за рукоять трости, и она, по-видимому, не произвела на него никакого действия. Он злобно, сердито пнул жертву, может, она почувствовала это, а может быть, и нет, и рванулся к своему товарищу. Тот, стоя на коленях, вел себя, как Этавал, когда на него кричал Ганс. Он повалился навзничь и начал кататься, свернувшись «калачиком», рыдал и умолял о чем-то.

Убийца процедил какие-то ругательства и быстро повернулся к своей жертве. Она, скорчившись, умирала. Распахнув ярко-красную накидку, он сорвал с нее колье, потом с каждого уха — витые серебряные сережки-колечки, рванул небольшой кошелек, висевший на поясе. Тот не поддавался. Он срезал его одним быстрым движением профессионала с большой практикой. Выпрямившись, посмотрел по сторонам, сказал что-то своему товарищу, который, свернувшись все еще катался по земле и рыдал.

— Пусть тебя заберет Тиба, — произнес вор и убежал.

Он побежал во тьму рыночных строений на западном углу, и в тени одного из них ему подставили ножку. Когда он упал, сзади в шею ему уперся локоть.

— Мне нужно то, что ты схватил, мошенник, — произнес голос из тьмы, в то время, как разбойник сжался, чтобы перекатиться на спину. — Из-за таких, как ты, за нами ходит дурная слава.

— На, возьми! — Лежащий на земле ткнул белой тростью в бедро тени, когда та склонилась над ним.

Ганса тут же охватил страх. Овладел, обступил со всех сторон, закрался внутрь. Болезненный, сжимающий желудок страх. Мочевой пузырь и сфинктер расслабились.

Но в отличие от других жертв трости, которых он видел, Ганс оказался в темноте, он стал Заложником Теней. Но не опустился на колени.

Он побежал, в отчаянии и страхе всхлипывая, сжимая живот руками, бормоча что-то. Слезы слепили ему глаза, которые все равно не видели. Он был в темноте. Спотыкаясь, бежал он в сумрачном страхе и с ужасом сознавая, что такому страху нет причин, что все это колдовство, самое унизительное колдовство, которое может быть обращено на человека. Он услышал, как засмеялся убийца и попытался еще ускорить бег. В надежде, что тот не последует за ним, чтобы добить. Или оскорбить его, унизив превосходством. Этого он не мог вынести.

Но этого не произошло. Вор, убивший женщину, смеялся, но и он испытывал страх и был обескуражен. Крадучись, он бежал в другом направлении, хотя Ганс по-прежнему спотыкался, всхлипывая. Инстинкт его не исчез, напротив, он действовал сильнее, он прижимался к тени, как ребенок к своей матери, но наделал шума, много шума.

Привлеченная страшными воющими, невнятными звуками и одновременно противясь им, к нему подошла Мигнариал.

— Неужели это ты, Ганс, что ты делаешь?

Он всерьез задумался, не покончить ли с этим ужасом, вонзив в себя зажатый в кулаке нож. Нужно сделать что-нибудь, чтобы прекратить эту сжимающую нутро мерзкую агонию страха. При звуках ее голоса он уронил нож и с воем упал на колени.

— Ганс, перестань!

Он не перестал. Он не мог. Он мог только свернуться «калачиком», что и сделал. Не понимая ничего, ярко одетая девушка стала действовать инстинктивно, чтобы попытаться спасти его. Он нравился ее матери, а для нее он был симпатичным, романтичным героем. Спасти его, в его состоянии, было просто даже тринадцатилетней. Хотя при виде его истерических рыданий и всхлипываний у Мигнариал на глазах выступили слезы, она, для его же блага, связала ему руки за спиной, и сама стала шептать молитвы, известные только ясновидящим С'данзо.

— А теперь пойдем со мной, — сказала она твердо, продолжая плакать и глотать слезы. — Пойдем со мной!

Ганс повиновался.

Ведя своего связанного, всхлипывающего пленника, она пошла прямо по хорошо освещенной Губернаторской Аллее, свернула в Переулок Теней. На углу Переулка Теней и Лживой Улицы с ней заговорили несколько человек в униформе.

— Послушай, это же зона Лунного Цветка. Что ты здесь делаешь, Минерал?

— Мигнариал, — поправила она. — Кто-то его заколдовал, там, на Процессионной улице, — сказала она, назвав район, далекий от места, где она его обнаружила. — Моя мать может помочь ему. Идите с Эши.

— Хм-м. Заколдован страхом, да? Это проклятый Инас Йорл, клянусь кружкой вина. А кто он, что бормочет, укрытый твоей шалью?

Мигнариал стала быстро соображать. То, что случилось с Гансом, было ужасно. Если обо всем узнают Городские Стражи и разнесут об этом весть, трудно будет пережить это. И Мигнариал солгала снова. Это ее брат Энтелоуп, сказала она им, и они сочувственно зашумели, отпустив идти своей дорогой, а сами пробормотали что-то об этих проклятых колдунах и сумасшедших именах, которые С'данзо дал своему племени. Оба они согласились с тем, что сделают обычной обход Ужасной Аллеи и остановятся около Элекипа, внизу на улице.

Мигнариал провела Ганса еще полквартала и вошла в дом своих родителей, где они жили и держали лавку. Те спали. Толстая, надутая, как барабан. Лунный Цветок не стала спрашивать отчета и голосить на весь дом. Ее муж, неугомонный бродяга, рано ложился спать и настаивал на том, чтобы она составляла ему компанию.

Всхлипывая, дочь растолкала ясновидящую. Это так называемое млекопитающее, совместившее в себе таланты и жирное тело, которое могло выкормить восьмерых детей одновременно, село в кровати. Успокаивающим движением она дотронулась до дочери. Затем выслушала ее рассказ, слезла с кровати и приблизилась к Гансу. Мигнариал велела ему оставаться на диване в лавке.

— Это совсем не Ганс, мама!

— Конечно, нет. Посмотри на колдуна и возненавидь его.

— Во имя Тайана-Спасителя, ужасно видеть и слышать его в таком виде…

— Подай мне шаль, — сказала Лунный Цветок, снимая с Ганса его оружие,

— и завари-ка чаю, дорогая.

Лунный Цветок держала дрожащего молодого человека и тихо напевала. Она обхватила его мокрое от слез лицо и прижала к своей необъятной груди. Она развязала ему руки, взяла их и держала в своих руках, гораздо более светлых и рябых. И она напевала что-то, приговаривая тихим голосом. Дочь накинула на нее шаль и пошла готовить чай.

Лунный свет, падавший в комнату, скользил по ноге невысокого мужчины, ясновидящая сидела рядом с ним, а Ганс, все еще дрожа, постепенно засыпал. Она держала его руки в своих, пока он не успокоился и не начал дышать ровно. Мигнариал придвинулась поближе, с широко раскрытыми глазами, она знала, что мать мысленно отстраняется от них. Обмякает. Глаза ее стекленеют. Она начала бормотать что-то, большая внешне и маленькая внутренне женщина, большой котенок во время сеанса ясновидения.

— Рыжая охотничья собака? Большая, как дерево, старая, как дерево… она парит в воздухе, а с ней рядом бог, но не Ильс. Бог Рэнке, а, это цербер. Ох, Ганс не просто заколдован, он заколдован богом! А это кто? Другой бог. Но почему здесь и Тиба, у которой здесь так мало последователей? Ой!

Она дрожала, и дочь рванулась, чтобы дотронуться до нее, но удержалась.

— Я вижу Самого Ильса, он скрывает свое лицо… тень высока, как дерево, еще одна, почти такая же высокая. Тень и ее заложник? Да, но у меньшей тени нет головы, ой. Она боится, вот в чем дело, у нее нет и лица. Это Га… — я не произнесу его имени, даже если он спит. Ой, Мигни, на улице пред сельским рынком лежит труп и… ай! — Она явно с облегчением вздохнула. — Не Ганс убил ее. Кто-то другой, и Тиба парит над ней. Хм-м. Я вижу-ви… не скажу, что ви… это исчезает, уходит.

Она опять вздохнула и сидела спокойная, вся покрытая потом, тело ее с обеих сторон свешивалось со стула. И смотрела на спящего Шедоуспана.

— Он разговаривал с губернатором, родственником Императора, ты это знала, дорогая моя Мигнариал? И он снова будет разговаривать. Они не враги, наш Принц и Заложник Теней.

— Ох! — Мигнариал посмотрела на него, склонив голову набок. Лунный Цветок перехватила ее взгляд.

— Сейчас ты пойдешь спать, завтра скажешь мне, что ты так поздно делала за пределами зоны, Мигни. Ты не приблизишься снова к Гансу, понятно?

— Да, мама, — Мигнариал бегло встретила ее спокойный взгляд. — Да, мама, я поняла. — И отправилась спать.

Но Лунный Цветок не спала, она осталась рядом с Гансом. Наутро с ним было все в порядке, и она рассказала ему все, что видела. Он уже не будет таким, как раньше, она знала это — тот, кто испытал самый главный страх, столкнулся лицом к лицу с самим Лордом-Страхом. Но он был снова Гансом и уже не боялся, и Лунный Цветок была уверена в том, что через несколько часов он вновь станет щеголем. Она не заметила, что на лице его была написано выражение мрачной решимости.


В записке, оставленной на маленьком Сторожевом Посту на углу Переулка Теней и Дороги Ящерицы, говорилось, что «высокий, как дерево, цербер, прошел между вонючим рынком и кошачьим кладбищем во время пятого ночного обхода, когда тени сеют страх во все души». Записка была доставлена Темпусу, который распорядился, чтобы супрефект забыл ее содержание; поскольку он был настроен свирепо, льстец согласился и все сделал.

Оставшись один, Темпус, используя наводку своего ускользнувшего друга, вернулся к расшифровке записки. Последняя строка в ней, по-видимому, могла быть подписью — Шедоуспан. Ганс хотел встретиться с ним в укромном месте часом позже полуночи. Хорошо. Итак… где? «Вонючий рынок» мог подразумевать много мест. «Кошачье кладбище», кошачье — значит амбар? — где не только водились кошки, но куда они собирались, привлеченные мышами, которых соответственно привлекало зерно? Нет, между любым амбаром и чем-то, что можно было назвать вонючим рынком, отсутствовал проход, если не иметь в виду какое-либо зловонное место.

Что воняет больше всего? Очень просто, ответил он сам себе. Кожевники

— нет. Не глупи, сказал он сам себе, подумав. Рыба воняет больше всего другого. Хм-м. Так это рыбный рынок, внизу, на Улице Красной Глины, которую еще называли Складской Улицей. Итак, вонючий рыбный рынок и… кошачье кладбище? Он посмотрел на карту.

А-а. Это просто. Губернатора зовут Китти-Кэт-Котеночек, а склад был местом хранения. Так что это Губернаторский Склад, около рыбного рынка. Меньше квартала от Сторожевого Поста на углу Переулка Теней и Дороги Ящерицы. Мошенника Темпус покачал головой, и спустя несколько часов был уже там. Он убедился в том, что никто не собирается «помочь» ему, дважды притворился вором, чтобы последить, не идет ли кто-либо за ним по пятам. Следом никто не шел. Сморщив нос от зловонного запаха, поскользнувшись на выброшенной рыбьей голове, он решил, что здесь нужно все тщательно вычистить и посоветовать осветить это место.

— Я рад, что ты похож на себя, — произнесла тень сзади него.

— Я мечен богом, Ганс, — объяснил Темпус, не поворачиваясь и не поднимая головы. — Ты помог мне в «Единороге». Я постарался не быть замеченным здесь, чтобы не компрометировать тебя. Ты оставил записку, потому что изменил свое мнение?

— Мы заключим сделку.

— Я ценю это. Говорят, ты уже вступал в сделку с моим хозяином.

— Это так же невозможно, как ворваться во Дворец.

— Конечно, Ганс, мне поручено договориться.

— На Фермерской Тропе в западном районе рынка найдена мертвая женщина, — спокойно сказала тень. На ней была накидка цвета красной глины.

— Да.

— У нее была прогулочная трость, которая производит страшное воздействие на людей. Ее убийца забрал трость после того, как женщина применила ее к его товарищу. Он бросил его.

— Труп вора не найден.

— Она не убивает. Ее воздействие… непристойно. — Наступила пауза, тень содрогнулась! — Я видел, как это происходит. Они были в капюшонах.

— Ты знаешь, кто они такие?

— Сейчас нет. Но я могу запросто узнать. Ты хочешь заполучить эту трость?

— Да.

— Сколько этих отвратительных штук еще… используется?

— Думаю две. Один умный парень хорошо сделал, что сосчитал количество людей, выходивших из лавки с покупкой, и записал имена тех, кого знал. Так что за сделка, Ганс?

— Лучше бы мне иметь дело с ним.

— Я хотел бы, чтобы ты мне доверял. Нужно время, чтобы договориться о разговоре с ним.

— Я доверяю тебе, Темпус, так же, как ты доверяешь мне. Добудь мне от него что-нибудь в письменном виде. С подписью. Передай это С'данзо, Лунному Цветку. Это стоит мне времени, отвлекает от работы…

— Работы?

— …и мне нужна компенсация. Сейчас.

«Ах, проклятый надменный мальчишка», — подумал Темпус и, не говоря ни слова, звякнул тремя монетами, роняя их. Он был уверен, что ухо Ганса по звуку отличит золото от меди или серебра. Еще он бросил вниз маленький кусок поросячьей кишки, зашитые с одной стороны и раскрытый с другой.

— Ух! — произнес он.

— Мне нужна помощь в том, чтобы вернуть себе кое-что, принадлежащее мне, Темпус. Мой труд, это все. То, что подлежит возврату, мое, я тебе это гарантирую.

— Я помогу тебе сам.

— Нам нужны будут инструменты, лошадь, веревка, силы…

— Идет. Я все запишу, все будет сделано. Ты сделаешь одолжение мне, я тебе. Договор между нами заключен?

— То же сделали он и я. Я хочу, чтобы эта бумага была подписана и передана ясновидящей С'данзо. Хорошо, Темпус. Договорились.

— До полудня. Спокойной ночи. Заложник Теней.

— Спокойной ночи, Человек-Тень. Ты ведь не сказал «Заложник», правда?

— Нет. — Темпус повернулся, пошел назад между строениями по направлению к свету, к менее зловонному месту. Позади него беззвучно исчезли в тени три золотые монеты и маленький пакетика наркотиком, который он уронил.


На следующий день сразу после рассвета Ганс обнял Лунный Цветок и сделал вид, что нашел золотую монету в ее ухе.

— Я искала тебя, а не монету, — сказала она ему.

— Понимаю. Но посмотри, в другом твоем ухе есть еще одна штучка для Мигнариал. Я даю тебе золото, потому что нашел его, а не потому, что ты мне помогла. Сегодня тебе передадут записку для меня.

Лунный Цветок спрятала обе монеты под шалью, в том месте, которое она называла сокровищницей.

— Не хмурься. Мигни получит свою монету. А ты сделаешь кое-что для меня, Ганс, если это что-то я предпочту вместо монеты?

Расслабившись, он с серьезным видом кивнул головой.

— Без вопросов.

— Моя дочь очень молода, и считает тебя очень романтичным человеком. Сделай вид, что она твоя сестра.

— Но ты же не можешь этого по-настоящему хотеть. Цветок Страсти, — сказал он, намекая на то, какого рода детство он пережил. К такому он прибегал редко. — Она дочь моего друга, и я не буду звать ее кузиной. Кроме того, она видела меня… в таком виде. Я, наверное, не смогу больше смотреть ей в глаза.

Она взяла в свои руки его худые беспокойные руки вора, который гордился тем, что никогда не причинял вреда тем, кого обворовывал.

— Увидишь, Ганс, увидишь. Это было божественное колдовство, и не надо этого стесняться. Теперь ты будешь осторожен?

— Буду.

Она внимательно смотрела ему в глаза.

— Но ты уже собираешься его разыскать?

— Собираюсь.


Поклонники самой древней богини Тиба с капюшонами на головах направлялись к своему маленькому храму. Это был их путь. И правительству так было легче держать их под наблюдением, Гансу тоже было легко затесаться между ними. Слегка опустив плечи, немного припадая на одну ногу под скучной коричневой робой — и он уже вовсе не был ловким вором со скользящей походкой.

Служба была скучной, да ему никогда и не нравился запах ладана. От него хотелось чихать и спать одновременно. В той мере, в какой он вообще задумывался о религии, он склонялся больше к вере в полубога Рэндера-Исправителя. Но сейчас он терпеливо наблюдал. Среди почитателей этой богини в Санктуарии были два слепых верующих. У обоих были трости. Хотя только одна из них была белой, человек, стоявший слева, не держал ее в руке.

Ганс считал свою свару с другим вором-убийцей действительно обыкновенной. Покинув своего товарища, убийца-вор ухмыльнулся.

— Пусть тебя возьмет Тиба. — И Лунный Цветок видела эту богиню или, по крайней мере, что-то похожее на ее иконы и амулеты. Здесь у нее было не более сорока почитателей и только этот несчастный храм. Вор воспользовался правой рукой, чтобы отбросить страшную трость, и левой — чтобы вонзить кинжал в свою жертву и использовать трость против Ганса.

Подошло время причастия. Ганс наблюдал, что делают другие. Они смешались в толпе, шум усилился, когда все начали во имя Ее говорить друг другу милые глупые слова с пожеланием мира. Обычный бессмысленный ритуал, «мир» было только словом, а жизнь и ее нужды — совсем другое дело. Ганс смешался с толпой.

— Мира и любви тебе, брат, — сказала женщина из-под капюшона цвета темного вина, ее рука скользнула под робу Ганса и он схватил ее за запястье.

— Мира и более ловких тебе пальцев, сестра, — спокойно произнес он и обошел ее, направляясь к своей цели. Чтобы полностью удостовериться, он сблизился капюшон к капюшону с человеком с белой тростью и с улыбкой сделал бесстыдный, непристойный жест. Капюшон и палка не шелохнулись, вперед была осторожно протянута рука, чтобы ощупать его.

— Пусть Ее мир снизойдет на тебя, брат мой, — сказал слепой высоким голодом, Ганс четко проговорил ответные слова и отвернулся.

— Проклятый подонок, — зашипел на него зелено-красный капюшон. — Бедный слепой Сорад среди нас уже многие годы и никто никогда не делал в его адрес таких отвратительных жестов. Кто ты такой?

— Тот, кто считает, что тот, другой — слепец, вовсе не слепой и не принадлежит к нам, кто прошел проверку, брат. Ты его когда-нибудь раньше видел?

Тот, кто с ним заговорил, грубый, в полосатой робе из Мрсевады, огляделся:

— Ну… нет. Того в перчатках?

— Да. Думаю он их надел, потому что его трость — да, и тебе мира, сестра — свежевыкрашена.

— Ты думаешь, это переодетый охранник? Что он из… дворца?

— Нет. Думаю, что Принцу нет никакого дела до нас. — В последнюю минуту Ганс заменил последнее местоимение и почувствовал гордость за это. Игра типа «я точно такой же, как ты, а он плох» уже несколько раз спасала его в переделках. — Думаю, он все же шпион. Это священник из Рэнке, он считает, что следует закрыть все храмы, кроме славного храма Ваш-Ваши… как его там зовут. Спорим, он шпион.

Это заставило истинного поклонника Тибы задрожать от гнева! Он подошел к человеку в накидке цвета зеленой травы с коричневой тростью. Ганс, проталкиваясь к входу в помещение, которое днем было мастерской по изготовлению ремней, наблюдал, как Полосатая Роба разговаривала с человеком с тростью. Ответ последовал тогда, когда Ганс уже двигался к двери.

Он не слышал ответа, но услышал слова:

— Пусть Ее именем все твои дни будут светлыми, пусть Она заберет тебя, когда ты устанешь от жизни, брат. — Эти слова произнес толстяк рядом с ним в накидке размером с целую палатку.

— Ах, спасибо, брат. И тебе тоже мира Ее име… — Когда раздался крик ужаса, Ганс пустился наутек.

Это кричал крупный парень в зелено-красной полосатой робе, его капюшон откинулся, видно было его искаженное от страха лицо. Конечно, никто ничего не понял, раздались крики других толкающихся безликих людей в накидках. Поняли двое и оба одновременно направились к двери. Один из них находился к ней ближе. Он торопился, бежал и будучи уже снаружи, рванулся влево, подальше от двери, а потом метнулся за строение. Из-под своей угрюмой коричневой робы от вытащил маленький флакончик уксуса, выбив из него пробку. В храме раздавались крики.

Человек в перчатках с коричневой прогулочной тростью поспешил выйти через дверь и также свернул налево, если бы он этого не сделал, Ганс окликнул бы его. У него не было времени среагировать, когда Ганс сунул уксус под его капюшон.

— Ой! — Естественно, человек высунул голову, когда жидкость стала действовать и разъедать глаза. Так как он не был слепым и не привык носить трость как продолжение самого себя, он уронил ее, чтобы обеими руками закрыть лицо. Ганс громко сглотнул слюну, прежде чем схватил трость за ручку. Он пнул стонущего парня под колени и побежал. Божье оружие, казалось, гудело в его руке и было живым настолько, что ой хотел отшвырнуть его, а сам убежать. Но он не сделал этого и не почувствовал на себе никакого другого действия. Только завернув за угол, он задержался из-за какого-то назойливого, нищего, который вскоре в качестве подарка получил прекрасную коричневую накидку с капюшоном. Так как она была наброшена на него, сидящего, он не разглядел щедрого дарителя. Того уже и след простыл, когда нищий высвободил голову из-под обременявшей его шерстяной материи.

— Ну, маленькая ящерица, куда это ты бежишь, а?

Это был глупый торговец из пустыни, расхаживавший с важным видом, который схватил Ганса, когда он пробегал мимо. Он не был городским и не представлял, кого схватил. К тому же его едва ли занимало что-нибудь иное, кроме как выбраться из Санктуария и вернуться к нормальной жизни, несомненно будучи обворованным. Но для полной убедительности нужно было провести испытание, и Ганс ткнул его тростью.

ЭТО БЫЛА ВОЛШЕБНАЯ ТРОСТЬ, ТОЧНО.

На бегу Ганс улыбнулся.

У него была трость и вор-убийца, который воспользовался ею против него, уже не будет столь проворным в течение долгого-долгого времени, накидка, которую он сорвал с веревки, на которой она сушилась, была у нищего, она понадобится ему через несколько месяцев, а у Ганса была в руках маленькая записка от Принца. В ней говорилось, как было сказано Гансу, он сам не умел читать, что «тот, кого ты назовешь, будет оказывать тебе абсолютную помощь в предприятии, которое ты предпримешь, при том, что оно абсолютно законно и при условии, что в ответ ты принесешь нам волшебную трость».

Ганс засмеялся, когда услышал эту последнюю часть, даже у Принца было чувство юмора, и он мог согласиться на то, что Шедоуспан украл его Сэванх, жезл-символ власти, менее чем месяц назад. И теперь юный вор будет пользоваться помощью большого, сильного цербера Темпуса, извлекая два мешка с серебряными монетами из колодца около руин Орлиного гнезда, предположительно населенного призраками. Ганс надеялся на то, что Принц Кадакитис тоже оценит юмор ситуации и вручит трофеи в мешках в качестве выкупа за официальную трость-символ императорской власти в Санктуарии. Даже одурманивающие вещества Темпуса принесли ему немного серебряных монет.

А теперь… Ганс широко ухмыльнулся. Допустим, он только что занимался вторым незаконным делом дворца. Предположим, слепец не разоблачит себя, когда будет находиться в толпе просящих милостыню, которые спустя два дня будут допущены во двор дворца в соответствии с традицией Кадакитиса? Тогда Заложник Теней не только вручит эту ужасную трость Принцу, он еще и наглядно продемонстрирует жалкое состояние дворцовой безопасности. Ганс улыбнулся…


К несчастью, именно Темпус взял на себя ответственность за безопасность. Двумя днями позже слепой нищий в капюшоне был окликнут у ворот, и Квач, цербер, заподозрив, отобрал у него трость. Когда переодетый нищим Ганс стал было возражать, его ударили тростью, таким образом показав, что он честно принес именно ту, и ему пришлось провести ночь во дворце, хотя в его ужасном состоянии она не была для него приятной.

## Роберт АСПРИН. ОХРАНЯТЬ ОХРАННИКОВ

Церберы стали теперь обычной принадлежностью Санктуария и появление одного из них на базаре едва ли вызывало беспокойство, за исключением того, что припрятывались кое-какие краденые товары, а цена на все остальное повышалась. Однако их появления, двоих, как сегодня, было достаточно, чтобы заставить смолкнуть тех, кто вел случайные разговоры и привлечь к себе тревожные взгляды, хотя внимательные продавцы заметили, что оба они были заняты собственным спором и даже не взглянули на прилавки, мимо которых проходили.

— Но этот человек оскорбил меня… — проворчал более смуглый.

— Он оскорбил всех, — возразил его спутник, — это в его манере. Говорю тебе, Рэзкьюли, я самолично слышал, как он говорил Принцу такие вещи, которые других привели бы в состояние бешеной ярости. Глупо с твоей стороны принимать это на свой счет.

— Но…

— Знаю, знаю, он оскорбляет тебя, и Квач надоедает тебе, и Эрман — кичливый хвастун. Ну, ладно, весь город оскорбляет тебя, но это не дает тебе права хвататься за меч. Ничто из того, что сказал тебе Темпус, не свидетельствует о кровавой вражде.

— Дело сделано, — на ходу Рэзкьюли ударял кулаком в ладонь другой руки.

— Дело не сделано, пока ты не начнешь выполнять свое обещание, а если ты это сделаешь, я тебя зарежу. Я не позволю, чтобы подчиненные мне люди убивали друг друга.

Оба в молчании прошли еще несколько шагов, каждый был погружен в собственные мрачные мысли.

— Вспомни, друг мой, — вздохнул Зэлбар, — при скандальных обстоятельствах уже был убит один из моих людей. И я не хочу нести ответственность еще за один инцидент, особенно если в нем будешь замешан ты. Разве ты не видишь, что Темпус пытается навязать тебе бой, бой, в котором ты не сможешь одержать победу.

— Никто из тех, кого я знаю, не переживет полета стрелы, — угрожающе сказал Рэзкьюли, глаза его сощурились, как будто всматривались в воображаемую цель.

— Убийство, Рэзкьюли? Никогда не думал, что доживу до того дня, когда ты опустишься до того, чтобы стать убийцей.

Рэзкьюли с шумом втянул в себя воздух и посмотрел на своего товарища взглядом, в котором мелькнуло что-то сумасшедшее. Но эта искра быстро погасла и небольшого роста человек опустил плечи.

— Ты прав, друг мой, — сказал он, покачав головой, — я никогда этого не сделаю. Гнев заставляет меня произносить слова, прежде чем я подумаю.

— Так было и тогда, когда ты поклялся начать кровавую вражду. Ты пережил своих многочисленных врагов, которые оказались смертны, но не испытывай милость богов и не ищи себе врага в том, кто им не является.

— Значит слухи о Темпусе верны? — спросил Рэзкьюли, и глаза его снова сузились.

— Не знаю, в нем есть что-то, что трудно объяснить с помощью какой-то другой логики. Ты видел, как быстро выздоровела его нога? Мы оба знаем людей, чья солдатская карьера кончалась после того, как они попадали под лошадь, он же через неделю уже был на посту.

— Такой человек бросает вызов природе.

— Тогда пусть ему и мстит природа, — засмеялся Зэлбар и дружески похлопал товарища по плечу, — а нас освободит для более достойного времяпровождения. Давай, я заплачу за твой ленч. Это будет приятная перемена после казарменной еды.

Продавец Хакон расплылся в улыбке, когда оба солдата приблизились к нему, и стал терпеливо ждать, пока они выбирали себе сдобренное специями мясо.

— С вас три медяка, — улыбнулся он, показав желтые зубы.

— Три медяка? — сердито воскликнул Рэзкьюли, но Зэлбар толкнул его под ребро, заставив замолчать.

— Вот тебе, парень… — командир церберов опустил в протянутую руку Хакона несколько монет, — возьми четыре. Те из нас, кто служит в Капитолии, привыкли платить полную цену за качественный товар, хотя, я полагаю, что, находясь так далеко от цивилизации, ты должен соизмерять свои цены с возможностями более бедных людей.

Деньги отправились в карман, а Зэлбар почувствовал на себе взгляд полный ненависти, но отвернулся и потянул за собой Рэзкьюли.

— Четыре медяка! С тебя запросили на три больше!

— Знаю, — кивнул Зэлбар. — Но я отказываю им в удовольствии поторговаться. Думаю, что за лишний медяк стоит посмотреть на их лица, когда я даю понять, что они торгуют ниже стоимости, и это одно из немногих удовольствий, что можно найти в этой адовой-дыре.

— Никогда не думал об этом в таком плане, — со смехом сказал Рэзкьюли, — но ты прав. Мой отец разозлился бы, если бы кто-то нарочно переплатил ему. Будь добр, дай мне попробовать, когда мы будем покупать вино.

Отказ Рэзкьюли торговаться вызвал ту же реакцию и у виноторговца. Мрачный тон их разговора, с которым они вошли на базар, улетучился, и они готовы были перекусить в более веселом расположении духа.

— Ты позаботился о еде и питье, я позабочусь об остальном, — заявил Рэзкьюли, засовывая бутылку вина за пояс. — Я знаю местечко, одновременно и приятное и успокаивающее.

— Очевидно за городом.

— Да, прямо за Общими Воротами. Сходим туда, город не соскучится без нас в течение часа или около того.

Зэлбара легко было уговорить, больше напирая на любопытство, чем на убеждение. Кроме отдельных случаев патрулирования по Улице Красных Фонарей, он редко попадал за пределы Северной Стены Санктуария и никогда не бывал на территории к северо-западу, куда сейчас его вел Рэзкьюли.

Здесь совсем другой мир, словно через волшебные ворота они попали в другую страну. Строения располагались далеко друг от друга, между ними зияли открытые пространства в отличие от скученности лавок и узких переулков внутри города. Воздух был свеж и напрочь отсутствовало зловоние немытых человеческих тел, толкающих друг друга на переполненных улицах. В такой мирной обстановке Зэлбар расслабился. Как тяжелую одежду он сбросил с себя бремя забот по патрулированию в ненавистном городе, предвкушая ничем не тревожимый обед в приятной компании.

— Может быть, ты сможешь поговорить с Темпусом? Мы не симпатизируем друг другу, но если бы он нашел другую мишень для своих насмешек, то намного смягчил бы мою ненависть к себе.

Зэлбар бросил настороженный взгляд На своего товарища, но не заметил и следа того слепого гнева, который тот выказал ранее. Вопрос показался честной попыткой со стороны Рэзкьюли найти компромиссное решение сложившей ситуации.

— Я бы давно сделал это, если бы считал, что это поможет, — неохотно вздохнул он, — но боюсь, что едва ли могу повлиять на него. Если и будет какой-то результат, то прямо противоположный. Он только усилит свои нападки, чтобы доказать, что меня он тоже не боится.

— Но ведь ты старше его по званию, — возразил Рэзкьюли.

— Официально, да, — его друг Пожал плечами, — но мы оба знаем, что существует громадная пропасть между тем, что официально и что истинно. Темпус пользуется расположением Принца. Он свободен и выполняет мои приказы только тогда, когда ему это выгодно.

— Но вы же держали его вне Дома Сладострастия…

— Только потому, что я убедил Принца в необходимости поддерживать добрую славу этого Дома до прибытия Темпуса, — возразил Зэлбар, качая головой. — Я должен был давно пойти к Принцу, чтобы покончить с дурным поведением Темпуса, но этим вызову лишь его ненависть. Ты же видишь, он делает, что хочет в Саду Лилий, а Принц смотрит на это сквозь пальцы. Нет, я не могу рассчитывать на то, что окажу воздействие на Темпуса. Не думаю, что он набросится на меня физически, учитывая мое положение телохранителя Принца. Но также не думаю, что можно рассчитывать на его помощь, если вдруг в схватке я окажусь и трудном положении.

Только тогда Зэлбар заметил маленький садик с цветами, разбитый рядом с домом недалеко от тропы, по которой они шли. В саду работал человек, поливая и подрезая растения. Эта картина вызвала у цербера внезапный прилив ностальгии. Как давно это было, когда он находился далеко за пределами Императорского Дворца в Капитолии и боролся со скукой, наблюдая, как садовники ухаживают за землей, засаженной цветами? Казалось, прошла целая жизнь. Несмотря на то, что он был профессиональным солдатом или, может именно потому, что он был солдатом, он всегда восхищался спокойной красотой цветов.

— Давай поедим там… под деревом, — предложил он, указывая на место, с которого открывался вид на сад. — Это самое лучшее место.

Рэзкьюли помедлил, посмотрел на дом с садом и хотел произнести что-то, но передумал, пожал плечами и направился к дереву. Зэлбар увидел, что на лице друга на мгновенье промелькнула озорная улыбка, но не обратил внимания, предпочтя вместо этого рассматривать картину мирного сада.

Оба пообедали, как закаленные в боях участники походов на привале. Вместо того, чтобы сидеть лицом друг к другу или рядом в тени раскидистого дерева, они прислонились друг к другу спинами. Глиняную бутыль с вином они осторожно положили в пределах досягаемости обоих. Такое положение давало им не только полный обзор, чтобы отобедать без помех, оно создавало краткую иллюзию одиночества каждому из них — редкая вещь для тех, чья профессия требовала присутствия в любое время по крайней мере дюжины своих коллег. Чтобы продлить ее, они ели в молчании. Никто не пытался завязать разговор и не потерпел бы этого, пока оба не покончили с едой. Таково было правило людей, которые полностью доверяли друг другу.

Оглядывая со своего места сад с цветами, Зэлбар мысленно вернулся к своему прежнему разговору с Рэзкьюли. В его работу входило поддержание мира среди церберов по крайней мере в той степени, в какой их личные расхождения не мешали бы выполнению обязанностей. Ради этого он успокаивал своего друга и по мере сил упреждал открытую стычку… пока, по крайней мере. В условиях достигнутого таким образом мира Зэлбар мог признаться самому себе, что он целиком на стороне друга.

Шумные громилы были не в новинку в армии, но Темпус был громилой особого рода. Будучи абсолютно убежденным сторонником дисциплины и порядка, Зэлбар чувствовал отвращение к нему, его приводило в ужас поведение Темпуса. И более того, Темпус действительно пользовался расположением Принца, так что Зэлбар не мог выступить против него открыто, несмотря на все более и более широко распространяемые слухи о его аморальном и преступном поведении.

Цербер хмурился, когда думал о тех вещах, о которых слышал и которым был свидетелем. Темпус открыто потреблял одурманивающие вещества на службе и вне ее. Среди граждан Санктуария, которых нелегко было запугать, у него быстро формировалась репутация грубияна и садиста. Ходили даже слухи, что он методично охотился за продавцами мечей в голубых масках, которых нанимал бывший гладиатор Джабал, и убивал их.

Зэлбар не испытывал симпатии к этому криминальному королю, торговавшему рабами, чтобы прикрыть более преступные дела, но вместе с тем он не мог стерпеть, чтобы цербер брал на себя функцию судьи и палача. Однако Принц приказал ему представить Темпусу свободу действий, поэтому у него не было полномочий даже для того, чтобы проверить слухи — прекрасная ситуация, когда блюстители закона стали его нарушителями, а законодатель действует так, чтобы прикрыть их.

Воздух пронзил крик, прервав размышления Зэлбара, заставив его вскочить на ноги и схватиться за меч. Оглядевшись в поисках его источника, он припомнил, что такого рода крики он слышал и раньше… и не только на поле битвы. Это не был крик боли, ненависти или страх, это были бездушные крики того, кто лишен всякой надежды, кто испытывает такой ужас, какой невозможно понять разумом.

Тишину разорвал второй крик, и на этот раз Зэлбар понял, что он исходил из дома с прекрасным садом. Со все возрастающим изумлением он наблюдал, что садовник спокойно продолжал свою работу, даже не утруждая себя поднять голову и взглянуть вверх, хотя крики теперь следовали один за другим. Или этот человек глух или Зэлбар сходит с ума, реагируя на воображаемый шум, исходящий из забытого прошлого.

Зэлбар повернулся к Рэзкьюли, чтобы найти у него подтверждение своей догадке и с гневом заметил, что сто друг не только спокойно продолжает сидеть, но и ухмыляется во весь рот.

— Теперь ты видишь, почему я хотел пройти мимо этого места? — с усмешкой спросил смуглый цербер. — Может быть, в следующий раз, когда я поведу тебя куда-нибудь, ты не станешь так быстро пользоваться своим начальственным положением.

— Ты знал об этом? — спросил Зэлбар, обеспокоенный смешливым настроением Рэзкьюли.

— Конечно, и ты еще должен быть благодарен, что это не началось до того. Как мы покончили с едой.

Ответ Зэлбара был перекрыт долгим душераздирающим криком, пронзившим слух и мозг, словно испытывая человеческое терпение.

— Прежде, чем ты пойдешь на помощь, — заметил Рэзкьюли, не обращая внимания на утихший к тому времени ужасный крик, — ты должен знать, что я уже занимался этим делом. То, что ты слышишь, это реакция раба на внимание и заботу своего хозяина, которая вполне вписывается в рамки закона и поэтому не должна нас беспокоить. Тебе, возможно, интересно будет узнать, что владельцем этого дома является…

— Керд! — Зэлбар дышал сквозь сжатые губы, глядя на дом, будто он был его заклятым врагом.

— Ты с ним знаком.

— Мы встречались однажды, там, в Капитолии. Вот почему он здесь… или, по крайней мере, почему его нет там.

— Значит, ты знаешь, чем он занимается. — Рэзкьюли бросил сердитый взгляд, он был несколько разочарован тем, что его откровения не были восприняты с изумлением. — Признаю, что нахожу это омерзительным, но мы ничего не можем с этим сделать.

— Посмотрим, — сумрачно заявил Зэлбар и направился к дому.

— Куда ты идешь?

— Хочу нанести Керду визит.

— Тогда увидимся в казармах, — Рэзкьюли содрогнулся. — Я уже был однажды в этом доме и не войду в него снова, пока не будут отданы соответствующие распоряжения.

Зэлбар не обратил внимания на уход друга, и, приближаясь к дому, вложил меч в ножны. В предстоящей схватке не потребуется обычное оружие.

— Эй, кто-нибудь! — обратился он к садовнику. — Скажи своему хозяину, что я хочу переговорить с ним.

— Он занят, — проворчал садовник, — разве вы не слышите.

— Он слишком занят, чтобы разговаривать с одним из личных телохранителей Принца? — с вызовом произнес Зэлбар, подняв в изумлении брови.

— Он уже и раньше разговаривал с ними, и каждый раз они уходили прочь, а я лишался платы за то, что осмеливался прервать хозяина.

— Скажи ему, что я Зэлбар… — приказал цербер, — …твой хозяин будет говорить со мной или, может быть, ты хочешь поговорить со мной вместо него?

И хотя Зэлбар вовсе не потянулся к оружию, его интонация убедила садовника, что ему не стоит терять время. Маленький человечек оставил свою работу и исчез в доме.

В ожидании Зэлбар снова осмотрел цветы, но сознание того, что Керд находится рядом, не давало ему восхититься их красотой. Вместо того, чтобы поднять его настроение, яркие цветы представлялись ужасной несообразностью, подобно ярко окрашенному грибу, выросшему на разлагающемся трупе.

Зэлбар отвернулся от цветов, когда в ярком свете дня появился Керд. Хотя они встречались последний раз лет пять назад, более старший из них по возрасту, как оказалось, совсем не изменился, и Зэлбар сразу же узнал его: запачканная, неопрятная одежда человека, который спит, не раздеваясь; грязные неухоженные волосы и борода, а также тщедушное, как у мертвеца, тело; длинные, как у скелета, пальцы и рыхлая кожа. Было очевидно, что Керд, как и раньше, следовал привычке не следить во время работы за состоянием собственного тела.

— Добрый день… гражданин, — улыбка цербера не скрывала сарказма, заложенного в приветствии.

— Так это ты, — заявил Керд и скосил глаза, изучая черты лица собеседника. — Я думал, мы навсегда распрощались друг с другом, когда я покинул Рэнке.

— Думаю, ты будешь встречаться со мной, пока не сменишь род своих занятий.

— Моя работа находится полностью в рамках закона. — Худощавый человечек рассвирепел, обнаружив на мгновение силу воли, скрывавшуюся в его внешне тщедушном теле.

— Ты так и сказал в Рэнке. И я до сих пор воспринимаю это как недостойную обиду.

— Недостойную… — взвизгнул Керд, но не нашел подходящих слов. Губы его сжались, он схватил Зэлбара за руку и стал тянуть его в направлении дома. — Идем со мной! Сейчас же, — потребовал он. — Я покажу тебе свою работу и объясню, чем занимаюсь. Может быть, тогда ты сможешь оценить значение моих исследований.

За время службы Зэлбар сталкивался лицом к лицу со смертью в разных ее проявлениях и делал это решительно. Однако сейчас он в ужасе отпрянул.

— Я… Это не нужно, — настойчиво сказал он.

— Так что же, ты будешь слепо проклинать мои действия, не дав мне возможности оправдаться? — Керд показывал согнутым костистым пальцем на цербера, в голосе его звучали триумфальные нотки.

Запутавшись в собственных убеждениях, Зэлбар с трудом сглатывал слюну и собирался с силами.

— Очень хорошо, веди меня. Но предупреждаю, что на мое мнение нелегко повлиять.

Решимость Зэлбара поколебалась, когда они вошли в здание и на него обрушились запахи этого дома. Он заметил, стоя в дверном проеме, что в его сторону самодовольно ухмылялся садовник, и когда его повели по лестнице на, второй этаж, он попытался придать лицу бесстрастное выражение.

Все, что цербер когда-либо слышал или воображал себе в отношении работы Керда, не помогло ему подготовиться к сцене, которую он увидел, когда бледнолицый человек открыл ему дверь в свою мастерскую. По стенам стояло около полудюжины больших тяжелых столов, каждый из которых был поставлен под странным углом, так, что их поверхности были почти вертикальны. Они вовсе не походили на деревянные рамы, которыми пользовались придворные художники, когда крепили к ним свои холсты. Ко всем столам были прикреплены кожаные ремни и кнуты. И на дереве и на коже видны были высохшие и запекшиеся следы крови. Четыре стола были заняты.

— Большинство так называемых врачей только повторяют то, что было раньше… — сказал Керд, — …лишь некоторые пытаются освоить новые способы, но делают это небрежно — методом проб и ошибок, что является следствием отчаяния и невежества. Если пациент умирает, трудно бывает определить, явилась ли причиной смерти болезнь или же новый способ лечения. Здесь же, в контролируемых условиях, я практически расширяю наши познания о человеческом теле и его болезнях. Пожалуйста, смотри под ноги…

В полу были сделаны желобки, которые шли под столами и соединялись в небольшое углубление в дальнем конце комнаты. Перешагнув через один из них, Зэлбар понял, что эта система желобков предназначалась для того, чтобы направлять потоки струящейся крови. Он содрогнулся.

На первом столе находился обнаженный человек, который, увидев, что к нему приближаются, начал метаться в своих оковах. У него была отрублена рука до локтя, и он бил обрубком по столу. Изо рта у него вылетали невнятные звуки. Зэлбар с отвращением заметил, что у человека вырезан язык.

— Вот, — объявил Керд, показывая на зияющую рану на плече этого человека, — пример моих исследований.

«Пример исследований» потерял контроль над своими телесными функциями. Ноги его и стол были выпачканы экскрементами. Керд не обращал на это никакого внимания и жестом пригласил Зэлбара подойти поближе к столу, а сам своими длинными пальцами раздвинул края раны на плече.

— Я нашел точку на теле, которая, если на нее вот так нажать…

Человек взвизгнул, его тело изогнулось на связывавших его ремнях.

— Хватит! — закричал Зэлбар, теряя всякую видимость незаинтересованности.

Едва ли его голос можно было услышать на фоне мучительных стонов жертвы, но Керд убрал свой окровавленный палец, и обмякший человек откинулся на стол.

— Ну, ты видел? — спросил бледнолицый заинтересованно.

— Что видел? — заморгал Зэлбар, которого еще била дрожь от того, чему он был свидетелем.

— Ну, его обрубок! Он перестал двигаться! Надавливание или повреждение этой точки может лишить человека возможности пользоваться рукой. Вот, я покажу тебе еще раз.

— Нет! — быстро приказал цербер, — я уже достаточно насмотрелся.

— Значит, ты видишь пользу от моего открытия?

— Хм-м… а где ты берешь свои… объекты? — уклончиво спросил Зэлбар.

— Конечно, среди рабов, — Керд нахмурился. — Ты же ясно видишь это. Если бы я работал с кем-нибудь, кроме рабов… ну, это было бы против законов Рэнке.

— А как ты их привязываешь к столам? Рабы они или нет, думаю, они смертельно сопротивляются, прежде, чем подчиниться твоему ножу.

— В городе есть знахарь, — объяснил бледнолицый, — он поставляет мне слабый настой трав, который делает их бесчувственными. Когда они просыпаются, уже слишком поздно, чтобы оказать активное сопротивление.

Зэлбар хотел было задать еще один вопрос, но Керд удержал его движением руки.

— Ты до сих пор не ответил на мой вопрос: ты видишь теперь пользу от моей работы?

Цербер заставил себя еще раз оглядеть комнату:

— Вижу, что ты искренне веришь, что знание, к которому стремишься, представляет ценность, — сказал, он осторожно, — но я все-таки полагаю, что подвергать мужчин и женщин, даже если они рабы, всему этому — слишком высокая цена.

— Но все ведь в рамках закона! — настаивал Керд. — То, что я здесь делаю, не нарушает никаких законов Рэнке.

— В Рэнке много законов, ты должен об этом помнить со времени нашей последней встречи. Среди всех этих людей остались в живых лишь некоторые, и если представляется такая свобода действий в промежутке между действующими законами и тем, что в них не оговорено, говорю тебе, что я лично прослежу за тем, чтобы в рамках дозволенного я мог бы выступить против тебя. Нам обоим было бы лучше, если бы ты тотчас же съехал отсюда… потому что я не дам себе покоя, пока ты находишься в зоне моего патрулирования.

— Я законопослушный гражданин. — Бледнолицый весь покраснел, сдерживая себя. — Меня не выбросят из моего дома, как обыкновенного преступника.

— Ты уже это говорил, — цербер улыбнулся и повернулся, чтобы уйти. — Но ты уже не в Рэнке, запомни это.

— Верно, — крикнул ему вслед Керд, — мы не в Рэнке. И ты это запомни, цербер.


Спустя четыре дня у Зэлбара сильно поубавилось уверенности. Закончив в тот вечер патрулирование города, он повернул на Процессионную Улицу в сторону причалов. Теперь это стало его привычкой — последняя, уже не служебная разминка для ног, чтобы в одиночестве упорядочить мысли, прежде, чем вернуться в переполненные казармы. Если в Лабиринте еще было движение, то эта часть города давно спала, и церберу легко было погрузиться в мысли, медленно вышагивая по освещенным луной улицам.

Принц отверг его обращение, сказав, что тревожить относительно честного гражданина — скверная трата времени, особенно на фоне волны убийств, захлестнувших Санктуарий. Зэлбар не мог опровергнуть логику Принца. С тех пор, как внезапно в Лабиринте появилась эта оружейная мастерская, торгующая своим смертоносным видом волшебства, убийства стали не только более частыми, но и более жестокими, чем обычно. Может быть сейчас, когда мастерская исчезла, сумасшествие пройдет, но в это время ему едва ли удалось найти время, чтобы поставить Керда, занимавшегося вивисекцией, перед непреложной необходимостью покинуть город.

На мгновение в памяти Зэлбара вспыхнуло воспоминание о страстной защите Кердом своего труда, но он быстро отогнал его.

Смысл в овладении новыми медицинскими знаниями, конечно же был, но все же рабы — тоже люди. Систематическое истязание другого живого существа во имя знания было…

— Берегись!

Еще до того, как крик полностью отложился в мозгу Зэлбара, он очутился лежащим ничком на земле. Рефлексы, выработанные за годы службы Империи, заставили его не останавливаясь перекатываться, ползти, в том числе на четвереньках, по грязи в поисках укрытия, чтобы обнаружить источник команды-предупреждения. Дважды до того, как он добрался до тени в переулке, он слышал безошибочный звук стрел, втыкающихся своим острием где-то рядом — явное доказательство того, что опасность не была выдуманной.

Наконец, находясь уже в относительной безопасности переулка, он вытащил меч из ножен и, затаив дыхание, стал ощупывать взглядом крыши в поисках убийцы-лучника. Ему бросилось в глаза быстрое движение на доме через улицу, но оно не повторилось. Он напряг зрение, чтобы увидеть что-то в темноте. Послышался стон, потом покашливание, несколько мгновений спустя плохое подражание свисту ночной птицы.

Хотя он и был уверен, что кто-то только что погиб, у Зэлбара не дрогнул ни один мускул, он продолжал оставаться в позе кошки, изготовившейся к охоте. Кто умер? Убийца? Или человек, который предупредил его об опасности? Даже, если это был убийца, поблизости мог еще прятаться сообщник.

Как бы отвечая на последнюю мысль, от темного дверного проема отделилась фигура и двинулась к середине улицы. Она остановилась, уперлась руками в бока и крикнула в сторону переулка, в котором скрывался Зэлбар.

— Все спокойно, цербер. Мы уберегли тебя от твоей собственной беспечности.

Поднявшись на ноги, Зэлбар вложил меч в ножны и ступил на открытое пространство. Еще до того, как его окликнули, он признал темную фигуру. Голубая ястребиная маска и плащ не могли скрыть рост и цвет кожи его спасителя, а если бы даже скрывали, цербер все равно узнал бы его по мягкой грации движений.

— Что за беспечность, Джабал? — спросил он, скрывая собственное раздражение.

— Ты уже три ночи подряд ходишь по этой дороге, — объявил бывший гладиатор. — Это как раз то, что нужно убийце.

Главный преступник-негр, казалось, не был удивлен или раздражен тем, что его узнали, несмотря на маскировку. Более того, создалось впечатление, что Джабал доволен собой, подтрунивая над цербером.

Зэлбар понимал, что Джабал прав: во время службы или вне ее предсказуемая форма поведения служила приглашением к засаде. Однако ему не пришлось смущенно признаваться в этом, поскольку невидимый глазу спаситель на крыше выбрал удачный момент, чтобы сбросить тело убийцы на улицу. Оба человека с пренебрежением обследовали его.

— Хоть я и ценю твое вмешательство, — сухо прокомментировал цербер, — хорошо было бы захватить его живым. Признаюсь, мне любопытно узнать, кто его послал.

— Я могу тебе это сказать. — Человек в маске ястреба мрачно усмехнулся. — В кошельке этого убийцы лежат деньги Керда, но меня больше занимает, почему он так настроен против тебя.

— А ты знал об том и раньше?

— Один из моих информаторов подслушал разговор в «Единороге» о найме убийцы. Удивительно, как много людей, обычно осторожных, забывают, что человек может не только говорить, но и слушать.

— Почему же ты не передал мне это и не предупредил заранее?

— У меня не было доказательств. — Чернокожий пожал плечами. — Сомнительно, чтобы мое свидетельское показание захотели бы проверить в суде. Кроме того, я все еще твой должник со времени нашей последней встречи… или ты забыл, что однажды спас мою жизнь?

— Я не забыл. Я сказал тебе тогда, что только выполнял свой долг. Так что ты мне ничего не должен.

— …И я, спасая тебя, как гражданин Рэнке, только выполнял свой долг тем, что помог тебе сегодня. — В лунном свете сверкнули зубы Джабала.

— Ладно, каковы бы ни были твои мотивы, я тебе благодарен.

Мгновение Джабал молчал.

— Если ты действительно хочешь выразить свою благодарность, — произнес он наконец, — не пропустишь ли со мной стаканчик? Я хотел бы кое-что обсудить с тобой.

— Я… Боюсь, не смогу. До твоего… дома далеко, а у меня завтра дела.

— Я имел в виду «Единорог».

— «Единорог»? — запинаясь, в полном изумлении произнес Зэлбар. — То место, где замышлялось мое убийство? Я не могу идти туда.

— Почему же нет?

— Ну… хотя бы потому, что я цербер. Это не принесет добра ни одному из нас, если на людях нас увидят вместе, тем более в «Единороге».

— Ты можешь надеть мою маску и плащ. Этим ты прикроешь свою униформу и лицо. Тогда любому соглядатаю будет казаться, что я выпиваю с одним из моих людей.

Мгновение Зэлбар колебался, будучи не в состоянии принять решение, потом дерзкая картина цербера в голубой ястребиной маске захватила его воображение, и он громко рассмеялся.

— А почему бы и нет? — согласился он, протягивая руку за предлагаемой ему маскировкой. — Мне всегда было интересно посмотреть, как это место выглядит изнутри. — Зэлбар не отдавал себе отчета в том, насколько ярок лунный свет, пока не переступил порог «Единорога». Несколько масляных ламп были единственным источником света, да и они были прикрыты, так что светили в сторону стены, оставляя большую часть внутреннего пространства сильно затемненной. Следуя за Джабалом а основную комнату, он, хотя и замечал фигуры людей, собравшиеся за несколькими столами, не мог разглядеть их лиц.

За исключением одного, лицо которого ему незачем было разглядывать, это был сухопарый рассказчик Хаким, сутуло сидевший за центральным столом. Перед ним стояла маленькая кружка вина, о которой он, видимо, забыл, а сам покачивал головой в состоянии полудремы. Зэлбару втайне нравился этот старик, и он бы тихо прошел мимо этого стола, но Джабал перехватил взгляд цербера и подмигнул. Вытащив из кошелька монету, работорговец высоко подбросил ее, так что она, описав дугу, полетела на стол рассказчика.

Рука Хакима молниеносно дернулась, и монета на лету исчезла. Его сонная манера поведения не изменилась.

— Старина, это плата, достаточная для сотни рассказов, — мягко, но громко проговорил Джабал, — но ты расскажешь их где-нибудь в другом месте… и о ком-нибудь другом.

Двигаясь с тихим достоинством, рассказчик поднялся на ноги, бросив на обоих испепеляющий взгляд, и царственной походкой прошествовал из комнаты. Его кружка с вином исчезла вместе с ним.

В тот краткий миг, когда их глаза встретились, Зэлбар почувствовал его острый ум и был уверен, что старик опознал его под маской и плащом и холодно разглядывал его. Пересмотрев поспешно свое представление о худощавом сказителе, цербер припомнил описание, которое Джабал дал информатору, бывшему у всех на виду, и чья шпионская деятельность на самом деле спасла его жизнь.

Работорговец опустился за освободившийся только что стол и тут же получил два незаказанных бокала дорогого вина. Зэлбар сел рядом с ним, обратив внимание на то, что отсюда можно было легко следить за всеми входами и выходами таверны. Его уважение к Хакиму поднялось еще на одну ступеньку.

— Если бы я подумал, я предложил бы твоему человеку, что был на крыше, присоединиться к нам, — сказал цербер, — считаю, что я обязан глотком отблагодарить его.

— Этот человек — женщина, Мория, в темноте она работает лучше, чем я… и ей не нужна маскировка.

— Хорошо, и все-таки я хотел бы поблагодарить ее.

— Лучше не надо, — работорговец усмехнулся. — Она ненавидит жителей Рэнке и особенно церберов. И действует только по моему приказу.

— Ты мне напомнил о нескольких вопросах, которые я хочу тебе задать,

— Зэлбар поставил свой стакан на стол. — Почему ты выступил сегодня вечером в мою защиту? И откуда ты знаешь, как в армии предупреждают об опасности со стороны лучников?

— Со временем узнаешь. Сначала ответь на мой вопрос. Я не привык выдавать информацию бесплатно, и поскольку я выдал тебе, кто твой враг, может быть, теперь ты мне скажешь, почему Керд послал по твоему следу убийцу?

Зэлбар задумчиво отпил вина и стал объяснять свои отношения с Кердом. По мере того, как разворачивалась история, цербер обнаружил, что говорит больше, чем нужно, и изумился, почему он описывает Джабалу свой гнев и свое огорчение, которое он скрывал даже от своих товарищей по службе. Вероятно это случилось потому, что в отличие от товарищей, которых он уважал, в работорговце Зэлбар видел человека продажного и его собственные темные мысли и сомнения в сравнении покажутся тому ничем.

Джабал молча слушал, пока цербер не кончил, потом медленно кивнул головой.

— Да, теперь все понятно, — пробормотал он.

— Самое смешное состоит в том, что в момент нападения я сомневался в своей способности предпринять что-либо в отношении Керда. На какое-то время, по крайней мере, убийца не потребуется. Я получил приказание оставить Керда в покое.

Вместо того, чтобы рассмеяться, Джабал задумчиво рассматривал того, кто сидел напротив.

— Странно, что ты это говоришь, — произнес он довольно осторожно. — У меня есть дело, с которым я сейчас не могу справиться. Может быть, мы поможем друг другу в решении наших проблем.

— Именно об этом ты хотел поговорить со мной? — спросил Зэлбар, внезапно насторожившись.

— Частично. На самом деле все гораздо проще. Теперь, в ответ на твое одолжение, о котором я должен просить тебя, могу предложить тебе то, в чем ты нуждаешься. Если ты возьмешься за мое дело, я положу конец преследованию тебя со стороны Керда.

— Полагаю, то, что ты хочешь — противозаконно. Если ты действительно думаешь, что я…

— Это не противозаконно! — Джабал злобно сплюнул. — Мне не нужна твоя помощь, чтобы нарушить закон, это довольно просто, несмотря на усилия так называемых элитных сил. Нет, цербер, я предлагаю тебе взятку, чтобы ты выполнил свою работу, проследил за соблюдением закона.

— Любой гражданин может обратиться к любому церберу за помощью, — Зэлбар почувствовал, как в нем поднимается волна гнева. — Если это действительно в рамках закона, тебе нечего…

— Прекрасно! — прервал его работорговец. — Тогда, как гражданин Рэнке, прошу тебя расследовать и положить конец волне убийств — кто-то убивает моих людей, преследует голубых дьяволов на улицах, истребляя, как больных животных.

— Да… понятно.

— Вижу, что ты этому не удивляешься, — проворочал Джабал. — Так что, цербер, выполняй свой долг. Я не обманываюсь в отношении моих людей, но им выносят смертный приговор без суда и следствия. А это убийство. Или ты сомневаешься в этом, потому что убийством занимается один из твоих людей?

Зэлбар резко поднял голову, и Джабал серьезно, но с улыбкой, встретился с ним взглядом.

— Верно, я знаю убийцу, и о нем не трудно догадаться — Темпус довольно откровенно хвастает этим.

— Да, это так, — сухо рассуждал Зэлбар, — скажи, а почему ты не занялся им сам, если знаешь, что он виновен. Я слышал, что голубые дьяволы убивали преступников за гораздо меньшие прегрешения.

Теперь настал черед Джабала смущенно отвести взгляд.

— Мы пытались это сделать, — признался он, — но оказалось, что Темпуса чрезвычайно трудно поймать. Кто-то из моих людей нарушил мои распоряжения и воспользовался волшебным оружием. Результат — еще четыре умерщвленные им маски.

Церберу послышались нотки отчаяния в признании работорговца.

— Я не могу позволить ему продолжить заниматься этим видом спорта, но цена за то, чтобы его осадить, становится страшно высокой. Я вынужден просить твоего вмешательства. Ты, больше чем другие, отличился тем, что выполняешь свои обязанности в строгом соответствии с кодексом законов. Скажи мне, разве закон не применим в одинаковой мере ко всем?

В уме у Зэлбара промелькнул десяток оправданий и объяснений, потом их сменила волна гнева.

— Ты прав, хотя я никогда не думал, что именно ты будешь тем человеком, кто укажет мне на мои обязанности. Убийца в униформе остается убийцей и должен быть наказан за… все преступления. Если Темпус убивает твоих люден, я по долгу службы приму меры, чтобы с ним разобрались.

— Очень хорошо, — кивнул Джабал, — а я, в свою очередь, выполню свое обещание — Керд больше не будет работать в Санктуарии.

Зэлбар открыл рот, чтобы запротестовать. Соблазн был слишком велик, если Джабал может выполнить свое обещание, но нет.

— Должен настоять на том, чтобы твои действия оставались в рамках закона, — неохотно пробормотал он. — Я не могу просить тебя о чем-то незаконном.

— Это не только законно, это уже сделано! С данной минуты Керд не занимается своим делом.

— Что ты имеешь в виду?

— Керд не может работать без материала, — улыбнулся работорговец, — а я его поставщик или, скорее, был им. Я не только перестал поставлять ему рабов, я передам другим работорговцам, что если они будут иметь с ним дело, я собью цену на других рынках и вытесню их из города.

Зэлбар снова горько улыбнулся под маской.

— Ты ведь знал, как он поступает с рабами и все-таки вел с ним дела?

— Убивать рабов ради знаний — занятие не хуже, чем когда рабы убивают друг друга на арене ради развлечений. В нашем мире и то, и другое — неприятные реалии.

Зэлбар вздрогнул, почувствовав сарказм в голосе работорговца, но не хотел отступать со своих позиций.

— У нас разные взгляды на бой. Тебя заставили вступить на арену в качестве гладиатора, а я добровольно вступил в армию. И все-таки у нас обоих есть общий опыт, как бы ни был ужасен бой, какими бы страшными ни были условия, у нас был шанс. Мы могли отбиться и выжить или, по крайней мере, погибая, захватить с собой своих врагов. Но быть связанным, как животное, приносимое в жертву, беспомощное, которое не может ничего сделать, а только наблюдать за своим врагом, нет, не за своим врагом, а за тем, как оружие того, кто тебя истязает, снова и снова вонзается в твое тело… Ни одно живое существо, будь то раб или свободный человек, не должен быть обречен на такое. Не могу представить себе врага, которого бы я так ненавидел, чтобы обречь его на такую судьбу.

— Несколько таких врагов я могу себе представить, — пробормотал Джабал, — однако я никогда не разделял твоих идеалов. Хотя мы оба верим в справедливость, мы ищем ее разными путями.

— Справедливость? — ухмыльнулся цербер. — Сегодня ты вторично повторяешь это слово. Должен признать, что оно странно звучит в твоих устах.

— Разве? — спросил работорговец. — Я всегда честно поступал со своими людьми или с теми, кто вел со мной дела. Мы оба признаем существование коррупции в нашел мире, цербер. Но расхождение состоит в том, что в отличие от тебя, я не пытаюсь защитить мир, я вынужден защищать самого себя и моих людей.

Зэлбар поставил на стол недопитый бокал.

— Я оставлю твою маску и плащ снаружи, — сказал он ровным голосом. — Боюсь, что расхождение слишком велико, чтобы мы могли с удовольствием вместе выпить вина.

В глазах работорговца сверкнули искры гнева.

— Но ты ведь займешься расследованием убийств?

— Да, — пообещал цербер, — и тебе, как гражданину, высказавшему жалобу, сообщат о результатах моих расследований.

Темпус занимался своим мечом, когда к нему приблизились Зэлбар и Рэзкьюли. Они нарочно подождали, чтобы встретиться с ним здесь, в казарме, а не в его любимом пристанище, в Саду Лилий. Вопреки всему, что произошло или могло произойти, все они были частью армии, и что предполагалось сказать, не должно было дойти до ушей гражданских людей, не принадлежавших их элитарному клубу.

Темпус глянул на них сумрачным взглядом, потом с наглым выражением лица вернулся к своей работе. Это был бесспорный вызов, ведь он всего лишь занимался тем, что затачивал зубчатое острие своего меча — не предлог, чтобы уклониться от разговора с капитаном церберов.

— Хочу переговорить с тобой, Темпус, — объявил Зэлбар, пряча свой гнев.

— Это твое право, — ответил тот, не поднимая головы.

Рэзкьюли двинул ногой, но взгляд друга осадил его.

— На тебя поступила жалоба, — продолжал Зэлбар, — жалоба, подтвержденная многочисленными свидетелями. Я считаю справедливым выслушать твою версию истории, прежде чем, я пойду к Кадакитису и сообщу ему обо всем.

При упоминании имени Принца Темпус поднял голову и перестал затачивать меч.

— А в чем состоит жалоба? — мрачно спросил он.

— Говорят, ты совершаешь бессмысленные убийства во внеслужебное время.

— Ах, вот что. Они не бессмысленные. Я просто преследую голубых дьяволов.

Зэлбар был готов услышать различные возможные ответы на свое обвинение — сердитое отрицание, сумасбродное свободолюбие, требование представить доказательства или свидетельства. Но такое простое признание совершенно вывело его из равновесия.

— Ты… ты признаешь свою вину? — наконец произнес он, изумленный до такой степени, что потерял спокойное расположение духа.

— Конечно. Меня только удивляет, что кто-то побеспокоился и подал жалобу. Никто не должен был бы пожалеть об убийцах, которых я убрал… а ты в наименьшей степени.

— Ну, ладно, правда, что я недолюбливаю Джабала и его продажных подручных, — признался Зэлбар, но все-таки еще существуют соответствующие юридические процедуры, которым нужно следовать. Если ты хочешь, чтобы их вызвали в суд, ты должен был…

— Суд? — Темпус рассмеялся. — Суд не имеет к этому никакого отношения.

— Тогда зачем же за ними охотиться?

— Ради практики, — сказал Темпус, еще раз пристально взглянув на зазубренный меч. — Если меч часто не употреблять, рука становится медлительной. Мне нравится, покуда можно, не терять сноровки, и, вероятно, продажные подручные, которых нанимает Джабал — лучшие в городе, хотя, по правде говоря, если те, с которым я сталкивался, могут служить примером, то его просто надувают.

— И это все? — выпалил Рэзкьюли, не в состоянии больше сдерживаться.

— Это все твои причины, по которым ты бесчестишь свою униформу?

Зэлбар предупреждающе поднял руку, но Темпус просто расхохотался в лицо им обоим.

— Верно, Зэлбар, лучше держи своего пса на поводке. Если не можешь заставить его перестать тявкать, я сделаю это за тебя.

На мгновение Зэлбар подумал, что мог бы остановить друга, но Рэзкьюли взорвался в гневе. Загорелый цербер уставился на Темпуса с такой глубокой, кипящей ненавистью, которую, Зэлбар это знал, нельзя было теперь погасить урезониванием или угрозами. Преодолевая собственный гнев, Зэлбар повернулся к Темпусу.

— И ты будешь вести себя так же высокомерно, когда Принц попросит тебя объяснить свои действия? — спросил он.

— Мне не придется этого делать, — снова ухмыльнулся Темпус. — Китти-Кэт никогда меня не вызовет для отчета за что бы то ни было. Вы вели себя как хотели на Улице Красных Фонарей, но это было до того, как Принц осознал мое положение здесь. Он даже изменит свое решение, если уже публично занял какую-то позицию по этому делу.

Поняв правоту слов Темпуса, Зэлбар прямо-таки застыл от гнева и разочарования.

— А как выглядит твое положение здесь?

— Если тебе нужно задавать такой вопрос, — засмеялся Темпус, — то я не могу объяснить тебе. Но ты должен понять, что не можешь рассчитывать на Принца в поддержке своих обвинений. Не печалься и воспринимай меня как человека вне юрисдикции закона. — Он встал, вложил меч в ножны и приготовился уйти, но Зэлбар загородил ему дорогу.

— Может быть, ты и прав. Может быть, ты действительно выше закона, но если существует бог — любой бог, который сверху наблюдает сейчас за нами, то недалеко то время, когда твой меч промахнется мимо цели и мы избавимся от тебя. Справедливость — естественный процесс. Ею нельзя длительное время пренебрегать, ссылаясь на причуды Принца.

— Нечего призывать богов, если ты не готов принять их вмешательство,

— с гримасой отвращения произнес Темпус. — Тебе следовало бы учесть это предостережение, произнесенное тем, кто знает, в чем дело.

Прежде чем Зэлбар смог прореагировать, Рэзкьюли ринулся вперед, и его узкий маленький кинжал полетел в направлении горла Темпуса. Капитан церберов уже не успел вмешаться ни физически, ни словесно, но и Темпус, по-видимому, не нуждался во внешней защите.

Неторопливым и даже ленивым движением Темпус шлепнул себя левой рукой по тому месту, на которое был нацелен кинжал, и на его ладонь пришлась вся тяжесть мщения Рэзкьюли. Лезвие кинжала пронзило ладонь и вышло с противоположной стороны, на мгновение кровь забила струей, но Темпус не замечал этого. Быстрый рывок раненой уже рукой, и из рук Рэзкьюли лезвие было вырвано. Правая рука Темпуса, как тисками, сомкнулась на горле ошеломленного атакующего, он поднял Рэзкьюли в воздух, повернул, отбросил к стене и пригвоздил ногой так, что тот едва касался ногами пола.

— Темпус! — прорычал Зэлбар, опасность, которой подвергался его друг, прервала мгновенное оцепенение, вызванное неожиданными и взрывными действиями.

— Не беспокойся, капитан, — ответил Темпус спокойным голосом. — Будь любезен!

Он протянул Зэлбару свою окровавленную руку, и высокорослый цербер осторожно вытащил кинжал из страшной раны. Когда лезвие полностью вышло, медленно вытекавшая-сгустками из раны кровь хлынула ровным потоком. С отвращением Темпус стал разглядывать алый поток, потом поднес руку к лицу Рэзкьюли.

— Вылижи мою рану, собака, — приказал он, — вылижи ее полностью, и будь благодарен, что я не заставляю тебя вылизать и пол!

Беспомощный, с трудом набивавший воздух в легкие, пригвожденный к стене, человек колебался лишь одно мгновение, потом высунул язык в слабой попытке выполнить приказание. Быстрым, нетерпеливым движением Темпус вытер свою руку о лицо и рот Рэзкьюли, оставив кровавый след, потом снова принялся исследовать рану.

В то время как Зэлбар в ужасе наблюдал эту сцену, кровь из раны текла уже не потоком, а струйкой и, наконец, медленным ручейком — все это произошло в течение секунды.

Очевидно, удовлетворившись процессом заживления, Темпус перевел свои темные глаза на своего капитана.

— На каждую собаку приходится один укус, но в следующий раз, если твой любимец пересечет мне дорогу, я уничтожу его, и ни ты, ни Принц не сможете меня остановить.

С этими словами он оторвал Рэзкьюли от стены и бросил его на пол под ноги Зэлбара. Оба цербера застыли без движения перед лицом грубой силы, а Темпус вышел из комнаты, не оглядываясь.

Неожиданный и напряженный характер стычки поверг даже Зэлбара с его боевыми инстинктами в состояние неподвижного шока, но когда Темпус удалился, он овладел собой, как бы преодолел некое внушение. Он опустился на колени рядом с другом, приподнял Рэзкьюли, посадил его, чтобы тот с трудом мог обрести дыхание.

— Не пытайся разговаривать со мной, — велел он и протянул руку, чтобы вытереть кровавый след с лица Рэзкьюли, но тот ухватился за него и отбросил его руку прочь, отказываясь как выполнить приказание, так и от помощи.

Низкорослый цербер подобрал под себя ноги, поднялся и с трудом принял вертикальное положение, прижавшись к стене, как к опоре. Несколько минут голова его бессильно болталась, а он продолжительными судорожными вздохами вбирал в себя воздух, затем поднял глаза и встретился взглядом с Зэлбаром.

— Я должен убить его. Я не могу… жить в одном с ним мире и… дышать одним и тем же воздухом с тем, кто… так опозорил меня… и по-прежнему называть себя человеком.

На мгновение Рэзкьюли качнулся, как будто произнесенные слова лишили его всех сил, потом осторожно опустился на лавку, оперся спиной о стену.

— Я должен его убить, — повторил он, его голос окреп. — Даже, если мне придется сразиться с тобой.

— Друг мой, тебе не придется сражаться со мной, — Зэлбар присел рядом с ним, — лучше прими меня как товарища. Темпуса следует остановить, и боюсь, это, придется сделать нам обоим. И даже в этом случае наших сил может быть недостаточно.

Смуглый цербер медленно кивнул головой в знак согласия.

— Может быть, если мы овладеем каким-нибудь из этих дьявольских орудий, которые наделали столько бед в Лабиринте? — предположил он.

— Я бы лучше покончил с курильщиками марихуаны. Из донесений, которые я слышал, именно они наносят больший вред своим подчиненным, чем своим жертвам. Нет, у меня в голове совсем другой план.


Когда Зэлбар заканчивал обед, яркие цветы весело колыхались под легким бризом. Сегодня Рэзкьюли не охранял его со спины, он был в казарме, пользовался заслуженным отдыхом после ночных трудов. И хотя Зэлбар уже устал, как и его друг, прежде чем удалиться на отдых, он позволил себе это последнее удовольствие.

— Ты посылал за мной, цербер?

Зэлбару не нужно было поворачивать голову, чтобы опознать, кто подошел к нему. Он искоса наблюдал за ним, пока тот приближался.

— Присядь, Джабал, — велел он. — Мне кажется, тебе хотелось бы узнать о моих расследованиях.

— Как будто подошло время, — проворчал работорговец, опускаясь на землю. — Уже прошла неделя, и я начал сомневаться в серьезности твоего обещания. Ну, скажи мне, почему ты не смог наказать убийцу.

Цербер пропустил мимо ушей ухмылку, прозвучавшую в устах Джабала.

— Убийца — Темпус, точно, как ты и сказал, — небрежно ответил он.

— Ты в этом убедился? Когда его отдадут под суд?

Прежде, чем Зэлбар смог дать ответ, спокойный послеполуденный воздух разрезал ужасный крик. Цербер оставался неподвижен, а Джабал подался на звук.

— Что это? — спросил он.

— Это, — пояснил Зэлбар, — звук, который издает человек, когда Керд занимается поисками знаний.

— Но я думал… Клянусь тебе, это не моих рук дело.

— Не беспокойся по этому поводу, Джабал, — цербер улыбнулся и подождал, пока работорговец снова присядет. — Ты спрашивал о суде над Темпусом?

— Да, — кивнул чернокожий, явно потрясенный.

— Он никогда не предстанет перед судом.

— Из-за этого? — Джабал показал на дом. — Я могу прекратить…

— Успокойся и послушай! Суд никогда не увидит Темпуса, потому, что Принц защищает его. Вот почему до твоей жалобы я не занимался расследованием его дела!

— Королевская защита, — работорговец сплюнул. — Значит, он свободен в том, чтобы по-прежнему охотиться за моими людьми.

— Не совсем так, — Зэлбар снисходительно раскрыл рот и подчеркнуто зевнул.

— Но ты сказал…

— Я сказал, что займусь им, и, говоря твоими словами, «дело сделано». Темпус не явится сегодня для несения службы… и вообще никогда больше.

Джабал хотел спросить о чем-то, но еще один крик перекрыл его слова. Вскочив на ноги, он глянул на дом Керда.

— Я пойду, выясню, откуда этот раб, и когда я…

— Он мой, и если ты ценишь своих людей, ты не будешь настаивать на том, чтобы его отпустили.

Работорговец повернулся, чтобы в изумлении посмотреть на сидящего на земле цербера.

— Ты хочешь сказать…

— Это Темпус, — кивнул Зэлбар. — Керд говорил мне о настое, который он употребляет, чтобы подавить сопротивление своих рабов. И я добыл его у Сталвига и добавил его в дурманящую настойку моего товарища. Он почти проснулся, когда мы ставили ему клеймо… но Керд был готов принять от меня маленький подарок в знак примирения и не задавал вопросов. Мы даже вырезали ему язык в знак особой дружбы.

Раздался еще крик — глухой, животный стон, повисший в воздухе, оба человека прислушались к нему.

— Я не мог и просить о более подходящей по форме мести, — сказал наконец Джабал, протягивая руку. — Он будет долго умирать.

— Если вообще умрет, — заметил Зэлбар, пожимая протянутую руку. — Знаешь, на нем очень быстро заживают раны.

С этими словами они расстались, не обращая внимания на крики, которые неслись им вслед.

## Роберт АСПРИН. ПОСЛЕСЛОВИЕ. СВЕТЛАЯ СТОРОНА САНКТУАРИЯ

Реакция читателей на первый том «Мира Воров» ошеломила нас и согрела нам души. (Замечание для тех из вас, кто не знает: вы можете написать мне или любому другому автору через его издателя.) Масса полученных писем содействовала продаже второго и третьего томов книги, а также тому, что «Хаос» выпустил военную игру под названием «МИР ВОРОВ». Думаю, никто из читателей нашего «Мира воров» не отдает себе отчета в том, что антологии рассказов в целом продаются плохо, а антологии фантастики вообще обречены на скорую смерть.

Пришедшие к нам письма были полны энтузиазма и похвал, но в них содержится также один определенный комментарий или критическое замечание, вновь и вновь повторяющийся в большом числе отзывов. Дело в том, что читатели отметили: Санктуарий — невероятно мрачное место. Создается впечатление, что обитатели города никогда не смеются, если и делают это, то лишь по принуждению и искусственно… как это было, когда Китти пролил вино на свою тунику, поднимая бокал за своего брата-императора.

Это законное нарекание. Прежде всего потому, что ни в каком городе не может господствовать полнейшее уныние. Во-вторых, те читатели, которые знакомы с другими моими работами, привыкли к тому, что на страницах книг присутствует определенный юмор, даже при описании истребительной войны между ящерицами и жуками. Хуже того, просматривая рассказы, вошедшие в этот второй том, я с болью в сердце обнаружил, что эта нисходящая по своей сути тенденция в Санктуарии скорее продолжена, чем преодолена.

Поэтому я как редактор взял на себя инициативу дать читателю возможность кратко взглянуть на светлую сторону этого города, на выгоду и преимущества обитателей в самой последней чертовой дыре Империи.

Для этого давайте обратимся к документу, едва ли кому-либо известному и никогда раньше не цитировавшемуся, изданному Торговой Палатой Санктуария незадолго до того, как она перестала существовать. Тот факт, что Китти-Кэт настаивал на том, чтобы в брошюре присутствовала чуточка правды, бесспорно содействовал тому, что документ остался безнадежным. Несмотря ни на что, к вашей радости и к вашему сведению мы приводим некоторые отрывки из:

«САНКТУАРИЙ, СТОЛИЦА ДОСУГА В ИМПЕРИИ РЭНКЕ»

Ежегодно в Санктуарий прибывают десятки туристов, привлекаемые слухами о приключениях и восторженными впечатлениями, распространяющимися по всем уголкам Империи. И они никогда не разочаровываются в том, что избрали Санктуарий. Наш город вобрал в себя все, о чем свидетельствуют слухи о нем — и даже больше! Многие посетители уже не уезжают отсюда, а те, кто покидают его, свидетельствуют, что жизнь, к которой они возвращаются, представляется им скучной по сравнению с захватывающим зрелищем, которое они наблюдали в этом красивом городе.

Если вы как торговец хотите расширить свое дело или начать свою деятельность на новом месте, обратите внимание на живописный Санктуарий. Где же вы еще сможете найти все эти качества, собранные воедино?

ВОЗМОЖНОСТИ ДЛЯ БИЗНЕСА:

СОБСТВЕННОСТЬ — Земля в Санктуарии дешевая! Хотите ли вы строить в болотах к востоку от города или к западу — на краю пустыни, вы обнаружите большие земельные площади, доступные и по привлекательной для вас низкой цене. Если вы ищете для своего бизнеса место поближе к центру, только скажите об этом. Большинство владельцев магазинов в Санктуарии готовы отдать вам свои строения и все, что в них находится, по цене обратного билета из Санктуария.

РАБОЧАЯ СИЛА — В Санктуарии нет недостатка в рабочих, готовых трудиться. Вы обнаружите, что большинство граждан можно нанять на работу, и за незначительную цену они будут делать все, что угодно. Более того, разнообразию талантов и способностей горожан нашего города не придется удивляться. В Санктуарии свободно продаются и покупаются способности, о которых вы никогда не подумали бы, как о предмете торга, и цена их всегда доступна!

Для тех, кто предпочитает труд рабов, в Санктуарии имеется разнообразный и всевозможный выбор. На аукционе вы будете так же, как и сами рабы, изумлены поведением участников аукциона. Там, как и везде в Санктуарии, сделки в изобилии ждут тех, у кого зоркий глаз… или меч в руке.

ТОВАРЫ — Если вас смущает удаленность города, не страшитесь. В Санктуарии продается все, что имеет ценность в Империи. На самом деле, на прилавках и в магазинах этого удивительного города часто появляются для продажи товары, о которых вам, возможно, говорили, что они не продаются. Не стоит спрашивать продавца, как Он добыл эту партию товара. Просто будьте уверены, что в Санктуарии никто не задаст вам вопроса, как вы приобрели свой товар.

ОБРАЗ ЖИЗНИ:

ОБЩЕСТВЕННАЯ ЖИЗНЬ — Как говорили древние, не хлебом единым жив человек. Аналогичным образом гражданин Империи Рэнке требует активной общественной жизни для того, чтобы уравновесить свою предпринимательскую деятельность. Именно в этой сфере Санктуарий действительно отличается в лучшую столону. Часто поговаривают, что каждодневная жизнь в Санктуарии — это беспрецедентное приключение.

РЕЛИГИИ — Те, кто хочет проникнуть в жизнь после смерти, должны тщательно ознакомиться с религиозными услугами, предлагаемыми на данной территории. Наш город приветствует таких дотошных исследователей с распростертыми объятьями. В Санктуарии представлено любое божество и любой культ Рэнке, а также многие божества и культы, которые открыто не демонстрируются в других частях Империи. Старые боги и забытые ритуалы существуют и процветают наряду с более широко распространенными традициями, что придает городу еще более причудливое очарование. Наши храмы также предназначены не только для преданных и истинно верующих. Большинство мест поклонения приветствуют посетителей других верований, и во многих из них позволяется, нет, даже требуется, чтобы присутствующие участвовали в их удивительных местных ритуалах.

НОЧНАЯ ЖИЗНЬ — В отличие от многих городов Империи, где с заходом солнца улицы замирают, Санктуарий ночью оживает. Многие его граждане действительно видят свое предназначение в ночной жизни, и вы редко обнаружите их при свете дня. Каким бы консервативным или притупленным ни был ваш вкус по части развлечений, в сумерках Санктуария вы проживете лучшую часть вашей жизни. Одна только наша Улица Красных Фонарей предлагает широкий спектр развлечений, начиная от спокойной элегантности Дома Амброзии вплоть до более эксцентричных удовольствий, предлагаемых в Доме Плеток. Если вы получаете удовольствие от посещения трущоб, вам нужно только выйти за порог.

СОЦИАЛЬНЫЙ СТАТУС — Давайте посмотрим правде в глаза: любому человеку нравится почувствовать себя выше другого. Так вот, нигде нельзя так легко добиться превосходства, как в Санктуарии. Гражданин Империи Рэнке со скромным достатком — состоятельный человек по меркам Санктуария, и его обитатели относятся к нему именно таким образом. Завистливые взгляды будут сопровождать вас, когда вы будете проходить мимо, и люди будут следить за вашими движениями и вашими привычками с лестным для вас вниманием. Даже если, по вашему мнению, ваши средства ниже приемлемых, все же очень просто почувствовать, что вы более обеспечены, чем средний гражданин Санктуария — но только при соблюдении шкалы моральных ценностей. Мы без всякого исключения можем гарантировать, что каким бы низким ни было ваше мнение о самом себе, в Санктуарии найдется кто-то, кого вы будете превосходить.

КРАТКО О ПРЕСТУПНОСТИ — До вас, вероятно, доходили слухи о высоком уровне преступности в Санктуарии. Мы признаем, что такие проблемы у нас существовали в прошлом. Но теперь мы с ними покончили. Стоит только посмотреть на огромные толпы людей, собирающихся, чтобы присутствовать при ежедневных наказаниях через повешение и сажание на кол, чтобы понять, что граждане Санктуария во все времена активно поддерживали и поддерживают законность и порядок. Нам приятно сообщить, что как результат осуществления новой программы Губернатора по борьбе с преступностью в Санктуарии в прошлом году количество зарегистрированных преступлений в день не превосходило уровень преступности в городах, вдвое больших по размерам, чем наш.

В ИТОГЕ:

Санктуарий — выгодное место для приложения сил перспективно мыслящего человека. Сейчас наступило время действовать. Сейчас, когда цены на собственность стремительно падают, а экономика и люди находятся в состоянии депрессии. Куда же лучше вложить ваши деньги, приложить вашу энергию и употребить вашу жизнь, если не в быстро развивающийся город будущего? Даже наши самые едкие критики признают потенциал Санктуария, когда характеризуют его как «город, где некуда двигаться, кроме как вверх!»

# Роберт Асприн. Тени Санктуария

## Роберт АСПРИН. ПРЕДИСЛОВИЕ

В «Распутном Единороге» медленно текла ночь. Медленно не в том смысле, что не было драк (они были), или было мало посетителей (с ними тоже все обстояло благополучно), нет, по-иному — словно размеренные шаги узника на пути к виселице, ибо Санктуарий умирал, а с ним клонился к гибели и «Единорог». Все больше людей с каждым днем покидало город, а те, кто оставались, становились все более отчаянными и порочными по мере углубления кризиса.

Отчаянные люди опасны, при малейшей угрозе они теряют человеческий облик, превращаясь тем самым в мишень для НАСТОЯЩИХ хищников, стекавшихся в город подобно волкам, предчувствуя легкую добычу. Всякий, обладающий крепкими ногами и хотя бы долей здравого смысла, уже давно бежал из Санктуария.

Таким размышлениям предавался рассказчик Хаким, сидя в таверне за чашей дешевого вина. Сегодня он даже не стал, как обычно, притворяться немного пьяным, внимательно прислушиваясь к разговорам за соседними столами. Хаким знал каждого из сидящих здесь, и ни за кем из них не было смысла шпионить, хотя притворяться безразличным тоже не стоило.

Завтра он покинет Санктуарий и отправится куда глаза глядят, в одно из мест, где люди легко расстаются с деньгами, а талант непревзойденного рассказчика оценят по достоинству. Хаким горько улыбнулся в ответ на свои решительные мысли, зная, что все это ложь.

Он любил этот павший город так же, как и ту твердую породу людей, которая в нем обитала. Природная, неиссякаемая жизненная сила поднималась в Санктуарии и уходила прочь под землю. Город был раем для рассказчика. Если Хаким все же покинет Санктуарий, у него останется довольно рассказов на целую… нет, на целых две жизни. Большие истории и маленькие рассказики, в зависимости от толщины кошельков слушателей. Эпосы о яростных битвах между воинами и волшебниками, крохотные повести о простаках, заслышав которые, не устоит сердце самого угрюмого из живущих. Все, от Принца-губернатора с его проклятой богом элитной гвардией до последнего из воров, были лишь зерном для мельницы Хакима. Даже направляй он действо сам, вряд ли бы актеры лучше исполнили роли.

В очередной раз подняв чашу с вином, рассказчик улыбнулся уже более естественно. Вдруг его взгляд упал на входившего в таверну посетителя, и рука застыла на полпути.

Культяпка!

Хозяин «Распутного Единорога» долгое время отсутствовал, не раз возбуждая у завсегдатаев пересуды о своей судьбе. И вот он снова здесь, собственной персоной, огромный как целая жизнь… ну, может, чуть меньше.

Прищурив глаза, Хаким наблюдал, как Культяпка ринулся к бару, хватая бутылку вина. Его привычные пальцы никак не могли совладать с пробкой. Не в силах больше сдерживать любопытство, старый сказитель вскочил со стула и с удивительной для его лет прытью ринулся вперед.

— Культяпка, — окликнул он пришедшего со всем дружелюбием, на какое только был способен, — приветствую твое возвращение.

Здоровяк выпрямился и повернулся, уставившись пустыми глазами на дерзкого.

— Хаким! — мясистое лицо неожиданно сморщилось в широкой улыбке. — Хвала богам, в мире все обстоит по-прежнему.

К удивлению рассказчика, Культяпка, вот-вот готовый разразиться рыданиями, шагнул вперед, намереваясь обнять старика, словно вернувшегося блудного сына. Отступая на шаг, Хаким поспешно поставил меж ними винную чашу.

— Тебя давно не было видно, — промолвил рассказчик, отбросив всякий намек на хитрость, — где ты был?

— Был? — глаза мужчины снова уставились в никуда. — Да, я отсутствовал. Сколько времени прошло?

— Больше года, — рассказчик был озадачен, но не собирался останавливаться с расспросами.

— Целый год, — пробормотал Культяпка. — Это похоже на туннель! Я был в туннеле. Это было… — он жадно хлебнул вина, наполнил в рассеянности чашу Хакима и начал свой рассказ.

Привыкший собирать сказания воедино из недомолвок и обрывков фраз, рассказчик быстро ухватил суть злоключений Культяпки.

Хозяин таверны был скован заклятьем чародея в лабиринте туннелей под улицами Санктуария. Сражаясь с собственным отражением, он убивал и падал мертвым сам день за днем, пока сегодняшним вечером внезапно не обнаружил себя целым и невредимым.

Пока Культяпка снова и снова повторял свою мрачную повесть, описывая холод металла и боль ран, Хаким сопоставлял эпизоды рассказа. Все сходилось.

Недавно кто-то принялся охотиться за чародеями, лишая их жизни прямо в постели. В конце концов кинжал убийцы сразил того, кто наложил на Культяпку ужасное заклятье и вернул его к нормальной жизни. Интересная история, но совершенно бесполезная для Хакима.

Во-первых. Культяпка явно желал поведать свои злоключения всякому, у кого достало бы терпения выслушать его до конца, тем самым отбивая клиентуру у толкователей из вторых рук. Вторым и более важным было то, что это был плохой рассказ. Мотивы были неясны, концовка слишком поспешна, да и тесной связи между героями истории не было. Хорошо было лишь то, что сам очевидец рассказывал о своих перипетиях, но с каждым повторением ценность истории будет падать. Получалось скучновато.

Не нужно быть даже мастером в своем ремесле, чтобы прийти к такому заключению. Оно было настолько очевидно, что Хаким начал уставать от монотонного бормотания.

— Ты, должно быть, устал, — прервал он рассказчика, — не дело мне задерживать тебя. После того, как ты отдохнешь, мы можем вернуться к разговору, — он повернулся, чтобы покинуть заведение.

— Эй, а как насчет вина? — сердито окликнул сказителя Культяпка. — Ты еще не заплатил.

Хаким не замедлил с ответом:

— Платить? Я не заказывал, ты сам наполнил мне чашу. Сам и плати, — Хаким тут же пожалел о сказанном, поскольку Культяпка сурово обращался с теми, кто отказывался платить, так, что прославился на весь Лабиринт. Однако к его удивлению, тот не сопротивлялся.

— Ладно, — пробормотал здоровяк, — но пусть это не входит у тебя в привычку.

Покидая «Единорог», старый сказитель почувствовал столь редкий для него укол совести. Пускай он не питал к Культяпке любви, но ничего плохого желать ему тоже не собирался.

Великан не просто потерял год жизни, он потерял огонь, ту жесткость, благодаря которой снискал себе уважение преступного мира и города. Пускай он не утратил физической силы, но былой дух покинул оболочку. Этот город не место для мужчины, который бессилен подкрепить свое притязание действием.

Конец рассказа Культяпки на виду, и он не слишком уж приятный. Возможно, что с небольшими изменениями, у рассказа (но не у мужчины) есть будущее.

Углубившись в раздумья, Хаким растворился в тенях Санктуария.

## Вонда МАКИНТАЙР. В ПОИСКАХ СЭТАНА

На исходе дня четверо замерзших, уставших и голодных путников спустились с гор и вошли в Санктуарий.

Наблюдая за путешественниками, жители города посмеивались за спиной маленького отряда. Все четверо были вооружены, но и тени враждебности не чувствовалось в их поведении. Толкая друг друга, они изумленно крутили головами вправо и влево, словно никогда не бывали в городе. Так оно, собственно, и было.

Не замечая насмешек окружающих, путники пересекли базарную площадь и оказались непосредственно в городе. День клонился к закату. Крестьяне собирали пожитки и сворачивали торговые палатки. Мощеная булыжником неровная мостовая сплошь была засыпана капустными листьями и гнилыми фруктами, а по открытому водостоку плыли бесформенные комки дерьма.

Чан, стоявший позади Весс, приподнял свой тяжелый куль.

— Давайте остановимся и купим что-нибудь поесть, — предложил он, — до того, как все разойдутся по домам.

Не останавливаясь, Весс закинула свой сверток повыше на плечи.

— Не здесь, — ответила она. — Я устала от черствого хлеба и сырых овощей. Хочу поесть горячего.

И зашагала дальше, зная, что сейчас испытывает Чан. Она бросила взгляд на Эйри, которая, завернувшись в длинный темный плащ, плелась, согнувшись под тяжестью груза. Эйри была выше ее ростом, почти вровень Чану, но очень, худая. Глаза от волнений и долгого пути ввалились, чувство раскованности, присущее ей, пропало.

— Наша неутомимая Весс, — заметил Чан.

— Я тоже устала! — возразила она. — Ты что, собрался разбить лагерь прямо на улице?!

— Нет, — смущенно ответил он под звонкий смех Кварц.

В первой же деревне, что попалась им на пути всего два месяца назад, хотя им казалось, что с того момента прошла целая вечность, путешественники попытались заночевать на свободном поле. Поле оказалось общинным, и будь в деревне тюрьма, они непременно очутились бы там. Как бы то ни было, путников довели до околицы и посоветовали никогда не возвращаться. Попавшийся по дороге пилигрим объяснил им, что такое деревни и тюрьмы, и теперь они могли, пускай и с некоторым смущением, вспоминать об этом, как о забавном происшествии.

Маленькие городки, в которых путники уже успели побывать, ни, по размеру, ни по количеству жителей, ни по шуму и в подметки не годились Санктуарию. Весс не могла себе даже представить столько людей, такие огромные здания и столь ужасающий запах. Она надеялась, что в самом городе нет такой вони. Проходя мимо рыбного ряда, ей даже пришлось задержать дыхание. День и впрямь клонился к вечеру, а на дворе уже стояла холодная поздняя осень. Каково же здесь в конце долгого летнего дня. Весс было страшно даже подумать.

— Остановимся в первой попавшейся гостинице, — предложила Кварц.

— Согласна, — ответила Весс.

Не успели они дойти до конца улицы, как сгустились сумерки и рынок моментально опустел. Весс показалось странным, что все исчезли как по мановению волшебной палочки, но люди, без сомнения, тоже устали и спешили вернуться домой к ужину и горячему очагу. Она вдруг почувствовала себя бездомной, потерявшей всякую надежду, ведь они пустились на поиски давно, а шанс на удачу был слишком мал.

Улица неожиданно стала уже, и вокруг путников нависли темные громадины зданий. Весс остановилась у развилки, оканчивающейся тремя тупиками шагах в двадцати от нее.

— Куда теперь, друзья?

— Нам нужно спросить кого-нибудь, — утомленно произнесла Эйри.

— Если мы кого-нибудь найдем, — с сомнением ответила Весс.

Эйри подошла к темному углу.

— Человек, — вопросила она, — где найти ближайшую гостиницу?

Остальные пристально всмотрелись в неясную нишу, и действительно, там скорчился человек, который пытался приподняться. Весс приметила сумасшедший блеск в глазах.

— Гостиницу?

— Ближайшую, будьте так любезны, подскажите. У нас позади долгая дорога.

Тень усмехнулась:

— Тебе не найти приличной гостиницы в этой части города, чужеземец. Однако в таверне на углу наверху есть комнаты. Возможно, она подойдет тебе.

— Благодарю, — подувший ветерок взъерошил ее короткие волосы и заставил поплотнее укутаться в плащ.

Путники направились в указанном направлении, не заметив, как незнакомец позади скорчился в приступе беззвучного смеха.

Подойдя к таверне. Весс недоуменно воззрилась на вывеску, гласившую «Распутный Единорог». Даже для юга, где все таверны носили странные названия, это было чересчур. Внутри было темно и накурено. Шум в зале стих, когда вошли Весс и Чан, но поднялся с новой силой при виде Кварц и Эйри.

Весс и Чан ничем не отличались от обитателей южных гор: он посветлее, она потемнее. Весс всюду могла сойти за обычную горожанку, но Чан своей красотой всегда привлекал общее внимание. Однако и его красивые черты меркли при одном взгляде на матовую кожу и черные волосы Эйри. Весс улыбнулась, представив себе, что произойдет, если она вдруг откинет платок и покажет себя.

Чтобы войти в таверну. Кварц пришлось пригнуться. Выпрямившись, ростом она оказалась выше всех посетителей, и дым под потолком вился вокруг ее головы. Отправляясь в путешествие, Кварц коротко постриглась, ярко-рыжие кудри обрамляли ее бледное лицо. Не обращая никакого внимания на посетителей, она сбросила с плеч синий шерстяной плащ и свалила поклажу на пол.

От запаха пива и жареного мяса у Весс потекли слюнки. Она направилась к мужчине за стойкой.

— Человек, — заговорила она, тщательно произнося слова на языке Санктуария, который использовали торговцы всего континента, — ты владелец таверны? Моим друзьям и мне нужен ночлег и ужин.

Ее просьба показалась Весс самой обычной, но хозяин таверны искоса глянул на одного из посетителей. Оба рассмеялись.

— Комнату, молодой господин? — обратился хозяин не к Весс, а к Чану, покинув стойку. Весс в глубине души улыбнулась. Подобно всем друзьям Чана, ей не впервой было видеть, как люди влюблялись в него с первого взгляда. С ней произошло бы то же самое, но Чан и Весс знали друг друга с детских лет, и их дружба была куда крепче и глубже негаданно вспыхнувшей страсти.

— Комнату? — повторил трактирщик. — Еду для вас и ваших леди? Неужели это все, на что способно мое богоугодное заведение? А может, вы хотите танцев? Жонглеры, арфисты и скрипачи: просите и все будет ваше! — тон хозяина не был ни любезным, ни дружелюбным, в нем чувствовалась только насмешка.

Чан бросил непонимающий взгляд на Весс. Сидевшие поблизости разразились хохотом. Весс была только рада тому, что ее смуглая кожа скрыла раздражение и гнев. Чан густо покраснел до кончиков белокурых волос. Весс сообразила, что над ними смеются, но по-прежнему не могла взять в толк, почему, и решила сохранить вежливость.

— Нет, человек, спасибо за гостеприимство. Нам нужна свободная комната и еда.

— Мы бы не отказались умыться, — добавила Кварц.

Бросив на них раздраженный взгляд, трактирщик снова обратился к Чану.

— Молодой господин позволяет своим леди говорить за него? Это какой-то иноземный обычай или вы слишком высокородны, чтобы снизойти до разговора с простым хозяином таверны?

— Я не понимаю тебя, — ответил Чан. — Весс говорит за всех нас. Нам что, нужно говорить хором?

Отступив на шаг назад, трактирщик, подчеркнуто поклонившись, показал рукой на свободный стол.

Весс бросила поклажу на пол рядом со стеной и облегченно рухнула вниз. За ней последовали остальные, а Эйри еле держалась на ногах.

— У нас по-простому, — заявил трактирщик. — Пиво или вино? Есть мясо и хлеб. У вас найдется чем платить?

Он снова обращался лишь к Чану, не обращая внимания ни на одну из женщин.

— Какова цена?

— Я беру за четыре ужина и постель. Завтракать будете в другом месте, я рано не открываю. Кусок серебра вперед.

— Включая ванну? — спросила Кварц.

— Да, и это тоже.

— Мы заплатим, — сообщила Кварц, которая отвечала за дорожные расходы. Она предложила хозяину серебряную монету.

Трактирщик продолжал смотреть на Чана, но после долгой паузы пожал плечами, выхватил из рук Кварц монету и отвернулся. Убрав руку, Кварц под столом незаметно вытерла ее о свои грубые хлопчатобумажные штаны.

Чан снова посмотрел на Весс:

— Ты понимаешь, что происходит?

— Любопытно, — ответила та, — у них странные обычаи.

— У нас будет время изучить их завтра, — добавила Эйри.

Молодая женщина с тележкой остановилась около их стола. На ней была странная одежда, показавшаяся путешественникам летней, поскольку обнажала руки и плечи и полностью прикрывала грудь. «Здесь жарко, — подумала Весс.

— Весьма предусмотрительно с ее стороны. Достаточно будет накинуть плащ, отправляясь домой, и ей не будет ни жарко, ни холодно».

— Вам эль или вино? — обратилась женщина к Чану. — Ваши жены тоже будут пить?

— Мне, пожалуйста, пиво, — ответил Чан. — А что такое «жены»? Я изучал ваш язык, но это слово слышу впервые.

— Разве дамы не ваши жены?

Весс сняла с тележки кружку с элем, слишком уставшая и томимая жаждой, чтобы попытаться понять, о чем идет речь. Она жадно отхлебнула холодного горького пива. Кварц взяла фляжку с вином и две чаши для себя и Эйри.

— Мои спутницы Вестерли, Эйри и Кварц, — ответил Чан, склоняя перед каждой голову. — Меня зовут Чандлер. А ты…

— Я просто служанка, — испуганно ответила она. — Вам нет нужды беспокоить себя знанием моего имени. — Быстро поставив на стол кружку с пивом, служанка удалилась.

Путники переглянулись, но тут показался трактирщик с тарелками мяса. Они были слишком голодны, чтобы раздумывать над тем, что могло испугать женщину.

Весс набила хлебом полный рот. Он был очень свежим и являл собой значительное отличие от их обычной пищи, состоящей из сушеного мяса, наспех пожаренных на углях лепешек и фруктов, которые им иногда удавалось купить. Однако ей доводилось есть и лучше.

— Мне не хватает твоего хлеба, — сообщила Весс Кварц на родном языке. Та улыбнулась.

Мясо было горячим и без душка, так что даже Эйри ела с некоторым аппетитом, хотя всегда предпочитала сырое.

Группа завсегдатаев у стойки неожиданно разразилась громким хохотом.

— Бучел, всякий раз, как ты появляешься в Санктуарии, ты затягиваешь одну и ту же всем давно надоевшую песню, — насмешливо проговорил один из них. — Всякий раз у тебя наготове секрет, интрига или некое чудо, которое сделает тебя богатым. Почему бы тебе не присоединиться к нам и не поискать честное ремесло?

Раздался новый взрыв смеха, к которому присоединился высокий, плечистый молодой человек, являвшийся объектом насмешек.

— Посмотрим, — ответил тот. — На этот раз у меня с собой нечто, что откроет мне путь в императорский дворец. Завтра глашатаи возвестят об этом, — мужчина знаком приказал подать еще вина компании собутыльников, неутомимо остривших и подшучивавших над ним.

В таверне прибавилось посетителей. Зал гудел, дым резал глаза.

Холодный ветерок перебил на миг запах пива, шипящего мяса и немытых тел. Повисла тишина, и Весс быстро осмотрелась вокруг, чтобы убедиться, не нарушила ли она какой-нибудь не известный ей обычай. Внимание всех в зале было приковано к входу, где появилась на первый взгляд ничем не примечательная фигура в плаще, не будь исходившего от нее духа силы и самообладания.

— Садись с нами, сестра! — выкрикнула, повинуясь неясному порыву, Весс.

В мгновение ока незнакомка оказалась у стола путешественников. Стул, на котором сидела Весс, с грохотом опрокинулся, а она сама оказалась прижатой к стене, с кинжалом подле горла.

— Кто назвал меня «сестрой»? — с длинных, серебристо-серых волос слетел капюшон. На лбу женщины сверкала яркая голубая звезда, и в ее свете элегантные черты лица незнакомки казались пугающими и зловещими.

Весс уставилась в горевшие яростью глаза стройной, высокой женщины. Острие кинжала вплотную прижалось к яремной вене. Малейшее движение ее самой или кого-то из спутников, и Весс неминуемо отправится в мир иной.

— Я не имела в виду неуважение… — Весс запнулась, едва не вымолвив «сестра» снова. Именно само слово, а не интонация голоса вызвали такую реакцию. Женщина путешествовала инкогнито, и Весс неосторожным словом раскрыла тайну. Простым извинением в таком случае не обойтись.

С лица упала капля пота. Чан, Эйри и Кварц были готовы к защите, и если Весс ошибется повторно, то с поля боя придется убирать не один труп.

— Мое недостаточное знание вашего языка оскорбило вас, молодой господин, — продолжила Весс, надеясь, что уж если не тон, то хотя бы обращение было вполне пристойным. Задеть кого-либо неверным тоном во многих случаях могло сойти с рук, но со словами дело обстояло иначе.

— Молодой господин, — повторила Весс, продолжая оставаться среди живых, — кто-то посмеялся надо мной, переведя слово «фреджоджан» как «сестра».

— Возможно, — ответила разъяренная женщина, — что означает «фреджоджан»?

— Это знак мира, предложение дружбы, приветственное слово гостю и другой ребенок тех же родителей.

— Ага. Тебе нужно слово «брат», которым приветствуют мужчин. Назвать мужчину «сестрой», словом для женщин, значит нанести оскорбление.

— Оскорбление?! — на лице Весс отразилось искреннее удивление.

Женщина отняла кинжал от ее горла.

— Дикарка, — дружелюбно заметила женщина. — Варвары не могут оскорбить меня.

— Здесь тоже есть проблема с переводом, — заметил Чан. — В нашем языке слово для чужака, пришельца, также переводится и как варвар. — Он улыбнулся своей прекрасной улыбкой.

Весс пододвинула стул. Рукой она нащупала под столом пальцы Чана, который легонько погладил ее по руке.

— Я хотела только предложить место, ведь вся зала полна.

Спрятав кинжал в ножны, незнакомка пристально глянула в глаза Весс. Слегка вздрогнув, та представила себе, что с удовольствием могла бы провести ночь с Чаном с одной стороны и незнакомкой с другой.

«Или ты можешь лечь в центре, если захочешь», подумала она, выдержав взгляд.

Та рассмеялась, и Весс не смогла определить, чем вызван ее смех.

— Раз другого места нет, то я сяду с вами. Мое имя Литанде.

Назвав себя, путешественники предложили ему — Весс заставила себя думать о Литанде, как о мужчине во избежание новой обиды — вина.

— Я не могу принять ваше вино, — ответил Литанде, — но для знакомства предлагаю пустить по кругу самокрутку. — Завернув мелко порубленную траву в сухой лист, он поджег его, затянулся и выдохнул дым. — Вестерли, фреджоджан.

Весс согласилась из вежливости. Когда она кончила кашлять, горло пересохло, а от сладкого аромата слегка закружилась голова.

— Здесь требуется умение, — улыбнулся Литанде.

Чан и Кварц оказались не более умелыми, а Эйри, глубоко вдохнув дым, закрыла глаза и задержала дыхание. Пока они с Литанде курили, остальные заказали еще эля и флягу с вином.

— Почему именно меня из всей толпы ты пригласила сесть с вами? — спросил Литанде.

— Потому что… — Весс сделала паузу, чтобы облечь интуитивное чувство в правильную словесную форму. — Ты выглядишь, как человек, знающий что происходит, ты можешь помочь нам.

— Если вам нужна информация, вы можете ее получить и не нанимая волшебника.

— Ты волшебник? — спросила Весс.

Литанде жалостливо глянул на нее:

— Ребенок! О чем там думают ваши люди, когда посылают на юг невинных детей! — Он коснулся звезды во лбу. — Что это может, по-твоему, значить?

— Не знаю, возможно, это знак чародея.

— Прекрасно. Еще несколько подобных уроков, и у тебя появится шанс выжить в Санктуарии, в Лабиринте, в «Единороге»!

— У нас нет времени, — прошептала Эйри, — возможно, что мы уже его растратили.

Кварц нежно обняла ее.

— Вы нравитесь мне, — сказал Литанде. — Скажите мне, в каких сведениях вы нуждаетесь. Возможно, я смогу подсказать вам, где вы можете получить их подешевле, недешево, но и не очень дорого. Например, у Джабала-работорговца, или у наблюдателя… — заметив выражение их лиц, он остановился:

— Работорговец!

— Он тоже собирает информацию. Не стоит волноваться.

Они хором заговорили, но враз смолкли, поняв, что не знают, с чего начать.

— Начните с самого начала.

— Мы ищем одного человека, — начала Весс.

— Здесь плохое место для поисков. Никто не скажет вам ни единого слова о посетителях таверны.

— Но он наш друг.

— Это только вы так считаете.

— В любом случае Сэтана не было здесь, — ответила Весс. — Если бы он был волен прийти сюда, то был бы свободен и отправился домой. Мы бы узнали что-нибудь о нем, или он нашел бы нас, или…

— Вы боитесь, что его заключили в темницу или сделали рабом?

— Наверняка дело обстоит именно так. Он отправился на охоту один. Ему так нравится.

— Порой нам необходимо одиночество, — объяснила Эйри.

Весс кивнула.

— Мы не беспокоились до тех пор, пока он не вернулся домой к равноденствию. Мы отправились на поиски и обнаружили его лагерь и старый след…

— Мы надеялись на похищение, — добавил Чан, — но никто не появился с предложением выкупа. Следы были старыми, кто-то увел Сэтана с собой.

— Пустившись по следу, мы кое-что слышали, — заговорила Эйри. — Но вскоре оказались на перепутье, и нам пришлось выбирать, какой дорогой идти. — Она небрежно пожала плечами, но отвернулась, не в силах скрыть отчаяние. — Я не смогла найти следов…

Эйри, способная двигаться куда дальше, чем остальные, каждый вечер появлялась на новой стоянке все более уставшая и взволнованная.

— Видимо, мы избрали не ту дорогу, — подытожила Кварц.

— Дети, — начал Литанде, — дети, фреджоджаны…

— Фреджоджани, — механически поправил его Чан, но покачал головой и извиняюще простер руки.

— Ваш друг стал одним из рабов. Вам не найти его по документам, если только вы не узнаете, что за имя выжгли ему. Узнать его по описанию просто великая удача, даже если у вас с собой есть гомункулус. Сестры, брат, вы не узнаете его теперь.

— Я узнаю его, — ответила Эйри.

— Мы узнаем его даже среди соплеменников. Но сейчас это неважно, ведь его признал бы всякий, кому он попался бы на глаза. Но НИКТО не видел его, а может быть, если и видели, то ничего нам не сказали, — Весс бросила взгляд на Эйри.

— Видишь ли, — заметила та, — он крылат.

— Крылат! — изумился Литанде.

— Я полагаю, что на юге крылатые люди редкость.

— Крылатые люди на юге — существа из легенд. Крылат? Наверняка ты имеешь в виду…

Эйри попыталась сбросить плащ, но Кварц быстро приобняла ее за плечи. Весс нашла нужным вмешаться в разговор.

— Кости длиннее, — показала она на три вытянутых пальца руки, — и сильнее, а между ними натянута кожа.

— И такие люди летают?

— Конечно. Зачем еще нужны крылья?

Весс посмотрела на Чана, который кивнул и потянулся за вещмешком:

— У нас нет гомункулуса, — сказала Всосано есть картинка. Это не сам Сэтан, но человек, очень с ним схожий.

Из вещмешка Чан аккуратно вытащил деревянный футляр, который нес с собой от самого Каймаса. Сняв крышку. Чан развернул на столе очень тонкий кусок каолиновой шкуры. На одной стороне виднелся текст, с другой помещалась картинка с подписью.

— Это из библиотеки в Каймасе, — объяснил Чан. — Никто не знает, откуда взялось изображение. На мой взгляд, оно достаточно древнее, и в прошлом это была одна из страниц не дошедшей до нас книги, — он показал Литанде текст. — Я могу расшифровать надпись, но язык мне неизвестен. Ты сможешь его прочесть?

Литанде покачал головой:

— Мне он тоже незнаком.

Разочарованный Чан показал волшебнику изображение. Весс тоже пододвинулась ближе, пытаясь в тусклом свете свечи внимательно его разглядеть. Картинка была прекрасна, почти как сам Сэтан в жизни. Сходство было поразительным, учитывая, что свиток оказался в Каймасе задолго до рождения Сэтана. Ее взору предстал стройный и сильный крылатый человек с золотыми волосами и огненно-рыжими крыльями. Его лицо являло смесь мудрости и глубокого отчаяния.

Большинство крылатых людей были черными, радужно-зелеными и темно-синими, но Сэтан, как и мужчина на картинке, горел огнем. Весс объяснила это Литанде.

— Мы думаем, что надпись означает его имя, — продолжил Чан.

— Не уверен, что мы правильно произнесли его, но матери Сэтана понравилось звучание имени и она согласилась.

В молчании Литанде долго изучал отливающее золотом и киноварью изображение, а затем откинулся на спинку стула, пустив в потолок струйку дыма. Дым свился колечком, вспыхнул и истаял в тяжелом воздухе.

— Фреджоджани, — проговорил Литанде, — Джабал и другие работорговцы проводят пленников по городу перед каждым аукционом. Если бы ваш друг пришел с одной из партий рабов, то об этом знал бы всякий не только в Санктуарии, но и во всей Империи.

Эйри до боли сжала пальцы.

Чан медленно и осторожно свернул свиток и механически положил его обратно в футляр.

Весс показалось, что их путешествию настал конец.

— Но, может быть…

Глубокие глаза Эйри превратились в щелочки.

— Такой необычайный человек никогда не предстанет взорам толпы. Он будет продан либо частным образом, или превратится в потеху, а, может быть, предстанет перед Императором как новый экземпляр для его зверинца.

На глазах Кварц Эйри что было силы схватилась за рукоять короткого меча.

— Дети, это же лучший исход. Его ценят и обихаживают, в то время как простых рабов истязают и силой заставляют подчиняться.

Чан побелел. Весс вздрогнула. Даже видя рабов, они не понимали, что это такое.

— Но как нам найти его? Где искать?

— Если кто-нибудь что-то об этом знает, — сказал Литанде, — то будет знать и Джабал. Дети, вы нравитесь мне. Ложитесь спокойно спать, и, возможно, завтра он примет вас. — Маг встал, с легкостью проскользнул сквозь толпу и растворился в темноте.

Крепкий молодой парень протиснулся между столиков и остановился напротив Чана. Весс узнала в нем мужчину, над которым совсем недавно смеялись его дружки.

— Добрый вечер, путешественник, — обратился он к Чану. — До меня дошла весть, что эти леди не твои жены.

— Похоже, что всякий в зале интересуется, не мои ли это жены, а я по-прежнему не могу взять в толк, о чем ты говоришь, — любезно ответил Чан.

— А что тут так трудно уразуметь?

— Что такое «жены»?

Мужчина удивленно вздернул бровь, но ответил:

— Женщины, связанные с тобой законом отдавать предпочтение только тебе, носить и растить твоих сыновей.

— «Предпочтение?»

— Секс, идиот! Траханье! Ты понимаешь меня?

— Не совсем. Какая-то странная система.

Весс тоже нашла это странным. Ей показалось абсурдным иметь детей лишь от одного мужчины, а связь по закону подозрительно смахивала на рабство. Три женщины, принадлежащие лишь одному мужчине? Весс искоса взглянула на Эйри и Кварц, заметив, что те думают о том же. Вся компания разразилась смехом.

— Чан, милый Чадди, подумай, каких усилий тебе бы это стоило! — смеялась Весс.

Чан усмехнулся. Они часто спали все вместе, но никто не ожидал от него роли идеального любовника. Весс нравилось спать с Чаном, но в не меньший восторг ее приводили неутомимая страсть Эйри и неистощимая сила Кварц.

— Значит, они не твои жены, — подвел итог мужчина. — Сколько за эту?

— он показал на Кварц.

Путешественники с интересом ожидали объяснения.

— Давай, парень, не стесняйся! Твои намерения как на ладони, за каким еще рожном приводят женщин в «Единорог»? Ты успеешь получить свое, так что зарабатывай деньги, пока можешь. Назови цену. Не волнуйся, я в состоянии заплатить.

Чан попытался ответить, но Кварц жестом приказала ему молчать.

— Ответь, если я правильно тебя поняла, — ответила Кварц. — Ты считаешь, что спать со мной доставит удовольствие? Тебе хочется сегодня вечером разделить со мной ложе?

— Правильно, крошка, — он протянул было руку к ее груди, но остановился.

— Ноты разговариваешь не со мной, а с моим другом. Это некрасиво и очень грубо.

— Привыкай, женщина, мы здесь поступаем именно так.

— Ты предлагаешь Чану деньги, чтобы убедить меня спать с тобой?

Тот взглянул на Чана:

— Заставь своих шлюшек вести себя прилично, иначе покупатели могут попортить твой товар.

Чан густо покраснел, растерянный, взволнованный и смущенный. До Весс постепенно стал доходить смысл происходящего, но ее разум отказывался верить в это.

— Ты разговариваешь со мной, мужчина, — ответила Кварц, попытавшись внести в это слово все презрение, на которое она только была способна. — У меня остался всего один вопрос к тебе. Ты не урод, но не можешь найти никого, кто спал бы с тобой лишь ради самого удовольствия. Ты что, болен?

Мужчина в ярости потянулся за ножом, но не успел он его достать, как Кварц выхватила из ножен короткий меч. Смерть для него окажется мучительной и долгой.

Вся таверна внимательно смотрела, как мужчина медленно развел руки.

— Убирайся, — приказала Кварц, — и не пытайся заговорить со мной снова. Ты недурен собой, но если ты не болен, то ты дурак, а я не сплю с дураками.

Кварц слегка повела мечом. Мужчина быстро отступил на три шага назад и повернулся, переводя взгляд с одного посетителя на другого, но вместо сочувствия встречал одни ухмылки. Под громовые раскаты хохота он принялся протискиваться к выходу.

К ним подошел трактирщик.

— Чужеземцы, — начал он, — не знаю, обретете ли вы здесь себя или сегодня вечером вырыли себе могилы, но знайте, что такого смеха мне не приводилось слышать уже давно. Бучел Мейн может не пережить этого.

— Не думаю, что это уж очень смешно, — ответила Кварц, убирая меч обратно в ножны. Весс никогда не видела, чтобы Кварц обнажала свой большой меч, висевший у нее на поясе. — Я устала. Где наша комната?

Трактирщик проводил путников наверх, в маленькую комнатку с низким потолком. После того, как мужчина вышел. Весс потрогала лежащий на кровати соломенный матрац и сморщила нос.

— Даже будучи так далеко от дома, мне удалось избежать вшей, но спать в рассаднике клопов у меня нет ни малейшего желания, — Весс бросила вещи на пол. Пожав плечами. Чан опустил поклажу рядом.

Свои вещи Кварц с размаху швырнула в угол:

— Когда мы найдем Сэтана, у меня будет что сказать ему. Дурак, позволить этим существам поймать себя.

Эйри по-прежнему стояла, закутавшись в плащ.

— Жалкое место, — произнесла она, — но ты можешь бежать отсюда, а он нет.

— Эйри, дорогая, я знаю, прости меня, — обняв ее. Кварц погладила Эйри по голове. — Я не насчет Сэтана, это просто от злости.

Эйри кивнула.

Взяв ее за плечи. Весс расстегнула застежку на длинном плаще и сняла его с плеч. Свеча бросала свет на покрывавший ее тело черный мех, блестящий и гладкий как котиковая шуба. На Эйри была лишь короткая туника из тонкого голубого шелка, да тяжелые ботинки, которые она сбросила с ног, расправив когти и потянувшись.

Разведя немного руки, Эйри дала волю крыльям. Раскрытые едва наполовину, они заполнили комнату. Расправив их, она сдвинула занавеску с высокого узкого окна. Другое здание было совсем рядом.

— Я собираюсь на улицу. Мне нужно полетать.

— Эйри, мы столько прошли сегодня…

— Весс, я действительно устала и далеко не полечу. Но здесь днем я не могу летать, а луна прибывает. Если не сегодня, то следующая возможность представится не скоро.

— Ты права, — ответила Весс. — Будь осторожна.

— Я недолго, — Эйри выскользнула наружу и вскарабкалась на крышу, царапая когтями по глинобитной стене. Три едва слышных шажка, а затем легкое шуршание крыльев, возвестивших, что она улетела.

Сдвинув кровати к стене, путники расстелили на полу одеяла. Сняв занавеску. Кварц поставила на окно свечу.

Чан обнял Весс.

— Никогда не видел такого проворного человека. Весс, я испугался, что Литанде убьет тебя, а я даже не успею понять, в чем дело.

— Глупо было столь фамильярно обращаться к незнакомцу.

— Но он рассказал нам о том, чего мы не узнали за целые недели поисков.

— Возможно, что пережитый мной страх стоил того, — Весс выглянула из окна, но Эйри и след простыл.

— А почему ты решила, что Литанде — женщина?

Весс пристально поглядела на Чана. В его глазах светилось лишь легкое любопытство.

«Он не знает, — изумленно подумала Весс, — он не понял…»

— Я… я не знаю, — ответила она. — Дурацкая ошибка, я их уже столько понаделала сегодня.

Впервые в жизни она намеренно солгала другу. Ей стало немного не по себе, и когда послышалось царапанье когтей по крыше. Весс обрадовалась тому, что Эйри вернулась. В тот же миг в дверь постучал хозяин, сообщив, что согрелась вода, и в суматохе, пока они затаскивали Эйри внутрь и одевали ей плащ, прежде чем отпереть дверь, Чан забыл про свой вопрос.


Постепенно пьяное веселье в таверне стихло. Весс заставила себя лечь спокойно. Она так устала, что чувствовала себя стоящей посреди бурной реки, не в силах собраться с мыслями. Заснуть никак не получалось, не помогла даже ванна, первая горячая ванна с тех пор, как они покинули Каймас. Рядом лежала спокойная и теплая Кварц, а Эйри разместилась между Кварц и Чаном. Весс не стала просить Эйри или Кварц поменяться, хотя ей всегда нравилось спать в середине. Ей хотелось, чтобы кто-нибудь из друзей не спал и с ним можно было бы заняться любовью, но по мерному дыханию Весс определила, что спутники погрузились в глубокий сон. Весс прижалась к Кварц, которая сонно потянулась и обняла ее.

Казалось, что темнота будет тянуться вечно. Не выдержав. Весс в конце концов выскользнула из сонных объятий Кварц, откинула одеяло и бесшумно оделась. Босиком она тихонько спустилась по лестнице, пересекла залу и вышла наружу. На улице искательница приключений задержалась, чтобы надеть ботинки.

Луна отбрасывала на пустынную улицу слабый свет, вполне достаточный для Весс. Ее каблучки дробно застучали по булыжнику, гулко отдаваясь от почти прижавшихся друг к другу глинобитных стен. Даже такая короткая остановка в городе была тяжела для Весс. Она завидовала Эйри, что та может бежать, пускай даже побег был короток и полон опасностей. Запоминая дорогу. Весс прошла улицу. В этом скоплении улиц, аллей, проходов, тупиков потеряться было легче легкого.

Случайный скрип ботинка оторвал Весс от размышлений. Кто-то решил последовать за ней? Ну что же, только в радость.

Весс была охотницей и выслеживала добычу столь тихо, что обходилась одним ножом. В сыром лесу, где она жила, стрелы были слишком ненадежны. Однажды ей удалось подкрасться к пантере и потрогать ее гладкую шкуру, а затем исчезнуть так быстро, что зверь завыл от ярости и непонимания, в то время, как сама Весс смеялась от удовольствия. Усмехнувшись, она зашагала быстрее, а стук ботинок пропал.

Незнакомые улицы слегка стесняли ее, и заблудиться было слишком рискованно. К своему удовольствию Весс обнаружила, что ее способность интуитивно найти верный путь прекрасно работает и в городе. Лишь однажды Весс решила, что придется двинуться обратно, но по высокой стене, преградившей ей путь, снизу доверху шла косая трещина. Стена окружала сад, за которым виднелась виноградная аллея, а за ней новая улица.

От гладкого, непринужденного бега усталость охотницы как рукой сняло и на ее хорошее самочувствие никак не действовали мрачные здания, кривые грязные улицы и вонь.

Свернув под сень двух стоящих почти впритык друг к другу зданий. Весс замерла и прислушалась.

Мягкие, едва уловимые шаги затихли. Неизвестный преследователь заколебался. Послышался легкий хруст песка. Шаги метнулись в одну сторону, затем в другую и стихли в противоположном направлении. Весс довольно улыбнулась, чувствуя все же в глубине души уважение к охотнику, который сумел так долго бежать по ее следу.

Таясь в тени зданий, Весс неслышно направилась обратно к таверне. Дойдя до врезавшегося в ее память полуразрушенного дома, она аккуратно вскарабкалась на крышу соседнего. Умение летать было не единственным, чему завидовала Весс. Порой умение взбираться по отвесной вертикальной стене тоже много значило.

Крыша была пуста. Спать под открытым небом, без сомнения, было холодно, и на ночь ее обитатели подыскали себе местечко потеплее.

Наверху воздух был чище, и она без колебания отправилась дальше по крышам. К счастью, главная улица Лабиринта была слишком широка. Весс внимательно оглядела таверну с высоты стоящего напротив здания. Она сомневалась, что ее преследователь мог достичь «Единорога» раньше ее, но в этом странном месте могло случиться все что угодно. Улица была пустынна. Приближался рассвет. Усталости не было и в помине, и мало-помалу Весс погружалась в сладкую дрему. Спустившись, она направилась к таверне.

Вдруг сзади кто-то настежь распахнул дверь, и не успела женщина повернуться, как получила удар по голове.

Весс рухнула на камни. Подойдя ближе, чья-то тень пнула ее ногой. От боли в груди она едва могла дышать.

— Не убивай ее. Еще рано.

— Убить? Нет! У меня к ней небольшое дельце.

Весс узнала голос Бучела Мейна, того самого, который оскорбил в таверне Кварц. Он снова ударил ногой.

— Когда я разберусь с тобой, сучка, можешь взять меня к твоим подружкам, — он принялся расстегивать ремень.

Весс попыталась приподняться, но спутник Бучела сбил ее с ног.

Схватив мужчину за ногу, Весс рывком вывернула ее. Тот рухнул навзничь, и Весс удалось встать на ноги. Не поняв, в чем дело, Бучел Мейн схватил ее, прижав руки так, чтобы она не могла дотянуться до ножа. Небритой физиономией Бучел царапал лицо девушки, смрадно дыша перегаром. Он не мог одновременно держать ее и поцеловать в губы, но сумел обслюнявить щеку. Штаны сползли, и Весс почувствовала у бедра его член.

Что было силы девушка ударила его в пах.

Со стоном Бучел разжал объятья и подался назад, согнувшись пополам. Продолжая голосить, несостоявшийся насильник рукой зашарил в поисках упавших штанов. Выхватив нож. Весс прижалась к стене, готовая к новому нападению.

Сообщник Бучела сделал попытку напасть на нее, но получил ножом по руке. Изрыгая проклятья, он схватился за раненую ладонь.

Послышались чьи-то шаги. Свободной рукой девушка уперлась в стену, боясь позвать на помощь. В таком месте всякий, откликнувшийся на зов, мог с легкостью присоединиться к нападавшим.

Бандит снова выругался, схватил Бучела за руку, и потащил прочь со скоростью, на которую только был способен.

Весс медленно сползла вниз по стене, не в силах держаться на ногах несмотря на то, что опасность еще не миновала.

— Фреджоджан, — тихо сказал Литанде, остановившись в нескольких шагах, — сестренка, ты умеешь постоять за себя. — Он бросил взгляд в сторону удалявшихся мужчин. — Думаю, что они это тоже уразумели.

— Я никогда раньше не дралась с людьми, — дрожащим голосом ответила Весс. — Я не билась по-настоящему, лишь ради упражнений, и ни разу никого не ранила. — Потрогав голову, Весс ощутила на пальцах кровь. Едва она успела подумать, как кровь остановилась.

Литанде присел на корточки:

— Дай мне посмотреть. — Он легко потрогал рану. — Мне показалось, что идет кровь, но сейчас вижу, что нет. Что произошло?

— Я не знаю. Это ты преследовал меня или они? Мне показалось, что за мной следит только один.

— Это был я, — ответил Литанде. — Должно быть, они вернулись, чтобы рассчитаться с Кварц.

— Ты знаешь об, этом?

— Дитя мое, весь город или уж по крайней мере Лабиринт, знает о случившемся. Бучел не скоро угомонится. Самое плохое, что он никогда не поймет, что на самом деле произошло и почему.

— Как, впрочем, и я, — ответила Весс. Она взглянула на Литанде: — Как ты можешь жить здесь? — выкрикнула она.

Литанде испуганно отшатнулся:

— Я не живу здесь. На улице мы не можем говорить откровенно. — Поколебавшись он посмотрел назад и обернулся к Весс: — Ты пойдешь со мной? У меня мало времени, но я смогу залечить твою рану и мы сможем спокойно поговорить.

— Ладно, — ответила Весс. Спрятав клинок в ножны. Весс поднялась на ноги, едва не потеряв сознание от острой боли. Литанде, испытующе глядя, подхватил ее за локоть.

— Ты могла сломать ребро, — заметил он, медленно ведя девушку по улице.

— Нет, — ответила Весс, — там ссадина. Немного поболит, но кость цела.

— Откуда ты знаешь?

Девушка уставилась на мага:

— Может быть, я не горожанка, но мы не такие уж дикари. Когда я была маленькой, я внимательно слушала все, чему меня учили.

— Учили? Учили чему?

— Знать, не ранена ли я, и если ранена, то что надо делать, как управлять телом: наверняка вы учите своих детей тому же, разве не так?

— Мы ничего не знаем об этом, — ответил Литанде. — Думаю, что у нас гораздо больше поводов для разговора, чем я думал вначале, фреджоджан.

Пока Весс с Литанде добирались до маленького домика, в котором жил маг, девушка все не могла прийти в себя. От раны на голове она порой чувствовала головокружение, но тем не менее была уверена, что не сильно пострадала. Открыв низкую дверь, Литанде проскользнул внутрь. Весс последовала за ним.

Литанде поднял свечу. Фитилек вспыхнул, осветив темную комнату. От яркого света Весс зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела большую полусферу, напоминавшую воду серо-голубым цветом и формой. В свете свечи было видно, как она переливается и блестит, выгибаясь то вперед, то назад.

— Пойдем за мной, Вестерли, — позвал Литанде, подходя к полусфере, которая при его приближении всколыхнулась. Волшебник ступил внутрь. Она приняла его, и Весс видела лишь зыбкую фигуру, колыхающуюся в неясном пламени.

Девушка нерешительно потрогала полусферу пальцем. На ощупь та была мокрой. Глубоко вздохнув, она запустила внутрь руку.

Мгновенный холод сковал все ее члены, даже язык точно примерз к гортани. Через мгновенье из полусферы вышел Литанде. На руках сверкали капельки воды, но одежда волшебника была сухой. Он недоуменно смотрел на Весс, сдвинув брови. Затем складки на лбу разгладились и он схватил Весс за руку.

— Сестренка, не сражайся с ней, — проговорил он.

В темноте голубая звезда во лбу вспыхнула ярким светом. С огромным усилием Литанде принялся вытягивать Весс за руку из полусферы. Манжета на сорочке Весс стала холодной и твердой, а пальцы едва не свело. Сфера неожиданно подалась и Весс рухнула бы на пол, если бы не Литанде, поддержавший ее.

— Что происходит?

По-прежнему держа Весс, Литанде коснулся воды и раздвинул полусферу, одновременно подталкивая девушку. Против воли Весс сделала неуверенный шаг вперед и Литанде закрыл за ними полусферу, помогая девушке присесть на бесшумно выплывшее из-за занавеси ложе. Весс думала, что она мокрая, но кушетка оказалась сухой и немного теплой на ощупь.

— Что происходит? — снова спросила Весс.

— Эта сфера — защита от других магов.

— Но я не чародейка.

— Полагаю, что ты веришь в это. Если бы я решил, что ты обманываешь меня, мне пришлось бы лишить тебя жизни. Ты не чародейка лишь потому, что тебя никто не учил этому.

Весс пыталась протестовать, но Литанде знаком руки дал понять, что спорить бесполезно.

— Теперь я понимаю, как тебе удалось скрыться от меня на улице.

— Я охотница, — раздраженно бросила Весс. — Какой от охотника толк, если он не умеет двигаться бесшумно и быстро?

— Дело не только в этом. Я нанес на тебя метку, но ты сбросила ее. Ни один человек не делал этого раньше.

— Я тоже этого не делала.

— Фреджоджан, давай не будем спорить. У нас нет времени.

Литанде осмотрел рану, а затем, достав из сферы пригоршню воды, смыл кровь. Его касание было теплым и мягким, совсем, как у Кварц.

— Зачем ты привел меня сюда?

— Чтобы мы могли поговорить без свидетелей.

— О чем?

— Хочу сначала кое-что спросить. Почему ты считаешь, что я женщина?

Весс вздрогнула и уставилась в пол. Стукнув носком ботинка, она заметила, как по воде пошли круги.

— Потому, что ты женщина, — ответила Весс. — Не знаю, почему ты скрываешь это.

— Вопрос не в этом, — ответил Литанде. — Скажи, почему ты назвала меня «сестрой», едва завидев. Ни один человек, будь то чародей или просто горожанин, не мог узнать во мне женщину с первого взгляда. Ты можешь подвергнуть и себя и меня большой беде. Как ты узнала?

— Я просто знала это, — ответила Весс, — это было видно. Я не разглядывала тебя, предаваясь размышлениям, мужчина ты или женщина. Я увидела тебя и подумала, насколько ты красива и элегантна. Ты выглядела мудрой и казалась человеком, способным нам помочь. Поэтому я и позвала тебя.

— А что думают твои друзья?

— Они…. Не знаю, что подумали Эйри и Кварц. Чан поинтересовался, о чем подумала я.

— И что ты ему ответила?

— Я… — Весс запнулась, почувствовав стыд. — Я солгала, — беспомощно ответила она. — Я сказала, что устала, в таверне было темно и накурено и что это моя дурацкая ошибка.

— Почему ты не попыталась убедить его в своей правоте?

— Потому что это не мое дело: отрицать то, что ты распространяешь о себе, пускай даже речь идет о моем старинном друге, моей первой любви.

Литанде уставилась взглядом на кушетку внутри полусферы. Напряженное выражение исчезло с лица, плечи распрямились.

— Спасибо тебе, сестричка, — в голосе Литанде чувствовалось облегчение. — Я не знала, удалось ли мне сохранить тайну, но думаю, что это так.

Весс неожиданно прошиб озноб:

— Ты привела меня сюда, чтобы убить!

— Если бы понадобилось, — небрежно заметила та. — Я рада, что этого не произошло, но не в моем духе доверять обещаниям, даваемым под угрозой. Ты не боялась меня и твое решение суть эманация свободной воли.

— Может быть, это и правда, — ответила Весс, — но я и впрямь боюсь тебя.

Литанде посмотрела на нее:

— Возможно, я заслуживаю твоего страха. Вестерли, ты способна уничтожить меня бездумным словом, но знание, которым ты обладаешь, может привести тебя к гибели. Некоторые люди пошли бы на многое, чтобы раскрыть твое знание.

— У меня не будет желания разговаривать с ними.

— Если у них возникнут подозрения, то насилия тебе не избежать.

— Я могу позаботиться о себе, — послышался ответ.

Кончиками пальцев Литанде коснулась носа:

— Я очень надеюсь, что будет так, сестра, ведь на саму меня мало надежды. — Она — он — напомнила себе Весс, поднялась с места. — Светает. Нам пора отправляться.

— Ты задала мне много вопросов. Могу я кое-что узнать у тебя?

— Я отвечу, если смогу.

— Бучел Мейн: если бы он не вел себя так глупо, то мог бы прикончить меня, а вместо этого насмехался надо мной, пока я не поднялась, да еще вдобавок позволил разделаться с ним. Его друг, зная, что я вооружена, напал на меня безоружным. Я пыталась понять, что произошло, вся история кажется абсурдной.

Литанде глубоко вздохнула.

— Вестерли, — вымолвила она, — хотела бы я, чтобы твоей ноги не было в Санктуарии. Тебе удалось спастись по той же самой причине, по которой я выбрала себе свое нынешнее обличье.

— По-прежнему не понимаю.

— Не настоящего боя-они ожидали от тебя, а легкого сопротивления, чтобы позабавиться. Они считали, что ты, пусть и неохотно, уступишь их желаниям, будь то побои, изнасилование или даже убийство. Женщины Санктуария не умеют драться. Их учат, что их единственная сила состоит в способности исполнять желания, в лести и постели. Очень немногим удается вырваться, большинство мирится с положением дела.

— А как же другие?

— Другие гибнут из-за своего высокомерия. Или… — Литанде горько усмехнулась и показала на себя, — некоторые обнаруживают, что их дарования применимы в иных областях.

— Но почему ты миришься со всем этим?

— Так устроена жизнь, Вестерли. Иные ответили бы тебе, что так должно быть, так предопределено свыше.

— В Каймасе совсем не так, — одно лишь упоминание родного дома вызвало у Весс нестерпимое желание вернуться. — Кто предопределил подобное?

— Боги, моя дорогая, — сардонически улыбнулась Литанде.

— Тогда вам следует избавиться от богов.

На лице волшебницы отразилось изумление:

— Возможно, что тебе следует хранить при себе такие мысли. Прислужники богов обладают могуществом, — Литанде взмахнула рукой. Полусфера распалась на две половинки, открывая дорогу.

Весс подумала, что слабость и неуверенность исчезнут, когда под ногами окажется твердая земля, но этого не произошло.


Весс и Литанде в молчании возвращались в таверну. Лабиринт отходил ото сна, и улочка начала наполняться грязными повозками, которые влачили понурые лошадки. Откуда ни возьмись высыпали нищие, мошенники и карманники. По пути Весс купила фруктов и мясных шариков для своих друзей.

«Единорог» был тих и закрыт. Как и предупреждал трактирщик, таверна не открывалась рано. Весс подошла к черному ходу, а Литанде на ступеньках остановилась.

— Я должен уйти, фреджоджан.

Весс удивленно повернулась:

— Я думала, ты поднимешься к нам позавтракать, побеседовать…

Литанде качнул головой, странно улыбнувшись, вот только улыбка волшебника была не сардонической, как ожидала того Весс, а грустной:

— Мне бы очень хотелось, сестренка. Мне и впрямь хочется этого, но я не могу, ибо неотложное дело ждет меня на севере.

— На севере! Почему же ты тогда провожал меня? — Весс всю дорогу примечала направление их движения, и хотя улицы были извилистыми, шли они на юг.

— Мне хотелось поговорить с тобой, — ответил маг.

Весс нахмурилась:

— Ты подумал, что я недостаточно умна, чтобы вернуться обратно самой?

— Ты здесь чужая. Здесь небезопасно даже для коренных жителей.

— Ты… — Весс смолкла на полуслове. Дав слово не разглашать тайну, она не могла высказать того, что хотела — Литанде обращается с ней так, как она совершенно не желала. Весс покачала головой, стараясь умерить гнев. Но гораздо сильнее, чем ярость, чем недоверие Литанде, чем разочарование от внезапного ухода, было изумление от желания Литанде оказать помощь в розысках Сэтана. Весс совершенно не желала допытываться мотивов его поступка.

— Я дала тебе слово, — горько ответила Весс, — и можешь быть уверена, что обещание для меня свято. Пусть твое дело принесет выгоду, — Весс повернулась и с подернутыми дымкой глазами взялась за ручку двери.

— Вестерли, — нежно произнес Литанде, — неужели ты думаешь, что я вернулся лишь за тем, чтобы вырвать у тебя клятву?

— Это не имеет значения.

— Возможно, что нет, ибо немногим я могу отплатить тебе.

Весс снова обернулась:

— Неужели ты думаешь, что я дала тебе обещание лишь потому, что надеялась на твою помощь?

— Нет, — донеслось в ответ. — Фреджоджан, жаль, что у меня мало времени, но вот что я хочу тебе сообщить. Вчера ночью я разговаривал с Джабалом.

— Почему ты мне ничего не сказал? Что он ответил? Он знает, где Сэтан? — Весс не могла не спросить о нем, хотя и знала, что ничего утешительного от Литанде не услышит. — Он примет нас?

— Сестренка, он не видел вашего друга. Он сказал, что у него нет времени встретиться с вами.

— Понятно.

— Я нажал на него. За ним остался должок, но вчера он весьма странно вел себя. Похоже, что он боится не меня, а чего-то другого, и это весьма подозрительно, — Литанде посмотрел назад.

— Но хоть что-то он сообщил?

— Он ответил… сегодня вечером вам следует прийти к дворцу губернатора.

— Зачем?

— Вестерли… это может не иметь отношения к Сэтану, но там проходят торги.

Весс растерянно опустила голову.

— Там выставляют на продажу рабов.

Ярость, унижение и надежда с такой силой вспыхнули в душе Весс, что она не могла и слова молвить. Поднявшись на ступеньку, Литанде обнял ее. Дрожа, Весс прижалась к нему, и он погладил ее по голове.

— Если он там, то как же законы, Литанде? Неужели свободного человека можно выкрасть из дома, и… и…

Литанде посмотрел на небо. Солнце уже сияло над крышей одного из зданий.

— Фреджоджан, я должен идти. Если вашего друга будут продавать, то вы можете попытаться его купить. Здешним торговцам не тягаться мошной со столичными, но деньги у них водятся. Вам понадобится крупная сумма, и мне кажется, что вам стоит обратиться к губернатору. Он молодой человек, и пускай глуп, но в нем нет зла, — Литанде снова сжал Весс в объятьях и спустился с крыльца. — Прощай, сестренка. Поверь, я остался бы, если б мог.

— Я знаю, — прошептала она.

Литанде пошел прочь, ни разу не обернувшись, оставив Весс одну среди утренних теней.


Поднявшись по ступенькам, Весс вошла в комнату. Завидев ее, Чан приподнялся на локте.

— Я начал волноваться, — заметил он.

— Я могу позаботиться о себе, — огрызнулась Весс.

— Весс, дорогая, что произошло?

Она пыталась ответить, но не могла. В молчании она уставилась на дверь, повернувшись спиной к лучшему другу.

Когда Чан встал с постели. Весс обернулась. В лучах солнца, пробивавшихся сквозь занавеску, был виден его торс. Как и все. Чан изменился за время долгого путешествия. Он был по-прежнему красив, но стал более худым и жилистым.

Чан мягко коснулся ее плеча. Весс отшатнулась.

Его взгляд упал на застывшие капли крови на воротнике.

— Ты ранена! — ахнул он. — Кварц!

Лежа в постели, та что-то сонно пробормотала. Чан попытался подвести Весс к окну, где было больше света.

— Не касайся меня!

— Весс…

— Что случилось? — спросила Кварц.

— Весс ранена.

Кварц прошлепала по полу босиком, и тут Весс разразилась рыданиями, почти падая в ее объятая.

Кварц держала Весс так же, как несколько недель назад она сама беззвучно плакала в ее объятьях, не в силах более сносить разлуку с детьми и родным домом.

— Скажи, что случилось, — тихо попросила Кварц.

Все, что смогла рассказать Весс, относилось больше к объяснениям Литанде жизни и нравов Санктуария, нежели к описанию нападения.

— Я понимаю, — произнесла Кварц, выслушав ее короткий рассказ. Женщина погладила ее по голове и смахнула с лица слезы.

— Я, нет, — ответила Весс. — Я, наверное, схожу с ума, что веду себя так! — Слезы снова полились из глаз, и Кварц усадила Весс на одеяло. Сонно мигая, Эйри поднялась с кровати, не понимая, в чем дело и вместе с озадаченным Чаном присоединилась к Кварц и Весс. Усевшись с Весс рядом. Кварц обняла плачущую подругу, а Эйри тем временем распростерла над ними крылья.

— Ты не сходишь с ума, — попыталась найти слова утешения Кварц, — ты просто не привыкла к подобному образу жизни.

— Я не желаю привыкать к такому существованию. Я ненавижу это место, я хочу найти Сэтана и отправиться домой.

— Я знаю, — прошептала Кварц, — я знаю.

— Но я — нет, — ответил Чан.

Весс прижалась к Кварц, не в силах сказать что-либо, дабы смягчить обиду, нанесенную Чану.

— Оставь ее ненадолго одну, — ответила Чану Кварц. — Дай ей отдохнуть. Все будет хорошо.

Кварц опустила Весс на кровать и прилегла рядом сама. Устроившись между Эйри и Кварц, под сенью крыл Весс быстро погрузилась в сон.


Проснулась она лишь к полудню. Голова страшно болела, а черная ссадина на ребрах причиняла боль при каждом вдохе. Весс огляделась по сторонам. Сидевшая неподалеку Кварц, занятая починкой лямки, улыбнулась ей. Эйри прихорашивала короткий мягкий мех, а Чан устроился у окна, положив руку на подоконник. Он смотрел куда-то вдаль, рубашка небрежно лежала на колене.

Весс пересекла комнату и присела на колени рядом с Чаном. Он бросил на нее взгляд, отвернулся к окну, но затем снова повернулся к девушке.

— Кварц мне объяснила немного…

— Я была в ярости, — ответила Весс.

— Но даже если варвары ведут себя как… варвары, не стоило сердиться на меня.

Весс прекрасно понимала, что Чан прав, но гнев и смущение, переполнявшие ее, были слишком сильны, чтобы найти простые слова.

— Ты знаешь, — продолжил Чан, — ты прекрасно знаешь, что я не мог бы вести себя подобным образом…

Лишь на мгновение Весс и впрямь попыталась вообразить Чана, ведущего себя подобно хозяину таверны или Бучелу Мейну, таким же заносчивым, слепым, занятым лишь собственными интересами и удовольствиями. Эта мысль показалась Весс настолько нелепой, что она разразилась смехом.

— Я знаю, что нет, — Весс злилась бы на того, кем мог быть Чан, сложись обстоятельства жизни иначе, а еще более злилась бы на себя, родись она в городе. Она быстро обняла Чана.

— Чан, мне нужно освободиться от тисков этого города, — взяв его за руку. Весс встала на ноги. — Пойдем. Прошлой ночью я видела Литанде и должна передать вам его слова.


Путешественники не стали дожидаться вечера и направились во дворец Принца-губернатора загодя, чтобы получить аудиенцию и убедить Принца не продавать Сэтана.

К их удивлению, горожане тоже не стали сидеть сложа руки и друзья едва не потеряли друг друга в толпе людей, движущихся к воротам. Попытка Весс проскользнуть сквозь толпу стоила ей удара локтем по раненым ребрам.

— Не толкайся, девочка, — пророкотало оборванное существо, которое Весс неудачно попыталась обогнать. Старикашка пригрозил ей посохом. — Ты что, надумала сбить с ног старую перечницу? Мне больше не подняться на ноги и меня просто задавят.

— Извини, горожанин, — отозвалась Весс. Впереди поток людей все более сжимался, так что они оказались почти рядом. — Ты направляешься на торги рабов?

— Что, продажа рабов? Торг! Сегодня торгов не будет, чужеземка. В город приехал цирк!

— Что такое цирк?

— Цирк?! И ты никогда не слышала о цирке? Впрочем, неважно, думаю, что половина жителей Санктуария тоже не слыхивала об этом. Последний раз цирк был здесь двадцать четыре года назад, но теперь, когда Принц стал губернатором, не сомневаюсь, что таким зрелищем нас будут удостаивать куда чаще. Если хочешь знать, цирк прибыл из дальних стран и хочет выступить у нас, желая получить доступ в столицу Империи.

— Но я все равно не понимаю, что это такое.

Старик воздел посох.

Вдали, за стеной губернаторского дворца медленно стало раскрываться закрепленное на столбе полотно. Словно огромный гриб, подумалось Весс. Тросы напряглись и на возвышении раскрылся огромный шатер.

— Чего там только нет внутри, чужестранное дитя. Волшебство, дивные животные, ученые лошади и танцовщицы в плюмажах из перьев. Жонглеры, клоуны, акробаты на высоких ходулях и разные уродцы! — старикашка усмехнулся. — Мне больше всего нравится глазеть на уродцев, а в последний раз показали овцу о двух головах и мужчину о двух… но об этом не стоит рассказывать молоденькой девушке, если только ты не спишь с ней, — старикашка попытался ущипнуть Весс, и та отпрянула назад, обнажив нож. Изумленный, тот запросил пощады и Весс спрятала кинжал в ножны. Тот засмеялся снова:

— На сей раз представление будет особым, ведь там будет присутствовать сам Принц. Никто не скажет, какие чудеса покажут нам сегодня, но зрелище будет достойным, я уверен.

— Спасибо тебе, горожанин, — холодно ответила Весс, отступая обратно к друзьям. Оборванец проскользнул вперед и растворился в толпе.

Весс поймала взгляд Эйри:

— Ты слышала?

— Они поймали его. Что еще может держаться в таком секрете, — кивнула та.

— В этом забытом богом месте у них в лапах может оказаться какой-нибудь несчастный тролль или саламандра, — в ее голосе звучали иронические нотки, ведь тролли — самые приятные из всех существ, а сама Весс неоднократно чистила кожу саламандры, обитавшей на холме, где находилось ее охотничье угодье. Саламандра была совсем ручной и Весс никогда не охотилась на ее собратьев. Кожа ящериц была слишком толстой, чтобы годиться для дела, а мясом в ее семье никто не увлекался. К тому же, одному человеку не под силу унести даже одну ляжку взрослой саламандры, а Весс попривыкла убивать зазря. — В этом месте их величайшим секретом может оказаться крылатая змея в коробке.

— Весс, их секрет заключается именно в Сэтане, и мы все прекрасно это понимаем, — заметила Кварц. — Теперь нам надо подумать, как его освободить.

— Ты права, — ответила Весс.

У ворот сверкали броней два огромных стражника, специально принаряженные по случаю готовящихся торжеств. Весс остановилась подле одного из них.

— Мне нужно увидеть Принца, — сказала она.

— Аудиенции на следующей неделе, — ответил тот, едва удосужившись взглянуть на девушку.

— Мне нужно повидаться с ним до начала представления.

На этот раз воин взглянул на Весс с удивлением.

— В самом деле? Тебе не повезло. Он убыл и до начала не вернется.

— А где он? — спросил Чан.

Сзади послышалось недовольное ворчание толпы.

— Государственная тайна, — ответил страж. — Проходите, или освободите дорогу.

Путникам ничего не оставалось делать, кроме как войти.

Толпа постепенно редела, ибо плац оказался столь огромен, что даже шатер казался маленьким на его фоне. Невдалеке неприступной горой возвышался дворец. Если уж не население всего города, то, во всяком случае, немалая толика жителей собралась поглазеть на представление. Для некоторых купцов устанавливали сиденья, сновали торговцы поделками, фруктами и сладостями. Неподалеку медленно прошествовал нищий, а всего в нескольких шагах от друзей лениво вышагивала группа дворян, разодетых в шелк и меха. Нагие рабы несли над их головами зонтики. Осеннее солнце было слишком слабым, чтобы запятнать загаром лицо и руки самого нежного дворянина, но, к несчастью, согреть спину раба оно тоже не могло.

Кварц осмотрелась по сторонам, указывая рукой поверх людского моря.

— Они натягивают веревки для ограждения. Процессия пройдет через вон те ворота и отсюда направится в шатер, — рукой Кварц описала длинную дугу от Парадных Врат до шатра, установленного между местом для продажи рабов и казармами стражников.

Они попытались обойти шатер, но недалеко от крепостной стены путь был прегражден веревками. Впереди уже набилось много зевак, так что подойти ближе возможным не представлялось.

— Нам никогда не попасть внутрь, — заметила Эйри.

— Может быть, это к лучшему, — ответил ей Чан. — Нам не нужно быть с Сэтаном внутри, нам нужно вытащить его.


Тень от дворца становилась все больше и больше. В ожидании Весс была, подобно скале, молчалива и недвижна. Не в силах спокойно стоять на месте, Чан то и дело покусывал ногти. Эйри глубоко закуталась в плащ, надвинув капюшон, а Кварц то и дело посматривала на нее, не расставаясь с рукоятью меча.

Получив отказ в аудиенции от дворцовой стражи, они нашли себе место неподалеку от огороженного вервием прохода. На другой стороне рабочие заканчивали сооружение помоста. Едва рабочие ушли, как слуги поспешно вынесли из дворца ковры, небольшой тент, несколько стульев и жаровню. Весс сама не отказалась бы от жаровни. Солнце уже садилось и стало холодать.

Толпа продолжала прибывать, на глазах становясь все гуще, шумнее. Слышались пьяные крики. Неподалеку от тента люди начали драться, уразумев, что всем попасть внутрь на представление не удастся. Вскоре толпа так разошлась, что появились глашатаи. Под звон колокольчиков они объявили, что цирк даст еще представление в Санктуарии, даже несколько представлений, пока все жители города не смогут насладиться чудесами и тайной, конечно же, тайной, о которой по-Прежнему никто не обмолвился даже словом.

Весс закуталась в плащ. Прекрасно понимая, в чем дело, она надеялась лишь на та, что «тайна» заметит своих друзей и будет наготове.

Солнце коснулось высокой стены вокруг дворца, предвещая близкий закат.

Зазвучали трубы и цимбалы. Весс бросила взгляд в сторону Парадных Врат, но тут же поняла, что все вокруг смотрят на вход во дворец. Огромные двери распахнулись, выпустив целую когорту стражи, за которой шагала группа дворян, блиставших украшениями и золотом одежд. Стража направилась прямиком сквозь толпу. Шагавший впереди свиты молодой человек в золотой короне принимал крики и возгласы толпы подобно верховному жрецу среди приспешников, хотя они, по мнению Весс, таковыми не являлись. И все же славословия и крики «Да здравствует Принц!» перекрывали возгласы жалобщиков и недовольных.

Когорта прошагала прямиком до возвышения. Всякий, кто был недостаточно дальновиден и оказался у нее на пути, был вынужден подхватить пожитки и немедленно дать дорогу. Толпа расступилась подобно воде, омывающей камень.

Весс вскочила на ноги, готовая выбежать навстречу страже, чтобы еще раз попытаться поговорить с Принцем.

— Сядь!

— Убери голову!

Кто-то швырнул в Весс кожурой от яблока. Отбросив ее в сторону. Весс присела, хотя летящий мусор нисколько ей не мешал. Эйри пришла в голову та же мысль, но не успела она подняться, как Весс взяла подругу за локоть.

— Смотри, — сказала она.

Всякий, кто только мог видеть или слышать шаги процессии, слился друг с другом в едином желании, напряженно глядя вперед. Принц бросил пригоршню монет, и нищие сразу же бросились подбирать их, хотя остальные продолжали нажимать. Стража в момент окружила губернатора и принялась расталкивать наиболее нетерпеливых.

Воины расступились, давая Принцу дорогу. В одиночестве губернатор обернулся кругом и воздел к толпе руки.

— Мои друзья, — крикнул он. — Я знаю, что вы недовольны мной. Самый заблудший из моих подданных важен для меня.

Весс поморщилась.

— Но сегодня вечером мы все удостоены возможности наблюдать зрелище, равного которому еще не видывала Империя. Забудьте на сегодня о своих тревогах, друзья, и наслаждайтесь увиденным вместе со мной, — протянув руку. Принц призвал одного из свиты подняться на возвышение.

Бучел Мейн.

— Через несколько дней Бучел Мейн со своим сокровищем отправится в Рэнке, где доставит удовольствие моему брату Императору.

Весс и Кварц удивленно уставились друг на друга. Чан пробормотал ругательства. Эйри вся сжалась, и Весс взяла ее за руку. Друзья почли за лучшее набросить на головы капюшоны.

— Бучел поедет как мой друг, с моей печатью, — Принц поднял вверх свернутый свиток, перевязанный алой тесьмой и скрепленный черной как смоль печатью.

Принц сел на приготовленное ему место, усадив Бучела на место почетного гостя. Прочая свита заняла свои места и действо началось.

Весс с друзьями в молчании сблизились, понимая, что помощи от Принца им не дождаться.

Парадные Врата распахнулись навстречу флейтам и барабанному бою. Музыка играла, но ничего не происходило. Бучел Мейн почувствовал себя неуютно. Неожиданно на дороге появился человек, словно с неба свалился. Похожий на скелет огненно-рыжий мужчина расправил плечи и осмотрелся по сторонам. Кругом посыпались насмешки. В ответ он сбросил с плеч длинный плащ, оставшись в усыпанном звездами костюме и сделал несколько неуверенных шагов.

Добравшись до деревянного столба, поддерживавшего канаты, он снова остановился. Одно слово, взмах руки — и столб объяло пламенем.

Стоявшие неподалеку с криками отшатнулись, но колдун уже рванулся вперед, зажигая по пути столбы.

Неясные белые круги сливались в одно ярко горевшее кольцо. Весс приметила, что столбы на самом деле не горят. Когда засиял один из них неподалеку, Весс протянула к нему руку, выставив ладонь и растопырив пальцы. Не почувствовав жара, она нерешительно потрогала его, затем крепко схватила. На ощупь это был самый обычный кусок грубо оструганного дерева.

На память пришли слова Литанде о ее несомненном даровании. Весс пришла в голову идея совершить нечто подобное. Такой трюк мог бы оказаться полезным, хотя особой нужды в нем и не было. На беду, у Весс не было куска дерева, ни даже мысли, с чего начать. Пожав плечами, девушка разжала руку, на миг ей показалось, что она светится, однако ничего подобного не случилось.

Кудесник уже добрался до губернаторского помоста и встал там, бессмысленно озираясь. Бучел Мейн подался вперед, внимательно взирая на чародея. Следы тревоги исчезли с его лица, уступив место плохо скрытому гневу. Волшебник глянул на Бучела, и Весс со своего места заметила, как тот сжал в руке и повернул висевшую на шее алую цепь. Кудесник с криком поднял вверх руки. Бучел медленно ослабил хватку, и маг, весь дрожа, развел руками. Весс тоже тряслась как в лихорадке, чувствуя, что по ней будто хлестнули кнутом.

Дрожащими руками волшебник дал знак, и помост губернатора, деревянные стулья, подпорки растворились в яростном белом пламени. В недоумении стража прянула вперед, но по мановению руки Принца застыла. Улыбающийся губернатор спокойно сидел на пылающем троне. Меж пальцев плясали язычки пламени, а из-под ног выбивались снопы искр. Откинувшись назад, Бучел Мейн удовлетворенно кивнул кудеснику. Недовольная свита вскочила было на ноги, объятая пламенем, но, следуя примеру владыки, нервно расселась по местам.

Колдун направился вперед, зажигая последние столбы, и вскоре растворился в темноте шатра. Вслед за этим ковры на помосте, балдахин и шатер засветились ровным неярким свечением.

Принц захлопал в ладоши, удовлетворенно кивнул Бучелу, а следом аплодисментами разразилась толпа.

Вслед за волшебником через Врата с воплями вбежал шут, крутя по пути сальто. В воротах появились флейтисты, барабанщики, а чуть в отдалении ехали три украшенные перьями пони, на которых восседали дети в блестящих костюмах. Один из них подпрыгнул и встал, покачиваясь, в седле, а двое по бокам откинулись в стороны. Весс в жизни не видела лошадей и восхищенная зрелищем, бурно зааплодировала. Вскоре хлопки уже слышались там и сям, да и сам Принц беззаботно хлопал в ладоши. Однако восторг разделяли далеко не все, и высокий грузный мужчина неподалеку от друзей громким криком потребовал нового зрелища. Большая часть толпы хохотом и насмешками сопровождала кавалькаду. Стоявший в седле ребенок глядел прямо перед собой и Весс, сжавшая зубы, не могла не признать его самообладания. Старший сын Кварц был примерно того же возраста. Весс взяла подругу за руку, и Кварц благодарно погладила ее по руке.

В темные ворота медленно въехала клетка, запряженная парой быков. Когда повозка выехала на свет. Весс заметила, что в углу на грязной соломе сидит пожилой тролль. Какой-то мальчишка ткнул его палкой, когда повозка проезжала мимо губернатора. Тролль поднялся с места, возвысив голос.

— Вы нецивилизованные варвары! Ты, Принц — Принц червей, я бы сказал, личинок! Пусть твой член вырастет до таких размеров, что с тобой никто не сможет спать! Пусть лоно твоей лучшей подруги поглотит тебя с головой. Да будет у тебя водянка и песок в мочевом пузыре!

Весс залилась румянцем, впервые услышав подобное от тролля. Из всех лесных обитателей они обычно были наиболее воспитанными, и единственное «зло», которое они были способны причинить, заключалось в многочасовых беседах относительно формы облаков или воздействия растущих в скалах грибов. Весс огляделась по сторонам, боясь, что такое оскорбление правителя неминуемо вызовет ярость среди собравшихся, но тут ей пришло в голову, что тролль говорил на Языке, настоящем языке этих воспитанных созданий, и кроме ее друзей, понять его никто не мог.

— Фреджоджан! — крикнула Весс, захваченная приливом чувств. — Сегодня

— будь готов — если я смогу!..

Заколебавшись, тролль едва не пал ниц, но сумел удержаться и принялся озираться вокруг, издавая бессмысленные звуки. Когда повозка поравнялась с Весс, та сбросила капюшон, чтобы тролль потом смог узнать ее. Когда клетка проехала. Весс снова спряталась, так что сидевший по другую сторону Бучел Мейн не мог ее заметить.

Маленькое существо с серо-золотистым мехом схватилось за ограждение клетки и выглянуло наружу, строя рожи толпе и отвечая дикими звуками на подначки. Однако среди этого шума ухо Весс уловило его голос, обещавший ждать.

Проехав мимо, тролль принялся выть.

— Весс… — начал было Чан.

— Как я могла дать ему проехать мимо и не сказать ни слова?

— Он не наш друг, в конце концов, — не выдержала Эйри.

— Его сделали рабом, так же, как и Сэтана! — Весс посмотрела сначала на Эйри, потом на Чана, читая непонимание на лицах. — Кварц…

Кварц кивнула:

— Да, ты права. Цивилизованному человеку нечего делать здесь.

— Как ты собираешься найти его? Как ты хочешь его освободить? Мы даже не знаем, как нам освободить Сэтана! А если ему нужна помощь? — в голосе Эйри чувствовалась ярость.

— А если нам нужна Помощь?

Эйри отвернулась от Весс, глядя на процессию. Она отказалась даже от дружеского объятая Кварц.

На споры времени больше не оставалось. В ворота вошли шестеро лучников, за которыми следовала другая повозка, со всех сторон затянутая тканью. Повозку везли два дюжих пегих жеребца, один из которых косил бешеными голубыми глазами. Сзади шли еще шестеро. Толпа заволновалась. Послышались нетерпеливые возгласы.

Форейтор остановил колесницу напротив Принца. Бучел Мейн поспешно перебрался на повозку.

— Мой повелитель! — выкрикнул он. — Дарю тебе легенду нашего мира! — Повинуясь движению руки занавесь упала.

На платформе стоял угрюмый и спокойный Сэтан, вперив вдаль спокойный и горделивый взор. Эйри застонала, а Весс едва не ринулась вперед, через все преграды, чтобы с кинжалом в руках сразиться, — если понадобится, со всей толпой. Она проклинала себя за свою слабость и глупость. Будь у нее желание сразиться сегодня утром, из Бучела Мейна можно было выпустить кишки.

Они не сломили Сэтана, и только смерть лишила бы его гордой осанки. Зато им удалось раздеть его и заковать в цепи, а на покрытых огненно-рыжим мехом плечах виднелись следы ран и побоев. Весс схватилась за рукоять ножа.

Бучел Мейн подхватил длинный шест. Он был достаточно благоразумен, чтобы держаться подальше от когтей Сэтана.

— Покажи себя! — крикнул он.

Сэтан не знал торгового языка, но жесты Бучела и тычки шестом говорили сами за себя. Сэтан недвижимо смотрел на своего тюремщика до тех пор, пока тот не отошел на шаг назад, словно решив уважить достоинство пленника.

Сэтан поднял руки и разжал кисти.

Огромные красные крылья раскрылись на фоне сверкающих волшебных огней и переливающихся тканей. Казалось, что Сэтан объят пламенем.

Удовлетворенный Принц молча смотрел на него, в то время как толпа разразилась воплями восторга и изумления.

— Внутри, — заметил Мейн, — он будет летать, когда я сниму цепи.

Сэтан задел кончиком крыла одну из лошадей, которая всхрапнула и взвилась на дыбы, увлекая повозку вперед. Форейтор до крови сжал удила, но Бучел Мейн не удержался на ногах и свалился с повозки. На его лице отразилась гримаса боли, что вызвало удовлетворение у Весс. Сэтан едва сдвинулся с места. Было видно, как напряжены его мускулы, поддерживая с помощью крыльев равновесие.

Эйри издала высокий тонкий звук, почти на пределе человеческого голоса, но Сэтан услышал. Он не рванулся с места, не повернула в отличие от тролля, головы. В искусственном свете было видно, как мех на плечах встал дыбом, раздался ответный крик, похожий на стон, на призыв любимой. Сэтан сложил крылья, а кругом все продолжало сверкать.

Форейтор пришпорил лошадь и повозка тронулась. Для тех, кто сумел забраться внутрь, представление закончилось. Принц покинул платформу и в сопровождении Бучела Мейна и свиты направился внутрь шатра.

Четверо друзей стояли вместе среди расходившейся понемногу толпы. Весс размышляла. Внутри он будет летать. Он будет свободен… Она взглянула на Эйри:

— Ты сможешь приземлиться в шатре и взлететь снова?

Эйри посмотрела на парусиновую ткань:

— С легкостью, — ответила она.


Площадка вокруг шатра освещалась не магическими огоньками, а свечками. Прижавшись к крепостной стене. Весс наблюдала за прохожими, одновременно прислушивалась к смеху внутри. Представление шло уже довольно долго, и многие из тех, кому не посчастливилось попасть внутрь, уже разошлись. Двое сторожей охраняли периметр барьера, но Весс прекрасно понимала, что проскользнуть мимо них не составит большого труда.

Она волновалась только за Эйри, поскольку самая трудная часть возлагалась на нее. Ночь была ясной и полная луна светила высоко в небесах. Когда Эйри приземлится на крышу, то сразу окажется мишенью для стрел, а Сэтану придется еще тяжелее. Весс, Кварц и Чан должны были организовать суматоху и помешать лучникам пустить стрелы в летунов.

Весс очень на это надеялась.

Улучив момент, когда в ее сторону никто не смотрел, она проскользнула под веревкой и зашагала в тени подобно участнице труппы. Повозка Сэтана стояла почти у входа, но Весс не пошла к своему другу. Не обратив на нее внимания протрусили пони с детьми. В пламени свечей дети казались усталыми и худыми, а лошади вдобавок еще и старыми. Весс прокралась к клеткам с животными. В шапито и впрямь оказалась саламандра. Размером с большую собаку, существо выглядело несчастным и голодным. Ножом женщина сломала замок сначала на ее клетке, затем на клетках волчонка, карликового слона и других зверей, не открывая их. Наконец Весс нашла тролля.

— Фреджоджан, — прошептала она, — я сзади.

— Слышу, фреджоджан, — тролль подошел к задней стороне клетки и отвесил поклон. Прошу прощения за неподобающий облик, фреджоджан, но когда меня схватили, у меня не оказалось с собой даже щетки. — На серо-золотистой шерсти виднелись темные пятна. Тролль протянул, руку сквозь решетку. Весс ответила на рукопожатие.

— Меня зовут Весс, — представилась девушка.

— Аристаркус, — ответил тролль. — У вас с Сэтаном похожий акцент. Ты ведь за ним?

— Я хочу сломать замок на твоей клетке, а потом мне нужно держаться поближе к тенту, когда Сэтан полетит. Будет лучше, если они поймут в чем дело не сразу… — Весс кивнула.

— Я не буду пытаться бежать, пока вы не начнете. Я могу вам помочь? — кивнул Аристаркус.

Весс бросила взгляд на клетки:

— Можешь… ты не попадешь в беду, если выпустишь всех зверей? — Тролль был стар и Весс не была уверена, что он сумеет быстро двигаться.

Аристаркус усмехнулся:

— Заточение здорово сблизило нас. Разве что саламандра немного грубовата.

Вставив нож. Весс сбросила запор, который Аристаркус быстро подхватил и спрятал в соломе. Сконфуженный, он улыбнулся Весс.

— В это трудное время я порой теряю самообладание.

Протянув руку сквозь решетку. Весс сжала его лапу. Невдалеке от шатра пегие кони катили повозку с Сэтаном, и Весс слышала нервный голос Бучела Мейна. Аристаркус бросил взгляд в сторону летуна.

— Как хорошо, что вы появились, — заметил он. — Я убедил Сэтана пойти на контакт с ними, пусть даже на некоторое время, но это для него нелегко. Однажды они разозлились так, что позабыли о его ценности.

Весс кивнула, вспомнив шрамы от ударов бича.

Повозка в сопровождении лучников двинулась вперед.

— Мне нужно бежать, — извинилась Весс.

— Желаю удачи.

Девушка подошла к шатру так близко, насколько смогла. Не в силах попасть внутрь, по голосу толпы Весс понимала, что происходит внутри. Форейтор выехал на арену и остановил повозку. Кто-то, зайдя со спины, чтобы не попасть ненароком под удар когтей, снял оковы. А потом…

Донесся непроизвольный вздох толпы, когда Сэтан расправил крылья и взмыл в небо.

Над ее головой мелькнула тень Эйри. Весс сбросила плащ и замахала рукой. Эйри приземлилась прямо на крышу шапито.

Выхватив нож. Весс принялась перерезать канат, лезвие было острым, так что веревка подавалась легко. Перебежав ко второму канату. Весс по доносящимся голосам поняла, что люди внутри заметили нечто неладное. Кварц и Чан не теряли времени даром. В несколько ударов Весс справилась со вторым канатом. Шатер начал оседать. Сверху донесся звук рвущейся материи: это Эйри рвала когтями купол. Весс быстро перерезала третий канат, затем четвертый. Порывом ветра ткань сначала поднялась, а затем грузно осела, напоминая спущенный парус. Изнутри донесся крик Бучела Мейна: «Веревки! Держите веревки, они падают!»

Тент рухнул сразу с трех сторон и из-под шатра послышались крики, перешедшие в вопли, первые зрители стали выбираться наружу. Нескольким сразу удалось выскочить на улицу, но большая часть отчаянно толкалась в узком проходе. Раздался рев испуганных лошадей, а людское смятение переросло в панику. Пегие жеребцы рванулись сквозь толпу, отбрасывая людей, таща за собой пустую клетку, бросаемую из стороны в сторону. Дворцовая стража ринулась следом, бросившись наперерез людскому потоку в поисках Принца.

Весс повернулась, чтобы присоединиться к Кварц и Чану, но замерла от ужаса. В тени позади упавшего шатра показался Бучел Мейн схвативший брошенный кем-то лук. Не обращая внимания на суматоху, он наложил на тетиву стрелу со стальным наконечником, целясь в небо-Весс ринулась к нему и сбила с ног. Тетива взвизгнула, и стрела, изменив направление, зарылась в складках шатра.

Побагровевший от ярости Бучел Мейн вскочил на ноги.

— Ты, ты, маленькая сучка! — он набросился на Весс и ударил девушку по лицу. — Из ненависти ты лишила меня всего!

Ударом кулака Бучел поверг ее на землю. Теперь он уже не смеялся. Полуослепшая, Весс пыталась отползти, но тот ногой ударил ее по раненым ребрам. Раздался хруст костей. Весс схватилась за нож, но тот был слишком остро заточен и застрял в ножнах. Весс едва могла дышать и почти ничего не видела. Бучел Мейн ударил ее снова.

— На этот раз, сучка, тебе не уйти! — он дал ей возможность привстать на колени. — Только попытайся убежать!

Весс бросилась ему под ноги, яростью превозмогая боль. С криком, не ожидавший нападения, Бучел шмякнулся на землю. Когда он поднялся, в руке Весс уже блистал кинжал. Она ударила его в живот, в голову, в сердце.

Весс знала, как убивать, но ни разу в жизни ей не приходилось поднимать руку на человеческое существо. Порой ее одежда бывала забрызгана звериной кровью, но никогда человеческой. От ее руки гибли звери и птицы, но лишь те, кто не ведал, что такое смерть.

Обливаясь кровью, в предсмертных попытках отвести от груди кинжал, Бучел упал на колени, перевернулся и неподвижно растянулся на земле.

Весс услышала крики испуганных лошадей и людскую ругань, поспешно обтирая клинок. Завыл голодный волчонок.

Шатер озарился волшебным огнем.

«Боже, почему это не свечи, — взмолилась в глубине души Весс. — Их пламя сожжет тебя, а только этого ты и заслуживаешь».

К ее удивлению, свет начал меркнуть, нигде не было видно и следа огня.

Утерев слезы. Весс посмотрела на небо.

Двое свободных людей парили там.

Теперь…

Ни Кварц, ни Чана нигде не было видно. По пути Весс встречались самые разные люди: танцовщицы в ярких костюмах, сражающиеся друг с другом жители города, все новые и новые стражники, спешившие на выручку властелину. Шипя от страха, мимо проползла саламандра.

Сзади послышался перестук копыт, и Весс испуганно повернулась, боясь оказаться на пути. Рядом показался пегий жеребец с бешеным глазом, один из тех, что тащил повозку с Сэтаном. Почувствовав запах крови, жеребец всхрапнул и встал на дыбы. Весс схватила его за поводья. Лошадь рванулась и сбила ее с ног. От боли Весс едва не лишилась чувств.

— Садись в седло! — прокричал Аристаркус. — Ты не сможешь управлять им с земли.

— Я не знаю как… — Весс замолкла, не в силах говорить.

— Хватайся за гриву! Прыгай! Удерживайся коленями.

Весс последовала его совету и очутилась верхом на жеребце, едва не свалившись с другой стороны. Девушка сжала ноги, и жеребец прыгнул вперед. Поводья свисали с одной стороны и Весс поняла, что так не должно быть. Едва она взялась за них, как жеребец поскакал по кругу, едва не выбросив ее из седла. Аристаркус на своем жеребце поймал того за гриву. Животное остановилось, дрожа и раздувая ноздри. В страхе Весс прижалась к холке. Сломанные ребра болели так, что она едва не лишилась сознания.

Наклонившись вперед, Аристаркус нежно подул на ноздри жеребца и сказал ему что-то настолько тихо, что Весс не расслышала слов. Медленно, плавно тролль расправил вожжи. Жеребец наконец успокоился и прянул ушами.

— Не прижимайся так сильно, фреджоджан, — заметил тролль Весс. — Хорошая лошадка, только немного испуганная.

— Мне нужно найти друзей, — сказала Весс.

— Где вы должны встретиться?

Тихий голос Аристаркуса помог ей собраться с силами.

— Там, — махнула Весс рукой к затемненной части шатра. По-прежнему придерживая ее лошадь, Аристаркус поехал вперед. Лошади осторожно переступали через разбитую утварь и валявшиеся куски материи.

Из-за рухнувшего шапито выбежали Кварц и Чан. Кварц смеялась. Среди всеобщего смятения и толчеи она заметила подругу, тронула Чана за плечо и они поспешили к Весс.

— Ты видела, как они летят? — закричала Кварц на бегу. — Даже орлам за ними не угнаться!

— Надеюсь, что орлам тоже, — сухо заметил Аристаркус. — Ты, большая,

— кивнул он Кварц, — прыгай в седло позади меня, а мужчина пусть сядет за Весс.

Они быстро заняли места. Кварц дала лошади шенкелей, жеребец рванулся вперед, но Аристаркус придержал поводья.

— Помедленнее, дети, — заметил тролль. — Медленно, и в темноте нас никто не заметит.

На удивление Весс, тролль оказался прав.

В городе путешественники спешились, и Кварц спрятала Аристаркуса под складками широкого плаща. Сзади по-прежнему слышался гул, но на путников никто не обращал внимания. Оставшаяся в седле Весс крепко вцепилась в холку, чувствуя себя над землей очень неуверенно.

Чтобы уйти из Санктуария, не было нужды возвращаться в таверну, в Лабиринте им тоже нечего было делать, но друзья решили вернуться, ведь поздней осенью в горах слишком опасно без снаряжения и припасов. В боковых улочках неподалеку от «Единорога» друзья не встретили ни единой живой души. Наверняка обитатели Лабиринта, как и все остальные жители города, любили зрелища, и, без сомнения, лучшим развлечением вечера стало явление Принца из-под рухнувшего шатра. Весс с удовольствием взглянула бы сама.

Спрятав лошадей в тени под надзором Аристаркуса, они тихонько поднялись в комнату, собрали пожитки и тронулись обратно.

— Молодой господин и его дамы, добрый вечер, — послышался знакомый голос.

Весс изумленно повернулась, а Кварц схватилась за рукоять меча. Трактирщик испуганно отшатнулся от них, но быстро оправился.

— Я думал, что они жены, — ухмыльнулся тот Чану, — а теперь вижу, что это твои телохранители.

Схватив хозяина за рубашку. Кварц подняла того в воздух. Ее огромный меч с шумом покинул ножны. Никогда Весс не видела, чтобы Кварц, будь то для защиты или в гневе, обнажала его, но сейчас огромное лезвие заблестело в лунном свете.

— Я ненавижу насилие с тех пор, как вернулась с войны, — тихо заметила Кварц, — но ты очень близок к тому, чтобы заставить меня нарушить клятву. — Кварц разжала руку, и трактирщик рухнул на колени.

— Л-леди, я не имел в виду ничего плохого.

— Не называй меня так! Я не из благородных! Я женщина, которая была солдатом. Если это не заслуживает достойного обращения, то можешь не рассчитывать на снисхождение.

— Я не имел в виду ничего плохого, я не хотел вас оскорбить, женщина с севера… — взмолился хозяин, глядя в глубокие серебряные глаза Кварц. — Я прошу прощения.

В его голосе не чувствовалось небрежения, один лишь страх, и, по мнению Весс, ничего хорошего в этом не было. В этом городе ее и Кварц могут только или презирать или бояться. Другого не дано.

— Серебро на столе, — Кварц убрала меч и холодно заметила: — Мы не собираемся тебя обманывать.

Владелец таверны поспешил наверх, в комнату. Вынув из двери ключ, женщина захлопнула ее и заперла снаружи.

— Пойдем отсюда.

Выйдя на улицу, друзья разместили поклажу на лошадях, не забыв навьючить и себя. В мансарде трактирщик замолотил кулаками в дверь, а когда не сумел справиться с замком, то подбежал к окну.

— Помогите! — закричал он. — Помогите! Похитители! Бандиты! — Друзья запрыгнули в седла. — Помогите! — продолжал надрываться трактирщик. — Помогите! Пожар! Наводнение!

Аристаркус натянул поводья и тронулся с места. Жеребец Весс вскинул голову, почему-то тяжело вздохнул и с места перешел в галоп. Весс только и оставалось, что держаться за холку, не в силах совладать с бегущим метеором.


Выехав на окраину города, друзья вброд переправились через реку и направились к северу по тянувшейся вдоль реки дороге. Лошади были в мыле, и Аристаркус настоял на том, чтобы замедлить бег и дать им отдышаться. Весс была с ним согласна, да и никаких преследователей из города видно не было. Она осмотрела небо, но там тоже не было ни души.

Несмотря на то, что впереди, лежал долгий путь, друзья ехали шагом, порой ведя коней на поводу. Каждый шаг отдавался в ребрах Весс, она попыталась сосредоточиться на том, чтобы прогнать боль, но для этого следовало остановиться. Сейчас это сделать было невозможно. Казалось, что ночь и дорога будут длиться целую вечность.

На рассвете путники вышли к едва заметной тропе, которую указала Весс. Прямо от тракта тропинка уводила в горы.

Над головой путников сомкнулись иссиня-черные деревья, порой полностью закрывавшие высокое небо. У Весс было чувство, словно из плена кошмаров она вернулась в знакомый и любимый мир. Она еще не ощущала себя свободной, но теперь такая возможность появилась.

— Чан?

— Здесь, дорогая.

Она взяла его за руку, а он нежно обнял ее. Весс поцеловала юношу, прижавшись к нему.

Невдалеке показалась речка.

— Нам следует остановиться и дать передохнуть лошадям, — не то предложил, не то решил Аристаркус. — Да и самим не помешает привал.

— Вон там, впереди, небольшая поляна с травой, — указала рукой Весс.

— А лошади едят траву, да?

— Действительно, едят, — улыбнулся Аристаркус.

Когда они добрались до полянки. Кварц спрыгнула с лошади, но не устояла на ногах и со смехом упала на траву. «Давненько мне не приходилось скакать», — заметила она, помогая Аристаркусу спешиться. Спрыгнув с коня. Чан тоже решил размяться, и только Весс осталась недвижимой. Она чувствовала, что смотрит на мир словно через полусферу Литанде.

Холодный рассветный воздух наполнился шуршанием крыльев. Сэтан и Эйри приземлились прямо в центре поляны и поспешили навстречу друзьям.

Весс разжала пальцы и осторожно съехала по спине жеребца. Тяжело дыша, она прижалась к его боку, не в силах двинуться. Кварц и Чан уже приветствовали прилетевших.

— Весс?

Она медленно повернулась, по-прежнему держась за гриву. Рядом стоял улыбающийся Сэтан. Весс привыкла видеть летунов стройными и гладкокожими. Сэтан же сильно исхудал, из-под кожи торчали ребра. Короткий мех был сухим и тусклым. Весс заметила, что не только спина ее друга носила следы побоев. На горле и коленях, там где крепились кандалы, виднелись темные полосы.

— Ах, Сэтан… — Весс укрылась под сенью крыл.

— Все кончено, — сказал Сэтан, целуя ее, а вокруг собрались остальные. Он нежно провел рукой по щеке Кварц и наклонился, чтобы поцеловать Чана.

— Фреджоджани… — он поглядел на друзей, но вдруг, смахнув со щеки слезу, заплакал, уткнувшись в крылья.

Друзья утешали и гладили Сэтана по крыльям и голове, пока судорожные всхлипывания не прекратились. В смущении Сэтан размазал по щекам слезы. Неподалеку стоял Аристаркус, мигая огромными зелеными глазами.

— Должно быть, ты думаешь, Аристаркус, что я ужасно глупый, глупый и слабый.

Тролль качнул головой:

— Я думаю, когда окончательно поверю, что я на свободе… — он посмотрел на Весс. — Спасибо.

Друзья уселись невдалеке от воды, чтобы отдохнуть и поговорить.

— Возможно, нас никто и не ищет, — заметила Кварц.

— Мы наблюдали за городом, пока вы не углубились в лес, — объяснила Эйри, — на дороге вдоль реки нам не попалось ни единой души.

— Должно быть, они поняли, что только другой летун мог помочь Сэтану бежать. Раз никто не видел, как мы свалили шатер…

Подойдя к ручейку. Весс сполоснула лицо и поднесла ладонь к губам. Поляна уже была залита первыми лучами утреннего солнца.

Рука по-прежнему кровоточила, и кровь мешалась с водой. Закашлявшись, Весс сплюнула, почувствовав приступ дурноты. Не прошла она и нескольких шагов, как упала на колени. Девушку вырвало.

Казалось, в желудке не осталось ничего, кроме желчи. Добравшись с громадным трудом до воды, Весс при помощи песка и воды смыла следы рвоты с лица и рук.

Поднявшись, она поймала изумленные взгляды друзей.

— Кое-кто видел нас, — с усилием сказала Весс. — Бучел Мейн. Я убила его.

— Нежданный подарок с твоей стороны, — ответил Весс Сэтан. — Теперь мне нет нужды возвращаться и убивать его самому.

Кварц пристально смотрела на Весс.

— Сэтан, прекрати, ведь она никогда никого не убивала.

— Я тоже. Но я перерезал бы ему глотку, будь у меня хоть малейшая возможность!

Весс положила руки на бедра, надеясь унять боль. Неожиданно рядом оказалась Кварц.

— Ты ранена… почему ты мне ничего не сказала?

Весс покачала головой, не в силах ответить. Кварц подхватила ее неожиданно обмякшее тело.


Проснулась Весс к полудню под высоким деревом, в кругу друзей. Неподалеку паслись лошади, а Аристаркус был занят тем, что прихорашивался, вычищая из шкурки колючки и грязь. Весс подошла к нему.

— Ты звал меня?

— Нет, — ответил он.

— Мне показалось, что я слышала… — Весс пожала плечами. — Неважно.

— Как ты себя чувствуешь?

— Лучше, — ребра Весс были туго перевязаны. — Кварц умело лечит.

— Нас никто не преследует. Эйри поднималась в воздух несколько минут назад.

— Хорошо. Могу я расчесать тебе спинку?

— Я был бы крайне признателен.

Весс молча взялась расчесывать мех, но делала это в полной рассеянности. Когда расческа в третий раз запуталась, Аристаркус тихонько запротестовал.

— Сестра, пожалуйста, мех, который ты пытаешься выдрать, часть моей кожи.

— Аристаркус, прости меня…

— Что-то случилось?

— Я не знаю, — ответила Весс, — я чувствую… я хочу… я… — Весс отдала гребень и выпрямилась. — Пойду немного пройдусь. Далеко не уйду.

В лесной тиши Весс стало легче, однако нечто неясное звало ее, звало к себе.

Неожиданно Весс и впрямь расслышала шелест листьев. Свернув с тропы, она затаилась и стала ждать.

Уставшая Литанде медленно брела по тропе. Весс была настолько удивлена, что когда та прошла мимо, даже не сообразила окликнуть. Через несколько шагов Литанде остановилась, глядя по сторонам.

— Вестерли? — донесся ее голос.

Весс вышла из засады:

— Как ты узнала, что я здесь?

— Я чувствовала, что ты где-то рядом… Как ты нашла меня?

— Мне показалось, что кто-то зовет меня. Это было заклинание?

— Нет. Только надежда.

— Ты выглядишь такой усталой, Литанде.

— Мне бросили перчатку и я ответила на вызов, — та кивнула.

— И ты победила…

— Да, — горько усмехнулась Литанде, — если можно назвать победой то, что я по-прежнему брожу по земле в ожидании грядущего Хаоса.

— Пойдем со мной в лагерь. Поешь и отдохнешь с нами.

— Спасибо, сестренка. Я отдохну с вами. Скажи мне, а вы нашли своего друга?

— Да. Он на свободе.

— Вы все целы и невредимы?

Весс пожала плечами, немедленно пожалев об этом.

— На этот раз я и впрямь переломала себе ребра, — желания разговаривать о других, более глубоких, страданиях у нее не было.

— А теперь… вы направляетесь домой?

— Да.

— Мне следовало бы знать, что ты найдешь Забытый Проход, — улыбнулась Литанде.

Вместе они направились к стоянке. Слегка обиженная самонадеянностью Литанде, Весс взяла ее под руку. Та не остановилась, только слегка сжала пальцы.

— Вестерли, — Литанде глянула ей прямо в лицо, и Весс остановилась, — Вестерли, может, ты вернешься со мной в Санктуарий?

Весс обомлела и содрогнулась одновременно.

— Зачем?

— Там не так уж плохо, как кажется на первый взгляд. Ты могла бы многому научиться…

— И стать чародеем?

— Это будет трудно, но — возможно. Твои способности не должны пропасть, — колебалась Литанде.

— Ты не понимаешь, — ответила Весс. — Я не хочу учиться колдовству. Я не вернулась бы в Санктуарий, будь это единственная причина.

— Это не единственная причина, — после долгой паузы сказала Литанде.

Взяв ее руку. Весс поднесла ее к губам и поцеловала ладонь. Литанде коснулась ее щеки. Весс вздрогнула.

— Литанде, я не могу вернуться в Санктуарий. Ты могла бы стать той единственной, ради которой я могла бы вернуться, но я становлюсь другой. Я уже стала другой. Я не знаю, смогу ли я стать прежней Весс, той что была раньше, но во всяком случае, постараюсь. Лучше бы я никогда не знала того, что мне пришлось узнать. Ты должна меня понять!

— Да, — ответила Литанде, — с моей стороны было нечестно просить тебя вернуться.

— Дело не в том, что я не буду больше любить тебя в этом случае, — продолжила Весс, и Литанде внимательно взглянула на нее. Набрав в грудь побольше воздуха. Весс заговорила снова: — Мои чувства к тебе изменятся вместе со мной. Любовь исчезнет, уступив место… потребности, зависимости и ревности.

Литанде тяжело опустилась на поваленное дерево, уставившись себе под ноги. Обойдя волшебницу. Весс наклонилась и убрала со лба упавшую прядь волос.

— Литанде…

— Да, сестренка, — прошептала та, словно не в силах говорить в полный голос.

— У тебя здесь есть важные дела, — как объяснить ей иначе, лихорадочно думала Весс. Она только рассмеется в ответ на мою просьбу и объяснит, насколько она нелепа. — А Каймас, мой родной очаг, покажется тебе унылым… — Весс замолкла, пораженная своими сомнениями и страхом. — Пойдем со мной, Литанде, — неожиданно сорвалось с ее губ. — Мы вернемся домой вместе.

С непроницаемым лицом Литанде бросила взгляд на Весс:

— Ты сказала то, что сказала…

— Там так прекрасно, Литанде, там царит мир. Половина моей семьи тебе уже знакома, уверена, что понравятся и остальные! Ты говорила, что тебе есть чему поучиться у нас.

— Любви?

У Весс перехватило дыхание. Подавшись вперед, она поцеловала Литанде сначала быстро, а затем медленно, так, словно ей хотелось этого с первых минут их встречи.

Весс отступила на шаг.

— Да, — ответила она. — Я вынуждена была солгать в Санктуарии, но сейчас нас там больше нет. Я больше никогда там не появлюсь и мне не придется лгать более.

— А если мне понадобится уйти…

Весс улыбнулась:

— Я могу попытаться убедить тебя остаться, — она коснулась волос волшебницы, — но не стану пытаться удержать тебя. Ты пробудешь с нами столько, сколько захочешь и всякий раз, когда тебе захочется вернуться, знай, что в Каймасе у тебя есть свой дом.

— Не в твоем решении я сомневаюсь, сестренка, а в своем собственном. В собственной силе. Мне кажется, что попав хотя бы ненадолго к вам домой, мне больше не захочется уходить.

— Я не могу предвидеть будущее, — ответила Весс и улыбнулась сама себе, ведь она говорила с чародейкой. — Думаю, ты на это способна.

Литанде не ответила.

— Все, что я знаю, — добавила Весс, — так это то, что любой поступок любого человека может причинить боль. Себе ли, другому ли. Но нельзя ничего не делать, — она поднялась на ноги. — Пойдем. Пойдем, отдохнем с моими друзьями, а затем тронемся в путь.

Литанде встала:

— Ты слишком многого не знаешь обо мне, сестренка. И слишком многое из этого может причинить тебе боль.

Весс закрыла глаза, мысленно загадывая желание, точно ребенок, увидевший падающую звезду. Она снова открыла глаза.

— Я отправлюсь с вами. Пусть и ненадолго, — Литанде улыбнулась.

Взявшись за руки, Литанде и Весс пустились в путь по тропинке навстречу остальным.

## Кэролайн ЧЕРРИ. ИШАД

### 1

На мощеную булыжником улочку в самом отвратительном месте Лабиринта упали тени. Лунный свет едва достигал земли, застревая в выступах зданий и тускло отражая зловонные лужи и ручейки. Женщине, пусть даже одетой в черный плащ с высоким капюшоном, нечего было делать здесь, но она шла с явным умыслом, переступая через ручьи и обходя только самые большие и зловонные потоки.

Наемник, бандит и просто вор по имени Сджексо привычно свернул в одну из аллей.

Сджексо принадлежал к числу коренных обитателей этого злополучного места, здесь он родился и вырос, и сейчас по возможности также избегал большие потоки, однако не из привередливости, а потому, что сегодня ему не улыбалась удача. Сджексо Кинзан был хорош собой. Светлые вьющиеся волосы, короткая, аккуратно подстриженная бородка говорили сами за себя. Возвращаясь из «Распутного Единорога», он расстегнул пуговицы на рубашке и тужурке, решив проветриться после душной и жаркой залы, а заодно, будем откровенны, явить себя во всей красе. Даже в легком хмелю настроение Сджексо не было радужным, особенно после игры в кости. Играя, он умудрился просадить даже подарки для Минси… Какое невезение. И сейчас Минси развлекается с этим сукиным сыном Гансом, пока он…

Остановившись, он бросил взгляд на дверь его дома, проклиная свое невезение и не решаясь отправиться спать. В этот вечер Ганс стал ему ненавистен, и в голове роились мысли о публичном отмщении…

Шагая в плывущем из гавани тумане, Сджексо тем не менее приметил, что навстречу по одной из аллей движется женщина, причем не обычная гулящая девка. Какая-то куртизанка из высшего света спешила на свидание. Хвала непостоянным богам, зажегшим звезду удачи.

— Хм-м, — улыбнулся Сджексо, широко раскинув руки и переступая из стороны в сторону, не давая ей пройти… так, для забавы. В ответ на ухмылки женщина попыталась быстро обойти его, но вор перехватил ее, обнял и прижал к себе, чувствуя истому. Его жертва принялась отбиваться руками и ногами, но мужчина нащупал под капюшоном ее волосы, притянул к себе и поцеловал со все возрастающей страстью.

Борьба только забавляла Сджексо, а глухие крики, вырывавшиеся из прикрытого его ладонью рта, вряд ли могли кого-нибудь привлечь. Крепко держа ее в объятьях, он поискал глазами удобное местечко среди разбитой утвари, там где их никто бы не потревожил.

Неожиданно густой туман прорезали шаги. Сджексо попытался развернуться вместе с жертвой, как вдруг некто наступил ему на ногу и запрокинул его голову назад, схватив за волосы. Перед горлом бандита появилось лезвие кинжала.

— Дай даме уйти, — послышался мужской голос, и Сджексо медленно ослабил руки, думая только о том, как освободиться. Женщина отступила на шаг, поправила одежду и глубоко надвинула капюшон, а Сджексо так и остался стоять с ножом у горла.

Мрадхон Вис крепко сжимал бандита, так что тот едва мог держаться на ногах. Он вопросительно глянул на даму в секундном очаровании… какое строгое и суровое лицо, едва заметное в сумраке аллеи. Она была прекрасна, и романтическая по натуре душа Мрадхона едва не воспарила. Он редко позволял себе делать это, чаще действуя только из собственной выгоды. «Убирайся», приказал он Сджексо и отвесил ему хорошего пинка. Пролетев несколько шагов, тот вскочил на ноги и бросился бежать.

— Подожди! — позвала женщина Сджексо. Незадачливый насильник прижался спиной к стене, ожидая удара сзади. Лицом к лицу с ним стоял Мрадхон Вис, по-прежнему державший кинжал. Лицо его не предвещало Сджексо ничего хорошего.

— Мы с ним старые друзья, не так ли? — заговорила женщина.

Выпрямившись, Сджексо сумел даже отвесить поклон, пускай и не очень уверенный. На его лице отразилась усмешка, бахвальство и самоуверенность вернулись к нему, ведь не далее, как сегодня вечером они с его противником играли в кости. Мрадхон Вис, узнав одного из завсегдатаев «Единорога», в ярости и разочаровании крепче сжал рукоять кинжала.

Пальцами женщина чуть-чуть коснулась его мускулистой руки.

— Простое недоразумение, — заговорила она грудным тихим голосом. — Но все равно, спасибо вам, что вмешались. Я вижу, у вас есть опыт. Вы, наверное, служили в армии… могу я вас попросить? Мне нужен телохранитель… с вашими качествами. Порой мне приходится ходить сюда. Я могла бы заплатить вам, если вы возьмете на себя труд подыскать такого человека, может быть вашего друга, который готов…

— К вашим услугам, — величественно проронил Сджексо. — Я удаляюсь.

Но женщина не удостоила его даже взглядом, все внимание ее сверкающих глаз было отдано Мрадхону.

— По правде сказать, он один из тех, в защите от которых я порой нуждаюсь. Вы не знаете, кого бы это могло заинтересовать?

— В прошлом мне доводилось служить телохранителем. На мое счастье, сейчас я свободен, — приосанился Мрадхон.

Женщина вздохнула, прижав руку к груди. На миг она повернулась к сконфуженному Сджексо, который воспользовался заминкой, чтобы проскользнуть за угол здания.

— Нет, нет, подожди. Я дала обещание сегодня вечером, и не могу его не исполнить. Мне нужно поговорить с тобой, наберись терпения, — бросив взгляд назад, женщина вытащила из складок одежды кошелек. Развязав узел, она достала золотую монету, поглотившую все внимание мужчин. Туго набитый кошелек упал в ладонь Виса. В руке у женщины осталась ярко сверкать одна монета, с которой Сджексо не сводил глаз. Она снова обратилась к Мрадхону:

— Мой дом седьмой от угла, по правую руку, тот, что с террасой на сваях. Отправляйся туда. Запомни его расположение и завтра будь готов к работе. Жди меня в полдень. Я буду там. Кошелек оставь себе.

Кошель был полон золота.

— Я найду дом, — ответил Мрадхон, по-прежнему глубоко сомневаясь, что ситуация складывается благополучно. — Ты уверена, что мне не стоит остаться с тобой?

Высокие брови недоуменно сомкнулись на лбу.

— Я не сомневаюсь в своей безопасности. Ах, я забыла спросить ваше имя. Когда я плачу, я хочу знать, кому.

— Вис. Мрадхон Вис.

— Из…

— Неважно откуда, с севера.

— Мы поговорим завтра утром, а сейчас ступай. Поверь, что ссоры на самом деле не было.

— Дама, — пробормотал Мрадхон, знакомый с вежливым обхождением. Зажав кошелек в ладони, он двинулся в указанном направлении, не забывая время от времени оглядываться. Сджексо стоял по-прежнему прижавшись к стене, а женщина, точно догадавшись о его намерениях, ступила в тень.

Быстро шагая по пустынной извилистой улице, Мрадхон неожиданно остановился и нетерпеливо высыпал из кошелька пять тяжелых золотых и около дюжины серебряных монет. Его бросало то в жар, то в холод от событий, свидетелем которых он стал… Он обернулся, но здания уже скрыли от него женщину вместе с этим альфонсом Сджексо. Ну что же, он поступил в услужение странной женщине, весьма привлекательной на вид. Обходительность проистекала из его бедности, мгновенного взгляда на роскошные женские одеяния и уверенности, что Сджексо Кинзану после пинка не на что было рассчитывать. Ради этих денег он согласился бы простоять в аллее всю ночь или избить Сджексо до полусмерти.

Ему пришло в голову, что за этим кроется нечто большее, но отступать не хотелось.

Повернувшись к Сджексо, женщина чарующе улыбнулась, посеяв еще большую смуту в его без того переполненной смятением душе. Отвернувшись от стены, Сджексо обнаружил себя протрезвевшим после стычки; приятная теплота, разлившаяся по телу после вина, улетучилась.

Сджексо восстановил свои позиции, заметив, что его обаяние нашло отклик в глубоких темных женских глазах, порукой чему был озаренный лунным светом золотой в ее руке. Ухмыльнувшись, Сджексо почувствовал себя спокойнее и увереннее. Кровь быстро побежала по жилам то ли от выпитого вина, а может оттого, что нежные пальцы женщины пробежали по воротнику его сорочки и шее, проведя линию к талисману, который он носил на груди.

Да, с женщинами ему всегда везло, думал про себя Сджексо. Ей понравилось… то, что произошло, так что дело может не ограничиться одной монетой. Если она захочет использовать его против этого Мрадхона Виса, ну что ж: шанс обыграть его у Сджексо есть. Кое в чем он превосходит этого проклятого северянина, а главное — уметь распоряжаться своими талантами. Большую часть средств к существованию Сджексо получал тем или иным способом от женщин.

— Как тебя зовут? — спросила она его.

— Сджексо Кинзан.

— Сджексо… у меня есть домик, но не тот, куда я отослала этого парня, тот для дела. А мой собственный дом… стоит у реки. Немного вина и мягкая постель… Уверена, ты парень что надо.

Он рассмеялся:

— Я решил для себя, что никогда не покину свой дом, пока не выясню всех условий. Там тоже очень неплохо. Уверен, что тебе все равно где.

— Меня зовут Ишад, — пробормотала она, когда Сджексо обнял ее. Она прижалась к нему, и бандит вынул монету из расслабленных пальцев. Коснувшись его губ, женщина повлекла его за собой. — Меня зовут Ишад, — вновь послышался ее голос.

### 2

Трупы в Лабиринте не были чем-то необычным. Один из них с первыми лучами солнца оказался в центре Санктуария. Служка из «Распутного Единорога» нашел труп молодого блондина, когда вышел на улицу почистить котел. Знакомый ему Сджексо Кинзан лежал мертвым возле порога таверны. Повернувшись, подросток кинулся было бежать, но, поразмыслив, вернулся посмотреть, не осталось ли в карманах чего-либо ценного… в конце концов это может сделать кто-то другой, незнакомый с умершим. Мальчик нашел медный талисман, кошелек… в котором лежал ржавый гвоздь и кусок бечевки. Спрятав талисман, мальчишка вихрем влетел в таверну, чтобы сообщить новость тем, кто уже встал на ноги. Тот факт, что один из завсегдатаев таверны лежит мертвый у дверей таверны, вызвал всеобщее изумление, и вскоре «Единорог» заходил ходуном от топота ног зевак и пробудившихся постояльцев.

Собравшаяся у трупа толпа скорбно молчала: частично отдавая дань памяти, частично по причине похмелья и головной боли. По мере того, как толпа густела, все новые зеваки прибывали к таверне лишь ради самого скопления людей. Ганс подошел одним из первых, крепко сжав кулаки. Выбегая, он все же не забыл надеть кинжалы, с которыми никогда не расставался. Он мрачно и спокойно смотрел на труп Сджексо, не глядя на Минси Зитик. Та всхлипывала, прикладывая порой руки ко лбу из-за сильной головной боли. Сейчас Гансу совершенно не хотелось разговаривать с давней подругой умершего. В мозгу проносились сцены вчерашних закладов и метания костей и он чувствовал на себе взгляды, служа мишенью для сплетен. Тот, кого вчера Ганс обыграл в кости, лежал у входа в таверну.

— Кто его так? — спросил Ганс, но собравшиеся только пожали плечами. «Кто?» — едва не крикнул Ганс, обращая взор то к одному, то к другому из зрителей. В зрелище трупа не было ничего удивительного для жителей Лабиринта, но когда умирает молодой и здоровый парень… да еще безо всяких следов насилия, тот, кто часто посещал таверну и жил всего в двух шагах…

Конечно, следует сделать скидку на район города. Бывают разные места… Конечно, никогда нельзя быть уверенным наверняка, но человек в своем родном квартале имеет значительно меньше шансов быть подобранным поутру на улице. В толпе чувствовалось брожение и недовольство, а Ганс, чей небольшой рост говорил о взрывном темпераменте, который он подкреплял кинжалами, был весьма чувствителен ко всякого рода околичностям.

Его угрюмый, тяжелый от головной боли взгляд остановился на чужаке по имени Мрадхон Вис, ставшем завсегдатаем таверны.

— Ты?! — спросил Ганс. — Вчера ты ушел примерно в то же время. Ты что-нибудь видел?

Тот пожал плечами. Бессмысленно спрашивать, никто в Лабиринте никогда ничего не видел. Но Вис поджал губы, когда пожимал плечами, и Ганс, помрачнев еще больше, внезапно почувствовал, почему толпа молчит, почему смотрит на него. Расправив плечи, он вспомнил о том, как вчера Сджексо и Мрадхон Вис столкнулись в дверях и как Сджексо смеялся и в привычной для себя манере подтрунивал над Висом. Ганс делал осторожные выводы, осторожные потому, что собирался обвинить человека в том, что тот лишил другого человека удовольствий и жизни… Он посмотрел на лица других, пытаясь на них что-то прочесть. К погибшему Сджексо Ганс не питал любви, но тот был местным и погиб, что вызывало у людей жалость.

Протискиваясь сквозь толпу. Вис начал уходить.

— Вот на кого стоит обратить внимание, — нарочито громко проговорил Ганс. — Эй, ты! Тебе не нравится отвечать на вопросы, да? За что тебя вышвырнули из гарнизона? Иди сюда, проклятый трус, не показывай спину!

— Он сумасшедший, — сказал Вис, протолкнувшись наружу, но по-прежнему прикрываясь зеваками. — Его мог убить тот, кто забрал его деньги и женщину, подумайте сами. Скорее всего человек, который…

Ганс схватился за нож.

— На нем нет никаких следов, — прозвучал чей-то юный голос. Толпа рванулась прочь, открывая путь к Вису. Минси завизжала, но несколько сильных рук удержали Ганса на месте. Тот безуспешно пытался вырваться, а Мрадхон Вис тем временем поправил одежду.

— Сумасшедший, — повторил Вис, и Ганс неожиданно перестал толкаться. Его охватил холодный липкий страх, ведь Вис или толпа могут сделать с ним все что угодно, а кроме ножей у него ничего не было. Быстрыми шагами Вис стал удаляться, а Ганс попытался еще раз высвободиться из цепких объятий.

— Спокойнее, — слева донесся голос Каппена Варры. Свой локоть он обвил вокруг руки Ганса, другой рукой схватился за запястье, так, что достать певца тот не мог. Его голос был спокоен и вежлив. Ганс возненавидел Варру в этот момент, но ничего сделать не мог и лишь бессильно наблюдал, как вызвавший его ярость Вис удаляется прочь. Крепко держась на ногах, вор медленно стал отряхивать одежду, решив умерить гнев. Варра разжал объятая, а следом то же самое сделал здоровяк Иган. Хлопки по плечам и взгляды сочувствия убедили Ганса в том, что он еще не полностью потерял доверие.

— Пойдем, выпьем, — предложил Варра. — Могильщики скоро разнесут весть, так что не стоит торчать столбом на улице. Идем.

Подойдя к двери, Ганс еще раз оглянулся. Минси по-прежнему всхлипывала, Сджексо с раскрытыми глазами лежал в пыли, а толпа постепенно редела.

Гансу страшно захотелось вина.

Никем не преследуемый, Мрадхон Вис повернул за угол и пошел по аллее, отводя в сторону ветки. Как неприятно. За годы службы наемником Вис видел немало трупов и даже внес свой вклад. Но стать участником глупого разбирательства… особенно сейчас, когда в карманах звенело золото, а впереди маячила радужная перспектива. Иногда Вис подрабатывал телохранителем, но был недостаточно силен для такой работы, а угрюмое лицо чужеземца не сулило приятных перспектив в плане службы. А тут так подфартило. Стоило хорошенько позаботиться о хозяйке, столь щедро отвалившей целую пригоршню золота, и дай бог, чтобы сегодня ночью ей не перерезали горло. Он был взволнован, и рассудок снова и снова возвращал его, вопреки желанию, к шумной сцене неподалеку от «Распутного Единорога», где лежал труп человека, которого он в последний раз видел живым и невредимым со своей хозяйкой, на которую он возлагал свою последнюю отчаянную надежду. Вис был серьезно встревожен.

В голове мелькнули и другие тревожные мысли, различные догадки, но Мрадхон отметал их прочь, не желая доискиваться правды. На поясе висел нож, бренчали деньги в кармане, а за свою жизнь Мрадхон накопил богатый опыт общения с хозяевами всех сортов, и ни один в конце срока службы не отказывался заплатить… тем или иным способом.

### 3

В таверне непрерывно хлопали двери, впуская завсегдатаев и случайно забредших утренних посетителей. Выпив эля, Ганс положил голову на стол напротив Каппена. Ему совершенно не хотелось поддерживать разговор или оказаться в центре внимания в эту минуту.

— Дроги подъехали, — сообщил от дверей мальчик. Поток посетителей уменьшился, означая, что могильщики увезли с собой толки и пересуды. Со словами извинения Каппен Варра встал со своего места и направился к двери. Ганс тоже поднялся, намереваясь присоединиться к нему.

Кто-то легонько коснулся его руки. Он обернулся, подумав, что это Минси, видеть которую у него сейчас не было ни малейшего желания, но вместо этого наткнулся взглядом на невидящие глаза безбородого человека неопределенного возраста. «Слепой», — понял Ганс.

— Ты Ганс, по кличке Заложник Теней? — послышался сухой и тихий голос.

— Что тебе нужно?

— Ты потерял друга.

— Ха, это не друг. Так, знакомый. Причем здесь ты?

Слепой взял его за обе руки, слегка сжав пальцы. От такой неожиданной фамильярности Ганс оторопел, но вдруг почувствовал металлическую тяжесть монеты.

— Слушаю тебя.

— У моего хозяина есть для тебя еще.

— Где?

— Не здесь. Хочешь услышать его имя, пойдем наружу.

Слепой собирался вывести его через главный вход из таверны на улицу, где по-прежнему было людно. Вместо этого Ганс черным ходом увел человека на боковую аллею, редко посещаемую людьми и на которой сейчас не было ни души.

— Ну, — вымолвил Ганс, беря слепого за руку и подводя к стене. — Кто он?

— Инас Йорл.

Ганс изумленно опустил руку.

— Он! Зачем?

— Хочет переговорить с тобой. Советовал, — слепой подчеркнул это слово, — прийти. Тебе заплатят.

Ганс глубоко вздохнул и принялся вертеть в руках монету. Разглядев ее повнимательнее, вор отметил про себя, что отлита она недавно. Мысли по поводу предложения были невеселыми. Такие монеты так просто не достаются… но Инас Йорл — чародей — почти никого не принимает у себя, а последнее время в Санктуарии происходят странные вещи. События несоизмеримые с простым вором — Гансом по кличке Шедоуспан. Весь Лабиринт наполнен слухами.

Сджексо умер без единой царапины, а Инас Йорл предлагает деньги вору, чтобы тот пришел к нему на разговор: мир несомненно сошел с ума. Ганс прошелся по узенькой дорожке.

— Ладно, — сказал он, зная о могуществе Йорла и о том, что благоразумнее последовать его совету. — Показывай дорогу.

Слепой взял его за руку и они пошли по аллее, настолько медленно и неуверенно, что Ганс даже заподозрил, что слепой притворяется — трюк, который часто используют нищие. Наверняка он хороший актер, пришло в голову Гансу, приноравливавшемуся к шагам слепого.

Мрадхон Вис бродил под балконом дома, который он отыскал вчера вечером. Улица и дома на ней ничем не отличались друг от друга и от других районов Лабиринта: некрашеный забор, стены из потрескавшегося кое-где камня, небольшая терраса на сваях. Дом выглядел запустевшим.

Чем больше Мрадхон ждал в этом унылом месте, тем все более мрачные мысли лезли ему в голову. Воображение рисовало мертвую хозяйку, павшую, как и Сджексо, от рук неизвестного убийцы и брошенную в одном из глухих тупиков. Он проклинал себя за то, что малодушно ушел, не настояв на том, чтобы остаться, бросив женщину беззащитной в темных закоулках Лабиринта… а теперь все — исчезли ее друзья, боги, деньги, ведь именно они влекут к себе друзей, как, впрочем, и врагов. Воображение рисовало все более и более мрачные картины: принцы, политики, тайные собрания, этот Сджексо, в действительности бывший совсем иным человеком, женщина, сорившая деньгами, дабы избавиться от нежелательного свидетеля.

Размеренно прохаживаясь и окончательно измучив себя домыслами, Мрадхон поднялся вверх по скрипучим ступеням, потоптался, спустился вниз. Набравшись смелости, он снова подошел к двери и дернул за ручку.

Дверь распахнулась. Выхватив кинжал, Мрадхон широко растворил ее. В ноздри ударил запах парфюмерии и благовоний. Зайдя внутрь, Мрадхон тихонько притворил дверь. Неяркий свет пробивался из занавешенного светлыми шторами окна, освещая обтянутую красно-коричневым шелком тахту, пыльные занавески, куски материи и всякие необычные предметы.

Послышался шорох и хлопанье крыл. Пригнувшись, Мрадхон быстро оборотился, заметив огромного черного ворона, сидевшего на цепи напротив двери. Он должен был уловить птичий запах, но аромат благовоний и притираний был слишком силен. Не обращая внимания на птицу, Мрадхон подошел к столу, потрогав стоявшие там ящички и флакончики.

Снаружи заскрипели ступеньки. В испуге Мрадхон отшатнулся к стене комнаты, спрятавшись в ее тени. Шаги слышались уже у порога. Дверь распахнулась под шум крыльев и карканье.

На пороге показалась женщина в черных одеждах. Она спокойно повернулась в его сторону, не выказав удивления при виде ножа. Закрыв дверь, дама сбросила капюшон, рассыпав иссиня-черные волосы и открыв скорбное лицо.

— Мрадхон Вис? — тихо спросила она. На миг ему показалось, что женщина принадлежит темноте, этому дому с его загадочными вещицами. Казалось невероятным, что она способна выходить на улицу днем.

— Я, госпожа, — ответил Вис.

— Ишад, — представилась она. — Как тебе мой дом?

— Мужчина, который был с тобой вчера ночью, умер.

— Да, я уже слышала, — ответила она холодным безразличным голосом. — Мы расстались вчера. Жаль. Красивый мальчик. — Подойдя к столу, она взяла палочку с благовониями и поставила в украшенную драконами вазу, взамен той, что уже догорела. Ишад снова повернулась к Мрадхону: — Итак, у меня есть работа для тебя. Надеюсь на твою непривередливость.

— Я готов.

— Вознаграждением для тебя станет золото. И, может быть, скоро я вновь прибегну к твоей помощи.

— Я редко отказываюсь.

— Надеюсь, что так, — она подошла ближе, и Мрадхон поспешно убрал кинжал в ножны. Ее глаза, такие усталые и скорбные, смотрели на него. Женщины того круга, в котором он вращался, обычно отводили взгляд, эта же смотрела прямо в глаза. Мрадхон почувствовал, что ему хочется отвести взор, посмотреть под ноги или куда-нибудь в сторону. Ишад протянула вперед руку, едва не дотронувшись до него, и ему пришло в голову, что это, возможно, дозволение вести себя так, как он посчитает нужным. Ишад отдернула руку и ощущение исчезло. Подойдя к ворону, она предложила ему рыбу из чаши. Ворон снова захлопал крыльями.

— Что ты имеешь в виду? — недовольно спросил Мрадхон, слегка раздосадованный этими экивоками, — нечто предосудительное, я полагаю.

— В дело могут быть вовлечены опасные люди, но я могу гарантировать тебе равно и покровительство и, естественно, вознаграждение.

— Кто-то должен погибнуть? Как тот парень вчера вечером?

Посмотрев на него, Ишад недоуменно вздернула бровь и снова обратила внимание на птицу, погладив ее перья рукой:

— Возможно, жрецы. Это беспокоит тебя?

— Я спрашиваю не из праздного любопытства.

— Риск я беру на себя, таково условие. Мне просто нужен человек, обладающий достаточной силой. Уверяю тебя, что расскажу о своих намерениях.

«Не только благовониями пахнет в этом доме, — подумал Мрадхон. — Но и… колдовством». Он уловил это так, как чувствовал многое другое. Его не встретишь на каждом шагу, но здесь оно есть. С помощью колдовства в Лабиринте тоже совершались преступления. Пускай на расстоянии, но с заклинаниями он знаком… Тогда стоит намекнуть на награду иного рода.

— Ты обладаешь защитой, верно?

И снова холодный взгляд:

— Уверяю тебя, все хорошо продумано.

— А как же я?

— Тобой они заинтересуются куда меньше, — Ишад подошла к столу, отбросив на пол густую тень. — Сегодня вечером, — продолжила она, — ты отработаешь данное мной золото. Но, возможно… только возможно, тебе придется уйти и вернуться потом, когда я скажу. Ты должен знать, где дверь для тебя.

От этих слов его бросило в жар. Мрадхон хотел было отказаться, но мысль о золоте перевесила.

— Я понимаю, — продолжила Ишад, — твое смятение… Что ж, выбор за тобой, Мрадхон Вис. Золото… или иная награда. Ты можешь сказать мне, что тебе ближе. А, возможно, и то, и другое. Сначала присмотрись ко мне, Мрадхон Вис, прежде чем позволишь словам сорваться с твоих губ. Тебе могут не понравиться мои условия. Возьми золото. Люди, подобные Сджексо Кинзану, встречаются чаще, и о них значительно меньше стоит сожалеть.

Значит, это она убила его. Без всяких следов насилия, оставив холодным у двери, которая могла его спасти. Он подумал об этом… но желание взяло верх. Это была власть, куда более значимая, чем деньги.

— Иди, — сказала она еле слышно. — Я не стану искушать тебя. Считай, что мы договорились. Ступай.

Никто не разговаривал с ним в такой манере… по крайней мере дважды. К своему удивлению, он молча направился к двери. У выхода он остановился и обернулся.

— Иногда мне нужен человек, подобный тебе, — добавила Ишад.

Мрадхон вышел из дома навстречу солнечным лучам.

### 4

Они оказались неподалеку от тех мест, которые редко посещают обитатели Лабиринта. Ганс почувствовал себя неуютно, шагая вслед за провожатым по все более чистым и широким улицам города. Здесь он практически не бывал.

Зайдя под сень деревьев подальше от улицы, слепой остановился и вытащил из-за пазухи свернутый оборванный плащ, предлагая его Гансу:

— Надень его. Не думаю, что у тебя есть желание попасть здесь кому-нибудь на глаза.

Ганс с видимым отвращением набросил на плечи серый грязный плащ. Тот оказался длинным, доходя вору до икр. Слепой достал из кармана плотную повязку на глаза.

— Это тебе для твоей собственной безопасности… Дом охраняется. Если я просто скажу тебе закрыть глаза, ты можешь открыть их в самый неподходящий момент. А мой хозяин хочет лицезреть тебя целым и невредимым.

Ганс смотрел на тряпку со все возрастающим чувством тревоги. Очень тихо он вытащил кинжал и поднес его к лицу слепого.

Слепой по-прежнему смотрел широко раскрытыми глазами. По спине вора пробежал холодок. Он поднес клинок почти к самым глазам своего спутника. Тот и в самом деле был слеп. Лезвие скользнуло опять в ножны.

— Если ты сомневаешься, — продолжал слепой, — то прими заверения моего господина. Ни под каким видом не выглядывай из-под повязки, как только наденешь ее. Моя слепота… не случайна.

Ганс усмехнулся и взял грязную повязку, по-прежнему не чувствуя себя уверенным. К счастью, прежде ему уже доводилось сталкиваться с нервными жителями Верхнего города, в условиях куда более напряженных и опасных. Он крепко обвязал голову. То, что сообщил слепой, было правдой, о двери Инаса Йорла ходили очень недобрые слухи.

Когда слепец взял его за рукав и повел вперед, Ганса охватила паника. Ему совершенно не понравилось чувство беспомощности. Они вышли на улицу, решил он, заслышав шаги прохожих, и вдруг едва не упал. Провожатый предостерегающе прошептал: «Три ступеньки вверх».

Три шага вверх и томительное ожидание, пока откроется дверь. Неожиданно рука потянула его внутрь, навстречу потоку холодного воздуха. За спиной с шумом захлопнулась дверь. Инстинктивно он схватился за кинжал, чувствуя себя так чуть-чуть спокойнее. Его снова повлекли вверх… «Слепой», — подумал Ганс. Присутствия других людей не ощущалось. Ему захотелось услышать человеческий голос и он осведомился, далеко ли еще идти.

Внезапно слева послышался скрежет когтей какого-то огромного зверя, приближающегося к ним. Ганс едва не выхватил кинжал, но слепой одернул его.

— Не пытайся защищаться и не вздумай снять повязку, — сообщил провожатый. — Вперед.

Послышалось шипение огромной ящерицы. Нечто похожее на змею обвилось вокруг его ноги, но тут же исчезло. Слепой вел его все дальше и дальше, через огромный зал, где гулко отдавались шаги… туда, где пахло углем, расплавленным металлом и мускусом.

Ганс почувствовал, что его спутник остановился.

— Шедоуспан, — донесся хриплый голос откуда-то слева. Ганс потянулся, чтобы снять повязку, получив разрешение.

В высоком, отделанном мрамором зале перед горячей жаровней сидела закутанная в серебристо-синий роскошный плащ фигура. Лицо было скрыто капюшоном. Ганс замигал, не веря глазам: одежды то появлялись, то исчезали в кресле. На его изумленных глазах рука чародея стала темной, а потом неожиданно бледной и молодой.

— Шедоуспан, — голос тоже стал звучнее и моложе, — ты потерял друга. Хочешь узнать, почему?

Он чувствовал угрозу, но не мог понять отчего. В тенях зала стояли слуги, и среди них не было слепых.

— Ее имя Ишад, — голос Инаса Йорла стал грубее, а фигура на глазах стала ниже ростом и шире. — Она занимается воровством, и смерть Сджексо Кинзана — ее рук дело. Хочешь знать больше?

Ганс стал посвободнее и поднял правую руку ладонью вверх:

— Меня привели сюда деньги. Ты заплатишь за то, чтобы я стоял и слушал.

— Она живет с тобой по-соседству. Думаю, эта информация станет для тебя дороже денег.

— Как-как ее зовут?

— Ишад. Она ворует и знает свое ремесло лучше тебя, Шедоуспан. Твоим кинжалом не остановить ее, — голос становился все более грубым. — Я слышал о тебе, как об умном и надежном человеке. От… не важно от кого, у меня свои осведомители. Мне сказали, что ты чрезвычайно ловок, — маг показал в сторону. — Дарус, дай ему амулет.

Из складок одежды слепой вытащил какой-то предмет. Ганс нервно перевел взгляд с кудесника на золотую каплю, висевшую на тонкой цепочке.

— Возьми его, — голос Йорла стал еще более жестким, напоминая не то шум моря, не то шипящий в воде раскаленный металл. — Эта Ишад крадет у чародеев. Крадет заклинания… Ее собственные возможности весьма ограничены… но однажды она допустила ошибку, и наложенное на нее заклятье ужасно… Это обнаружил мужчина, что делил ее ложе. Он умер без видимых причин… Так же, как и твой друг Кинзан, как и многие другие, о которых я знаю. Проклятье сказалось на ее чувстве юмора. Вообрази себе: искать любовников и убивать их одного за другим. Если я решу нанять тебя, Шедоуспан, ты должен быть благодарен мне за такую защиту. Возьми его.

— Кто сказал, что меня наняли? — Ганс невесело переводил взгляд с хозяина на слугу. Теперь видневшаяся из-под одежд рука своей нежной кожей напоминала женскую. — Кто сказал, что десяток подобных Сджексо могут что-то значить для меня? Моя единственная забота — это я, Ганс. Сджексо меня интересует не более чем придорожная пыль. Единственное, что меня заботит сейчас, так это мое нежелание участвовать в этом деле.

— Тогда беги и попытайся найти себе безопасное место, чтобы укрыться,

— голос гремел в зале подобно рушащимся скалам. — И ты отказываешься от моего золота и покровительства, как раз тогда, когда нуждаешься и в том и в другом… Я не прошу тебя о многом, мне нужно, чтобы ты выследил ее. Не нужно ничего предпринимать самому. Всего лишь небольшая хорошо оплачиваемая услуга, подобная тем, что ты делал раньше. Ты хочешь, чтобы стало известно, на кого ты работал? Не думаю, что твой последний покровитель обрадуется огласке. Нет, против меня он не предпримет никаких мер, но подумай, сколько останется жить тебе, простому вору, когда все твои связи выйдут наружу?

Ганс внутренне содрогнулся, но принудил себя улыбнуться и встал посвободнее, упоров руку в бедро.

— Значит, оплата в золоте, я правильно понял?

— После выполнения.

— Вперед.

— Дарус, дай ему сколько нужно и не забудь про амулет.

Ганс отвернулся от чародея, чей голос превратился в шипение, а лежащая на подлокотнике рука исчезла, заставив воришку терзаться в догадках, видел ли он ее вообще. Ганс повесил амулет себе на шею. Капля обожгла его холодом. Слуга поднес кошелек. Ганс взял его, взвесив на руке, и развязал, обнаружив внутри золото и серебро. Сердце бешено застучало, а амулет на шее по-прежнему оставался холодным. Он почувствовал себя немного неуверенным, поддаваясь быстрым сменам настроения.

— Что я должен делать? — спросил он. — Где мне искать ее?

— Дом, — донесся женский голос справа, но когда Ганс повернулся, то его прищуренным глазам предстала лишь фигура в кресле, — седьмой в Змеиной аллее. Стоит справа, если идти от Серпантина по Проходу Кабана. Она живет там. Выясни, чем она занимается и куда ходит. Не пытайся остановить ее. Я только хочу знать, что за дела привели ее в Санктуарий.

Глядя, как одежды поднялись и опустились снова, Ганс облегченно вздохнул, неожиданно почувствовав уверенность, скорее всего благодаря кошельку, что он сумеет справиться с поставленной задачей, получит еще денег, удовлетворив властного и богатого хозяина.

«Ганс Шедоуспан, вор Ганс, бандит Ганс… имеет высокопоставленных покровителей. Вот повезло, так повезло!» — Не дав себе углубиться в размышления, Ганс спрятал кошелек, решив не обращать внимания на холодный амулет.

— Значит, время от времени я должен приходить сюда и докладывать, так?

— Дарус сам будет находить тебя, — послышался все тот же голос. Похоже, изменения прекратились. — Докладывай ему. Всего хорошего. Дарус выведет тебя.

Ганс поклонился, повернулся к слуге и, дотронувшись, показал, что пора идти.

— Повязка, — заметил ему слепой. — Наденьте ее, господин вор. Мой хозяин будет горько сожалеть о несчастном случае, особенно сейчас.

Ганс вытащил амулет, который засиял при виде мага.

— А я думал, эта штука сможет справиться с подобными вещами.

— Разве я говорил такое? Нет. Не стоит пользоваться им опрометчиво, против некоторых вещей амулет бессилен. К примеру, мои охранники в зале его не заметят.

— Тогда какая же в нем польза?

— Большая… если применить его правильно и в нужном месте. Боишься?

Вор недоверчиво хмыкнул. Повернувшись, он со смехом ухватил слепого за руку, направляясь к выходу, но неожиданно остановился, припомнив животных во внешнем зале и чье-то липкое касание.

— Ладно, — вымолвил Ганс, позволив слепому водрузить повязку на место. — Сейчас, подожди немного.

Вор удалился, и Инас Йорл поднялся из кресла, на этот раз его облик был куда более приятен. Пройдя в один из внутренних залов, он посмотрел на свои нежные руки, касаться которых было одно удовольствие. Что может быть хуже, чем знание, что в следующий миг или на следующий день… они изменят форму.

Это было мщение, не слишком-то хитрое, да ведь и проклявший его чародей особой изощренностью не отличался, иначе почему бы его молодая жена принимала в постели в первую очередь ласки Инаса Йорла, в те годы молодого. Это теперь возраст не имеет значения. Из-за наложенного заклятья он мог стать старым или молодым, человеком или нелюдью. Годы страшили его. Всю свою жизнь он потратил на то, чтобы стать мастером в своем деле, но над чужим заклятьем его чары не имели власти. Никто не мог их разрушить. Некоторые из обличий, что он принимал, были юными, значит, он не стареет, и конца мучениям не будет.

Однако недавно в Санктуарии стали умирать чародеи. Сказать вору, что в этом все дело, и никакими угрозами не заставить его выполнить эту работу. Инас Йорл пытался найти причину этим смертям. Ишад… В самом имени было нечто зловещее. Ишад, крадущая у чародеев и сама бывшая их жертвой, таящаяся в тени хранительница страшных секретов. Ишад, которая по известным лишь ей причинам убивала свои жертвы.

Все ее любовники умирали тихо, по большей части легко, но это Йорла не особенно интересовало.

Он на мгновение остановился, услышав, как внизу лязгнула дверь. Вор ушел, чтобы следить за вором: Инас Йорл неожиданно почувствовал страх. Маги умирали в Санктуарии и это волновало его, наполняло надеждой и страхом. Страхом, ибо обличья, что он носил, превратили его в труса, напоминая о земных удовольствиях. Он боялся смерти в такие минуты, тогда как вор, которого он послал… может найти ее.

Вернувшийся Дарус неслышно остановился подле выложенного мрамором порога.

— Хорошая работа, — заметил Йорл.

— Хозяин, мне проследить за ним?

— Нет. Совсем не нужно за ним следить.

Маг раздосадованно огляделся по сторонам, предчувствуя близость надвигающихся изменений. Неожиданно он вышел из зала, все быстрее и быстрее шагая во внутренние покои. Дарус не видел этого, он мог лишь чувствовать.

Не прошло и часа, как в темных покоях дома, где по комнатам бродили никем не охраняемые василиски, странное, прекрасное существо в ночной рубашке вздрогнуло и со стоном поплыло навстречу забытью.

Дарус почувствовал, что происходит и двинулся в другие залы.

Василиски, чьи холодные глаза видели очень хорошо, поспешно удалились, подавленные и ошеломленные.

### 5

Женщины очень редко наведывались в «Единорог», редко, по крайней мере, такие, как эта, что села в таверне за отдельный столик. Один из всегда подвыпивших завсегдатаев на пути к стойке подошел к ней и предложил составить компанию, но тонкая рука из-под черных одежд подала знак, свидетельствующий о том, что в его услугах она не нуждается. На пальце сверкнуло кольцо в форме серебряной змейки, и налитые кровью глаза громилы уставились на него и на длинные красивые ногти, на темные миндалевидные глаза, сверкнувшие из-под капюшона. Запах алкоголя усилился, так что мужчина забыл все заранее подготовленные остроумные фразы и молча закрыл рот. Еще один небрежный взмах красивой руки цвета оливы, и забывший обо всем мужчина смущенно отступил.

«Готов», — решил для себя Каппен Варра и откинулся назад, сидя за столиком рядом с черным ходом. Последнее время в «Единороге» ощущался некий беспорядок из-за отсутствия сильного и властного хозяина.

Как результат, в таверне часто сшивались подозрительные личности. Но эта необычная женщина была чем-то иным, словно пришедшим из добрых времен, странная незнакомка… Каппен был заинтригован черными одеждами и их безыскусной красотой, пальцы его неустанно перебегали по влажному столу. В голове складывалась песня и звучали струны невидимой арфы. Краешком сознания певец странным образом размышлял о Гансе Шедоуспане, который занимал его мысли весь день. Сджексо мертв, Ганс исчез неизвестно куда, а сумерки сгущались… Было очевидно, что и Ганс может плохо кончить. Целый день его не было ни видно, ни слышно, и по таверне бродили слухи, все более и более невероятные, о мести, о Гансе, о том, что столкнись Мрадхон Вис и вор на узкой дорожке, в живых останется только один. Ходила сплетня о неком слепом, который без посторонней помощи добрался до таверны и увел Ганса с собой… слепом — но не нищем, несмотря на его одежды — посланце неких темных сил.

Весьма интересное дело, но не сулящее ничего хорошего. Каппен по натуре не принадлежал к числу неисправимых оптимистов. То, что Ганс мог выслеживать Виса, представлялось Варре маловероятным. У него не тот характер, и уж если кто и решится на такое, то наверняка им окажется Вис. К несчастью, Ганс мало восприимчив к разумным советам и не отстанет от этого угрюмого типа… и наверняка накличет на себя большую беду. Скорее всего, вор решил на время затаиться, если только Вис его уже не выследил. Каппен поднял чашу, собираясь ее осушить, глаза певца сузились. Он донес чашу с вином до рта, но вино он пил очень медленно, внимательно наблюдая за вторым мужчиной, отважившимся подойти к женщине.

Да это же сам Мрадхон Вис, легок на помине… Он появился так тихо и неожиданно, что на него никто не обратил внимания. Подняв голову, дама взглянула на него. Какое лицо, думал про себя Каппен, оно заслуживает песни, пусть даже печальной. Поглядев на Мрадхона, дама тихонько поднялась на ноги и в сопровождении своего молчаливого спутника направилась к черному ходу таверны. Вслед им повернулись лишь несколько голов, да и то по привычке. Каппен ощутил легкое покалывание в затылке. Ему было знакомо это чувство, и он коснулся висящей на шее серебряной змейки… подарка, амулета против заклинаний, куда более сильного, чем все эти благословленные жрецами побрякушки… срабатывавшего в нужную минуту. Все больше росло в нем тяжелое предчувствие, ибо никто более в таверне не замечал… как Мрадхон Вис и его странная спутница уходили, связанные зловещей целью и скрытой угрозой.

Все более непонятные вещи творились в Санктуарии… смерть вынуждала людей искать защиты у чародеев, а простой человек был рад получить покровительство, ибо когда умирают сильные мира сего, то в этом чаще всего замешано волшебство, выбирающее себе жертвы, хотя, возможно, дело не только в этом. Погиб Сджексо Кинзан, при жизни бывший обычным бандитом. Каппен размышлял, в самом ли деле у него есть магическая защита или это просто кулон… а Мрадхон Вис и дама поравнялись с ним…

Каппен поднял глаза вверх, и дама ответила ему. В ее чертах певец нашел куда больше знакомого, чем ему хотелось бы. Покалывание резко усилилось, когда он, словно зачарованный, смотрел на женщину, растворяясь в ее смертоносном взоре. Его жизнь казалась Каппену висящей на тонкой ниточке, которую столь легко оборвать. «Ты красивая, — пробормотал певец, ибо правилом амулета, если он вообще действовал, было три верных слова, — ты опасна и не принадлежишь здешнему миру».

Нагнувшись, женщина взяла со стола его чашу и поднесла к губам. Сделав глоток, поставила на место. В ее жестах, преисполненных не то насмешки, не то злобы, таилось то, что кроме Мрадхона, мог разобрать лишь сам Каппен. Он смотрел на нее с ясной головой и осознанием того, что эта женщина сулит своим присутствием лишь горе.

В улыбке дама показала красивые белые зубы, а ее восхищенный взгляд свидетельствовал, что Каппен ей приглянулся… Она поняла его стремление носить хорошую одежду, отличавшую его от других завсегдатаев, его желание быть обходительным в любой ситуации, словом все, что отличало певца от остальных людей. Но главное… она знала, что Каппен сопротивляется ей. Отойдя от Варры, дама направилась к двери, предусмотрительно распахнутой Мрадхоном, и вышла наружу под вой ветра и грохот закрывшейся двери. Каппену захотелось вина… но он решил не трогать кубок, из которого женщина сделала глоток. Он придвинулся к столу, на миг заглушив людские разговоры стуком и скрежетом стула. Задумавшись, Варра не решался пока выйти в туман аллеи.

Мрадхон Вис, связанный с этой женщиной; мертвый, без малейшего следа насилия, Сджексо и Ганс, исчезнувший, чтобы на удивление всему Лабиринту выслеживать обидчика.

Ганс отправился на дело, где его запросто могут убить, размышлял Каппен. Певец чувствовал, что его чувства к воришке продиктованы не только совместными возлияниями, но и тем, что невысокий бандит и грабитель отчаянно пытался найти свой стиль в одежде, пускай его приобретения и были не слишком-то гармоничны. А этот его плащ… Боже мой, внутренне содрогнулся Каппен. Принимая во внимание обычное проявление интересов и занятий завсегдатаев таверны, все это выводило Ганса из общего ряда.

Ганс шел на дело, продолжал предаваться размышлениям Каппен. Куда безопаснее вести наблюдение самому, чем стать объектом чужого умысла. Каппен тихонько приоткрыл дверь и, придерживая шпагу, тихонько шагнул в темноту, припомнив, что Сджексо именно так ушел прошлой ночью. Снаружи никого не было, и только на углу была свалена огромная гора пустых бутылок и разного мусора. Женщина в черном плаще вместе с угрюмым спутником исчезли, и Каппен не смог догадаться, по какому из путей они направили свои стопы.

Терпение было вознаграждено. Хвала богам, Вис, и эта Ишад… вместе! Ганс ужом скользнул под своды деревьев, схватившись рукой за кинжал в левом сапоге. Грядет отмщение, и если Йорлу нужна женщина, то Вис станет частью сделки. Остудив пыл и умерив дыхание, Ганс решил сначала разобраться с поручением Йорла, чтобы убедить потом того решить проблему с Висом, дабы Ганс мог спокойно ходить по улицам Лабиринта. Доложишь, приказал Йорл, и, во имя богов, Ганс был готов это сделать, лишь бы он не оставил его своим покровительством…

Парочка направилась не к дому Ишад, как предполагал Ганс, а совсем в другую сторону, к Серпантину. Сплюнув, Шедоуспан выскочил из укрытия, и хоронясь под древесным пологом аллеи, осторожно обошел их и приблизился к улице. Луна еще не взошла, и город был слегка подсвечен ползущим из гавани туманом, предвещавшим одну из тех ночей, когда лунный свет тонет в молочном мареве. Самое время для воров, а простому прохожему не стоит и носа казать на улицу.

Парочка двинулась вверх по Серпантину, напоминая портовых шлюх… впрочем, ночь в Лабиринте подшучивала над прохожими: плащи, маски, яркие краски тонули в темноте, когда благожелательная тьма прятала следы ветхости и небрежения. В темноте мужчина и женщина казались вовсе не теми, кем являлись на самом деле. В плаще с высоким куколем женщина вполне могла сойти за возвращающегося домой жреца, сопровождаемого угрюмым нелюдимым телохранителем.

Ганс следовал за ними, держась среди отдельных прохожих, и следует признать, делал это с немалой сноровкой.

…Ну вот, теперь, по крайней мере, стало понятно, чем занимается Ганс. Все мысли Каппена Варры о нем, как о нетерпеливом и непоседливом парне, развеялись. Каппен задержался на углу, не выпуская троицу из виду, и бросил взгляд через плечо, с какой-то странной мыслью о процессии на темной улице… эта женщина с Висом, за ними Ганс, а вот теперь еще и он. Хоть бы за ним никто не следил!

Ганс скользнул вверх по улице, прячась за спинами прохожих с удивительной, на взгляд певца, сноровкой… ему и в голову не приходило, что тот может взяться за такое дело. У Каппена никогда не возникало желания повнимательнее присмотреться к маленькому вору, но теперь он не мог не признать, что помимо страстей, кинжалов и его тщеславия существовала и некая другая причина, а это уже грозило опасностью. Отметив это, певец пришел к выводу, что единственным разумным выходом может стать возвращение в таверну. Там можно будет принять участие в игре, надеясь на крупное везение, а Ганса выбросить из головы и не думать о нем до тех пор, пока того не найдут хладным трупом, как Сджексо. Несомненно, вор отправился навстречу своей гибели. Интрига ли… подозрение, что за всем этим кроется нечто большее… уверенность, что Ганс не знает, на что идет, и, паче чаяния, думает, что его шпага может сослужить добрую службу… Каппен решил, что стоит попытаться остановить ослепленного мщением лунатика и уговорить его бросить свою затею. В подобной ситуации Ганс мог оказаться единственным союзником. Одного взгляда женщины оказалось достаточно, чтобы певец представил себе окоченевший труп вора на пороге таверны, а через день свой собственный… Ужасная мысль, и не без оснований. Чтобы остановить Ганса, нужно сначала поймать его, а это все равно, что гнаться за тенью. Каппен не привык чувствовать себя скованным в действиях, походя тем самым на бездельников, бесцельно шатающихся по улицам Лабиринта, и тут всегда на помощь приходило самообладание.

Однако шагать невидимкой по темным улицам Лабиринта — совсем иное. Ганс исполнял поручение, а Каппен неумело следовал за ним, шагая вверх по Серпантину. Вскоре процессия ступила на улицы самого города, там, где властвовал закон и где вору никто не был рад. Лошади и магазины хорошели прямо на глазах, пока не засверкали великолепием. Дома в этих кварталах хоронились за высокими заборами, на окнах висели решетки. Прохожие попадались все реже и Каппен счел благоразумным увеличить расстояние, боясь привлечь к себе внимание пары, за которой следил Ганс… чего он совершенно не желал.

Они все дальше шагали по улицам, и по мере того, как проход делался все уже, певец видел, что вор двигался со всей осторожностью, теперь, когда они остались практически одни и всякий неосторожный шаг мог выдать его присутствие. Певец держался от троицы на значительном удалении и один раз даже едва не потерял их из виду… но, ускорив шаг, обнаружил их за углом. Ганс быстро оглянулся, вынудив Каппена прижаться к забору и вспомнить о кинжалах вора и зловещей ночи. В свете тумана здания отбрасывали зыбкие причудливые тени, от камней поднималась легкая дымка… Женщина и Вис продолжали шагать вперед, и вот уже торговые кварталы сменились храмовыми постройками, а впереди открылась площадь Ожидания Рая, где проститутки на своих излюбленных скамейках кутались в плащи, напоминая нахохлившихся птиц. Они миновали площадь и зашагали по Дороге Храмов. Каппен плотнее завернулся в плащ, и чуть дрожа, посмотрел на преследователя и преследуемых, которые неутомимо летели вперед.

В этот момент двое свернули на боковую аллею, а затем резко повернули в сторону, едва на застав Ганса врасплох. Их путь лежал к величественному храму в честь Ильса и Шипри.

Тут вор исчез в тени, и Варра потерял его из виду. Он словно растворился на фоне стен здания и примыкавшего флигеля… Вор испарился.

В этот момент на улице вновь показалась женщина в черном одеянии, она поднялась по ступеням, ведущим ко входу в храм, тщательно охраняемому в эти неспокойные времена… Четверо хорошо вооруженных мужчин подле открытых дверей положили руки на рукояти мечей, едва она приблизилась. Женщина отбросила капюшон. Стража не успев и двинуть мечами, застыла, подобно завсегдатаям таверны некоторое время назад.

Певец уловил новое движение. Из тени показался мужчина с кинжалом в руке… это понравилось Каппену еще меньше, заставив певца вернуться к мысли, что ему, наверное, следовало провести ночь в спокойной таверне.

Следом за ней, таков был приказ чародея, и Ганс заставил себя выйти из тени, бросаемой кирпичным зданием, застыв в ужасе. На его глазах четверо воинов, не успев даже выхватить мечи, умерли. Лишь один из них попытался защищаться, но Мрадхон Вис одним быстрым и точным движением перерезал ему горло. Ганс моргнул и обнаружил, что главный объект его слежки — женщина — исчезла, оставив Мрадхона Виса одного среди трупов. Вор ухватился за кинжал, словно за талисман, желая лишь одного — отступить обратно в тень, но холодный амулет, куда более холодный, чем туман, напомнил ему, что нужно делать, и какие силы замешаны в этом. Ганс замер, отслеживая малейшее движение Мрадхона Виса, прислушиваясь к шорохам и шагам прохожих. Никто не свернул к ним, никто не подошел ближе.

Женщина что-то делала внутри храма, и вор не мог сказать, сколько времени она уже там находилась. Нервно дернувшись, вор собрал волю в кулак, покинул укрытие и, улучив секунду, когда Вис повернул голову, прислушиваясь к шуму на улице, быстро перебрался в аллею, примыкавшую к самому храму.

Добравшись до первого из зарешеченных окон, Ганс в молчании вытянул руки и подтянулся, заглядывая внутрь. От изумления у него все словно внутри оборвалось — крадущая у чародеев, как назвал ее Йорл, ныне избрала жертвами богов.

Он вздрогнул… не то, чтобы Ганс осквернил богов своим присутствием, но были некоторые моменты… Ему было дано богами искусство и ремесло, а сейчас женщина обворовывала древних богов Санктуария, в отличие от сонма новых небожителей Рэнканской Империи. Эта женщина, чужеземка, ведьма-мошенница добралась уже до шеи самого бородатого Ильса, сняв с мраморной шеи ожерелье Гармонии.

«Шальпа», — неслышно выдохнул Ганс. По спине пробежал холодок, он скользнул на землю. Инас Йорл хотел доклада. Теперь он узнает, что боги старого Илсига осквернены чужестранкой, тогда как рэнканцы обратились к новому пантеону богов со своими замыслами, идеями и явным желанием изгнать богов Илсига. «Рекомендую», — заметил Инас Йорл, отправляя Ганса следить за похитительницей.

Вор укрылся в тени дерева, понимая, что мир сходит с ума, что грядут события, в которых он совершенно не хотел принимать участия. Однажды ему уже пришлось несладко у нового губернатора… хотя возможно, что Инас Йорл стоит сам за себя.

И поэтому нанял помощника.

От храма послышались торопливые шаги. Ганс нагнулся, затаив дыхание. Показалась Ишад, которая подошла к Мрадхону Вису.

— Кончено, — послышался ее голос, — уходим и побыстрее.

Естественно, на такое дело мог пойти лишь Мрадхон Вис, чужестранец, который не испытал бы ни малейших угрызений совести, убивая жрецов Илсига или грабя богов его клана.

«А если они действуют по приказу Императора?» — размышлял Ганс. Но вору такая мысль показалась слишком невероятной. Несмотря на холодный воздух, он был весь в поту. Ганс совершенно не представлял, на чьей стороне Йорл… и ему пришло в голову снять с шеи амулет, выбросить и убежать, куда глаза глядят.

Но как далеко он сумеет уйти и долго ли продержится. Он с ужасом припомнил чародея и его слова о далеко идущих связях, припомнил Сджексо и самого Кадакитиса… Принца, который вряд ли удостоит благодарности вора, сослужившего ему службу. Куда больше его пугали слухи, что Йорл может погубить человека… без особых усилий.

Ишад и Мрадхон отправились в обратный путь и Ганс последовал за ними, не видя иной альтернативы.

Все более и более встревоженный. Каппен беспокойно переминался в убежище с ноги на ногу, пока парочка не прошла мимо, и заметил, что вор снова следует за ними.

Значит никакой стычки не было. Они пришли, погубили людей и отправились прочь, а Ганс вновь последовал за ними… как это на него непохоже. Каппен не сумел найти ни одного подходящего оправдания, уверенный лишь, что вором движет нечто большее, чем его собственное желание. Он вспомнил, как женщина прошла через переполненный зал таверны, как свободно вышли они на улицу там, где сочли нужным, как расправились со стражей, словно с бессловесными телками…

Облегчение, которое Каппен испытал, увидев Ганса живым и невредимым, вскоре уступило место ужасу и пониманию простоты случившегося. Зло шагает по улицам. Приключение, начинавшееся просто как шутка и которое могло так же и закончиться… теперь оказалось настолько зловещим, что Каппен даже забыл остановить вора, когда представился случай.

Они отправились назад тем же путем, и еще задолго до того, как показалось здание таверны, певец понял, что они направляются именно туда.

### 6

Парочка направлялась именно туда, куда и предполагал Ганс, в аллею за «Единорогом». Отпустив их подальше, но по-прежнему держа в поле зрения, вор мысленно пожалел о том, что ему так и не удалось подобраться поближе к обиталищу Ишад и осмотреть все изнутри. Почти целый день она провела дома, так что никаких сведений Гансу собрать не удалось. Когда вечером она наконец-то покинула дом, ему пришлось последовать за ней, так и не выяснив ни ее привычек, ни распорядка дня… и хорошо, что он проследил за ней — вечер оказался весьма насыщен событиями.

Однако по его следу шел человек — и это был Каппен. Ганс точно знал это, заметив менестреля вне его привычной среды — на улицах, где Каппену совершенно нечего было делать.

ИНТЕРЕСНО, КТО НАНЯЛ ЕГО?

Не в его привычках было выполнять чьи-то поручения. Он любил играть в кости и распевать песни, но такого рода деятельностью никогда не занимался. Каппен просто не подходил для этого. Инас Йорл мог бы нанять кого-нибудь получше, значительно получше.

Но эта Ишад…

Ганс отбросил эту мысль, но все же в уголке его разума, где сводились воедино случайности, присутствие Каппена не прошло незамеченным. Ведь Варра тоже принимал участие в игре вместе с Мрадхоном Висом и Сджексо, и даже немного выиграл, как это обычно бывало.

Варра заплатил за вино Ганса, что тоже было странным, поскольку у него не часто водились денежки. Хотя, с другой стороны, в его стиле было изображать из себя аристократа и сорить деньгами направо и налево, когда они были.

Каппен покинул таверну прямо перед приходом слепого, убедившись, что Ганс сидит и пьет вино… но это вновь возвращало его к Йорлу, тем самым обретая бессмысленность.

Вор еще раз оглянулся, уверенный, что даже дилетант в подобных делах не может этого не заметить. Теперь все его внимание было поглощено Ишад и Мрадхоном, и ему удалось проследить, как те поднялись к дому женщины. Он не заметил, чтобы украденные вещи перешли из рук в руки.

Теперь… теперь, когда скрип ступеней возвестил Гансу о том, что их удалось проследить, он решил заняться выполнением плана, который наметил для себя еще утром. Взявшись за балку, Ганс подтянулся и осторожно стал взбираться по стене на крышу, отыскивая ногами выступы.

Он оказался на крыше в тот самый момент, когда парочка открывала дверь. Вор осторожно пополз по краю. По крайней мере, крыша оказалась крытой деревом, а не черепицей, которая с недавних пор стала входить в моду. Сейчас он предпочел бы сбросить обувь и ползти босиком, как поступал когда-то, но времени на это не было. По мокрой дранке Ганс перебрался к месту, где, по его расчетам, находилась комната.

Внутри послышался птичий крик, от которого волосы на мгновенье стали дыбом на голове Ганса. Теперь он не так уже был уверен в своей правоте. Подобравшись к самому краю, он наклонил голову, рассчитывая посмотреть в окно, но на его беду, оно было занавешено и изнутри доносились лишь глухие неясные звуки. Он слышал хлопанье крыльев, гулкие шаги по комнате… как вдруг под его рукой со страшным треском сломалась прогнившая планка. Ганс едва не потерял равновесие, но удержался на краю крыши, навалившись животом. «Тс-с», — послышался изнутри голос, и вор, мысленно призвав на помощь богов, принялся спешно отползать от опасного края.

Руки и ноги его онемели. Дыхание стало тяжелым и неровным, а талисман обжигал холодом горло… Магия, решил Ганс, какое-то заклинание ищет путь к нему… имея в прошлом дело с чародеями, вор догадался, что он в магической ловушке. Он отчаянно пытался размять члены и двинул вперед колено, с трудом держась на влажной дранке.

Еще одна планка не выдержала, и Ганс заскользил вниз, грохоча по крыше. Нелепо взмахнув в воздухе ногами, он успел подумать, что если будет продолжать цепляться, то может свалиться вниз головой или сломать позвоночник. Опустив руки, Ганс скользнул вниз, надеясь, что ветви деревьев смягчат удар и сохранят спину и ноги целыми…

Ганс не ожидал, что ударится о порог. С шумом и грохотом он скатился вниз по ступеням. Почему такой грохот, успел подумать он, еще не полностью поддавшись боли, откуда столько шума…

Дверь распахнулась. Лежа ничком на узких ступеньках, Ганс с усилием приподнял голову. На пороге показался Мрадхон Вис, держащий в руке кинжал.

Потянувшись за кинжалом на поясе, вор приподнялся и что было силы метнул его в противника. Мрадхон Вис, повернувшись, с криком отскочил в сторону, а Ганс тем временем, лежа вниз головой, пытался приподняться, что было весьма затруднительно, потому что он оказался между перил по левую руку и стеной по правую. Он едва сумел встать на колени, как удар сапога отбросил его обратно к стене. Еще обиднее, чем удар в подбородок, было то, что Мрадхон схватил его за волосы, приставив к горлу кинжал. Ганс пытался сопротивляться, думая, что способен побороться, но тело казалось обмякшим, а горящий на шее амулет — или нож у горла, кто разберет — словно душил его.

«Подними его в комнату», — послышался из дома женский голос. В глазах у Ганса двоилось. Мрадхон встряхнул незадачливого соглядатая и, приставив к ребрам кинжал, сопроводил его по ступеням. Женская фигура в черных одеждах отступила внутрь. Раненый, с налитыми свинцом ногами, вор отдавал себе отчет, что ничего не может, а главное, и не хочет делать. Подслеповато мигая, он уставился на красно-коричневые куски шелка, на красивые безделушки, разбросанные в беспорядке — словно яйца в гнезде, — пришла в голову ему странная мысль. Карканье и шум крыльев заставили его содрогнуться. В неясном свете лампы Ганс увидел огромную черную птицу, сидевшую на цепи.

— Можешь идти, — произнесла женщина, и сердце Ганса на миг взволновалось. — Ты получил свое. Приходи завтра. — Он понял, что женщина говорила с Висом.

— Завтра?

— Потом.

— И это все? Уйти просто так? — Вис слегка толкнул Ганса в спину. — Я отнял у него нож, я ранен в руку, а ты оставляешь его безнаказанным, так?

— Уходи, — приказала Ишад тихим голосом.

К изумлению Ганса, лезвие отодвинулось. Шагнув в сторону, вор мгновенно повернулся, ожидая удара в спину. Скользнув рукой к привязанным к предплечью ножнам, он выхватил кинжал… но неожиданно прирос к месту, тупо глядя, как повернувшийся Мрадхон Вис направляется к двери.

— Закрой ее за собой, — донесся женский голос, и вместо того, чтобы хлопнуть со всего маху дверью. Вис аккуратно притворил ее. Непонимающе хлопая глазами, вор чувствовал, что амулет на шее причинял боль сильнее раны. Он горел, и не было никакой возможности избавиться от него.

Ишад рассеянно улыбнулась незваному гостю и оставила его на минуту, поскольку надо было заняться более важным делом. «Перуз», — мягко произнесла она, откидывая капюшон. Достав из складок одежды ожерелье, воровка подошла ближе к огромному ворону. Со всевозможнейшим тщанием опустив ожерелье в небольшую коробочку на столе, Ишад прикрепила ее к лапе птицы. Опустив крылья, ворон, на удивление, даже не шелохнулся. В последний раз она погладила перья на грудке, потрепала шею — последнее время Ишад все больше нравился ворон, этот очевидец происходивших событий. Она улыбнулась, поймав взгляд холодных изумрудных глаз.

— Открой окно, — приказала Ишад незваному гостю и тот двинулся с места неспешно, напоминая сомнамбулу.

— Открой, — Ишад отпустила Перуза и ворон, хлопая крыльями, растворился в темноте, направившись навстречу холодному осеннему ветру.

Вот и все. Тот, кто нанял ее, получил все, что хотел, и круглая сумма, отваленная им, того стоила. Теперь она снова одна. Ишад позволила себе зажать разум бандита… на лице того отразился страх, и вор взмахнул зажатым в руке кинжалом. Она немедленно остановилась. Ганс выглядел смущенным, словно забыв, что делает в его руках кинжал. Завтра поутру она почувствует, во что обходятся такие упражнения. Будет безумно болеть голова, терзать угрызения совести, так что целыми днями она будет без сил валяться в постели. Но сейчас еще пока в жилах бурлила кровь, волнение продолжалось и перед лицом тоски и одиночества, всегда наступавших после выполнения поручения… пришло некое томление и Ишад взглянула на непрошеного визитера, прекрасно отдавая себе отчет, что в такие моменты она точно сходит с ума и многого стоит излечиться от безумия…

Он привлекателен. Ишад любила разнообразие, это ее забавляло… поручение выполнено… Мрадхон отправлен с глаз долой, а перед ней стоял иной, который вполне подходил для ее желания. Она страдала по справедливости… но вдвойне становилось сладко, когда, как ныне, удовольствие и удачно законченное дело шли рука об руку.

Ишад подошла ближе, вытягивая руку, чувствуя сладкое и одновременно печальное теплое чувство, которое оставлял в крови зов плоти… как чувствовала угасание, всякий раз с тех пор, как обокрала не того чародея, оставив его жить. С утра ей станет даже немного не по себе, всколыхнется совесть, ибо красивые мужчины всегда оставляли боль утраты от потерянной красоты. Но это будет утром.

И их уже столько было раньше.

Ганс по-прежнему сжимал кинжал, совершенно не чувствуя его. Раздался глухой удар клинка об пол. Он не чувствовал ничего, не ныли раны, осязаемыми были лишь тепло и женская близость, глубокие темные глаза и влекущий сладкий аромат. Последним, что мешало ему, оставался обжигающий холод амулета на шее. Обвив его руками, Ишад нащупала цепочку.

— Тебе она не нужна, — донесся до Ганса ее голос, в то время, как тонкие пальцы аккуратно потянули цепочку на себя. Где-то далеко амулет упал на пол, и в этот момент Ганс понял, что ему и впрямь нужен не непонятный знак на шее, а нечто иное. Он желал Ишад. Ему пришло в голову, что Сджексо испытал то же самое, прежде чем его нашли мертвым и окоченевшим на пороге таверны, но для Ганса это уже ничего не значило. Их губы слились, и еще никогда она не была столь желанна, как сейчас.

Все поплыло перед глазами, кружась в порыве наполненного неведомыми благовониями ветерка…

— Прошу прощенья, — неожиданно донесся голос Инаса Йорла, и Ганс и Ишад испуганно отшатнулись друг от друга. Ишад глядела на мага широко раскрытыми глазами, а на лице воришки читалось отчаяние. Ветерок неспешно колыхал висевшие на окнах занавески.

— Кто ты? — спросила Ишад. На мгновение маг почувствовал, как его защиту проверяют на прочность. Парировав вызов, Йорл заметил озабоченность на лице женщины.

— Дай ему уйти, — приказал маг, махнув рукой в сторону вора. — Он очень ловок, и нравится мне. Уходи отсюда, немедленно.

Подойдя к двери, Ганс повернулся с видом оскорбленной невинности.

— Прочь, — снова послышался голос волшебника.

Открыв дверь навстречу потокам ветра, вор стремглав вылетел из дома.

Ганс бежал вниз по ступенькам, ничего не замечая вокруг. Уже почти у самой земли он заметил острие кинжала, направленное ему прямо в живот.

Оттолкнув в сторону клинок, он ухватился за одежду противника, увлекая того вместе с оружием на землю. В борьбе Ганс не сразу заметил, что выронил кошелек, отчаянно сражаясь за свою жизнь. Упав на спину, вор ухватился за рукоять кинжала Мрадхона, который навалился на него всей тяжестью своего тела. Гансу пришлось защищаться левой рукой, той самой, которой он обычно орудовал. Отчаянно пытаясь преодолеть ломоту в суставах, он лихорадочно пытался достать правой рукой кинжал, чувствуя, как ноет левая.

Неожиданно Вис подался вправо и рухнул на Ганса, навалившись грузным телом на руку противника. Лицо Виса исказила гримаса, и изумленному вору предстал Каппен со шпагой в руке.

— Ну, что, ты собираешься бежать или это твое новое задание? — спросил церемонно Варра.

Изогнувшись, Ганс сбросил с себя бесчувственное тело противника и в страхе схватился за кинжал. Варра осмотрел его руку, и гнев вора прошел, оставив лишь легкую дрожь.

— Черт побери, — заметил он с легкой нервной усмешкой, — ты что, не мог приложить его полегче и оставить последнее слово за мной?

В эту секунду Ганс внезапно осознал, чем вызван струящийся из дома свет. Там, за открытой дверью, сейчас находились два человека — чародеи.

— Боже, — пробормотал он, вскакивая на ноги и хватая Каппена за руку.

Вдвоем друзья что было сил припустили по улице.

— Моих рук дело?

— Разве нет? — Инас Йорл почувствовал, как немного распрямились его плечи и изменились черты лица. Из гордости маг даже не взглянул на руки, чтобы узнать в чем дело. Возможно, что вид его был не слишком ужасен, ибо Ишад выглядела взволнованной, но не испуганной.

— Я не виновата ни в одном из тех убийств, которые интересуют тебя, — заметила она. — Я действую иначе, к тому же уверена, что адептам магии известно, кто я и чем занимаюсь. Впрочем, не более чем ты, Инас Йорл.

Тот легко поклонился:

— У меня есть отличительная способность.

— Да, твоя история известна.

Йорл наклонился, поднимая с пола амулет. Украдкой взглянув на руку, он заметил на ней чешуйки. Внезапно они исчезли, и рука сделалась чистой и гладкой. Запрятав в складках одежды амулет, маг выпрямился и посмотрел на Ишад уже более дружелюбно.

— Значит, это не ты. Не буду спрашивать, кто нанял тебя. Я могу судить о твоих работодателях, зная, чем ты занималась. Мне они знакомы. К утру жрецы обнаружат пропажу и быстро произведут подмену, ведь войны богов всегда сопровождаются политикой, не так ли? Какое им дело до одной или нескольких краж в Санктуарии? Это никого не волнует.

— Тогда что волнует тебя?

— То, как они умерли — твои любовники. Ты знаешь это? Или у тебя только догадки?

— Тебя интересует что-то конкретно?

— Нет, ничего особенного, я просто спрашиваю.

— Я ничего не делаю. Вина лежит на них самих… невезение, надорванное потрясениями сердце, случайное падение… откуда мне знать? Правда то, что они покидают меня живыми и здоровыми.

— Однако к утру каждый из них мертв.

Ишад пожала плечами:

— Ты должен понять, что ко мне это не имеет отношения.

— И впрямь в наших злоключениях есть нечто общее. Я знал это и когда ты появилась в Санктуарии…

— Мне понадобилось несколько дней на то, чтобы привыкнуть к здешней жизни. Я верю, что не причиняла тебе беспокойства и в будущем наши пути, надеюсь, не пересекутся.

— Ишад… как я сейчас выгляжу?

Женщина взглянула на мага, неуверенно перебегая глазами с одежд на руки.

— Ты помолодел, — вымолвила она, — и честное слово, похорошел. Куда красивее, чем я слышала.

— Значит, ты способна смотреть на меня. Вижу, что так, а ведь это доступно немногим.

— У меня есть дела, — провозгласила Ишад, которой такой оборот дела нравился все меньше и меньше. Она не привыкла чувствовать страх… пускай и любила бродить по ночным аллеям городов в надежде обнаружить меру жизни.

— Мне нужно заняться ими.

— Что, какое-то новое поручение?

— Не связанное с убийствами волшебников, если это тебя волнует. Мое дело сугубо личное и тебя никак не коснется.

— А если я найму тебя?

— С какой целью?

— Провести со мной ночь.

— Ты безумен, — отозвалась Ишад.

— Я могу сойти с ума — ты видишь, что годы надо мной не властны. От этого мне только тяжелее.

— И ты не боишься? Неужели все дело в том, что ты ищешь смерти?

— Порой я боюсь ее, особенно в такие минуты, как сейчас, когда я становлюсь молодым и красивым. Но это продлится недолго… в другие времена приходят иные обличья, а я, Ишад, по-прежнему не старею. Я не могу определить возраст, и это меня пугает.

Она еще раз взглянула на него… невольно отметив красоту мужчины. Ишад пришла в голову мысль, что, возможно, именно его красота и навлекла на него беду в те минувшие дни. Прекрасные глаза были полны боли. Ишад почувствовала, как в ней вспыхивает сочувствие к нему.

— Сколько времени прошло, — спросил Йорл, нежно обнимая ее, — с тех пор, как у тебя был по-настоящему достойный любовник? Как давно я перестал надеяться. Мы можем стать ответом друг для друга, Ишад. Если мне суждено умереть, да будет так, а если нет, то значит, что твое проклятье имеет предел. Возможно, что некоторые мои обличья не придутся тебе по душе, но другие… тебе не нужно страшиться.

— Для этого ты и охотишься за мной? А этот амулет всего лишь способ привлечь мое внимание…

— Для тебя это ничего не стоит. Ишад, ведь это же так просто…

Какое искушение. В этот момент, в этот единственный миг в череде долгих ночей и дней он был по-настоящему великолепен.

Но тут другая мысль пришла ей в голову, и Ишад, та, что годами не знала страха, неожиданно содрогнулась.

— Нет, нет, может быть ты хочешь умереть, но я нет. Я не хочу. Представь себе два таких проклятья вместе — половина города содрогнется, не говоря уже о нас с тобой. Уже одна такая возможность… нет, я не хочу умереть…

Йорл вздрогнул, и на его лице отразился страх:

— Ишад… — голос начал меняться, и черты лица поблекли, словно не в силах больше выдерживать такое напряжение. Чешуйки возвращались, и маг, с полным отчаяния криком, закрыл лицо руками, уже напоминавшими лапы. Качнулись занавески, воздух задрожал, и возглас отчаяния растворился в полумраке комнаты.

Ишад второй раз вздрогнула и посмотрела вокруг, но дом был уже пуст.

Ладно, подумала она. В конце концов, он получил ответ. Ишад довелось побывать практически во всех частях Империи и Санктуарий ей нравился больше всего. Хорошо, что Йорл получил ответ, и с этим покончено. Впереди еще будут новые поручения, но сейчас мысли Ишад обратились к домику над рекой. Это обиталище стало слишком приметным… а по дороге к реке она, возможно, кого-нибудь и встретит.

Вино полилось в кубок, но Ганс сидел в таком смятении, что даже не взглянул на виночерпия, а только поднес чашу к губам и сделал глоток.

— Неплохо, — сказал он вслух, и Каппен Варра, сидевший напротив него за столиком в «Единороге», заметил, что Ганс отогнал прочь гнетущие мысли и поднял в ответ свою чашу, грустно размышляя о позабытой песне, об истории, которую лучше не рассказывать даже в безопасном закоулке таверны. Завтра весь город наполнится слухами и вопросами, так что лучше ничего не знать… уверен, что и Ганс думает так же.

— Сыграем, — предложил Каппен.

— Нет уж, обойдемся сегодня без костей. — Порывшись в кошельке, Ганс вытащил серебряную монету и аккуратно положил ее на стол. — Это за второй кувшин, когда допьем этот, и за сегодняшний ночлег.

Каппен наполнил чаши снова, удивляясь тому, что Ганс сам купил вино, соря деньгами так, словно хотел от них избавиться.

— Сыграем завтра, — в надежде предложил певец.

— Завтра, — согласился Ганс и поднял чашу.

Наполнив чашу, слепой Дарус потрогал холодную жидкость пальцем, помешал ее и передал сосуд хозяину. Дыхание Йорла к вечеру стало хриплым. Маг осторожно принял чашу, не касаясь пальцами Даруса, чему слепой был только рад.

Отдельно от других, у реки высился дом… совершенно непохожий на высившиеся кругом хибары. Дом был огражден стеной и садом, но в нем чувствовалось нечто непонятное и странное. Неподалеку от ворот мрачно стоял Мрадхон Вис. Она была там, она нашла себе молодого человека, похожего на Сджексо, ради которого ныне пылал внутри камин и горели свечи.

Он видел.

Постояв у дома, Мрадхон Вис, отягощенный знанием, превозмог себя и зашагал прочь.

## Роберт АСПРИН. ПОДАРОК НА ПРОЩАНЬЕ

Солнце уже поднялось над горизонтом на две ладони, когда Хорт появился на пристани Санктуария; день только начинался, но по рыбацким меркам было уже поздно. Глаза юноши болезненно щурились от непривычного блеска утреннего солнца. Ему сейчас страстно хотелось оказаться дома в постели… или в чьей-нибудь постели… где угодно, только не здесь. Но он пообещал матери, что поможет Старику сегодня утром. И хотя воспитание не позволяло ему нарушить данное слово, упрямый характер требовал демонстративно опоздать в знак протеста.

Хотя он исходил пристань вдоль и поперек с раннего детства и знал, что ее всегда тщательно чистят, Хорт все же шел осторожно, стараясь не испачкаться. Последнее время он стал очень заботиться о своей внешности; сегодня утром обнаружил, что у него совсем нет старой одежды, пригодной для рыбалки. Умом он понимал тщетность попыток предохранить свой нарядный костюм от грязи в течение целого дня работы в лодке, но недавно приобретенные привычки требовали хотя бы постараться свести ущерб к минимуму.

Старик поджидал его, сидя на опрокинутой лодке, как нахохлившаяся морская птица, которая дремлет, наглотавшись рыбы. В руке он держал нож и неторопливо, ритмично строгал какую-то ненужную деревяшку. С каждым движением из-под лезвия падала длинная спиралевидная стружка. Кучка стружек у ног Старика была зримым свидетельством того, как долго ему пришлось ждать.

Странно, но Хорт всегда мысленно называл его Стариком и никогда — отцом. Даже люди, с которыми он начинал рыбачить в этих водах, когда они были еще мальчишками, и те называли его чаще Стариком, чем Панитом. На самом деле он был не так уж стар, просто лицо его производило обманчивое впечатление. Сморщенное и изрезанное глубокими складками, лицо Старика напоминало красное глинистое русло пересохшей реки, которое можно было увидеть в пустыне, раскинувшейся за Санктуарием: иссушенное ветром, потрескавшееся, ожидающее дождя, которого никогда не будет.

Нет, неверно. Старик не был похож на пустыню. Старик не имел ничего общего с этим огромным скоплением пыли. Он был рыбаком, детищем моря, плоть от плоти его, подобно тем выветренным скалам, что сторожили вход в гавань.

Старик поднял глаза на приближающегося сына и снова углубился в строгание палки.

— Я здесь, — неуверенно объявил Хорт и прибавил: — Прости, что опоздал.

Он готов был проклясть сам себя, когда эти слова сорвались с языка. Хорт не собирался извиняться, что бы ни сказал Старик. Но Старик не сказал ничего…

Отец не спеша встал, засунул нож в чехол точным выверенным движением, выработанным годами тренировки.

— Помоги-ка мне с этим, — сказал он, наклоняясь к носу лодки.

Только и всего. Извинений не принял. Но и ругаться не стал. Как будто ждал, что горе-помощник опоздает.

Кряхтя и тужась, Хорт помог перевернуть маленькую лодку и спустить ее на воду, а сам при этом кипел от злости. Он был настолько раздражен всей этой ситуацией, что сам не заметил, как оказался в лодке и взялся за весла. Только тут он сообразил, что папаша годами спускал лодку безо всякой помощи. Неопытные руки сына были лишь помехой.

Это еще больше разозлило Хорта, и он дал лодке отплыть от пристани, когда отец приготовился сесть. Эта маленькая месть оказалась напрасной. Старик шагнул в лодку, легко перепрыгнув полоску воды, автоматически, так, как купец вставляет ключ в замок.

— Греби туда, — последовал приказ.

Сжав зубы в бессильной злости, Хорт склонился над веслами. Забытая ритмичность движений пришла к нему через несколько взмахов. Когда-то он был счастлив грести в отцовской лодке. Как здорово было чувствовать себя большим и сильным, впервые сев за весла! Отныне он уже не маменькин сынок, и может гордиться тем, что он — сын Старика. Приятели завидовали его близости к единственному рыбаку, который постоянно выслеживал косяки неуловимых ний — маленьких хитрых рыбок, за чье вкусное мясо давали самую высокую цену.

Конечно, это было очень давно. Тогда Хорту хотелось знать о пнях все

— теперь он не помнил почти ничего. Память была занята другим.

Когда Хорт вырос, у него появился свой мир. Оказалось, что за пределами доков о Старике никто не знает и знать не хочет. Для обычных граждан Санктуария он был просто рыбаком, а рыбаки занимали невысокое положение в социальной структуре города. Рыбаки не были богаты, не пользовались расположением местных аристократов. Они одевались не так нарядно, как С'данзо. Их не боялись, как солдат или купцов.

И от них воняло.

Это последнее обстоятельство частенько являлось предметом споров Хорта с уличными мальчишками, жившими далеко от доков. В конце концов синяки и ссадины убедили его в том, что рыбаки ко всему прочему были еще и никудышными драчунами. И от них воняло.

Возвращаясь под крылышко рыбацкого сообщества, Хорт с горечью стал замечать, что относится к взрастившей его среде с оттенком презрения. Единственными людьми, которые уважали рыбаков, были сами рыбаки. Многие из его друзей детства разлетелись кто куда в поисках новой жизни в возбужденной сутолоке города. Те же, кто остались, были заурядными парнями, они искали надежности и опоры в незыблемых традициях рыбацкого братства и сами уже начинали походить на своих отцов.

По мере того, как росла его отчужденность, Хорт тратил все больше денег на новую одежду, которую связывал в узелок и прятал подальше от пропахшей рыбой хижины, которую семья называла домом. Он тщательно мылся с песком, одевался и старался слиться с горожанами.

Когда Хорт избавился от знаков принадлежности к рыбацкому сообществу, то сразу же почувствовал любезность горожан. С исключительной заботливостью они обучали его тратить деньги. Вокруг него сложилась компания друзей, и он все больше времени проводил вне дома до тех пор, пока…

— Твоя мать сказала мне, что ты нас покидаешь…

Высказывание Старика испугало Хорта, грубо прервав блуждание мысли. Он внезапно осознал, что попал в ловушку, о которой его предупреждали друзья. В лодке вдвоем с отцом он будет вынужден выслушивать все до окончания прилива. Сейчас начнется ругань, обвинения, а под конец — уговоры.

Больше всего Хорт боялся уговоров. При всех разногласиях в прошлом, он все еще сохранял какое-то уважение к отцу, но знал, что это уважение умрет, как только Старик опустится до нытья или просьб.

— Ты сам сто раз говорил, Старик, — заметил Хорт, пожимая плечами, — не всем же быть рыбаками.

Получилось резче, чем он намеревался, но Хорт не стал смягчать ситуацию. Возможно, отец так разозлится, что беседа прервется прежде, чем дело дойдет до увещеваний об обязательствах перед семьей и рыбацким братством.

— Ты уверен, что сможешь заработать на жизнь в Санктуарии? — спросил Старик, проигнорировав выпад сына.

— Мы… Я не собираюсь жить в Санктуарии, — осторожно заявил Хорт. Даже матери эти сведения еще не были известны. — В городе формируется караван. Через четыре дня он отправляется в столицу. Нас с другом пригласили присоединиться.

— В столицу? — Панит неторопливо кивнул. — А что ты собираешься делать в Рэнке?

— Еще не знаю, — признался сын, — но в Рэнке десять рабочих мест на каждого жителя Санктуария.

Старик молча переварил это.

— А на какие деньги ты будешь путешествовать? — спросил он наконец.

— Я рассчитывал… Предполагается, что в нашей семье есть традиции, не так ли? Когда сын покидает дом, отец дает ему подарок на прощание. Я знаю, у тебя немного денег, но… — Хорт осекся; Старик медленно качал головой.

— У нас меньше денег, чем ты думаешь, — сказал он печально. — Я раньше ничего не говорил, но твоя нарядная одежда съела все наши сбережения; улов сейчас совсем плохой.

— Если ты мне ничего дашь, так и скажи! — взорвался Хорт. — Совершенно не обязательно разъяснять это длинными причитаниями.

— Я дам тебе подарок, — заверил его Старик. — Только хочу предупредить, что, возможно, это будут не деньги.

— Не нужны мне твои деньги, — проворчал юноша, выравнивая гребки. — Друзья предложили ссудить мне необходимую сумму. Я просто полагал, что лучше не начинать новую жизнь с долгов.

— Мудро, — согласился Панит. — Сейчас греби помедленнее.

Хорт оглянулся через плечо, чтобы сориентироваться, и от изумления выпустил весла.

— Мы прошли только один бакен! — воскликнул он.

— Правильно, — кивнул Старик. — Приятно, что ты еще не разучился считать.

— Но один бакен означает…

— Одну ловушку, — согласился Панит. — И это правильно. Я говорил тебе, что улов нынче плохой. Вот мы и подплыли сюда, чтобы проверить одну ловушку.

Сухой сарказм Старика отскочил от растерянного юноши. Мысли Хорта метались в поисках ответа, пока он машинально маневрировал лодкой, пристраивая ее к бакену.

Одналовушка! Старик обычно расставлял пятнадцать-двадцать сетей; точное количество менялось день ото дня в зависимости от того, что подсказывал ему рыбацкий инстинкт, но никак не меньше десяти. Конечно, ния

— непредсказуемая рыба, и ее замысловатые передвижения кого угодно поставят в тупик, но только не Панита. Стало быть, они просто подплыли наобум к первой попавшейся ловушке.

Одна—единственная сеть! Возможно, косяки ний рассредоточились повсюду; это иногда происходит с разными рыбами. Но тогда рыбаки просто начинают ловить где попало, пока рыба не вернется в свои обычные места. Если бы Старик поменьше кичился своим опытом и репутацией, он делал бы так же…

— Старик! — восклицание непроизвольно вырвалось из уст Хорта, когда он осматривал горизонт.

— Что такое? — спросил Панит, на минутку прекратив вытаскивать сеть из глубины.

— А где другие лодки?

Старик возвратился к прерванному занятию.

— В доках, — сказал он отрывисто. — Ты проходил мимо них сегодня утром.

Раскрыв рот, Хорт прокрутил в памяти прогулку по пристани. Он был настолько погружен в свои проблемы, что… Да! Действительно, в доке лежало множество лодок.

— Все лодки? — спросил он озадаченно. — Ты хочешь сказать, мы одни сегодня вышли в море?

— Точно.

— Но почему?

— Подожди минутку… вот! — Панит ухватился за край ловушки и перекинул ее через борт. — Вот почему.

Ловушка была в ужасном состоянии. Большинство деревянных планок, из которых состояла рама, сломаны, остальные болтались на ниточках. Если бы Хорт не знал наверняка, что это ловушка для ний, он ни за что не узнал бы ее в этой путанице рваных сетей и изломанных щепок.

— И вот так целую неделю! — с неожиданной яростью прорычал Старик. — Ловушки сломаны, сети порваны. Вот почему те, кто называет себя рыбаками, слоняются по суше вместо того, чтобы выходить в море! — он громко сплюнул через борт.

Не потому ли мать была так настойчива, упрашивая Хорта помочь Старику?

— Греби к пристани, сынок. Рыбаки! Им только в корыте рыбу ловить, там никакой опасности! Бах!

Испуганный отцовской яростью, Хорт развернул лодку к берегу.

— Но кто это делает? — спросил он.

Панит сердито молчал, глядя на море. На минуту Хорту показалось, что отец его не услышал, и он собрался было повторить вопрос. Но тут он разглядел, какими глубокими стали морщины на отцовском лице.

— Я не знаю, — наконец пробормотал Старик. — Две недели назад я бы с уверенностью сказал, что мне известны все твари, которые плавают или ползают в этих водах. А сегодня… не знаю.

— Ты сообщил об этом солдатам?

— Солдатам? Этому тебя научили твои досужие друзья? Бегать к солдатам? — Панит просто затрясся от злости. — Ну что солдаты знают о море? А? Чего ты от них хочешь? Чтобы они стояли на берегу и болтали в воде мечами? Приказали монстру убираться? Взяли с него налоги? Да! Правильно! Если солдаты обложат монстра налогами, он, конечно, тут же уплывет подальше, чтобы его не высосали досуха, как всех нас! Солдаты!

Старик еще раз сплюнул и погрузился в молчание, которое Хорт не осмеливался нарушить. Вместо этого остаток пути он провел в размышлениях о чудовище, разрушающем ловушки. Правда, он знал, что ломать над этим голову бесполезно: люди поумнее его, например Старик, не могут найти ответа. Так что у него маловато шансов наткнуться на разгадку. И все же проблема занимала его до тех пор, пока они не добрались до пристани. Только после того, как поздним утром лодка была перевернута на берегу, Хорт осмелился продолжить разговор.

— На сегодня все? — спросил он. — Теперь я могу идти?

— Можешь, — отозвался Старик с неопределенной интонацией. — Хотя, конечно, это вызовет определенные осложнения. Если ты останешься, и твоя мать спросит меня: «Ты сегодня выходил в море?» — я смогу ответить: «Да». А тебя она спросит: «Ты провел весь день со Стариком?» — и ты сможешь ответить: «Да». С другой стороны, если ты сейчас уйдешь, тебе придется ответить на этот вопрос «нет», и нам обоим нужно будет с ней объясняться.

Эта речь озадачила Хорта даже больше, чем новость о загадочном монстре, промышляющем в местных водах. Он даже не подозревал, что Старик способен плести такую тонкую паутину полуправды, чтобы утаить от жены какую-то свою деятельность. Вместе с удивлением пришло острое любопытство: какие-такие у отца планы на столь длинный отрезок времени, о которых он не хочет ничего говорить жене.

— Ладно, останусь, — сказал Хорт с деланным равнодушием. — А что мы будем делать?

— Перво-наперво, — объявил Старик, поворачивая прочь от пристани, — мы заглянем в «Винную Бочку».

«Винная Бочка» была захудалой прибрежной таверной, которую облюбовали рыбаки и по этой самой причине избегали прочие граждане. Зная, что отец не пьет, Хорт сомневался, бывал ли Старик здесь когда-нибудь, но тот уверенно и твердо шагнул в сумрачный зал таверны.

Здесь были все: Терси, Омат, Вариес; все рыбаки, которых Хорт помнил с детства, плюс множество незнакомых лиц. Была здесь даже Харон, единственная женщина, допущенная в общество рыбаков, хотя ее круглое, мясистое и обветренное лицо почти не отличалось от лиц мужчин.

— Эй, Старик? И ты, наконец, сдался?

— Здесь есть свободное местечко.

— Вина для Старика!

— Еще один рыбак без ловушек!

Панит игнорировал эти крики, раздавшиеся при его появлении из разных уголков темного помещения. Он направил шаги прямо к столу, за которым по традиции собирались старейшие рыбаки.

— Я тебе говорил, что и ты сюда придешь рано или поздно, — приветствовал его Омат, пододвигая ему свободную скамейку своей длинной тонкой ногой. — Ну, и кто из нас теперь трус?

Старик не заметил ни насмешки, ни скамейки. Он обеими руками оперся на стол и обратился к ветеранам.

— Я пришел задать один-единственный вопрос, — прошипел он. — Собираетесь ли вы, или хотя бы кто-нибудь из вас, что-то предпринять в отношении того, кто прогнал вас с моря?

Все до единого рыбаки отвели взгляды кто куда.

— А что мы можем сделать? — заныл Терси. — Мы даже не знаем, что это такое. Может, оно само уйдет…

— А может, не уйдет, — свирепо закончил Старик. — Мне хотелось бы знать наверняка. Пугливый человек не думает, он прячется. Ну уж я-то не из тех, кто сидит и ждет, когда его проблемы решатся сами собой. Не собираюсь меняться и сейчас.

Он пнул пустую скамейку ногой и резко повернулся к выходу, наткнувшись на стоящего сзади Хорта.

— Что ты собираешься делать? — крикнул вдогонку Терси.

— Собираюсь найти ответ! — заявил Старик, сверля всех присутствующих колючим взглядом. — И я найду его там, где привык находить все ответы — в море, а не на дне чаши с вином.

С этими словами он зашагал к выходу. Хорт поспешил за Стариком, но тут кто-то окликнул его по имени, и он обернулся.

— Я едва узнал тебя в этой городской одежде, — сказал Омат. — Присматривай за ним, парень. Он слегка чокнутый, а чокнутых часто убивают прежде, чем к ним возвращается здравый рассудок.

Сидящие за столом одобрительно загудели. Хорт кивнул и поспешил за отцом. Старик ждал его снаружи.

— Дурачье! — неистовствовал он. — Денег и на неделю не хватит, а сами сидят и пропивают последнее. Вах!

— А мы что будем делать, Старик?

Панит огляделся, подошел к пристани и снял со стойки одну из ловушек.

— Вот что нам нужно, — пробормотал он себе под нос.

— Разве это не ловушка Терси? — спросил Хорт опасливо.

— А разве он ей пользуется? — коротко ответил Старик. — Кроме того, мы ее только позаимствуем. Ты должен хорошо знать город — ну-ка, скажи, где здесь ближайшая кузница?

— Ближайшая? Ну, тут на базаре есть кузнец, но лучшие все же…

Не дослушав. Старик целенаправленно зашагал вниз по улице.

День был не базарный; рыночная площадь еще спала, большинство лавок закрыто. Кузницу было нетрудно отыскать по резкому, звенящему перестуку молотка, перемежающемуся неторопливыми ударами большого молота. Смуглый гигант, орудующий молотком, поднял глаза при их приближении, но не прервал своего занятия.

— Ты — кузнец? — спросил Панит.

Этим вопросом он заработал еще один, более пристальный взгляд, но ни слова в ответ. Хорт понял, что вопрос был излишним. Через некоторое время верзила отложил молоток и переключил внимание на посетителей.

— Мне нужна ловушка для ний. Вот такая, — Старик показал кузнецу ловушку.

Тот взглянул на нее и помотал головой.

— Я кузнец, а не плотник, — объявил он, возвращаясь к молотку.

— Да знаю, — рявкнул Старик. — Мне нужна металлическая ловушка.

Верзила остановился и уставился на заказчика, затем взял ловушку и внимательно рассмотрел ее.

— И она нужна мне сегодня — к заходу солнца.

Кузнец осторожно поставил ловушку.

— Два серебреника, — твердо сказал он.

— Два! — охнул Старик. — Может, ты думаешь, я — сам Китти-Кэт? Один.

— Два, — настаивал кузнец.

— Даброу!

Оба повернулись и увидели маленькую женщину, выскользнувшую из-за перегородки позади горна.

— Возьми с него один, — сказала она мягко кузнецу, — ему очень нужна эта вещь.

Их взгляды скрестились в поединке характеров, и гигант наконец кивнул и отвернулся от жены.

— С'данзо? — успел спросить Старик прежде, чем женщина исчезла в темном проеме, из которого появилась.

— Наполовину.

— Можешь предвидеть будущее?

— Немного, — призналась она. — Я вижу, что твои намерения бескорыстны, но сопряжены с опасностью. Исхода я не вижу, знаю только, что для успеха тебе необходима помощь Даброу.

— Ты благословишь ловушку?

— Я ясновидящая, а не священник. Но я изготовлю для тебя талисман — Копье Морей из наших карт, ты прикрепишь его к ловушке. Он приносит удачу в морских сражениях; это должно тебе помочь.

— А можно увидеть эту карту? — спросил Старик.

Женщина исчезла и тут же вернулась с картой в руках. Взглянув через отцовское плечо, Хорт увидел грубо нарисованного кита с металлическим рогом, торчащим из головы.

— Хорошая карта, — кивнул Старик. — За то, что ты предлагаешь, я готов заплатить два серебряника. — Она улыбнулась и растворилась в темноте.

Даброу выступил вперед с протянутой ладонью.

— Получишь, когда будет готова ловушка, — убедительно сказал Панит. — Не сомневайся. Я не оставлю ее тут пылиться.

Верзила нахмурился, кивнул и вернулся к работе.

— Что ты собираешься делать? — вопрошал Хорт, поторапливаясь за отцом. — Что это за морское сражение?

— Рыбалка — это всегда морское сражение, — пожал плечами Старик.

— Но два серебряника? Где ты собираешься раздобыть такую прорву денег после того, что сам говорил в лодке этим утром?

— Сейчас мы этим и займемся.

Тут Хорт осознал, что они не возвращаются в город, а направляются на запад к Подветренной Стороне. К Подветренной или…

— Джабал? — воскликнул он. — Как, ты собираешься взять деньги у него? Продашь ему информацию о чудовище?

— Я рыбак, а не шпион, — фыркнул Старик. — Да и потом, кого на суше волнуют рыбацкие проблемы?

— Но… — начал было Хорт и замолчал. Если его папаша захлопнул рот, ему хоть кол на голове теши — ничего не скажет.


Когда они подошли к поместью Джабала, Хорт был поражен той небрежностью, с которой Старик обращался со слугами, стерегущими вход. Всем было известно, что Джабал нанимает только самых авторитетных головорезов, и убийц, прячущих лица под синими ястребиными масками, но Панита, казалось, не волновала ни их свирепость, ни их оружие.

— Что вам двоим здесь надо? — пролаял здоровенный привратник.

— Пришли поговорить с Джабалом, — ответил Старик.

— Он ждет вас?

— А что, к нему на прием нужно записываться?

— Какое дело может быть у рыбака к работорговцу?

— Если бы тебе полагалось это знать, я бы сказал. Я хочу видеть Джабала, и все.

— Но я не могу вот так просто…

— Ты задаешь слишком много вопросов. Он знает, что ты задаешь столько вопросов?

Последняя реплика явно испугала громилу и дала Хорту лишнее подтверждение городским слухам о том, что деятельность Джабала была в основном подпольной.

В конце концов их провели в большой зал, в дальнем конце которого возвышалось огромное кресло, напоминающее трон. Не прошло и минуты, как появился Джабал, запахивающий халат на своих мускулистых эбонитовых бедрах.

— Я так и знал, что это ты, Старик, — сказал хозяин с легкой улыбкой.

— Ни один рыбак не прорвался бы через моих телохранителей с такой легкостью.

— Мне же известно, что деньги ты любишь больше, чем сон, — пожал плечами Старик. — И твои люди это тоже хорошо знают.

— Пожалуй, верно, — рассмеялся Джабал. — Ну, так что же завело тебя так далеко от пристани в такой ранний час?

— Для кого-то уж день кончается, — сухо отозвался Панит. — Мне нужны деньги: шесть серебреников. Предлагаю под них свое место на верфи.

Хорт ушам своим не верил. Он открыл было рот, но спохватился. Его с младенчества учили не перебивать отца. Однако этот порыв был замечен Джабалом.

— Ты заинтриговал меня, Старик, — задумчиво сказал работорговец. — А зачем мне, собственно, покупать место на верфи по бешеной цене?

— Потому что верфь — единственное место, где у тебя нет ушей, — скупо улыбнулся Панит. — Ты засылаешь к нам шпионов, но мы не разговариваем с чужаками. Чтобы слышать верфь, ты должен быть на верфи — и я предлагаю тебе место.

— Это верно, — согласился Джабал. — Более легкого пути не придумаешь.

— Два условия, — прервал его Старик. — Первое: мое место становится твоим через четыре недели. Если я возвращаю деньги, оно остается за мной.

— Согласен, — кивнул работорговец, — но…

— Второе: если за эти четыре недели со мной что-то случится, ты позаботишься о моей жене. Это не благотворительность; она знает верфь и ний как свои пять пальцев, и заслуживает, чтобы ей хорошо платили.

Джабал с минуту изучал Старика разбойничьими глазами.

— Очень хорошо, — сказал он наконец, — но я чувствую, ты многого недоговариваешь. — Он вышел из зала и вернулся с серебряными монетами, которые слегка позвякивали в его, огромной ладони. — Скажи-ка мне, Старик,

— спросил он с подозрением, — а почему бы тебе просто не попросить в долг, а то все эти условия…

— В жизни никогда не просил, — отрезал Панит, — и не собираюсь начинать. Я за все привык расплачиваться: если у меня на что-то не хватает, я обхожусь без этого или продаю то, что имею.

— Дело хозяйское, — пожал плечами работорговец, передавая ему монеты.

— Жду тебя через тридцать дней.

— Или раньше.

Молчание, ставшее почти привычным для отца и сына, тянулось до тех пор, пока они не вернулись в город. Как ни странно, нарушил его Старик.

— Что-то ты притих, сынок, — сказал он.

— Еще бы! — взорвался Хорт. — Тут и сказать-то нечего. Ты заказываешь вещи, за которые не можешь расплатиться, продаешь свое место величайшему мошеннику Санктуария, а потом удивляешься, что это я притих. Я знаю, что ты мне не доверяешь, но — Джабал! Из всех жителей города… А этот разговор об условиях? Почему ты думаешь, что он сдержит слово? Солдатам ты не доверяешь, а Джабалу веришь безоговорочно?

— Ему-то как раз можно верить, — тихо ответил Старик. — Он крут, когда что-то не по нему, но слово свое держать умеет.

— Ты что, уже имел с ним дело раньше? Ну теперь меня уже ничем не удивишь, — простонал Хорт.

— Ну и хорошо, — кивнул отец, — тогда ты проводишь меня к «Распутному Единорогу»?

— К «Распутному Единорогу»? — Хорт все-таки удивился.

— Точно. Или ты не знаешь, где это находится?

— Знаю, что это где-то в Лабиринте, но я там никогда не бывал.

— Ну, пойдем.

— А ты уверен, что тебе надо в «Распутный Единорог», Старик? — настаивал Хорт. — Сомневаюсь, что там ступала нога рыбака. Знаешь, кто там пьет? Наемники, головорезы и десяток воров, которых больше никуда не пускают.

— Да, именно так, — кивнул Старик. — Я бы туда и не пошел, коли бы там собиралась иная публика. Так ты ведешь меня или нет?

Когда-они вошли в пресловутую таверну, все разговоры в зале стихли. Пока глаза Хорта привыкали к темноте, он чувствовал, что взгляды всех присутствующих ощупывают и измеряют его, решая, кто он такой — соперник или жертва.

— Вы здесь кого-то ищете, господа? — по тону бармена можно было понять, что он не собирается предложил им выпить.

— Мне нужно несколько бойцов, — объявил Старик. — Я слышал, здесь можно таких найти.

— Вам сказали правду, — бармен кивнул и сделался более учтивым. — Если у вас нет кого-то на примете, буду рад послужить вам в качестве агента — за скромное вознаграждение, разумеется.

Панит посмотрел на него, как на своего брата-рыбака.

— Я сам себе выберу людей — ступай к своим тарелкам.

Бармен от злости сжал кулаки и отошел к дальнему концу стойки, а Старик принялся оглядывать комнату.

— Мне нужно два, может быть три человека для работы на полдня, — громко объявил он. — Медяк задатку и серебреник, когда дело будет сделано. Мечей и луков не надо — только топоры или дубинки. Я буду за, дверью.

— Почему ты собираешься говорить с ними снаружи? — спросил Хорт, выходя вслед за отцом на улицу.

— Хочу посмотреть, кого нанимаю, — объяснил Старик. — Ни черта не могу разглядеть там внутри.


Остаток дня они занимались отбором претендентов. К вечеру из небольшой кучки желающих были выбраны три здоровяка. Солнце уже погружалось в горизонт, когда Панит вручил последнему наемнику медную монету и повернулся к сыну.

— Вот и все, что мы можем сделать сегодня, — сказал он. — Теперь можешь бежать к своим приятелям. Я позабочусь о ловушке.

— Ты не собираешься рассказать мне о своих планах? — взмолился Хорт.

— Да я и сам еще не все до конца продумал, — признался Старик, — но если хочешь посмотреть, что получится, приходи в док завтра на рассвете. Увидим, насколько умна эта тварь.


В отличие от предыдущего дня Хорт пришел к пристани задолго до восхода солнца. Когда серый предутренний свет только начал рассеивать ночь, он уже нетерпеливо мерял шагами причал, стараясь спастись от промозглого утреннего холода.

Густой туман висел над морем, придавая ему призрачный, потусторонний облик, и это обстоятельство только укрепляло страхи Хорта, который изнемогал от тревоги за отсутствующего отца. Сумасшедший старик! Почему он не может жить как другие рыбаки? Почему взялся в одиночку разгадывать тайну морского чудовища? Зная, что лучший способ избавиться от холода — это движение, он решил пока спустить на воду лодку. Старик придет, а лодка уже готова к отплытию.

Он бодро зашагал к пристани, но вдруг замедлил шаги, а потом и вовсе остановился. Лодки не было. Неужели воры Санктуария решили распространить свою деятельность и на территорию верфи? Вряд ли. Кто купит краденую лодку? Рыбаки знали имущество друг друга не хуже своего собственного.

Мог ли Старик уже отплыть? Невозможно: чтобы отчалить до того, как Хорт пришел в доки, Панит должен был спустить лодку глубокой ночью — а в этих водах, с этим монстром…

— Эй, ты!

Хорт обернулся и увидел троих наемников, спускающихся к пирсу. Жутковатая была компания, особенно в предрассветном сумраке, да с дубинками — они выглядели как сами посланники Смерти.

— Мы здесь, — объявил предводитель троицы, перебрасывая свой боевой топор на плечо, — хотя ни один цивилизованный человек не станет драться в такой час. Где старикан, который нас нанял?

— Не знаю, — признался Хорт, отступая назад от свирепой команды. — Он велел мне ждать его здесь, так же, как и вам.

— Отлично, — сказал, главарь, — мы пришли, как и обещали. Медяки наши

— небольшая плата за розыгрыш. Скажи своему старику, когда увидишь его, что мы пошли спать.

— Не торопитесь, — Хорт сам удивился своей отчаянной храбрости. — Я знаю Старика всю свою жизнь, и он кто угодно, только не шутник. Если он заплатил вам за то, чтобы вы были здесь, значит, вы понадобитесь. Или вам не нужен тот серебреник, который идет в придачу к медяку?

Громилы колебались, переглядываясь в темноте.

— Хорт! — к ним спешил Терси. — Что происходит? Зачем здесь эти головорезы?

— Их Старик нанял, — объяснил Хорт. — Ты его видел?

— Не видел со вчерашнего вечера, — ответил долговязый рыбак. — Вчера зашел ко мне и велел передать тебе вот это, — он положил три серебряных монеты в ладонь юноши. — Еще он сказал, что, если не вернется до полудня, ты должен расплатиться с людьми.

— Вот видите! — крикнул Хорт наемникам, потрясая кулаком с зажатыми монетами. — Вам заплатят в полдень, не раньше. Так что придется вам подождать вместе с нами. — Обернувшись к Терси, он понизил голос до конспиративного шепота. — Старик еще что-нибудь говорил?

— Только то, что я должен взять свою самую крепкую сеть, — пожал плечами Терси. — Да что все-таки происходит?

— Он хочет попытаться поймать чудовище, — объяснил Хорт, ибо планы Старика внезапно стали ему ясны. — Когда я пришел сюда, лодки уже не было.

— Чудовище, — заморгал Терси. — Старик в одиночку поплыл за чудовищем?

— Не думаю. Я здесь был задолго до рассвета. Нет, даже Старик не способен спустить лодку в темноте, да еще когда этот монстр в море. Он, наверное…

— Смотри! Вон он!

Солнце наконец поднялось над горизонтом, и с его первыми лучами туман начал таять. В сотне ярдов от берега приплясывала на волнах маленькая лодка, в ней можно было разглядеть Старика, бешено работающего веслами.

Внезапно у них на глазах он бросил весла, терпеливо ожидая чего-то. Лодка снова начала дергаться из стороны в сторону, словно подталкиваемая невидимой рукой, и Старик опять налег на весла.

— Он поймал его! Поймал монстра! — завопил Терси, подпрыгивая не тост восторга, не то от ужаса.

— Нет! — решительно возразил Хорт, вглядываясь в далекую лодку. — Еще не поймал. Он ведет его, заманивая на мелководье.

Теперь ему все стало ясно. Металлическая ловушка! Монстр повадился разорять стариковы ловушки, теперь Панит приманил его такой, которую зверь не сможет сломать. И вот он ведет неизвестное создание к берегу, дразня его ловушкой, как ребенок дразнит котенка бантиком на шнурке. Разница в том, что этот «котенок» — неведомая, смертоносная тварь, которая запросто может откусить руку, держащую шнурок.

— Быстро, Терси, — приказал Хорт, — тащи свою сеть! Зверь не полезет за ним на берег.

Долговязый рыбак оцепенел, утонув в собственных мыслях.

— Выловить чудовище сетью? — пробормотал он. — Мне нужна помощь, да, помощь… ПОМОГИТЕ! — и с громкими воплями он помчался к рыбацким хижинами погруженным в сон.

Это был не Лабиринт, где взывать о помощи бесполезно. Двери открывались и рыбаки, протирая глаза, выбегали на-пристань.

— Что случилось?

— Что за шум?

— СПУСКАЙТЕ ЛОДКИ! СТАРИК ПОЙМАЛ ЧУДОВИЩЕ!

— Чудовище?

— Скорее, Илак.

— Старик поймал чудовище! — крик передавался от хижины к хижине.

Они копошились вокруг лодок, как обитатели потревоженного муравейника: у Харон отвисшие груди хлопали под ночной сорочкой, которую она не успела переодеть; Омат, чья изуродованная рука болталась как плеть, пока он ловко толкал лодку здоровой; и впереди всех Терси, он уже стоял в своей маленькой лодке, отдавая приказы остальным.

Хорт не делал попыток присоединиться к ним. Они были рыбаками и знали свое дело куда лучше, чем он. Как вкопанный стоял он на пристани, потрясенный мужеством своего отца.

Мысленным взором он видел то, что видел Старик: сидя в маленькой лодке в кромешной темноте ночного моря, ожидая первого рывка каната — а потом отчаянная, рвущая мышцы спины гребля в попытке отбуксировать металлическую ловушку к берегу. Это нужно было делать очень осторожно, чтобы невидимая тварь не потеряла из виду ловушку. Темнота была таким же врагом Старика, как и монстр; она грозила потерей ориентации, да еще этот туман! Слепящее облако, обволакивающее со всех сторон. И все же Старик совершил это, и теперь монстр вот-вот попадет в ловушку собственных жертв.

Уже были раскинуты крепкие сети, образующие преграду между таинственным зверем, преследующим Старика, и открытым морем позади него. Когда лодки с обоих концов натянувшейся сети начали продвигаться к берегу. Старик выровнял гребки и поплыл к причалу… но он был в полном изнеможении. Хорту было заметно то, чего никто не видел.

— Туда! — закричала Хорт наемникам, показывая на линию прибоя. — Вот туда они его подтащат! Давайте!

Он проводил их глазами. Скорее слухом, чем зрением, он уловил, что добыча попалась в сети; радостные крики раздавались над маленькими лодками. Он зашел по пояс в воду, поджидая лодку Старика на мелководье. Ухватившись за нос лодки, Хорт вытащил ее на берег, словно игрушку, в то время, как отец обессиленно согнулся между веслами.

— Ловушка, — просипел Старик, тяжело дыша, — вытяни ее, пока она не запуталась в сетях у этих дураков.

Веревка была холодная и твердая, как проволока, но Хорт рывок за рывком вытягивал ловушку из глубины. Неудивительно, что она была полна ний, которые прыгали и серебрились в утреннем солнце. Недолго думая, Хорт подтащил ее к лодке и опорожнил в углубление для рыбы.

Все лодки уже были на берегу, а вода На мелководье бурлила и пенилась вокруг сети.

— На что это похоже? — прохрипел Старик; он едва мог поднять голову.

— Что это за чудовище?

— Похоже на огромного краба, — объявил Хорт, вытягивая шею. Наемники уже добрались до него.

Действительно, отогнав толпу, они зашли в воду и дубасили паукообразное чудище топорами и дубинками.

— Я так и думал, — кивнул Старик. — На ловушках не было следов зубов. Сбежал от какого-то проклятого колдуна, — добавил он.

Хорт кивнул. Теперь, когда он разглядел монстра, ему вспомнились слухи, время от времени появлявшиеся в городе. Пурпурный Маг держал огромных крабов, которые сторожили его жилище на реке Белая Лошадь. Говорили также, что сам он умер, его погубило собственное колдовство. Краб подтверждал эти слухи; должно быть, животное уплыло по реке в море, когда его перестали кормить.

— Чей это улов?

Хорт обернулся и увидел двоих стражников, стоящих прямо за его спиной. Одновременно он увидел толпу горожан, заполнившую близлежащие улицы.

— Общий, — заявил Старик; похоже, к нему вернулись силы. — Это они поймали. Или кто-то из них. Может, Терси — сеть-то его.

— Нет, Старик, — возразил Терси, подходя к ним. — Это твой улов. Никто на верфи не станет этого отрицать, и уж во всяком случае не я. Это ты поймал. Мы только подтащили его сетями и баграми к берегу после битвы.

— Значит, это твой улов, — решил стражник, оборачиваясь к Старику. — Что ты собираешься с ним делать?

Хорт внезапно испугался, не хотят ли эти солдаты оштрафовать отца за то, что он вытащил краба на берег; они могут назвать это нарушением общественного спокойствия или еще как-то. Он сжал руку Старика, но разве мог он удержать отца?

— Да не знаю, — пожал плечами Панит. — Если бы в городе еще был цирк, продал бы им. Для еды продать не могу — мясо может быть ядовитое, и сам есть не стану.

— Я куплю его, — объявил стражник ко всеобщему удивлению. — Принц любит всякую небывальщину. Если краб ядовитый, им будет о чем поговорить за столом с Императором. Даю тебе за него пять серебреников.

— Пять? Десять — времена-то тяжелые; да я еще Джабалу заложил свое место на верфи, — начал торговаться Старик, оказывая стражникам не больше почтения, чем работорговцу.

При упоминании имени бывшего гладиатора высокий стражник нахмурился, а его смуглый Напарник шумно втянул воздух сквозь зубы.

— Джабал? — пробормотал высокий, расстегивая кошелек. — Получай свои десять серебреников, рыбак, и золотой в придачу. За такую работу человек заслуживает больше, чем расписка работорговца.

— Спасибочки, — поклонился Панит, принимая деньги. — Следите хорошенько за болотами; этих крабов должно быть не меньше десятка. Загоните их на сушу, и Китти-Кэт будет питаться ими целый месяц.

— Спасибо за информацию, — поморщился стражник. — Мы весь гарнизон поднимем на это дело.

— Неплохой сегодня улов, — крякнул Старик, когда стражники ушли, — и ния в придачу. Пошлю парочку в подарок кузнецу и С'данзо, да еще ловушек закажу. — Он кивнул сыну. — Ну вот, — подбросил монету на ладони и поймал,

— это тебе, в придачу к главному подарку.

— Главному подарку? — нахмурился Хорт.

Улыбка сползла с лица Старика, словно маска.

— Разумеется, — проскрипел он. — Как ты думаешь, зачем я все это затеял?

— Ради других рыбаков? — предположил Хорт. — Чтобы очистить акваторию?

— Не-е, — Панит покачал головой. — Главным образом, это был мой подарок тебе; я хотел показать тебе, что такое гордость.

— Гордость? — потрясение откликнулся Хорт. — Ты рисковал жизнью, чтобы я гордился тобой? Да я всегда тобой гордился! Ты лучший рыбак в Санктуарии!

— Дурак! — взорвался Старик, вскакивая на ноги. — Плевать, что ты думаешь обо мне; главное — что ты сам о себе думаешь!

— Не понимаю, — прошептал сын. — Ты хочешь, чтобы я был рыбаком, как ты?

— Нет, нет, нет! — Старик повернулся и зашагал прочь, потом обернулся и сердито посмотрел на юношу. — Я всегда говорил — не каждому быть рыбаком. Не стал рыбаком — стань хоть кем-нибудь, чем-нибудь, и гордись этим. Не будь перекати-полем. Выбери себе дорогу и иди по ней. У тебя язык хорошо подвешен — стань менестрелем или даже сказителем, как Хаким.

— Хаким? — изумился Хорт. — Да ведь он нищий.

— Он здесь живет. Он хороший сказитель; его богатство — его гордость. Что бы ты ни делал, куда бы ни отправился — храни свою гордость. Будешь порядочным человеком — везде тебе будет дом. Прими, сынок, мой подарок: это всего-навсего совет, но без него ты будешь беднее. — Он бросил золотую монету в песок возле ног Хорта и зашагал прочь.

Хорт подобрал монету и проводил глазами Старика.

— Прошу прощения, молодой господин, — вдоль берега ковылял старый Хаким, бешено размахивая руками. — Это был Старик — тот, кто поймал монстра?

— Да, это он, — ответил Хорт, — только я думаю, сейчас не время разговаривать с ним.

— А вы с ним знакомы? — спросил сказитель, хватая Хорта за руку. — Вы знаете, что здесь произошло? Я заплачу вам пять медяков за рассказ. — Он был нищим, но, судя по всему, не голодал.

— Оставь деньги себе, Хаким, — пробормотал юноша, оглядывая опустевший берег. — Я расскажу тебе эту историю.

— А?

— Да, — Хорт улыбнулся, подкинул монету в воздух, поймал и положил в карман. — Более того, я закажу тебе чашу вина в придачу к истории, но при условии, что ты научишь меня, как ее рассказывать.

## Эндрю ОФФУТ. ВИВИСЕКТОР

### 1

Губернаторский дворец венчал минарет, чей маленький купол напоминал луковку, а похожий на иглу золотой шпиль взмывал вверх, стремясь пронзить небо. Ветер трепал треугольный флажок с девизом Империи Рэнке. Внизу купол был окружен стеной, похожей на разверстую пасть травоядного. Усеянная амбразурами стена не сулила ничего хорошего тем, кто вздумал бы напасть на дворец. В бойницах меж зубцов стены располагались лучники, а в случае нападения всегда были наготове сосуды с кипящим маслом.

Высокая стена надменно и кичливо взирала на местность, выказывая имперское могущество.

Даже если бы кто-то сумел забраться на верхушку располагавшейся через улицу стены зернохранилища, то и тогда он не смог бы зацепить крюк за стену дворца губернатора, столь высоко вздымалась она к небу.

Но что не сделает крюк, доступно стреле.

Однажды ночью, когда луна над Санктуарием напоминала не круглую белую девичью грудь, а крохотный полумесяц, не похожий даже на лезвие косы, в тишине прозвенела тетива. К флажку на шпиле Губернаторского дворца устремилась стрела, за которой, подобно нити, вытканной неутомимым пауком или уносимой ветром гусеничной пряди, тянулся шелковый шнур, столь тонкий, что был почти невидим.

Стрелок промахнулся и ему стоило немалого труда вернуть шнур со стрелой обратно.

Скорее ругаясь, чем вознося небу молитвы, стрелок прицелился снова. Слегка приподняв лук, он поднес его к щеке и аккуратно, почти нежно отпустил тетиву. Стрела, вновь взмыла в небо, вытягивая шелковую нить, серебряную в бледном свете полумесяца.

И впрямь, эта ночь была скорее ответом на проклятья, нежели на мольбы, что было вполне в духе осторожного и внимательного Санктуария, который прозвали «Миромворов».

Пролетев мимо флажка, стрелу повело назад, ибо шнур закончился, и потащил ее вниз. По пути стрела вместе со шнуром обвилась вокруг флажка раз, другой… четвертый. Лучник что было сил тянул шелковую нить, стоившую ему парочки подвесок, сделанных из золота и украшенных аметистом и хризопразом из…. впрочем, какое это имеет значение. Лучник продолжал тянуть за упругую нить, затягивая ее вокруг шпиля со стрелой в качестве крепления.

Вокруг все стихло. Ночную тишь прорезал лишь одинокий стон голубя; никто в Санктуарии не подумал, что этот печальный вскрик может предвещать дождь. Только не здесь и не в это время года. Крепко взявшись за шнур, незнакомец поджал ноги, чтобы проверить прочность шелка. Тонкая упругая нить недвижно и невидимо висела среди едва светлевшего небосвода.

Блеснули в улыбке зубы. Стоявший на вершине зернохранилища прямо напротив дворца лучник выделялся копной волос, которая была чернее ночи, а глаза под густыми бровями едва не сходились над орлиным носом.

Собрав снаряжение, незнакомец поправил одежду, тяжело вздохнул, откашлялся что было сил и подошел к самому краю стены, держась за веревку.

Произнеся что-то подобное молитве, он бросился вниз.

Улица под ним была широка настолько, что несколько фургонов в ряд могли двигаться по ней, а впереди уже вздымалась горой крепостная стена.

Прижав ноги к груди, незнакомец врезался в громаду стены с такой силой, что его зубы клацнули, а мольбы в голове переросли в проклятая. Ни ноги, ни шелковый шнур не пострадали, не говоря уж о каменной стене, выложенной из камня в четыре фута толщиной.

Качаясь на шнуре, незнакомец двинулся вверх, перебирая руками и ногами. Он вытягивал свое тело по стене, взбираясь по превосходно выложенной кладке, двигаясь на волосок от гибели, ибо такова будет расплата, поскользнись он. Улица осталась далеко внизу и исчезала во тьме с каждым шагом.

Он не принимал смерть в расчет, поскольку всегда был уверен в своих силах.

Незнакомец не был могучим воином, да и как лучник многим уступил бы в стрельбе, зато на его стороне были все преимущества юности: стройность, гибкость и сила. Он был умелым и искушенным вором. Не какой-то там карманник, уличный грабитель или хулиган, а настоящий вор. Взломщик. Немного достойных соперников нашлось бы ему в умении карабкаться по стенам и проникать в высокие окна.

Одежда и обувь были подобраны под цвет ночи, цвет теней, с которыми он давно уже свел дружбу.

Вор не скользил, он поднимался вверх и вскоре уже достиг верха широкой стены Губернаторского дворца Санктуария. Уверенным движением скользнул в бойницу меж двух башенных зубцов и оказался среди привычных ему теней.

Теперь вор внимательно изучал сам дворец, дворец, в котором жил златовласый Принц, которого прислали из Рэнке, чтобы он управлял (а вернее, попытался справиться) Санктуарием. Вор улыбнулся, не разжимая губ. Во дворце служили не охранники, а сущие дьяволы: зубы у молодых людей блестят даже при самом слабом свете луны, так что такая предосторожность была не лишней.

Незнакомец прожил на этом свете всего около двух десятков лет и не мог сказать точно, девятнадцать ему, двадцать или немногим больше. В этом сумасшедшем доме, который завоеватели-рэнканцы окрестили «Миром воров», никто не мог сказать наверняка, сколько же ему лет. Возможно, что это знала его мать, но уж точно не отец, которого он никогда не видел, да и мать знала его лишь мимоходом, ибо наш герой был незаконнорожденным, что зачастую проявлялось в его натуре. Да и кто мог сказать, где сейчас его мать и кем она стала.

Внизу, обнесенные стеной, располагались разные хозяйственные постройки, двор размером с широкую улицу, где уместилось бы целое поселение, а также казармы для гвардии. Наискосок возвышался дворец, который хотя и был скрыт тенью, от этого казался лишь более величественным.

Однажды вор уже вломился во дворец, хотя, сказать по правде, он смог тайно проникнуть туда, незаметный для всех, потому что ему помогли, оставив незапертыми ворота и неприкрытой дверь.

Проникнуть в цитадель таким образом было куда легче и проще, нежели сейчас, вот только тот, кто открыл ему ворота, уже был повергнут в прах распоряжением губернатора на глазах изумленной толпы, а Вор продолжал свой жизненный путь.

Вообще говоря. Принц-губернатор Кадакитис вовсе не был врагом этого юноши, жившего среди теней в другой части города. Вор оказал рэнканскому Принцу две важные услуги. За что получил награду, хотя и не такую, после которой можно было уйти на покой до конца своих дней.

Сейчас, стоя под слабым светом маленького полумесяца, вор по-прежнему держал в своих руках тонкий шнур, который уходил вверх, к флажку на шпиле. Веревка оставалась тугой, а он вынужден был по-прежнему полагаться на ее прочность, иначе просто разобьется о камни, словно зрелый гранат, насыщенный мякотью и красным соком.

Еще раз потянув веревку, незнакомец подергал ее, как следует обвязался, еще раз подергал, потянул на себя, вздохнул и ринулся со стены в новый полет. Внутри все точно оборвалось, но голова осталась в ясном рассудке. Мягкие, подбитые подковами ботинки ударились о вторую стену из тесаного камня. Удар оказался сильным, и вор едва удержался, чтобы не застонать.

Осторожно полез вверх.

— Ты что-нибудь слышал, Фракс? — послышался голос, напоминавший скрип саней по твердой земле. Не по камню или песку, а именно по сухой земле.

Послышалось неясное бормотание.

— Фракс, я спросил тебя, не слышал ли ты чего-нибудь?

Воцарилась тишина. При первых же звуках голосов вор застыл, едва успев подняться над дворцом на половину своего тела.

— Хм-м, я кое-что слышал, Портер. Я слышал, как она сказала мне: «О, дорогой мой Фракс, ты у меня самый лучший. Теперь расслабься немного, дорогой ты мой», — и в этот момент ты разбудил меня, негодник.

— Нам полагается нести караул, а не спать. К черту, Фракс, кто она?

— Не собираюсь ничего отвечать, к тому же я ничего не слышал. Да и кого ты хочешь услышать? Армию жителей с Подветренной стороны, решивших собраться под неприступными стенами? А может, ты ждешь, пока кто-то прилетит верхом на филине?

Портер слегка вздрогнул:

— Не говори об этом. Нынешней ночью и так темно и страшно.

— Какая глупость, — заметил назидательно Фракс, с тяжелым вздохом роняя голову обратно на колени.

Пока воины лениво разговаривали, вор успел взобраться на стену. Он вскарабкался бесшумно, но эти идиоты готовы всполошиться даже при звуке хруста пальцев. Найдя еще одну бойницу, вор скользнул в защитную галерею, которая располагалась вдоль верха дворца под куполом и шпилем, который вздымался над внешней стеной. «Тоже мне — серьезные охранники, — подумал презрительно юноша, — услышали какой-то шум и всполошились». Он покачал головой. Идиоты! Будь у него время, стоило бы поучить кое-чему этих дубиноголовых солдат — тому, как правильно нести караул. В городах, подобных Санктуарию, горожане были осведомлены о мерах безопасности лучше, чем дворцовая охрана. Когда ты думаешь, что услышал какой-то звук, брось все дела, замри на месте и слушай. Затем нужно немного пошуметь, чтобы выказать свою беззаботность, и застыть, чтобы уловить новое движение нарушителя спокойствия.

Из тени в тень вор двигался вдоль галереи, окруженной зубчатой стеной под сводом купола. Прошагав немного, он услышал шаркающие шаги и скрежет по камням пики неосторожного часового. Вор остановился, прижался к стене и лег ничком напротив вздымавшихся над галереей зубцов. Две тени слились воедино.

Пробежавший по плечу и щеке паук запутался в густой шевелюре и принялся отчаянно выбираться наружу. Паук был противным, но вор не мог позволить себе даже малейшего движения. Впрочем, если мысленные проклятья и имеют какую-либо силу, то паук не жилец на этом свете.

Мимо, шаркая ногами и волоча по камням пику, продефилировал часовой. Вор услышал, как тот зевнул. Тише, думал про себя вор, тише. Как все-таки здорово, когда часовые ходят и поднимают шум, а не стоят на месте и слушают.

Часовой зашагал налево по периметру стены, а вор заскользил направо, к северной стороне. На правой руке его виднелся сделанный из кожи и меди напульсник, а на запястье левой — браслет из черной кожи. В каждом из них таился несущий смерть метательный нож из отливавшей синевой стали. Еще один клинок был спрятан в левом ботинке, а ножны и рукоять на поясе служили лишь для декорации. Другого оружия видно не было. Собираясь на дело, вор не взял с собой ни меча, ни топора, а лук остался у подножия зернохранилища.

Остановившись, вор укрылся в неглубокой нише, напряженно глядя в темноту. Точно, чуть поодаль вздымался шпиль храма Святой Вечной Девственницы Аллестины. Бедняжка, подумал про себя вор. Это был первый ориентир, который он так долго выбирал для себя нынешним днем.

Вор вовсе не собирался проникать во дворец через первое попавшееся окно. Напротив, он точно знал, куда следует направить свои стопы.

Вытащить обратно стрелу и шнур оказалось в стократ труднее, чем он думал. Юноша молча испускал проклятья. Десять раз затяни веревку, попробуй повисеть на ней, и то она может развязаться, а здесь стрела и обвившийся вокруг проклятого шпиля шнур тоньше пальца, который никак не может высвободиться.

Промучившись с проклятьями несколько минут, вор все же сумел ценой невероятных усилий ослабить захват и высвободить стрелу, которая скользнула было вниз, но столкнувшись с? шнуром, дважды обвилась вокруг шпиля. Текли заполненные тяжелым дыханием и новыми попытками сбросить петлю минуты. В конце концов, стрела освободилась из объятий флажка и шпиля, устремилась к землей упала со звуком, который показался вору ударом грома в ясный день.

Сонные часовые не слышат грома, подумал вор и принялся вытягивать шнур со стрелой. Согнувшись, он вытащил из искусно прилаженного к спине мешочка два цилиндрических куска твердого дерева, стянутые черной тканью. Отсоединив стрелу, вор привязал шнур к дереву и замер, прислушиваясь к ночной тиши. Мимо с гулом прожужжала неутомимая муха, но искушенное ухо вора не уловило звуков, могущих вызвать тревогу.

Поднявшись, вор зашагал по периметру дворца, вступив в узкий проход меж куполом и зубчатой стеной.

Двигаясь с кошачьей проворностью, которая могла бы испугать стороннего наблюдателя, вор достиг второго ориентира, который виднелся вдали меж двух бойниц. Пурпурно-черная вершина холма Джулавейна. Не разжимая губ, вор улыбнулся.

Амбразура на глазах превратилась в лебедку при помощи двух специально принесенных для этой цели контейнеров, которые должны удержать шелковую нить, не позволив камню перетереть ее. Положив конец шнура себе на колени, вор замер, ожидая, пока мимо пройдет часовой. Теперь стражник уже не вздымал торжественно пику и не пытался прогонять сон. От страшного скрежета древка копья о камни у вора невольно сжались зубы. Лучше бы он где-нибудь ее бросил!

Наступила мертвая тишина, довериться которой сразу вор не решился, решив подождать еще.

В конце концов он осторожно подобрался к краю бойницы и, повернувшись, стал медленно, бесшумно спускаться вниз, пока не добрался до окна, выполненного в форме звезды. Такое архитектурное решение отвечало не только эстетической потребности, но еще и служило дополнительной преградой для любителей поживиться за чужой счет.

Вор перевернулся вниз головой, удерживая шнур неимоверным усилием рук, чтобы сверху заглянуть внутрь. Кровь прилила к голове, пока юноша не рассмотрел убранство и убедился, что никого нет.

Улыбаясь, Ганс скользнул внутрь и прыгнул в спальню Его Императорского Высочества Кадакитиса. Принца-губернатора Санктуария.

Он добился своего, и это при том, что на сей раз без всякой помощи. Он сумел взять штурмом стену, перехитрить часовых, попасть во дворец и не просто в одну из комнат, а в потайные апартаменты Его Высочества Принца-губернатора!

«Что ж, господин Принц, вы пожелали увидеть тень, так она уже пришла и ждет вас!» — вор отпустил шелковую нить и снял перчатки. К счастью, сегодня в спальне не было ни одной из подружек молодого господина.

Ганс едва сдерживался, чтобы не захохотать от радости.

— Одна красивая девушка оставила кое-что для тебя, Ганс, — сообщила ему ясновидящая по имени Лунный Цветок. — Она получила это от кого-то другого вместе с монетой за услуги, кто, в свою очередь, получил это от кого-то еще.

Ганс недоуменно свел иссиня-черные брови и заложил мизинец за ремень из шагреневой кожи, который он носил под ярко-красным поясом. На ремне висел кинжал, а ибарский клинок длиной с руку свисал сбоку.

— Это ты… видела, Лунный Цветок?

Гадалка, эта полная женщина, чье тело занимало две подушки на широком стуле, улыбнулась ему в ответ. Гансу никогда не приходило в голову насколько несуразно данное ей имя, а самой ясновидящей молодой вор виделся красивым молодым человеком, хотя больше никто этого мнения не разделял.

— Ну уж нет, — лукаво ответила Лунный Цветок, — мне нет нужды накликать неприятности на свою голову. Ты знаешь, что я вижу суть.

— Естественно, я это знаю и понимаю, — сообщил Ганс этой низенькой женщине, буквально тонувшей в нескольких разного цвета юбках.

— Я знаю, что на этот раз ты скажешь мне, каким образом узнала об этом.

Лунный Цветок показала на запечатанный воском грецкий-орех, который она беззаботно крутила в левой руке:

— Несносный мальчишка, ты же прекрасно меня знаешь! Понюхай.

Вновь недоуменно сведя брови, Ганс поднес орех к самому носу. Он вытаращил глаза:

— А, вот в чем дело! Духи, и очень хорошие. Жизнь, на мой взгляд, дает счастливый поворот одной настоящей кудеснице из Санктуария.

— Ты же знаешь, что я не пользуюсь такими притираниями, — возразила женщина, не преминув бросить на Ганса лукавый взгляд.

— Теперь я об этом узнал, — шутливо ответил Ганс, чье лицо в солнечных лучах казалось непринужденным и сообразительным, — потому что ты мне сказала. Итак, орех передала тебе богато одетая девушка, которая пользуется дорогими духами. Уверен, что этот драгоценный орешек помещался у нее на груди.

Гадалка подняла вверх палец:

— Точно! В том-то все и дело. Я не пользуюсь такими духами, а девушка, которая принесла мне орех, вообще не пользуется парфюмерией.

— О, Цветок, гордость С'данзо и Санктуария. Хвала Ильсу, если бы наш губернатор узнал про твою гениальность, он выгнал бы из судей старого шарлатана и облачил бы в мантию тебя, и только тебя! Итак, благодаря духам мы знаем, что существует некая третья женщина, которая отдала монету и орех одной, чтобы та передала это тебе, а ты отдала мне. — Ганс покачал головой. — Что за игра в прятки! Но почему ты полагаешь, что этой девушке орех передал кто-то другой? Давай начнем с этого.

— Я видела монету, — заметила Лунный Цветок, выгнув шею и готовая то ли рвануться к двери, то ли со всего маху прыгнуть в седло и дать шпоры коню.

— Она что, тоже чем-то пахла?

Гадалка рассмеялась:

— Ах, Ганс, Ганс, я знаю это. Едва ты раскроешь орех, как сам во всем убедишься. Наверняка внутри скорлупы таится послание от того, кто не хотел бы, чтобы кто-либо пронюхал о том, что оно для тебя.

— Он?

— Хочешь пари?

Ганс по кличке Заложник Теней выхватил из ее рук орех, в притворном ужасе закатив глаза и схватившись в трагическом жесте за кошелек.

— Испытывать твою мудрость? Никогда! Никто не может обвинить меня в глупости. — «Почтиникто», — добавил мысленно Ганс, припомнив лицо этого странного здоровяка Темпуса — цербера — Темпуса… который…

— Бери с собой орех и открой его подальше от нескромных глаз. Ты загородил меня от клиентов!

Убедившись, что рядом никого нет, Ганс утвердительно кивнул и продавил пальцем коричневатую печать на скорлупе. Он знал, что гадалке не понравится такой оборот дела и Лунный Цветок ждет от Ганса большей осторожности, но вор прекрасно понимал, что делает. Простой жест и ничего больше. Вытащив листок белой бумаги, Ганс, не разворачивая, немедленно перепрятал его в кармашек на поясе. Закрыв скорлупу и попытавшись придать печати прежний вид, вор передал орешек гадалке С'данзо, которая не раз уже доказывала делом свое умение.

— Для Мигни, — произнес Ганс, пытаясь изобразить смущение, — чтобы она надушила одежду… или что-то еще.

На полном лице ясновидящей на миг отразилось недовольство, ибо ее большеглазая дочь оказывала знаки внимания этому опасному юноше с Подветренной стороны и чьи доходы ни от кого не были секретом. Затем она улыбнулась и взяла пахучий орех. Он быстро исчез в огромном кошельке под шалью, который она звала дарохранительницей.

— Ты очень мил, Ганс. Я обязательно передам ей скорлупу. Ну, а теперь иди и прочти послание. Возможно, что некая высокородная дама желает вступить в связь с таким красивым мальчиком!

Юный бродяга по кличке Заложник Теней покинул гадалку. Улыбка и приятное выражение исчезли с лица, уступив место важности Мрсевадского бойцового петуха. Такое лицо и важная поступь были элементами созданного им образа, который никто не принял бы за вынужденную беззащитность. Слова С'данзо не вызывали у него приятных эмоций. Ганс прекрасно отдавал себе отчет в том, что он далеко не красив, да и расточкам не вышел — не выше среднего, а губы, которые некоторым казались чувственными, по мнению самого Ганса, были чересчур большими. Главным на свете для него было его собственное я. Кличка, которую ему дали, воспринималась вором нормально, ибо в свое время его наставник Каджет-Клятвенник объяснил ему, что кличку иметь хорошо, пускай даже такую, как у самого Каджета. Ганс — всего-навсего имя, а в слове «Шедоуспан» слышалось нечто загадочное, таинственное и даже зловещее.

Покинув Лунный Цветок, Ганс предался воспоминаниям о том, как однажды имел интрижку с красавицей. Она не была высокородной, несмотря на то, что жила во дворце и носила богатые одежды. При всем своем эгоизме и жадности, Ганс был тронут ее вниманием, лишь позднее уразумев, что ее интересовал вовсе не он. Девушка вместе с другим заговорщиком оказались агентами кого-то из Рэнке, возможно, даже самого Императора, который приревновал или невзлюбил добродушного Кадакитиса. Так или иначе, злодеи замышляли опорочить доброе имя нового Принца-губернатора, которого меж собой все называли «Китти-Кэт». Они остановили выбор на Гансе, который недолго и впрямь служил орудием их планов, участвуя в заговоре. Но все это исчезло как дым, и ныне Ганс вышел от пророчицы и двинулся вдоль по улице, демонстративно накинув капюшон и показав оружие. Тихо бормоча проклятья, люди сходили с узкого тротуара, давая ему дорогу, уверенные в глубине души, что сделают так опять, если понадобится. От скрытых под капюшоном глаз до сверкающих ножей Ганс был «ПРИЯТЕН, КАК ПОДАГРА ИЛИ ВОДЯНКА», как пошутил однажды некий торговец.

Он продолжал жить, в то время как милая заговорщица и ее сообщник из числа церберов уже исчезли с лица земли. Более того, Кадакитис был благодарен ему тогда, а ныне, как обнаружил к своему глубокому удивлению Ганс, добравшись до своей комнаты. Принц-губернатор прислал ему письмо.

Печать и подпись были знакомы Гансу по другим документам. Поскольку Принц Кадакитис знал, что вор неграмотен, на листке дорогой бумаги помещались не слова, а рисунки. Печать губернатора с исходящей рукой указывала на темное пятно, напоминавшее человеческую тень. Под ними были нарисованы неясные пятнышки, похожие на кусочки репы, от которых вверх поднимались лучи. Шедоуспан на минуту задумался, но вскоре согласно кивнул.

Принц-губернатор желает, чтобы я нанес ему визит и обещает награду, вот эти сверкающие монеты. Он запечатал послание в ореховой скорлупе и передал его одной из наложниц в гареме, четко поставив задачу. Никто не должен видеть, — что вор поучил послание от губернатора, иначе имя Ганса станет Чумой и он будет подвергнут остракизму. Так что девушка нашла кого-то еще — другую — отдала ей монету и орех с наказом передать это Лунному Цветку для Ганса.

Девушка именно так и поступила, не пытаясь открыть скорлупу в надежде заполучить больше, нежели одна монета! Ну что ж, чудеса случались и раньше, улыбнулся Ганс, уставившись на странное послание. Если бы она раскрыла орех, то скорее всего выкинула бы его.

Может быть, нервно запихала его обратно, чтобы вручить ясновидящей. Может быть, кто-то знает, что Ганс получил письмо, на котором нарисована опущенная из Рэнканской печати рука и груда монет. «Я надеюсь, что она умеет держать язык за зубами! Если бы я знал, кто она, то сумел бы заставить ее молчать. Но, возможно, что она и впрямь не трогала печать…

Все дело в том что я ненавижу ходить во дворец, будь-то ночью или днем. Как вам это понравится? Я — и во дворец!

Вдобавок, ко всему, некто внутри может следить за тем, кто снаружи и передать нужное слово. Стоит Гансу войти, как его возьмут на крючок! Стоит приглядеть за ним, а не шпионит ли он на самом деле на этого златовласого рэнканского юношу во дворце!»

Ганс сидел в раздумьях, затем усмехнулся и стал составлять план. Днем он вышел на разведку, а сейчас он проник внутрь, никем не замеченный, дабы ждать того, кто позвал его в его же собственных тайных апартаментах!

Поджидая Принца, вор предавался размышлениям и по мере раздумий лицо его мрачнело. Постепенно начали трястись руки.

Невольно оказавшись орудием в руках милой Лирайн, которая умело соблазнила его (без всяких проблем), он уже однажды побывал здесь, прокравшись тайно под покровом ночи. Тогда он украл символ Рэнканской Империи — сэванх — жезл могущества. В конце концов, все выплыло наружу и губернатор с похитителем нашли общий язык. В знак благодарности Ганс получил прощение за все, что мог сотворить, после того как заверил высокородного юношу, что никогда никого не убивал. (С той поры ему пришлось делать это, хотя особой гордости за эти деяния вор не испытывал). Из опасного приключения Ганс сумел вынести небольшое состояние, которое к сожалению, лежало ныне в двух переметных сумах на дне колодца. Вор надеялся теперь на их прочную кожу.

И вот он вновь в спальне, доказав, что может проникать сюда без посторонней помощи. А что подумает об этом Кадакитис?

Ганс уважал острый ум юного Рэнканца. Будучи невольным агентом Кадакитиса в борьбе против двух заговорщиков Борна и Лирайн, ему не раз представлялась возможность лично убедиться в этом.

Предположим, думал взволнованно Ганс, что Кадакитис получит в моем лице серьезный повод для размышлений.

В Санктуарии существует некий человек, способный по своему собственному желанию оказываться в палатах губернатора, в его личных апартаментах в любое время, и ни охранники, ни часовые ему не преграда! А что, если в следующий раз он проберется во дворец как вор, или того хуже, как наемный убийца? Разве такие мысли не могут зародиться в сознании Кадакитиса? Разве не может Принц решить для себя, что он поступил более чем неосмотрительно, доверившись некому типу по кличке Шедоуспан, вору и проходимцу? Разве не могут эти мысли пойти дальше и прийти к заключению — мудрому на его взгляд — что принимая во внимание все факты, Ганс скорее опасен, нежели ценен?

Раз так, то Принц-губернатор может посчитать, что будет лучше, если он, а тем самым Санктуарий и вся Империя, избавит себя от таких забот. Возможно, что Принцу придет в голову мысль, что без присутствия Ганса на земле мир может стать немного лучше. Вряд ли кто будет особо сожалеть, если некий нахальный молодой вор найдет преждевременный конец.

Ганс вздохнул и его передернуло. Напряженно сидя на роскошном диване, он снова и снова перебирал возможные варианты, не видя для себя ничего хорошего. Вскоре разрозненные мысли обрели законченную форму.

«Я свалял дурака. Я сделал это из гордости, думая какой я умный. Да, я неглупый вор, но иногда с соображением у меня туговато! Пока я здесь, он может пойти и поставить подпись на документе, который передаст мне, только на сей раз это будет приказ убить меня. Чума на мою голову, что я натворил!»

«Ничего, — сказал себе Ганс, с глубоким вздохом вставая на ноги, — есть надежда, что все обойдется. Теперь нужно убраться из дворца так, чтобы ни Кадакитис, ни кто-либо иной не догадался, что он побывал в цитадели». Посмотрев вокруг, вор тяжело вздохнул еще раз. Как все-таки трудно удержаться от соблазна и не прихватить что-нибудь с собой!

Приняв решение, Шедоуспан подошел к окошку и принялся устало выбираться вон из Губернаторского дворца и его окрестностей.

### 2

— События складываются так, что мне нужна помощь, — заметил Принц-губернатор Кадакитис, — и я не вижу никого, кого можно было бы заставить или попросить помочь мне.

— Включая меня?

— Тебя, Ганс, тоже. Более того, если ты откажешься, я не вижу возможности наказать тебя.

— Рад это слышать, но я никогда не думал, что есть вещи, не подвластные даже губернатору, а тем более Принцу.

— Ну вот, Шедоуспан, теперь это для тебя не секрет. Даже Китти-Кэт не всевластен.

— Вам нужна помощь и церберы бессильны оказать ее?

— Почти так, Ганс, имперская гвардия не может оказать мне помощь, по крайней мере, я так думаю.

— Ваше Высочество, умоляю вас присесть, чтобы я мог последовать за вами.

Пройдя по толстому ковру, устилавшему тайные апартаменты, Кадакитис присел на краешке вытканного павлинами покрывала. Знаком он предложил Гансу сесть:

— Присядь на диван, Ганс, или на подушки, если желаешь.

Вор кивнул и развалился на подушках, погасив улыбку по поводу роскоши. Вчерашней ночью он сидел на диване, и о том не подозревала ни единая живая душа, а сегодня предпочел роскошные подушки, обитые Аурвешским шелком. (Сегодня на воротах дежурил цербер Квач, который узнал подмигнувшего ему слепого нищего с капюшоном на голове. Будучи предупрежденным, что Ганс приглашен во дворец, Квач сопроводил слепого нищего к Его Высочеству. Плащ с капюшоном валялся на кровати позади Принца, который поздравил Ганса с таким мудрым решением проблемы. Вор не стал рассказывать о том, насколько сообразительнее был он прошлой ночью.) Сейчас он решил, что может позволить чуточку дерзости:

— То ли я где-то что-то услышал, то ли вы только что сказали мне, что вам нужна моя помощь в деле, которое не по плечу даже церберам — Имперской Элите. Разве Ваше Высочество не может на них положиться? Или вы не хотите, чтобы они были посвящены в тайну? — Изобразив на лице откровение, Ганс спросил: — Речь идет о чем-то… незаконном?

— Не собираюсь подтверждать или опровергать то, что ты сказал, — Принц просто глянул на Ганса, и тому пришла в голову мысль, что парень прошел неплохую школу придворных интриг, при том, что собеседники были примерно одного возраста.

— Да простит мне Ваше Высочество такие слова… начальник его охраны не мог пропустить без внимания такое… поручение.

Принц продолжал смотреть на Ганса, а его светлая бровь слегка поднялась над до неприличия красивой прядью желтых волос. Тут уже Ганс уставился на Кадакитиса.

— Темпус! Это касается Темпуса, так?! Я не видел его уже несколько недель.

Кадакитис отвел глаза, глядя на цветастый енизедский гобелен.

— Я тоже.

— Он не на задании Вашего Высочества?

— Если ты ограничишься в разговоре одним местоимением, мы сэкономим уйму времени. Нет, я никуда его не посылал. Он пропал без вести. Кто мог бы желать ему такого?

Ганс терпеть не мог быть в роли информатора, но не отвечать на этот вопрос особой причины не было:

— Добрая половина жителей города, если не больше. Примерно столько, сколько желает, чтобы пропал без вести губернатор, прошу прощения, Ваша Честь, или Император, если не вся Имперская столица.

— Хм-м. Империя построена ценой завоеваний, а не любви, пускай зачастую это одно и то же. Но я желаю править здесь честно. По справедливости.

Ганс задумался:

— Возможно, вы оказались справедливее, чем мы предполагали.

— Хорошо сказано. Прекрасно подобранные слова. Ты знаешь, Шедоуспан, у тебя есть прекрасный шанс стать дипломатом. А что насчет церберов? Что насчет церберов?

Ганс чуть улыбнулся, услышав, как дворянин называет свою элитную гвардию кличкой, которую дали ей люди. И впрямь настали времена, когда церберы сами называют себя церберами. В этом имени слышалось нечто напряженное, романтическое и одновременно зловещее.

— Должен ли я отвечать тому из Рэнке, в чьих руках вся мощь? Какой властью обладаю я?

— Ты можешь повлиять на решение Принца-губернатора и начальника его охраны, Ганс. Ты раскрыл заговор против меня и помог его сокрушить. Ты вернул обратно этот ужасный жезл страха, и я знаю, чего тебе это стоило. Недавно ты также помог Темпусу в одном деле. Теперь мы практически заодно, разве не так?

— Кто, я? Я? Ганс из Санктуария и брат Императора?

— Сводный, — поправил вора Принц, глядя на него широко раскрытыми глазами. Ганс припомнил тут же свое простодушие: — Да. Мы оба совершили убийство. Я убил Борна, ты… в ту ночь, когда Темпус потерял лошадь.

— Принц-губернатор обладает большими знаниями, — заметил Ганс.

— А вот и еще одна прекрасная по исполнению похвала дипломата. Так вот: Темпус решил уничтожить-наемников этого Джабала. Ты знаешь, почему?

— Может быть, Темпус не любит людей с другим цветом кожи, — предположил Ганс, решив сыграть наивного простофилю.

Не сработало. Вот незадача. Этот мальчик с золотыми локонами умнее, нежели Лунный Цветок, несмотря на ее сверхчеловеческие возможности. Вор вздохнул:

— Вы сами знаете. Джабал работорговец, и его наемники в ястребиных масках наводили страх. У него почет и власть, а Темпус работал на вас, на благо Рэнке.

— Не будем спорить по этому поводу. Только, Ганс, неужели ты бы назвал бой с этими голубыми дьяволами убийством?

— Нет, если бы это был один из нас, — ответил вор, глядя на сверкающую поверхность стола. — Но естественно, не для него, который называет нас риггли — червями.

Принц не сумел сдержать гримасу недовольства:

— Сильные слова, Ганс. А для того, кто не называет детей Ильса червями?

— Да, жаль, что я завел об этом речь. Кстати, жаль что я вообще здесь. Как я могу испытывать к вам доверие? Как я могу открыться вам, когда вы еще и Принц-губернатор?

— Ганс, мы иногда действовали заодно.

«Формально, да, — думал про себя Ганс. — Но ты не искал этот проклятый страшный жезл и тебе не пришлось провести полночи на дне колодца, а другую половину на дыбе!»

— Я могу даже считать себя твоим должником, — продолжил Кадакитис.

— Я начинаю чувствовать себя ужасно неуютно, мой господин, — расчетливо вымолвил Ганс. — Не соблаговолит ли Ваше Высочество сообщить мне, для какой цели я здесь?

— Проклятье! — Кадакитис взглянул на ковер и испустил тяжелый вздох.

— У меня появилась мысль, что было бы неплохо предложить тебе вина, мой друг. Поэтому я…

— ДРУГ!

— Да, Ганс. — Принц глянул на него широко раскрытыми честными глазами. — Я назвал тебя другом. Мы же почти ровесники.

Ганс с изумительным проворством вскочил на ноги и сделал шаг.

— Боже, — вымолвил он и сделал второй. — О боги. Принц — не называйте меня другом. Пусть никто больше этого не услышит!

Принц выглядел так, будто ему очень хотелось коснуться Ганса, и он был уверен, что тот отшатнется:

— Мы оба очень одиноки, Ганс. У тебя не будет друзей, а я не могу их иметь! Я не могу ни— кому довериться, а ты, кто мог бы — ты отверга— ешь даже протянутую руку.

Ганса будто громом поразило. Он подумал о Каджете, о мертвом Каджете, о Лунном Цветке, о Темпусе. Был ли Темпус другом? Кто может доверять Темпусу? Кто может вообще доверять всякому, носящему титул губернатора?

— Рэнке и Санктуарий не друзья, — вымолвил он медленно и тихо. — Ты — Рэнке, а я родом из Санктуария и… более того, я не знатного рода.

— Верный друг губернатора? Вор по кличке Шедоуспан?

Ганс открыл было рот, чтобы сказать: «Вор? Кто — я, губернатор?», но прикусил язык. Кадакитис знал. Он не был ни Лунным Цветком, ни похожей на пышку Ирохундой, кого можно было бы провести такими детскими приемами. Но… друг? Для Шедоуспана родом из Лабиринта и Подветренной стороны слово звучало пугающе.

— Давай постараемся быть большими, нежели Рэнке и Санктуарий. Давай попробуем, Ганс, я уже готов. Грубо говоря, Темпус объявил войну Джабалу непомоему приказанию, а Джабал ответил или по крайней мере попытался отомстить. Ты был там и не убежал. Темпус потерял лошадь и приобрел друга. Ты защитил Темпуса и помог ему, благодаря чему еще немало голубых дьяволов отошли к праотцам. Грозит ли тебе опасность со стороны Джабала?

— Возможно. Я стараюсь не думать об этом.

— Амне?

— Имперский губернатор в Санктуарии знает, что пускаться в путь нужно с вооруженной охраной и при оружии, раз он губернатор, — ответил Ганс уже не столь таинственно.

— Опять эти осторожные, вкрадчивые слова! А Темпус?

Только теперь до Ганса стало доходить, зачем он здесь.

— Вы… вы думаете, что Джабал схватил Темпуса?

Принц посмотрел на него:

— Ганс, некоторые люди не пытаются быть любимыми всеми, а Темпус словно желал всеобщей неприязни. Я не могу представить, чтобы я мог назвать его своим другом, — Кадакитис намеренно сделал паузу, давая Гансу возможность вникнуть в смысл его слов. — Итак, я представляю Империю и управляю Санктуарием, подчиняясь Императору. Темпус служит мне и представляет меня и Рэнке. Мне нет нужды любить его или испытывать к нему симпатию, но! Как я могу чувствовать себя, если кто-то предпринимает действия против одного из моих подданных? — Кадакитис воздел руки горе, пока Ганс размышлял: «Как странно, что я больше думаю о Темпусе-Тейлзе — нежели о Принце-губернаторе, у которого он в подчинении!» — Я не могу, Ганс! Но я не могу доверить столь деликатное расследование своим церберам и не могу приказать напасть на Джабала или даже арестовать его. Я не могу так поступить, если я хочу править так, как считаю нужным.

«Он действительно хочет, чтобы дела пошли хорошо, он хочет стать другом Санктуарию! Какой странный рэнканец!»

— Вы можете позвать его на беседу, — в надежде предложил Ганс.

— Предпочел бы этого не делать, — молодой рэнканец по прозвищу Китти-Кэт вскочил на ноги, если и не так проворно, как вор, но с завидной грацией. — Ты же видишь, что я предпочитаю считать его живым. Взмахнув рукавом шелковой сорочки цвета морской волны. Принц сделал шаг и повернул к Гансу свое прямодушное лицо: — Я здешний губернатор. Я олицетворяю Империю, а он…

— Господи, Принц, я же только всеми проклятый вор!

Кадакитис в волнении осмотрелся по сторонам, не обращая внимания на позеленевшее от страха лицо Ганса:

— Ты слышал, чтобы кто-нибудь после его исчезновения упоминал о нем?

— Нет.

— Я тоже. Хочу повторить, что Темпус не означает для меня слишком много, так же, как и я не очень-то значим для Темпуса. Боюсь, что Темпус служит лишь самому себе и тому, что уготовила ему судьба. Но все же есть вещи, которые я не могу позволить, так же как не могу выносить их. Эх, как я хочу, чтобы ты хотя бы немного понял, как это трудно: быть королевской крови и заниматься подобным делом!

Ганс, который никогда не работал, попытался понять, но и без этого на его лице читалось понимание и сочувствие. Сочувствие Принцу!

— Я считаю тебя другом Темпуса. Будет ли Джабал мучить его?

Вор почувствовал, как у него пересохло горло. Взглянув на свой илсигский пояс, юноша кивнул. Ему хотелось пробормотать проклятье, но вместо этого в его сознание скользнула нежданная молитва: «О Ильс, бог моего народа и отец моего покровителя Шальпы! Правда, что Темпус-Тейлз служит Вашанке — убийце десятерых — но помоги нам обоим, бог Ильс, и я клянусь сделать все, что в моих силах, дабы уничтожить Вашанку-кровосмесителя или изгнать его, если только ты укажешь мне путь!»

Ганс почувствовал, как некая странная, неожиданная волна прошла сквозь его разум. Ивпрямъмолитва!

— Ганс… прими во внимание, что я ограничен во власти. Я не просто человек по имени Кадакитис, я губернатор. Я не могу ничего с этим поделать. Не могу.

Вор поднял голову, дабы встретиться взглядом с его лазурными глазами:

— Принц, если бы кто-то сейчас ворвался сюда, чтобы убить вас, я возможно, и пришел бы на помощь, но даже за половину вашего состояния и весь ваш гарем я не полезу в усадьбу Джабала.

— В одиночку против Джабала? Мой бог, я сам не пошел бы на такое! — Остановившись около Ганса, Кадакитис положил ему руки на плечи, глядя прямо в глаза: — Моя единственная просьба к тебе, Ганс… Я только хочу, чтобы ты согласился узнать, где может быть Темпус. Это все. Выбор за тобой, а награда куда меньше половины моего состояния и женщин, которые со мной.

Ганс высвободился из его рук, и отвел взгляд от горящих искренностью глаз. Вор подошел к кровати, на которой лежал плащ слепого нищего.

— Принц, я хочу спуститься через четвертое окно, так чтобы попасть на крышу вашей коптильни. Если вы созовете часовых на инструктаж, я выберусь отсюда к тому моменту, когда они достигнут ваших покоев.

Кадакитис кивнул:

— И?

— И мне не нужно награды, но никогда не говорите никому, что я сказал и не напоминайте мне! Я узнаю все, — Ганс повернулся и пронзил другого юношу обвиняющим взглядом, — друг.

Кадакитис обладал достаточной мудростью, чтобы кивнуть в ответ, не улыбнувшись и не произнеся ни единого слова. Напротив, казалось, что он вот-вот расплачется или выбежит вон.

— Я понимаю твои доводы, Ганс. Но ты уверен, что сумеешь выбраться из дворца?

Тот отвернулся, пряча взгляд:

— С вашей помощью, Принц, я попытаюсь это сделать. И еще… мне противна сама мысль о том, чтобы пытаться залезть сюда.

### 3

Умелому сыщику из Рэнке понадобилась бы целая неделя, а возможно, что и целая жизнь. Церберу — месяц или целых две жизни (или жизнь Темпуса!), а может быть два дня, если принять во внимание сверкающие орудия пыток. Для вора из Санктуария не прошло и дня, как информация была у него на ладони. Умей он писать, то уже покрыл бы письменами целую страницу.

А поскольку писать Ганс не умел, то ему пришлось полагаться только на свою память и заниматься анализом слухов и бесед с людьми. Лишь один человек понял, что Гансу нужна информация, да и то потому, что навел ее на эту мысль сам воришка. Теперь, лежа в кровати и уставившись в потолок, Ганс мысленно обобщал полученные данные.

Темпус не связывался с остальными церберами.

Темпус развязал частную войну против Джабала по собственной воле. Вообще говоря, ничего хорошего в этом не было, ибо доходы Джабала шли на пользу не только Миру Воров, но также и самой Империи.

Джабал был работорговцем и продал некоторых из них этому зловещему типу Керду, о котором даже прошедшие огонь и медные трубы жители города говорили только шепотом, бросая по сторонам настороженные взгляды.

В казармах у Темпуса возникли серьезные проблемы с Рэзкьюли и этим нахальным грубияном Зэлбаром. (Квач поведал об этом одной женщине в интимную минуту — обычное время, чтобы доверять друг другу.) Сталвиг-целитель истратил яркую монету с изображением Императора. Такие монеты были редкостью в Санктуарии, хотя спрос на них был велик. Такие монеты порой появлялись среди окружения губернатора. Возможно, что некто купил что-то у Сталвига, и этот некто был определенно из дворца. Сталвиг занимался снадобьями, наркотиками и кое-чем похуже.

Не так давно курносый Гармоколь приметил, как двое мужчин принесли тяжелую ношу к окруженному приятным садиком дому Керда. По мнению Гармоколя, это были два закутавшихся в плащи цербера.

Церберы являли собой элитную Имперскую Гвардию и не имели дел с типами, подобными Сталвигу или Керду. К тому же, по меньшей мере один из них ненавидел Керда, и маловероятно, чтобы церберы могли принести к нему человека, если только не питали к нему еще большей ненависти.

Но Темпус пропал.

Прошел слух, что Джабал решил больше не продавать людей Керду-вивисектору… с рэнканским акцентом.

Зачем таким, как Джабал, лишать себя источника дохода? Едва ли он пошел на это из моральных соображений, решив, что Керд причинил немало зла людям. А что, если Джабал вступил в сговор с другими врагами Темпуса. Такими как Зэлбар и Рэзкьюли? И что, если сейчас Темпус попал в грязные лапы загадочного экспериментатора?

В одной крохотной зловонной комнатушке Ганс кое-что разузнал о Керде и его занятиях. Керд утверждал, что поклоняется богу науки, медицине, и это влечет за собой необходимость опытов. Однако Керд не проводил эксперименты с ранеными или жертвами несчастных случаев, а резал здоровых людей. С отвращением пришла Гансу в голову мысль, что этот бледный изувер может прожить целую жизнь, проводя опыты с тем, чьи раны, как подозревал и почти был уверен Ганс, залечивались с невероятной скоростью. Можно было назвать это нечеловеческим или сверхъестественным. Темпус был воином, участвовавшим во многих сражениях, но на теле мужчины не было шрамов. Ни единого.

ЭХ, ТЕМПУС-ТЕЙЛЗ!

— За моим долгом обращайся ко мне в любое время, — сказал он Гансу и назвал его «своим другом». И Ганс не смог ответить Темпусу, в глубине души хорошо понимая, что близок к отчаянию, ибо у него не было друга, не было никого, на кого бы он мог Положиться.

Лежа ничком в кровати в одной из комнатушек на втором этаже в самом центре Лабиринта, юноша размышлял, сводя воедино полученные сведения. Встав с ложа, вор принялся расхаживать по комнате, сосредоточенно закусив нижнюю губу. Сейчас Ганс был самим собой и в сердце и в мыслях, будучи только рад, что его никто не видит, ибо хотел, чтобы другие люди видели лишь то, что Ганс желал им нужным показать.

«Мне нужно только сообщить все эти Китти-Кадакитису», размышлял Ганс. Рассказать об услышанном Принцу-губернатору, который приступив к исполнению своих обязанностей, сообщил горожанам, что наведет в городе порядок и восстановит законность и безопасность и повесил среди других Клятвенника-Каджета — наставника, даже больше чем наставника Ганса.

Вот и все, что ему надлежит сделать. Просто доложить полученные сведения и поделиться подозрениями, а дальше выбор за Кадакитисом. В его руках власть, сила, вооруженные люди и сэванх.

Безусловно, на этом заботы Ганса о Темпусе и Кадакитисе закончатся, если он вообще ответственен за нюхающего кррф детину.

Но… предположим, что Его Королевское Высочество Принц-губернатор Кадакитис ничего не предпримет? А вдруг его церберы, эти милые ребята Рэзкьюли и Зэлбар получат его приказания и откажутся их выполнять? Разве рэнканцы не защищают себя? Разве не подчиняются распоряжениям солдаты? Разве нет чести у тех, кто ворует у сильных мира сего?

Если нет, то мир Ганса поколеблется. Несмотря ни на что, в мире не могут не существовать доверие, некое подобие порядка и возможность положиться на другого. Ганс вздрогнул и дико огляделся по сторонам. Животное в клетке, объятое страхом, хочет на волю, но боится и того, что за прутьями клетки. Даже тень теней не желает жить в перекошенном и неустойчивом мире. Лучше и впрямь не знать, что мир может оказаться игрушкой в руках Хаоса и Случая. Сражаясь с ними, он научился доверять Темпусу и был вынужден доверять Кадакитису, когда сидел на дне колодца в Орлином Гнезде. Позднее, несмотря на сопротивление и недоверие, он узнал, что может доверять рэнканцу, и стена недоверия внутри него основательно дрогнула. Возможно, что под маской цинизма скрывается романтик, ищущий совершенства и справедливости наперекор циничным утверждениям.

«Куда лучше рассказать о том, что я узнал, забыть это и вернуться к своим делам». Этого будет достаточно. За Темпусом остался должок и он обещал сослужить службу.

Шедоуспан принялся готовиться к ночному походу. В таком деле без подручных средств не обойтись, хотя Ганс знал, что готовится вовсе не воровать.

«Ты дурак, Ганс», — сказал вор сам себе, присовокупив проклятье от имени Шальпы и согласился с этим, хотя и продолжал готовиться к исполнению намеченного.

Подойдя к двери, юноша остановился и в волнении глянул назад. Только сейчас до него дошел смысл странных слов и взгляда, которые ему подарила два часа назад Мигнариал. Они ничего не значили и были ни с чем не связаны.

— О, Ганс, — вымолвила она со странной напряженностью на детском лице: — Ганс, возьми с собой коричневый горшочек с крестиками.

— С собой куда?

Но девушке пришлось покинуть его ради позвавшей ее матери.

Теперь Ганс уставился на коричневый горшок с двумя иксами по бокам. Мигнариал ничего не знала и не могла знать об этом, но упомянула о нем намеренно, ибо была дочерью Лунного Цветка… Во имя владыки теней, она тоже обладает даром матери!

Ганс подошел, чтобы положить в узел хорошо упакованный контейнер. Горшок был лишь немного больше солдатской фляжки. «Почему Мигнариал? Почему Ильс?»

Он купил его несколько месяцев назад, быстро и не раздумывая, не зная, что там внутри. Мигнариал не видела горшок и не могла знать, что в нем негашеная известь. Она не могла знать, куда он собирался этой ночью, поскольку Ганс только-только решил, что будет делать и не решался признаться в этом самому себе, но ведь она была дочерью ясновидящей.

Глупый, несерьезный и неразумный, обругал он себя, когда опускал горшок в прочную кожаную сумку, которую подобрал на базаре. Он привязал сумку к поясу, забросил ее на спину, коснулся сандалии Туфира, прибитой над дверью и вышел на улицу.

Раскаленное добела солнце постепенно сменило свой цвет на желтый, а потом на оранжевый. Сейчас оно опустилось низко и отбрасывало алый отблеск на темнеющее небо. И совсем не похоже на кровь, заверил сам себя Ганс. К тому же, скоро стемнеет, и отовсюду выплывут его друзья, одетые в индиго и уголь. Его друзья-тени.

«Я мог бы воспользоваться хорошим мечом», — подумал Шедоуспан, скользя меж теней. От слов Мигнариал Ганс по-прежнему не мог успокоиться. Ну чем в его ночном походе может помочь известь? «Длинный нож из ибарси — хорошее оружие, — подумал вор, заставляя себя размышлять о разумных, практичных вещах. — Пора бы все же обзавестись хорошим мечом».

«Ты будешь иметь меч, — гулко прозвучал внутри его сознания голос, похожий на львиный рык. — Если поможешь освободить моего верного и дорогого союзника. Да, и в хороших серебряных ножнах!»

Ганс остановился, замер, похожий на тень от дерева или каменной стены. Он долго умел стоять так — несколько минут назад четверо осторожных прохожих прошли мимо него в такой блюй, что он мог коснуться их, но ни один его не заметил.

«Мне ничего не нужно от тебя, воинственный бог Рэнке, — думал Ганс почти вслух, когда мурашки бегали у него по спине. — Темпус служит тебе. Я

— нет, и не буду».

«Но этой ночью ты делаешь это, ища его», — возразил беззвучный голос, который наверняка принадлежал богу Вашанке. Луна спряталась за облако.

«Нет! Моя служба — это… я не… нет! Темпус мой!.. Мой… я иду на выручку др… человеку, который хочет мне помочь! Оставь меня и иди к нему, ревнивый бог Рэнке! Оставь Санктуарий моему хранителю — быстрому Шальпе и нашему богу Ильсу. Ильс. Ильс, о наш тысячеглазый бог, почему не ты говоришь со мной?»

Ответа не последовало. Набежавшие черные облака напоминали всадников, летящих на конях с разметанными по ветру хвостами и гривами. Ганс неожиданно почувствовал холодок чьего-то присутствия в сознании. Несколько секунд ой уделил проклятьям по поводу того, что дал себя увлечь видениям темной ночи, которой плохо руководила бледная луна, что укрылась сейчас за облаками, словно гулящая девка. Нынешней ночью правил быстроногий Шальпа.

Ганс продолжал идти, теперь уже не меж теней, а под пологом одной большой тени. Шагая по улицам Санктуария, он миновал влюбленную парочку, которая не заметила и не услышала шагов сына Повелителя Теней Шальпы. Вскоре впереди показался прекрасный сад, окружавший дом, в котором обитал скелет с нездоровым лицом по имени Керд. Маленький полумесяц попытался вернуться, но напоминал привидение, тщетно сражающееся с огромными черными тучами, бродящими по небу.

Приятно пахнущий и аккуратно подстриженный сад напоминал красивую на вид живую изгородь. Скользя меж тенистых растений и деревьев, Ганс направился прямиком к дому, погруженному во тьму.

«Ни у кого нет желания навещать Керда. Никто даже не думает что-либо попытаться стащить у Керда. Может статься, что задача не из самых тяжелых. Керд наверняка думает, что ему не от кого защищаться!»

Ганс улыбнулся, но губ все же не разжал. Он заскользил между приятно пахнущих кустарников странного вида, с длинными тонкими ветвями, подошел еще ближе к дому, удивляясь его простоте, как вдруг ползущие по земле ветки зашевелились, поднялись, повернулись и с шорохом и треском потянулись к вору. Тут только наш герой понял, что Керд все же позаботился о внешней защите.

Отчаянно, но бесплодно сражаясь с кустарником, Ганс понял, что знание пришло к нему слишком поздно. То ли она душила его, то ли намеревалась скрутить его члены и переломать их, то ли просто опутать его, но только эта проклятая ползучая тварь оказалась куда эффективней стражников или даже караульных собак. Чувствуя, как в нем нарастает липкий безмолвный ужас, Ганс схватился за ветку толщиной всего в булавку, но лишь порезал себе пальцы. Ему удалось один раз взмахнуть ножом, но пружинящую ветку перерезать не удалось. Куст двигался, обвивал его, сдавливая руки, ноги, тело и, о боже, горло!

Ганс сражался, пока в кровь не изрезал пальцы, но все было бесполезно. «О боги, нет, нет. Только не так!» — ведь он умрет, бесшумно удавленный ветвями проклятого морщинистого куста!

Ганс умирал. Последнее нет ушло на выдохе, а набрать воздух в легкие вор уже не мог. Глаза выкатились из орбит, а в ушах послышался гул, предвестник взрыва и полной тишины. Тут Гансу пришло в голову, что сад Керда не просто душит его, а будет сжимать дальше, пока в зарослях не останется обезглавленный труп.

Отчаяние придало ему сил, он противился до последнего, хотя с таким же успехом мог бы противостоять волне или песку пустыни. По мере того, как ветви сжимались, двигаться становилось все труднее и труднее. Голова закружилась, потемнело в глазах и гул перешел в рев морского прибоя.

Сгустились тучи над головой, и со свинцового неба упали первые тяжелые капли. Это было странно и непонятно, ибо в Санктуарии дожди шли всегда в одно время, и сейчас дождя просто не могло быть. Только что закончилось жаркое лето, когда, как говорили, ящерицы испекались под палящим солнцем пустыни.

Какая, впрочем, разница. Растениям нравится дождь, а этому нравится убивать. И оно убивало Ганса, который терял сознание и чувствовал, как все усиливается гул в голове. Дождь пошел сильнее и умирающий Ганс попытался сделать последний вдох, не смог, и сделал то, что никогда не ожидал от себя. Он почтисдался.

Память вернулась к нему подобно вспышке молнии поздним летом. В голове прозвучали слова, такие же четкие, как и несколько часов назад: «Ганс, возьми с собой коричневый горшочек».

Но даже и эта блеснувшая вспышка надежды пришла слишком поздно, ибо как мог он со скрученными руками дотянуться до сумки на поясе, открыть ее, вынуть горшок и передать хищнику послание, которое тот может уразуметь?

Никак.

Однако, даже умирая, он смог немного двинуть рукой. Не в силах дышать, теряющий сознание, полумертвый, он снова и снова бил рукояткой ножа по кожаной сумке и тыкал лезвием в горшок, который был гладким на ощупь и сделан был, видимо, из хорошей глины. Проклятье, ну до чего же он твердый!

Горшок раскололся. Сквозь проделанные ножом дыры негашеная известь полилась на землю яркими струйками. Ганс почувствовал, как она зашипела на мокрых ветвях и у основания куста, вот только слышать он это не мог, ибо в уши его бил прибой куда сильнее, чем того могла выдержать его голова.

Он вздрогнул и вытянулся, лежа в пенных струях, а зловещее растение начало качаться и бить ветвями в разные стороны. В своих отчаянных движениях куст не только освободил жертву, но и отбросил его на несколько метров назад. Ганс лежал неподвижно поодаль от дымящегося куста. Дымилась и кожа на ботинках, а Ганс все лежал и лежал под хлещущим дождем, пока рядом умирал куст-убийца.

В Санктуарии не было дождя, но из ясного ночного неба вылетела молния, слегка покачнув здание, в которое попала. Выгравированное имя Вощанки вдруг исчезло с фасада здания, которое оказалось губернаторским дворцом.

«Проклятье, как же болит голова».

«Проклятье, тут дождь, и я лежу в грязи».

«Боже мой — я жив!»

Ни одна из этих мыслей не смогла заставить Ганса тотчас вскочить с места. Он открыл рот, надеясь смочить пересохшее горло, но подавился на пятой или шестой капле. Ганс медленно присел, чувствуя, что болит что-то еще, кроме головы, которая напоминала стиснутый железными обручами бочонок, вот-вот готовый треснуть. Почувствовав, что заболело еще сильнее, Ганс перекатился влево, упав на спину. Под ним, привязанные к поясу, располагались остатки красивой кожаной сумки и осколки разбитого горшка.

«Если я не умру от потери крови, то мне наверняка целую неделю придется выковыривать из спины осколки горшка!»

В ярости от подобной мысли он поднялся на ноги, не в силах отказать себе в удовольствии бросить торжествующий взгляд на слегка дымящиеся останки уничтоженного куста. Его противник выглядел очень печально и, на взгляд Шедоуспана, шансов выжить у него не имелось. Старательно обходя кусты и любую поросль размером выше обычной травы, он подошел к ближайшему окошку. Едва он осторожно просунул лезвие в дверную щель, как изнутри донесся ужасный стон, длинный, протяжный и раздирающий душу. Ганс покрылся мурашками и подумал, а не отправиться ли ему домой.

Он не сделал этого и перешел от двери обратно к окну, забрался в темную комнату, где не оказалось ни кровати, ни человека. Решив не обращать внимания на зудящую и кровоточащую спину, Ганс прошелся по комнате. Безумно болела голова, ведь его можно сказать, задушили. Или почти-задушили, вот только теперь это уже не имело значения, главное — он сумел остаться живым.

Ганс долго стоял на месте, прислушиваясь и стараясь привыкнуть к темноте. В доме стояла абсолютная тишина, и никаких стонов и криков слышно не было. Луна вернулась на небосвод и ее слабый отблеск проникал в комнату, облегчая вору дорогу.

Он нащупал стену, затем дверь. Скривившись от боли, Ганс наклонился ниже, чтобы убедиться, что за дверью тоже темно. Дверь была закрыта на обычный навесной засов. Сбросив его, Ганс медленно отжал дверь и оказался не то в коридоре, не то в небольшом зале.

Пока он раздумывал, в какую сторону пойти, ужасный стон повторился снова. На это раз к нему присоединилось какое-то бульканье, и Ганс снова почувствовал, что дрожит от озноба.

Звук шел справа. Спрятав нож, Ганс проверил другие клинки и отстегнул пояс, чтобы снять сумку и избавить себя от боли, причиняемой разбитым горшком. Вор двигал рукой предельно осторожно, памятуя о том, что осколки могут зазвенеть. Прежде, чем обернуться, Ганс осторожно выпустил сумку из онемевших пальцев.

За окном стояла прекрасная ночь. На небе светил месяц, но дождевых туч не было видно. Даже не зная о том, что дождь пролился лишь над усадьбой Керда, Ганс вздрогнул. Неужели боги и впрямь существуют? Неужели они иногда приходят на помощь?

Подняв сумку, юноша двинулся вправо по коридору. Сумка слегка зазвенела, но Ганс особенно не испугался. Всякий нормальный человек подумает, что он правша.

Когда вор прошел через зал и оказался у большой двери и еще одной слева, послышались чьи-то шаги. Боковая дверь отворилась и внутрь ударил луч света. На пороге показался низенький человечек в ночной рубашке, держащий перед собой масляную лампу.

«Здесь…» — начал было он, но Ганс, не дав ему договорить, ударил его мокрой грязной сумкой с осколками горшка. Удар пришелся мужчине в лицо, тот застонал и выпустил лампу, прижав обе руки к окровавленному лицу. Ганс выругался, наблюдая как струйки горячего масла потекли по сорочке мужчины, его обнаженным ногам и забрызгали пол и стены, начиная разгораться. В это же время из-за по-прежнему закрытой огромной двери донесся третий ужасный стон. «Хозяин, — прокричал Ганс тонким голоском, — пожар!» Толкнув теряющего сознание привратника назад, он бросил туда же лампу и захлопнул за ним дверь. Отворив другую, вор вскоре оказался в сущем аду.

На столе лежало то, что осталось от невысокого мужчины. Теперь он выглядел еще короче, лишенный обеих рук и ног, волос и части левой груди. Вздрогнув от ужаса, Ганс тем не менее сумел понять, что облегчить страдание пленника может только одно. Не обращая внимания на сверкающие острые инструменты, которыми пользовался Керд, Ганс извлек длинный, в руку длиной, клинок, который эти чудаки из Ибарских гор называют ножом, схватился за двуручную рукоятку и что было силы нанес удар. Хлынула кровь, и Ганс сжал зубы, стараясь сдержать рвоту. Он ударил еще раз, чтобы на столе наверняка остался лежать лишь торс и оперся на клинок, вздрагивая и окидывая взглядом наполненную столами палату, где в полу были специально сделаны желобки для отвода крови.

— Тейлз? — позвал Ганс.

Послышались два стона, один из которых завершился едва различимым зовом о помощи. Голос не принадлежал Тейлзу, но юноша все же направился туда.

— Он… Он… он отрезал мою правую руку и… и три пальца на моей левой руке… только… только чтобы… только чтобы… — мужчина трясся всем телом и едва мог говорить.

— Крови нет. Руки? Ноги? — Ганс только спрашивал, не будучи в силах смотреть.

— Я… я… они… они…

— Подумай, — сказал вор, тяжело вздохнув. — Я могу перерезать эти веревки на горле. Думай и выбирай. — Он отвернулся.

— Я жи-и-ивой… Я могу ходи-и-ить…

Ганс перерезал держащие его веревки.

— Я ищу Темпуса.

— Ты ищешь здесь смерть, вор! — послышался голос и палату залило светом.

Ганс не стал отвечать или поворачиваться, чтобы посмотреть, кто вошел. Вместо этого он рывком выхватил нож и с пол-оборота швырнул его в противника. Лишь после этого он взглянул на вошедшего в палату мужчину, и то после того, как за первым ножом метнул второй. Мужчина был очень худ, с бледной, обтягивающей мослы кожей. Он был одет в просторную ночную рубашку и при одном взгляде на него можно было содрогнуться. В одной его руке был арбалет, а в другой — ночная лампа. Рукав сорочки сполз, обнажив пергаментную кожу. Керд.

Он пытался вытащить нож, который не попал в него всего на несколько пядей. Яростно раскачивалась лампа, отбрасывая на потолок, пол и столы мертвенные блики. Дураку следовало бы сначала поставить лампу, подумал Ганс, вытаскивая из ножен новый клинок. С обеими руками на арбалете Керд мог бы оказаться опасным, но его рука была пришпилена к двери ножом, который пробил одежду и слегка зацепил кожу. Монстр кричал скорее от страха, нежели от боли. Арбалет упал на пол, зазвенела тетива и стрела ударила, то ли в пол, то ли в ножку стола. Ганса это нисколько не взволновало.

— Я пришел сюда за Темпусом, мясник. Стой здесь и держи лампу. Только попробуй двинуться и получишь вот это, — Ганс показал Керду третий сверкающий клинок. — Я думаю, что с двумя ножами ты будешь неплохо смотреться. — Вор пошел туда, откуда донесся третий стон. — О боги, о, о, боги, почему так произошло?

Никто из богов не взял на себя ответственность за ту пытку, которой Керд подверг Темпуса.

Высокий блондин, лишенный языка и рук, попытался ответить. Он дал Гансу понять, что пришпилен тремя стальными костылями. Шедоуспан успел вытащить их, и лишь потом его вырвало на скользкий пол этой лаборатории пыток. Повернувшись лицом к изуверу, Ганс так взглянул на него, что Керд вздрогнул и застыл, словно статуя, высоко держа лампу.

Высвободив Темпуса, Ганс помог ему сесть. Великан не истекал кровью, хотя все его тело было покрыто ранами, которые казались старыми, хотя таковыми не являлись. Он издавал ужасные утробные и горловые звуки, которые юноша понял как «я излечусь», и это было не менее ужасно. Что же это за человек?

— Ты можешь ходить?

Послышались какие-то звуки, которые повторились еще и еще раз. Ганс подумал, что понял Темпуса и посмотрел на его ноги.

— Не хватает нескольких пальцев, — пытался сообщить Темпус. На правой ноге не было трех пальцев, а на левой ноге отсутствовал средний.

— Тейлз, здесь только я и я не могу тебя нести. Сейчас я освобожу другого и он сможет нам помочь. Что мне делать?

Темпусу понадобилось много времени, чтобы попытаться донести свою мысль без языка, а Керд в это время сделал шаг. Ганс повернулся, и прямо перед его носом просвистел еще клинок. Керд замер на месте, держа лампу дрожащей рукой.

— ПРИВЯЖИ КЕРДА К СТОЛУ, — сказал Темпус. — ГДЕ СЛУГА?

Керд ответил, что в доме всего один слуга-садовник, да и тот лежит без сознания.

— Понятно, — произнес Ганс, — думаю, что ему явно хочется полежать скрученным. — Вытащив ножи из двери и рукава, он приказал Керду повесить лампу.

— Ты не можешь…

Ганс легонько ткнул его ножом:

— Могу. Беги, жалуйся Принцу-губернатору, как только сумеешь. Сейчас ты можешь умереть с позором. Я попытаюсь ударить тебя в живот так, чтобы перед смертью ты помучился несколько дней. Надеюсь, что ты умрешь от гангрены. Вешайлампу, монстр!

Керд так и поступил, подвесив ее на крюк, который оказался за дверью. Когда он повернулся, Ганс ударил его ногой в пах.

— Если у тебя там что-то осталось, — заметил вор, не глядя на мужчину, который с налитыми кровью глазами повалился на колени, раскинув руки. Ганс поспешил к садовнику, лежащему рядом с одеялом, которым его хозяин тушил пожар. Он связал коротышку так, что тот никогда не сумел бы сам освободиться.

Еще через несколько минут Ганс привязал его хозяина к одному из столов. Ему пришлось заткнуть рот кляпом, поскольку Керд перешел от угроз к самым безрассудным обещаниям. Разделавшись с ними, Ганс повернулся к Темпусу.

— Тейлз, их не развяжут даже за целый мешок золота. Теперь, во имя всякого бога, следует ли мне вынести тебя отсюда в город, друг?

Понадобилось минут пять, чтобы Ганс понял его речь.

— НЕТ, ОСТАВЬ МЕНЯ ЗДЕСЬ, Я ВЫЛЕЧУСЬ. СНАЧАЛА ПАЛЬЦЫ. ЗАВТРА Я УЖЕ СМОГУ ХОДИТЬ.

Ганс положил его обратно, принес вина, одеял и нечто вроде пудинга. Зная, что Темпус ненавидит свою беспомощность, юноша покормил его, помог выпить около литра вина, накрыл одеялом, проверил, хорошо ли привязаны Керд и его слуга, убедился, что дом закрыт и только тогда вышел.

Хирургические инструменты, сумку с деньгами и постельные принадлежности он вытащил за дверь лаборатории экспериментов над людьми. Он ни за что не ляжет в кровать монстра или на один из этих столов. Ганс решил улечься на полу в комнате садовника, но только не у Керда. Ему-ничего не нужно было от него.

Вот ценные ножи и сумка денег — другое дело.

Проснувшись на рассвете, Ганс оглядел трех спящих мужчин, вздрогнул и вышел из палаты, которая при свете дня казалась еще ужаснее, чем ночью. Вор нашел сосиску, подумал и решил ограничиться хлебом. Только боги и Керд знали, из какого мяса она сделана. В сарае Ганс отыскал тележку и мула. Изрядно попотев, он вытащил Темпуса через прорубленный в стене проход и уложил его в повозку, куда заранее подостлал соломы, прикрыв по плечи. Шрамы на теле Темпуса уже казались старыми, почти зажившими.

— Тебе не нужно от Керда несколько пальцев или нос, или еще чего-нибудь?

Темпус вздрогнул. Он попытался что-то сказать, и Ганс понял, что это слово «нет».

— Ты хочешь… оставить их на потом?

Темпус кивнул.

— «Для себя».

Вывезя Темпуса, Ганс потратил большую часть денег Керда на то, чтобы снять помещение и нанять немую и почти слепую старуху, а заодно купил легкую пищу, вино, одеяла и плащ. Он ушел, оставив Темпуса наедине со служанкой и унеся с собой лишь несколько монет да тяжелые воспоминания. За деньги он воспользовался услугами прекрасного лекаря, который не улыбнулся и не проронил ни звука, пока очищал и забинтовывал ранки, которые, по его словам, прекрасно заживут.

После этого Ганс проболел почти целую неделю. Оставшиеся три монеты принесли ему снотворное в виде хорошей выпивки.

Еще неделю юноша боялся, что может где-нибудь столкнуться с Темпусом, но этого не произошло. После того, как поползли слухи о некоем мятеже, он испугался, что может больше не увидеть Темпуса, и естественно, что он с ним повстречался. Тот был здоров и без единого шрама. Ганс повернул обратно прежде, чем тот его заметил.

Променяв кое-какие вещи на крепкое вино, он напился и пролежал так почти целый день. Ему не хотелось ни воровать, ни встречаться с Темпусом или Кадакитисом. Он мечтал, мечтал о двух богах и девушке шестнадцати лет. Об Ильсе, Шальпе и Мигнариал. И негашеной извести.

## Диана Л.ПАКССОН. НОСОРОГ И ЕДИНОРОГ

— Зачем, спрашивается, ты вернулся? — ледяной прием Джиллы прервал слабые попытки Лало объяснить, почему он не ночевал дома. — Или последняя таверна в Санктуарии захлопнула перед тобой дверь? — Она уперлась кулаками в широкие бедра, мясистая плоть на плечах колыхалась под короткими рукавами.

Лало отступил назад, зацепился пяткой за ножку мольберта, и вся эта мешанина из растрескавшегося дерева и костлявых конечностей с грохотом рухнула на пол. Ребенок испуганно заплакал. Пока Лало ловил ртом воздух, Джилла одним прыжком подскочила к колыбельке и прижала ребенка к груди, укачивая и успокаивая его. Из окна доносились крики старших детей и их приятелей. Эти звуки смешивались со стуком тележных колес и зычными возгласами торговцев, расхваливающих товар на базаре.

— Вот видишь, что ты наделал? — сказала Джилла, когда малыш утих. — Разве недостаточно того, что ты не приносишь в дом хлеба? Если не можешь заработать на достойную жизнь своей живописью, занялся бы лучше воровством, как все в этой навозной куче, которую называют городом. — Ее лицо, багровое от злости и жары, плавало над ним, как маска богини-демона Дирилы на фестивале.

«По крайней мере у меня еще осталась гордость, чтобы не опуститься до этого!» Слова, чуть было не сорвавшиеся с языка, напомнили Лало времена, когда портретист мог пренебречь богатым заказом какого-нибудь купца ради хорошей компании в «Распутном Единороге». Впоследствии, когда его менее уважаемые знакомые делились с ним горстью монет, гордость молчала и не интересовалась происхождением этих денег.

Нет, не гордость заставляла его оставаться честным, горько подумал Лало, а боязнь навлечь позор на Джиллу и детей, а также быстро исчезающая вера в собственный дар художника.

Он с трудом приподнялся на локте, все еще будучи не в силах встать на ноги. Джилла засопела в отчаянии, уложила ребенка и ушла в дальний конец их единственной комнаты, которая служила им и кухней, и гостиной, и, правда теперь крайне редко, студией художника.

Трехногая табуретка застонала под тяжестью Джиллы, когда она, расчистив местечко на столе, принялась с ожесточенной тщательностью перебирать горох. Солнце, уже клонившееся к западу, проникало сквозь полуприкрытые ставни, бросая иллюзорные отблески на блеклый гобелен, возле которого обычно позировали его модели, и оставляя в темноте корзины с грязным бельем, которое жены граждан богатых и уважаемых (слова, которые в Санктуарии были синонимами) великодушно отдавали Джилле в стирку.

В былые времена Лало восхитился бы игрой света и тени или хотя бы поиронизировал по поводу взаимоотношений между иллюзией и реальностью. Неон уже слишком привык к нищете, которая пряталась в тени — убогая правда нахально выглядывала из-за всех его фантазий. Единственным местом, где он еще видел чудные образы, было дно кувшина с вином.

Он тяжело поднялся, машинально оттирая голубую краску, размазанную поверх старых пятен на его блузе. Он знал, что следовало бы и с пола соскрести краску, но кому она нужна, если никто не покупает его картин?

Завсегдатаи уже стекаются к «Распутному Единорогу». Там никто не обратит внимания на его одежду.

Когда он направился к двери, Джилла подняла голову, и солнечный свет восстановил первозданное золото ее седеющих волос. Она ничего не сказала. В былые времени она подбежала бы поцеловать мужа на прощание или постаралась бы удержать его дома. Теперь же, когда Лало спускался по лестнице, до него доносился только мерный стук гороха о дно котелка.


Лало потряс головой и сделал еще один глоток вина, очень маленький, потому что кружка была почти пуста. «Она была так красива…» — сказал он печально. — «Верите ли, она была подобна Эши, приносящей в мир весну.» Он рассеянно вглядывался сквозь сумрак «Единорога» в лицо Кантона Варры, пытаясь представить на месте сумрачных черт менестреля тот смутный образ золотоволосой девушки, за которой он ухаживал почти двадцать лет назад.

Но вспоминались ему только колючки в серых глазах Джиллы, когда она смотрела на него сверху вниз сегодня днем. Она совершенно права. Он был презренной тварью — живот раздулся от вина, рыжие волосы поредели; обещания, которые он ей когда-то давал, оказались пустыми, как его кошелек.

Каппен Варра откинул назад смуглую голову и захохотал. Лало видел блеск его белых зубов, мерцание серебряного амулета на шее, изящный силуэт его головы на фоне игры света и тени в трактире. Темные фигуры позади него обернулись на звук громкого смеха, но тут же снова вернулись к своим обычным темным-темным делишкам.

— Не хотелось бы мне спорить с коллегой-художником, — сказал Каппен Варра, — но мне твоя жена напоминает носорога! Помнишь, как тебе заплатили за оформление фойе у мастера Регли, и мы пошли отметить это дело в «Зеленый Виноград»? Я видел ее, когда она пришла за тобой… Тогда я понял, почему ты так много пьешь!

Менестрель все смеялся. Лало посмотрел на него с внезапной злостью.

— Имеешь ли ты право насмехаться надо мной? Ты еще молод. По-твоему, нет ничего страшного в том, что ты стряпаешь свои песенки по вкусу этих блох подмышкой у Империи, ибо ты хранишь истинную поэзию в сердце своем вкупе с лицами красивых женщин, для которых ты когда-то творил! Однажды ты уже заложил свою арфу за кусок хлеба. Когда достигнешь моего возраста, ты продашь ее за глоток спиртного и будешь сидеть и плакать, поскольку мечты все еще живы в твоем сердце, но слов для них у тебя уже не осталось.

Лало нащупал свою кружку, осушил ее и поставил на изрезанный стол. Каппен Варра тоже выпил, смех на мгновение исчез из его синих глаз.

— Лало, ты неподходящий компаньон для пьющего человека! — сказал наконец менестрель. — Я кончу дни столь же печально, как и ты, если застряну здесь! — Он встал, вскинул футляр с арфой на плечо и расправил складки плаща. — «Эсмеральда» вернулась в порт из Илсига — пойду-ка узнаю, какие новости она привезла. Доброй ночи, мастер Портретист, наслаждайся свой философией…

Лало остался на месте. Ему бы тоже следовало уйти, но куда? Дома ждала очередная стычка с Джиллой. Он начал рассеянно рисовать на столе, размазывая испачканным в краске пальцем винную лужицу. Его память постоянно возвращалась к прошлому, когда они с Джиллой жили ожиданием золотого дождя, который прольет на них Санктуарий. Он вспоминал, как они планировали, что станут делать с богатством, которое непременно должно было на них обрушиться, когда рэнканская аристократия признает его талант. Какие образы нездешней красоты должны были возникнуть в его воображении, когда отпадет потребность заботиться о хлебе насущном! Но вместо этого у них появился первый ребенок.

Он опустил глаза и понял, что палец его бессознательно рисует тонкий профиль той девушки, которой Джилла была в незапамятные времена. Он ударил кулаком об стол, разбрызгав рисунок из винных клякс, застонал и закрыл лицо руками.

— Твоя чаша пуста… — глубокий голос нарушил обступившую его тишину.

Лало вздохнул и посмотрел вверх.

— Так же, как и мой кошелек.

Широкие плечи закрыли от него свет висящей лампы, но когда незнакомец повел плечами и сбросил плащ, его глаза сверкнули красным отблеском, как зрачки волка, испуганного фонарями крестьян. Лало увидел, как половой лавирует между переполненными столами, торопясь к новому посетителю.

— Это ты нарисовал вывеску на этом заведении? — спросил человек. — Я постоянно меняюсь. Если ты нарисуешь мой портрет на память для девушки, я заплачу за твою выпивку…

— Да. Конечно, — ответил Лало. Половой остановился возле их стола, и посетитель заказал кувшин дешевого красного вина. Портретист достал из кармана свиток бумаги, развернул его на столе и прижал кружкой, чтобы не сворачивался. Крышка пузырька с тушью присохла, и он вспотел, открывая ее. Наконец, он взял перо.

Он быстро набросал очертания широких плеч и курчавых волос. Затем взглянул на заказчика. Черты его расплывались, и Лало заморгал, удивляясь тому, что успел так крепко напиться. Однако пустота в желудке говорила об обратном, да и половой еще только спешил к их столу с кувшином, успев быстро пригнуться под брошенным ножом и огибая начинающуюся потасовку, умудряясь при этом не пролить ни капли.

— Да повернитесь же к свету. Если я должен нарисовать вас, мне нужно хоть немного света! — пробормотал Лало. Глаза незнакомца вспыхнули под изогнутыми бровями. Портретиста пробила дрожь, но он заставил себя сосредоточиться на форме головы и заметил, как жидкие волосы обнажают выпуклые кости черепа.

Лало посмотрел на свой набросок. Что за шутки играет с ним этот тусклый свет? С чего он взял, что у парня курчавые волосы? Он заштриховал набросок, чтобы превратить его в туманный фон, и снова начал рисовать. Ему казалось, что горящие глаза прожигают его насквозь. Рука задрожала, и он быстро взглянул вверх.

Нос заказчика потерял форму, словно пьяный гончар слишком сильно надавил пальцем на глиняный выступ. Лало уставился на свою модель и бросил перо. Лицо сидящего перед ним ничуть не походило на то, что он рисовал минуту назад!

— Уходите! — сказал он враждебно. — Я не могу сделать того, о чем вы просите — я вообще ничего не могу… — Он затряс головой и не мог остановиться.

— Тебе нужно выпить, — кувшин звякнул о стол.

Лало схватил наполненную кружку и сделал глубокий глоток, не заботясь о том, сможет ли отработать эту выпивку. Он почувствовал, как вино обжигает пищевод и желудок, искрясь вливается в кровь и отгораживает его от мира.

— Теперь еще раз попробуй, — скомандовал незнакомец. — Переверни лист, посмотри на меня хорошенько, а потом рисуй, что запомнил, и как можно быстрее.

Лало долго смотрел на необычные черты человека, затем склонился над столом. Несколько минут лишь резкий скрип пера почти заглушал шум трактира. Лало должен был уловить блеск этих странных глаз, ибо он подозревал, что, когда посмотрит вновь на соседа, ничего, кроме них, не узнает.

Но какая разница? Рисунок был готов. Свободной рукой он потянулся к кружке, хлебнул еще, нанес окончательную штриховку, перебросил лист на другой конец стола и откинулся на стуле.

— Вот, вы хотели…

— Да, — губы незнакомца изогнулись. — Все замечено, вполне сносно. Насколько я понял, ты пишешь портреты, — продолжал он. — Ты мог бы взять заказ? Вот задаток… — он положил на стол сверкающую золотую монету и тут же спрятал свои бесформенные пальцы.

Не сводя с монеты изумленных глаз, Лало осторожно потянулся к ней, словно опасаясь, что она исчезнет. Нельзя было не признать, что вся эта сцена была исключительно странной. Но золото было твердым и холодным, оно тяжело легло в его ладонь. Он сжал пальцы.

Улыбка незнакомца стала жесткой. Внезапно он откинулся назад, в тень.

— Я должен идти.

— Но заказ! — закричал Лало. — Для кого, когда?

— Заказ… — теперь он с трудом выговаривал слова. — Если не боишься, иди сейчас… Ты сможешь найти дом Инаса Йорла?

Лало захлебнулся собственным смехом, но колдун не стал дожидаться ответа. Он закутался в плащ и нетвердо двинулся к двери. На этот раз то, что скрывалось под плащом, едва ли вообще можно было назвать человеческой фигурой.


Портретист Лало стоял на улице перед домом Инаса Йорла. Его била дрожь. С заходом солнца ветер из пустыни стал холодным, хотя на западе все еще брезжил зеленоватый свет. Когда-то он потратил два месяца, пытаясь запечатлеть на полотне это полупрозрачное мерцание.

Теснящиеся крыши города сейчас казались изящными силуэтами на фоне неба. Над ними возвышались забранные в леса башни Храма Саванкалы и Сабеллии. Хотя чужие храмы и оскорбляли местные предрассудки, они, по крайней мере, должны были украсить город. Лало вздохнул, пытаясь угадать, кто будет расписывать внутренние стены — возможно какой-нибудь известный художник из столицы. Он опять вздохнул. Если бы в свое время они уехали в Рэнке, этим художником мог бы стать он сам, и это было бы триумфальное возвращение в родные места.

Но тут его мысли вернулись к темному зданию, возвышающемуся перед ним, и к работе, которую ему предстояло здесь выполнить.

Страхи опутывали его мозг, как змеи. Ноги тряслись. Десятки раз, пока он шел сюда через весь город, они пытались заставить его остановиться или повернуть назад, а хмель давным-давно вышел из него с холодным потом.

Инас Йорл был одной из мрачнейших легенд Санктуария, хотя его мало кто видел воочию, что наглядно подтверждал эпизод в «Распутном Единороге». Ходили слухи, что проклятие некоего соперника обрекло его на существование в облике хамелеона. Но говорили также, что это было единственным ограничением его могущества.

Чем могло быть предложение колдуна — извращенной шуткой или частью какой-то волшебной интриги? «Я отдам золото Джилле, — подумал он, — его должно хватить на то, чтобы купить места в каком-нибудь отходящем караване…»

Но монета была лишь задатком за работу, которую он еще не выполнил, а спрятаться от колдуна было невозможно. Не было возможности и вернуть монету, не столкнувшись лицом к лицу с Инасом Йорлом. Лало охватила такая дрожь, что он с трудом взялся за дверной молоток, покрытый замысловатой резьбой.

Изнутри здание казалось просторнее, чем можно было себе представить снаружи, хотя бесцветный туман, клубившийся вокруг, не давая возможности рассмотреть хорошенько что-либо, кроме горящих красных глаз Инаса Йорла. Когда туман поредел и рассеялся, Лало увидел, что колдун восседает в резном кресле. Любой художник дорого отдал бы за возможность рассмотреть это кресло поближе, если бы в нем сидел кто-нибудь другой. Глаза чародея были устремлены на тонкую фигуру в расшитом илсигском плаще, стоявшую около огромного глобуса.

Вращая глобус, незнакомец обернулся, посмотрел на Лало, затем на Инаса Йорла.

— Ты хочешь сказать, что для твоего волшебства нужен этот пьянчужка?

Голос был женский, впрочем Лало уже разглядел тонкокостную структуру лица под жуткой дубленой кожей и клочковатыми волосами, грациозную гибкость тела в мужской одежде. Нечто подобное могло произойти с котенком из королевского зверинца, который оказался на улице и был вынужден бороться за жизнь на городских помойках.

Под взглядом женщины Лало сжался, болезненно переживая из-за своей запятнанной блузы, потрепанных штанов и щетины на подбородке.

— Зачем тебе живописец? — спросила она холодно. — Разве ты не можешь сделать это сам, используя собственное могущество? — Она дотронулась до мешочка, висящего у нее на шее, и из него вылился каскад лунного света, который оказался ниткой жемчуга, с негромким перестуком скользнувшей на каменный пол.

— Могу… — устало сказал колдун. Он бесформенной грудой скорчился в своем огромном кресле и казался совсем маленьким. — Если бы на твоем месте была другая, я бы напустил на тебя чары, которые стоят не дороже твоего ожерелья, а потом посмеялся бы над тобой, когда твой корабль окажется вне досягаемости ветров, несущих мою энергию, и красота твоя снова станет уродством. Все в природе стремится к хаосу, моя дорогая. Разрушать легко, ты это знаешь. На восстановление уходит гораздо больше сил.

— А твоя сила недостаточно велика? — в ее голосе звучала тревога.

Лало отвел глаза, когда наружность колдуна вновь начала меняться. Его бросало то в жар от смущения, то в холод от страха. В делах публичных оказаться свидетелем достаточно рискованно, а уж в делах личных это может иметь просто фатальные последствия. Какими бы ни были взаимоотношения между бесформенным колдуном и уродливой девушкой, ясно было одно — это отношения сугубо личные.

— Все имеет свою цену, — ответил Инас Йорл, когда, наконец, ему удалось стабилизироваться. — Я мог бы изменить тебя без посторонней помощи, если бы мне не приходилось при этом постоянно защищать самого себя. Жарвина, ты же не потребуешь, чтобы я отказался от этого? — его голос перешел в шепот.

Девушка покачала головой. С неожиданной покорностью она сбросила плащ на пол и села в кресло. Лало увидел перед собой мольберт — может, он и раньше здесь стоял? Он невольно шагнул вперед, разглядел набор кистей из отличного верблюжьего волоса, сосуды с краской, ровно натянутое полотно — все это было такого качества, о котором он мог только мечтать.

— Я хочу, чтобы ты ее нарисовал, — сказал Инас Йорл Лало. — Но не такой, как ты видишь сейчас, а такой, как я ее вижу всегда. Я хочу, чтобы ты изобразил душу Жарвины.

Лало уставился на него, словно был ранен в сердце, но еще не успел почувствовать боли. Он еле заметно покачал головой.

— Ты не только видишь душу женщины, но и читаешь в моем сердце… — сказал он с нелепой гордостью. — Одни только боги знают, я все отдал бы за то, чтобы уметь это делать.

Колдун улыбнулся. Он снова начал меняться, расти, и сознание Лало словно растворилось в сиянии его глаз. «Я дам зрение, а ты дашь свое мастерство»… — эти слова прозвучали в мозгу Лало, и больше он ничего не помнил.


Тишина предрассветного часа наполняла неподвижный воздух, когда Лало пришел в себя. Жарвина откинулась назад в своем кресле и, кажется, спала. У него страшно болели плечи и спина. Он вытянул руки, размял пальцы, и только тут его взгляд упал на полотно.

«Неужели я это сделал?» Он испытывал то знакомое чувство удовлетворения, когда рука и глаз работали на редкость слаженно, и ему почти удавалось уловить красоту, которую он видел. Но это — лицо с изящным носом и великолепными бровями, обрамленное волнами светящихся волос, тонкая гибкость тела, медовая кожа, на которой играли отблески рассыпанных по полу жемчужин, слегка вздернутые груди, увенчанные темно-розовыми сосками — все это была сама Красота.

Лало перевел взгляд с картины на девушку в кресле и зарыдал, ибо он смог разглядеть в ней лишь смутный намек на эту красоту, и знал, что видение прошло сквозь него как свет через оконное стекло, оставив его снова в темноте.

Жарвина пошевелилась и зевнула, открыв один глаз:

— Он закончил? Мне пора идти — «Эсмеральда» отплывает с отливом.

— Да, — ответил Инас Йорл. Его глаза сияли ярче обычного, когда он повернул к ней мольберт. — Я заколдовал эту картину. Возьми ее с собой и смотрись в нее как в зеркало. Со временем она превратится в зеркало, и все увидят твою красоту, как я вижу ее сейчас…

Дрожа от усталости и опустошенности, Лало опустился на пол. Он слышал, как зашуршали одежды чародея, когда тот обнимал свою даму, как полотно снимали с мольберта, как, наконец, женщина шла к двери. Затем Лало и Инас Йорл остались одни.

— Что ж… дело сделало… — голос колдуна был бесцветен, как ветер, шуршащий сухими листьями. — Пришло время расплатиться.

Лало кивнул, не глядя на него, опасаясь увидеть тело, которому принадлежал голос.

— Какую плату ты хочешь? Золото? Или эти безделушки на полу?

«Да, я возьму золото, и мы с Джиллой уедем, чтобы глаза наши не видели больше этого проклятого места…» — Слова готовы были сорваться с губ, но в душе его властно поднялась главная мечта жизни.

— Подари мне силу, которую дал прошлой ночью, — голос Лало стал сильным. — Дай мне силу рисовать душу!

Смех Инаса Йорла возник как шепот песков перед началом самума, но становился все громче, пока Лало не был буквально физически раздавлен волнами звука, наполнившего комнату. Через некоторое время опять наступила тишина, и колдун спросил:

— Ты уверен?

Лало еще раз кивнул.

— Что же, это пустяк, особенно когда ты уже… когда у тебя есть столь большое желание. Я подброшу тебе еще пару заказов, — сказал он мягко, — несколько душ, которые надо нарисовать.

Лало вздрогнул, когда руки колдуна коснулись его головы, и секунду ему казалось, что все краски радуги взорвались в мозгу. Потом он понял, что стоит у двери с кожаной сумкой в руках.

— Это принадлежности художника, — продолжал Инас Йорл. — Я должен поблагодарить тебя не только за большую услугу, но и за то, что ты заставил меня иначе взглянуть на жизнь. Мастер Портретист, пусть мой дар принесет тебе то, чего ты заслуживаешь.

Огромная медная дверь захлопнулась за Лало, и он очутился на пустынной улице, щурясь на рассвет.


Пустыня стеклянисто дрожала от зноя и казалась столь же ирреальной, как туман в доме Инаса Йорла, но влажное дыхание фонтана освежало щеки Лало. Ошалевший от перемен, портретист задавался вопросом, является ли данный момент, так же как, впрочем, любой из последних трех дней, реальностью, или же это продолжение одного из навеянных чародеем магических снов. Но даже если это был сон, просыпаться не хотелось.


Когда он вернулся от Инаса Йорла, его уже ждали заказы на портреты от жены Портового мастера и от каменщика Йордиса, недавно разбогатевшего на строительстве храма, посвященного рэнканским богам. Первое позирование должно было состояться сегодня утром. Но вчера пришло еще одно приглашение и вот теперь Лало в своих рваных бархатных штанах, потертых на коленях и узких в талии, в вышитой свадебной куртке и рубашке, которую Джилла так накрахмалила, что воротник царапал шею, ожидал собеседования на право расписывать зал приемов Молина Факельщика.

Дверь открылась. Лало услышал звук легких шагов, и перед ним возникла молодая женщина с роскошными локонами.

— Госпожа, — он колебался.

— Я — леди Данлис, компаньонка хозяйки дома, — ответила она сухо. — Ступайте за мной.

«Я мог бы догадаться, — подумал Лало, — я ведь слышал песни Каппена Варры, прославляющие ее красоту». Но это было давно. Сейчас, глядя на горделивую осанку идущей впереди женщины, он дивился, что заставило Каппена Варру так влюбиться, и почему эта любовь прошла.

Когда открылась дверь из позолоченного кедра, и Данлис ввела Лало в зал, испуганный слуга вздрогнул и начал торопливо собирать какие-то тряпочки и баночки с воском. Лало остановился, пораженный обилием красок и драпировок в зале. Причудливый шелковистый ковер покрывал паркетный пол; позолоченные виноградные лозы, украшенные аметистовыми фруктами, обвивались вокруг мраморных колонн, упиравшихся в балки потолка, стены были задрапированы узорчатым дамаском, сотканным в Рэнке. Лало озирался, задаваясь единственным вопросом — что же здесь можно еще украсить?

— Данлис, дорогая, это и есть новый художник?

Лало повернулся на шуршание шелка и увидел скользящую по ковру женщину, которая в сравнении с Данлис была подобна распустившейся розе в сравнении с бутоном. За ней спешила горничная, а впереди с бешеным лаем бежала пушистая собака, опрокидывая баночки с воском, которые слуга не успел отставить в сторону.

— Я так рада, что мой господин позволил мне избавиться от этих жутких висюлек — они такие мещанские и, кроме того, как видите, совершенно износились! — Леди заскользила дальше, ее развевающиеся юбки опрокидывали горшочки, которые слуга только что поднял. Горничная остановилась и принялась распекать слугу свирепым шепотом.

— Госпожа, позвольте представить вам Портретиста Лало, — Данлис повернулась к художнику. — Лало, это леди Розанда. Можете поклониться.

— Много ли времени потребует работа? — спросила госпожа. — Буду счастлива помочь вам советом — мне все говорят, что у меня великолепный вкус и я часто думаю, что из меня получился бы выдающийся художник — если бы я родилась в ином русле жизни, знаете…

— Господин Молин настаивает на дорогом убранстве, — заявила Данлис, когда ее госпожа перевела дыхание. — После первоначальных… трудностей… сооружение нового храма сейчас идет гладко. Естественно, завершение строительства будет отмечено большим праздником. Поскольку проводить торжества в храме кощунственно, они должны состояться неподалеку и при этом продемонстрировать, кому мы обязаны этим достижением, которое поставит Санктуарий на подобающее место в Империи.

Госпожа Розанда уставилась на свою компаньонку, потрясенная ее речью, но Лало почти ничего не слышал, уже захваченный возможностями, которые открывало помещение перед умелым декоратором. «Господин Молин уже соизволил выбрать сюжеты, которые я должен отобразить?»

— Если вас утвердят… — ответила Данлис. — На стенах нужно изобразить богиню Сабеллию в образе Царицы Урожая, окруженную нимфами. Для начала, разумеется, он захочет посмотреть ваши наброски и чертежи.

— Я могла бы позировать для богини… — предложила госпожа Розанда, замысловато изогнувшись и выглядывая из-за пышного плеча.

Лало сглотнул.

— О, госпожа, вы слишком добры, но позирование — тяжелый труд. Я бы не осмелился просить кого-либо вашего воспитания и положения часами стоять в неудобной позе и более чем легком одеянии…

Его паника завершилась некоторым облегчением, когда госпожа жеманно повела плечами и улыбнулась. В его собственном представлении Богиня должна была отличаться величавым милосердием, которое госпожа Розанда вряд ли была способна изобразить. Самой сложной частью работы было найти модель для Сабеллии.

— Теперь, когда задание вам понятно, потрудитесь прикинуть, сколько времени вам потребуется.

— Простите? — Лало заставил себя вернуться в реальность.

— Когда вы сможете принести наброски? — жестко повторила Данлис.

— Я должен все обдумать… и выбрать модель… — запинаясь сказал Лало. — Это займет два или три дня.


— О, Лало…

Портретист вздрогнул, повернулся и только тут осознал, что он уже прошел весь путь от ворот Молина Факельщика до улицы Ювелиров, не разбирая дороги, словно ноги сами несли его к дому.

— Мой дорогой друг! — слегка отдуваясь, к изумленному Лало подошел Сандол, торговец коврами. Во время их последней встречи звучали совсем другие слова — тогда Сандол отказался заплатить оговоренную сумму за портрет жены, ссылаясь на то, что на картине она выглядела слишком толстой.

— Я давно хотел сказать, какое наслаждение доставляет нам ваша живопись. Недаром говорят, произведение искусства дарит бесконечную радость. Пожалуй, мне стоит заказать еще и свой портрет, в пару к портрету жены. Что вы на это скажете? — он отер лоб огромным платком из пурпурного шелка.

— Конечно, я буду счастлив, не знаю только, когда смогу этим заняться, видите ли, я некоторое время буду занят… — ответил Лало смущенно.

— Ну, разумеется, — Сандол заискивающе улыбнулся. — Я понимаю, что вам в ближайшее время придется работать в гораздо более высокопоставленных домах, нежели моя обитель. Моя жена говорила не далее, как сегодня утром, какая это была честь, когда ее портрет рисовал человек, украшающий ныне праздничный зал самого Молина Факельщика!

Внезапно Лало все понял. Новость о его возможном заказе уже облетела весь город. Он злорадно усмехнулся, припомнив, как унижался перед этим человек, выпрашивая хотя бы часть своего гонорара. Пожалуй, стоило нарисовать его портрет — торговец коврами был таким же свиноподобным, как и его супруга, и вместе картины составили бы прекрасную пару.

— Мне сейчас не хотелось бы говорить на эту тему, — скромно ответил Лало, — но не могу отрицать, что я теперь — э-э… — приближен… Боюсь, что возможность послужить представителю богов Рэнке должна иметь преимущество перед прочими заказами. — Они не спеша шли по людной улице, сопровождаемые любопытными взглядами и заинтересованным гулом: подмастерья рассказывали об их разговоре мастерам; затянутые в шелк матроны перешептывались друг с другом, звеня серьгами.

— О, конечно же, я понимаю, — с жаром заверил его Сандол. — Все, о чем я прошу — чтобы вы имели меня в виду.

— Я дам вам знать, — любезно сказал Лало, — когда буду посвободнее. — Он ускорил шаги, оставив позади купца, который остановился, как вкопанный, наподобие тающей льдины посреди людского моря. Когда Лало пересек Тропу Денег и свернул в Стальной переулок, он позволил себе раза два подпрыгнуть на радостях. — Не только ноги мои, но все мое существо пляшет от восторга!

— сказал он себе. — Пусть все боги Рэнке и Илсига благословят Инаса Йорла!

Солнце отражалось от белых стен домов, играло на полированных лезвиях мечей и кинжалов, выставленных в витринах оружейных лавок, рассыпалось мириадами искр на звеньях кольчуг. Но весь этот блеск был ничто по сравнению со сверкающими перспективами, открывающимися перед мысленным взором Лало. Он будет жить не просто в достатке, но в богатстве, его ждет не только уважение, но и подлинная слава! Все, о чем он всегда мечтал, находилось на расстоянии вытянутой руки…

Карманники крутились вокруг него, как привидения, пока он шел по аллее, но вопреки слухам, его кошелек был по-прежнему пуст, и они растворились в кустах прежде, чем он их заметил. Кто-то окликнул его, когда он проходил мимо скромных заведений около складских зданий, но глаза Лало были ослеплены видениями.

Только когда ноги вынесли его на Набережную, которая шла вдоль гавани, он осознал, что с ним поздоровался медник Фарси, тот самый, что ссудил ему деньги во время болезни Джиллы после рождения их второго ребенка. Лало собрался было повернуть назад и исправить свою оплошность, но решил что у него еще будет время навестить Фарси. Сейчас он был слишком занят.

В голове у него бурлили планы. Ему нужно было представить на рассмотрение нечто такое, что затмило бы нынешнее убранство зала, но не вульгарной пышностью, а тонким вкусом. Краски, детали, игра линий колыхались перед его внутренним взором, словно узорчатая пелена, закрывая от него убогие улицы города.

Как много зависело от моделей, которых ему предстояло отобрать для набросков! Сабеллия и ее нимфы должны были олицетворять красоту, поражающую воображение и радующую глаз, от них должен исходить свет величия и невинности одновременно.

Лало поскользнулся на рыбьей голове. Несколько секунд он отчаянно балансировал, наконец, обрел равновесие и остановился, щурясь на яркое солнце.

— Но где же я отыщу таких девушек в Санктуарии? — спросил он себя вслух. — В городе, где женщины продают своих дочерей в публичные дома, как только у тех набухнут груди. — Даже те девушки, которые умудрялись сохранять некую внешнюю красоту, очень быстро развращались внутренне. В прошлые годы ему удавалось находить модели среди уличных певиц и девушек, которые восполняли свой ничтожный дневной заработок ткачих постыдной ночной работой. Теперь нужно было искать в другом месте.

Он вздохнул и повернулся лицом к морю. Здесь было прохладнее, ветер менялся и приносил свежее дыхание моря, которое разгоняло запах тухлой рыбы. Синяя вода сияла, как глаза девственницы.

Женщина с ребенком на руках помахала ему рукой, и он узнал Валиру, которая пришла сюда поиграть с малышом на солнышке, пока не пришло время выставлять себя на продажу перед гуляющими моряками. Она подняла ребенка, и он с болью заметил, что, хотя глаза ее подведены, а в крашеных волосах блестят стеклянные шарики, руки еще по-детски тонки. Он вспомнил, что совсем недавно она была подружкой его старшей дочери и часто приходила к ним на ужин, когда у самой дома было нечего есть.

Он знал об изнасиловании, которое и толкнуло ее к нынешнему занятию, о нищете, которая удерживала ее на панели, но жизнерадостное приветствие девушки оставило горькое чувство. Она не выбирала свою судьбу и была не в силах изменить ее. Существование этой девушки омрачало прекрасное будущее, которое он предвидел для себя.

Лало торопливо махнул ей рукой и заспешил прочь, испытывая одновременно облегчение и стыд, когда она не окликнула его.

Он продолжил свой путь вдоль Набережной, мимо верфи, где швартовались иностранные корабли, прикованные якорными цепями, как благородные скакуны у деревенской коновязи. Некоторые купцы разложили свои товары прямо на пристани, и Лало пришлось прокладывать себе дорогу сквозь кучки людей, которые спорили о цене, обменивались тумаками и новостями, и все это с одинаково хорошим настроением. Несколько Городских Стражей стояли, прислонившись к столбам, на лицах их читались одновременно равнодушие и настороженность. При них находился один из церберов, выражение его лица отличалось от них только крайним высокомерием.

Лало, не останавливаясь, миновал заброшенную пристань возле Рыбных Рядов, которая была его любимым местом уединения последние несколько лет. Сейчас ему было не до медитаций — столько предстояло сделать! Где же все-таки искать модели? Возможно, стоит сходить на базар. Безусловно, он сумеет найти там несколько порядочных девушек…

Он заспешил по улице Запахов к дому, но внезапно остановился, когда увидел собственную жену. Она развешивала белье во дворе, разговаривая с кем-то через плечо. Лало опасливо приблизился.

— Ну как прошло собеседование, дорогой? — спросила Джилла, сияя. — Я слышала, что госпожа Розанда такая грациозная. Ты сегодня пользуешься успехом у дам — посмотри, госпожа Зорра пришла к тебе…

Лало сначала содрогнулся от ее резкого голоса, но тут же забыл о жене при приближении посетительницы. Украдкой оглядев ее, он был впечатлен стройной фигурой, цветом лица, напоминающим эшианские розы, медно-рыжими волосами и парой ярких глаз.

Он сглотнул. Последний раз он видел госпожу Зорру, когда она сопровождала отца, собиравшего квартирную плату, которую Лало к тому времени просрочил за три месяца. Сейчас он пытался вспомнить, заплатил ли он за последний месяц.

— О, мастер Лало, почему у вас такой виноватый вид! — мило покраснела Зорра. — Вы же знаете, что можете пользоваться нашим кредитом после стольких лет…

«После стольких сплетен о моем грядущем процветании, это будет вернее!» — Так он подумал, но ее улыбка была столь заразительна, и, кроме того, она же не отвечала за жульничество своего родителя. Он улыбнулся в ответ, подумав, что она подобна дыханию весны на этой раскаленной летним зноем улице. Как нимфа…

— Возможно, вы поможете мне поддержать мою кредитоспособность, госпожа, — ответил он. — Не согласитесь ли вы стать одной из моделей для росписи зала Молина Факельщика?

Какое же это наслаждение — щедрой рукой раздавать порции счастья, подумал Лало, наблюдая, как Зорра вприпрыжку удаляется вниз по улице. Она горела нетерпением отменить все прежние договоренности, чтобы иметь возможность начать позировать завтра же.

«Интересно, Инас Йорл чувствовал себя так же, когда дарил мне исполнение моего желания?» — подумал он, а также задумался (но только на мгновение) о том, почему при этом колдун хохотал.


— Но почему я не могу позировать для вас в доме Молина Факельщика? — Зорра, надув губы, снимала нижнюю юбку и сбрасывала на пол сорочку.

— Если бы мой патрон мог отсоединить стены и прислать их мне для росписи! Я сомневаюсь, что он пустил бы меня в свой дом… — равнодушно ответил Лало, выливая краску из баночек на палитру в том порядке, к которому привык. — Кроме того, мне нужно сделать несколько набросков каждой модели, прежде чем я остановлюсь на окончательном варианте.

Утреннее солнце жизнерадостно освещало чисто подметенный пол, свободный от чужого грязного белья, сверкало на ноже для растирания красок, играло на лепестках цветов, которые он велел держать Зорре.

— Так, хорошо, — говорил он, прикрывая ее бедра газовым шарфом и сгибая ей руки. — Держите цветы, как будто протягиваете их Богине. — Она вздрагивала, когда он прикасался к ней, но его возбуждение от ее плоти вытеснялось восторгом перед этим телом как пространственной формой. — Обычно я делаю один-два быстрых наброска, — объяснил он, — но сейчас рисунки должны быть достаточно завершенными, чтобы Молин Факельщик мог составить представление об окончательном варианте росписи, поэтому я буду рисовать в цвете…

Он сделал шаг назад, увидев всю картину так, как он себе ее представлял — свежая красота девушки в солнечном свете, с яркими волосами, ниспадающими на спину, и яркими цветами в руках. Он взял кисть и глубоко вздохнул, сосредотачиваясь на том, что видел.

Постепенно он перестал слышать приглушенный разговор в другом конце комнаты, где Джилла с их средней дочерью готовили обед. Он не обернулся, когда вошел один из их сыновей; Джилла шикнула на него и услала прочь. Звуки скользили мимо него, мозг успокаивался, напряжение последних дней исчезало.

Теперь он, наконец, становился самим собой, твердо уверенный в том, что рука беспрекословно подчиняется глазу, и оба выполняют веления души. И он знал, что не богатые заказы, а эта уверенность в себе и была настоящим даром Инаса Йорла. Лало окунул кисть в краску и начал работать.

Полоска света продвинулась до середины комнаты, когда Зорра потянулась и уронила цветы на пол.

— Знала бы — ни за что не согласилась бы! — пожаловалась она. — Спина затекла, руки падают. — Она размяла плечи, наклонилась вперед и назад.

Лало заморгал, стараясь прийти в себя.

— Нет, еще рано, картина не окончена… — запричитал он, но Зорра уже шагнула к нему.

— Что вы хотите сказать — я не могу посмотреть? Это же мой портрет, не правда ли? — внезапно она остановилась, потрясенная. Лало проследил за ее взглядом, посмотрел на картину, и кисть выпала из его рук.

На лице, смотревшем на них с мольберта, были сузившиеся от алчности глаза и губы, растянутые в хищной усмешке. Рыжие волосы пламенели, как лисий хвост, а стройные ноги были согнуты, словно перед прыжком. Лало содрогался, переводя взгляд с девушки на картину и обратно.

— Ты, чокнутый сукин сын, что ты со мной сделал? — она бешено налетела на него, потом схватила нож для растирания красок и принялась кромсать холст. — Это не я! Это ужасно! Ты ненавидишь женщин! Ты и отца моего ненавидишь, но погоди! Ты еще будешь жить на Подветренной стороне с нищими, когда он доберется до тебя!

Пол задрожал и к ним подбежала Джилла. Лало отшатнулся назад, когда она возникла между ним и полуобнаженной девушкой, схватила Зорру за запястье и сжимала его, пока та не выронила нож на пол.

— Оденься, потаскуха! Я не допущу, чтобы мои дети слышали такие ругательства! — зашипела Джилла, забывая о том, что дети слышали гораздо более сильные выражения, когда ходили на базар.

— И ты заткнись, жирная свинья! — Зорра отскочила и начала втискиваться в свою одежду. — Тебе и у Эмоли будет тесно, я надеюсь ты сдохнешь под забором, где ты и родилась! — дверь за ней с треском захлопнулись, и они услышали, как она загрохотала вниз по ветхой лестнице.

— Надеюсь, она свернула себе шею. Ее папаша так и не удосужился починить ступеньки, — спокойно сказала Джилла.

Лало с трудом нагнулся, чтобы поднять нож.

— Она права… — он подошел к изрезанной картине. — Будь он проклят… — прошептал он. — Он провел меня — он знал, что именно это должно случиться. Пусть все боги проклянут Инаса Йорла!

Джилла взглянула на картину и расхохоталась.

— Нет… в самом деле, — покатывалась она, — редкостное сходство. Ты видел только ее смазливое личико. А я-то знаю, что она за штучка. Ее жених покончил с собой, когда она бросила его ради той гориллы из охраны Принца. Такая лисица своего не упустит, и на картине это ясно видно. Ничего удивительного, что она так взбесилась!

Лало всхлипнул:

— Но меня обманули…

— Нет. Ты получил то, о чем просил, бедный мой глупыш. Ты нарисовал душу этой законченной дряни!


Лало прислонился к выщербленной ограде заброшенной верфи и рассеянно смотрел на расплавленное золото, разлитое над морем заходящим солнцем. Ему хотелось слиться с этой красотой и забыть о своем отчаянии. «Нужно только забраться на эту ограду и упасть вниз…» Он представил, как горькая вода смыкается над ним, и наступает благословенное избавление от боли.

Потом он посмотрел вниз, и его пробила дрожь, не только от прохладного ветра. На темных водах колыхались отвратительные ошметки, которые когда-то были частями живых существ — требуха, стекающая по водостокам с санктуарских боен. Лало затошнило при мысли о том, что эта вода коснется его тела. Он отошел от берега и присел возле заброшенной рыбацкой лачуги.

«То, что кажется наиболее прекрасным, — подумал он, — оказывается наиболее ужасным внутри!»

Большой корабль величественно пересек гавань, миновал маяк и скрылся за мысом. Лало захотелось уплыть на таком судне, но он был слишком неловок для моряка, и слишком уязвим для сухопутного жителя. Даже таверна не сулила утешения. В «Зеленом Винограде» его поздравят с успехом, который теперь уже невозможен, в «Распутном Единороге» его попытаются ограбить, а потом изобьют до бесчувствия, когда обнаружат его нищету. Разве сможет он даже Каппену Варре объяснить, что с ним случилось?

Дощатый настил, на котором он сидел, задрожал под тяжелыми шагами. Джилла… Лало напрягся, ожидая ее обычных обвинений, но она только вздохнула, словно ее отпустил тайный страх.

— Я так и думала, что найду тебя здесь, — отдуваясь, она опустилась рядом и протянула ему глиняный кувшин с узким горлышком. — Лучше выпей сейчас, пока не похолодало.

Он кивнул, сделал пару больших глотков душистого травяного чая с вином, и поставил кувшин рядом.

Джилла закуталась в шаль, вытянула ноги и прислонилась спиной к стене. Две чайки прямо в воздухе сцепились из-за куска рыбы. Тяжелая волна разбилась о волнорез, и снова все стихло.

В этом совместном молчании, согретом чаем и телом Джиллы, что-то глубоко спрятанное внутри Лало начало высвобождаться.

— Джилла, — сказал он наконец, — что же мне делать?

— С двумя другими моделями тоже не получилось?

— Они оказались еще хуже Зорры. Тогда я начал рисовать жену Портового мастера… Хорошо, что я успел разорвать набросок прежде, чем она его увидела. Она была похожа на свою комнатную собачку! — он еще отхлебнул.

— Бедный Лало, — Джилла покачала головой. — Ты не виноват в том, что все твои единороги превращаются в носорогов!

Он вспомнил старую басню о носороге, который посмотрел в волшебное зеркало и увидел там единорога, но это не утешило Лало. «Неужели красота — только прикрытие испорченности, или это верно лишь для Санктуария?» — он внезапно разрыдался.

— О, Джилла! Я подвел тебя и детей. Мы разорены, понимаешь? У меня даже надежды не осталось!

Она повернулась, не дотрагиваясь до него, словно понимая, что любая попытка утешения будет напрасной.

— Лало… — она откашлялась и начала снова. — Все в порядке, мы как-нибудь проживем. И не все еще потеряно… главное, мечта наша не потеряна! Ты сделал правильный выбор — разве я не знаю, что ты всегда думаешь в первую очередь обо мне и детях?

— Во всяком случае, — она попыталась обратить все в шутку, — нет худа без добра — теперь я смогу тебе позировать, ну, чтобы ты уловил основные линии, конечно, — добавила она извиняющимся тоном. — После стольких лет вряд ли ты найдешь во мне что-то новое…

Лало поставил кувшин, повернулся и посмотрел на нее. В свете заходящего солнца лицо Джиллы, в котором годы прочертили столько борозд, было подобно старинной статуе, которую некий антиквар решил вызолотить, чтобы скрыть ее возраст. Вот горькая складочка от бесконечной нищеты, вот морщина от смерти ребенка… Разве все печали мира не оставляют следа на богине?

Он взял ее за руку. Он видел тучность ее тела, но ощущал в нем силу, потоки энергии, струящиеся между ними, привязывали его к ней сильнее, чем ее красота когда-то много лет назад.

«ЗНАЮ ЛИ Я ТЕБЯ?»

Глаза Джиллы были закрыты, голова прислонилась к стене. Это была редкая для нее минута покоя. Свет на ее лице, казалось, исходил изнутри. Взгляд Лало заволокло слезами. «Я БЫЛ СЛЕП, — подумал он, — СЛЕП И ГЛУП…»

— Да, — он постарался, чтобы голос не дрожал. Он знал теперь, как будет рисовать ее, где ему искать остальные модели. Он задохнулся от счастья и потянулся к ней. Она посмотрела на него, вопросительно улыбаясь, и приняла его в свои объятия.


В зале Молина Факельщика горели сотни свечей, вставленных в серебряные канделябры в виде кулаков, сжимающих поднятые факелы. Свет дрожал на газовых накидках санктуарских дам, переливался на тяжелых расшитых одеждах их мужей, отражался от каждого звена золотых цепочек, каждой грани драгоценных камней; весь этот блеск почти затмевал великолепие самого зала.

Лало наблюдал за происходящим, стоя в относительно безлюдном месте за колонной. Он был допущен в это избранное общество лишь благодаря той роли, которую сыграл в создании настенной росписи, чье завершение собственно и праздновалось сегодня. Здесь собрались все богатые и знатные, пользующиеся благоволением Империи, причисленные к верхушке санктуарского общества, и на каждом из собравшихся была одна и та же маска самодовольного веселья. Но Лало не переставал задаваться вопросом, как выглядели бы эти люди, если бы ему пришлось нарисовать эту сцену.

Несколько купцов, на которых Лало когда-то работал, ухитрились получить приглашения, хотя большинству из его бывших клиентов оставалось только завидовать им. Он узнал среди приглашенных нескольких друзей, среди них Каппена Варру, который только что закончил песню и теперь поедал глазами госпожу Данлис, которой было не до него — она была слишком занята обольщением банкира из Рэнке.

Еще несколько знакомых из «Распутного Единорога» сумели наняться на вечер в качестве приглашенных официантов и лакеев. Лало подозревал, что хозяева в конце вечера не досчитаются многих драгоценностей, столь ярко сверкающих на их пальцах и шеях, но он не считал себя обязанным сообщать кому-либо о своих подозрениях. Он внутренне подобрался, узнав каменщика Йордиса, прокладывающего себе путь сквозь блистающую толпу.

— Ну, мастер Портретист, теперь, когда вы отдали должное богам, может быть, у вас найдется время для смертных, а? — Йордис широко улыбался. — У меня как раз есть подходящее место для моего портрета…

Лало откашлялся.

— Боюсь, что сосредоточившись на делах небесных, я потерял связь с земным великолепием…

Выражение лица каменщика ясно говорило о том, как помпезно это прозвучало, но Лало предпочитал, чтобы его считали слегка тронутым от обрушившегося на него богатства, нежели узнали правду. Он сумел решить дилемму, которую поставила перед ним необходимость завершения работы у господина Молина, но теперь карьера портретиста в высшем обществе была для него закрыта.

— Дела небесные… ах, ну да… — Йордис покосился на одну из нарисованных нимфе длинными, гибкими ногами, с глазами, сияющими юностью и весельем. — Если бы я мог проводить время, созерцая таких красоток, полагаю, я тоже отказался бы писать портрет старого дурня, — он понимающе рассмеялся. — А где вы нашли таких в этом городе, а?

«Они торгуют своими телами в доках… или своими душами на базаре… или гнут спину на твоей кухне, или натирают полы в твоем доме…» — подумал Лало горько. Уже не первый раз за этот вечер ему задавали подобные вопросы. Нимфа, на которую Йордис сейчас пялился с таким вожделением, была нищая калека, он, наверное, десятки раз проходил мимо нее на улице. На противоположной стене проститутка Валира гордо протягивала Богине сноп пшеницы, а ее ребенок кувыркался у ее ног, как херувим. А Богиня, которой они поклонялись, которая затмевала поверхностное великолепие этого зала, была его Джилла, носорог, превратившийся в нечто более изумительное, чем единорог.

«У вас есть сердца, но вы не умеете чувствовать…» Взгляд Лало скользил поверх нестерпимого блеска одежд и украшений, которыми гости господина Молина замаскировали себя. «У вас есть глаза, но вы не умеете видеть…» Он пробормотал что-то насчет своих планов.

— Если вы хотите украсить комнату настенной росписью, буду счастлив услужить вам, но боюсь, от портретов я в дальнейшем откажусь, — с тех самых пор, как он сумел разглядеть Джиллу, его глаза стали видеть по-новому. Теперь, даже когда он не рисовал, ему удавалось различить истинные лица людей под теми масками, которые они показывали миру. Он вежливо добавил:

— Надеюсь, ваши дела идут хорошо?

— А? Мои дела — да, но нынче осталось мало работы для каменщика! А что осталось, требует совсем другой сноровки… — он заговорщически хихикнул.

Лало покраснел, осознав, что Йордис думает, будто он выуживает информацию о новом храме — крупнейшем заказе на стенную роспись в Санктуарии. «А почему бы и нет? — подумал он. — Разве не стоит моя Богиня быть запечатленной на стенах более величественных, чем в зале этого выскочки-инженера?»

У него внезапно пересохло во рту: он увидел самого Молина Факельщика, приближающегося к нему. Йордис поклонился, ухмыльнулся и растворился в толпе. Лило заставил себя остаться на месте и выдержать пронзительный взгляд патрона.

— Я должен поблагодарить вас, — сказал Лорд Молин. — Ваша работа представляется мне чрезвычайно успешной, — его глаза непрерывно перебегали с толпы на лицо Лало и обратно. — Возможно, слишком успешной, — продолжал он. — Рядом с вашей богиней мои гости кажутся просто декорацией!

Лало начал было оправдываться, но замер, ужаснувшись, что может невольно выдать истину.

Молин Факельщик рассмеялся.

— Я только хотел сказать вам комплимент, дружище, и, кроме того, сделать заказ на роспись стен нового храма…


— Мастер Портретист, вы, похоже, сегодня в хорошем настроении!

Лало только что свернул с Тропы Денег на Дорогу Храмов, намереваясь осмотреть стены, которые ему предстояло расписывать в новом храме богов Рэнке. Звук мягкого голоса заставил его споткнуться. Он услышал сухой смешок и повернулся, чтобы внимательнее рассмотреть говорившего. Все, что он смог увидеть под капюшоном, было мерцание рубиновых глаз.

— Инас Йорл!

— Более или менее… — согласился собеседник. — А вы? Вы не изменились? Вы занимали мои мысли последнее время. Не хотите ли вернуть мне мой дар?

Лало содрогнулся, припомнив те мгновения, когда он готов был душу продать за то, чтобы потерять способность, которой наградил его колдун. Но вместо этого он, наоборот, обрел свою истинную душу.

— Нет, не думаю, — ответил он спокойно и почувствовал, что чародей удивлен. — За мной долг. Не хотите ли, чтобы я нарисовал вам еще одну картину? — Он прибавил, помолчав: — Не хотите ли, чтобы я нарисовал ваш портрет, Инас Йорл?

На этот раз споткнулся колдун, и на мгновение художник по-настоящему встретился с ним взглядом. Он задрожал от той нечеловеческой усталости, которая исходила из этих нездешних глаз.

Но не Лало, а Инас Йорл первым отвел свой взгляд и отвернулся.

## Линн ЭББИ. ТАНЕЦ АЗИУНЫ

### 1

Приятный на вид мужчина средних лет, напоминавший скорее воина, нежели жреца, остановился у лавки торговца шелками Куда с таким видом, что все прочие покупатели растворились в базарной сутолоке и ясноглазый Кул поспешно оторвался от своих тюков с материей.

— Чего изволит Ваша Милость? — осведомился купец.

— Мне нужно две длины твоего лучшего шелка. Важна ткань, а не ее цвет. Шелк должен струиться как вода, а свет свечи виден, даже если сложить его вчетверо.

Кул на мгновенье задумался и вывалил на прилавок целую гору тюков. Он собирался показывать их медленно, каждый по очереди, но взгляд покупателя упал на отрез цвета морской волны и торговец сообразил, что злоупотреблять временем жреца неразумно.

— У Вашей Милости превосходный взор, — заметил купец, разворачивая шелк и давая жрецу оценить выделку и прозрачность ткани.

— Сколько?

— Два золотых короната за две длины.

— Один.

— Но Ваша Милость только что из столицы и вы наверняка помните красную цену за такую работу в Рэнке. Смотрите сюда, видите, правый край прошит серебряными нитями. Один и семь — это то, что надо.

— Да, здесь уж точно не столица, — усмехнулся жрец. — Девять ранканскихсолдатов, — услышал купец в ответ на свое предложение.

Аккуратно взяв материю из рук жреца, Кул со знанием дела смотал ее в тюк:

— Девять солдатов… да одна вышивка серебром стоит дороже! Очень хорошо. Выбора мне не остается, ибо как может простой базарный торговец спорить с Молином Факельщиком, Верховным Жрецом Вашанки. Хорошо, хорошо, пусть будет девять солдатов.

Жрец щелкнул пальцами, и немой юноша-прислужник подбежал к нему, неся в руках кошелек. Юноша отсчитал девять монет, показал их хозяину и передал Кулу, который проверил, не стерты ли деньги, ибо большая часть монет в Санктуарии давно находилась в обращении. То, что деньги платит юноша, торговцу не было в диковинку, ибо для жреца считалось неподобающим расплачиваться самому. Когда монеты скользнули в висевший на груди торговца кошель, жрец вторично щелкнул пальцами и к лавке подошел здоровенный, похожий на земледельца детина, который придержал дверь, пока Молин не вышел, а затем принял сверток из рук молчаливого юноши.

Молин Факельщик целенаправленно прокладывал себе путь среди базарной толпы, уверенный, что рабы сумеют не упустить его из виду. Шелк и впрямь соответствовал утверждению торговца, а в столице, где деньги меняли хозяев куда чаще, за такую ткань попросили бы вдвое больше. Жрец еще не успел занять настолько высокое место в рэнканской бюрократии, чтобы забыть искусство торговаться.

У базарных ворот его ожидал портшез. Второй великан почтительно поддержал тяжелые одежды жреца, когда тот занимал свое место, а первый уже положил отрез шелка на сиденье и взялся за задние ручки. Достав из-за пояса обтянутую кожей рогульку, немой хлестнул носильщика по бедру и процессия направилась обратно во дворец.

Исполнив службу, носильщики направились в известное только им место, а юноша понес отрез шелка в дом, получив строжайший наказ сделать так, чтобы госпожа Розанда, дражайшая супруга Молина, ничего не узнала. Сам Молин направился через покои в помещения, где ныне обитали слуги и рабы Вашанки.

Именно последние его как раз и интересовали, особенно стройная северянка, которую они называли Сейлалха и которая ежедневно в это время исполняла непростой Брачный танец. Сей танец являлся смертным воплощением божественного танца, который Азиуна исполняла перед своим братом Вашанкой, дабы убедить того взять ее в любовницы, а не отсылать вероломным и коварным десяти его братьям. Не пройдет и недели, как на ежегодном празднестве «Убийства Десяти» Сейлалха исполнит его.

Когда Молин подошел, Сейлалха уже вовсю кружилась в танце, а ее длинные, почти до колен, медового цвета волосы превратились в один вращающийся круг. Подготовка к танцу уже давно была закончена, но Сейлалха все же танцевала не настолько быстро, чтобы жрец не мог оценить по достоинству крепость бедер и тугие, торчащие вверх маленькие груди. Танец Азиуны всегда исполнялся только северянками, в противном случае он терял свою величавость. Лицо рабыни было закрыто каскадом волос, но Молин знал, что по красоте оно не уступало телу.

Жрец наблюдал за ней, пока музыка не слилась в мощном финальном аккорде, а затем с легким стуком прикрыл потайной глазок. Сейлалха не увидит настоящего мужчины до тех пор, пока в брачную ночь не исполнит перед богом своего танца.

### 2

Рабыню отвели, или, если быть более точным, рабыня вернулась в свою комнатку, размерами напоминающую келью. Повернув ключ, жирный евнух закрыл дверь на тяжелый засов. Нужды тревожимся не было, ведь после десяти лет рабства, оказавшись ныне в Санктуарии, Сейлалха не захочет рисковать жизнью в надежде бежать.

Она знала, что жрец снова наблюдал за ней, знала и другое. Они думали, что ее ум точно поверхность озерца в безветренный день, но они ошибались. Они думали, что Сейлалха ничего не помнит из своей жизни до того момента, как оказалась на убогом невольничьем рынке: рабыня была слишком сообразительна, чтобы обнаруживать свою память. Им было невдомек, что Сейлалхе ведомо рэнканское наречие. Окружавшие ее женщины, которые обучали Сейлалху танцу, все были немыми и не могли сказать ни слова, но были и те, кто говорил. От них Сейлалха и узнала про Санктуарий, Азиуну и праздник Убийства Десяти.

Здесь, в Санктуарии она оставалась единственной, кто знал танец, но еще пока не исполнил его перед богом. Сейлалха полагала, что нынешний год станет ее годом и в одну ночь решится судьба ее невольничьей жизни. Жрецы думали, что она ничего не знает о цели танца и исполняет его только из страха перед злобного вида женщинами с обтянутыми кожей дубинками, но в ее племени уже девятилетние девочки считались годными для брака, а искушение оставалось искушением на любом языке.

Сейлалха считала также, что если она не хочет превратиться в одну из таких немых женщин, ей стоило постараться забеременеть от связи с богом. Легенда гласила, что неисполненным желанием Вашанки было иметь ребенка от своей сестры: Сейлалха постарается ублажить бога в обмен на свою свободу. Убийство Десяти приходилось на новолуние, а ее месячный цикл завершался в полнолуние. Если бог такой же мужчина, как и ее соплеменники, то она может зачать. Упав на предоставленное ей мягкое ложе, Сейлалха принялась раскачиваться взад и вперед, пока по лицу не потекли слезы. Она беззвучно плакала, чтобы надзиратели ничего не приметили и не заставили силком выпить снотворное. Молясь богу Солнца, богу Луны, богу ночных трав и всем призрачным демонам, которых она сумела упомнить с тех далеких времен, Сейлалха повторяла одно и то же:

— Дайте мне зачать. Дайте мне выносить ребенка бога. Дайте мне жить! Помогите не стать такой же, как они!

Где-то вдали за стеной, за закрытыми дверями, ее менее удачливые сестры разговаривали друг с другом на языке тамбуринов, лир, волынок и барабанных палочек. Они исполнили танец и стали немыми, и в их лонах текла лишь желчь. Их музыка была скорбной, порой даже мрачной и если у нее не будет ребенка, то такого удела не миновать.

Дождавшись, пока слезы высохнут, Сейлалха изогнула спину так, что коснулась лбом массы ниспадающих волос на полу. Прислушавшись к ритму музыки, она снова закружилась в танце.

### 3

Молин нетерпеливо прохаживался вокруг стола с отделанной мрамором крышкой, который привез с собой из столицы. Немой юноша, всегда находившийся рядом, почел за благо укрыться в дальних покоях. Еще не наступил полдень, а Молин уже трижды сорвал на нем свой гнев.

Какая несправедливость и небрежение к нему — исполнять обязанности Верховного жреца в вонючей дыре, подобной Санктуарию. Строительные работы велись через пень-колоду, ибо рабочие не знали своего дела. То и дело происходили непредвиденные несчастные случаи, недобрые знаменья. Старое илсигское жречество злорадствовало и собирало нерегулярную десятину с городских жителей. Весь имперский антураж поблек в недостойных его сана помещениях, отведенных Молину под резиденцию. Фактически, они с женой делили комнату — ситуация, которую он не предвидел и больше выносить не мог. Принц оказался идеалистом, женатым идеалистом, чья вера в блаженство такого неудобного состояния уступала лишь наивности в делах управления государством. Несмотря на редкие встречи с ним. Молин не мог не признать, что собеседник из Принца великолепный. Его воспитали в духе полного соответствия роли ни на что не годного младшего сына, и лишь злосчастная из судеб привела его столь близко к трону, что ныне его отослали из столицы куда подальше.

В Рэнке у Молина был прекрасный дом, так же, как и собственные апартаменты в храме. В оранжереях с отоплением цвели диковинные растения, а ниспадавший со стены во внутреннем дворике храма водопад заглушал уличный шум и перебрасывал радужное сияние, когда Молин восседал за столом в зале для аудиенций. Что же он сделал не так? Теперь у него в распоряжении была лишь небольшая комнатка с окошком, где воздух, казалось, точно стоит в зловонных испарениях, тогда как из второго окна, поближе, открывался вид на виселицы. Вдобавок ко всему, церберы сновали повсюду утром, а вчерашние висельники по-прежнему болтались на ветру.

Несправедливость! Нелепость! А он теперь, естественно, должен осознать всю важность вверенного ему поста и быть верным, преисполненным долга жрецом Вашанки. Кадакитис обязан найти дорогу в эти позабытые Богом апартаменты и пребывать в них так же, как и жрецы, пока Молин не подыщет себе лучшего пристанища. Принц запаздывал. Вне всякого сомнения, он потерялся в пути.

— Мой лорд Молин? — послышался из прихожей веселый голос. — Мой лорд Молин? Вы здесь?

— Я здесь, Мой Принц.

По знаку первосвященника немой внес в зал две чаши с фруктовым чаем. Показался и сам Принц.

— Мой лорд Молин, ваш посланец сообщил, что вы срочно хотели бы видеть меня по делу, касающемуся Вашанки. Наверняка это так, иначе вы бы не призвали меня прямо к себе. А где мы? Впрочем, какая разница. У вас опять какие-то храмовые проблемы? Я приказал Зэлбару проследить, чтобы вновь прибывшие честно исполняли свой долг…

— Нет, Ваше Высочество, никаких новых проблем в храме не появилось и всеми этими делами занялись, как вы и предложили, Зэлбар с церберами. Кстати, сейчас мы находимся за внешней стеной дворца, как раз неподалеку от виселиц. Если у вас есть желание, то из окна на них открывается прекрасный вид.

Принц предпочел отхлебнуть чаю.

— Я призвал вас, мой Принц, чтобы поговорить о предстоящем праздновании Убийства Десяти, которое состоится в новолуние. Потребна определенная скрытность и осторожность, которую, по правде сказать, в вашем дворце не найти.

Если Принц и был оскорблен инсинуациями Молина, то виду он, во всяком случае, не подал.

— Мне предстоит исполнить какую-то особую обязанность? — спросил он с нетерпением.

Видя загоревшийся в глазах юноши интерес, Молин заговорил с еще большим пафосом:

— Вам предстоит нечто совершенное особое, ведь даже Ваш Батюшка, покойный Император, не имел случая совершить подобное. Как вы наверняка знаете, Вашанка — да прославится его имя — принимает зачастую личное участие в городских делах. Мои авгуры сообщили, что со времени вашего прибытия в это заклятое место, трижды проявления божественной мощи были замечены слугами храма.

Принц поставил чашу.

— Вы знаете об этом? — На лице юноши читалось глубокое изумление. — Вы можете сказать, когда Бог явил свою силу?

— Да, мой Принц, — мягко ответил Молин. — Таков общий принцип нашего жречества. Путем освященных ритуалов и в тесном союзе с нашим богом мы получаем его благословения через верных, послушных держателей традиций и направляем его гнев против тех, кто злоупотребляет или чинит вред Империи.

— Мне неведомы предатели…

— …Не знаю их и я. Мой Принц, — ответил Молин, решив оставить подозрение при себе, — но я знаю точно, что Вашанка, да прославится его имя, показывает свой лик в нашем городе со все возрастающей частотой и разрушительной силой.

— Разве не это он и должен делать?

Было трудно вообразить, что в славном императорском доме мог вырасти столь слабоумный наследник. В такие минуты Молин был готов поверить слухам, распускаемым по поводу Принца. Некоторые говорили, что Кадакитис намеренно небрежно относится к своим обязанностям губернатора, чтобы вернуться в столицу до того, как в Империи разразится восстание. Иные считали, что Кадакитис умен и властолюбив, как того и опасались имперские советники. К несчастью, Санктуарий как нельзя лучше соответствовал взятой им на себя губернаторской роли.

— Ваше Высочество, — заговорил Молин снова, сделав рабу знак пододвинуть ближе громадное кресло для гостя. Разговор обещал быть долгим.

— Мой Принц, можно сказать, любой бог, и уж особенно наш Вашанка, да славится его имя, необычайно могуч и, хотя у него могут быть смертные дети от желанных или нежеланных женщин, его поведение не похоже на поведение обычных людей. Церберам не составит особого труда перехватить человека, который бегает по улицам с мечом и выкрикивает оскорбления, едва только он попадется им на глаза.

— Вы хотите сказать, мой лорд Молин, что такой бродяга бегает по нашему городу? Неужели вы и впрямь призвали меня только за этим? Неужели в моем дворце затаился вероломный отступник?

«Готов ли он», — думал про себя Молин. Мужская зрелость — это не только ум, который у Кадакитиса, безусловно, есть. А вот вступил ли Принц в период возмужания? Ведь планы жреца требовали именно этого. Было известно, что любовницы у губернатора имелись, но, может быть, он их просто погружал в сон разговорами? Самое время сменить тактику.

— Мой дорогой Принц, будучи по рангу Высшим Жрецом Санктуария, я могу утверждать, что повторяющиеся случаи божественного вмешательства, неподвластные ритуалам, которые по традиции исполняю я и младшие жрецы, несут серьезную угрозу благосостоянию людей и вашей миссии в Санктуарии. Пора остановить их любой ценой!

— А… а! — лицо Принца прояснилось. — Мне кажется, я понял в чем дело. Мне необходимо на ближайшем празднике предпринять нечто такое, что позволило бы вам вернуть контроль за ситуацией. Мне нужно переспать с Азиуной?

Блеск в глазах юноши не оставлял у Молина сомнений в том, что Принц понимает, в чем смысл соития.

— Именно так, Мой Принц! Но это лишь малая часть того, что предстоит нам предпринять на следующей неделе. Каждый год на празднике исполняется танец Азиуны и Божественное Совокупление. Многие дети родились от таких союзов и многие потрудились во славу своего божественного родителя — я и сам сын такого брака.

Однако в особых случаях танцу Азиуны предшествует священное воплощение Убийства Десяти. Вашанка — да славится имя его — обнаруживает вновь, как его вероломные десять братьев замышляют избавиться от божественного начала их отца Саванкалы. Он убивает их всех и по настоянию Азиуны восходит вместе с ней на брачное ложе. Рождение ребенка от такого союза, если так произойдет, и впрямь явится добрым знамением. Мой Принц, жрецы-предсказатели сообщают, что ребенок будет зачат не где-нибудь, а в Санктуарии, и вмешательство бога в нашу жизнь дает основание верить им. Безусловно, необходимо, чтобы ребенок родился в стенах обители и будет замечательно, если его настоящим отцом станете вы…

Принц густо покраснел, но через мгновение его лицо сделалось зеленым:

— Но, Молин, убивать офицеров сдавшейся армии — не дело генералов. Вы же не думаете, что я убью просто так десять человек. Тем более, что во всем городе не наберется столько жрецов Вашанки, и мне придется убить вас. Молин, я не могу пойти на это — вы слишком много значите для меня.

— Мой дорогой Принц, — Молин подлил чая и сделал знак рабу, чтобы на следующую перемену был готов напиток покрепче, — мой дорогой Принц, хотя я без колебаний положу на алтарь свою жизнь, если того потребуете вы или благо Империи, да хранит ее бог, хочу вас заверить, что на сей раз совершать верховный ритуал я не намерен. В самых священных томах ритуала ничего не говорится о положении или роде тех, кто будет подвергнут закланию, не считая того, что они должны быть здоровыми и живыми перед началом церемониала.

В это время за одним из окон послышались крики и хорошо знакомые звуки веревки, обвивающей чью-то шею.

— Все очень просто. Ваше Высочество, отмените эти ежедневные казни и я уверен, что к празднику нужное количество людей найдется.

Принц содрогнулся, подумав о жителях Санктуария, чьи поступки даже в этом полуварварском городе настолько выходили за рамки дозволенного, что его судьи были вынуждены приговаривать их к смерти.

— Естественно, что они будут связаны и опоены зельем, — утешил Молин Принца, — ибо это часть обычая, даже можно сказать традиция. Нам приходилось страдать от того, что выжил не тот человек, — быстро добавил Молин, не упоминая о том, что жрецам как-то пришлось претерпеть То, что все одиннадцать скончались от ран еще до завершения ритуала. С годами жреческая каста научилась быть чрезвычайно практичной, когда речь заходила о ее интересах.

Кадакитис уставился на пол комнаты. Он быстро посмотрел в окно, но виселицы и трупы не оставили в сознании Принца мысли, что Молину следует переехать в иное жилище. Немой налил в кубки местного вина, весьма приятного на вкус, учитывая местность, в которой оно производилось. В окрестностях города почва была такова, что вино отличалось в лучшую сторону, нежели хлеб или сыр. Молин предложил губернатору кубок.

— Молин… я не могу. Даже если бы это был просто танец… нет, даже и в этом случае нет, — Принц расправил плечи и попытался изобразить на лице решимость. — Молин, вы ошибаетесь, для Принца Крови такое не подобает. Дело не в том, что это ляжет пятном на мою репутацию, но я не могу совокупиться с рабыней из храма во время народного праздника.

Приняв во внимание отказ. Молин подумал, не мог ли он взять роль Вашанки на себя, зная, кто предназначен на роль Азиуны. Однако жрец был честен с Принцем: чрезвычайно важно, чтобы ребенок был правильно зачат.

— Мой Принц, мне нелегко просить об этом, ничуть не легче, чем сообщать моим братьям в Рэнке о решении по этому вопросу. Рабыня — одна из лучших представительниц Севера, а само действо будет окутано мраком строжайшей тайны.

Рука Вашанки тяжело возлегла на отцов города. Мой Принц, и игнорировать его присутствие никак нельзя. Об этом ясно сообщают прорицатели и даже ваши личные церберы, стражи Имперского Порядка, могут не устоять перед угрозой ничем не сдержанного присутствия Вашанки!

Сделав паузу. Верховный Жрец тяжело глянул в глаза молодому губернатору, вынуждая того признать слухи, которые витали в городе, но никогда не обсуждались. МОЛИН МОГ ПРОСЛЕДИТЬ СВОЕ ПРОИСХОЖДЕНИЕ ОТ БОГА, А КАК НАСЧЕТ ТЕМПУСА? ЦЕРБЕР НОСИЛ ЗНАК ВАШАНКИ, НО БЫЛ ПРОИЗВЕДЕН НА СВЕТ ДАЛЕКО ЗА ПРЕДЕЛАМИ ХРАМА.

— Кто мы такие, чтобы направлять волю богов? — ответил Принц, отводя взгляд и уклоняясь от прямого ответа.

Молин выпрямился во весь свой высокий рост — на несколько пальцев выше Принца — золотая тиара едва не съехала ему на лоб.

— Мой Принц, мы и есть проводники, единственные настоящие проводники его воли. Без посредничества руководимого долгом жречества, узы традиции между Вашанкой — да славится его имя — и последователями бога будут безвозвратно нарушены. Храмовые ритуалы, предписанные самим богом, являют собой баланс между небесным и смертным. Всякий, кто уклоняется от ритуалов, какими бы высокими мотивами он не руководствовался, кто не отзывается на зов жречества, когда это необходимо… ведет бога и его последователей к неотвратимой гибели!

На замершего в благоговении Принца глянула в лице Молина вся испытанная жреческая каста. Верховный Жрец сознательно свел случай к строжайшему выполнению ритуалов. Во многих документах можно было найти свидетельства проявленного Вощанкой неудовольствия, если он не был правильно умиротворен. Вся система ритуалов предназначалась для того, чтобы смирять капризное и голодное божество.

Толпа за окном загомонила в полный голос, не давая продолжить разговор: объявлялись указы дня. Завтра на рассвете повесят еще двоих. Кадакитиса передернуло, когда он услышал, что его именем прикрывают жестокие наказания, которые Империя налагала на преступников. Принц шарахнулся от окна, заметив, как на подоконник приземлился огромный черный ворон, мрачно уставившийся на смолкших собеседников. Принц прогнал его обратно к виселицам.

— Я посмотрю, что смогу сделать, Молин. Мне надо поговорить с советниками.

— Мой дорогой Принц, во всех делах, имеющих отношение к духовному благоденствию Имперского Присутствия в Санктуарии, ваш единственный надежный советник — я.

Молин немедленно пожалел, что не сумел сдержаться. Хотя Принц и дал ему устное заверение, жрец Вашанки был уверен, что цербер Темпус будет знать обо всем еще до заката.

Этот Темпус просто чума, язва, возмутитель порядка вещей. Сын Вашанки, настоящий его сын, вне всякого сомнения, но абсолютно не признающий ограничений ритуалов и положения сословий. Пусть даже часть слухов о нем правда, но суметь пережить расчленение на столе Керда… В это нельзя поверить. Темпус не мог полностью оторваться от влияния касты.

«Ну, — подумал через секунду Молин, — ведь я тоже его настоящий сын. Пускай Принц нетерпеливо бежит к нему с новостями, пусть он советуется с Темпусом. Даже если они и замыслят что-то против меня, я все равно возьму верх.»

Поколения за поколениями жрецов растили подлинных сынов Вашанки. Бог больше не был похож на прежнее охочее до крови существо. Вашанку можно было ограничить в действии и в конце концов, семья со стороны Молина больше, чем у Темпуса.

Без тени беспокойства Молин смотрел на удаляющегося Принца. Ворон снова устроился на подоконнике, как делал всегда. Птица нетерпеливо каркала, пока жрец вместе с рабом готовили ему пищу: живых мышей в вине. Жрец наблюдал, как ворон полетел над крышами Лабиринта, следя за ним взором даже после того, как жена несколько раз окликнула его.

### 4

Сейлалха застыла подобно статуе, пока угрюмого вида женщины оборачивали ее изумрудно-зеленой материей. Они наверняка не раз укололи бы ее своими шпильками и булавками, но шелк требовал величайшей осторожности в обращении. Отступив назад, они показали рабыне, что та должна повернуться.

При малейшее движении Сейлалхи вокруг вздымались облачка прозрачной ткани. Ощущение прохладной материи было настолько непохоже на грубые привычные одеяния, что на миг Сейлалха отвлеклась от чтения хитрого языка жестов ее наставниц, пока те обсуждали свое творение.

Праздник грядет, иначе они не одели бы ее так, и вскоре она выступит во время танца перед богом. Луна над ее кельей превратилась в тонущий во тьме узенький серп месяца.

Взяв инструменты, женщины принялись играть. Не дожидаясь, пока в музыку вступят барабаны, Сейлалха начала танец, и свободные края материи кружились вместе с ней. Она плыла вместе с рваным ритмом музыки, отдаваясь целиком каждому повороту и наклону, глубоко в душе понимая, что бессмысленный набор движений и есть ее единственный, неповторимый призыв к свободе.

Когда Сейлалха закружилась в заключительных бурных порывах танца, взметнувшийся вверх изумрудно-зеленый шелк слился с разметавшимися волосами и обнажил ее тело, удерживаясь лишь заколками на шее и талии. И когда девушка склонилась в глубоком поклоне, шелк плавно опустился, скрывая ее тяжелое усталое дыхание. Молчали даже всегда поправлявшие ее ненавистные барабанные палочки.

Освободив волосы, Сейлалха грациозно поднялась. Молчаливые наставницы будто приросли к месту, не в силах молвить хотя бы слово. Больше никогда отныне не будет она тренируемой ученицей. Хлопнув в ладоши женщинам, Сейлалха подождала, пока ближайшая из них не подошла к ней, чтобы снять шелк и проводить девушку в умывальню.

### 5

Стояла кромешная тьма, и даже света двух десятков свечей не хватало, чтобы процессия в безопасности прошла вдоль узких, предательских улочек Санктуария. Молин Факельщик вместе с пятью другими иерархами избавили себя от шествия и поджидали их в относительно удобном месте, на каменных ступенях по-прежнему недостроенного Храма Вашанки. Поодаль от жрецов был воздвигнут огромный круглый шатер, внутри которого можно было слышать, как немые женщины настраивают свои инструменты. Когда на площади замерцали свечи, музыка смолкла и Молин, как всегда осторожный со своим сложным головным убором, взобрался на небольшое возвышение рядом со входом.

Закутанная в меха и золото Сейлалха держалась обеими руками за край открытой платформы, пока набранные из гарнизонных солдат шестеро носильщиков преодолевали грубо отесанные ступени. Ее неожиданно поволокло в сторону, так что роскошный наряд едва не оказался на земле, но умение танцовщицы спасло ее от дурного предзнаменования. Десять преступников из числа горожан, накачанные одурманивающими зельями до почти бессознательного состояния, плелись следом — безразличные к прошлому и настоящему и не ведающие, что ожидает их в недалеком будущем. Их белые одежды были испещрены следами от бесчисленных падений на скользких улицах, но ни один серьезно не пострадал.

Замыкавший процессию Принц Кадакитис, в маске из литого золота и обсидиана, прокладывал себе дорогу в шатер. Принц бросил взгляд на Молина, когда проходил мимо, но маски на лицах у обоих сделали невозможной всякую попытку заговорить. Для Молина было достаточно, что Принц сам вошел в шатер. Жрец закрыл матерчатую дверь и прикрепил три перекрещенных копья у входа.

Церберы выстроились По периметру, образовав внешнее кольцо. В церемонии участвовали все, за исключением Темпуса, который, к вящей радости Молина, остался исполнять обязанности во дворце. Пускай он даже ослушается, на церемонию ему не попасть. Церберы обнажили мечи, готовые покончить со всяким, кто попытается войти или покинуть шатер до восхода солнца. Голосом, который гулко разносился среди незавершенных стен. Молин напомнил воинам их обязанности.

«Те десять, которые пали от руки Вашанки, покрыты позором и остаются непочитаемы до сего дня, сами их имена позабыты ныне. Но призрак бога куда сильнее духа смертного человека. Снова почувствуют они свою смерть и сойдутся на этом месте, ища слабого или неразумного смертного, дабы взять над ним верх и обратить против своего брата. Ваш долг проследить, чтобы этого не произошло!»

Начальник церберов Зэлбар прокричал следом свой краткий приказ.

### 6

Женщины и переодетые в женские платья евнухи, что обычно сторожили Сейлалху, выступили вперед, чтобы снять с ее плеч тяжелый плащ. Качнув складками тяжелых одеяний, Сейлалха прищелкнула пальцами. Занавес из красивой ткани отделил музыкантов от прочих участников драмы, однако звуки их инструментов были знакомыми и странно обволакивающими. Ковер, на котором она танцевала всегда, лежал почти в центре шатра, а за ковром возвышалась гора подушек, куда дородные «женщины» и проводили рабыню.

Одетых в белое людей уже поджидал заставленный яствами низкий столик, куда они поспешили, отталкивая на ходу друг друга. Стоявший отдельно от них человек в маске, который явно чувствовал себя скованно в роскошном наряде, был отведен к особому столику, где были лишь хлебец, вода и тяжелый короткий меч.

Вот и бог, подумала Сейлалха, когда с его лица сняли маску. Мужчина не отличался крепким телосложением, но какой же горожанин откажет себе в удовольствии сладко есть и спать на мягкой постели. По крайней мере, на нем не было видимых изъянов.

Богочеловек даже не взглянул на Сейлалху, уставившись взором в самый темный угол шатра. Глядя на его непонятные движения, Сейлалха почувствовала страх. Скользнув с ложа, она встала в первую фигуру танца, ожидая, что музыканты начнут играть.

К ее удивлению, прозвучала барабанная дробь и евнухи грубо водворили ее обратно на ложе. Сейлалха отвела их руки, уверенная, что ей не посмеют причинить боль, но в этот миг внимание всех собравшихся в шатре оказалось направленным на пришельца, более походившего на бога, который появился из темноты, держа в левой руке кинжал.

Незнакомец оказался высоким мужчиной крепкого телосложения, избороздившие лицо складки выдавали грубость и необузданность натуры. Тот, кого Сейлалха ошибочно приняла за воплощение бога, тепло обнял пришельца.

— Темпус, я начал бояться, что ты не придешь.

— И вы, и он получили мое слово. Факельщик осторожен и не доверяет мне, так что я не смог последовать вслед за вами, мой Принц.

— Она красивая… — улыбнулся Принц, взглянув в первый раз на рабыню.

— Вы передумали? Лучше бы, если да… пускай даже сейчас. Ее красота для меня ничего не значит. Из всего этого для меня важно лишь то, что ритуал требуется соблюсти и сделать это надлежит мне.

— Да, ты единственный, кто совершит его… хотя она выглядит более соблазнительной, чем это показалось мне с первого взгляда.

Облаченный в женское платье старший евнух подошел, чтобы разъединить говоривших, ударив палкой пришельца по плечу. Сейлалха, способная читать язык движений, замерла от ужаса, когда жестокий мужчина повернулся, поколебался всего долю секунды и погрузил клинок евнуху в грудь. Узревшие это прочие «женщины» завизжали и застонали от ужаса, когда мертвый евнух пал на утоптанную землю. Даже одетые в белое люди прекратили еду, напоминая трясущихся от страха овец.

— Все будет так, как я говорил вам, мой Принц. Я имею в виду не только десять, но и остальных; если кровопролитие вам не по душе, отправляйтесь прямо сейчас. Мои люди ждут вас, а я тем временем довершу дело моего отца.

— Что насчет Зэлбара? Я ничего не знал об этом, пока Молин не обратился к церберам.

— Они не заметили меня, так что, думаю, не увидят и вас.

Тот, кого называли Принцем, растворился в темноте, в то время как оставшийся мужчина вытащил кинжал из трупа.

— Наше Императорское Высочество не тот человек, чтобы принимать участие в кровопролитном и жестоком ритуале, — громко сообщил он каждому.

— Принц попросил меня взять на себя роль моего отца. Осмелится ли кто-либо из присутствующих оспаривать мое право выступить от лица Вашанки и моего Принца?

Вопрос был чисто риторическим, ибо окровавленный труп казался весомой заявкой на право быть человекобогом. Схватив лежащее на подушках тяжелое покрывало, Сейлалха отбросила его прочь. Она жила верой в то, что ее жизнь была стрелой, стремившейся к этой ночи, а танец станет спасением, но теперь вера оказалась поколебленной, когда на глазах рабыни охранявшие ее годами евнухи корчились от страха, а сидевшие за столом приняли отчаянную попытку укрыться в безопасном месте.

Неприятно улыбнувшись, богочеловек направился к столику, где забросил в рот хлебец, осушил кувшин с подсоленной водой и поднял ужасного вида меч. Мужчина чуть вытянул руку с мечом и все с той же неприятной улыбкой двинулся к исполненным страха жертвам.

Невзирая на принятые снадобья, они завизжали и бросились по углам, когда он набросился на них. Самый умный и наименее накачанный зельем скользнул через перегородку к музыкантам. Человек-бог разил своих «братьев» при тусклом свете свечей с мрачной решимостью, говорившей о его полном поглощении действом. Отбросив в сторону свободной рукой визжащих женщин, незнакомец нанес последний удар окровавленным мечом. Разделавшись с жертвами, он принялся рубить врагам головы, кладя их на залитый кровью пиршественный стол. Глаза не в силах были наблюдать, как один за другим в шатре появлялись обезглавленные трупы.

По-прежнему склонившись над подушками, Сейлалха обмотала вокруг себя шелк, держа свободные концы руками так, что превратилась в статую цвета морской волны, ибо ткань не могла скрыть ее красоту, как и обуявший девушку панический ужас. Когда забрызганный кровью пришелец, напоминавший скорее бога, нежели человека, погрузил на стол последний зловещий трофей, его божественная ярость обратилась против переодетых в женщин евнухов. Девушка прижала к ушам пряди волос, но это не смогло заглушить предсмертных криков ее стражей. Как часто делала ребенком, да и потом, повзрослев, Сейлалха принялась раскачиваться взад и вперед, тихо призывая на помощь богов, чьи имена она давно уже позабыла.

— Час пробил, Азиуна.

Его голос нарушил ход молитвы девушки, а сильные руки обхватили талию Сейлалхи, поставили ее на пол. Ноги девушки подкашивались, и если бы не его крепкие объятья, она рухнула бы на ковер. Когда он слегка встряхнул ее, девушка лишь плотнее прикрыла глаза и испустила глубокий вздох.

— Открой глаза, девочка. Время!

Послушная его воле Сейлалха открыла глаза и отвела с лица волосы. Рука, держащая ее, была чистой, а направлявший Сейлалху голос чем-то напоминал забытую дикую землю, давшую девушке жизнь. Его волосы были такого же цвета, как у нее, хотя он не был похож на человека, пришедшего за невестой. Она пребывала в его объятьях, исполненная немотой и ужасом, напоминая притихших за перегородкой женщин.

— Ты именно та, кто исполнит мольбы Азиуны, сколь бы мало ты на нее ни походила. Не заставляй меня причинить тебе страданий больше, чем я обязан! — быстро прошептал мужчина, склоняясь к ее уху. Сейлалха чувствовала дыхание, горячее и густое, как кровь. — Разве не рассказали они тебе всю легенду? Я — Вашанка и мы оба становимся нетерпеливыми. Танцуй, ибо от этого зависит твоя жизнь.

Мужчина аккуратно опустил девушку на запачканный кровью ковер. Сейлалха отбросила назад волосы, заметив, что на руке остался яркий след от его объятий. Человек-бог сменил свое мрачное одеяние, в котором совершал убийства, на чистую, раешную золотом тунику, хотя у бедра висел меч, оставлявший на белоснежной материи кровавые полосы. Сейлалха заметила, как напряжены его ноги, как потянулась к рукояти левая рука, как слегка хмурятся брови и вспомнила, что путь к свободе лежит через танец.

Проведя рукой по ниспадающей волне волос, Сейлалха подала знак музыкантам. Послышался непонятный звук, словно те забыли мелодию, но тут ее подхватил тамбурин и танец начался.

Поначалу девушка чувствовала неровную землю под ковром, а взгляд ее натыкался то на пятна крови, то на холодные глаза и скрещенные пальцы бога, но постепенно годы напряженных упражнений, музыка и ритм танца брали свое. Трижды ошиблась Сейлалха в танце, трижды спасала ее музыка, и, наконец, движимые волей мускулы понесли ее через прошедшие годы заточения в вихри и пируэты ритуального действа.

Ее легкие пылали, а сердце стучало сильнее, чем грохот тамбурина. Сейлалха танцевала, слыша лишь ритм музыки да биение собственного сердца. Ее взору предстала Азиуна, темноволосая, исполненная сладострастия, именно такой носилась она в вихре танца перед обагренным кровью изменников-братьев богом.

Бог Вашанка улыбнулся, и Сейлалха, слившись медового цвета волосами с изумрудной гладью шелка, закружилась в манящих заключительных пируэтах. Во рту стоял соленый металлический привкус, когда девушка точно рассчитанным движением осела на ковер. В свете канделябра было видно, как мелко дрожат ноги и струится по коже пот.

Темнота оборвала течение ее мыслей, кромешная тьма усталости и смерти. Чувство свободы не появилось, но в по-прежнему ярком цвете ее мыслей стояло кровавое божество вместе с незнакомцем со светлыми волосами. Улыбаясь, они вдвоем медленно подходили к ней. Меча при них видно не было.

Сильные руки отбросили волосы с плеч, безо всяких усилий оторвали ее от ковра и прижали к сухой холодной коже. Прикосновение мускулистой руки отогнало усталость, а голова упокоилась на плече незнакомца.

— Разве Азиуна не любила всеми фибрами души своего брата?

— Отпусти ее! Я настоящая сестра для твоих утех, — голос другой женщины наполнил шатер огнем и льдом.

— Сайма! — изумился мужчина, а Сейлалха беспомощно соскользнула на ковер.

— Она рабыня, пешка в игре, посредством которой хотят схватить тебя и Вашанку!

— Что привело тебя сюда? — в голосе мужчины слышались удивление и гнев, к которым примешивалась нотка страха. — Ты не могла знать.

— Запахи чародейства, жрецы и знание того, когда начнется ритуал. Я многое должна тебе. Они хотели подчинить бога своей воле.

— Они хотели наполнить Котеночка-Принца Вашанкой и получить ребенка. К счастью, их планам сбыться не суждено.

Сейлалха медленно повернулась. Сквозь падавшие на лицо волосы она увидела высокую стройную женщину с волосами, отливавшими сталью. Танец не убил ее, и только бог мог принести теперь Сейлалхе свободу.

— Ты хорошо знаешь, что смертная плоть неудержима. Дети Вашанки несут особое проклятье… — проговорил человек-бог, делая шаг навстречу женщине.

— Тогда мы завершим сей грустный ритуал и да будет проклято заклятье. Они убьют девчонку, когда у той снова начнутся месячные, а для нас — кто знает? Свобода бога?

Женщина по имени Сайма расстегнула пояс на одежде, обнажив блестевшее тело. Сейлалха почувствовала, как мужчина отступает от нее. Слова Саймы отдавались насмешкой в ее ушах. Перед глазами проносились видения Вашанки вместе со своей темноволосой сестрой, и богочеловек поступил бы так же. ТЕПЕРЬ ОНА, СЕЙЛАЛХА, ОСТАНЕТСЯ НЕТРОНУТОЙ ДО ПОЛНОЛУНИЯ. Пока брат и сестра подходили друг к другу, Сейлалха носком ноги нащупала лежавший на коврике меч. Схватив его, девушка в молчании, точно змея, скользнула между братом и сестрой, разрывая державшие их вместе чары и глядя на женщину.

— Он мой! — крикнула она голосом, который столь редко использовала, что он вполне мог принадлежать самой Азиуне. — Он мой и подарит мне ребенка, принесет свободу! — Сейлалха направила меч в сторону груди Саймы.

Сестра отступила на шаг. Ее глаза горели яростью, неутоленным желанием и чем-то еще, но Сейлалха заметила в движении Саймы страх и поняла, что победила. Мужчина взъерошил ее волосы, сведя руки на брошке на шее. Он медленно потянул на себя шелк.

— Сайма, девушка права. Ты не можешь мне дать Его свободу, я чувствую ее уже давно. Мы разыграем до конца партию с Факельщиком и пусть Лик Хаоса смеется над нами обоими. Девушка заслужила ребенка, так что оставь нас, иначе удара мечом тебе не избежать.

Сайма была в ярости, но Сейлалху это уже не волновало. Меч выпал из ее рук, когда мужчина второй раз поднял ее и понес на подушки. Схватившись за край его туники, Сейлалха с решимостью, не уступавшей мужской, потянула ее с плеч. Немые женщины подхватили инструменты и вскоре шатер наполнился звуками чарующей музыки.

Сейлалха растворилась в нем, не слыша ее, забыв обо всем на свете. Свечи давно погасли и в темноте ее любовник не был ни жесток, ни нерешителен. Возможно, ему хотелось причинить девушке страдание и боль, но жажда ребенка и свободы поглотила мужчину без остатка и он заснул, уронив голову ей на грудь. Прижавшись к нему, девушка сама невольно погрузилась в сон.

Мужчина потянулся и спрыгнул с постели, оставив ее смущенно лежать на простынях. Натруженные ноги немного болели. Девушка приподнялась на локте, но таки не поняла, что случилось.

— Оденься, — приказал мужчина, бросая ей свою тунику.

— Что случилось?

— Здесь будет пожар, — ответил он, точно повторяя приходящие ему на ум слова. — Жрецы, Сайма или… мы в западне.

Едва мужчина поставил Сейлалху на ноги, как шатер вокруг них вспыхнул. Прижав тунику к груди, девушка стала рядом. Он на мгновенье застыл без движения, а тем временем пробежавший по крыше шатра огонь рванулся через ковер и подушки к месту, где они стояли. На длинные волосы упали искры, девушка завизжала и затрясла головой, пока мужчина не погасил язычки пламени и не взял ее на руки.

Пожар стер всякую мягкость с его лица, оставив лишь боль и легкое желание мщения. Прямо перед ними рухнула одна из продольных балок шатра, разбросав по полу искры к ногам мужчины. Шагая сквозь разверзшийся ад, мужчина проклинал имена, которые для Сейлалхи ничего не значили.

Прорвавшись сквозь огненное кольцо, любовники вдохнули предрассветную влагу портового города. Девушка закашлялась, едва в силах дышать у него на руках. Порыв холодного ветра донес горькие запахи сгоревших волос и обожженной кожи.

— Твои ноги? — прошептала она.

— С ними все будет в порядке, такое случилось не в первый раз.

— Но ты ранен, — запротестовала она. — Я могу идти, нет никакой нужды нести меня.

Девушка попыталась было вырваться, но Темпус сжал ее сильнее и менее дружелюбно. В Сейлалхе снова проснулся страх, как будто все происшедшее в шатре было лишь сном. Эти впившиеся в ее руки и бедра пальцы не могли быть такими нежными.

— Я не причиню тебе вреда, — рявкнул Темпус, — из многих женщин на моем пути ты единственная насытила меня своей страстью. Ты добилась свободы, а я нашел отдохновение на твоей груди. Когда станет безопасно, я отпущу тебя, но не раньше.

Темпус пронес ее мимо разбросанных блоков недостроенного здания и направился прочь из рэнканского Санктуария к домам, которые превратились в руины с тех пор, как Ильс покинул город. Вздрогнув, девушка тихонько заплакала, но вся подобралась, когда мужчина вынес ее на тускло блестевшее предрассветное поле. Остановившись у покосившейся стены, Темпус опустил девушку на землю.

— На рассвете здесь проходит патруль церберов. Они найдут тебя и доставят целой и невредимой к Принцу и Факельщику.

Она не стала проситься пойти вместе с ним, оставив желание при себе. Тот, для которого она танцевала, ушел, возможно, навсегда, а тот, кто остался с ней рядом, не принадлежал к числу людей, за которыми следовало идти простой рабыне-танцовщице. А ведь еще оставался ребенок… Однако, когда Темпус посмотрел ей в глаза, девушка не смогла отвести взгляда. Черты лица воина немного смягчились, будто ее любовник скрывался под этой грубой маской.

— Как тебя зовут? — спросил он тоном, в котором чувствовались нежность и усмешка.

— Сейлалха.

— Ты северянка, не так ли? Я запомню твое имя.

Когда Темпус направился обратно в город через заброшенный сад, девушка набросила накидку на обнаженные плечи и стала ждать.

### 7

Молин Факельщик быстро шагал по выложенным камнем коридорам дворца, а перестук новых сандалий эхом разносился по пустым залам, напоминая жрецу об обтянутых кожей деревянных палочках его рабов, что, в свою очередь, вернуло его к размышлениям о том, сколь мало осталось их при храме с той поры, как в полночь праздника Убийства Десяти загадочный пожар унес немало человеческих жизней.

На следующий день Молин передал курьеру собственноручно подписанный и скрепленный печатью пакет, в котором содержался подробный отчет в столицу обо всех событиях и его понимание случившегося. Принц не мог бы послать свое письмо быстрее, и ответ из Рэнке ждать было еще рано. Не было никакой причины полагать, что Кадакитис или сам Император решили сегодня предаться размышлениям о Вашанке. Вместе с тем Принц срочно затребовал Молина во дворец, так что жрец шагал по длинным пустым коридорам с озабоченным выражением на лице.

Праздник Убийства Десяти побудил Молина относиться к Принцу с большей серьезностью. Когда обугленные головешки и обрывки тканей остыли, чтобы дать возможность церберам осмотреть пепелище, воины нашли в одном месте груду почерневших черепов, а среди остова шатра лежали останки десяти жертв. Кадакитис повторил месть Вашанки вплоть до последнего слова легенды, точность не слишком необходимая, и сам Молин не смог припомнить, рассказывал ли он об этом Принцу.

Позади трона стоял Темпус, вернувшийся в город после необъяснимого отсутствия. Здоровенный, жестокий цербер вовсе не выглядел счастливым, возможно, что узы Священного Братства уже начали давать о себе знать. Молин в последний раз пожалел, что не знает, для какой цели пригласили его сегодня во дворец, а затем кивнул герольду и услышал, как его имя разнеслось под сводами.

— А, Молин, вот, наконец, и вы. Мы уже начали думать, не приключилось ли что с вами, — заметил улыбающийся Принц.

— Мои новые апартаменты, которые мне очень по душе, находятся в нескольких лигах отсюда. Я никогда не мог подумать, что в столь маленьком замке такие длинные коридоры, — любезно ответил жрец.

— Удобны ли комнаты? Как поживает леди Розанда?

— Девушка, исполнявшая танец Азиуны — что с ней теперь? — вмешался в разговор Темпус, и жрец на миг перевел взгляд с Принца на цербера.

— Небольшие ожоги, — ответил осторожно Молин, заметив Неудовольствие во взгляде Темпуса. У жреца больше не осталось сомнений, что инициатором аудиенции был именно цербер. — Тот небольшой шок, который ей пришлось пережить, практически полностью прошел, — добавил жрец.

— Молин, вы дали ей свободу? — нервно спросил Принц.

— Кстати говоря, пускай еще нельзя сказать, беременна ли она, я думаю, что ее спасение следует расценить как знак расположения бога — раз никакой другой информации у нас нет. Вы припоминаете что-нибудь сами, мой Принц? — спросил Молин, наблюдая за Темпусом. Всякий раз, когда речь заходила о прошедшем празднестве, что-то появлялось в лице Темпуса, хотя Молин сомневался, что когда-нибудь он поймет причину. Кадакитис утверждал, что бог полностью овладел им после того, как шатер был закрыт и первое, где Принц обнаружил себя, была его собственная постель.

— А если она беременна? — спросил снова Темпус.

— Тогда она будет жить при храме и пользоваться всеми благами свободной женщины и супруги бога. Как вы наверняка знаете, она может стать могущественной, но это покажет время. Все зависит от нее и от ребенка, конечно, если он будет.

— А если ребенка не будет, то что тогда?

Молин покачал плечами.

— Особой разницы я не вижу. Мы не властны избавить ее от оказанных почестей, ведь сам Вашанка вынес ее из огня.

Было легко представить, что Вашанка вселился в Темпуса, а не в Принца, но Молин никогда не стал бы Верховным Жрецом, если бы открыто высказывал свои мысли.

— Мы признали ее Первой Супружницей Санктуария. Конечно, будет прекрасно, если она понесет.

Темпус кивнул головой и отвернулся. Этого сигнала уже давно и с нетерпением поджидал Принц, который во время беседы чувствовал себя еще более неуютно, нежели Молин, который был привычен к секретам и тайнам. Принц вышел из зала, не дожидаясь церемониала, а Верховный Жрец и цербер ненадолго остались одни.

— Я часто разговаривал с ней в последние несколько дней. Не правда ли, весьма удивительно узнать, что у рабыни есть разум? — Молин произнес эти слова вслух себе под нос, но так, чтобы и Темпус мог его услышать. Если у цербера проснулся некий интерес к Сейлалхе, то Братству следовало его использовать. — Она убеждена, что спала с богом, а что до всего прочего, то ее ум не подлежит сомнению, вот только ее веру в любовника не поколебать. Она танцевала для него в молчании. Я дал команду сменить шелка, и из города должны подойти новые женщины и евнухи, так что понадобится время.

— Каждый вечер на закате я наблюдаю за ней, и она, похоже, не имеет ничего против. Она прекрасна, но грустна и одинока, а танец с времен праздника изменился. Ты должен прийти и как-нибудь взглянуть сам.

## Джанет МОРРИС. ЧЕЛОВЕК И ЕГО БОГ

### 1

Обычные для периода летнего солнцестояния грозы, сопровождаемые яркими вспышками молний, обрушились на Санктуарий, смывая пыль с водосточных желобов и с лиц наемников, путь которых лежал на север, где (как предрекали провидцы и подтверждали слухи) Рэнканская Империя готовилась начать войну и вербовала для этого армию.

Гроза погасила костры в расположенном к западу от города лагере наемников и ремесленников, которых уже не могли вместить ветхие переполненные постройки Санктуария. В палатках из вонючих, плохо выделанных шкур разместились оружейники, выполнявшие заказы будущих воинов. Их глаза были острее самых острых стальных клинков, искусно изготовленных, а выкованные ими доспехи должны были во время сражения указывать товарищей на поле боя и нести смерть противнику, а, кроме того, предполагалось, что с их помощью наемники смогут набить себе цену. Этим летом в Санктуарии можно было приобрести прекрасные латы, древние и современные кирасы, сделанные на заказ топоры и мечи, а также шлемы с гребнем, окрашенным в соответствии со вкусом заказчика. И ни один из ветерков, прилетающих в город, не нес такого отвратительного запаха, как тот, который дул со стороны лагеря, пройдя через это скопище людей.

Тут и там, среди дымящихся котелков, командиры осадных орудий и начальники фортификационных сооружений натаскивали своих подчиненных. Это делалось для того, чтобы находящиеся в вынужденном безделье люди, уже отобранные для войска, не были бы перекуплены противником, ищущим наемников для пополнения своей армии. Для поддержания порядка сводный брат Императора Кадакитис имел в своем распоряжении персональную охрану, состоящую из горсточки рэнканских церберов, а также местный гарнизон, состоящий из представителей илсигов, завоеванного, но не ассимилированного народа. Рэнканы называли илсигов «риггли» -черви, а те, в свою очередь, называли рэнканцев голыми варварами, а их женщин — тощими, и даже дождь не мог остудить огня этой старой вражды.

На длинной отмели к северу от маяка дождь приостановил работы по строительству нового дворца для Принца Кадакитиса. Только человек и лошадь, оба бронзового цвета и крупного телосложения, брели вдоль отлогого морского берега. Оракулы Санктуария, которые однажды объявили город «левым крылом небес», с некоторого времени заговорили по-иному: они окрестили Санктуарий Воротами Смерти, а человека по имени Темпус — Самой Смертью.

Но это было не так. Он был всего лишь наемником, представителем той группировки рэнканцев, что стремилась к смене Императора; он был цербером в охране Кадакитиса и начальником дворцовой службы безопасности: Принц, не рассчитывая на надежность власти в изгнании, испытывал недостаток в верных людях. В последнее время Темпус был назначен еще и королевским архитектором. Он весьма преуспел в этом искусстве, потому как построил за свою жизнь больше фортификационных сооружений, чем было лет Кадакитису. Принцу приглянулся этот участок берега под строительство дворца; Темпус обследовал его и нашел подходящим. Однако будучи не вполне удовлетворенным, он постарался улучшить его тем, что попытался углубить дно моря вдоль берега, используя для вывоза ила рабочий скот, а его фортификационные бригады, состоящие из наемных работников, возводили двойные стены из обожженного кирпича с облицовкой из камня. Внутреннее пространство между ними заполнялось булыжником. По окончании строительства на этих стенах будут возведены высокие зубцы для лучников, множество сторожевых башен с двустворчатыми и подъемными воротами. За недостроенными стенами, отделявшими дворец от отмели и маяка и украшенными черепом, скалящим зубы в сторону города, построены были амбары и хлева, свежепобеленные казармы и колодцы с пресной водой: в случае, если война подойдет ближе, Темпус предполагал сделать крепость пригодной для длительной и жестокой осады.

Разыгравшаяся непогода остановила работы, а Темпус привык жить, не зная отдыха: работа облегчала душу человека, который не мог спать-спокойно и который-повернулся спиной к богу. В этот день он ожидал прибытия Кадакитиса, а также рэнканского эмиссара, которого он собирался представить какому-нибудь подставному лицу, свести их вместе и посмотреть, что из этого выйдет.

Когда Темпус устраивал эту встречу, он все еще рассчитывал на покровительство бога Вашанки. Теперь для него все изменилось, он больше не хотел служить Вашанке — Богу-Громовержцу, покровительствующему царствующим особам. Если бы он мог, то устроил бы дела таким образом, что освободился бы от многочисленных поручений и привязанности к Кадакитису, присоединился бы к наемникам, с которыми он был всей душой (с тех пор, как вернул ее обратно), собрал бы отряд из отборных воинов надвинулся с ним на север. Ему казалось, что бродя по этим узким протокам и каналам, он случайно найдет дорогу к тем мерцающим в пространстве воротам, за которые когда-то давным-давно бог вытолкал его и вернется в тот мир, для которого был рожден.

Так как он прекрасно понимал, что шансов на это у него гораздо меньше, чем у Кадакитиса стать Императором Верхнего и Нижнего Рэнке, и так как внушаемое богом чувство рациональности покинуло его, бросив в объятия рока, в результате чего он из почитателя бога превратился в непокорного упрямца, то теперь основным его желанием стало формирование отряда наемников по собственному выбору, который мог бы послужить основой для создания боеспособной армии, а не той насмешкой над ней, которую являли собой войска Кадакитиса. По этой причине он и устраивал встречу, по этой же причине он дал согласие. Оставалось только посмотреть, согласится ли Кадакитис.

Наемник, бывший цербером, забрался на лошадь, которой не нравились ее новые тяжелые подковы и вода, пенящаяся вокруг колен, такая же белая, как и чулки на ее ногах. Кадакитис, как и лошадь, был всего лишь потенциальным участником событий: как и лошадь, он боялся ошибиться и доверял только себе — неприемлемая самонадеянность человека, идущего в сражение. Темпус заставил лошадь подобраться, приподнявшись в седле, и начал притягивать красно-бронзовую голову животного к груди, пока его команды и шпоры не достигли цели, и лошадь не поняла, что от нее требуется. Темпус почувствовал это по походке жеребца; всадник прекрасно понимал его: гнедой пошел, танцуя, высоко поднимая ноги, затем радостно заржал, почувствовав возможность показать силу при переходе на такой шаг — сказывалась выучка. Возможно, несмотря на четыре белых чулка на ногах, лошадь и подойдет. Он поощрил жеребца легким касанием и, сжав колени, пустил его легким галопом, но не быстрее, чем могла бы скакать любая другая лошадь. «Хорошо, хорошо»,

— твердил он, а из-под копыт одобрительно вылетало «топ-топ».

Облака разошлись: солнечные лучи заплясали по усыпанному водорослями берегу, по бронзовым жеребцу и седоку, заиграли на металлических доспехах. Темпус бросил взгляд вдоль берега и увидел одинокого евнуха, сидящего в одной из колесниц Принца Кадакитиса и хлопающего оттуда красными ладонями. Радуга исчезла, облака закрыли солнце, и в наползающей тени загадочный цербер (который, как известно было евнуху, способен вновь отрастить отрубленную конечность и поэтому, наверняка, бессмертен; и который, несомненно, беспощаднее всех наемников, слетевшихся в Санктуарий, как мухи на разлагающийся труп) пустил лошадь рысью к тому месту на твердом участке берега, где, сидя в колеснице, ждал его евнух.

— Что ты здесь делаешь, Сисси? Где твой господин Кадакитис? — Темпус остановил лошадь как раз позади пары чернокожих рабов на козлах. Евнух был почти такого же цвета, что и они: он был риггли. Его кастрировали в юном возрасте, и ответил он нежным альтом:

— Господин Маршал, самый неустрашимый из церберов, я привез тебе извинения Его Высочества и слово от него, если ты готов выслушать меня.

Евнух, которому было не более семнадцати лет, пристально посмотрел на Темпуса. Кадакитис получил эту забавную игрушку от Джабала, работорговца, несмотря на то, что в верхней части паха евнуха было выжжено личное клеймо рабовладельца, и несмотря на большую опасность, исходящую от возможности быть опознанным портным. Темпус заметил его сразу же, как только услышал этот веселый голос во дворце. Он был уверен, что слышал его раньше. Для Темпуса совершенно не имело значения, был ли он глуп, высокомерен или просто выполнял обязанности, выходящие за рамки тех, которые должен выполнять согреватель постели; но это был человек Джабала и как раз такой, какой давно был необходим Темпусу. Джабал и Темпус вот уже много лет вели между собой войну более жестокую, чем та, которую можно назвать необъявленной. Она началась с тех самых пор, когда Темпус впервые пришел в Санктуарий и увидел наглых людей Джабала, которые по большей части все были убийцами и терроризировали людей, проживавших в западной части города. Темпус заставил этих убийц играть по своим правилам, установил контроль над западным районом Санктуария и этим победно завершил кампанию. После этого он еще не раз гонял их. Но потом люди Джабала изменили тактику и стали действовать невероятно коварно по отношению к Темпусу. Борьба обострилась именно теперь, когда на севере началось восстание, порождающее всевозможные слухи. Он сказал евнуху, следящему за каждым его движением ласковыми, как у лани глазами, и полуоткрывшему губы в ожидании разрешения говорить, что тот может сойти с колесницы, лечь перед ним ничком и только после этого передать послание.

Евнух все сделал так, как ему было велено, мелко дрожа, как собака, приходящая в восторг от малейшего внимания, и сообщил, уткнувшись лбом в песок:

— Мой господин. Принц приказал передать тебе, что кое-кто задержал его и он будет позже, но ему хотелось бы связаться с тобой. Если ты спросишь меня, что произошло, то у меня не будет другого выбора, как сообщить тебе, что три самых могущественных колдуна, те, чьи имена нельзя произносить вслух, спустились на летний дворец Принца в виде клубов черного дыма и отвратительных запахов, после чего вода в фонтанах стала красной, статуи заплакали и закричали, а лягушки стали прыгать на моего господина, находящегося в ванне, и все это произошло потому, что колдуны боятся, что ты можешь попытаться освободить самую могущественную из волшебниц — Сайму — до того, как она предстанет перед справедливым судом, и хотя мой хозяин уверял их, что ты ничего не говорил ему об этой женщине, они все еще не успокоились, сотрясая стены, отбрасывая тени и совершая всяческие колдовские обряды, показывающие, как сильно они обеспокоены.

Евнух умолк, ожидая приказа подняться. Некоторое время длилось молчание, прерванное тем, что Темпус соскользнул с лошади. «Давай-ка посмотрим на твое клеймо, малыш», и, извиваясь бедрами, евнух поспешно выполнил приказ.

Темпусу потребовалось больше времени, чем он предполагал, чтобы вырвать признание у риггли-илсига, который был рожден последним и замыкал собою весь свой род. Он не издал ни единого крика — удовольствия, предательства или агонии и принял свою судьбу так, как это свойственно для настоящих риггли — молча корчась в муках.

Когда Темпус отпустил его, по ногам евнуха текла кровь, а прямая кишка напоминала мокрый пергамент, изодранный ногтями. Евнух облегченно заплакал, обещая немедленно проводить его к Кадакитису. Он целовал руку Темпусу, прижимая ее к своей безбородой щеке. Ему так и не суждено было узнать, что за послание он принес и что до заката солнца его уже не будет в живых.

### 2

Встав на колени, чтобы вымыть руки в пене прибоя, Темпус неожиданно обнаружил, что поет давно забытую погребальную песню на древнем наречии, которое было известно всем наемникам. Голос звучал замогильно, а воспоминания путались, как дикие заросли, полные острых шипов. Он прекратил пение сразу же, как только понял, что поет. Евнух умрет. Он вспомнил, что слышал его голос в мастерской презренного Керда, хилого и грязного вивисектора, когда находился там в качестве подопытного животного. Он также вспомнил и другое: жар раскаленного железа и запах горелого мяса, а также голоса двух церберов из охраны, Зэлбара и Рэзкьюли, проникавшие в его сознание в те минуты, когда он на короткое время приходил в себя. Он воскресил в памяти свое длительное и болезненное выздоровление, во время которого был лишен общения с людьми, которые всегда испытывали благоговейный страх перед человеком, способным отрастить заново потерянную конечность. Поправившись, он принялся обдумывать, каким образом он может отомстить за нанесенную обиду. Однако полной уверенности в том, что настало время действовать, у него не было. Теперь же, после того, как он услышал рассказ евнуха, у него больше не осталось сомнений. А когда у Темпуса не было сомнений, это значило, что Судьба давала ему шанс.

Но что же придумать? Инстинкт подсказывал ему, что за всем этим стоит Черный Джабал, а не только эти два цербера; Рэзкьюли был ничтожеством, а Зэлбар, как дикая лошадь, вряд ли нуждался в выучке. В то, что эти двое без посторонней помощи подмешали наркотик в табак Темпуса, чтобы потом выжечь на нем клеймо, отрезать язык и продать этому грязному Керду, обрекая Темпуса на бесконечные страдания под ножом, Темпус поверить не мог. Евнух сказал ему, а в таких ситуациях никто не лжет, что Джабал приходил к Зэлбару с просьбой о том, чтобы тот помог разделаться с Темпусом. Неужели тогда работорговец ничего не знал о тех замыслах, которые вынашивали церберы против своего товарища? Этого не может быть! Джабал совершил множество преступлений, и Темпус мог бы взять его, например, за шпионаж — за это полагалось только одно наказание. Но в этом случае личные обиды останутся неотмщенными: жажда мести пройдет со смертью Джабала.

Но если не Джабал, то какой же дьявол тогда вызвал Темпуса? Это выглядит очень подозрительно и, вероятно, совершено по воле бога. С тех пор, как он отвернулся от бога, дела пошли еще хуже. Правда, Вашанка не отвернул Своего Лица от Темпуса, когда тот лежал беспомощным, но и пальцем не пошевелил, чтобы помочь ему (хотя любая его отсеченная конечность все еще имела свойство отрастать заново, а любая полученная им рана заживала сравнительно быстро, по крайней мере, так считали окружающие). Нет, Вашанка, его покровитель, не спешил поддержать его. Быстрота выздоровления Темпуса всегда пропорционально зависела от того, насколько бог был доволен своим слугой. В свою очередь, ужасное наказание Вашанки приводило человека в бешенство. Проклятия и страшные удары низвергались богом на человека, но точно такие же проклятья, обращенные к богу, рождались в голове человека, у которого не было даже языка, чтобы закричать. Вырваться из этого бесконечного заточения ему помог случайный знакомый воришка Ганс, молодой проныра, которого Темпус едва знал. Теперь он был обязан этому юноше больше, чем хотел бы, а этот бездомный вор, в свою очередь, знал о Темпусе больше, чем желал бы знать. Вот почему вор отводил свои тоскливые и лживые глаза, когда Темпус случайно сталкивался с ним в Лабиринте.

Но даже после этого разрыв Темпуса с богом не был окончательным. С надеждой он участвовал в устроенном в честь Вашанки празднике Убиения Десяти и Божественного Совокупления, чем хотел умилостивить бога, но напрасно. Вскоре после этого, узнав, что его сестра, Сайма, схвачена по обвинению в убийстве колдунов, с которыми она путалась, он выбросил в море с этого самого берега амулет Вашанки, который носил с давних пор — у него больше не было выбора. Слишком много ему пришлось вынести от людей и слишком много от бога. Зэлбар, будь он умнее, очень обрадовался бы, пойми он глубоко спрятанную реакцию Темпуса на принесенную им новость о том, что страшная колдунья-убийца находится теперь в заточении, а ее алмазные заколки спрятаны под замок в Зале Правосудия до окончательного решения ее судьбы.

Темпус зарычал на Зэлбара, думая о ней, с ее черными волосами, томящуюся в недоступных подземельях Санктуария, где любой сифилитик мог взять ее, когда заблагорассудится, тогда как сам он не имел возможности даже коснуться ее, протянуть ей руку помощи. Любые усилия, предпринятые им, могли бы привести к непредсказуемым последствиям. Он бесконечно заблуждался, думая, что Вашанке не нравилось их соперничество в волшебстве, поэтому его разрыв с богом вызван ее присутствием в Санктуарии. Если бы он спустился в темницу и освободил ее, бог перестал бы гневаться, но у него не было желания восстанавливать отношения с Вашанкой, который отвернул лицо от своего слуги. Если бы Темпус взялся за ее освобождение, вокруг его горла сразу же бы сомкнулась петля, накинутая Гильдией чародеев; ссориться же с ними он не хотел. Темпус просил ее, чтобы она не убивала их здесь, где он обязан хранить порядок и соблюдать букву закона.

К тому времени, когда Кадакитис прибыл в той же самой колеснице, упряжь которой все еще была перепачкана липкой кровью риггли, Темпус пребывал в мрачном состоянии духа, еще более черном, чем запекшиеся сгустки крови и рваные клочья облаков, несущиеся с севера.

Благородное лицо Кадакитиса было покрыто пятнами гнева, от чего его кожа казалась темнее, чем светлые волосы:

— Но зачем? Ради всех богов, скажи, что сделал тебе этот несчастный? Теперь ты должен мне евнуха и объяснение своего поведения. — Он впился лакированными ногтями в бронзовый обод колеса.

— У меня есть прекрасная замена, мой господин, — мягко улыбнулся Темпус. — Дело в том, что… все евнухи двуличны. А этот был осведомителем Джабала. До тех пор, пока ты не прекратишь приглашать этого работорговца на политические заседания и позволять ему находиться за теми ширмами из слоновой кости, где прячутся твои фавориты и подслушивать, когда ему вздумается, я буду действовать в рамках полномочий, которые дает мне маршальский титул. До тех пор, пока мое имя будут связывать с безопасностью твоего дворца, он будет в безопасности.

— Негодяй! Как тебе могло прийти в голову, что я буду извиняться перед тобой? До каких пор ты будешь использовать мое доброе отношение к тебе? Ты говоришь, что все евнухи двуличны, и тут же предлагаешь мне другого!

— Я отношусь к тебе с большим уважением. Почтение же я оставляю людям более достойным, чем я. Когда ты осознаешь, что чувство собственного достоинства присуще и другим, тебе не нужно будет задавать такие вопросы. Но сейчас, пока этого не произошло, либо верь мне, либо дай отставку. — Он подождал некоторое время, не заговорит ли Принц, а затем продолжил: — Что касается евнуха, которого я предлагаю в качестве замены, то мне хотелось бы, чтобы ты позаботился о его воспитании. Тебе нравится, как работает Джабал? Отправь к нему нового евнуха. Скажи, что с твоим прежним евнухом произошел несчастный случай и ты посылаешь ему другого для прохождения того же курса обучения. Скажи также Джабалу, что ты заплатишь за это хорошие деньги и надеешься на его помощь.

— У тебя есть такой евнух?

— Он будет у меня.

— И ты полагаешь, что я соглашусь на то, чтобы послать туда твоего агента и буду способствовать тебе, не зная твоих планов и не зная даже, о чем поведал тебе этот риггли?

— Если бы ты знал это, то ты либо одобрил, либо не одобрил бы мои действия. Если он солгал, ответственность с тебя снимается.

Два человека долго смотрели друг на друга, чувствуя искру вражды, проскочившую между ними подобно молнии Вашанки. Наступила длительная опасная пауза.

Кадакитис набросил на плечи свою пурпурную накидку и посмотрел мимо Темпуса в серый сумрачный день.

— Как ты думаешь, что это за облако?

Темпус проследил за его взглядом и вновь обратил глаза на Принца:

— Это, должно быть, наш друг из Рэнке.

Принц кивнул:

— До того, как он прибудет, нам необходимо обсудить с тобой дело этой узницы по имени Сайма.

Лошадь Темпуса фыркнула и затрясла головой, пританцовывая на месте.

— Здесь нечего обсуждать.

— Но… Почему ты не пришел с этим ко мне? Я бы смог что-нибудь сделать до ее заключения в подземелье. Теперь я ничего не могу сделать.

— Я не просил тебя ни о чем, да и теперь не прошу. — Его голос прозвучал резко, как звук затачиваемого ножа, от чего Кадакитис даже пригнулся. — Я не могу принять руку помощи.

— Даже ради собственной сестры? Ты не хочешь вмешаться?

— Ты веришь тому, чему хочешь верить, Принц. Мне не хотелось бы говорить об этом ни с кем, будь он Принц или даже Король.

Принц выпускал власть из рук: его слишком часто вызывали в Рэнке, чтобы давать указания, как править, а теперь он опустился до того, что вступил в перепалку с цербером.

Человек спокойно сидел на лошади, подаренной Принцем. На нем были только латы, хотя день клонился к вечеру. Он позволял себе смотреть на Принца взглядом, полным зловещих теней. Это продолжалась до тех пор, пока Кадакитис не нарушил молчания, произнеся:

— …Дело в том, что все сказанное о тебе может быть правдой, поэтому я не знаю, чему верить.

— Верь тому, что подсказывает тебе сердце, — прозвучал голос, напоминающий скрежет точильного камня. Между тем темное облако нависло над берегом.

Казалось, оно опустилось прямо на песок, и лошади пугливо отпрянули в сторону с вытянутыми шеями и раздувающимися ноздрями. Подхлестнув гнедого, Темпус направил его рядом с колесницей, и в тот момент, когда он наклонился, чтобы взять под уздцы переднюю лошадь, оглушительный трубный звук раздался из полупрозрачного центра облака.

Цербер поднял голову, и Кадакитис увидел, как он затрепетал, увидев дуги бровей и сверкание глубоко посаженных глаз, полуприкрытых веками. Потом он что-то сказал запряженным в колесницу лошадям, которые прянули ушами в его сторону, затем послушались. Тогда он отпустил поводья передней лошади и, пришпорив, пустил свою между колесницей Кадакитиса и облаком, которое так медленно опускалось на них со стороны, противоположной той, откуда дул ветер.

Человек на лошади внутри облака слегка помахал рукой: мелькали алые перчатки и развевался плащ цвета бургундского вина. За своим, украшенным султаном конем, он вел другого, и эта вторая серая лошадь с огненными глазами выделялась необычайной красотой. Еще дальше, внутри облака, можно было рассмотреть каменные стены, кладка которых была неизвестна в Санктуарии, и такое синее небо и зеленые холмы, каких Кадакитис никогда раньше не видел.

Первая лошадь с натянутыми поводьями уже выходила из облака, и тень от ее головы и шеи упала на плотный песок Санктуария, затем появились копыта, взбивающие пыль, и вот уже все животное целиком, всадник и вторая лошадь, которую он вел на длинном поводе, вполне материальные, неподвижно стояли перед цербером, а облако закружилось вихрем и улетело со звуком «поп».

— Приветствую тебя, Риддлер, — сказал всадник в алых одеждах, снимая шлем с кроваво-красным гребнем перед Темпусом.

— Я не ожидал увидеть тебя, Абарсис. Какая необходимость привела тебя?

— Я услышал о смерти твоего коня Треса, поэтому решил привести тебе другого, воспитанного, как мне кажется, еще лучше, чем прежний. А так как я, в любом случае, собирался прийти, то наши друзья попросили привести тебе коня. Я давно хотел встретиться с тобой, — подъехав вперед, он протянул руку.

Гнедой и чугунно-серый жеребцы по-змеиному изогнули шеи, скаля зубы, издавая легкое ржание, прижимая уши и вращая глазами. Сквозь лошадиное фырканье доносились обрывки резкого разговора: — «…очень жаль, что ты не можешь построить храм… пожалуйста, займи мое место и попробуй сам. Земля под основанием храма осквернена, священник развращен даже больше, чем политики. Я умываю руки… в условиях надвигающейся войны, как ты можешь?.. Мне нет больше дела до Теомачи… Этого не может быть… Выслушай меня или прощай!.. Его имя невозможно произнести, как и имя его Императора, но я думаю, мы скоро выучим его и сможем повторить даже во сне… Я не сплю. Это дело преданных офицеров, служащих в действующей армии, и людей достаточно молодых, которые не успели принять участия в борьбе за власть внутри страны… Я встречаю здесь некоторых членов Священного Союза — моего старого отряда. Ты можешь снабдить нас продовольствием? Здесь его вполне достаточно, чтобы дойти до столицы. Позволь мне быть первым…»

Забытый Кадакитис кашлянул, прочищая горло.

Оба прекратили разговор и сурово взглянули на Принца. Это выглядело так, как если бы ребенок прервал разговор взрослых. Темпус низко поклонился, сидя в седле и отводя руку. Всадник в красных одеждах и блестящем панцире сунул шлем подмышку и подъехал к колеснице, передав повод второй лошади Темпусу, проезжая мимо него.

— Абарсис, только что из Рэнке, — произнес низким красивым голосом закованный в доспехи человек; его черные блестящие волосы ниспадали на шею, подобную шее молодого быка. У него были четкие и мягкие черты лица и невероятно мудрые и проницательные глаза серо-голубого цвета, напоминающие цвет лошади, которую с трудом удерживал Темпус. Не обращая внимания на пронзительное ржание жеребцов, человек продолжал: — Дорогой Принц, я надеюсь, что как и прежде, все благополучно в твоих владениях, а все твои усилия не пропадают понапрасну. Я вновь приношу подтверждение нашей верности тебе. — Он протянул кошелек, набитый монетами.

Темпус слегка дернулся в седле и потянул за поводья серую лошадь, притягивая к себе с величайшей осторожностью ее голову, чтобы погладить между ушей и успокоить.

— Что это? Здесь хватит денег на целую армию! — сердито посмотрел Кадакитис, взвешивая кошелек на ладони.

Изысканная и учтивая улыбка осветила суровое и в то же время такое обаятельное лицо рэнканского эмиссара:

— О, Риддлер, разве ты ничего не сказал ему?

— Нет, я только собирался сделать это, но у меня не было возможности. Кроме того, я не уверен, должны ли мы затевать все это, или, может быть, мне таким образом заплатили за выход из игры? — Он перекинул ногу через шею жеребца и спрыгнул на землю; потом оттолкнув его и бросив поводья, зашагал прочь вдоль берега, ведя под уздцы нового коня.

Рэнкан осторожно повесил свой шлем на одну из серебряных розеток на седле.

— Как я понял, вы не ладите между собой. Принц Кадакитис, ты должен относиться к нему спокойнее. Веди себя с ним так, как он ведет себя со своими лошадьми — он нуждается в деликатном обращении.

— Он нуждается в наказании. Он стал невыносим! Что это за деньги? Наверное, он сказал тебе, что меня можно подкупить? Я не продаюсь!

— Он отвернулся от своего бога, и бог позволяет ему уйти. Когда он измучится и обессилит, бог примет его обратно. Держу пари, что раньше ты находил его вполне приятным. Люди из твоей свиты натравливают тебя на него

— люди, которым он присягнул в верности и которые поклялись в верности ему. Он не успокоится до тех пор, пока не добьется справедливости.

— О чем ты говоришь? Мои люди? Ты имеешь в виду его длительное, ничем не объяснимое отсутствие? Я согласен, что он изменился. Но откуда тебе известно то, о чем он не рассказал мне?

Солнечная улыбка озарила тонкое лицо закованного в броню всадника.

— Бог рассказывает мне все, что мне необходимо знать. Ну, как Темпус мог прийти к тебе, словно ребенок к отцу, и пожаловаться, что между твоими людьми идет вражда? Благородство не позволяет ему сделать этого. Что касается… тех денег… которые ты держишь в руках, то когда мы послали сюда Темпуса, мы предупредили его, что, если у тебя появится желание стать Королем, он должен дать нам об этом знать. Мне сказали, что ты также предупрежден.

— В общих чертах. Но я не могу принять такого дорогого подарка.

— Возьми эти деньги взаймы и относись к ним, как к другим долгам, которые ты делал и раньше. Сейчас нет времени на уговоры. В наше время быть способным стать Королем вовсе не гарантирует королевского сана. Король должен быть больше, чем человек, он должен быть Героем. Для того, чтобы создать такого героя, требуются усилия многих людей и удачно выбранное время. Сейчас такая ситуация назрела: внутри страны начался мятеж и на северных рубежах поднимается новая империя. Если бы ты отличился в сражении или если бы это сделала армия под твоим началом, то мы, те кто стремится к переменам, могли бы открыто сплотиться вокруг тебя. Без этого тебе ничего не удастся сделать, так как любой твой шаг сразу же станет известен Императору.

— С какими же процентами я должен возвратить этот долг?

— Ты должен возвратить ровно такую же сумму и ничего более. Если, мой Принц, у тебя найдется терпение, я все объясню Вашему Высочеству. Именно для этого я и приехал.

— Тогда объясни.

— Во-первых, одно маленькое отступление, которое должно установить правду. У тебя наверняка есть определенное мнение о том, что представляет собой человек, которого ты называешь Темпусом. Я уверен, что оно составлено не без помощи твоих колдунов и его врагов среди членов Гильдии магов. Позволь мне добавить к сказанному следующее: те места, где он бывает, бог отмечает своим благословением. По космологическим законам государственного культа и королевской власти, своим присутствием Темпус придает этому делу божественную значимость. Хотя его и нельзя приравнять к богу, без Темпуса у тебя нет шансов добиться победы. Это понимал мой отец. Даже неся на себе проклятье, Темпус незаменим при осуществлении важных дел. Если ты хочешь навсегда остаться Принцем и позволить Императору привести все к быстрому краху, скажи мне об этом, и я возьму свои слова обратно. Мы забудем и о королевском сане и о создании небольшой регулярной армии. Темпуса я отзову. Уверяю тебя, он вздохнет с облегчением.

— Твой отец? Но скажи, ради бога, кто ты?

— О, моя самонадеянность непростительна. Я полагал, что ты знаешь меня. В наше время каждый занят только самим собой, поэтому и не удивительно, что происходит такое. Я Человек Бога в Верхнем Рэнке, Единственный Друг Наемников, герой. Сын Защитника и так далее.

— Верховный Жрец Вашанки.

— В верхней Земле.

— Моя семья и твоя семья занимались тем, что истребляли друг друга на протяжении многих лет, — напрямик сказал Кадакитис, и в его голосе не было ни сожаления, ни раскаяния. После этого он посмотрел на собеседника совсем другими глазами: они были одного возраста, оба обладали сомнительной властью над теневыми группировками при дворе, где шли неистовые сражения без фронтов.

— До полного уничтожения, — заметил темноволосый молодой человек. — Но мы не принимали в этом участия, а теперь появился другой враг, угрожающий всем. Этого достаточно.

— А ты и Темпус никогда не встречались раньше?

— Он знал моего отца. Когда мне было десять лет и умер мой отец, а наши войска были распущены, он нашел для меня кров. Позже, когда я пришел к богу и вступил в Гильдию магов, я пытался найти его, но он не захотел встретиться со мной. — Абарсис пожал плечами и обернулся на человека, ведущего голубовато-серую лошадь в голубовато-серой дымке, опускающейся на голубовато-черное море. — Каждый человек имеет своего героя. Для цельного человека недостаточно иметь бога, он хочет иметь реальную модель. Когда он послал ко мне за лошадью. Бог проявил к этому благосклонность, и я возликовал. Теперь, наверное, я смогу сделать больше. Конь не погибнет понапрасну.

— Я не понимаю тебя, Жрец.

— Мой Господин, не делай из меня святого. Я всего лишь жрец Вашанки: я знаю много реквиемов и проклятий, а также тридцать три способа зажечь погребальный костер воина. В гильдии наемников меня называют Пасынок. Мне было бы приятно, если бы ты стал звать меня так же, и разреши мне подробно поговорить с тобой о будущем, о твоей судьбе, которая может сложиться по воле Бога-Громовержца, наш Господин.

— Я не уверен, что в моем сердце найдется место для такого бога; очень сложно притворяться набожным, — раздраженно бросил Кадакитис, скосив глаза в сторону удаляющегося в сумерки Темпуса.

— Ты сможешь, тебе это удастся, — пообещал жрец и, соскочив со своей лошади, подошел к брошенному Темпусом гнедому. Абарсис наклонился, скользя рукой вдоль ноги жеребца в белом чулке.

— Смотри, Принц, — сказал он, вытянув шею, чтобы лучше разглядеть лицо Кадакитиса и подцепив пальцем золотую цепочку, застрявшую в подкове лошади. На конце перепачканной в песке сверкающей золотой цепочки висел амулет. — Бог хочет, чтобы он вернулся.

### 3

Наемники собирались в Лабиринте: одни были покрыты пылью после долгого пути на запад, другие были продрогшими, с синими губами после трудного морского путешествия. С их появлением там, где раньше процветали заурядные распущенность и беспутство, теперь воцарились злоба и бесчеловечность. Лабиринт перестал быть прибежищем для простых воров-карманников и сводников; теперь ростовщики и колдуны в страхе поспешно убегали домой с улиц, по которым раньше они расхаживали с важным видом; по сути дела, было признано превосходство главарей-преступников, не знающих страха.

В ранние утренние часы, когда большинство наемников спало, по городу разгуливали кривоногие проститутки с мутными глазами, выставляя напоказ свои новые пышные наряды; таверны изменили часы работы, но тем не менее их двери не закрывали никогда: как бы какой-нибудь наемник не воспринял это как оскорбление. Даже по утрам на постоялых дворах вспыхивали ссоры, а водосточные канавы были заполнены трупами убитых. Солдаты из гарнизона и церберы не могли успеть везде: там, откуда они уходили, сразу же начинались бесчинства наемников. В это утро церберов поблизости не было.

Хотя Лабиринт никогда и не был особенно процветающим районом, однако каждая гильдия и союз или просто группа горожан послала на рассвете своих представителей для выражения недовольства.

Ластел по прозвищу Культяпка не мог понять, почему жители Санктуария чувствуют себя такими несчастными. Сам Ластел чувствовал себя очень счастливым: он был жив и содержал небольшой трактир под названием «Распутный Единорог», «Единорог» приносил деньги, которые всегда делали Ластела счастливым. То, что он жив, само по себе являлось фактом, который он до недавнего времени недостаточно ценил: недавно он чуть было не погиб от колдовства, предназначенного другому человеку, но перешедшего на него. Колдовство оборотил против него сын покойного Мизраита, а снято оно было неизвестно кем. Каждую ночь тот размышлял о своем таинственном покровителе и ждал, когда он подойдет к стойке и потребует плату. Но никто не подходил и не говорил: «Ластел, я тебя спас. Я тот самый человек. А теперь ты должен отблагодарить меня.» Ластел хорошо знал, что очень скоро кто-нибудь придет. Но он не позволял этим безрассудным мыслям омрачать свое счастье. Недавно он получил новый груз наркотика (черный, чистый, завернутый в фольгу, в количестве, достаточном для того, чтобы свалить с ног всех наемников в Санктуарии), который был настолько хорош, что он подумывал о том, стоит ли пускать его на рынок. В конце концов, он принял решение оставить его для себя и поэтому, действительно, был очень счастлив. Для него даже не имело значения, сколько драк произошло в трактире и что солнце уже высоко, а он еще не ложился…

В это утро Темпус также чувствовал себя очень счастливым, когда ехал по городу на огромном коне, наблюдая везде вокруг себя признаки войны. Несмотря на ранний час, он видел много грубых тяжеловооруженных пехотинцев и стрелков с их тугими луками, тетива которых была сплетена из женских волос, а по их перебранкам, ядовитым и колким, он понял, что таким образом они подбадривали себя, чтобы не уснуть. Для них война была реальностью. Любой из них мог стать воином Темпуса. Он ощутил плотно прижатые к паху деньги, предназначенные для найма новобранцев, и начал беззвучно насвистывать, направляя коня к «Распутному Единорогу».

Счастье Культяпки заканчивалось.

Темпус предоставил коню самостоятельно отыскивать путь. Когда тот подъехал к трактиру, Темпус бросил поводья и сказал: — «Стой». Каждый, кто подумал бы, что этот жеребец оставлен именно для того, чтобы его украли, тут же познакомился бы с характером этой породы, которую вывели в Сиро и которая вела свою родословную от Треса.

В «Единороге» было несколько посетителей, большинство из которых храпело, навалившись на столы. Карманы их были опустошены, а их самих должны были вот-вот выбросить на улицу.

Культяпка находился за стойкой, его широкие плечи были тяжело опущены. Он мыл кружки, одновременно наблюдая за происходящим в бронзовом зеркале, которое установил над стойкой.

Темпус прошел, громко стуча каблуками по полу и громыхая доспехами: ради этого случая он достал одежду из сундука, которой вряд ли когда-нибудь еще пришлось бы воспользоваться. Атлетическое тело Ластела пришло в состояние боевой готовности и стало мягко поворачиваться навстречу Темпусу. Ластел невозмутимо уставился на почти божественный образ в накидке из леопардовой шкуры и в шлеме с кабаньими клыками. На человека был надет лакированный панцирь; при нем был лук из козлиного рога, украшенный золотом.

— Во имя Азиуны, скажи, кто ты? — проревел Культяпка, который, как и все бодрствующие посетители, поспешил отступить подальше.

— Я, — сказал Темпус, подходя к стойке и снимая шлем, из-под которого по плечам рассыпались волосы медового цвета, — Темпус. Мы никогда раньше не встречались. — Он протянул руку, на запястье которой был надет золотой браслет.

— Маршал, — осторожно догадался Культяпка, хмуря брови. — Приятно узнать, что ты на нашей стороне, но ты не можешь входить сюда… Мой…

— Я здесь, Ластел. Когда ты по какой-то необъяснимой причине отсутствовал, я часто бывал здесь, и меня любезно обслуживали бесплатно. Но сегодня я здесь не для того, чтобы есть или пить с теми, кто принимает меня за своего. Есть люди, которые знают, где ты был, Ластел, и почему, и что один человек снял насланное на тебя проклятье. В самом деле, если ты хочешь, то можешь выяснить это. — Дважды Темпус назвал Культяпку его настоящим именем, которое не знал никто из придворных и жителей Лабиринта.

— Маршал, пойдем в мою комнату. — Ластел пугливо метнулся за стойку.

— У меня нет времени, торговец наркотиками. Сыновья Мизраита — Стефаб и Марип, а также Маркмор — все трое и еще другие были убиты женщиной по имени Сайма, которая сейчас находится в подземелье, ожидая приговора. Я решил, что тебе необходимо знать это.

— Зачем ты говоришь это мне? Ты хочешь, чтобы я освободил ее? Сделай это сам.

— Никто, — сказал цербер, — не может никого освободить из дворца. Я отвечаю за его безопасность. Если бы она совершила побег, то мне пришлось бы очень долго объяснять Кадакитису, как это могло произойти. Сегодня же я собираюсь встретиться здесь с пятьюдесятью моими старыми друзьями из гильдии наемников. И я не хотел бы, чтобы произошло что-то такое, что испортило бы нашу встречу. Кроме того, я не пригласил ни одного человека, которому не верил бы на слово, а если такой и найдется, то пусть идет на все четыре стороны. — Он усмехнулся, как Дьявол, сделав широкий жест рукой. — У тебя здесь заведено подавать кое-что дополнительное. Половину наркотика ты, конечно, уступишь мне. Как только ты увидишь моих людей, тебе будет легче судить о том, что может случиться, если они выйдут из повиновения. Обдумай свое решение. Большинство людей, которых я подбиваю на что-либо, находят выгодным работать в союзе со мной. Если ты также сочтешь это приемлемым для себя, то мы назначим время и все обсудим.

Ни явный смысл сказанного, ни скрытая за ним тайна, ни таящаяся в нем угроза не сломили человека, который не хотел, чтобы в Лабиринте его называли «Ластел». Он промычал:

— Ты взбалмошный человек. Ты не сделаешь этого. Я не могу! Что касается наркотика, я не знаю ничего ни о… каком… наркотике.

Человек ушел, а Ластел трясся от ярости, думая что он слишком долго пробыл в чистилище: это нанесло вред его нервам!

### 4

Когда прохладные сумерки опустились на Лабиринт, в «Единороге» появился Шедоуспан. Культяпки не было видно: за стойкой стоял Двупалый.

Он сидел, прислонившись к стене, в позе, в которой обычно любят сидеть балагуры, и наблюдал за дверью, ожидая, когда толпа станет гуще, а языки развяжутся, и какой-нибудь проводник каравана расхвастается, потеряв осторожность. Наемники не представляли для вора интереса, чего нельзя было сказать об опасных партнершах, этих женщинах из дворца Кадакитиса. Он не хотел быть втянутым в интригу; с каждой секундой его волнение возрастало. В конце концов он пришел к выводу, что все свои дела нужно делать с большой осторожностью, иначе к следующему Дню Ильса его капиталы не только не пополнятся, а вообще исчезнут.

Ганс был темным, как чугун, взгляд его был острым, как у ястреба, он был вооружен изогнутым арбалетом, украшенным бронзой, и колчаном со стрелами. Он носил ножи в тех местах, где носит их профессионал, а сапфиры, золото и малиновые одежды предназначались для того, чтобы отвести любопытные глаза от смертоносных клинков.

Он был порождением Санктуария: он принадлежал этому городу и считал, что не существует ничего такого, чем этот город мог бы его удивить. Но когда в город пришли наемники, как приходят клиенты к проститутке, он был обижен, как может быть обижен незаконнорожденный ребенок шлюхи, когда впервые узнает, каким образом мать кормит его.

Теперь стало легче — он понял новые правила.

Одно из них было таким: встань и уступи им свое место. Но своего места он не уступал никому. Он готов был прибегнуть к силе, но где-нибудь в другом месте, а если бы появился кто-нибудь из знакомых, то предпочел бы избежать приветствия. Сегодня он не хотел вспоминать ничего уже забытого; он не видел ни одного человека, ради встречи с которым захотел бы пошевелить рукой. Поэтому, когда семеро наемников закрыли султанами и шкурами, эфесами и кольчугами вход в таверну, он приготовился защищать свое место и осмотрелся. Но они всей компанией прошли к стойке, хотя один из них в черном плаще, грудь, голова и запястья которого были закованы в железо, прямо показал на него, вытянув руку, подобно человеку, целящему стрелой.

Человек немного поговорил с Двупалым, снял шлем с гребнем из конских волос, выкрашенных в кроваво-красный цвет, а потом направился к столу Ганса. По телу вора от верхушек черных волос до кончиков пальцев на ногах прошла дрожь.

Сделав несколько плавных больших шагов, человек очутился у стола, вытащив при этом острый меч. Если бы он не держал в руке кружку, Шедоуспан схватился бы за топор еще до того, как человек (или юноша с мягким мужественным лицом) произнес:

— Шедоуспан, которого зовут Ганс? Я Пасынок, которого зовут Абарсис. Я надеялся отыскать тебя. — Ослепительно улыбаясь, наемник положил с легким звоном меч с рукояткой из слоновой кости плашмя на стол и сел, держа обе руки на виду и сцепив пальцы под подбородком.

Ганс сжал нож, висящий на поясе. После этого паническое состояние отступило, и время пошло спокойнее, хотя несколько минут назад оно состояло из отдельных мгновений, ужасающе громоздившихся друг на друга. Ганс знал, что он не из робкого десятка, но его мучили воспоминания о тех двух случаях, когда его настигла кара Вашанки. Грудь его продолжала тяжело подниматься, и наемник мог это заметить. Чтобы скрыть свое состояние, он тяжело откинулся назад. Наемник в дорогом снаряжении выглядел не старше его самого. И еще. Только королевский сын мог позволить себе иметь такой меч, как тот, что лежал перед ним. Он нерешительно протянул руку, чтобы коснуться посеребренного эфеса, его гранатовой головки. При этом он, как зачарованный, не отрывал взгляда от его тусклого бездушного блеска. Его рука сама собой скользила все ближе и ближе к элегантному мечу.

— Он понравился тебе, — сказал Пасынок. — Я не был в этом уверен. Надеюсь, ты примешь его. В моей стране существует обычай: при встрече с человеком, проявившим героизм во благо твоего дома, оказывать ему небольшой знак уважения.

Он вытащил из-за пояса серебряные ножны и положил их рядом с мечом.

— Что-то не помню, чтобы я для тебя что-то делал!

— Разве не ты спас Риддлера, когда он попал в беду?

— Кого?

Его загорелое лицо простодушно ухмыльнулось.

— По-настоящему смелый человек не хвастается. Я это понимаю. Или дела обстоят более серьезно? Это… — он наклонился вперед — от него пахло свежескошенным сеном, — как раз то, что мне необходимо было узнать. Ты понимаешь меня?

Ганс бросил на него проницательный взгляд и медленно покачал головой. Пальцы его лежали на столе рядом с таинственным мечом, который наемник по имени Пасынок собирался отдать ему. Риддлер? Он не знал ни одного человека с таким именем.

— Ты оберегаешь его? В этом нет необходимости. Во всяком случае, от меня. Скажи мне, Шедоуспан, вы с Темпусом любовники?

— Мать родная! — Любимый нож невольно оказался в руке. Он увидел его к своему собственному ужасу и сразу же накрыл другой рукой, а затем начал задумчиво подрезать ногти. ТЕМПУС! РИДДЛЕР? — Я помог ему раз или два, вот и все.

— Хорошо, — юноша удовлетворенно откинулся. — Тогда нам не следует вступать в соперничество из-за него. Более того, мы можем заключить некоторую сделку — услуга за услугу, которая позволила бы стать счастливым и мне, и тебе. Как я полагаю, нам может быть обеспечена легкая жизнь, по крайней мере, в течение следующих шести месяцев.

— Я слушаю тебя, — сказал Ганс, пользуясь случаем, чтобы спрятать свой нож в ножны. Затем он взял в руки короткий меч и начал вставлять его у ножны и вытаскивать обратно, словно зачарованный бдительным испытующим взглядом Абарсиса и шести его друзей.

Когда он начал различать слова «бриллиантовые заколки» и «Зал Правосудия», ему стало не по себе. Но теперь он уже не видел для себя другого пути, как выглядеть героем в светлых голубовато-серых глазах Пасынка. Не тогда, когда ему были предложены большие деньги, не тогда, когда ему был передан благородный меч как гарантия того, что ему будет выплачена эта сумма, а тогда, когда Ганс понял, что, если наемник способен заплатить столько, то он заплатит и больше. Гансу не совсем нравилось, что он торопился заплатить, не торгуясь. Так было не принято в Санктуарии. Наблюдая за шестью грозными товарищами Пасынка, которые ждали, словно породистые охотник чьи псы, вычищенные для выставки, он отметила них некую гибкость, опрятность одежды и то, как стояли они бок о бок. Это были близкие друзья. Очень близкие.

Звучный голос Абарсиса смолк в ожидании ответа. Смущающие светлые глаза следили за пристальным взглядом Ганса, направленным на его товарищей.

— Ты скажешь мне да, друг Риддлера? И станешь также моим другом? Это мои товарищи, которые только и ждут твоего согласия, чтобы обнять тебя, как брата.

— У меня есть брат, — пробормотал Ганс.

Абарсис приподнял изогнутую бровь.

— Да? Они члены Священного Союза, к которому я давно принадлежу; самые преданное офицеры, герои, каждая пара, — он изучающе взглянул в лицо Ганса. — Разве здесь, на юге, у вас нет такого обычая? Судя по твоему выражению лица, я готов поверить в это. — Его голос журчал, как бегущая вода. — Эти люди поклялись положить на карту жизнь перед лицом опасности, стоять и никогда не отступать, а, если понадобится, пасть на поле битвы плечом к плечу за меня и за избранного ими товарища. Нет встреч, которые бы более свято почитались, чем их свидания. Если бы у меня была тысяча таких людей, я смог бы управлять целым миром.

— Кто из них твой? — Ганс постарался скрыть насмешку и сохранить выдержку, чтобы поддержать разговор и подавить дрожь, но его глаза не находили подходящей точки, на которой могли бы успокоиться. Наконец, он взял подаренный меч и начал изучать иератические письмена на лезвии.

— Никто, я покинул их давным-давно, когда мой друг отправился на небеса. Теперь я нашел их опять, потому что в этом появилась необходимость. Это как раз то, что называется духовной любовью, Ганс. Вот что необходимо. И только в Священном Союзе от наемников требуется так много.

— Это не в моих правилах.

— Ты разочаровываешь меня.

— Что касается твоего предложения, то да. Заплати мне двойную цену, и я приму твои условия. Что касается твоих друзей, то меня совершенно не волнует, будешь ли ты иметь каждого из них хоть по два раза на день. А поскольку это не мое дело, то никого не должно тревожить, состою ли я в какой-либо организации.

Мягкая понимающая улыбка тронула губы Абарсиса.

— Ты говоришь, да. Я в твоей власти.

— Однажды я украл эти «алмазные заколки» для Тем… для Риддлера. Он сразу же вернул их ей. Однажды я имел ее, но она не сделала для меня ничего, как и любая другая потаскуха.

— Как? Разве ты ничего не знаешь о них? Об их истории? Об их проклятии?

— История? Проклятие? Я знал, что она была колдуньей. Расскажи мне об этом! Мне грозит опасность? Ты можешь забыть, что я сказал тебе о заколках. Если это связано с колдовством, то мне лучше подержать язык за зубами.

— Вряд ли это колдовство, нет нужды беспокоиться. Они ничего не смогут наслать на тебя. Когда он был молодым, а она — девственницей, он был Принцем, полным великих идей. Я слышал, что его настоящий отец — бог, а значит она не является его родной сестрой. Но ты же понимаешь, что легендам не стоит доверять. Как Принцесса, Ее Высочество рассчитывала на выгодный брак. Ей сделал предложение могущественный эрцмаг. Приблизительно в это же время Риддлер отказался от претензий на трон и удалился от дел в философскую пещеру. Ей же ничего не оставалось делать, как выйти замуж за эрцмага, у которого она пыталась найти помощь и защиту. Затем она убедила Риддлера, что, если бы она не была девственницей, то эрцмаг не захотел бы на ней жениться. Из всех людей Риддлер был единственным человеком, к которому она могла бы прийти со своими проблемами, без страха навредить себе. Ей удалось легко совратить его, ведь он любил ее всю свою, пока еще недолгую, жизнь, и эта запретная притягательность ее тела заставила его забыть об их родстве. Она же не любила никого, кроме себя: в мире ничего не меняется. Как достаточно умный человек, он прекрасно понимал, что эта связь разрушительна, но мужчины, как правило, позволяют женщинам губить себя. Это страстное увлечение не давало ему четко мыслить; но, когда чувство покинуло его, он пришел к алтарю Вашанки и распростерся перед ним, вручая свою судьбу богу. Бог принял его, а когда явился эрцмаг с четырьмя глазами, извергающими огонь, и четырьмя ртами, извергающими страшные проклятья, Риддлер уже находился под частичной защитой Бога. Однако проклятие все еще действует. Он обречен на вечные мучения, принося смерть всем, кто любит его, и отвергаем всеми, кого бы ни попытался полюбить. Она же должна предлагать себя за плату каждому посетителю без надежды получить сострадание за все мучения, которые терпит все эти ужасные годы, будучи не в состоянии никого полюбить так, как раньше. Боги невзлюбили ее, и таково было их проклятье.

Ганс посмотрел на Пасынка, голос которого охрип от долгого рассказа, как раз в тот момент, когда Пасынок смолк.

— Ну а теперь ты поможешь мне? Пожалуйста. Он наверняка хотел бы, чтобы это был ты.

Ганс сделал жест удивления.

— Хотел бы, чтобы это был я? — вор удивленно вскинул брови. — Он что, разве еще не знает об этом? — Раздался скрип скамьи, на которой сидел Шедоуспан.

Движением быстрым, как вспышка молнии, и мягким, как прикосновение крыла бабочки, Абарсис дотронулся до плеча вора.

— Для друга надо делать то, что сам он не может сделать для себя. Такие люди, как он, попадают в подобные обстоятельства редко. Пусть не ради него, а за назначенную тобой цену или во имя самого святого, сделай это, и я вечно буду в долгу перед тобой.

Свистящий звук, в котором сочетались и нетерпение, и гнев, и раздражение, вылетел из орлиного носа вора.

— Ганс?

— Ты собираешься удивить его этим? А что, если он не способен удивляться? Что, если ты заблуждаешься, и он не хочет помочь ей, так как предпочитает, чтобы она осталась там, где сейчас находится? И кроме того, я вообще стараюсь держаться подальше от него и от его дел.

— Вполне возможно, но когда-нибудь я расскажу ему, как я все это организовал. И еще одно предложение: чтобы у тебя больше не было сомнений, я заплачу тебе сумму в два раза превышающую ту, которую ты назвал. Но это моя последняя цена.

Шедоуспан украдкой взглянул на мужественное лицо Пасынка. Затем, не говоря ни слова, вложил короткий острый меч в ножны и пристегнул его к своему поясу.

— Договорились, — сказал Ганс.

— Хорошо. Тогда не хочешь ли ты познакомиться с моими товарищами? — Пасынок по имени Абарсис сделал жест изящной с длинными пальцами рукой, который означал, что они могут покинуть свое место у стойки.

### 5

Керд, вивисектор, который продемонстрировал свое искусство на Темпусе, был найден мертвым на пути из своей глинобитной мастерской с выпущенными кишками, которые тянулись позади трупа футов на тридцать: его проволокли по земле с распоротым животом; так вспороть человека, чтобы весь его кишечник вывалился наружу, мог только мастер своего дела — преступником мог быть только наемник. Но в Санктуарии было так много наемников, а у вивисектора — так мало друзей, что заниматься этим делом не было смысла.

Однако более серьезно обстояли дела с головой цербера Рэзкьюли. Зэлбар (который знал, почему и от чьих рук умерли эти двое и который боялся за свою собственную жизнь) пришел к Кадакитису, неся под мышкой голову своего друга с широко раскрытыми глазами, и рассказал Принцу о том, как на рассвете Темпус въехал верхом в ворота и, направившись к Зэлбару, сидящему в сторожевой башне и проверяющему входящих, позвал его:

— Зэлбар, у меня есть послание для тебя.

— А! — Зэлбар махнул рукой.

— Лови. — Темпус засмеялся и что-то бросил ему: в это время его серая лошадь встала на дыбы, издала резкое ржание, похожее на демонический крик и умчалась, стуча копытами, еще до того, как руки Зэлбара сказали ему, что это голова человеческая, а глаза Зэлбара показали ему, чья это голова — Рэзкьюли — и начали наполняться слезами.

Кадакитис слушал его историю, глядя, не отрываясь, в окно позади Зэлбара. Когда капитан закончил. Принц сказал:

— Я не понимаю, на что ты рассчитывал, пытаясь так грубо расправиться с ним?

— Но он сказал, что у него для меня есть послание, — произнес Зэлбар умоляюще, переходя на свой обычный тон, хмурясь и распрямляясь.

— Тогда серьезно обдумай и прими к сведению все, что я скажу тебе. Я не могу позволить вам продолжать вражду. Если это ничего более, как простая вражда, я не хочу ничего слышать о ней. Пасынок, которого зовут Абарсис, рассказал мне кое-что, что позволяет мне сделать такое предположение. Я требую все прекратить!

— Пасынок! — Высокий и тонкий Зэлбар зарычал, как человек в бою, призывающий карающего бога. — Экс-член Священного Союза, ищущий славы и благородной смерти, признающий только свои собственные законы! Ты сказал, Пасынок? Карающий жрец? Принц, мой господин, в эти дни ты связался со страшной компанией. Неужели все боги Санктуария и их почитатели заодно с этой шайкой наемников? Я давно уже хотел обсудить с тобой, что нам необходимо-сделать, чтобы обуздать их…

— Зэлбар, — твердо прервал Кадакитис. — В отношении богов я непоколебим: я в них не верю. Что касается наемников, то оставь их в покое. Ты затеваешь разговор, который в значительной степени может повлиять на положение, которое ты занимаешь. С Темпусом же я поговорю сам. Ты должен изменить свое отношение к нему. Теперь, если у тебя все?..

Это было все. Это был конец долгой карьеры Зэлбара; он почти достиг поста главнокомандующего. Ему удалось удержать себя в руках, хотя он и не смог произнести даже обычных слов прощания. Выйдя в город из дворца, он отправился на квартиру, снятую для постоя, изо всех сил пытаясь убежать от самого себя всеми известными ему способами. Осушив до дна кружку, он отправился в гости к Миртис, блуднице из Дома Сладострастия, которая знала, как утешить его. И она, поняв, что сердце его разбито, и увидев его трясущиеся кулаки, не стала спрашивать, зачем он явился после такого длительного отсутствия, а прижала его к груди и утешила, как могла, его обиды, так как всегда помнила о том покровительстве, которое он ей оказывал. Он делал это под влиянием любовного зелья, которое она покупала и давно давала ему. Таким образом она завладевала им, по крайней мере, на одну ночь, стараясь удовлетворить все его желания.

### 6

После того, как Темпус покинул казармы, он решил вернуться к своему прежнему образу жизни. Он поселился в гостинице к северу от дворца, принадлежащей гильдии, где ему был оказан радушный прием. На нем опять были одежды из леопардовой шкуры, украшенные бронзой и железом.

Он никак не мог понять, почему так долго не появлялся здесь, ведь без друзей прежних лет товарищество не могло бы стать столь любимым.

Он подошел к стойке и заказал подогретого вина, в которое был накрошен сыр и зерно, и, взяв напиток, отправился в угол в расчете на то, что к нему будут подсаживаться люди.

Вопрос с евнухом был все еще не решен — поиски подходящей замены оказались не столь уж легкими, в гильдии наемников было не так много евнухов. Гостиная клуба была отделана красным, как умирающий день, и темным, как дальние горы. После прихода сюда он почувствовал себя лучше. Поэтому, когда Абарсис, Главный Жрец Верхнего Рэнке, оставил своих друзей и приблизился к компании Темпуса, состоящей из десяти-наемников, тот отпустил их, сказав, что хотел бы видеть их в намеченное время.

— Мир тебе, Пасынок, — обратился он к человеку, одетому в железо. — Пожалуйста, присаживайся.

— Мир тебе, Риддлер, и неувядаемой славы. — В руке он держал чашу, прихлебывая из нее чистую воду; при этом его темные глаза смотрели, не отрываясь, в лицо Темпуса.

— Это что, Санктуарий заставил тебя пить? — он указал на напиток.

— Сухая душа — самая мудрая душа. Но, это не относится к заднице Императора, хоть вода и бывает там крайне редко. Между прочим, все это я говорил уже давным-давно — не стоит возвращаться к старому.

Мягкая щека Пасынка дернулась.

— Но я должен это сделать, — пробормотал он. — Ты человек, которому я стремился подражать. Всю свою жизнь я прислушивался к твоим словам, собирал сведения о тебе и изучал все то, что ты оставил нам в легендах и камнях там, на севере. Послушай: «Война — отец всего и король всего, она творит богов и людей, оковы и свободу». Или: «Война принадлежит всем нам, борьба — справедливость, все в мире возникает и уходит из жизни через борьбу». Ты видишь, я знаю твое произведение и даже те, другие имена, которыми ты пользовался. Не заставляй меня произносить их. Я хотел бы быть с тобой рядом, О, Неусыпный. Это будет вершина всего того, чего я хотел бы достичь в жизни. — Он с открытой мольбой посмотрел на Темпуса, затем отвел взгляд и быстро произнес. — Я нужен тебе. Кто подойдет тебе больше, чем я? Кто здесь еще носит клеймо и следы кастрации? А время, когда я выступал гладиатором на арене, как сам Джабал? Кто еще может заинтриговать его? Мало найдется таких, кто мог бы соблазнить его, и, если бы я…

— Нет.

Абарсис порылся у себя на поясе и кинул на стол золотой амулет.

— Бог не оставил тебя — это застряло в подкове твоего жеребца. А моего учителя, помнишь ли ты его?..

— Я знаю этого человека, — мрачно сказал Темпус.

— Он считал, что Санктуарий — это конечный пункт существования; что все, кто пришел сюда, прокляты и окончательно погибли; что Санктуарий — это Дьявол.

— Тогда, как же может быть, Пасынок, — сказал Темпус почти ласково, — что люди проходят здесь через материальную смерть. Насколько я знаю, я единственная душа в Санктуарии, которая обречена на вечные страдания. Возможно, что исключение составляет моя сестра, но у нее вообще нет души. Учись совсем не обращать внимание на то, что говорят люди, жрец. Человек и без того делает достаточно серьезные ошибки, поэтому не прибавляй к ним ошибки других людей.

— И все-таки, позволь мне стать твоим избранником! Сейчас нет времени искать другого евнуха, — он сказал это ровно, без горечи, как логично рассуждающий человек. — Кроме того, я могу привести тебе несколько воинов, которых ты, возможно, и не знаешь, но которые не осмелятся сами подойти к тебе. Мой Священный Союз стремится помочь тебе. Ты одариваешь своей благосклонностью провинциалов и иностранцев, не очень-то пока проявивших свою честь. Окажи ее мне, как мне тебя еще умолять!.. Принц, у которого сейчас одно желание — стать Королем, не будет использовать меня, а передаст Джабалу как необученного мальчишку. Я немного староват для этого, но, кажется, в Санктуарии такие тонкости не имеют значения. Я уже поработал здесь для тебя. Дай мне возможность осуществить то, о чем я прошу.

Темпус помешал свой остывающий напиток пальцем и нахмурился.

— Этот Принц… — сказал он, меняя тему, и голос его заклокотал, — …никогда не будет великим королем, таким, как твой отец. Не можешь ли ты объяснить, почему бог так заинтересован в этом.

— Бог скажет тебе об этом, когда ты принесешь в жертву Треса. Или кого-нибудь другого. Тогда он смягчится. Ты знаешь ритуал. Если в качестве жертвы ты выберешь человека, я с радостью стану добровольцем… Ну как? Теперь ты понимаешь меня? Я не хочу пугать тебя…

— Перестань думать об этом.

— Тогда… хоть я и рискую расстроить тебя, я все-таки скажу это тебе. Я люблю тебя. Одной ночи с тобой было бы достаточно, доставить тебе удовольствие — моя давняя мечта. Позволь мне сделать для тебя то, что никто не сделал бы лучше и чего ни один человек вообще не может сделать для тебя!

— Я уступаю тебе эту привилегию, раз ты так к этому относишься, но ведь никто не знает, что могут сделать нанятые Джабалом маски с евнухом, которого мы пошлем туда.

— С твоего благословения и с благословения богов, я ничего не боюсь. И ты будешь рядом, штурмуя крепость Черного Джабала. Когда ты будешь арестовывать работорговца за шпионаж, кое-кто сможет помочь женщине бежать. Я понимаю, о чем ты думаешь, но я все организовал так, чтобы к ней вернулось ее оружие.

— Я просто не знаю, что и сказать, — проклокотал Темпус.

— Скажи, что у тебя появилось доброе отношение ко мне, что теперь я значу для тебя больше, чем раньше.

Покачав головой, Темпус взял амулет, который Абарсис дал ему.

— Тогда приходи, Пасынок, и мы подумаем, что из твоих славных планов может быть осуществлено.

### 7

Позже говорили, что разграбление имения работорговца не обошлось без участия Бога-Громовержца. Огонь медленно полз вдоль оборонительных стен со сторожевыми башнями, а затем, свернувшись в шарики, проник во внутренний двор, превратив дубовые стены в пепел. Земля выгибалась и дробилась, огромные трещины появились во внутренних покоях, там, где работорговец развлекался с евнухом с блестящими волосами, которого Кадакитис прислал для обучения. Для мальчика, получившего тонкое воспитание, существование в качестве раба означало его полное растление; арена развила в нем силу, время вырастило его; работорговцу жаль было выжимать из юноши удовольствия в оставшиеся ему два-три года. Сказать по правде, рабы таких кровей очень редко попадали к нему, его кастрация — это грех перед будущими поколениями; заполучи Джабал его раньше, до того, как он был кастрирован (в девять или десять лет), он постарался бы дать ему воспитание и сделал бы из него племенного производителя. Его загорелая темно-желтая кожа, напоминавшая цвет северных гор, переносила мыслями туда, где война бушевала с такой свирепостью, что ни один человек не мог бы вспомнить, из-за чего она разгорелась, и почему он воюет именно на этой стороне, а не на другой.

В конце концов, он оставил евнуха, приковав его цепью за шею к ножке кровати, и пошел посмотреть, что могут означать эти доносящиеся снаружи вопли и крики, голубые всполохи и дрожащий пол.

Постояв на пороге своего дома, он ничего не понял, быстро вернулся обратно и, проходя мимо кровати, стащил с себя одежду, стремительно бросаясь в сражение с дьявольской мощью своего врага. Казалось, что это сражение длилось целую вечность.

Нефтяные огненные шарики внезапно появились на стенах внутреннего двора; огненные стрелы вылетали из тугих луков; отвратительно сверкали копья и пики, они летели с легким смертоносным шорохом, которого Джабал никак не ожидал услышать здесь.

Было невероятно тихо — криков не было слышно ни со стороны его голубых дьяволов, ни со стороны врагов, лишь потрескивал огонь и ржали и стонали, как люди, лошади.

Джабалу вспомнилось то чувство слабости в желудке, когда Зэлбар сообщил ему, что крики страдания, доносящиеся из мастерской вивисектора, принадлежат церберу Темпусу, его охватило предчувствие беды, когда группа его людей, осаждаемая вооруженными мечами воинами, была оттеснена во двор человеком, шутя убивающим охранников.

Размышлять было поздно. Времени хватило только на то, чтобы броситься в центр сражения (если он только был — атаковали со всех сторон, из темноты), слышались громкие приказы, командиры (двое) воодушевляли людей и давали распоряжения о замене погибших (трое). Вдруг он услышал возгласы и громкие крики и понял, что кто-то выпустил рабов из загонов — тех, кому нечего было терять; они хватались за первое попавшееся оружие, но находили только смерть в своем стремлении отомстить. Джабал, увидев широко раскрытые побелевшие глаза и кровожадные рты и нового евнуха из дворца Кадакитиса, вытанцовывающего впереди этой банды, бросился бежать. Ключ от ошейника евнуха был в его одежде — он вспомнил, что оставил ее там на кровати, куда тот вполне мог дотянуться.

Он бежал, подгоняемый волнами охватившего его ужаса, в пустоте, куда с трудом проникали другие звуки, в этой пустоте дыхание отдавалось громоподобно и раздражающе резко, а сердце громко стучало в ушах. Он бежал, оборачиваясь назад, через плечо, и ему показалось, как какой-то призрак, одетый в леопардовую шкуру, с тугим луком в руке соскользнул со стены сторожевой башни. Он бежал до тех пор, пока не достиг конюшни и не споткнулся о мертвого голубого дьявола, и тут он услышал все, что до этого было безгласно — какофония скрежета мечей, грохота доспехов, глухого стука падающих тел и топота ног бегущих людей; шепот стрел, пролетающих через темную ночь и несущих смерть; звон копий, ударяющихся о шлемы или щиты и внезапно вспыхивающих огненным светом.

Огонь? Позади Джабала пламя лизало окна конюшни, и лошади ржали, обезумев, в предчувствии смерти.

Жар был опаляющим. Он вытащил меч и повернулся, приняв решение встретить врага лицом, как он привык это делать. К нему приближались шумные ряды воинов и он должен был убивать, чтобы жить, и жить, чтобы потом опять убивать с еще большим удовольствием.

Это было для него, как песня, он должен сделать это немедленно, насладиться радостью борьбы. Когда толпа освобожденных рабов приблизилась с криками, он узнал евнуха Принца и потянулся, чтобы вырвать копье из руки мертвого дьявола.

Он схватил его левой рукой как раз в тот момент, когда человек в леопардовой шкуре и в латах с десятком наемников появился меж ним и рабами, пытаясь отрезать ему путь к последнему убежищу — лестнице, ведущей на западную стену.

Казалось, что пламя позади него разгорелось еще жарче, и он с радостью подумал, что правильно сделал, когда решил не задерживаться, чтобы надеть латы. Он метнул копье, и оно попало прямо в живот евнуха.

Человек в леопардовой шкуре один бросился вперед, трижды показав мечом налево.

Неужели это Темпус, скрывающийся под боевыми доспехами? Джабал поднял свой меч над головой в знак приветствия и двинулся туда, куда показывал ему противник. Командир в леопардовой шкуре сказал что-то через плечо стоящим за ним воинам, и трое из них собрались вокруг поверженного евнуха. Затем один из лучников приблизился к командиру и дотронулся до его леопардовой шкуры, после чего направил стрелу на Джабала, а командир вложил в ножны меч и присоединился к маленькой группке, собравшейся вокруг евнуха.

Где-то переломилось копье. Джабал услышал треск ломаемого дерева и увидел, что это его копье. Затем быстро просвистели одна за другой стрелы и впились в оба его колена. После этого он уже ничего не ощущал, кроме сокрушительной боли.

### 8

Темпус встал на колени перед Абарсисом, истекающим кровью, вместе с которой прямо на землю вытекала и его жизнь. «Свет мне», — резко сказал Темпус. Стащив шлем, он склонился над Абарсисом, и его щека коснулась гладкого живота, в котором зияла рана. Весь бронзовый наконечник копья вместе с крючками вошел в него. Над ребром торчал обломок копья, подергиваясь в такт дыханию. Принесли факел, при лучшем освещении Темпус увидел, что удалять наконечник копья бессмысленно. Другой конец его выступал из спины, последние капли жизни покидали юношу вместе с кровью. Следуя старинному обычаю, Темпус дотронулся губами до раны и высосав немного крови, проглотил ее. Затем он поднял голову и кивнул в сторону воинов, которые молча стояли в ожидании, опустив еще не остывшие мечи. Лица их были печальны.

— Принесите ему немного воды, но не вина. И дайте ему глотнуть немного воздуха.

Они отступили назад, и когда глава Священного Союза, поддерживающий Абарсиса, опустил его на землю, раненый застонал, закашлялся, тело его содрогнулось, а рука судорожно схватилась за копье.

— Отдохни немного, Пасынок. Твое желание исполнилось. Ты будешь той самой жертвой, которую я приношу богу. — Он прикрыл плащом наготу юноши, снимая его руку со сломанного копья, и сжал ее в своей ладони.

Серо-голубые глаза Абарсиса открылись, осветив бледное от боли лицо.

— Я не боюсь, потому что за мной стоишь ты и бог.

Темпус подсунул руку под голову Абарсиса, приподнял его и уложил у себя на коленях.

— Помолчи.

— Скоро, скоро, — произнесли бледнеющие губы. — Я старался делать так, чтобы тебе было хорошо. Скажи мне… что ты доволен. О, Риддлер, как я люблю тебя, Я иду к моему богу, восхваляя тебя. Когда я встречу отца, я скажу ему, что… я… сражался рядом с тобой.

— Возьми с собой еще и это, Пасынок, — прошептал Темпус, наклонился и легко поцеловал его в губы. И душа Абарсиса отлетела с его последним вздохом, как только их губы соприкоснулись.

Теперь Гансу без труда удалось получить заколки, как и обещал ему Пасынок, Темпус сломил сопротивление ястребиных масок. Кроме того, приглашение молодого наемника прийти и убедиться в их победе над Джабалом застряло в его голове очень крепко, и для того, чтобы избавиться от этих мыслей, он все-таки пришел взглянуть.

Он понимал, что приходить и смотреть — глупо, даже знать об этом — глупо, но ему, тем не менее, хотелось сказать молодому человеку: «Да, я видел. Это было прекрасно». Он был очень осторожен и предусмотрителен. Если бы его остановили, то весь Священный Союз Пасынка был бы свидетелем того, что он был у Джабала, а совсем не во дворце, в Зале Правосудия.

Он понимал, что эти оправдания весьма ненадежны, но его мучило желание пойти, а разбираться в причинах он не хотел, жизнь наемника вряд ли привлекала его — если только он осознает для себя всю, ее прелесть, он пропал. Но в том случае, если он пойдет, то, возможно, увидит нечто такое, что не покажется ему уж столь привлекательным и опьяняющим и начисто унесет из его головы все эти слова о дружбе и чести. Поэтому он пошел и спрятался на крыше сторожевой башни. Таким образом, он видел все, что произошло и пришел от этого в смятение.

Когда все кончилось и он смог без риска для жизни спуститься со своего насеста, он последовал за парой серых лошадей, на одной из которых ехал Темпус, а на другой мертвый всадник. Для этого ему пришлось украсть первую попавшуюся лошадь.

Солнце уже взошло, когда Темпус достиг вершины хребта и позвал:

— Кто бы ты ни был, подъезжай сюда, — и принялся собирать ветки для погребального костра.

Ганс подъехал к краю выступа, куда Темпус сносил ветки и сказал:

— Ну как, носящий проклятие, теперь ты и твой бог насытились? Пасынок все рассказал мне.

Человек выпрямился, глаза его запылали. Он положил руку на поясницу.

— Чего ты хочешь, Шедоуспан? Порядочный человек не бросает оскорбления мертвому. Если ты находишься здесь ради него, тогда добро пожаловать. Если же ты здесь ради меня, то, уверяю тебя, ты неудачно выбрал время.

— Я нахожусь здесь ради него, друг. Неужели ты думаешь, что я пришел сюда, чтобы утешать тебя в горе? Ведь это любовь к тебе привела его к смерти. Он просил меня, — продолжал Ганс, не спускаясь с лошади, — сделать это. Он собирался отдать их тебе. — С этими словами Ганс достал завернутые в шкуру украденные им заколки.

— Подожди с этими булавками и со своими чувствами. Сейчас они неуместны. Не суди о том, чего ты не знаешь. Что касается заколок, то Абарсис заблуждался относительно того, что они мне так уж необходимы. Если ты выполнил его первое поручение, то отдай их Культяпке. Скажи ему, что они переданы ему в качестве благословения. Итак, с этим покончено. Наверняка кто-нибудь из Священного Союза отыщет тебя и попытается подкупить. Не тревожься по этому поводу. А теперь, если ты чтишь память Абарсиса, спускайся с лошади. — За холодным выражением лица Темпуса, на котором нельзя было прочесть ничего определенного, скрывалась внутренняя борьба. — В противном случае, друг, уезжай, пожалуйста, немедленно, пока мы еще друзья. Сегодня я не расположен общаться с живыми.

После этого Ганс соскользнул с лошади и осторожно приблизился к трупу, театрально шепча:

— Не называй меня заложником. О, Судья. Если так поступают все твои друзья, то я скоро освобожусь от груза чести, возложенного на меня Абарсисом. — С этими словами он откинул саван. — Его глаза открыты, — сказал Шедоуспан и протянул руку, чтобы закрыть их.

— Не делай этого. Пусть он видит, куда идет.

Некоторое время они свирепо смотрели друг на друга, стоя над трупом, а в это время краснохвостый ястреб кружил над ними, бросая тень на бледное мертвое лицо.

Затем Ганс опустился на колени, достал из-за пояса монету, осторожно просунул ее между слегка полуоткрытых губ Пасынка, что-то тихо бормоча при этом. Потом он поднялся и зашагал в сторону украденной лошади, неуклюже вскарабкался на нее, развернулся и ускакал прочь, ни разу не обернувшись.

Когда погребальный костер был готов, и тело Абарсиса целиком был уложено на нем вплоть до последнего блестящего волоска, а первая искра выбита и пламя начало медленно разгораться, Темпус сжал кулаки. От едкого дыма на глазах выступили слезы. Сквозь эти слезы он увидел отца юноши, самозабвенно сражающегося, стоя в колеснице. У его ног лежал мертвый возница. Как раз в этот момент Темпус остановил руку врага с занесенным топором, спасая его от удара. Он увидел колдунью, на которой Король женился в черных холмах, чтобы заключить союз с противником, которого невозможно было достичь другим способом, не прибегая при этом к силе, он увидел и последствия этого брака, когда утроба этой дикой женщины была вырвана из нее. И каждый верноподданный генерал приложил руку к этому убийству, так как она стремилась расправиться с их главнокомандующим. Он увидел умного мальчика с чудесными волосами, бегущего к колеснице Темпуса, чтобы прокатиться верхом, крепко обнимающего его за шею и со смехом целующего — мальчики, выросшие на севере, не стеснялись поступать таким образом; все это происходило до того, как Великий Король распустил свою армию и отправил воинов по домам жить в мире, а Темпус отправился на юг, в Рэнке, Империю, которая только-только родилась и едва стояла, покачиваясь, на своих неестественно огромных ногах. И Темпус увидел себя на поле боя с монархом, его прежним повелителем — хозяева меняются. Его не было там, когда они захватили Великого Короля, вытащив его из колесницы, и начали творить над ним Бесконечную Смерть, продемонстрировав непревзойденность рэнканских варваров в этих делах. Те, кто был там тогда, говорили, что Король держался вполне мужественно, до тех пор, пока у него на глазах не кастрировали его сына, которого потом отдали работорговцу, сразу же надев на него ошейник. Когда Темпус услышал об этом, он отправился на поиски мальчика по разоренным северным городам, где рэнканцы возвели подлость в норму поведения и куда они принесли легенды, разящие тех, кто оказывал сопротивление, сильнее, чем металлические копья. Он нашел Абарсиса в отвратительной конуре, где его держал работорговец. Мальчик пришел в ужас от того, что этот воин пытается что-то сделать для него. На обращенном к Темпусу лице ребенка не промелькнуло даже слабого проблеска радости, энергичного жеста, выражающего благодарность своему спасителю — маленький тщедушный герой с трудом волочил ноги по грязной соломе навстречу Темпусу; глаза раба без страха смотрели на Темпуса, стремясь оценить, чего можно ожидать от этого человека, бывшего когда-то среди наиболее преданных его отцу людей, а теперь ставшего просто еще одним врагом рэнканцев. Темпус вспомнил, как взял ребенка на руки, потрясенный тем, как мало он весит, как торчат его кости. В этот самый момент Абарсис наконец-то поверил, что он спасен. Он вспомнил слезы мальчика — Абарсис заставил Темпуса держать их в секрете. Вспомнил все остальное, но чем меньше думать об этом, тем лучше. Он нашел ему приемных родителей в скалистой западной части страны, живших рядом с храмами на берегу моря, где родился сам Темпус и где боги все еще творили от случая к случаю чудеса. Он надеялся, что боги вылечат его, чего не сможет сделать любовь.

Он раскачивался в такт своим воспоминаниям, горьким, как отрава, наблюдая, как угасает пламя. Теперь, ради души Пасынка по имени Абарсис и над его телом Темпус смирился перед лицом Вашанки и вновь стал слугой своего бога.

### 9

Ганс, спрятавшись за выступом, слушал и по-своему принимал участие в похоронах. После того, как до него дошло, что именно он подслушал, он пришпорил лошадь так, будто бы за ним гнался тот самый бог, громовой голос которого достиг его ушей.

Он не остановился, пока не доскакал до «Распутного Единорога». Там он быстро соскочил на землю, почти перепрыгнув через лошадь, резко хлопнул животное по крупу и, присвистнув, велел ей идти домой, а сам скользнул в трактир, почувствовав при этом такое облегчение, какое, наверное, испытывает его любимый нож, когда его убирают в ножны.

— Культяпка, — позвал Ганс, приблизившись к стойке. — Что здесь происходит? У Общих ворот среди солдат полная сумятица.

— Разве ты ничего не слышал? — насмешливо воскликнул хозяин таверны.

— Из дворцового подземелья сбежало несколько узников, а из Зала Правосудия были украдены какие-то предметы, и поблизости не оказалось ни одного офицера из службы безопасности, которому можно было бы дать нагоняй.

Взглянув в зеркало, висящее за стойкой, Ганс увидел безобразного человека, ухмыляющегося без особой радости. Бросив пристальный взгляд в зеркало, Ганс вытащил из-под плаща сверток из шкур.

— Это тебе. Ты должен отдать их своему благожелателю. — Он пожал плечами, глядя в зеркало.

Культяпка повернулся и принялся протирать полотенцем и без того блестящую стойку, незаметно смахнув с ее поверхности маленький сверток.

— А теперь скажи, зачем ты суешься в дела, подобные этому? Думаешь продвинуться таким образом? Этого не произойдет. В следующий раз, когда попадешь в подобные обстоятельства, постарайся их обойти. Или, еще лучше, вовсе в них не попадай. Я думал, что у тебя больше здравого смысла.

Ганс звонко хлопнул рукой по стойке.

— Я уже однажды хватил достаточное количество дряни, виночерпий. А теперь я скажу, что тебе нужно делать. Ненасытное Брюхо — ты возьмешь то, что я принес тебе, и свой мудрый совет, свернешь их вместе и засунешь себе в задницу! — и Шедоуспан шагнул к двери на негнущихся ногах, словно разбуженная кошка, бросив через плечо. — Что же касается здравого смысла, я думаю, у тебя его не больше.

— У меня есть дела и поважнее, — отозвался Культяпка слишком дерзко для нытика.

— Ну да! И у меня тоже!

### 10

Бледно-лилово-лимонный утренний свет заиграл на стенах казармы, выкрашенных в белый цвет и окрасил дворцовые парадные площадки.

Темпус работал всю ночь, подальше от владений Джабала. Он разместил своих наемников за пределами города, вне досягаемости церберов и илсигского гарнизона. Их было пятьдесят, но двадцать из них являлись партнерами, членами трех различных отрядов Священного Союза — наследство, которое оставил ему Пасынок. Эти двадцать убедили оставшихся тридцать воинов, что «Пасынки» было бы хорошим названием для отряда, а потом, может быть, и для всего войска, которым они будут командовать, в том случае, если дела пойдут так, как все они надеялись.

Он хотел сохранить отряды Священного Союза, а других внедрить в регулярную армию и в окружение Принца. Они подберут себе людей по своему собственному усмотрению и на их основе создадут дивизию, на которую с гордостью будет взирать душа Абарсиса, если только она не будет очень сильно занята богоборческими сражениями на небесах.

Темпус мог гордиться этими людьми, великолепно показавшими себя в сражении с Джабалом и после него. И этим вечером, когда он завернул за угол казарм для рабов, которые они переделывали для домашнего скота, он увидел надпись высотой в два локтя, сделанную овечьей кровью на окружной защитной стене: «Война — это все, она — король всего, и все приходит в жизнь через борьбу».

И хотя они и не смогли воспроизвести ее точно, он улыбнулся, потому что несмотря на то, что эти дерзкие слова были сказаны им в своем отрочестве, оставшемся в другом мире, пришло их время. А Пасынок по имени Абарсис и его последователи склоняли Темпуса к мысли, что, возможно (именно возможно), он, Темпус, и не был уж тогда таким молодым и таким глупым, как ему казалось. Если это так, то человек, а следовательно и эпоха, в которой он живет, склонны жить задним умом.

Теперь он и бог примирились — с него было снято проклятие и тень страдания, которое оно бросало на всю его жизнь. Все его тревоги, связанные с Принцем, утихли. Зэлбар прошел через все испытания огнем и вернулся к исполнению своих обязанностей, успокоившись и как следует призадумавшись. Его отвага вернется к нему. Темпус знал этот сорт людей.

Джабала он оставил Кадакитису. Он всегда хотел расправиться с ним таким способом, к которому прибегали все бывшие гладиаторы — к сражению один на один. Но теперь в этом не было никакого смысла, так как этот человек уже никогда не сможет нормально передвигаться, если он вообще когда-нибудь встанет на ноги.

Ведь мир вовсе не был так нелепо прекрасен, как это высокомерное летнее утро, которое не знало, что оно утро Санктуария и которое, как казалось Темпусу, должно было быть окровавленным, кричащим или наполненным мухами, жужжащими над головой. Нет, человек на своем жизненном пути не раз напарывается на шипы.

Был еще воришка по имени Ганс, который, несомненно, выражал свое сочувствие к Абарсису всякий раз, когда это было в его интересах, но так и не пришел к пасынкам, несмотря на неоднократные предложения Темпуса. Про себя Темпус думал, что он, может быть, еще и придет, что он попытается дважды вступить в одну и ту же реку. Когда его ноги достаточно остынут, он выйдет на берег зрелости. Если бы он мог лучше сидеть на лошади, то, возможно, гордость и позволила бы ему присоединиться к ним сейчас же, но пока он только насмешливо улыбался.

Ганс должен найти свой путь. Но он не являлся объектом особого внимания Темпуса, хотя тот с радостью взял бы на себя это бремя, если бы Шедоуспан выказал хоть малейшее желание помочь нести его.

Однако оставался еще не решенным вопрос с его сестрой Саймой и решать его должен был только он один, и сложность этой головоломки заставляла его лихорадочно искать возможные варианты решений, то принимая их, то отбрасывая, подобно тому, как боги засевают одно поле за другим. Он мог бы убить ее, изнасиловать, сослать или терпеть, не вступая с нею в конфронтацию.

Он совершенно не учел того факта, что она и Культяпка влюбились друг в друга. Такого с ней никогда не случалось.

Темпус ощутил внутри себя какой-то шелест — это было чувство, спрятанное в самых глубоких тайниках его души, которое подсказывало ему, что бог собирается говорить с ним. «Молчи!» — предупреждал он бога. Они чувствовали себя неловко, словно любовники после испытания разлукой.

«Мы можем осторожно забрать ее, а потом она уедет. Ты не можешь допустить ее присутствия здесь. Увези ее. Я помогу тебе», — говорил Вашанка.

— Стоит ли тебе заниматься предсказаниями? — пробормотал Темпус себе под нос, отчего Трес Абарсиса насторожил уши, прислушиваясь. Он похлопал жеребца по шее и велел ему быстро скакать вперед. Они держали путь к небольшим восточным владениям Ластела.

«Постоянство — одна из моих черт», — многозначительно звучал голое бога в голове Темпуса.

— Ты не получишь ее, о Пожирающий. Ты, кто никогда не может насытиться, в этом единственном деле ты не достигнешь триумфа. Что же такое должно произойти между нами, чтобы стало ясно, кто есть кто? Я не могу допустить этого.

«Ты допустишь», — голос Вашанки прозвучал так громко в его голове, что Темпус вздрогнул в седле, а Трес сбился с шага, укоризненно посмотрев на него, чтобы понять, что означает это перемещение веса.

Темпус остановил лошадь посреди дороги и долго сидел, не двигаясь, окруженный прохладой раннего утра, и ведя внутреннюю борьбу, в которой не могло быть победителя.

Через некоторое время он повернул лошадь и пустил ее вскачь обратно к казармам, от которых недавно отъехал. Пусть остается с Культяпкой, если ей так хочется. Она встала между ним и богом еще раньше. Он не готов отдать ее богу, и не готов к тому, чтобы вновь поставить себя под проклятие разорвать на куски то, что с таким огромным трудом было сшито и такой дорогой ценой. Он думал об Абарсисе и Кадакитисе, о непокорных людях из внутренних районов страны, и он обещал Вашанке любую другую женщину, которая должна быть избрана богом еще до заката солнца. Без сомнения, Сайма останется там, где она находится сейчас. Он позаботится о том, чтобы Ластел следил за нею.

Лошадь Абарсиса мягко фыркнула, будто бы в знак согласия — до казарм оставалось рукой подать. Но Трес не мог знать, что этим простым решением его седок одержал самую великую победу из всех побед во всех войнах всех империй. И Трес, чье брюхо тряслось между коленями Темпуса, издал громкий трубный звук, но вовсе не потому, что его всадник одержал победу над самим собой и своим богом, а от того сильного воодушевления, которым лошади приветствуют наступление прекрасного дня.

## Линн ЭББИ. ПОСЛЕСЛОВИЕ. ТО, ЧТО НЕ СКАЗАЛ МНЕ РЕДАКТОР

Я едва нанесла последний удар по моему третьему варианту для книги «Мир воров», когда Боб спросил, не хотела бы я написать послесловие к книге «Тени Санктуария». От такого предложения я не смогла отказаться, хотя не имела ни малейшего представления, как можно облечь в слова опыт совместной работы над тремя томами «Мира воров». После многих неудачных попыток изложить эссе на бумаге я начала подозревать, что, вполне возможно. Боб и сам не смог найти нужных слов. Когда он предлагал писать мне эпилог, то улыбался, а обычно с ним такие вещи не проходят. Увы. Вот еще один пример Того, Что Не Сказал Мне Редактор.

Вообще-то многое из того, что нам не сказал редактор, было то, что он не знал и сам. Мы все пребывали в полном неведении насчет лицензированной нами вселенной, когда в 1978 году на Босконе начал осуществляться проект «Мир воров». Все казалось на удивление простым: мы обменяемся персонажами, помещая их на одной карте улиц, Боб сочинит историю, Энди Оффут создаст мифологию, а нам останется спуститься на землю и написать от пяти до десяти тысяч слов. Тут мы сделали первое неожиданное открытие: Санктуарий не есть нечто воображаемое, но склад ума, признанный Американской ассоциацией психиатров.

Мы думали, что спустились на землю, а вместо этого оказались на палубе корабля. Боб ничего не сказал о том, что нам и впрямь нужно было знать, а из нас никто не, собирался указывать, что надо делать тому, кто создал весь этот бедлам. Раз так, то каждый автор прибегнул к своим маленьким жизненным злоключениям, чтобы привнести в наши рассказы нотки «твердости» и «реализма». Моя «цыганка» читала «Арканы Тара», общалась с некромантами, воровала трупы и наблюдала сцены насилия на улицах города.

Все было не так уж плохо, пока я не обнаружила, что целая книга испарилась из моего почтового ящика и я засела за все произведения. Мы поместили в рассказы наркотики, чародеев, пороки, бордели, девственниц, укромные местечки, проклятья и наследственные имения. Санктуарий не был ни провинциальным местечком, ни даже правой рукой Империи — он напоминал Черную Дыру Калькутты. Дальше могло быть только хуже…

Так и произошло. Боб сообщил нам, что второй том будет называться «Истории таверны „Распутный Единорог“ — уже одно название внушало ужас. Мы оказались на высоте, хотя, возможно, и пали вниз. Я провела исследование малоприглядных сторон прошлого С'данзо, придумала ей двоюродного брата и создала Бубо, ночного бармена из „Распутного Единорога“. Боб заметил, что нам следует написать сцену в самой таверне, но Культяпка выбыл из строя, пропав в закоулках Санктуария, так, что мы не имели ни малейшего представления, кто встал у руля. (Я припоминаю, что один из моих коллег создал личность по кличке „Двупалый“ — думаю, что это было сделано от отчаяния.) Что до Бубо, то это.не человек, а скорее огромный нарыв, выросший на последней стадии Черной Чумы и вскрывать который — значит навлечь гибель на того, кто вскрывает и на того, кого вскрыли.

Рассказы не испарились из почтового ящика, а, скорее, прошли сквозь металл. Мне еще пока не довелось посмотреть все рассказы для третьего тома, однако я уверена, что спираль продолжает закручиваться вниз. Каждый из сборников приносит новые стороны в человеческом поведении, новые черты характеров, которые авторы ничтоже сумняшеся привносят в ту часть вселенной, за которую они лично отвечают. В Санктуарии, где вина идет рука об руку со славой, намек, брошенный в одном томе, превращается в целый рассказ в следующем.

Сказать по правде, мерзость притягательна. Если я скажу вам, что запах крови может держаться годами, то вы можете не заметить то, что я вам не говорила. Представьте на миг некоторые вещи, которые авторы знают наверняка: погода в Санктуарии делится по дням и сезонам года. Это должно быть странно. Если жители Подветренной стороны живут в нижней части города, то тогда ветер в основном дует с земли. ПОПЫТАЙТЕСЬ УБЕДИТЬ В ЭТОМ ЛЮБОГО ЖИТЕЛЯ ПОБЕРЕЖЬЯ.

Что касается самого города, то в моей голове всегда рисовался образ города позднего средневековья, переросшего стены. Лабиринт построен по типу квартала Шэмблз в английском городе Йорке, где каждый этаж надстраивается над предыдущим так, чтобы жители могли сбрасывать мусор прямо на улицу, а не друг другу на головы. Некоторые полагают, что Санктуарий напоминает Рим. (Какая чушь, Рэнке есть Рим или Рим схож с ним по рангу?). Воображают, что в городе сохранились остатки открытой канализации, что там красивые виллы, открытые здания и что, по меньшей мере, некоторые улицы вымощены булыжником. Заметен также и некий багдадско-приморский подход, выражающийся в бродящих по улицам кочевниках в тюрбанах и разодетых в шелка женщинах, а также много указаний на то, что многие здания построены в вавилонском стиле. Поскольку в большинстве рассказов действие разворачивается в темноте, я полагаю, что отсутствие среди авторов согласия по поводу облика города особого значения не имеет.

Естественно, что никто, включая и самих жителей Империи, не знает, насколько велик Санктуарий. Всякий раз, когда кому-то из авторов требовалось потайное место для встречи, то мы просто изобретали новое, так что Санктуарий то огромен, то тесен. Вы можете прожить всю жизнь в Лабиринте или на Базаре, хотя вам понадобится всего пятнадцать минут на то, чтобы пересечь город, хотя я и не совсем уверена, что это так.

Возьмем, к примеру, Базар. Я провела там большую часть времени, но так и не знаю точно, как он выглядит. Часть пространства отведена крестьянам (хотя я не имею ни малейшего представления, куда они деваются, уезжая с Базара). Другие его части напоминают вещевые ярмарки средневековой Франции, где купцы оптом сбывают товар. Остальные части Базара сильно смахивают на торговые ряды Ближнего Востока. Вместо того, чтобы забивать себе голову философскими проблемами, вроде вопроса о том, сколько ангелов могут танцевать на булавочной головке, когда-нибудь я высчитаю, сколько С'данзо могут провести все свое время на базаре.

Перейдем на время от ангелов к божествам. Вполне вероятно, что всякий житель Санктуария может иметь личные взаимоотношения с богами, хотя ни в коем случае нет ничего схожего с верой или поклонением. Люди насмешливо относятся к религии, и обычный горожанин меньше всего желает связываться с богами, а поклонение им необходимо, чтобы держать божества в узде. В храмах Санктуария представлены по меньшей мере два основных пантеона богов, и кто знает, какое количество жрецов пытается взять над ними контроль. Я недавно узнала, что в Калифорнии один парень сделал общую мифологий для всех богов города. Свою теологию он привнес в игру «Мир воров», хотя никто не сознается, откуда взялся сей неутомимый выдумщик.

Теперь мы добрались и до денег, а иначе зачем серия носит название «Мир воров». Поскольку никто не знает, каково кругообращение денег, горожанам ничего не остается, кроме как воровать их друг у друга. Мы согласились, что должны быть медные, серебряные и золотые монеты, хотя ни курсы валют, ни их названия нам неведомы. Мы говорим: девять медных монет или уж в особом случае девять ранканских солдатов, на тот случай, если кто-то еще пишет о солдатах, которые не чеканятся в Рэнке. Но кто может сказать сколько солдатов вшебуше и есть ли между ними соотношение? Наверное, есть.

Когда-нибудь я помещу в Санктуарии ростовщика, ведь изменения в Санктуарии сродни искусству. Хотя ничего хорошего это не принесет, ведь и горожане, и авторы могут найти тысячу причин не ходить к моему ростовщику. Они установят собственные обменные курсы. Принц девальвирует валюту, а Вашанка начнет разбрасывать никелевые монеты в храме. У меня нет желания это останавливать. Если редактор не скажет мне, что нужно делать, я просто начну руководить им сама.

# Роберт Асприн. Сезон штормов

## ПРЕДИСЛОВИЕ

Немало воды утекло с тех пор, как Хаким, старейший сказитель Санктуария, последний раз посещал район города, известный как рыбачий поселок, хотя дорогу туда он не забыл. Немногое изменилось с того времени. По-прежнему стояли лавки с матерчатыми навесами от солнца, вдоль пирса лежали днищем вверх рыбачьи баркасы, на пляже висели сети для починки и сушки Все было как прежде, разве что стало более тусклым и обветшалым, как, впрочем, и весь город.

Наметанным глазом профессионала Хаким наблюдал все это, отмечая, как с годами клонился к упадку город, как умирало хозяйство, а люди все больше теряли надежду, предаваясь пороку. Порой в моменты, подобные сегодняшнему, когда после долгого отсутствия запустение проявлялось куда более явственно, нежели малозаметное угасание его излюбленных мест, Хаким чувствовал приступы горечи, похожие на тот, что охватил его, когда он посетил своего отца и осознал, что тот умирает. Побыв с ним недолго, Хаким не возвращался к нему более, предпочтя сохранить в памяти образ отца в самом расцвете сил. Хаким потом сожалел об этом, и теперь, когда его родной, любимый город был на краю гибели, сказитель не собирался повторять былых ошибок Он останется в Санктуарии, разделит его боль и утешит своим присутствием, пока кто-либо из них, а может, и оба вместе не отойдут в заоблачный мир Только утвердившись в своем решении, сказитель повернулся спиной к былой гордости Санктуария — докам, вид которых ныне лишь щемил сердце, являя собой жалкую пародию на былое великолепие, и вошел в таверну, куда, собственно, и направлялся.

Таверна «Винная бочка» была излюбленным местечком рыбаков, желавших немного пообщаться с друзьями и приятелями, прежде чем отправиться домой. Сегодняшний день не был исключением, и Хаким быстро нашел нужного ему человека Омат сидел в гордом одиночестве за столом в углу, глядя куда-то внутрь себя, а в его единственной руке покоилась полная кружка пива. Хаким на миг замешкался, боясь нарушить намеренное одиночество однорукого моряка, но любопытство взяло в нем верх над вежливостью, и сказитель подошел к столу.

— Могу я разделить твое одиночество, Омат?

Взглянув на сказителя, моряк мигнул от удивления.

— Хаким! Что привело тебя в доки? Неужели в «Распутном единороге» наконец-то кончилось вино?

Не обращая внимания на иронию, сказитель тяжело опустился на стул.

— Хочу проследить одну историю, — честно признался он. — По городу ходит слух, который может быть подтвержден и станет достойным слушателей лишь с твоей помощью.

— Историю? — повторил Омат. — Приключения — удел богатых купцов или крадущихся в ночной тьме головорезов, но простому люду, а мне и подавно в них нет места.

— Ой ли? — переспросил Хаким, разыгрывая удивление. — Некий однорукий моряк не далее как сегодня сообщил начальнику городской стражи о том, что Старик и его сын пропали.

Омат косо глянул на Хакима.

— Мне следовало помнить, что в этом городе ничего нельзя утаить, — прошипел он. — Плохие новости влекут к себе любопытных так же, как воронов трупы на виселицах принца. Не зря говорят, что в Санктуарии ты обретешь все, что угодно, только не помощь.

— Разве власти не обязаны провести расследование? — спросил Хаким, заранее зная ответ на свой вопрос.

— Расследование! — От негодования рыбак даже сплюнул на пол. — А ты знаешь, что ответили мне эти твои драгоценные блюстители порядка? Они сообщили, что Старик, должно быть, утонул в море вместе с сыном. Они полагают, что Старика смыло за борт неожиданным шквалом. Ты можешь себе это представить? Чтобы Старика смыло за борт? Его, который сросся с лодкой, словно уключина? А заодно и Хорта, который плавал, как рыба, еще не умея ходить. Чтобы они вдвоем утонули, а лодка осталась цела.

— Цела? — ненавязчиво продолжал расспрашивать Хаким.

Задержавшись на миг с ответом, Омат подался вперед, решившись наконец рассказать все до конца:

— Прошло немало недель с тех пор, как Старик стал брать Хорта с собой, обучая его искусству плавать в глубоких водах. О, я знал, что Хорту не стать настоящим рыбаком, и Хорт сам знал это. Знал и Старик, но для него возможность передать кое-что из своего умения сыну была как никогда кстати. К чести Хорта, он прекрасно справился со своей ролью, отнесясь к Старику с вниманием не меньшим, чем отец к нему. Что говорить, все мы умилялись, глядя, как отец и сын снова улыбаются друг другу. — Моряк коротко улыбнулся, предавшись на миг нахлынувшим воспоминаниям, а затем продолжил рассказ:

— Вчера они направились далеко в море, так далеко, что их баркас не было видно ни с берега, ни с других лодок. Мне пришло в голову, что в такое время года их вояж может оказаться опасным, и я поделился своими мыслями с Харон. Та только рассмеялась в ответ и ответила, что мне нет нужды волноваться, ибо Старик превосходно держится в море в любую погоду. — Моряк шумно отхлебнул пива.

— Но они не вернулись. Я подумал, что отец и сын могли пристать к берегу где-то в ином месте, и посвятил их поиску большую часть ночи на других причалах, но Старика и его сына никто не видел. Нынешним утром я вышел в море и лишь к полудню обнаружил свободно дрейфующее суденышко с вложенными уключинами. Я взял баркас на буксир, привел в гавань и поспешил в городскую стражу, чтобы сообщить об исчезновении. Ты уже знаешь, что я услышал в ответ. Утонули во время шквала! И это когда до сезона штормов еще несколько месяцев.

Хаким подождал, пока между собеседниками не повисло молчание.

— А не могло ли это быть.., какое-то существо из морских глубин? Не то чтобы я был знатоком моря, но даже рассказчик прислушивается к басням.

Омат тяжело посмотрел на него.

— Возможно, — осторожно признал моряк. — Я не рискнул бы плавать в глубокой воде днем, а тем паче ночью. Не стоит искушать богов и чудовищ.

— Хотя сегодня ты рискнул, — парировал сказитель, наклонив голову.

— Старик был моим другом, — послышался прямой ответ. — Но если тебе для твоих сказаний понадобились чудовища, то я предложил бы тебе поискать среди тех, кто тратит золото.

— Что ты хочешь сказать, Омат?

Хотя беседующие сидели рядом, Омат опасливо глянул по сторонам, боясь, что его могут подслушать.

— Я видел там корабль.., который не должен был там находиться, — пробормотал он.

— Контрабандисты?

— Я не раз видел суда контрабандистов, сказитель, — процедил рыбак. — Они знают нас, а мы знаем их, и в море достаточно места под килем. Если бы Старик и повел себя глупо, сблизившись с кораблем контрабандистов, то его труп я нашел бы на баркасе или рядом в воде. Какой прок контрабандисту от лишних ртов?

— Тогда кто? — взволнованно спросил рассказчик.

— В том-то и загадка, — сердито ответил моряк. — Корабль был далеко, но, насколько я мог его рассмотреть, ничего подобного мне не доводилось видеть раньше. Более того, корабль не плыл вдоль берега или к острову контрабандистов, а направлялся прямо в открытое море.

— Ты рассказал об этом властям? — спросил рыбака Хаким — Власти!.. — огрызнулся Омат. — Что им рассказывать?

О том, что моих друзей насильно увезли на призрачном корабле из легенд, который отплыл за горизонт в неведомые края? Они подумают, что я пьян, или, того хуже, причислят меня к коллекции сумасшедших, которую собирает Китти-Кэт. Я и так поведал им достаточно, хотя тебе рассказал еще больше. Знай, сказитель, что я не собираюсь терять день рыбалки из-за того, что ты поместишь мое имя в одну из твоих побасенок и возбудишь любопытство этих бездельников-стражников.

Хакиму хотелось узнать побольше об этом «призрачном корабле из легенд», но было очевидно, что он и так уже злоупотребил гостеприимством.

— Я никогда не рассказываю историю, пока она не закончена, — заверил он своего хмурого собеседника, — а то, что ты мне поведал, едва тянет на ее начало. Я придержу язык, пока не разузнаю больше, а потом ты первым услышишь от меня эту историю, и я не возьму с тебя денег.

— Очень хорошо, — пробормотал Омат, — хотя я предпочел бы, чтобы ты поставил на круг выпивку.

— Бедняку и медяк дорог, — рассмеялся Хаким, вставая с места, но вдруг заколебался. — А что жена Старика?.. — спросил он.

Омат прищурил глаза, и между собеседниками вдруг словно воздвиглась невидимая стена.

— О ней позаботятся. В нашем поселке мы привыкли помогать друг другу.

Чувствуя себя неловко, сказитель выудил из складок одежды небольшой кошель.

— Вот, — сказал он, кладя монеты на стол. — Денег немного, но я хочу помочь чем могу.

Кошелек остался лежать нетронутым.

— Она не берет подаяния от горожан.

На миг тщедушный рассказчик показался Омату в два раза выше.

— Тогда отдай ей ты, — прошипел он, — или отдай тем, кто будет заботиться о ней.., или отдай рыбам, пока они не протухли… — Хаким сдержался, неожиданно почувствовав любопытные взгляды с соседних столиков. К нему вернулось прежнее самообладание.

— Омат, друг мой, — тихо заговорил он, — ты знаешь меня.

Я горожанин не больше, чем моряк или солдат. Сделай так, чтобы гордость старой женщины не встала между ней и несколькими заработанными медяками. На рыбном прилавке они одинаково хороши рядом с другими.

Медленно подобрав кошелек, рыбак уставился на Хакима пронизывающим взглядом.

— Почему?

Сказитель пожал плечами.

— Рассказ о Старике и огромном крабе принес мне хороший барыш. Не думаю, что мне понравилось бы вино, купленное на деньги, которых нет у старой женщины.

Омат кивнул, и кошелек исчез со стола.

Когда Хаким покинул наконец «Винную бочку», уже сгустились сумерки. Они скрыли так явственно заметное при свете дня запустение, хотя сам Хаким после того, как его дар был принят, смотрел теперь на рыбачий поселок немного иначе. Сказитель решил прогуляться по молу, а уж потом пойти назад в Лабиринт.

Сильно пахло морем. Легкий бриз трепал одежду Хакима, пока он размышлял над рассказом Омата. Исчезновение Старика и его сына оказалось последним в цепи загадочных происшествий: надвигавшаяся война на севере, нападение на поместье Джабала, исчезновение и недавнее внезапное появление Темпуса и Беспалого — все эти события напоминали раскаты далекого грома, предвещающего невиданную доселе бурю.

Омат сказал, что до сезона штормов еще несколько месяцев, но далеко не все штормы — явления природной силы. Что-то приближалось, Хаким чувствовал это в воздухе и читал на лицах людей, хотя угадать, что же это такое, не мог, как и все прочие.

Сказителю пришла в голову мысль пойти в храм, но, как всегда, огромное количество почитаемых божеств перевесило. Боги и их жрецы слишком ревниво относятся друг к другу. Благоразумнее не ходить вообще, чем воскурить фимиам не по тому адресу.

За те же монеты, которые он оставит в храме, можно купить предсказание судьбы у одного из базарных пророков. Правда, их предсказания чересчур туманны, так что, пока беда не грянет, тебе не понять, правдиво было пророчество или нет. Довольно усмехнувшись, Хаким принял решение. Вместо того чтобы тратить деньги на богов или пророков, он лучше поищет знамения и тайные знания иным, привычным путем — глядя в наполненную вином чашу.

Ускорив шаг, сказитель направил свои стопы к «Распутному единорогу».

## Роберт Асприн. ЦЕНА БОЛИ

Что-то стряслось. Салиман отсутствовал уже слишком долго, чтобы все шло как надо. Может, кому-то покажется сложным определить время меж закатом и восходом, но только не Джабалу. В молодости, когда Джабал был гладиатором в рэнканской столице, ему довелось провести немало бессонных ночей перед ристалищами, или кровавыми днями, как называли бои его собратья по ремеслу. Он чувствовал темноту всем естеством. У каждого периода ночи своя тень, своя насыщенность, и Джабал чувствовал их все.., даже сейчас, когда глаза горели от пота и слез.

Слишком долго. Беда.

В голове носились одни и те же мысли, пока он пытался сосредоточиться и выработать план действий. Если его догадка верна, если он, раненный, остался один, что теперь делать? Перебирая по земле руками и страдая от невыносимой боли, далеко не уползти. Столкнись Джабал с одним из тех, кто охотился за ним, а то и просто со случайным горожанином, затаившим давнюю обиду, и он будет бессилен защитить свою жизнь. Чтобы сражаться, мужчина должен твердо стоять на земле. Он запомнил это с давних времен.

Заглушив все остальные мысли, в голове зазвучали неустанно повторяемые слова его наставника: «Двигайся! Двигайся, черт тебя побери! Назад. Вперед. Круг. Двигайся! Если ты не будешь двигаться, ты мертв! Если я не убью тебя, то убьет первый же противник. Двигайся! Неподвижный боец — мертвый боец! Давай, вперед! Ну же!»

Едва различимый звук вернул к реальности смятенное сознание Джабала. Схватившись рукой за кинжал, работорговец потерявшими зоркость глазами попытался разглядеть, что происходит во тьме.

Салиман?

Похоже, хотя в его нынешнем состоянии следует быть готовым ко всему. Его помощник знал, где прятался Джабал, и враги могли силой заставить его говорить. Привалившись к дереву и вытянув ноги, Джабал огляделся по сторонам, пытаясь отыскать новое убежище. Всего в двух шагах виднелась травяная куртина по колено человеку. Не слишком высоко, но достаточно.

Экс-гладиатор завалился на бок, оперся одной рукой о землю и осторожно опустился на траву. Работая одними только руками, Джабал медленно пополз в заросли. Несмотря на то, что он старался держать равновесие, обломок стрелы, торчащей из ноги, уперся в землю. Джабал едва не потерял сознание от невыносимой боли, но все же нашел в себе силы смолчать, чувствуя, как по телу струится пот.

Рывок. Пауза. Еще рывок.

Забравшись в заросли, Джабал немного расслабился. Изнуренный, он приник головой к земле. Клинок выскользнул из ножен, и Джабал накрыл его локтем, чтобы сталь не сверкала в темноте. Словно охваченный лихорадкой, он заставил себя дышать носом, пытаясь успокоиться и восстановить дыхание. Вдох. Рывок. Пауза.

К дереву, у которого еще совсем недавно лежал раненый, приблизились две фигуры, выделявшиеся даже на фоне ночи своей чернотой.

— Ну и что? — раздался в темноте громкий голос. — Где пациент? Я не умею лечить призраков.

— Могу поклясться, что он был здесь!

Джабал улыбнулся, ослабив пальцы на кинжале. Второй голос не узнать было невозможно: он слышал его каждый день уже много лет.

— Ты так и не стал воином, Салиман, — окликнул его Джабал, приподнявшись на локте. — Я уже не раз говорил тебе, что ты поймешь, где засада, лишь когда угодишь в нее.

Голос был до того слабым и измученным, что Джабал едва услышал его сам. Тем не менее обе фигуры немедленно поспешили к зарослям. Немного привстав, Джабал взмахнул было рукой, чтобы их успокоить, но вдруг его лицо резко посуровело.

— Вы опоздали, — обвиняюще промолвил он.

— Мы добрались бы быстрее, — поспешил Салиман с ответом, — но лекарь настоял на том, чтобы остановиться и выкопать кое-какие растения.

— Есть лекарства, которые действуют эффективнее, когда они свежие, — назидательно проговорил Альтен Сталвиг, подходя к Джабалу, — а исходя из того, что я узнал… — Он вдруг умолк, разглядывая примятые травы. — Кстати, о растениях, — пробормотал лекарь, — знаешь ли ты, что лежишь в траве, которая выделяет сок, вызывающий зуд и покраснение кожи? Могут даже появиться язвы.

По какой-то причине скрытая ирония тронула работорговца, и он расхохотался в первый раз с тех пор, как Священный Союз совершил нападение на его поместье.

— Я думаю, целитель, — вымолвил он, унимая смех, — что сейчас у меня есть куда более важные проблемы, чем чесотка. — Усталость и боль взяли над ним верх, и Джабал потерял сознание.

* * *

Его окружала не темнота ночи, а куда более глубокая тьма камеры.

Они напали на него из темноты, невидимые враги с блистающими кинжалами, и перебили ему колени, пока Джабал отчаянно пытался сопротивляться. Всего один-единственный раз исторгся из его груди громкий крик, когда он попытался подтянуть ноги к груди. Но нечто очень сильное держало его, пока мучители делали свое дело. Не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, Джабал бессильно свесил голову набок, дав ход нелепым и бессвязным мыслям. В конечном итоге его сознание скользнуло туда, где нет боли, где вообще не чувствуешь ничего.

Мир медленно возвращался к нему, так медленно, что ему пришлось дать бой своему разуму в попытке отличить, где сон, а где явь. Он лежал в комнате.., нет, в хижине. Едва чадила свечка в углу, а через дверной проем внутрь лился солнечный свет.

Джабал в мокрой, покоробившейся от пота одежде лежал на грязном полу. Его ноги от бедер до икр были обмотаны бинтами, аккуратно обмотаны, ибо они потеряли всякую подвижность и держались ровно лишь благодаря перевязке.

Альтен Сталвиг, известный лекарь Санктуария, склонился над ним, загородив солнце.

— Ты проснулся. Это хорошо, — пробормотал он. — Похоже, наконец-то я смогу завершить лечение и отправлюсь домой. Знаешь, ты только второй черный, с которым мне приходилось иметь дело. Тот, другой, умер.

— Салиман! — хрипло позвал Джабал.

— Он снаружи, приводит себя в порядок.. Знаешь, а ведь ты здорово недооцениваешь его. Воин он или нет, однако он сумел заставить меня воздержаться от более благоразумного решения.

Он сказал, что вспорет мне живот, если я не останусь здесь, пока ты не придешь в сознание.

— Салиман?! — слабо рассмеялся Джабал. — Лекарь, он взял тебя на испуг. Он в жизни никого не убил. Далеко не все те, кто служит мне, головорезы.

— Я поверил ему, — мрачно отозвался целитель, — и верю до сих пор.

— И правильно делаешь, — отозвался с порога Салиман.

В одной руке он нес облупившийся глиняный горшочек без ручки, который держал так, словно боялся расплескать жидкость, а в другой держал кинжал Джабала.

Джабал попытался привстать, чтобы поприветствовать своего помощника, и обнаружил, что его руки к чему-то привязаны.

Склонившись над раненым, Салиман ножом перерезал путы на его руках, а потом передал ему горшочек, наполовину наполненный отваром. Отвар был мутноватым, в нем плавали какие-то веточки и трава. Горящий точно в лихорадке Джабал, сморщившись, выпил его и тут же почувствовал облегчение.

— Ты не мог этого знать, — продолжил Салиман, — но я по меньшей мере четыре раза пустил кровь, а двух убил наверняка, прежде чем вытащить тебя из поместья.

— Чтобы спасти мою жизнь?

— Речь шла и о моей тоже, — пожал плечами Салиман. — Нападавшие не отличались особой разборчивостью в выборе жертв…

— Мне хотелось бы закончить свою работу, — вмешался Сталвиг. — Я просидел здесь целую ночь, вы еще успеете вдоволь наговориться.

— Естественно, — ответил Джабал, махнув Салиману рукой. — Когда я смогу наконец встать на ноги?

Вопрос повис в воздухе. Джабал знал ответ еще до того, как лекарь открыл рот.

— Я вытащил стрелы из колен, — пробормотал Сталвиг, — но раны слишком серьезны.., вдобавок инфекция…

— Так когда? — Джабал настаивал, требуя ответа.

— Никогда.

Рука Джабала проворно и незаметно метнулась к бедру, зашарив в поисках кинжала. Его не было. Лишь только теперь Джабал вспомнил, что Салиман держал его оружие. Работорговец попытался привлечь внимание своего помощника, но вдруг заметил, что тот намеренно избегает его взгляда.

— Я применил снадобье, чтобы остановить распространение инфекции, — заговорил целитель, не подозревая, что был на волосок от гибели, — и использовал сок некоторых растений, дабы унять боль. Но лечение требует немедленного продолжения.

— Лечение? — повторил работорговец, наливаясь кровью от гнева. — Но ведь ты сказал, что я больше не смогу ходить…

— И ты еще говоришь о ногах, — вздохнул целитель. — Я пытаюсь спасти тебе жизнь, хотя знаю, что многие хорошо заплатили бы за то, чтобы ты умер.

Джабал принял его слова без страха, который почувствовал бы на его месте любой другой. Смерть всегда была спутницей гладиаторов.

— Так о каком лечении ты говоришь? — спокойно поинтересовался он.

— Огонь, — без промедления отозвался лекарь. — Мы должны выжечь инфекцию, прежде чем она распространится дальше.

— Нет!

— Но раны необходимо обработать!

— И ты называешь такой способ лечением? — отозвался Джабал. — Мне доводилось и раньше видеть жженые ноги. Мускулов нет, одни только шрамы. Да это не ноги больше, а кости, которые следует прятать.

— С твоими ногами покончено! — выкрикнул Сталвиг. — Прекрати говорить о них так, словно они по-прежнему на что-то годны. Сейчас стоит всего один вопрос: хочешь ты жить или умереть?

Джабал откинулся назад, уставившись в потолок хижины.

— Да, целитель, — тихо пробормотал он, — вот это и впрямь вопрос. Мне нужно время, чтобы подумать.

— Но…

— Если бы мне нужно было дать ответ сейчас, — хрипло ответил работорговец, — я бы сказал, что предпочел бы смерть той жизни, на которую я буду обречен твоим лечением. Но такой ответ дал бы здоровый Джабал. Сейчас же, когда смерть близко, на истинный ответ понадобится больше времени. Я извещу тебя, когда приму решение.

— Очень хорошо! — вскрикнул Альтен, поднимаясь на ноги. — Однако не трать слишком много времени на размышления.

У тебя черная кожа, и степень заражения определить трудно.

Я думаю, времени осталось немного.

— Сколько? — спросил Салиман.

— День или два, после этого нам придется полностью ампутировать ноги, чтобы спасти жизнь, хотя может случиться и так, что к тому времени будет уже слишком поздно.

— Хорошо, — согласился Джабал.

— На тот случай, если я ошибусь, — неожиданно сказал Сталвиг, — я хотел бы получить вознаграждение прямо сейчас.

Работорговец не успел еще кивнуть, как его помощник уже был наготове.

— Вот, — заметил Салиман, отсыпав лекарю горсть монет, — за услуги. И за твое молчание.

Подняв брови, Альтен недоуменно взял кошелек, кивнул и направился к выходу.

— Лекарь! — остановил Сталвига на полпути Джабал. — Сейчас лишь нам троим известно, где я нахожусь. И если кто-нибудь попытается добраться до этого места, то кто-то из нас, а может, мы оба возьмем на себя труд проследить, чтобы перед смертью ты как следует помучился.

Альтен заколебался, нервно облизнув губы.

— А если кто-то натолкнется на вас случайно?

— Тогда мы — тоже случайно — убьем тебя, — заключил Салиман.

Целитель посмотрел в холодные, не предвещающие ничего доброго глаза обоих, дернул головой, выражая согласие, и вышел наружу.

— Откуда ты взял деньги? — спросил Джабал, заметив, что его помощник занят совсем другими мыслями.

— Что?

— Деньги, которые ты отдал Сталвигу, — разъяснил Джабал. — Только не говори мне, что в самый разгар нападения ты умудрился забрать деньги из тайника.

— Больше того, — гордо ответил Салиман, — я захватил с собой перечень нашего имущества.

С тех самых пор, как Джабал начал свое восхождение к власти, он всегда следовал советам Салимана, в особенности когда это касалось его богатств. В поместье хранилось немного ценностей, большая часть лежала в тайниках или была пущена в оборот в городе. В Санктуарии многие были рады случаю пополнить доходы, пряча пакет неизвестного содержания для неведомого владельца.

Джабал заставил себя сесть.

— У меня в голове вертится один вопрос: зачем ты меня спас? Пока ты вытаскивал меня из усадьбы, тебя могли ранить и даже убить. Теперь, как выяснилось, у тебя с собой список моих ценностей, большинством из которых распоряжался ты. Ты мог бы стать богатым, если бы меня не было в живых. Зачем рисковать жизнью и положением лишь для того, чтобы вызволить раненого из гущи врагов?

Встав, Салиман направился к выходу. Подойдя к деревянному проему, прежде чем ответить, он долго смотрел на небо.

— Когда мы встретились, — донесся его голос, — когда ты нанял меня, ты спас меня от невольничьих оков, позволив купить свободу своими обещаниями. Ты не нужен мне как раб, сказал ты мне, ибо рабам доверять нельзя. Ты хотел видеть меня свободным, ведущим честную жизнь и служащим тебе — с правом уйти, если я почувствую, что мне стоит искать свое счастье в другом месте. — Салиман повернулся к Джабалу лицом. — Я поклялся, что буду служить тебе всем сердцем и даже если решусь уйти, то первым, кому я объясню причины, по которым ухожу, станешь ты. Я сказал, что до той поры у тебя не будет повода усомниться в моей верности…

Ты рассмеялся тогда, но я был серьезен. Я пообещал свое служение всем разумом и сердцем человеку, который вернул мне свободу своим доверием. Во время нападения я был у тебя в услужении, и пускай обычно я защищал твои интересы, в то время как твою жизнь защищал ты сам и другие, но я изменил бы клятве, если бы по крайней мере не попытался спасти тебя. Как выяснилось, я сумел это сделать.

Работорговец внимательно смотрел на своего помощника: менее острыми стали скулы, округлился живот, вот только лицо осталось тем же суровым лицом разъяренного раба, в глазах все так же светился ум.

— Почему же ты ни разу не попытался уйти, Салиман? — тихо спросил Джабал. — Я знаю, что тебе делали предложения.

Я ждал, что ты попросишь у меня больше денег, но ты не делал этого. Почему?

— Я был счастлив на своем месте. Работа на тебя давала мне редкое сочетание безопасности и удовольствия практически без всякого риска — по крайней мере до недавнего времени. Когда-то я мечтал стать искателем приключений или бесстрашным вождем. Потом я познакомился с тобой и понял, что стоит вести такую жизнь и что мне не хватало равновесия между осторожностью и бесстрашием, некоей личной силы, необходимой для руководства. Теперь я знаю это и делаю то, в чем могу реализоваться в наилучшем виде: рисковать чужими деньгами или быть советником у того, кто сам принимает решения о жизни и смерти. — На лицо Салимана набежало облачко. — Тем не менее это не значит, что я разделяю многие твои чувства. Я помогал тебе идти к вершине власти в Санктуарии, помогал тебе найти и принять на службу ястребиные маски, со многими из которых расправились с такой легкостью во время нападения. Я тоже желаю мщения, но знаю, что не мне его организовывать. Это твое дело, и я готов рискнуть чем угодно, чтобы ты остался жить и отомстил.

— Остаться живым уродом? — отозвался Джабал. — Какая может быть сила у калеки? Ты думаешь, что ее хватит, чтобы собрать армию мстителей?

Салиман отвел глаза.

— Если ты не можешь восстановить силы, — признал он, — я найду другого хозяина, но останусь с тобой, пока ты не примешь решения. Если кто и умеет вдохновлять, так это ты, пусть даже искалеченный.

— Значит, ты советуешь, чтобы Сталвиг продолжил лечение?

— Похоже, выбора нет, если только ты не предпочтешь смерть.

— Выбор есть, — мрачно усмехнулся Джабал, — но видит бог, как мне не хочется идти на это. Я хочу, чтобы ты нашел Балюструса, мастера по металлу. Расскажи ему, что произошло, и спроси.., попроси его дать нам убежище.

— Балюструса? — скривился Салиман так, как будто в самом этом имени было что-то неприятное. — Я не доверяю ему. Люди говорят, что он сумасшедший.

— Он хорошо послужил мне в прошлом, а остальное неважно, — заметил рабовладелец. — Более важно то, что он знаком с чародеями города.

— Чародеями? — искренне удивился Салиман.

— Да, — мрачно кивнул Джабал. — Как я сказал, мне не нравится подобный выбор, но все же это выход.., и, возможно, лучший, чем смерть или уродство.

— Возможно, — угрюмо отозвался его помощник. — Хорошо, я ухожу и буду следовать твоим словам.

— Салиман! — позвал его рабовладелец. — Еще одно: когда будешь говорить с Балюструсом, не открывай ему, где мы находимся. Скажи, что я где-то в одном из склепов на кладбище.

Я доверяю ему не больше, чем ты.

* * *

Джабал вздрогнул, очнувшись от забытья, и рука его снова потянулась к кинжалу. Послышавшийся невдалеке звук стал ближе. Перебираясь по полу к выходу, Джабал впервые подумал о том, в чьей же хижине спрятал его Салиман. Как он понял, в доме никто не жил, но вдруг именно сейчас полноправному владельцу приспичило вернуться? Со всевозможным тщанием Джабал выглянул из дверного проема наружу и замер.

Козы.

Прямиком к хижине направлялось весьма внушительное стадо, но, хотя козы и привлекли внимание экс-гладиатора, взгляд его на них не задержался. Следом за животными шагали два человека. В одном из них легко было признать Салимана, а второй мужчина, шагавший вразвалочку, едва доставал тому до плеча.

Глаза Джабала прищурились от удивления и подозрений.

Какими бы доводами Салиман ни руководствовался, решив открыть пастуху их укрытие, ему следовало позаботиться об оправданиях. Когда мужчины подошли к проему, настроение рабовладельца не улучшилось. Оно стало чернее черного, когда две козы оторвались от стада и устремились вперед, решив познакомиться с Джабалом.

— Джабал! — провозгласил Салиман, едва ли заметив зашедших в хижину коз. — Хочу представить тебе…

— Пастуха! — сплюнул рабовладелец. — Ты что, спятил?

— Он не пастух, — пробормотал помощник, никак не ожидавший увидеть своего господина в гневе. — Он лизеренец.

— Мне все равно, где он родился! Выгони его отсюда вместе с его козами!

Пока они препирались, у ног Джабала остановилась еще одна любопытствующая козочка, а остальные разбрелись обследовать углы хижины.

— Позволь мне объяснить, мой господин, — быстро и нервно заговорил незнакомец. — Дело не в том, откуда я, а кто я. Я член ордена Лизерена.., тайного ордена, который занимается искусством лечения людей посредством волшебства.

— Он сможет вылечить твои ноги, — вмешался Салиман. — Полностью, так что ты сможешь ходить и даже бегать, смотря по своему желанию.

На этот раз уже Джабал недоуменно заморгал глазами, рассеянно отгоняя одну из коз.

— Ты? Ты — волшебник? Ты не походишь ни на одного из тех чародеев, которых мне доводилось видеть в городе.

— Наш орден тайный, — ответил мужчина, расстегивая поношенную одежду, — вдобавок жизнь с козами не способствует той пышности, которой так гордятся мои обитающие в городе коллеги.

— Так, значит, это твои козы? — Джабал глянул на Салимана.

— Я использую их в чародействе, — пояснил лизеренец, — а они дают мне средства к существованию. Как я сказал…

— Я понял, — повторил Джабал, — ваш орден тайный. Ответь мне лишь на один вопрос: Салиман сказал правду? Ты сможешь излечить мои ноги?

— Ну.., я не могу ответить наверняка, пока не осмотрю раны, однако в большинстве случаев я добивался успеха.

— Достаточно. Начинай осмотр. Салиман, выгони из хижины этих чертовых коз!

Ко времени, когда Салиман выгнал животных во двор, лизеренец уже успел размотать повязки и принялся осматривать ноги. Работорговец в первый раз увидел свои раны, при виде которых внутренне содрогнулся.

— Плохо.., очень плохо, — пробормотал чародей. — Куда хуже, чем мне говорили. Смотри, заражение уже дошло до середины бедер.

— Ты можешь меня вылечить? — потребовал ответа Джабал, избегая смотреть на раны.

— Это будет стоить дорого, — последовал ответ, — и без всякой гарантии полного успеха.

— Я знал это еще до того, как послал за тобой, — ответил работорговец. — Люди вашего круга всегда берут большие деньги и никогда не гарантируют успеха. Ни один наемник не запросил .бы для себя таких условий, если бы хотел жить.

Волшебник поднял голову, и его лицо застыло.

— Я говорил не о деньгах, — поправил он пациента, — а о нагрузке на твой разум и тело. Успех излечения зависит от твоей силы, а не от моей, от силы мускулов и духа. Если мне или кому-либо из моих собратьев не удавалось довести дело до конца, то лишь потому, что у самых самонадеянных воинов самолюбие оказывалось сильнее умения и не хватало… — Маг замолк и продолжил осмотр. — Прости меня, мой господин, но членство в тайном ордене здорово портит нервы.

— Не извиняйся, — сказал Джабал. — Впервые я начинаю немного доверять твоей способности исполнить обещанное. Как твое имя?

— Вертан, мой господин.

— Меня зовут Джабал, а не «мой господин», — ответил ему рабовладелец. — Очень хорошо, Вертан. Если для излечения ног нужна сила, то, я думаю, вдвоем мы преуспеем.

— И как тяжело придется телу и разуму? — спросил с порога Салиман.

Джабал недовольно глянул на любопытного помощника, но Вертан уже повернулся к Салиману и ничего не заметил.

— Интересный вопрос, — ответил маг. — Чтобы уяснить суть, тебе сначала необходимо понять процесс лечения. — Теперь лизеренец почувствовал себя в своей тарелке, так что от нервозности не осталось и следа. — Процесс лечения делится на два этапа. Первый достаточно прост, но отнимает время. Сначала мы выведем инфекцию и яды из ран, а затем начнется настоящее испытание. Раны глубокие, задеты кости. На их лечение потребуется немало времени, куда больше, я думаю, чем того хотел бы мой господин Джабал, и поэтому я собираюсь ускорить метаболизм, тем самым сократив необходимое время. В таком состоянии вы будете потреблять пищу с невероятной скоростью, ибо для лечения нужны силы. То, на что уходит обычно день, займет час, а месяцы превратятся в недели.

— Использовал ли ты подобный способ раньше? — спросил Салиман.

— О да, — заверил его Вертан. — Вообще говоря, один из пациентов вам знаком. Не кто иной, как я, лечил Балюструса. Конечно, это было в столице, еще до того, как он поменял имя.

— Балюструс? — Перед глазами Джабала предстал образ скрюченного кузнеца.

— Я знаю, о чем ты подумал, — поспешно заговорил маг, — однако с тех пор я немало потрудился над совершенствованием своих навыков. Хотя и удивился, когда он назвал меня, ведь в свое время он остался здорово недоволен результатами.

— Немудрено, — пробормотал рабовладелец. Он бросил взгляд на Салимана, который едва заметно кивнул, признавая, что к кузнецу следует присмотреться повнимательнее. — Если я последую твоим наставлениям, смогу я нормально ходить или нет?

— Сможете, — уверенно кивнул Вертан. — Главное заключается в упражнениях. Балюструс мало двигался во время лечения и не разминал суставы. Если у вас достанет сил и решимости непрерывно разминать ноги, к вам вернется былая резвость.

— Сделай это, и я удвою плату за лечение, сколько бы ты ни запросил. Когда мы сможем начать?

— Как только ваш помощник покинет нас, — ответил чародей.

— Что? — воскликнул Салиман, поднимаясь на ноги. — Ты ничего не говорил о…

— Говорю сейчас, — прервал его маг. — Наши методы лечения в целом известны, но техника хранится в тайне от посторонних. Если кто-то непосвященный узнает о ней и предпримет попытку воспроизвести лечение, не ведая всех тонкостей, это нанесет немалый урон не только пациенту, но и всему ордену.

Лишь пациент может видеть, что я буду делать. Законы нашего ордена строго предписывают подобное.

— Пусть будет так, Салиман, — приказал Джабал. — У меня на твой счет другие планы. В моем теперешнем положении даже от тебя мне не получить ни поддержки, ни удовлетворения. Раз я собираюсь восстановить былую силу, мне понадобятся две вещи: здоровые ноги и информация о том, что происходит в Санктуарии. Лечение — мое дело, и тут ты мне помочь бессилен, а вот в получении информации я, как и раньше, во многом полагаюсь на тебя. — Он повернулся к Вертану. — Сколько времени уйдет на лечение?

Целитель пожал плечами.

— Я не могу точно сказать. Около двух месяцев.

Джабал снова обратился к Салиману:

— Возвращайся в город и приходи через три месяца. Ты знаешь, где хранится большая часть наших тайных средств, воспользуйся ими и живи в достатке. Тот, кто охотится за ястребиными масками, не подумает искать их среди богатеев. Охота на маски послужит испытанием для уцелевших бойцов. Разузнай их местонахождение, наблюдай за ними и никому не сообщай, что я жив. Через три месяца мы встретимся и решим, кого стоит взять в новую организацию.

— Если вы так богаты, как говорите, — осторожно вмешался Вертан, — то могу ли я внести дополнительное предложение? — Джабал вздернул бровь и знаком приказал волшебнику продолжать. — В Санктуарии живут несколько чародеев, которые способны узнать ваше местонахождение. Если я назову вам их адреса и примерную цену подкупа, вы можете обеспечить свою безопасность на время исцеления, заплатив им за то, чтобы они не нашли вас.

Салиман поморщился.

— Они возьмут наши деньги и все равно продадут свои услуги первому, кто об этом попросит. Целитель, как ты сам полагаешь, насколько можно доверять твоим собратьям?

— Во всяком случае, не больше и не меньше, чем наемникам, — ответил лизеренец. — У всякого есть свои слабости, у одних их меньше, у других больше. Возможно, некоторые окажутся настолько неразборчивы, что поведут двойную игру. Но по крайней мере от честных магов угрозы можно не бояться.

— Проследи за этим, — приказал Джабал Салиману. — Я хочу, чтобы ты сделал еще две вещи к моему возвращению. Найди Хакима, и пусть он пойдет с тобой и увидит меня в здравии…

— Найти сказителя? Но зачем?

— В прошлом он забавлял нас своими историями, — улыбнулся Джабал, — и приносил крохи нужной информации. Его присутствие станет гарантией того, что о моем возвращении к власти узнают все.

Салиман дернулся, но более не протестовал.

— Что еще?

— Меч… — Глаза Джабала внезапно вспыхнули яростью. — Лучший меч, который ты только сможешь найти. Не самый красивый, но сделанный из лучшей стали и остро наточенный.

Кое-кому очень не понравится мое возвращение, и я хочу быть готовым к этому.

* * *

— На сегодня хватит, — устало сообщил Вертан, убрав руки с колен Джабала.

Подобно хватающемуся за бревно утопающему, целитель ухватился за привязанную неподалеку козу и взобрался на нее, пока животное отчаянно брыкалось, пытаясь освободиться. Рабовладелец отвел глаза, чувствуя тошноту при виде ставшего уже знакомым действа.

В первый день Джабал внимательно следил за происходящим, и то, что он видел, намертво впечаталось в его память. Хотя ему всегда не нравились магия и те, кто ею занимался, Джабал испытывал всевозрастающее чувство восхищения маленьким чародеем, который трудился над ним. Лучше сразиться с сотней воинов, чем подвергать себя тому, на что добровольно шел лизеренец.

Как и обещал, Вертан вытягивал яд из ног Джабала, но бывший гладиатор не представлял себе, что маг будет вбирать его в себя. Он видел руки Вертана после первого раза. Они потрескались и отекли, из глубоких трещин сочилась сукровица, и в свете свечи они казались жалкой пародией на самих себя. Яд передавался одной из коз, чье тело отныне было призвано бороться с инфекцией. Уже около десятка коз заболели, пропустив через себя яд. Джабал был потрясен и напуган количеством инфекции таившейся в его израненных ногах. Животные боролись с заражением, но инфекция-то проходила через Вертана. Вместо того чтобы сердиться на частые перерывы на отдых, Джабал был изумлен выдержкой лизеренца.

— Еще несколько дней, и мы закончим с этим этапом исцеления, — тихо заметил Вертан, освобождая козу. — Затем начнется настоящее испытание.

Почувствовав идущий от котелка Вертана запах, Джабал передернулся. Ему доводилось обонять запахи, которые иные нашли бы невыносимыми для носа: сладковатый запах разлагающейся плоти и крови, приносимый с кладбища ветерком, вонь от немытых тел, неважно, живых или мертвых, резкий запах выделений пойманных животных, фекальные испарения от лежащего в глубокой низине болота. Джабал сносил их спокойно и безучастно, но этот… Что бы ни булькало в его котелке, запах стоял невыносимый, и Джабал был глубоко убежден, что ни природа, ни люди не могли породить его.

— Пей, — приказал Вертан, передавая котелок в руки рабовладельца, — два глотка, не больше.

Внутри котелка по-прежнему булькало варево, по виду и цвету напоминающее рвоту, однако Джабал выпил его. Первый глоток показался холодным на вкус, второй — теплым, пульсирующим на языке. Джабал проглотил снадобье с решимостью, похожей на ту, с которой он сразил своего первого израненного соперника, и передал котелок обратно лизеренцу.

Вертан удовлетворенно кивнул, принимая его. Поднеся ладони почти вплотную к коленям Джабала, маг приказал ему собраться с духом.

— Теперь, воин, ты поймешь, что значит боль.

Что-то шевельнулось под кожей правого колена рабовладельца, и ногу пронзил острый приступ боли. Последовал новый толчок, сильнее первого. Когда задвигалось левое колено, Джабал, несмотря на всю готовность, издал надрывный стон, ощущая, как куски израненных коленных чашечек тронулись с места и поменяли положение. Стон замер, сквозь застилавшую сознание кровавую пелену донесся голос Вертана:

— Теперь двигай ногами. Двигайся! Ты должен сделать подвижными колени.

Невероятным усилием Джабал согнул в колене правую ногу, скользя по грязному полу. Боль чуточку ослабла, хотя с его губ в любую секунду готов был сорваться крик.

— Еще! Ты должен согнуть ногу полностью. Двигайся, воин!

Ты хочешь остаться калекой? Еще! Теперь другое колено! Двигайся!

Из уголка рта работорговца капала слюна. Мучимый невыносимой болью, Джабал продолжал сгибать и разгибать колени.

Правое, левое, расправить, согнуть. Левое, потом опять правое.

Джабал потерял счет времени. Весь мир вокруг сосредоточился в бесконечном повторении простенького, как показалось бы со стороны, упражнения.

— Где воля, которой ты похвалялся? — донесся голос его мучителя. — Еще! Подчини колени себе. Двигайся!

* * *

Джабал постепенно привыкал к противному снадобью. Вкус оставался по-прежнему отвратительным, но частое потребление отвара сделало рвотный запах знакомым и потому приемлемым.

— Сегодня ты встанешь, — обыденно заметил маг.

Рука Джабала с куском жареной козлятины замерла на полпути ко рту. Как и обещал Вертан, Джабал ел в пять раз больше волшебника.

— Я здоров?

— Нет, — признал Вертан, — но нам следует позаботиться не только о коленях. Мускулы, особенно мышцы ног должны работать, если ты хочешь сохранить в них хоть какую-то силу. Поднимать стопы в воздух для ног недостаточно, они должны чувствовать вес, и чем скорее, тем лучше.

— Очень хорошо, — согласился рабовладелец, разделавшись с последним куском мяса и вытирая руки. — Давай сейчас, пока я не начал расслабляться. — Джабал хорошо представлял, что подняться сейчас ему будет в пять раз тяжелее обычного.

Держась рукой за стену, он вытянул ноги, пытаясь встать.

Когда-то встать на ноги казалось так просто, но теперь… Теперь со лба струился пот, заливавший глаза. Джабал продолжал сражаться с безумной болью, ставшей знакомой, как лицо лизеренца. Медленно, скребя руками по стене, Джабал выпрямился в полный рост.

— Ну вот, — проговорил он, стиснув зубы и надеясь, что сможет остановить кружение пола и стен в глазах. — Как ты и говорил, нет ничего невозможного, когда воля сильна.

— Хорошо, — зловеще рассмеялся Вертан. — Раз так, то, может быть, ты немного пройдешься?

— Пройтись? — Джабал прижался к стене, чувствуя внезапно охватившую его слабость. — Но ты ничего не сказал об этом!

— Естественно, — пожал плечами маг. — Если бы я сказал, разве ты предпринял бы попытку встать? Иди — или ты уже забыл, как это делается?

И в без того кромешной тьме бушевала гроза, а Джабал тем временем упражнялся самостоятельно, без присмотра Вертана.

Теперь его уже не удивляло, что былая подвижность возвращается. Джабал ел и спал в соответствии с потребностями выздоравливающего организма, часто занимаясь один.

Дождь выгнал коз из хижины, и они разбежались, чтобы найти себе более надежное убежище, так что даже постоянные зрители Джабала сегодня отсутствовали. Не обращая внимания на чавкающую под ногами грязь, рабовладелец продолжал тренироваться. В руке он держал толстую палку длиной с меч.

Блок, выпад, блок. Поворот, выпад, удар по ногам. Двигаться. Двигаться. Двигаться! Снова и снова Джабал исполнял танец смерти, который познал, будучи гладиатором. Боль отошла на задний план, так что человек больше не обращал внимания на нее. Разум его был занят иными мыслями.

Поворот, выпад. Блок, поворот, блок, удар! Он наконец замер, чувствуя, как покрывается дождевыми каплями лоб.

Неопытному глазу его движения показались бы умелыми и плавными, но Джабал знал, что восстановил лишь часть былой скорости. Решив испытать, так ли это на самом деле, он подобрал рукой два комка грязи и подбросил их в воздух, взмахнув своим импровизированным мечом. Один комок разлетелся, но второй рухнул в грязь со звуком, равным для Джабала вынесению смертного приговора.

Всего один! В былое время он справлялся с тремя. Лечение, забиравшее большую часть его сил, шло слишком медленно. Порою он чувствовал, что рефлексы вместо того, чтобы улучшаться, становятся хуже. Выбора не было.

Негр неслышно вернулся в хижину, прислушиваясь к ритмичному посапыванию Вертана. Как всегда, бурлил котелок с ужасным снадобьем. Осторожно опустив в котелок чашку, Джабал поднес ее к губам. Уже целую неделю работорговец принимал дополнительные порции, надеясь, что растущая усталость лизеренца скажется на его обычно внимательных глазах.

Преодолевая отвращение от запаха и вкуса отвара, Джабал опорожнил чашку. Поколебавшись, снова наполнил ее, осушил и тихо вышел, чтобы под дождем продолжить свои упражнения.

* * *

— Джабал, ты здесь?

Заслышав голос своего помощника, работорговец приподнялся с ложа. Все точно, прошло ровно три месяца с момента появления Вертана.

— Не входи, — предупредил он. — Я буду через минуту.

— Что-нибудь случилось? — озабоченно спросил Салиман. — А где Вертан?

— Я отослал его, — ответил работорговец, тяжело привалившись к стене. Он ждал этого дня, но сейчас чувствовал страшную? горечь. — Рассказчик с тобой?

— Я здесь, — ответил за себя Хаким. — Одна новость о том, что ты жив, — весть достаточная, чтобы сложить десяток сказаний.

— Больше, — горько рассмеялся Джабал, — поверь мне, больше. Ты не пожалеешь, что пришел.

— Что случилось? — продолжал расспросы Салиман, взволнованный странными нотками в голосе работорговца. — Лечение прошло успешно?

— Да, я могу ходить, — скривился Джабал. — Смотрите сами. — Он переступил через порог и вышел на свет.

Завидев его, Салиман и Хаким разом ахнули, на лицах пришедших читалось неподдельное изумление. Джабал заставил себя улыбнуться.

— Вот и конец для твоего сказания, Хаким, — вымолвил он. — Теперь Джабал должен покинуть твои рассказы. Там, где многие потерпели неудачу, я сумел перехитрить самого себя.

— Что произошло? — раздался голос Салимана.

— Произошло то, о чем говорил нам лизеренец, но у нас не хватило разума выслушать мага внимательно. Он вылечил мои ноги, ускорив ход процессов в теле. К несчастью, ему пришлось ускорить их все, а не только те, что в ногах.

Джабал состарился. Волосы побелели, а кожа натянулась, покоробилась и стала похожа на влажный пергамент, высушенный на солнце. Хотя мускулы его были сильны, в позе и походке чувствовались не стати молодого человека, а осторожные, выверенные движения того, кто знает, что жизнь клонится к закату.

— Моя вина не меньше, чем его, — признал бывший гладиатор. — Я пил дополнительные порции его снадобья, полагая, что тем только ускорю исцеление. Когда маг заметил это, было уже поздно, да к тому же свою часть договора он выполнил. Я могу ходить, даже бегать — в точности как он говорил. Вот только вождем мне больше не быть. Любой торговец с дубинкой может сразить меня, что уж говорить о воинах, с кем мы собирались помериться силой. — Повисла тишина, в которой Джабал чувствовал себя все более неуютно. — Ну что же, Хаким, — заметил он с наигранным добродушием, — вот ты и получил свой рассказ.

Как следует подай его, и деньги на вино тебе обеспечены на целый год.

Старый сказитель принял свою любимую позу и рассеянно почесался.

— Прости меня, я ожидал лучшего конца.

— Я тоже, — недовольно отозвался Джабал, присаживаясь напротив Хакима с чрезвычайной осторожностью. — Но раз получилось так, выбор у меня невелик. Разве я не прав, Салиман?

Посмотри мне в глаза и скажи, что сейчас ты размышляешь о том, к кому бы тебе обратиться, чтобы организовать мщение.

Или ты хочешь солгать и ответить, что я по-прежнему могу сразиться с Темпусом?

— Вообще-то я как раз собирался поговорить об этом, — признался Салиман, отведя в сторону взгляд. — Я много размышлял с тех пор, как мы расстались, и сейчас чувствую, что нам ни при каких обстоятельствах не следует преследовать Темпуса.

— Что? Но ведь он…

— ..Поступил так, как на его месте поступил бы любой другой, имеющий силу, — закончил за Джабала Салиман. — Мы сами виноваты, мы были слишком открыты, бравировали своим богатством и властью и ходили в своих ястребиных масках по улицам, тем самым став легкой мишенью для всякого имеющего достаточно храбрости и умения нам противостоять. Слабое место гладиаторов в их гордости, желании демонстрировать силу там, где этого не требуется. Мудрец будет тихо наблюдать и использует свое знание против врагов. Темпус сделал то, что надлежало сделать нам.

Джабал слушал со всевозрастающим изумлением.

— Ты хочешь сказать, что мы не будем ему мстить?

— Нам всегда была нужна власть, а не мщение, — ответил Салиман. — Если у нас имеется возможность прийти к власти без кровопролития, то так и надо поступить. Разве столкновение с Темпусом — единственный путь взять в Санктуарии власть?

Если нет, то нужно воспользоваться иным.

— Ты все время говоришь «мы». Взгляни на меня. Что толку в лидере, который не может сражаться сам.

— А принц Китти-Кэт? А Молин Факельщик? — с усмешкой возразил Салиман. — А сам император?

— Как часто ты обнажал меч в последние два года? — вмешался Хаким. — Ряд стычек я мог и пропустить, но, насколько я могу припомнить, — лишь раз, да и того поединка ты мог избежать.

— Я сражался в день налета, — невозмутимо отозвался Джабал.

— И меч не помог тебе тогда — во время зенита твоего могущества и силы, — привел свой главный довод помощник Джабала. — Можно сражаться не только мечом, да ты так и поступал годами, хотя твое сознание гладиатора не позволяет в этом признаться.

— Но я не могу сражаться один, — упорствовал работорговец, и в голосе его послышался тщательно скрываемый страх. — Кто захочет присоединиться к старику?

— Я, — заверил Джабала Салиман, — если этот старик — ты.

Ты богат, знаешь город и обладаешь умом, который не менее изощрен, чем меч в твоей руке. Ты можешь управлять городом, я уверен в этом и готов связать с тобой свое будущее.

Джабал задумался на миг. Возможно, он поспешил. Возможно, найдутся и другие, подобные Салиману.

— Так каким образом можем мы создать тайную организацию? Как можем мы быть невидимыми и вместе с тем могущественными? — осторожно спросил торговец.

— Во многом это окажется легче, нежели действовать открыто, чем мы занимались в прошлом, — рассмеялся Салиман. — Я вижу это так…

— Простите меня, — Хаким поднялся на ноги, — но я боюсь, что вы переходите к обсуждению вопросов, которые сказителю слышать небезопасно. Когда-нибудь в другой раз я выслушаю их, если, конечно, у вас сохранится желание поделиться ими со мной.

Джабал помахал рукой сказителю на прощание, но мозг его блуждал уже где-то далеко, углубившись в тщательный анализ возможностей, о которых говорил Салиман. Он и впрямь может попытаться это сделать. Санктуарии являет собой город, держащийся на алчности и страхе, а Джабал искушен в умелом использовании и того, и другого.

Да, невзирая на все перемены в городе, он может добиться этого. Задумчиво меряя шагами хижину, Джабал призвал наконец Салимана, чтобы тот кратко проинформировал его обо всем, что произошло в Санктуарии после налета.

## Каролин Дж. ЧЕРРИ. ПОДВЕТРЕННАЯ СТОРОНА

### Глава 1

Над кучкой хибар и лачуг, представлявших собой Подветренную сторону, или, иначе, Низовье, витал дух предприимчивости. Каждый старался сыскать средства, чтобы выбраться из Низовья при первом же удобном случае. В дело немедленно пускалась первая приобретенная горсть монет, хотя обычно через пару недель все возвращалось на круги своя и незадачливые предприниматели вновь устраивались на ночлег, как с незапамятных времен повелось у нищих: под изорванными лоскутными одеялами меж груд мусора, среди гнилья и объедков, часто служивших им пищей. Такие неудачники или начинали снова или за недостатком идей и сил опускали руки, оканчивая свой недолгий путь окоченевшими, недвижными в грязи Низовья.

А вот Мамаша Беко преуспевала. И дышала она тем же воздухом, который вдыхали ноздри всех жителей Подветренной.

Вонючий запах пропитывал кожу, волосы, стены, грязь, забивался в ноздри, приносимый ветрами, которые дули то со стороны боен, кожевенных и сукновальных мастерских Санктуария, то от лежащего к югу болота. Лишь в редкий день с севера прилетал чистый ветерок, но испарения самого Низовья были таковы, что его никто не ощущал, а меньше всего Мамаша Беко, под чьим началом находилась единственная в округе таверна. Она продавала готовившуюся на заднем дворе таверны брагу, и о том, что входило или попадало в ее состав, не рисковали спрашивать даже жители Низовья, которые платили, торговались, а иногда в темном лабиринте кривых улочек дрались и гибли из-за этой бурды. Брага давала возможность забыться и не думать о прихоти судьбы, которая расположила дворцы знати на другом берегу реки, отделявшей чистилище от сопутствовавшего ему ада.

Неудивительно, что зал таверны и близлежащая аллея были заполнены людьми и пропитаны тошнотворным запахом, исходившим от немытых тел завсегдатаев, расположившихся на обломках мебели, разбросанных там и сям по коврикам, которые никогда не мылись и были накиданы друг на друга, чтобы прикрыть дыры. Днем свет лился из окна и двери, а по ночам чадящая одинокая лампа освещала размытые очертания бражников, мебели и мусора. В дальней комнате стоял иной запах, делавший невыносимым миазмы центрального зала. Комната и угнездившийся в ней смертоносный порок составляли еще одно занятие Мамаши Беко.

Хозяйка, подобно огромному торговому судну, скользила среди бушующего пьяного водоворота, поднося страждущим желанное зелье. Толстыми красными ручищами разносила кружки и облупившиеся чаши с брагой эта гороподобная женщина в потерявшем цвет халате, с немыслимо закрученными сальными волосами, которые выбивались из-под повязки и потными прядями спадали на лоб и щеки. Мамаша Беко легко могла поднять полный бочонок с элем и выбросить наружу пьяного. Фигура этой женщины с глубоко посаженными неподвижными глазами, сжатыми челюстями и затерявшимся в складках лица ртом стала привычной и почти легендарной для Низовья. Хозяйке помогали два темноглазых быстроногих мальчика, о которых за пределами таверны ходили разные слухи. Мамаша Беко всегда подбирала бездомных, и многие из них так и росли здесь, как, например, Тигот, который вполне мог сойти за одного из хозяйских отпрысков, ныне следивший сумасшедшими глазами за мальчиками. Тигот, унаследовавший половину от деловой хватки Мамаши Беко, был с хозяйкой одного роста и комплекции и отличался безоговорочной преданностью. Сегодня в зале был и Хаггит, один из старейших завсегдатаев таверны, сутулый худой мужчина со спутанными жирными волосами. Он просил милостыню и иногда, собрав неплохой урожай монет, приходил в таверну спустить деньги.

В это смутное время, когда Джабал пал и повсюду разъезжали сеявшие ужас пары Священного Союза, в Низовье порой появлялись деньги, которые неизбежно приводили их владельца в таверну Мамаши Беко, предоставлявшей кусок доски, служивший скамьей, или несколько грязных ковриков для сидения.

Наиболее привередливые могли рассчитывать на стол со скамьями, кружку пива из особого бочонка или даже на церемонно протертую флягу с вином.

Сейчас за одним из столов, как уже много вечеров подряд, сидел в одиночестве Мрадхон Вис. Сумасшедшая Элид пустила в ход все свое умение, но, потерпев фиаско, скользнула наружу в надежде попытать счастья и дать волю проворным пальцам в кармане загулявшего пьяного. В голове Мрадхона бродили мысли и роились странные неясные желания, от которых кровь Элид застыла бы в жилах. Да, Мрадхон желал женщину, но только не Элид. Ее ему хотелось убить, и он был совершенно трезв, представляя себе крики и визг Элид, ведь даже она способна визжать, чтобы утолить ярость. Мрадхон не испытывал к ней отвращения, и даже ее настойчивое домогательство и запах не могли вызвать такой ненависти. Возможно, дело было в том, что, глядя на глупо улыбающуюся Элид, которая пыталась соблазнить его, он видел кого-то еще, зловещего и темного, чувствуя за запахом немытого тела аромат мускуса и распростертый за спиной женщины ад.

А может быть, он видел себя торгующим, распродающим то, что имел бы Мрадхон, будь он богат.

Надо признать, проститутки и забияки оставляли Мрадхона Виса в покое. Это была своего рода дань, воздаваемая чужаку в таверне Мамаши Беко — чужаку, вовсе не похожему на громилу.

Смуглое лицо и акцент выдавали в нем иноземца, и даже если за ним и наблюдали, кроме Элид, никто всерьез не пытался пристать к нему.

Вечер за вечером и большую часть ночи проводил Мрадхон в таверне. Жил он недалеко, через дорогу, и платил за особое вино, а одиночество делили с ним кусок глинистого хлеба и тарелка горохового супа. День за днем Мрадхон внимательно наблюдал за дверью.

Помещение, которое он снимал, тоже принадлежало Мамаше Беко, и платил Мрадхон куда больше, чем следовало бы, поверив хозяйке, что к нему никто не ворвется, что старая мебель останется на своем месте и никто тихонько не отворит дверь, когда Мрадхон будет спать или отправится днем по делам. Каждую ночь вооруженный дубинкой Тигот обходил владения Мамаши Беко, и, если что-то не отвечало заведенному порядку, поутру воды Белой Лошади уносили прочь трупы.

Все будет идти так, пока имеются деньги, которые неумолимо иссякали. Пришла пора серьезно раскинуть мозгами.

Великанша пробралась к его столу и нависла над Мрадхоном, убирая пустую чашу и наливая вино в новую. «Хорошая штука», — прогрохотал ее голос.

Он положил на стол монету, которую тут же подобрали ее мясистые пальцы с ненормально длинными загнутыми ногтями желтого цвета, напоминающими рога. «Спасибо», — сладко протянула Мамаша. По обрамленному спутанными волосами жирному лицу расплылась улыбка, однако глубоко посаженные черные миндалевидные глаза сверкали, точно очи сражавшихся против него противников. Мрадхон знал, что Мамаша относится к нему, как хозяйка к своему борову, предоставляя лучшее место для ночлега и самый изысканный стол. Лишь убедившись, что все получила сполна, она займется иным делом. Мамаша Беко была ловцом душ, мужских и женских, покупала тех, у кого вышли деньги, предлагая работу. Она видела Мрадхона, видела человека, который, пусть и не без слабостей, мог бы оказаться полезным, видела в нем мужчину, чьи вкусы стоят дорого. Мрадхон понимал, что Мамаша чувствует беспомощность, чувствует кровь, не упустит случая допить все до дна и наверняка будет рядом, когда закончатся деньги, улыбаясь змеиной улыбкой и предлагая дело, без которого он умрет, ибо люди такого сорта, попав в Низовье, умирали, когда кончались деньги и не было надежд их заработать. Он не станет просить подаяния и заниматься торговлей в Низовье, чтобы выбраться, он будет убивать или убьет себя хмелем Мамашиной браги — ведь она знает, какая нежная птица залетела в ее тенета. Нежная, хоть он и прошел через столько битв. — В Низовье выжить, подобно местным жителям, Мрадхон не сумеет, и потому радость обладания светилась в глубоких глазах Мамаши, точно такая же, как когда она выставляла оловянные кружки или смотрела на своих мальчиков, взвешивая все и размышляя, на кого лучше возложить то или иное поручение.

Мамаша содержала тайный притон — увешанный коврами и пропахший духами будуар, куда вела отдельная дверь и откуда вместе с винными ароматами и запахом доброго кррфа выходили с поручениями ее мальчики и девочки. Вис жил напротив притона этой разверстой адской пасти, и даже однажды был внутри, когда только-только заказал себе комнату. Мамаша настояла на том, чтобы выпить вина, и провела Мрадхона в «свой уголок», объяснив попутно правила игры и те преимущества, которые давало покровительство ее мальчиков. Мамаша предложила ему небольшую понюшку кррфа, сказав, что можно получить еще.

Притон продолжали навещать тайные визитеры, и все так же бродил по ночам Тигот, даже в дождь монотонно постукивая палкой по стенам и сохраняя в безопасности аллею и все принадлежащие Мамаше строения.

«Пойдем ко мне, — скажет Мамаша в тот день, когда закончатся деньги. — Пойдем поговорим». И улыбнется.

И этот взгляд. Такой же, как у Элид, такой же, как…

Мрадхон сделал глоток вина, маленький, поскольку теперь его жизнь измерялась такими глотками. Он ненавидел, о боги, он ненавидел. Ненавидел женщин, этих кровососок, в чьих глазах была лишь бесконечная тьма.

Его последней работодательницей была женщина, ее звали Ишад, и она свила себе гнездышко подле реки. Но дело было не только в этом, еще были сны. В глазах всякой женщины простиралась тьма, и в объятиях любой из них рано или поздно наступал момент, когда Мрадхон становился холодным и бесплодным. Ему оставались лишь ненависть да оцепенение, в котором он так никого и не убил, то ли потому, что в нем еще теплились остатки собственной воли, то ли потому, что страх удерживал Мрадхона. Он никогда не знал этого наверняка и спал ныне один. Мрадхон жил в Низовье, зная, сколь изысканна Ишад, и надеясь, что разборчивость удержит ее от посещения сих мест.

В первый раз он увидел ее идущей по аллее Лабиринта, словно часть ночи, в черных одеждах, часть тьмы, не подвластная никакой луне, смуглое лицо под иссиня-черной копной волос и глаза.., которые не следует видеть ни одному здравомыслящему человеку. Охотница, бродящая по аллеям Санктуария, или у реки, или еще ближе. Она увлекала своих любовников, беспечных, беззаботных, в ночь и отпускала холодными к рассвету.

Служа ей, Мрадхон остался цел и невредим, если не считать снов и пострадавшего мужского достоинства. В ночных кошмарах являлась ему Ишад, обещая конец, и он слышал ее шепот своим жертвам, чувствовал обволакивающий взгляд. Порой ему хотелось умереть. Больше всего его страшила тьма, простертая, словно последняя гавань в море, для человека без друзей и покровителей, которого дома ждал суд, оказавшегося волею случая по другую сторону войны.

Мрадхон старался не напиться. Они возьмутся за него в тот же вечер, когда Мамаша Беко подумает, что все деньги у него при себе. Это была игра. Они проверили его, вызнав все про него: что у него есть, не вор ли он и какими навыками обладает.

А он по-прежнему играл с ними втемную.

И наблюдал за дверью, небрежно, делая вид, что смотрит вовсе не туда. Внезапно сердце его гулко застучало в груди, ибо тот, кого Мрадхон поджидал, вошел в дверь. Глотнув вина, Мрадхон одарил вновь вошедшего безразличным, насколько сумел, взглядом, не позволяя глазам больше чем на мгновение задержаться на темноволосом смуглом молодом бандите, пришедшем в таверну потратить деньги. Пройдя у Мрадхона за спиной, он уселся за стол, и наблюдать за ним стало неудобно. Изобразив на лице отсутствие всякого интереса, Мрадхон допил вино и вышел из людной таверны на свежий воздух, где приходили в себя пьяные, одни — подпирая стены, другие — на двух скамьях перед входом.

Встав в тени, Мрадхон прижался к стене и стоял там до тех пор, пока не затекли ноги. Людской поток не прекращался, хотя скоро уже Тигот начнет свой привычный ночной обход.

Удовлетворенно покачиваясь, бандит вышел на улицу, однако пьян он был несильно и задерживаться подле бездельников не стал.

### Глава 2

Парень двинулся направо. Мрадхон оторвался от стены, размял онемевшие конечности и устремился вслед за юношей по грязным аллеям Подветренной. Пока он ждал, хмель успел выветриться, но Мрадхон старался всем своим видом показать, что он слегка подшофе — таким штучкам ему пришлось научиться во время пребывания в Низовье. Вису был знаком здесь каждый поворот, каждая дверь, каждый угол, который сможет скрыть его от брошенного через плечо взгляда. Низовье Мрадхон изучил с той же внимательностью, с какой в былые дни изучал места боевых действий, так что теперь в этом трущобном лабиринте он знал, когда его шаг прозвучит более гулко, где, повернув за угол, его смогут заметить, а где можно спокойно отстать или пойти коротким путем. Мрадхон не знал, каким путем пойдет преследуемый, но тот был у него на крючке, и не имело значения, где повернет юноша, ибо Мрадхон действительно знал здесь все. Ему долго пришлось ждать этого парня, который, будучи при деньгах, навещал Мамашино заведение, пил с удовольствием ее вино и покупал в задней комнате кррф.

Мрадхон знал этого парня, хотя их и не знакомили, еще с тех пор, когда жил в расположенном через реку Лабиринте, где тот служил у могущественного Джабала. На этот раз Мрадхону судьба улыбнулась. Однажды ночью Вис уже следил за парнем и потерял его из виду, однако сейчас, когда каждый камень Низовья был знаком Мрадхону, в этой охоте победа могла быть только за преследователем.

А юноша к тому же был по меньшей мере слегка пьян.

Они пересекли главную дорогу и углубились в застроенный лачугами квартал. По мере продвижения хижины делались все обшарпанней и обшарпанней, эти давно построенные и чудом сохранившиеся пристанища бедняков. Снова и снова перед глазами Мрадхона представали зияющие провалы вместо дверей, за которыми кто-то нашел себе убежище от ветра. Чьи-то глаза видели в темноте все и не видели ничего, заслоненные нищетой, несущей лишь апатию и усталость от жизни.

Пройдя по боковой улочке, парень свернул в аллею, заканчивающуюся тупиком. Знавший каждый поворот и изгиб улицы, Мрадхон понял, к какой двери направляется тот, и побежал, срезая угол. Вис поспел как раз вовремя: под ногами юноши уже заскрипели ступени.

— Эй, парень! — окликнул его Мрадхон.

Мгновенно повернувшись, юноша схватился рукой за пояс, и Мрадхон заметил блеснувший в ночной тьме клинок.

— Друг, — проговорил Вис, не забыв на всякий случай извлечь кинжал из ножен.

Даже если юноша и находился под воздействием винных паров, то хмель его сняло как рукой. По его позе Мрадхон признал в нем неплохого бойца.

— Джабал, — едва слышно вымолвил Мрадхон. — Тебе что-нибудь говорит это имя?

Молчание.

—  — У меня к тебе дело, — продолжил Мрадхон. — Предлагаю поговорить.

— Говори, — напряженно отозвался юноша, не меняя позы. — Подойди чуть ближе.

— Почему бы тебе не открыть дверь? Там можно говорить без помех.

Снова молчание.

— Послушай, мы что, так и будем здесь стоять до скончания века? Я знаю тебя, и у меня к тебе дело. Я здесь один и рискую только своей шкурой.

— Стой на месте. Я открою дверь, и ты войдешь первым.

— А вдруг там твои друзья?

— Это ты просишь меня об одолжении, не так ли? Откуда ты взялся на мою шею? Ты следил за мной или поджидал на улице?

Мрадхон пожал плечами.

— Спросишь внутри.

— Пожалуй, я поговорю с тобой. — Голос юноши стал спокойнее. — Убери нож и держи руки так, чтобы я мог их видеть. — Просунув нож в дверную щель, юноша сбросил щеколду, и дверь распахнулась. Внутри было темно. — Иди первым и сделай шесть шагов через комнату.

— Там темно.

— Извини. Внутри никого нет, чтобы посветить тебе. Давай иди вперед.

— Хм-м… Пожалуй, я останусь на улице. А вдруг после сегодняшнего вечера ты поменяешь жилье или попытаешься убить меня. Я скажу тебе все здесь…

— Скажешь внутри. — Из темной комнаты на улицу вышла женщина. — Входите, но тебе идти первым.

Мрадхон задумался на миг, глядя на стоящую перед ним пару.

— Пусть один из вас зажжет свет внутри.

Одна из фигур исчезла, и скоро внутри затеплился тусклый ночник, отбрасывающий слабую тень на юношу. Прикинув возможности, Мрадхон убрал кинжал в ножны и пошел вперед, чувствуя легкую дрожь в коленях. Пройдя в сопровождении юноши несколько шагов, он очутился в наглухо задрапированной комнате. Его взору открылась стоявшая рядом с единственной кушеткой женщина. На вешалках висела одежда, а на бесформенном кирпичном возвышении были в беспорядке разбросаны освещаемые лампой сосуды с водой, кастрюли и котелки.

Женщина показалась Мрадхону миловидной, и он не мог не отметить, что ее локоны весьма напоминали черную шевелюру брата. Возможно, даже брата-близнеца, подумалось Вису. Мрадхон повернулся, и юноша ударом ноги захлопнул дверь.

— Мамаша Беко, — донесся голос, — вот где я видел тебя.

— Ты человек Джабала, — заметил Мрадхон и, не обращая внимания на обнаженный кинжал, пересек комнату и примостился у стены, неподалеку от развешанной одежды. — По-прежнему его подручный, как я думаю. Мне нужна работа.

— Ты сумасшедший. Уходи, здесь тебе нечего делать.

— Не все-гак просто. — Мрадхон заметил висящий на вешалке плащ. Еще один был на юноше. Наличие одежды означало, что здесь живут. Потрогав плащ, он дал собеседникам время проникнуть в ход его мыслей, а затем снова поднял на них глаза, сунув руки в карманы и привалившись к стене. — У Джабала проблемы, и ему нужны новые люди. Я беру недорого — для на чала. Плата за жизнь и стол, поскольку при теперешнем положении вещей на большее у вас может просто не оказаться денег. Но времена меняются, и у меня есть желание пережить трудности.

Для всех нас настанут лучшие дни, ведь так?

Женщина подошла к кушетке и присела на нее так, что руки ее оказались вне поля зрения. Мрадхон быстро оценил смысл перемещения, заметив для себя место, которое занял юноша по отношению к нему и двери, а также висящую сзади занавеску.

Он сдвинулся еще на два шага в сторону, положив руки на пояс так, чтобы легко можно было дотянуться до кинжала, и покачал головой, слегка дернув уголком рта.

— Как я сказал, я беру небольшую плату за услуги.

— Мы никого не нанимаем, — ответил юноша.

— Такого быть не может, — мягко ответил Мрадхон, — иначе вам очень не захочется, чтобы я вышел отсюда. Я вошел в комнату, заметьте, добровольно, и сейчас ваша очередь. Встреча с вашим вождем, немного звонких монет.

— Он мертв, — ответила женщина, качнув на весах последнюю ставку Виса. — Все маски так же, как и мы, ищут себе работу.

— Тогда вы найдете то, что ищете. Я присоединюсь к вам на правах партнера, такого же, как все прочие.

— Да уж наверняка, — криво усмехнулся юноша. — Ты уже успел несколько раз упомянуть о службе. И кто же платил тебе?

Ты служил принцу?

Мрадхон выдавил из себя смешок и снова привалился к стене.

— Нет. Я не принадлежал к церберам или наемникам. Последний мой работодатель увяз в своих делишках, к тому же быть стражником — нет, это не для меня. С моей комплекцией, как, впрочем, и с твоей, на такую службу не берут. Но перейдем к делу: вы беззастенчиво лжете мне, вполне возможно, у меня есть причины поступить так же. Есть люди, с которыми я не хотел бы встречаться. Лучшей службы, чем у человека, который вернул себе силу, пройдя сквозь небольшие затруднения, я не смог себе придумать. Не вешайте мне лапшу на уши. Джабал вернет былую мощь, и слух об этом витает в городе. Одна из ястребиных масок вполне подойдет мне.., укрыв лицо от нежелательных взглядов.

— Боюсь, тебе не повезло.

— Нет, — возразила женщина, — думаю, нам следует обсудить этот вопрос.

Мрадхон вздрогнул. Он меньше доверял женщине, и ему совершенно не понравилось, что именно она тихим, требовательным голосом попыталась отвлечь его внимание от своего брата, взяв инициативу в свои руки.

Занавеска неожиданно сдвинулась. За ней оказался смуглый мужчина в ястребиной маске, с мечом, опущенным долу.

— Поговорим, — раздался его голос, и сердце Мрадхона, едва успокоившись, снова застучало быстрее, хотя пальцы остались неподвижными.

— Ну вот, наконец-то все в сборе, — задиристо вымолвил Мрадхон. — Итак, деньги мои на исходе… Мне нужна небольшая сумма, чтобы знать, что я взят на службу. Это больше всего меня интересует.

— Наемник, — презрительно заметил юноша.

— Был однажды, — ответил Вис. — Но наши пути с хозяином разошлись. Его не устроил цвет моей кожи.

— Ты не илсиг, — заметил мужчина в маске.

— Наполовину. — Мрадхон солгал, что было весьма просто.

— Ты хочешь сказать, что твоя мать знала об этом? — осведомился юноша.

Кровь прилила к лицу Мрадхона. Он схватился за кинжал, но выпустил рукоять.

— Когда узнаешь меня получше, — мягко ответил Мрадхон, — я тебе объясню, каким образом женщины узнают об этом.

— Хватит, — остановила разгоравшуюся ссору женщина.

— Сколько тебе нужно, чтобы считать твои услуги принятыми? — спросила маска.

Мрадхон бросил на мужчину взгляд, и сердце его снова тревожно забилось. Присев на уголок камина, Мрадхон, вопреки подсказывавшим иное инстинктам, попытался расслабиться.

Памятуя о тяжелом положении масок, он решил не просить много.

— Может быть, серебряная монета — и к ней еще несколько имен.

— А может быть, имена тебе ни к чему? — в тон Мрадхону ответил тот, что в маске.

— Хочу знать, с кем имею дело и чего могу ожидать от сделки.

— Нет. С тобой будут иметь дело Мор-ам и Мория. Тебе придется получать приказания здесь. Такой вариант тебя устраивает?

— Не совсем, — ответил Мрадхон и снова солгал. — Но сойдет, пока регулярно поступают деньги.

— Итак, лицо Мор-ама тебе знакомо.

— Да, еще по тем временам, когда я жил за рекой и о том, что будет, никто и подумать не мог. Я имел дело с человеком по имени Стилчо.

— Стилчо мертв.

Сообщение едва не заставило Виса вздрогнуть, но он сумел пожать плечами.

— Я подозревал, что вы потеряли многих.

— Он заколот прямо на улице. То ли Темпусом, то ли кем-то еще. Сейчас для нас настали тяжелые времена, мы потеряли много бойцов. Кто-то проговорился, другого опознали. Снаружи мы сейчас не носим масок. Ты не разговариваешь во сне?

— Нет.

— А где живешь?

— У Мамаши Беко.

— Если, — голос стал тихим, временами едва разборчивым, — если что-то произойдет, мы узнаем об этом. Видишь ли, твоя первая задача заключается в обеспечении безопасности Мор-ама и Мории. Если с ними двумя что-то случится, нам придется заподозрить тебя, что может кончиться очень плохо. Я не берусь даже описывать, насколько плохо. Но, думаю, этого не случится: я знаю, что ты сделаешь все как надо. А пока отправляйся к себе. Об остальном мы сами позаботимся.

— И долго мне ждать? — нетерпеливо спросил Мрадхон, которому совершенно не понравилась прозвучавшая угроза. Он прекрасно сознавал, что в случае беды все именно так и будет. — Думаю, мне следует переехать сюда, чтобы приглядывать за ними.

— Уходи, — послышался голос Мор-ама.

— Деньги, — напомнил Мрадхон.

Мужчина в маске сделал знак Мории. Та привстала с кушетки, извлекла монету из кошелька и отдала ее Мрадхону.

Тот не глядя взял монету и зашагал к двери. Мор-ам посторонился, и Мрадхон вышел на улицу, навстречу вонючему ветру и непролазной уличной грязи. Вскоре его шаги стихли.

Наверняка за ним будут следить. В голове прокручивались различные варианты развития событий, среди которых было и убийство. Любой из них — Мрадхон знал это — способен убить другого за меньшее, чем серебряная монета. Хотя возможно, что они и впрямь взяли его на службу: потери масок были велики, и сейчас наверняка было мало желающих пополнить их ряды.

Мрадхон быстро шагал по главной дороге к своему привычному обиталищу. На улице по-прежнему шатались какие-то личности, бездомные, теряющие разум и что-то ищущие. Другие спешили, преследуя какие-то свои цели, и разглядывать их было по меньшей мере небезопасно. В темноте послышался дробный перестук копыт, и улицы вмиг опустели, а сам Мрадхон оказался среди других обитателей Низовья, спешивших укрыться в тени аллеи. Через мост проскакали четверо всадников — наемники, люди Темпуса. Едва затих стук копыт, как улица снова пришла в движение.

Похоже, активность Джабала с разорением поместья не угасла, и Темпус по-прежнему преследует маски. От этих мыслей по спине Мрадхона пробежал холодок. Ох, как же хотелось ему выбраться из Санктуария назад в Каронну, были бы деньги! Но сейчас из-за войны с Нисибиси на шпионов устраивали облавы, под подозрением был каждый чужестранец. Что уж говорить о том, кто по рождению сам был нисийцем…

После встречи со всадниками Мрадхон больше не рисковал идти по большим улицам, в глубине души благодарный тому, что обиталище Мамаши Беко располагалось в месте, где всадники показывались очень редко. По спине Мрадхона пробежали мурашки при воспоминании о полученной только что новой службе, на которой ему придется сражаться с новыми обитателями поместья Джабала, ведь люди Темпуса выискивали ястребиные маски с не меньшим усердием, чем выслеживали шпионов и чужеземцев. Вот только лучшего выбора боги ему не предоставили.

Пройдя поворот, Вис очутился почти у цели. У входа в таверну всегда сидели один-два нищих, вот и сейчас один из них, с виду не то настоящий инвалид, не то слишком больной, чтобы побираться на более приличных улицах, проснулся и протянул за подаянием руку. Не получив нужного, смачно плюнул Мрадхону вслед.

Услышав позади себя какой-то звук, нисиец оглянулся. Аллея была пустынна, неподвижно висящая луна освещала лишь грязь и глинобитные постройки, прижавшиеся друг к другу, словно друзья-собутыльники.

За мной следят, подумал Мрадхон. Ускорив шаг, он вскоре ступил в знакомую аллейку подле Мамашиного заведения, где еще продолжалась гулянка. На улице приходили в себя бражники, хотя и несколько поредевшие числом. Заметив совершавшего неизменный ночной обход Тигота с дубинкой, Мрадхон облегченно вздохнул.

— Это Вис, — сообщил он сторожу.

— Тебя проводить? — в ответ пробурчал Тигот, постукивая по стене палкой.

Всегда серьезно относящийся к своим обязанностям, сторож дошел вместе с Мрадхоном до его обиталища, церемонно, точно слуга в господском доме, открыл Мрадхону дверь, находящуюся напротив занавешенного окна Мамашиной комнаты.

— Деньги, — вымолвил Тигот, протягивая руку. Мрадхон положил ночную плату на широкую ладонь с заскорузлыми пальцами. Пройдя в комнату, сторож достал из ниши свечу, прошел с ней до задней двери, ведущей в Мамашины покои, посветил и вернулся назад, неся огонек в огромной лапе. С величайшей осторожностью Тигот прошел внутрь и поставил свечу на место.

— Все в порядке, — проревел он и двинулся дальше, постукивая дубинкой по стене.

Проводив великана взглядом, Мрадхон прошел к себе и запер дверь.

Он в безопасности.

Ну вот, теперь он пополнил скудный запас медяков. Хотя Мрадхон не мог отделаться от мысли, что эти самые Мор-ам и Мория тем же вечером сменят свое жилище и больше не покажутся ему на глаза.

Он надеялся, что этого все же не произойдет, а после сегодняшнего вечера был уверен в этом больше, чем несколько дней назад.

В полумраке комнаты Мрадхон разделся, надел ночной колпак и улегся спать, зная, что ему будут сниться сны.

Сны снились ему все время.

* * *

«ИШАД», — шептал дувший с реки в кварталы Подветренной ветер. Мрадхону на этот раз снилось, что она идет в своем темном одеянии по улицам Низовья, а вечная вонь превратилась в присущий ей запах мускуса, подобный запаху крови, аромату мертвых цветов или затхлости старых пыльных залов.

Несколько раз Мрадхон просыпался весь в поту. Очнувшись, он лежал и смотрел в темноту, потеряв колпак, который, как обычно, свалился с его головы. Вис напомнил себе о полученном серебре, он чувствовал его в темноте, светящимся подобно талисману, подтверждающим, что встреча с масками была явью.

Мрадхону нужны были безвестие и золото, власть, способная вешать на двери замки. Большие надежды в этом он возлагал на Джабала, который некогда обладал и тем, и другим.

Но стоило закрыть глаза, как сны были тут как тут.

### Глава 3

Они долго сидели в молчании, в гулкой тишине, заполнившей убогое жилище — одно из безопасных пристанищ масок.

Мор-ам привалился к стене, Мория уселась в углу напротив, обхватив руками колени, а Эйчан, скрестив ноги и положив руки на грудь, в молчании развалился на кушетке, склонив голову.

Что сделано, то сделано. Оставалось лишь ждать.

Наконец в аллее послышались шаги. Мор-ам и Мория подняли головы и привстали. На нападение не похоже.

— Открой, — приказал Эйчан, и Мория отодвинула засов.

В озарившем комнату слабом свете показался Дзис, напоминавший большую сову.. Маски на нем, как и на остальных в эти дни, не было, и с собой он принес лишь грязь и неистребимую вонь Низовья.

— Он пошел, куда сказал, — сообщил Дзис, — шмыгнул в аллею Беко.

— Хорошо, — отозвался Эйчан и встал с ложа, повесив на руку плащ. — Оставайтесь здесь, — приказал он Мор-аму и Мории. — Если что, воспользуйтесь черным ходом.

— Ты мог бы и не называть наши имена, — донесся исполненный гнева не то на брата, не то на Эйчана голос Мории. — Пожалуй, стоит разобраться с этим недоноском прямо сегодня.

— И оставить вопросы без ответа? — Эйчан завернулся в плащ и выпрямился. Даже в плаще узнать его было нетрудно. — Нет, мы не можем позволить себе это сейчас. Мы нашли для вас безопасное место. Живите спокойно.

— Наблюдатели тоже будут? — спросила с надеждой в голосе Мория.

— Возможно, — ответил Эйчан. — А может, и нет. — Выйдя на улицу вслед за Дзисом, он с силой захлопнул дверь. Упал засов. Лампа все так же тускло чадила.

— Я готова повесить тебя, — сообщила брату Мория.

— Последнее время с масками поступают иначе, в особенности те, кто идет по нашему следу.

— Ты что, не мог не ходить к Беко? Тебе это так нужно, да?

Он выследил тебя, пока ты шлялся пьяный. Хватит, слышишь?

Ты себя погубишь, если уже не погубил. Когда он вернется…

— Кто поручится за то, что он вернется?

— Заткнись. — Мория бросила встревоженный взгляд на дверь, за которой по-прежнему могли подслушивать. — Ты все прекрасно понимаешь.

— На этот раз ему здорово досталось, и Темпус взял верх.

А Эйчан продолжает раздавать тычки и понукать, как будто он все еще…

— Заткнись!

— Джабал сейчас ничего не может предпринять, разве я не прав? За масками охотятся прямо на улицах, и никто из нас не знает, кто окажется следующей жертвой. Мы попрятались в норы и надеемся, что он вернется…

— Когда он вернется, мы разберемся с этим, если будем держаться вместе, если…

— Если! Слишком много «если». Разве ты не видела, сколько их было в поместье? Джабал никогда не вернется сюда, чтобы проиграть вторично. Он не сможет. Ты слышишь стук копыт на улицах? Так теперь будет всегда.

— Заткнись. Ты просто пьян.

Мор-ам подошел к стене и снял с вешалки плащ.

— Куда ты собрался?

— На улицу, там не так шумно.

— Подожди.

Накинув плащ, Мор-ам направился к двери.

— Вернись! — Мория схватила его за руку. — Эйчан оторвет тебе голову.

— Эйчану все равно. Он платит нам медяки и раздает серебро и наши имена чуть ли не каждому встречному.

— Не трогай его. Эйчан сказал…

— Эйчан сказал! Отстань от меня. Я не собираюсь перерезать глотку этому ублюдку, по крайней мере сегодня. У меня болит голова. Оставь меня в покое.

— Хорошо-хорошо. Я не буду разговаривать с тобой, только останься здесь.

Отворив дверь, юноша вышел на улицу.

— Мор-ам! — отчаянным шепотом позвала его сестра.

Юноша повернулся, вытаскивая монету.

— Достаточно, чтобы по-настоящему напиться, но, увы, только одному, извини.

Завернувшись в изорванный плащ, Мор-ам исчез во мраке аллеи. Прикрыв дверь, Мория пересекла комнату, присела на кушетке, обхватив руками голову и чувствуя, как бушует в жилах кровь. От досады ей хотелось что-нибудь разбить. С тех пор, как во время налета погибло больше половины бойцов, все пошло прахом. Эйчан пытался собрать оставшихся. Они не знали, насколько правдивы его слова о том, что Джабал жив. Порой к Мории приходили сомнения, хотя она и не высказывала их вслух.

Сомнения, одолевавшие Мор-ама, были куда значительнее. Мория не винила во всем своего брата, сегодня вечером Эйчан стал ей ненавистен, хотя она понимала, что именно Мор-ам привел за собой незнакомца. Напился. Накачался кррфом почти до невменяемости.

Любое место было опасно посещать слишком часто, и таверну Мамаши Беко тоже. Мор-ам любил злачные места, и привычки вели его по накатанному пути. От Мор-ама шел запах смерти, пугавший сестру. Сейчас, когда власть Джабала сильно пошатнулась, все враги, которых он успел нажить за долгую жизнь (а таких было немало), слетелись, точно стервятники на падаль.

Канули в Лету те дни, когда ястребиные маски гордо вышагивали в нарядных одеждах по улицам, теперь они носили рваные плащи и были рады схорониться в любой дыре. Для них такая перемена была горькой.

Мор-ам не смог снести этого. Мория давала ему деньги, деля их на две части, но Мор-ам лгал ей, и она знала, что это так, поскольку для посещения Мамашиного заведения требовалось больше. Возможно, он перерезал чье-то горло или украл кошелек, невзирая на строгие наказы Эйчана. Мор-ам медленно убивал себя, и сестра понимала это. Вдвоем они вырвались из этой грязи, из этой трясины и поступили на службу к Джабалу, научившись жить, как господа. Теперь, когда они вернулись к тому, от чего бежали, Мор-ам принимать такие условия жизни отказывался. Весь свой разум и талант Мория отдавала брату, прикрывала его, лгала ради него. Эйчан собственноручно убил бы Мор-ама или избил бы его до смерти, если б узнал, что тот отправился в ночь. Жаль, у нее нет сил выбить из брата всю его глупость, прижать его к стене и хорошенько вразумить.

* * *

Мор-ам быстро шагал по улице. Никто из нищих не обратил на него внимания, а сам он поспешил как можно быстрее пересечь главную дорогу.

Параллельно происходили иные события. Один из нищих, проснувшийся подле своего пристанища в аллее, потянулся и перекатился в тень. Встав на ноги, он начал как-то странно двигаться — то низко пригибался, то быстро перебегал открытые участки.

Задвигались и другие нищие. Одни и в самом деле были калеками, другие нет.

Один из нищих исчез в аллее, ведущей к лачуге неподалеку от Мамашиной таверны, где позади хижины под мостом Белая Лошадь медленно, лениво несла свои воды в свете луны.

Стены лачуги подпирали охранники, столь же непохожие на охрану, как нищий не был похож на гонца. На коврике свернулась калачиком девочка на побегушках — худая, даже костлявая.

Едва взглянув на нищего, она снова заснула. Одноногий старик последовал ее примеру, но лежащий у двери великан привстал и махнул посланцу рукой.

— У меня есть кое-что для его ушей, — прозвучал голос нищего.

Страж отворил дверь. Из темноты едва пробивался свет, правда, достаточный для того, кто все время проводил внутри.

Войдя, посланец привычно присел и изложил суть.

Сидя в постели, Морут выслушал его и, когда тот закончил, приказал вызвать к себе Сквита и Истера.

Поспешно поклонившись, Лутим покинул комнату.

Итак, последний Мамашин жилец. Положив на колени руки, Морут анализировал полученные сведения, улыбаясь и вздрагивая одновременно, ибо всякая связь между его вотчиной и масками, на которых он охотился, причиняла ему беспокойство. В темноте, на внутренней стороне двери гвоздем была пришпилена ястребиная маска, кровь на ней при свете дня походила на ржавчину. Маску могли видеть лишь те, кто приходил в хижину и за которыми дверь закрывалась. Такая своего рода «шутка».

Морут так же, как и его сводный брат Тигот, ныне бродящий с палкой по аллеям возле Мамашиного заведения и болтающий всякую чушь, обладал своеобразным чувством юмора. Теперь, когда они засекли еще одного, люди получили последние распоряжения, а рассыльная — сообщение для передачи. Тигот узнает.

— Спокойной ночи, — сказал Морут своему помощнику, и тот, закрыв дверь; вышел, оставив Морута наедине со своими мыслями.

Покачиваясь из стороны в сторону, Морут продолжал размышлять, стараясь свести все воедино. Ястребиные маски умирали, но они либо оставались преданными хозяину (что казалось невероятным), либо действительно не знали, где находится Джабал, какие бы пытки к ним ни применялись. Пока он добрался до троих. Тот, чья маска была пришпилена к двери, рассказал Моруту, где живут близнецы, однако пока он их не трогал. Моруту были известны дома и убежища многих.

Неожиданно ниточка вернулась обратно, к Мамаше, на его собственную территорию. Он не удивился.

* * *

В это время на другой стороне моста, в окруженном садом необычном домике, чьи ярко освещенные окна лили свет на черные воды реки, Ишад принимала совсем иного посланника — молодого красивого раба чужестранного происхождения, который появился у ворот, потревожив охранные заклинания, и долго стоял, не решаясь войти в дом. А теперь, ошарашенный, предстал ее очам. Подарок.

Раб часто приходил и уходил, посланец ее работодателей, ныне стоящий с опущенными долу глазами, смотревшими куда угодно, но только не на нее. Возможно, он с самого начала знал, что ему нет нужды возвращаться к своим хозяевам, — он не был гяуп, этот раб. Сейчас он был здорово напуган и, чувствуя некоторое смятение, старался не смотреть на Ишад. Она была удивлена и раздосадована теми, кто прислал ей раба. Точно она какой-то зверь, которому бросили пусть и такую деликатную, но жертву.

Они не собирались появляться сами. Они были очень осторожны, эти последователи Вашанки, и никогда не появлялись в покоях Ишад.

Она, Ишад, была нечистью, ее комнаты в домике были завешены отнюдь не коврами, а плащами и шелком. Это забавляло ее: Ишад нравились вещи яркие и блестящие, занавески, грубо окрашенные в огненный цвет, наваленный кучей изумрудный бархат — все неухоженное, неприбранное. Рубиновое ожерелье кровавой ниткой тянулось через заваленный вещами позолоченный стол; кровать, никогда не заправлявшаяся, а лишь прикрытая муаровым шелком и пыльной драпировкой. Она любила яркие цвета, хотя и избегала их в своей одежде. Она носила черное под цвет волос воронова крыла, а глаза…

Но раб не смотрел в них.

— Подними глаза, — повелела Ишад, ознакомившись с посланием, и раб последовал приказанию. В нем медленно нарастал страх, ибо Ишад приковала его своим взором. — Недавно я оказала услугу одному человеку. Похоже, теперь твои хозяева думают, что я буду вечно служить им. Они ошибаются. Они понимают это?

Губы раба сложились в беззвучный отрицательный ответ.

Было видно, что у него нет желания стать поверенным чьих-то тайн. Да или нет — все, что она хотела услышать, но его сознание блуждало где-то далеко.

— Ты знаешь, что здесь написано?

«Нет», — снова донесся немой ответ.

— Им нужен работорговец Джабал. Это удивляет тебя?

Ответа не последовало. Был только ужас, которому все труднее и труднее было сопротивляться, ужас, возбуждавший ее подобно крепкому вину. Ишад забавлялась с ним и презирала его хозяев. В глубине души Ишад посмеивалась над этим явным подношением. Ведь она не была животным и всегда прекрасно отдавала себе во всем отчет. Подойдя ближе, она взяла раба за руку и, словно в магическом ритуале, пошла по кругу. Завершив шествие, Ишад взглянула на него снизу вверх, ибо раб был высок ростом.

— Кто ты? — спросила она.

— Меня зовут Хаут, — ответил раб едва слышным шепотом, устремив взгляд сквозь нее.

— Ты рожден рабом?

— Я был танцором в Каронне.

— Долг?

— Да, — ответил посланец, все так же не глядя на Ишад.

— Но, — продолжала Ишад, — ты не кароннец?

Хаут молчал.

— Северянин?

Раб вновь не ответил. По его лицу тек пот, но он не двигался, не мог, даже и не пытался, подвластный ее воле, Ишад почувствовала бы это.

— Уверена, они всякий раз расспрашивают тебя обо мне.

И что ты им отвечаешь?

— А разве есть что им рассказать?

— Я сомневаюсь, что эти люди не могут добиться своего. Ты предан своим хозяевам? Ты знаешь, чего они хотят?

Краска залила лицо раба.

— Нет, — грустно ответила на свой вопрос Ишад, — иначе бежал бы, даже зная, какой будет расплата. — Она коснулась раба, как трогают прекрасный мрамор. Желание, страсть по прекрасному жгли ее.

— На сей раз, — продолжила Ишад, усмирив бурю чувств, — я приму дар.., но поступлю так, как считаю нужным. Задняя дверь дома, Хаут, выходит на реку. Это очень удобно для меня — трупы редко всплывают, пока не достигнут моря, ведь так? Они не ожидают вновь увидеть тебя… Иди, слышишь? Иди куда хочешь, я отпускаю тебя.

— Ты не можешь.

— Возвращайся, если есть желание, хотя я на твоем месте поступила бы иначе. Послание не нуждается в ответе, ты понимаешь это? Я бы бежала, Хаут… Подожди-ка. — Подойдя к шкафу, Ишад вынула красивый синий плащ. Многие посетители оставляли здесь свои вещи, и в гардеробе имелось порядочное количество плащей, сапог, рубах. Бросив рабу плащ, Ишад подошла к столу и написала записку. — Отнеси письмо обратно, если хочешь. Ты умеешь читать?

— Нет.

Ишад усмехнулась.

— Здесь написано, что ты свободен. — Взяв кошелек со стола, тоже кем-то оставленный, Ишад вложила его Хауту в руку. — Оставайся в Санктуарии или возвращайся домой. Решай сам.

Возьми мою записку. Они могут убить тебя, но могут и пощадить, если прочтут ее. Уходи и поступай, как сочтешь нужным.

— Они убьют меня, — запротестовал раб.

— Доверься записке, — прозвучал ответ, — или воспользуйся черным ходом и мостом через реку.

Женщина махнула рукой. Поколебавшись немного, Хаут направился было к выходу, но повернулся и рванул к черному ходу, к реке. Ишад смеялась, глядя, как он побежал через дверь вниз к воде, пока не растворился во тьме.

Когда смех утих, Ишад во второй раз перечитала послание и сожгла его, небрежно позволив пеплу засыпать янтарный шелк.

Приверженцам Вашанки по-прежнему нужны ее услуги, и теперь они предлагают в три раза больше золота. Сейчас, когда у нее есть все, о чем следует позаботиться, деньги ее особенно не интересовали. Лишнее внимание к себе ей ни к чему, и даже предложи они дворец в качестве платы за услуги, ее это не взволновало бы. А они могли так поступить.

Как поступить, размышляла она, сколько еще времени пройдет, прежде чем соседи забьют тревогу по поводу исчезновения мужчин? Она может купить рабов, но бывать при дворе принца, жить открыто…

«Забавно, — с иронией подумала Ишад, — ведь я и сама могу достичь положения Джабала, занимаясь к тому же тем, что нравится мне больше всего. Как жаль, что я уже приняла предложение…»

Ирония прошла, уступив место горечи. Возможно, последователи Вашанки подозревали ее и хотели выяснить ее мотивы. За этим они и послали к ней Хаута, который, как они предполагали, должен был исчезнуть после первого же визита, а потом они должны были послать к ней следующего. Он был наживкой, которую с циничной жестокостью предлагали Ишад, дабы убедиться в том, что она именно та, кто им нужен, и посмотреть, как долго будет держаться на ней заклятие.

Она не могла не думать о Хауте всякий раз с момента его появления. Желание росло, и скоро оно станет невыносимым.

«Вис», — вымолвила она вслух. Два образа слились в ее сознании, Вис и Хаут, два смуглых чужестранца, которым она позволила уйти, ибо ведала жалость. В глазах раба она прочла муки ада. Время от времени он входил в дверь, и вместе с ним нарастал соблазн. Но для Ишад гордость была сильнее.

Она не собиралась выходить из дома сегодня вечером. Но желание росло. Ишад ненавидела их за то, что они сделали, теперь она убьет кого-то так же, как убивала раньше, пускай и не того, кого они предлагали. Чертово проклятие, оно было сильнее ее!

Завернувшись в черный плащ и накинув капюшон, Ишад, воспользовавшись боковой дверью, прошла через небольшой садик весь в виноградных лозах, растворила калитку и принялась бродить по немощеной дорожке.

Стук каблучков мелкой дробью рассыпался по деревянному настилу моста, зазвенел на мокрых булыжниках и стих в немощеных аллеях Низовья. Ишад вышла на охоту, сея соблазн не меньше, чем раб…

Вдруг ей удастся догнать его, если он не ушел далеко? Раскаяния не будет. Она немного надеялась на это, но другая часть сознания говорила категоричное «нет».

Ишад была разборчива. Первый встречный ей не понравился, и она оставила его в недоумении озираться по сторонам. Второй показался подходящим, это был юноша с надменным выражением «тертого парня» на лице и эгоистичным самомнением.

Большинство людей такого сорта инстинктивно узнавали ее, понимая, что встретились с тем, что они ненавидели всю свою нелепо прожитую жизнь…

За такими стоит поохотиться. В них нет нежной сердцевины, чтобы пронять ее сожалением. Об этом типе никто не будет сожалеть, и в мире от его отсутствия никому не станет тяжелее.

В Санктуарии и его пригородах подобные типы попадаются в изобилии, поэтому Ишад и выбрала его, хотя посетила много городов. Санктуарии стоил ее.., как и тот юноша, что сейчас стоял перед ней.

Ишад пришел на память убегающий Хаут, и она рассмеялась. Нападавший или жертва удалился, а следом исчезла и она.

### Глава 4

— Деньги, — произнес Мор-ам. Пот тек по его лицу, руки тряслись, и он спрятал их под плащом, время от времени бросая тревожный взгляд на аллею Боен, располагавшуюся на противоположной Низовью стороне моста. — Он в поле зрения, еще чуть-чуть — и я приведу его, но даже в Низовье нужны деньги, чтобы следить за человеком.

— Ты просишь больше, чем того стоишь, — ответил мужчина, который пугал Мор-ама, когда они были наедине в пустой аллее. — Ты у нас на крючке, и за него так легко дернуть. Мне нужен этот человек. Приведи его сюда или нам пригласить тебя на разговор? Как тебе понравится такой оборот дела, маска?

— Вы не правильно меня поняли. — Зубы Мор-ама стучали.

Ночной ветер оказался слишком холодным для этого времени года, а может быть, начало действовать снадобье Мамаши Беко.

Юноша крепче сжал кулаки. — Я делаю все, что могу. И у меня есть связи. Это не означает, что я…

— Если мы возьмем тебя к себе, — проговорил мужчина настолько тихо, что было слышно, как в отдалении стенают животные, обреченные на заклание поутру, — они просто поменяют явки и адреса. Вот почему мы даем тебе деньги в обмен на имена, время, место. Но если вдруг они окажутся ложными, я непременно узнаю об этом. Ты думал об этом, червь? Не думай, что ты единственная маска, желающая сменить обличье. Давай не будем рассказывать сказки. Где? Кто? Когда?

— Зовут его Вис. Живет у Мамаши Беко.

— Веселенькое место. Туда так просто не подступиться.

— В этом и суть. Я приведу его к вам.

Повисло молчание. Мужчина вытащил горсть серебра, ссыпал его Мор-аму в руку, а затем крепко сжал его пальцы.

— Ты знаешь, — заметил рэнканец, — последний назвал твое имя.

— Догадываюсь. — Мор-ам пытался не дрожать. — Вы не хотите отмщения?

— Хотят другие. Ты знаешь, что они могут.

— Но вы хотите вытащить их из Низовья, и я делаю это для вас. — Мор-ам сжал зубы, гримаса исказила его лицо. — Возможно, мы доберемся до главарей. Я узнаю их имена, доставлю их вам на блюдечке, как доставлял пешек. Однако за них и цена другая.

— Твоя жизнь, мерзавец?

— Я полезен. Вот увидите, я пригожусь больше, чем вы думаете. Не деньги нужны мне, я хочу выбраться отсюда. — Зубы стучали, выставляя Мор-ама в невыгодном свете. — Я и еще один человек.

— Не сомневаюсь, что тут не обошлось без сообщников. Ты знаешь, что, если правда о том, как мы добрались до твоих дружков, выплывет наружу, тебе не жить.

— Я верен вам, — ответил Мор-ам.

— Как собака. — Мужчина рывком отбросил его руку. — Здесь. Завтра, как только взойдет луна.

— Я приведу его. — Мор-ам наконец совладал с дрожью и глубоко вздохнул. — Об остальных договоримся завтра.

— Убирайся.

Мор-ам пошел, сначала медленно, потом быстрее, но по-прежнему чувствовал дрожь в теле и слабость в коленях.

* * *

Мужчина поднялся по ступеням в стоящее подле аллеи здание и доложил о встрече.

— Раб сбежал, — заметил один, разодетый в шелка и хлопок, никак не соответствующие Бойням, хотя и апартаменты весьма разительно отличались от привычной обстановки района — комфортабельные, ярко освещенные, с тяжелыми занавесками и законопаченными щелями. Двое в комнате, с легким запахом масла, пота и лошадей, принадлежали к Союзу, остальные трое выглядели иначе, глаза их холодно блестели. — Ушел в Низовье»

Думаю, мы можем заключить, что ответ отрицательный. Придется принимать меры. Кто-то же знает. Будем брать маски живьем и в конце концов доберемся до Джабала.

— Раба следовало взять, — заметил другой.

— Нет, — возразил первый, — слишком рано. Если понадобится.., мы возьмем его.

— Нам не нужны лишние заботы. Пусть все будет тихо. Не будем трогать главарей. Рано или поздно ниточка приведет к Джабалу.

— На мой взгляд, — заговорил пришедший, — на нашего информатора не стоит полагаться. Его нужно приблизить.., поощрить к откровенности.

— Он нам по-прежнему нужен там.

— Найти ему должность, взять на постоянную службу, и мы легко узнаем, где его слабые места. Он быстро размякнет. Достаточно потом закрутить гайки, и он сделает все, что ему прикажут.

— А если ты ошибаешься на его счет?

— Нет, я знаю этого змееныша.

Стул скрипнул. Один из Братьев поставил ногу на ковер и скрестил руки, намеренно показывая неудовольствие.

— Есть более быстрые пути, — заметил он.

Никто не возразил ему. Никто не стал спорить, разговор перешел на частности и раба, который в конце концов сбежал.

* * *

Самым опасным местом был мост. Но в Низовье вел один-единственный доступный пешеходам путь, и потому Мор-аму не оставалось ничего иного. По телу струился пот, гулко стучало сердце, в глазах мельтешили черные точки — не то от ужаса, не то от действия кррфа, от которого слабело зрение и сердце то останавливалось, то принималось судорожно колотиться. Сама ночь казалась нереальной, и ему пришлось даже посреди моста облокотиться на перила в надежде успокоить тело и разум. Тут-то он и заметил, что за ним следят. Мор-ам был уверен в этом — следил человек, остановившийся недалеко от него и сделавший вид, что смотрит на воду.

Пот полился с новой силой. Его не должны видеть. Мор-ам зашагал дальше, тщетно пытаясь удержать равновесие. В лунном свете показались трущобы Низовья, наплывавшие все ближе и ближе, напоминая сваи фантастического дока с дрожащим огоньком фонаря над водой. Мор-ам шел быстрее, чем того хотел, — страх брал свое.

На мосту были и другие. Группа людей прошла мимо и уже поравнялась с преследователем, когда вдруг один из них повернулся и быстро пошел за Мор-амом, догоняя.

Мория. Сердце юноши едва не оборвалось, когда он столкнулся лицом к лицу с сестрой.

— Пройди мимо, — прошипел он. — Кто-то следит за мной.

— Я разберусь с ним.

— Нет. Посмотри, кто он, и иди дальше.

Они разошлись, прекрасно разыграв сцену между назойливой проституткой и разочарованным бродягой. Дыхание юноши стало судорожным, в ушах стоял звон, пока Мор-ам, напуганный тем, что могло произойти за его спиной, напряженно пытался придумать ложь, которой поверила бы Мория. Филер мог быть не один, и Мория тогда угодит в расставленную сеть. Заставив себя не оборачиваться, Мор-ам миновал мост, продолжая идти, почти бежать к спасительной аллее. Все будет хорошо, повторял он себе, Мория может постоять за себя, если надо. Она обязательно вернется домой. Он успокоился, лишь ступив в аллею с ее привычной грязью под ногами и сидящими вдоль стен нищими.

Один из них вдруг изменил привычную позу, и шею Мор-ама неожиданно обвила чья-то рука, приставив к его горлу кинжал.

— Ну, — послышался сухой голос, — вот мы и добрались до тебя, маска.

* * *

Мория медленно брела во тьме ночи. Все ее существо взывало: «Бежать!», но она продолжала идти мерной поступью. На юге гремел гром, из густого черного облака били молнии. Уже давно взошла луна, а Мор-ам все не возвращался домой.

В Низовье повисла мертвая тишина, и дело было не в громе и молниях, предвещавших скорый ливень. Будь так, бездомные искали бы драгоценные куски ткани или парусины, тащили бы свои пожитки, подобно крабам во время отлива, но ничего похожего не происходило. Все странно переменилось. Всегда сидевший наискосок от их лачуги старик пропал со своего места, а в аллее напротив не было видно наблюдателей из числа масок.

Они исчезли. Может, конечно, Эйчан снял их, когда понял, что находиться там стало небезопасно. Но за Мор-амом следили только на мосту, и преследователь не пошел дальше, как заметила Мория, проходя мимо.

Ее бросало то в жар, то в холод от паники, вины, укоров совести и настоящего ужаса. За то время, что она шла по мосту, он опустел.

Мор-ам дома, думала она, но дома его не оказалось.

Она продолжала идти, не обращая внимания на раскаты грома и предгрозовую суету людей на улицах. Что-то стряслось, и она не чувствовала себя в безопасности.

На масок шла охота, а Эйчан бросил их на произвол судьбы.

Осталось всего одно место, где можно было найти брата, и Мория направилась к Мамаше Беко.

Из-за двери наружу выбивался свет. В таверне еще сидели несколько пьяных завсегдатаев, для которых и море было по колено. Подобно порыву ветра Мория влетела в таверну, однако обнаружила лишь бесчувственных, ничего не соображавших пьяных. И никаких следов Мор-ама. Утратив последнюю надежду Мория едва не подпала под власть глубокой безотчетной паники.

Он умеет прятаться, пыталась уверить она себя, он может укрыться в любом укромном уголке или просто бежать, если дела приняли дурной оборот. А то и заснуть где-нибудь в пьяном угаре.

Или же он нашел смерть, как другие ястребиные маски, как тот, кого пришпилили к столбу за мостом.

Повернувшись, она направилась к двери и едва не столкнулась с вошедшим в таверну великаном.

— Выпить? — спросил Тигот.

— Нет.

Он поднял палку.

— Ты пришла сюда воровать…

— Нет, я ищу одного человека, — в смятении ответила Морил, — Виса. Он живет здесь.

— Он спит.

Выйдя наружу, Мория устремилась к единственной во всем Низовье освещенной аллее, где над дверью Мамаши Беко горел свет.

— Вис! — тихо позвала она, забарабанив кулаками по двери. — Вис, проснись, уходи отсюда. Немедленно. — Мория услышала, как следом за ней, стуча по стене палкой, возвращается Тигот. — Вис, во имя бога, проснись!

Внутри послышалось шевеление.

— Это Мория, — произнесла она. Шорох послышался ближе. — Пусти меня.

Заскрипел засов. Дверь отворилась, и на пороге показался полуодетый мужчина с кинжалом в руке. Взгляд его был напряженным, точно он ожидал нападения. Мория показала пустые руки.

— Проблемы? — спросил, подойдя, Тигот.

— Все в порядке, — ответил Вис. Крепко схватив девушку за руку, он втащил ее в темноту и захлопнул дверь.

* * *

Мор-ама волокли сквозь тьму спеленутым грязным вонючим плащом. Во рту кляп, на глазах повязка, а руки связаны за спиной так сильно, что острая боль перешла в тупое онемение, охватившее также плечи и грудь. Он попытался бы бежать, но колени и голени тоже были связаны, так что теперь он напоминал мумию, с той лишь разницей, что у него саднили ноги. Его тащили по улице, и в памяти юноши всплыл распятый на столбе возле моста его собрат. Но пока ему не причинили зла по-настоящему, и в мозгу билась надежда, что это, возможно, те, на кого он работает, что-то им не понравилось, или его собственные друзья и сестра, прознавшие об измене, или… Он не знал, что и думать. Они были где-то недалеко от моста. Мор-ам слышал плеск воды слева и грохот приближающейся грозы, перекрывавший все прочие звуки. В мозгу вновь всплыл образ распятого на столбе тела, омытого утренним дождем.

* * *

— Нужно больше людей, — промолвил Брат, нимало не смущенный жарой в комнате. Наивность операции поражала его, но порой необходимость не оставляла выбора. Что-то разладилось, и исчезновение их информатора, всегда пунктуального, говорило о чьем-то вмешательстве.

— Нужно что-то делать, — заметил другой из Братьев, многозначительно глядя на потевшего напротив него мужчину. — Контакт был весьма полезен, а теперь ниточка оборвана. Нужно искать другие пути.

* * *

— Я не видел его, — сказал в темноте комнаты Мрадхон Вис.

У этой женщины, Мории, с собой кинжал, он был уверен в этом так же, как и в том, откуда она пришла. Мрадхон пытался оценить ситуацию: если к нему в одиночку приходит женщина, то либо он имеет дело с полными идиотами, либо его самого держат за дурака.

Вдруг в темноте комнаты он увидел фигуру в темном, почувствовал холод и аромат мускуса. Ишад тоже была одинокой женщиной, и Мрадхон крепче схватился за рукоять ножа, с которым не расставался последнее время.

— А почему ты не обратилась к своим? — набросился он на нее. — Или это проверка? Я не люблю такие игры.

— Они отрезали нас. — Голос пресекся и задрожал. Заслышав, что она приближается, Мрадхон поднял нож. Клинок коснулся ее тела, и Мория замерла, по-прежнему тяжело дыша. — Ты получил от нас деньги, — прошипела она сквозь сжатые зубы. — Сделай же что-нибудь, отработай их. Помоги мне отыскать его.

— Женщина, это дело дурно пахнет.

— Мор-ам связан с чем-то, может, это кррф. Бог знает что еще… — Голос снова сорвался. — Вис, пойдем со мной, прямо сейчас. Потом, обещаю, у тебя будут деньги. Мы возьмем тебя к себе, у меня есть связи. Помоги мне найти брата. Он пропал где-то там, у реки. Пойдем. Вдвоем мы найдем его.

— Сколько?

— Назови цену, я найду деньги.

В ней было нечто заслуживающее доверия. Мрадхон уставился в темноту, обуреваемый сомнениями, однако выслушал обещание денег, которые позволят ему выбраться из дыры, принадлежащей Мамаше Беко.

— Отойди, — вымолвил Вис, вовсе не желая наткнуться на ее нож, который, как он полагал, Мория уже успела вытащить. — Подожди, я сейчас оденусь. А пока расскажи, где ты собираешься искать эту заблудшую душу.

— У реки, — прошелестело в темноте ее дыхание. — Обычно убитые маски всплывают там.

Мрадхон замер, не надев до конца рубашку. Он мысленно обругал себя, но подумал о золоте и принял решение.

— За это ты дорого заплатишь.

* * *

Мор-ам попытался двинуть рукой, но его сбили с ног и поволокли, несмотря на все попытки освободиться, по какому-то узкому проходу, пахнущему сырым камнем и человеческими выделениями. Воздух вдруг стал тяжелым и теплым. Его поставили на ноги и сняли повязку с глаз. Свет лампы осветил комнату, сидящего на ложе оборванного человека, одетого в лохмотья, и целую ораву человеческих отбросов Низовья, расположившихся там и сям по углам. Нищие. Мор-ам почувствовал, как чьи-то жесткие пальцы развязали на затылке узел и сняли повязку. Едва не задохнувшись, он попытался выплюнуть грязный комок, но те же пальцы вытащили кляп изо рта. Руки, по-видимому, распутывать не собирались, дав волю лишь ногам, которые тут же подкосились.

— Ястребиная маска, — заговорил мужчина с кровати, — меня зовут Морут. Ты слыхал обо мне.

Нет, хотел ответить Мор-ам, но язык не повиновался ему, а потому он лишь качнул головой.

— Сейчас, — тихо заговорил Морут неприятным голосом, в котором чувствовался акцент Лабиринта, а вовсе не Низовья, — сейчас ты, наверное, жалеешь, что услышал мое имя, и думаешь, что снятая с глаз повязка означает, что ты уже мертв и нам все равно, видишь ты или нет. Может быть. Все может быть. Повернись.

Мор-ам остался неподвижным. Сознание отказывалось подчиняться.

— Повернись.

Чьи-то руки поставили юношу лицом к закрытой двери. Толстым гвоздем к двери была прибита ястребиная маска. Слепой ужас охватил его при воспоминании о распятом на кресте Браннасе. Его повернули снова, поставив лицом к Моруту.

— Ты хочешь жить, — продолжил Морут. — Ты сейчас думаешь о том, что тебе действительно хочется жить, а это ужасное место — для смерти. — Морут рассмеялся сухим отвратительным смешком. — Так оно и есть. Садись, садись, маска.

Мор-ам инстинктивно осмотрелся. Стула не было, но кто-то ударил его под колени и потянул вниз. Юноша ударился о грязный пол и покатился, пытаясь поджать под себя ноги.

— Хочу кое-что рассказать тебе, маска, — мягко продолжил Морут. — Хочу поведать тебе, что сделал этот Джабал. Нужно убить нескольких нищих, повелел он, и навесить на них знак доносчиков, чтобы всякая мразь знала, что значит переходить дорогу работорговцу Джабалу, не так ли? — В голосе послышался гнусавый акцент Низовья. — Я ведь прав? Он убивал нас, убивал парней и девушек, которые никогда не причиняли ему зла, — только чтобы произвести впечатление на якобы будущих доносчиков. Он нанес ущерб мне, маска. И ты кое-что знаешь об этом.

Мор-ам знал. Он содрогнулся.

— Я не знаю. Я ничего не знаю об этом. Послушайте, послушайте… Вам нужны имена — я дам их вам, я покажу всех, кого знаю, только дайте мне шанс выбраться отсюда…

Держа руки на грязных коленях, Морут наклонился вперед.

Он выглядел омерзительно тощим и хищным, словно гриф.

— Похоже, нам удалось поймать одного разговорчивого, не правда ли?

* * *

Хаут, согнувшись, сидел в убежище под мостом. До него доносились стоны и крики, в которых был не страх, а только боль.

Крики усилились, а потом наконец затихли. Хаут отряхнулся и вздрогнул. Крики послышались снова, на этот раз неразборчиво.

Устав от чужих мук, Хаут подался прочь, но темнота не принесла успокоения. Ударил гром, и ветер со свистом пронесся вдоль берега.

Неожиданно на его пути выросло нечто в отвратительных лохмотьях Низовья, с длинным ужасным мечом, сверкавшим подобно серебру в тусклом сиянии луны. В испуге Хаут отступил. Как бывший танцор, он легко перемахнул через кусты и устремился прочь, в отчаянии преодолевая аллею за аллеей и слыша за спиной свист, явно служивший сигналом. Вдруг кто-то преградил ему путь.

Хаут попытался обогнуть незнакомца, но тот уже схватил его за плащ. Раб в падении ударился о землю и потерял сознание, чувствуя, как чьи-то руки смыкаются у него на горле.

— Сбежавший раб, — заметила Мория, склонившись над человеком, которого они сбили с ног. Она вытащила нож, метясь под ребра, хотя перерезать горло было бы проще, да и Мрадхон был рядом. — Убей его. Нам не нужен шум.

— Что-то его испугало, — заметил Мрадхон.

Раб, лихорадочно глотая воздух, что-то бормотал на языке, не похожем на рэнканский, илсигский, ни на какой другой из тех, которые знала Мория.

— Заткнись, — проговорил Мрадхон, встряхивая юношу. Он убрал руку с его горла и что-то сказал ему на том же языке. Раб перестал сопротивляться. В темноте послышался его напряженный шепот, но кинжала от его горла Вис не убрал.

— Что? — спросила Мория, неожиданно схватившись мокрой рукой за кинжал. — Что он бормочет?

— Стой спокойно, — отозвался Мрадхон и кинжалом осторожно коснулся щеки раба. — Пойдем, покажешь нам это место.

Быстро.

— Какое место? — Мория схватила Мрадхона за руку.

Не обращая на нее внимания, Мрадхон поднял раба на ноги.

Следом встала и она, обнажив нож, но не собираясь пускать его в дело. Придя в себя, раб освободился от хватки Мрадхона и быстро зашагал по аллее. Мрадхон пошел следом, Мория за ними.

Дойдя до конца аллеи, раб остановился.

— Река, — произнес он. — У моста.

— Иди, — скомандовал Мрадхон.

Раб покачал головой, уставившись на них глазами, круглыми от ужаса, и что-то бормоча.

— Сех, — сказал Мрадхон, — давай, парень. — Вис положил руку ему на плечо. Раб набрал в грудь воздуха, подобно ныряльщику, и устремился в следующую аллею, пока не дошел до поворота.

— Потерял, — сообщил раб. Он запаниковал. — Я не могу вспомнить.., там были люди, люди с мечами и стоны… Дом возле моста.., тот, который…

— Давай вспоминай, — прошептала Мория ожесточенно и кольнула раба ножом. Тот отскочил, но Мрадхон перехватил ее руку и сжал так сильно, что едва не сломал запястье.

— Мор-ам жив, — прошипел он. — Тебе нужна моя помощь, женщина, а раз так, убери нож от меня и от него тоже.

Мория кивнула, полная ярости и негодования из-за задержки.

— Тогда хватит стоять столбом.

— Хаут, — сказал Мрадхон, — ты пойдешь с нами.

Теперь они уже безостановочно бежали по извилистым дорожкам, которых не знала Мория, но которые изучил Мрадхон.

Проскочив через аллею, настолько узкую, что им пришлось двигаться боком, троица

вышла к реке недалеко от моста.

Ночь выдалась тихой, если не считать ветра да раскатов сухого далекого грома. Вспышка молнии озарила словно днем сваи, стоящий неподалеку от пирса домик и пустынный мост.

— Здесь, — заговорил раб, — здесь, вот это место…

— Подождем немного, — сказал Мрадхон.

— Там тихо, — голос Мории дрожал помимо ее воли, — пойдем посмотрим. — Она подтолкнула его и получила толчок в ответ. Мрадхон схватил ее за ворот и притянул к себе.

— Не спеши. Заставь свои мозги работать, женщина. Успокойся, или я выхожу из игры.

— Я пойду одна, — с дрожью в голосе сказала Мория. — И выясню, в чем дело. Но если вы убежите…

— Я обойду дом с другой стороны, Хаут пойдет со мной. Что бы там ни случилось, мы поможем тебе. Если что-то будет не так, сама решай, что делать.

Мория кивнула и задержала дыхание, стремясь побороть дрожь в коленках, которую не испытывала со времени первого дела, чувство беспомощности и нереальности всего происходящего. Немного успокоившись, Мория постаралась уверить себя, что Мор-ама нет в этой гнетущей тишине, наполненной раньше стонами.

Она свернула в боковую аллею, потревожив лишь маленькую девочку на посылках, обошла длинные сени, где разошедшиеся кое-где доски могли пропустить свет или звук, но все было тихо.

Тогда она пошла дальше и остановилась, только обнаружив окна, как и надеялась. Они были занавешены плотными шторами, но ей посчастливилось найти щель.

Мория прислушалась, и все оборвалось у нее внутри. Тихий голос, перечислявший улицы с мертвящей аккуратностью, голос, которым не лгут.

Голос Мор-ам, твердивший все, что знал.

Внутри были люди, числом не меньше трех.

— Есть еще один дом, — спешил сообщить ее братец, — на западной стороне. Оттуда выход к сожженному дому… Мы использовали его раньше…

Молчи, просила она его, едва сдерживая крик.

Позади послышался шорох. Обернувшись, Мория сделала выпад ножом и угодила какому-то мужчине в живот. Девушка отскочила, завидев других. Все, конец. Отчаянно размахивая кинжалом, она закричала и попыталась бежать.

Из темноты появлялись все новые и новые вооруженные люди, они бежали к дому на аллее возле реки. Мория отчаянно сражалась за свою жизнь. Девочка на побегушках с криком растворилась в ночи. Нищие рванули в разные стороны от решительно настроенных наемников.

Сбоку полыхнуло. Мория отступала назад, размахивая кинжалом. Послышался хруст дерева, дом изнутри взорвался криками и лязгом стали, с черного хода посыпались люди.

Мория упала. Кто-то пробежал по ее спине, и она, собравшись с силами, перекатилась к стене хижины. Бой разгорался в другом месте. Мория медленно поползла в сторону аллеи и поднялась на ноги лишь в ее спасительной тени.

Вдруг кто-то схватил ее сзади и потащил за собой. Это были Мрадхон и Хаут. Втроем они притаились в кустах.

— Наклонись ниже, — прошептал на ухо Мрадхон, когда мимо их убежища пронеслись люди. Неподалеку в первых каплях дождя умирал мужчина. Мория не двигалась, чувствуя боль при каждом вдохе. Голова кружилась, точно после удара дубинкой.

Мор-ам!

Огонь медленно разгорался, все больше охватывая хижину.

Мория попыталась вырваться, но Мрадхон с Хаутом крепко держали ее.

— Ему ты уже ничем не поможешь, — заметил Вис.

— Она ранена, — заметил Хаут. — Кровь.

Они куда-то потащили ее вдвоем, но Морию это уже не волновало.

* * *

— Это он, — заметил один из Братьев, разочарованно глядя на лежащее поперек дороги тело. Хлестал дождь, и темные пятна крови из ран растворялись в потоках воды. Стражник потрогал Мор-ама носком сапога и заметил в свете молнии неясное движение руки.

— Поосторожней с ним, он нам еще пригодится. Достаньте одеяло.

— Остальных мы упустили, — сообщил его партнер гневно.

Один из Братьев бросил взгляд на небо. В темноте, разрываемой вспышками молний, подле моста обрисовалась некая тень в плаще.

При следующей вспышке тень исчезла. Пламя огненными бликами заплясало на воде. Заревом было охвачено все Низовье.

Дождь медленно стихал.

Через мост от Санктуария к Низовью проехали шестеро всадников, патрулируя дорогу.

— Эх, надо было послать больше людей, — заметил офицер городской стражи. — Разбежались, словно крысы. Да вы и сами все видели.

Брат посмотрел на офицера холодными, спокойными глазами.

— Плохая работа. Двое из нас могли бы перевернуть вверх дном весь город, будь в том потребность. Видимо, вы что-то недопоняли, хотя я в этом сильно сомневаюсь. Шесть человек более чем достаточно, но мы свое получили. — Взглянув на стонущего информатора, Брат позвал своего партнера, и они удалились.

* * *

— Пей. — Это был голос Мрадхона. Мория, держа руками чашу, выпила и посмотрела на двоих мужчин — на склонившегося над ней Мрадхона и прислонившегося к стене Хаута. Кормили они ее хорошо, и Мория рассеянно спрашивала себя, где достают они деньги, ни на чем другом не задерживая сознания. Ее снедало любопытство, почему эти двое так ухаживают за ней, ведь это дорого стоит. Почему двое мужчин, случайно попавшиеся на ее пути, оказались более надежными, нежели те, кого она хорошо знала. С той памятной ночи они больше не говорили на понятном лишь им языке. Хаут переоделся и выглядел теперь свободным человеком, пусть и в одежде Низовья. Когда он переодевался, у него на спине Мория заметила шрамы от ударов кнутом. Шрамы были и на теле Мрадхона Виса, но только другие, полученные от железа.

Такие же были и на ее теле. Может, именно это держало их вместе. А может, они хотели получить от нее имена и адреса.

А может, они просто были другими и мыслили по-иному, не так, как те, кто вырос в Низовье. Мория даже не пыталась разгадать, в чем тут дело.

Она просто решила, что им что-то нужно, как нужно было ей: пристанище, крыша над головой, еда, питье, воздух.

Мор-ам мертв. Мория надеялась на это, иначе все обстоит куда хуже, чем она полагала.

## Диана Л. ПАКСОН. ВОЛШЕБНОЕ ИСКУССТВО

Вытянув шею, напрягая в красноречивом отчаянии мускулы бедер. Король бежал к воротам. Лицо его скрывала тень, корона валялась в пыли. Позади беспорядочной грудой лежало оружие, а в рассветное солнце устремлял окровавленный меч победитель.

«А вот перед нами последний Король Илсига, преследуемый Великим Атараксисом…» Шурша алым шелком, Великий визирь»

Корицидиус подошел к горевшей красками на стене фреске и отвесил поклон принцу и его спутникам. Прочие гости, приглашенные на прием, расположились поодаль почтительным полукругом на шахматном мраморе пола.

Намеренно держась в нескольких шагах позади всех, живописец Дало рассматривал картину, сощурив глаза и размышляя о том, стоило ли ему так ярко изображать небо. Что подумают они, эти великие лорды из Рэнке, направленные в Санктуарий императором, дабы оценить готовность города к войне?

Явно довольный принц Кадакитис подошел ближе к изображению предка на фреске. Корицидиус орлиным взором вперился в Дало. Роскошные одеяния только подчеркивали бледность кожи визиря.

Ему не следует носить этот цвет, размышлял Лало, подавив желание спрятаться за одной из позолоченных колонн. Всякая встреча с Корицидиусом оставляла у художника неприятный осадок, по этой причине он едва не отказался навести глянец на Присутственный Зал. Однако, как бы ни пошатнулся авторитет визиря в столице, в Санктуарий он был вторым после принца-губернатора (хотя некоторые считали, что его влияние даже значительнее).

— Удивительно, какая свежесть линий, какая оригинальность! — Один из имперских комиссионеров наклонился рассмотреть работу кисти, в энтузиазме тряся щеками.

— Мой лорд Раксимандр, благодарю вас. Позвольте мне представить вам художника! Мастер Лало, коренной житель Санктуария…

Лало спрятал за спину перепачканные краской руки, когда присутствующие уставились на него, словно на экспонат из зверинца Мейна. И так было очевидно, что он жил в Санктуарий: зубчатые здания, мимо которых бежал изображенный на полотне Король, явно напоминали Лабиринт.

Умащенный лепестками роз, лучась добродушием, лорд Раксимандр повернулся к Лало.

— Такой талант, а живете здесь! Вы словно жемчужина на Шее блудницы!

Лало воззрился на лорда и понял, что над ним не смеются.

Ни принц, ни визирь никогда не бывали к западу от Парадных Врат, а Лабиринт никак не мог попасть в число достопримечательностей, подлежащих осмотру комиссионерами. Выдавив улыбку, Лало с жалостью соотнес этих хлыщей с его старыми Друзьями из «Распутного единорога». Уличные коты, забавляющиеся с ручной птичкой некой дамы, никак не иначе.

Теперь и другие комиссионеры принялись разглядывать картину: генерал, верховный жрец Арбалест, интендант Зандерей и некий ничем не прославившийся родственник императора. Прислушавшись к комментариям по поводу наивного очарования и примитивной торжественности картины, Дало вздохнул.

— И правда, — раздался рядом тихий голос, — какого признания вы ждете в этом городе воров? В Рэнке они знали бы, как отблагодарить вас…

Услышав свои мысли, произнесенные вслух, Лало едва не подпрыгнул. Обернувшись, он увидел невысокого человека с седеющими волосами и смуглой кожей, одетого в сизо-серый шелк. Зандерей.., подсказала ему память, и на мгновение Лало показалось, что он увидел некое понимание в глазах комиссионера. Видение исчезло, а когда Лало открыл рот, намереваясь заговорить, Зандерей уже отвернулся.

Незаметная посредственность, подумал о нем Лало, когда принц представлял комиссионеров присутствующим. Сейчас Зандерей стал незаметным еще раз. Лало встрепенулся, пытаясь понять его.

Молодой евнух, чересчур преисполненный важности, в новом парадном одеянии лилового цвета подвез тележку с оловянными кубками. Пролетел слух, что вино доставлено из Каронны, охлажденное снегом, упакованным в опилки еще в северных горах, право на владение которыми ныне так яростно оспаривалось. Комиссионеры взяли по бокалу, и Корицидиус знаком велел рабу двигаться дальше.

Лало, уже успевший почти полностью осушить кубок, проводил раба долгим взглядом, но так и не набрался смелости позвать его снова. Из меня получилась бы хорошая модель трусливого илсигского короля, горько подумал художник. Слишком многие здесь помнят, как я допивался до чертиков и Джилла обстирывала жен торговцев. Я боюсь, что они будут смеяться надо мной.

Но ведь это он разрисовал стены храма рэнканских богов, он украсил зал, и сам принц высказал ему благодарность. Чего еще ему не хватает? Когда-то я мечтал рисовать души людей, думал Лало. Чего я желаю сейчас?

Атмосфера зала наполнилась вежливыми разговорами. Богатые торговцы из Санктуария делали вид, что знакомы с положением дел, жители Рэнке делали вид, что прием им нравится, а принц со своей свитой скованно принимал знаки признания империи, размышляя, идет ли ему это на пользу. Особняком держался Корицидиус. Ходила молва, что визирь не остановится ни перед чем, лишь бы провести остаток жизни в столице.

Лало едва не закашлялся от резкого запаха благовоний и повернулся к сияющему лорду Раксимандру.

— Почему бы вам не поехать со мной в столицу? — возбужденно заговорил лорд. — Какой талант! Моя жена была бы очень польщена.

Лало улыбнулся в ответ, представив себе мраморные колонны и порфировые порталы, затмевающие великолепием зал принца-губернатора Санктуария. Захочет ли Джилла жить во дворце?

— Только зачем терять те несколько недель, которые мне придется провести здесь?..

Слушая лорда Раксимандра, Лало почувствовал, как по коже пробежал холодок:

— Нарисуйте мой портрет. Прямо здесь, во дворце. Явите ваше искусство.

Не дождавшись, пока Раксимандр закончит, Лало покачал головой.

— Кто-то ввел вас в заблуждение — я никогда не рисую портретов!

Привлеченные разговором, к фреске вновь потянулись люди. На лице Зандерея играла слабая улыбка.

Корицидиус показал костлявым пальцем на полотно.

— Кто же тогда служил натурщиками для вашей картины?

Словно чуткая лошадь, Лало дернулся, пытаясь найти ответ, который не отпугнет их… Только не выдать правду, что заклинание чародея обязало его рисовать подлинную натуру людей — их души. После ряда ужасных попыток рисовать богатеев Санктуария Лало научился выбирать модели среди бедняков, не испорченных душевно.

— Мой господин, это воображение, — честно сказал Лало, поскольку образ бегущего Короля был навеян воспоминаниями детства, когда сам Лало мальчишкой бежал через Лабиринт, спасаясь от хулиганов. Он не сказал им, что цербер Квач позировал для фигуры императора Рэнке.

В этот момент к ним подошел один из пажей-евнухов, и Корицидиус склонил голову, чтобы выслушать сообщение. С облегчением освободившись от его проницательного взгляда, Лало со вздохом отошел назад.

— Вы слишком чувствительны, господин художник, — тихо заметил Зандерей. — Вам следует научиться принимать то, что приносит день. В наши времена принципы — расточительная роскошь.

— Вы тоже хотите портрет? — с горечью спросил Лало.

— Не хочу утруждать вас, — улыбнулся Зандерей. — К тому же я знаю, как выгляжу.

Послышался звук цимбал, и художник, немного успокоившись, обнаружил, что в противоположной стороне зала заблистали цветными шелками танцующие девушки. Для него это не было неожиданным. Он наблюдал за их репетициями практически каждый день, когда трудился над фреской.

Представление для нескольких приезжих, думал он, которые воспримут Санктуарий так же, как большинство художников рисуют портреты: отметят лишь поверхностную реальность, а затем уедут.

С облегчением завершив беседу, комиссионеры позволили одетым в лиловое пажам провести их в ложу недалеко от возвышения, где уже расположился принц. Танцовщицы, отобранные из числа наиболее талантливых младших наложниц принца, исполняли сложные па замысловатого танца, время от времени делая паузу, чтобы скинуть покровы.

В возбуждении Лало подошел к пилястрам, поддерживавшим сводчатый куполообразный потолок. На мраморной скамье кто-то оставил почти нетронутый кубок с вином. Лало присел, сделал глоток и заставил себя поставить бокал обратно. Сердце стучало как барабан.

Чего я так боюсь? — думал он, размышляя о том, кем еще мог бы он стать в городе, где днем тротуары точно впиваются в ноги, а ночью если ты слышишь визг, то бежишь не на помощь, а чтобы закрыть дверь на засов. В столице, наверное, лучше.., должно же быть место, где Джилла и он могли бы жить в безопасности.

Лало снова поднял бокал, но вино было кислым, и он поставил его обратно наполовину полным. Лало захотелось домой.

Поднявшись на ноги, художник обошел пилястр и вдруг изумленно остановился, заметив, что кто-то движется к нему.

Лало рассмеялся, когда понял, что это просто его отражение в полированном мраморе стены. Он различил даже блеск шитья на праздничном наряде и кант на широких бриджах, а также узкие плечи и наметившееся брюшко. Непостижимо, но зеркало мрамора подметило даже начавшую редеть рыжую шевелюру. Однако благодаря то ли углу зрения, то ли игре света лицо Лало осталось в тени, как и лицо Илсигского Короля.

* * *

Пройдя через Присутственный Зал, Лало направился к боковому выходу. После музыки и подогретого вином невнятного бормотания в коридоре было особенно тихо. Учреждения власти, располагавшиеся между Присутственным Залом и вестибюлем, были темны и пустынны. Ведущая во двор дверь оказалась заперта. Вздохнув, Лало пошел назад, миновал со всей возможной быстротой Зал Правосудия, повернул и через одну из широких двустворчатых дверей вышел наружу к порталу и широкой лестнице. Сверху и снизу лестницы горели свечи, их яркий свет переливался на боевом облачении стражей, стоявших на каждой четвертой ступени, словно являвшихся частью дворцовой архитектуры, и озарял привязанные к копьям лиловые вымпелы.

Внутренний дворик был залит неровным светом. Лало задержался на миг, наслаждаясь зрелищем. Потом узнал в одной из живых статуй Квача, кивнул ему и увидел в ответ взмах ресницами на каменном лице цербера.

Сандалии Лало зашуршали по песку, после того как он миновал вымощенный булыжником внутренний дворик. Из зала донеслись аплодисменты, слабые, точно легкий морской прибой. Видимо, подумал Лало, танцовщицы уже избавились от последних одеяний. Не забыть бы спрятать от Джиллы зарисовки, которые он сделал, пока те репетировали. На дежурстве в массивной арке Дворцовых Врат находился один из многочисленных племянников Хональда. Этим вечером массивные двери были распахнуты; и Лало прошел через них без затруднений. А ведь он помнил, что в былые времена всего его достояния не хватило бы, чтобы подкупить привратника и получить доступ во дворец.

Немного кружилась голова, хотя он выпил всего полтора бокала.

Почему я не могу удовлетвориться тем, что имею? — размышлял художник. — В чем тут причина ?

Ускорив шаг, он пересек широкую площадь Вашанки и направился наискосок к Западным Вратам и Губернаторской Аллее. Восточный ветер принес на мгновение тошнотворный запах зверинца, но вскоре в лицо задул прохладный морской бриз.

Остановившись подле ворот, Лало повернулся назад и со вздохом развернул плащ, спрятав нарядный костюм под старой материей. Всем было хорошо известно, что Лало денег с собой не носит: раньше у него их просто не было, теперь семейным достоянием распоряжалась Джилла. Но Лало все же не хотел, чтобы в темноте кто-то допустил ошибку.

Полная луна уже светила на небесах, и крыши домов тянулись к звездам подобно фантастическим существам. Ни разу с тех пор, как еще мальчишкой удрал он из дома, чтобы присоединиться к компании друзей, не видел Лало Санктуарий в эти часы трезвыми глазами. Вот и сейчас легкий туман плавал в голове.

Ноги сами несли его по Туманному переулку, пока он не наткнулся на что-то мягкое. Лало осторожно отошел в сторону, чтобы не наступить на содержимое мусорного бачка, который кто-то опорожнил прямо на улицу. Его содержимое гнило, ожидая, пока дождь унесет его в подземный лабиринт канализации города. Однажды ему довелось побывать в этих туннелях — он попал туда через люк неподалеку от «Распутного единорога».

Интересно, на месте ли он…

И почему в голову лезут мысли о Санктуарии?! — думал Лало, обследуя подошву сандалии в поисках прилипших нечистот. — Похоже, я выпил вина больше, чем думал! Художник слышал, что в Рэнке целая армия дворников по ночам очищала город от дневного мусора…

На память пришли предложения лорда Раксимандра и Зандерея, и Лало припомнил, как когда-то жил мыслью покинуть Санктуарий. Его жизнь состояла из циклов, на протяжении которых он мечтал бежать, находил новую надежду для жизни в Санктуарий, обнаруживал, что его надежда не сбылась, и снова начинал планировать побег.

В тот последний раз, когда Лало обнаружил, что, если рисовать мифы, тщательно подбирая типажи, дар Инаса Йорла может превратиться в благословение, художник был уверен, что его проблемы позади. И вот теперь он опять искушает судьбу.

Мне следовало бы лучше понимать себя, — с грустью размышлял Лало. Неужели только смерть остановит эту спираль?

Дома клонились друг к другу, закрывая небо. В некоторых окнах горел огонь, хотя большинство было наглухо занавешено и свет из щелей едва освещал древние булыжники мостовой. Бормотание за одной из занавесок переросло в ссору. Бездомная собака, рывшаяся в требухе, подняла было голову на шум, но тут же вернулась к еде.

Лало вздрогнул, представив смерть в виде готового к прыжку голодного шакала. Должен быть какой-то иной путь, сказал он себе, ибо как ни ненавидел он жизнь, но смерти страшился еще больше.

В темноте позади скользили людские тени, и художник заставил себя идти спокойно, зная, что в этот час в этой части города явный страх может привести к неприятностям. Днем район казался почти благопристойным, но по ночам принадлежал Лабиринту.

Впереди раздались поющие песню пьяные голоса и взрывы смеха. Свеча на углу осветила группу наемников, направлявшихся к бочонкам с элем в «Распутном единороге».

Когда они вышли на свет, следовавшие за Лало тени скользнули в аллеи и арки дверных проемов, да и сам Лало предпочел укрыться под каким-то навесом, ожидая, пока солдаты продефилируют мимо. Он уже почти достиг Скользкой дороги и домика, в котором жил вот уже почти двадцать лет.

Только теперь Лало ускорил шаги, ибо среди всех взлетов и падений в его жизни было лишь одно постоянство — дом, в котором ждала его Джилла.

Заскрипела третья ступенька лестницы, а потом седьмая и девятая. Когда Лало вошел в моду и наконец обзавелся деньгами, они с Джиллой выкупили этот домик и среди прочего починили лестницу. Ступени тем не менее по-прежнему поскрипывали, и Лало, прислушиваясь к колыбельной, которую напевала Джилла младшему сыну, знал, что жена слышала, как он вернулся.

Дыша немного чаще, чем он того хотел бы, Лало открыл дверь.

— Ты сегодня рано! — Пол заходил ходуном, когда Джилла вышла из комнаты, в которой они когда-то помещались все вместе. За ее спиной Лало заметил кудрявую головку младшенького, которому скоро исполнится два года, и выпростанную из-под г одеяла руку старшего сына.

— Все в порядке? — спросил Лало, снимая плащ и вешая его на вешалку.

— Просто приснилось что-то. — Джилла осторожно притворила дверь. — А как ты? Я была уверена, что ты застрянешь во дворце до утра, попивая райское вино с сильными мира сего и их разукрашенными женщинами. — Привычно заскрипел стул, когда Джилла села, вытянув свои массивные руки, чтобы поправить замысловатые кудри и локоны прически.

— Там не было никаких дам… — Лало из деликатности забыл упомянуть о танцовщицах, — только неприятная смесь военных, жрецов и городских чиновников.

Она сложила руки на груди:

— Если там было скучно, то что же ты так задержался? — Глаза Джиллы вспыхнули, и Лало немного покраснел под ее укоряющим взглядом. Он намеренно медленно принялся расстегивать жилет, ожидая, что Джилла заговорит снова.

— Что-то тревожит тебя, — произнесла она. — Что случилось?

Бросив жилет на спинку стула, Лало со вздохом уселся напротив.

— Джилла, что ты скажешь по поводу идеи уехать из Санктуария?

Позади супруги висел первый вариант портрета Сабеллии, который ныне украшал храм рэнканских богов. Джилла была его первой моделью, и на миг Лало показалось, что Джилле присущ лик богини, а ее крупное тело обрело величие.

Джилла всплеснула руками.

— Теперь, когда мы наконец-то обрели уверенность?

— Сколь долго может здесь чувствовать себя человек в безопасности? — перешел в наступление Лало, пробежав перепачканными краской пальцами по редеющим волосам, и сообщил, что картина его понравилась и лорд Раксимандр сделал Лало предложение перебраться в столицу.

— Рэнке! — воскликнула Джилла, когда художник умолк. — Чистые улицы и спокойные ночи! Но что я там буду делать?

Знать будет смеяться надо мной… — На миг она, несмотря на свой рост, показалась Лало беззащитной, но тут их глаза встретились. — Лало, ведь ты сказал, что ему нужен портрет, но ты же не можешь нарисовать его, иначе ты кончишь дни в императорских темницах, а не при дворе!

— Наверняка в сердце империи есть честные мужчины и женщины! — заметил Лало.

— Неужели ты никогда не повзрослеешь? Все так хорошо идет сейчас, у тебя есть положение, людям нравятся твои работы, мы можем как следует воспитать детей и женить их, когда придет время. Так нет, ты хочешь погнаться за новой мечтой?

Когда ты успокоишься?

Лало прикрыл рукой усталые глаза и покачал головой. Если бы он только знал, чего ему не хватало: он искал нечто новое в любой вещи, за которую брался… Какая польза иметь исполненным заветное желание, — думал он, — если сам я не изменился!

Посидев так немного, он услышал, как скрипнул стул, и почувствовал, что Джилла подошла к нему, вздохнул еще раз, глубже, когда она обняла его своими мягкими и сильными руками.

От ее кожи пахло сандаловым маслом, и он чувствовал округлости ее тела сквозь тонкий шелк ночной рубашки.

В ее руках Лало мог, пусть хоть ненадолго, забыть о своих проблемах. Джилла поцеловала его в лысину и отошла, а он последовал за ней с чувством заключенного с судьбой перемирия.

* * *

«Воры!»

Лало проснулся от крика Джиллы и рывком вскочил на ноги, заслышав потрясший комнату грохот. Утро? Нет, кругом темно!

Художник протер глаза, все еще находясь под впечатлением снившейся ему мраморной террасы с аплодирующей публикой.

В комнате мельтешили тени, слышался топот ног, которым ни к чему было больше бесшумно красться… Кто-то крепко схватил Лало за плечи, и он закричал. Неожиданно что-то ударило его в голову, и он выскользнул из цепких рук.

«Убийцы! Наемные убийцы!»

Слыша звон в голове, Лало узнал голос Джиллы и по контуру массивного тела, прыгнувшего с кровати, догадался, что это она размазала по стене одного из нападавших. Щеку обрызгала вода, и Лало ощутил запах роз, когда мимо него пролетела стоявшая на прикроватном столике ваза, разбившаяся о чью-то голову. Мужчины в потемках с проклятиями налетели друг на друга, а Джилла рванулась в бой. От соседей не было слышно ни звука. Иного он, в общем-то, и не ожидал — вопросы они начнут задавать утром.

— Во имя Вашанки, кто-нибудь успокойте эту корову! — В полумраке тускло блеснул меч.

— Нет, — прохрипел Лало, набрал в грудь воздуха и крикнул:

— Джилла, прекрати сопротивление, их слишком много!

Джилла, пожалуйста!

Еще одно движение, а потом тишина. Чиркнул кремень. Дало увидел маленький огонек и почувствовал мощную руку у себя на груди и какое-то шевеление в ногах. Джилла, распростертая на полу словно монумент, перевернулась и встала на ноги, не бросив даже взгляда на сбившего ее с ног человека.

— Спаси меня, Саванкала, она ударила меня прямо… Сир, помогите, не оставляйте меня здесь…

Сир? Человек на полу принадлежал к церберам — Лало узнал его.

— Я не понимаю… — сказал он вслух и повернулся, но в тот же миг огонек исчез, и Лало беспомощно заморгал глазами.

— Унесите его, — послышался густой голос. — А ты, женщина, стой спокойно, если хочешь увидеть его невредимым.

Оглушенный ударом и страдая от грубого обращения, Лало позволил обуть ему на ноги сандалии, набросить старый халат и повести по пустынным улицам обратно во дворец. Однако вместо того, чтобы направиться вдоль внешней стены к темницам, как то мрачно подозревал Лало, его провели сквозь Дворцовые Врата, вдоль стены здания и вниз по маленькой лесенке.

По-прежнему ничего не объясняя, его бросили в глубокую дыру с запахом сухой гнили и множеством вещей, заставлявших художника то содрогаться, то размышлять, почему он очутился здесь, грызя в ожидании рассвета испачканные краской ногти.

* * *

— Вставай, мазила! Сам лорд желает поговорить с тобой.

Лало медленно выплывал из сна, где он был пойман и связан веревками… Кто-то с силой ударил его по ребрам, и художник открыл глаза.

Наступило утро, которое не было уже сном. Взору художника предстали осыпающиеся, крашенные в белый цвет стены, разломанная мебель, разбросанная по полу. Это не было тюремной камерой. Луч света едва пробивался через расположенное высоко в стене закрытое окно.

Лало заставил себя сесть и посмотрел на своих мучителей.

— Квач!

От возгласа Лало темно-бронзовое лицо цербера стало напоминать терракот, а взгляд его скользнул в сторону от глаз художника. Лало посмотрел на дверь и неожиданно начал осознавать, чья сила притащила его сюда, хотя пока еще не понимал зачем.

На пороге появился Корицидиус, укутанный в плащ из-за утреннего холода, с лицом цвета снятого молока. Он кисло осмотрел Лало, откашлялся, сплюнул и затем медленно ступил в комнату.

— Мой господин, разве я под арестом? Я ничего не сделал, почему меня привели сюда? — заблеял Лало.

— Мне нужно несколько портретов… — На морщинистом лице появилась едва заметная злобная улыбка.

— Что?

Корицидиус недовольно повел носом и дал знак одному из стражников поставить в центре комнаты складной стул. Скрипя суставами, старик медленно опускался, пока не сел со вздохом.

— У меня нет времени убеждать тебя, мазила. Ты говоришь, что не рисуешь портреты, но для меня ты их сделаешь.

Лало покачал головой.

— Мой господин, я не могу рисовать портреты живых людей.., они их ненавидят… Я не умею их рисовать.

— Ты слишком хорошо умеешь их рисовать, — поправил его Корицидиус. — Как видишь, я знаю твой секрет. Я следил за твоими моделями и разговаривал с ними, но, если ты откажешь мне, придется рассказать кое-что твоим бывшим покровителям, и они сами избавят меня от хлопот.

Лало смял полу халата, пытаясь скрыть дрожь в пальцах.

— Тогда я труп. Если я нарисую вам портреты, мой секрет откроется, едва их увидят.

— Эти картины не предназначены для глаз посторонних. — Корицидиус подался вперед. — Я хочу, чтобы ты нарисовал каждого приехавшего из Рэнке комиссионера. Я скажу им, что это сюрприз для императора, что никто не должен их видеть, пока они не закончены.., и не представлены, а потом с картинами наверняка что-то случится… — Тело визиря сотряслось в судорогах, в которых Лало через несколько секунд признал смех.

— Но перед этим, — продолжал старик, — их увижу я и пойму, в чем слабости этих павлинов… Они пришли к власти при дворе после моей опалы, но когда я узнаю их души, то смогу быстро вернуть себе монаршую


милость!

Лало вздрогнул. В предложении имелась некая убийственная логика, хотя все могло пойти иначе.

— Похоже, я не подобрал еще нужной палки, чтобы заставить осла идти, — снова донесся голос Корицидиуса. — Говорят, ты любишь свою жену, — визиг с сомнением взглянул на художника, — так, может, нам ослепить ее и послать на Улицу Красных Фонарей, пока мы будем держать тебя в заключении?

Надо было бежать… — думал Лало. — Надо было взять Джиллу и детей и бежать прочь, едва у меня появились деньги… Однажды ему довелось видеть, как замер испуганно кролик при виде тени летящего беркута. Я тот самый кролик, и со мной кончено… — думал он.

В конце концов, — продолжал он диалог с самим собой, — какое мне дело до всех этих заговоров и интриг? Если я помогу этому рэнканскому стервятнику вернуться в свое зловещее гнездо, по крайней мере Санктуарий вздохнет свободнее.

— Хорошо.., я сделаю то, что вы просите, — произнес Лало вслух.

* * *

Нахмурив брови и держа в зубах вторую кисть, Лало склонился над полотном, сконцентрировав внимание на линии. Когда он рисовал, рука и глаза превращались в единство, где зрительные впечатления передавались пальцам и кисти без всякого посредничества сознания. Линия, масса, форма и цвет были едиными составляющими произведения, запечатлеваемого на холсте. Глаз проверял работу руки и автоматически, без всякой реакции мозга поправлял ее.

— .. А потом я был назначен настоятелем огромного храма Саванкалы в Рэнке. — Верховный жрец Арбалест поудобнее устроился в кресле, и чуткая рука Лало в ответ поправила линию.

— Действительно прекрасное положение, как раз в сердце событий. Каждый, то есть всякий, рано или поздно находит туда дорогу, а тот, кто передает их просьбы богу, становится обладателем массы ценных сведений. — Загадочно улыбаясь, верховный жрец расправил складки расшитой шафранной сорочки.

— М-м-м.., как верно… — пробормотала та часть сознания художника, которая не была поглощена работой.

—  — Жаль, что вы не можете дать мне взглянуть на вашу работу! — нетерпеливо заметил жрец. — В конце концов, ведь это мое лицо вы делаете бессмертным!

Возвращенный на бренную землю, Лало отступил от мольберта и глянул на Арбалеста.

— Нет, мой господин, вам нельзя! Было строго наказано, что эти картины должны стать сюрпризом. Никто из позировавших не увидит их, пока все полотна не предстанут перед очами императора. Если вы попытаетесь взглянуть, мне придется позвать стражу. Моя жизнь стоит того, чтобы никто не увидел картины раньше назначенного времени!

Это истинная правда, думал Лало, глядя на полотно осмысленным взглядом. На фоне воздвигнутых колонн были намечены силуэты пяти фигур. Фигурой крайней слева был лорд Раксимандр, который первым позировал ему вчера. Он выглядел точно свинья: самодовольно снисходительный к себе, с легким намеком на тупую жестокость в глазках.

Лало думал о том, довольны ли были таким предложением сами комиссионеры. Поскольку они были заняты инспекциями, совещаниями, выслушиваниями бесконечных докладов, возможно, они и были рады посидеть спокойно, хотя, может, боялись последствий отказа преподнести подарок императору или просто хотели увековечить посещение одного из дальних уголков империи. Казалось, Раксимандр воспринимал позирование как немое соглашение с Лало нарисовать еще один портрет, который комиссионеру будет дозволено увидеть.

Но вот портрет верховного жреца был полностью закончен.

Он стоял сразу за лордом Раксимандром. Если бы все было задумано всерьез, Лало потрудился бы еще несколько часов, выписывая волосы и сорочку, но для целей визиря нарисованного было вполне достаточно. Взглянув на законченный портрет, художник не сумел сдержать вздоха.

«И с чего я решил, что если человек — жрец, то должен быть добродетельным? Правда, Арбалест не похож на свинью, а скорее походит на хорька», — подумал Лало, приметив скрытое коварство во взгляде жреца.

Когда жрец ушел, Лало снова наполнил кружку пивом из кувшина, присланного Корицидиусом. Если не считать того, как Лало заставили взяться за портреты, визирь недурно с ним обходился. Применив шантаж, старик по крайней мере окружил художника комфортом. Для него выделили симпатичную комнату на втором этаже дворца. Комната выходила в сад на крыше и имела окна с трех сторон, которые давали достаточно света. Условия для работы идеальные. Картина была омерзительна. Лало заставил себя посмотреть на нее еще раз. Он нарисовал колонны и расписной потолок на тот случай, если кто-то издали бросит на нее взгляд. Но в сравнении с лицами на переднем плане пышный антураж выглядел жалкой пародией.

Похоже, во дворце все поверили, будто картина станет подарком императору, а некоторые даже, полагая, что это может придать Лало определенный вес, уже одолевали его просьбами.

Джилле Лало пришлось сказать, что ночной арест явился ошибкой. Но даже если она и не поверила мужу, то была достаточно благоразумна, чтобы не касаться больше данной темы.

Поступят ли так же остальные? Работа может стать знаменитой, и люди будут настаивать на том, чтобы ее увидеть. Ведь любой из позирующих может оказаться довольно проворным и разглядеть картину до того, как Лало успеет позвать стражу.

Лало снова вздохнул, осушил кружку и велел стоявшему на страже церберу ввести третьего позирующего.

* * *

Лало сидел на низком стуле подле стола, где он разложил свои принадлежности, и ждал, пока на сеанс не придет четвертый из комиссионеров. Художник решил, что поступил правильно, разобравшись вчера с Арбалестом и родственником императора. На третье изображение он глядел с отвращением. «Какой-то Аксис» или что-то подобное — Лало с трудом запоминал такие имена. Портрет являл собой тупое самодовольство, этот типаж избегал зла в основном из-за недостатка энергии.

И эти люди — гордость Рэнке! — размышлял Лало. Он обнаружил, что уже почти благодарен Корицидиусу. Художник вновь скривился при виде картины. — И я собирался послать мою семью искать счастья в столице, наивно полагая, что там должно быть лучше, нежели в Санктуарии, да там просто все ловчее замаскировано…

Снизу, со двора доносился мерный топот тяжелых сандалий: гвардия принца занималась строевой подготовкой. В эти дни даже городской гарнизон маршировал, сверкая оружием, но Лало не знал, делалось ли это для того, чтобы пустить пыль в глаза, или же город действительно готовился к войне. Непрестанный топот сандалий действовал ему на нервы.

Прежние убеждения превратились в иллюзии, а где-то за углом притаилась новая опасность, которую он не мог пока разглядеть. Лало расхаживал взад-вперед вдоль окна, когда стражник ввел четвертого комиссионера.

— Мой лорд Зандерей! — Лало поклонился человеку, с которым говорил на приеме. — Прошу садиться, — указал он на кресло.

— Сожалею, что заставил вас ждать, господин живописец, — ответил тот, усаживаясь в кресло. — Я задержался на складах.

Возникла небольшая проблема с зерновыми, которые следует отложить для войны…

Лало склонился над кистями, чтобы скрыть улыбку. Он прекрасно представлял себе паутину взяток, утаиваний, подмен, обманов и всего прочего, что в Санктуарии могло быть охарактеризовано как «небольшая проблема». И почему они прислали этого бесцветного, похожего на мышь человека разбираться с возникшими недоразумениями? Бросив на интенданта взгляд, Лало осознал, что у Зандерея одно из самых маловыразительных лиц, какие ему только доводилось видеть.

На мой взгляд, причиной тому ежедневная почтительность, — подумал про себя Лало. В человеке не было даже искры индивидуальности. В первый раз за все время работы над картиной художнику захотелось прикоснуться кистью к полотну, зная, что едва он это сделает — и ничто не сможет скрыть от него правды об этом человеке, как бы тот ни ухитрялся.

— Я правильно сижу? Я могу повернуть голову в другую сторону, если надо, скрестить руки.

— Да, скрестите руки, а положение головы и так очень хорошо. Расслабьтесь, мой господин, и подумайте о том, как близко ваше дело к завершению…

Размешав в чаше краску, Лало обмакнул в нее кисть.

— Да, — тихо отозвался Зандерей, — я почти закончил. Еще максимум неделя, и станет ясно, смог ли я справиться с заданием. Конфликт все ближе. — Тонкие губы тронула наилегчайшая улыбка.

Глаза Лало сузились. Макнув кисть в охру, Ладо начал рисовать.

Прошел час, затем еще час. Художник упорно рисовал, потеряв счет времени. Зандерея не было, были свет и тень, цвет, фактура и линия. Важно было правильно уловить все это. Художник приноравливался к изменяющемуся свету и даже разрешил позирующему время от времени двигаться, при этом он не выходил из состояния, в которое погрузили его искусство и заклинание.

Внизу, в Зале Правосудия, ударил гонг, возвещавший четвертую смену стражей. Зандерей поднялся на ноги, и серые одежды окутали его как облако. Лало, возвращаясь в сознание, словно человек, пробуждающийся ото сна, увидел, что в уголках комнаты уже начал собираться полумрак.

— Извините. Мне надо идти. — Зандерей сделал несколько шагов вперед, куда быстрее, чем того ожидал Лало, принимая во внимание то, сколько ему пришлось сидеть.

— Да-да, конечно. Простите, что я задержал вас так долго.

— Вы закончили? Или хотите, чтобы я пришел позировать снова?

Лало взглянул на картину, думая о том, сумел ли он уловить личность человека. Мгновение он не осознавал того, что увидел.

Художник быстро перевел взгляд на другие портреты, но те не изменились. Краска по-прежнему влажно блестела там, где он сделал последний мазок, рисуя волосы Зандерея. Первый раз он не мог признать модель в одном из нарисованных портретов…

Перед ним было лицо, словно камень, словно сталь, лицо, на котором жили только исполненные давней боли глаза. В руках человек на портрете сжимал окровавленный кинжал.

Корицидиус хотел увидеть слабости этих людей, но здесь я вижу смерть.

Лицо Лало, подобно полотну, отразило смятение чувств в его душе, ибо Зандерей рванулся к нему быстрой поступью воина, пролетел мимо картины, бросив на нее долгий взгляд, и в завершение движения повернулся и вонзил кинжал, спрятанный в рукаве, в горло подбежавшего стражника.

— Волшебство! — воскликнул Зандерей, а затем уже тихо сказал:

— Значит, таким вы видите меня?

Лало отвел пораженный взгляд от рубиновой струйки крови, вытекающей из горла убитого воина. Сейчас Зандерей стоял перед ним, как хищник, и два лица, в жизни и на картине, слились в одно.

— Они послали тебя устроить мне ловушку? Кто-то пронюхал о планах моих хозяев? — Убийца медленно пошел к Лало, который стоял, качая головой и сотрясаясь от дрожи. — Да нет, это просто происки Корицидиуса, который всем расставляет ловушки. Но я сомневаюсь, что он ожидал поймать меня! — добавил он еще тише.

— Кто ты? И почему скрываешься под личиной клерка? — Лало уставился на Зандерея, чувствуя что-то живое за неподвижными глазами, будто маска, которую он сорвал, прикрывала вуаль, а уж за ней в глубине таилась истина.

— Я судьба.., или ничто.., все может быть. Мои хозяева хотят, чтобы принц принял участие в войне, но он не должен переусердствовать. «Наблюдай за ним, но не позволяй ему стать героем, Зандерей…» — так было приказано мне. Я буду ему служить, пока это не случится. — Голос тек плавно, как полный ручей, но Лало знал: то, что он слышит, связывает его большим проклятием, чем то, что он видел.

— Ты убьешь принца… — Лало пятился назад, пока не наткнулся на стол со своими инструментами.

— Возможно… — пожал плечами Зандерей.

— Ты собираешься убить и меня?

Со вздохом Зандерея из второго рукава выскользнул нож.

— Разве у меня есть выбор? — спросил он удрученно. — Я профессионал. Никто не будет сожалеть о том, что какой-то вандал убил тебя и уничтожил картину, больше, чем я.., а может быть, ты сам, повинуясь какому-то чувству, сделал это — ведь я уверен, что Корицидиус заставил тебя писать эту картину. Так или иначе, но картина должна быть уничтожена… — Зандерей взглянул на другие портреты, и впервые в его глазах промелькнуло изумление. — Ты чересчур точен! Что же касается твоей жизни, господин живописец, — уже мягче сказал убийца, — то раз уничтожена картина, за ней последует и художник.

Дало вобрал в грудь побольше воздуха, боясь, что расстроившийся вдруг живот не позволит ему даже умереть с достоинством. В горле комом застряла мольба о пощаде. Сейчас он ненавидел картину, жалел, что вообще нарисовал ее, и чувствовал ту же боль, как в ночь, когда церберы сбили с ног Джиллу! Глаза слезились от досады за работу, от сострадания к себе, к семье, лишенной отца.

В конце концов, чего вообще стоила его жизнь? Из-под туники Зандерей вытащил кремень и кресало. Комнату озарило пламя. Убийца бросил горящую перепачканную краской тряпку на полотно.

Холст занялся и начал негромко потрескивать. Яркое пламя разгоралось все сильнее, придавая дьявольский блеск лицу Зандерея.

— Нет! — вырвался крик из уст Лало. Зандерей выпрямился, когда художник схватил горшок с краской и метнул его в убийцу.

Горшок ударил тому в плечо, и красная краска точно кровь забрызгала его серую тунику. Убийца рванулся к нему, и Лало в отчаянии метнулся вдоль стола, лихорадочно хватая горшки, кисти — все, что можно было пустить в дело. Один из горшков попал Зандерею в лоб, и когда краска полилась по лицу, тот на мгновение замешкался, чтобы протереть глаза. В этот самый миг Лало перепрыгнул через стол и пустился бежать.

* * *

Художник схватился за грудь, надеясь унять бьющееся сердце, и огляделся по сторонам.

Не помня себя, он пронесся вниз по коридору в сторону Присутственного Зала, проскочил через него и бежал все дальше и дальше мимо анфилады комнат, пока не очутился в незнакомой ему части дворца. Хотя пол здесь тоже был выложен мрамором, разбитые плиты уже потеряли цвет, и лепнина отслаивалась от стен. Заслышав звон посуды, Лало догадался, что находится рядом с кухней.

«По крайней мере, — подумал он удовлетворенно, — комиссионеру здесь придется еще более неуютно, чем мне». Свернув осторожно в коридор, Лало прошел вперед и, тихонько открыв дверь в конце его, расслышал позади легкий звук. Это был тот, кто после долгих тренировок научился бегать так тихо, что шаги казались шелестом мягкой кожи по отполированному камню.

С криком Лало рванулся через дверной проем, пронесся по деревянному полу через площадку, выходившую во двор кухни, и укрылся в первом же подходящем убежище.

Забравшись в какой-то бак на колесах, художник понял, где очутился. Хвала богам, он влетел не в ящик золотаря, а всего лишь в бак, куда сваливали мусор и остатки от трапез принца.

Задыхаясь, Лало поглубже зарылся в бесформенную массу из листьев турнепса, прокисшего сыра, риса, остатков мяса, пирожных и костей.

Пока меня тошнит, я еще жив, — мрачно подумал художник.

Тележка под баком двинулась, и Лало услышал цокот копыт по булыжнику. В голове вспыхнула мысль, что он не только жив, но и может спастись, — появление лошади означало, что пришло время вывозить мусор. Затаив дыхание, Лало прождал несколько минут, показавшихся вечностью, пока его слух не уловил звук голоса. Фургон вздрогнул под тяжестью взгромоздившегося на сиденье возчика, и тележка тронулась.

Быстрее.., быстрее! — молил Лало, погружаясь все глубже в смердящее месиво. Стук деревянных колес по камню стал глухим, потом затих. Недолгий разговор у Врат с Хональдом, и вот уже телегу затрясло по утоптанной земле площади Вашанки.

Вдруг телега резко остановилась. Напрягая слух, Лало прислушался к звукам ночного города, но услышал только крики и тревожные удары колокола.

— Смотри, дым! Именем Тибы, да это же дворец горит! Бросай телегу, Тэм, помои мы и с утра можем вывезти! — Тележка снова дернулась, и две пары ног затопали в обратном направлении.

Лало снова расслабился, понимая, что, во всяком случае, в данный момент он вне опасности.

И что делать теперь! Зандерей расскажет каждому, что Лало убил стражника и устроил поджог. Если его поймают и не убьют на месте, вне всяких сомнений, тюрьмы ему не избежать, ну а если он попробует продемонстрировать свое умение обороняться, они не…

Вернуться во дворец, чтобы изобличить комиссионера, невозможно. Нужно добраться до Лабиринта, где наверняка можно будет укрыться: там все еще жили несколько человек, которые могли оказать ему такую услугу.

А потом… Зандерей или убьет принца Кадакитиса, или спокойно отправится обратно. Первое казалось более вероятным, поскольку вытащенный из ножен меч не убирают в ножны без кровопролития, а в этом случае Корицидиус тоже падет.

И что будет с Санктуарием? Эта мысль не давала Лало покоя.

Какого тирана пришлет империя отомстить за гибель принца?

Несмотря на всю свою нерасторопность, принц Кадакитис был вовсе неплох, и раз уж они попали под господство иноземцев, то вернее было держаться лучших из них.

Судьба города в моих руках… — Пытаясь сдержать смех, Лало неосторожно вздохнул слишком глубоко и закашлялся. — Сейчас я, сидя в мусоре принца, решаю его судьбу. — Власть забурлила в жилах подобно кароннскому вину. — Я должен связаться с Корицидиусом — он это затеял, он поверит мне… — До Лало доходили слухи о Гансе. — А может быть, мне удастся донести слово до самого принца…

Но сначала мне нужно выбраться отсюда…

Лало осторожно приподнял голову над бортом бака. В воздухе клубился дым, в городе горели факелы, отражавшиеся в окнах дворца, но пламени пожара нигде видно не было — наверное, его уже успели потушить. Телегу, в которой его везли, бросили как раз за зверинцем, в нескольких шагах от Врат Шествий.

Облегченно вздохнув, Лало выбрался из повозки и принялся очищать халат от прилипшего мусора.

…И замер, почувствовав чей-то взгляд. Это было похоже на безразлично следивших за ним облезлых львов из вольера неподалеку. Повернувшись, Лало посмотрел через площадь на Дворцовые Врата. Из них появилась одетая в серое фигура человека.

На миг Лало вновь объял ужас, но рассудка он не потерял. Халат художника упал на землю.

Туника Зандерея была сшита из дорогого шелка, тогда как старая рубашка Лало и его грязные бриджи не привлекут к себе внимания. Если ему удастся заманить рэнканца в Лабиринт, там Лало будет в своей стихии, и город сам может избавить его и принца от врага.

Нервно улыбаясь, Лало, напрягая занемевшие мышцы, неуклюже побежал через Врата Шествий, в то время как Зандерей вместе с полудюжиной церберов ринулись через площадь.

Поминутно оглядываясь через плечо, Лало, собрав все силы, рванулся по Прецессионной улице. Слыша позади топот стражи, художник мимо домов торговцев пробежал через Западные Врата вниз по Дубильному валу, направляясь к Серпантину. Чем дольше он бежал, тем быстрее текла по жилам кровь, и вслед за халатом и ужасом с Лало слетели и неуклюжесть, и возраст.

Остановившись подле забытой кем-то тележки, Лало загородил ею улицу. Такая преграда преследователей не остановит, но художник услышал, как на соседней улице наемники заключают пари по поводу какой-то дуэли. Со смехом, точно мальчишка, бежавший по этим улицам много лет назад, Лало позволил преследователям почти нагнать его на углу, скользнул ужом сквозь толпу и засмеялся снова, когда звон стали возвестил ему, что церберы и наемники скрестили шпаги.

Но где же Зандерей? Укрывшись в тени одного из дверных проемов, Лало внимательно наблюдал за узким проулком. Пришла ночь, и полная луна, плывшая высоко над чадящим трубами городом, прихотливо бросала свет на тени. Как тут различить, какая из них…

Одна тень шевельнулась, и Лало понял, что враг рядом.

Как быстро! По жилам пробежал холодок, волосы на голове художника зашевелились. Надо бежать… Он слишком быстр — еще до того, как его приметят те, кто может прельститься дорогой одеждой, Зандерей будет рядом. Если Лало не удастся подстроить ему ловушку, он пропал. Едва вкушенная слава казалась теперь столь же незначительной и маловажной, как луна в небе.

Еще чуть-чуть, и Зандерей настигнет его.

А ведь когда-то давно с ним уже случилось подобное. В голове Лало вихрем пронеслись воспоминания из детства, когда он с друзьями отправился на поиски приключений в Лабиринт и едва избежал беды. Он спасся благодаря… Художник поднял голову и увидел, что дом, в тени которого он стоял, тоже оборудован запасной лестницей. Не думая ни секунды о возможной неудаче, Лало рванулся наверх.

Деревянная лестница предупреждающе заскрипела. Лало схватился за перила и едва не упал, когда те внезапно зашатались. Из комнаты дома послышались громкие голоса, открылось окно. Завидев Лало, его тут же захлопнули, и голоса на секунду стихли. Взобравшись на крышу, художник осторожно пошел мимо валяющихся тут и там фруктов и развешанного для сушки белья. Заметив позади темный силуэт, Лало дернул веревку, чтобы мокрые тряпки хлестнули преследователя по лицу.

Рядом с щекой художника со свистом пролетел нож, в свете луны похожий на белую молнию, и воткнулся в крышу. Развернувшись, Лало ухватился за край парапета и потянулся за ножом.

Едва переводя дух, смотрел он на нож — брат-близнец того, что пронзил горло стражника. Лало поспешил укрыться под надежной защитой веток раскидистого дерева.

Два цербера выбежали внизу на улицу, остановились на углу, и один из них засвистел. На свист отозвались с другой улицы.

Лало не успел подумать, что же произошло с наемниками, как на крыше стоящего напротив здания появилась отливающая серебром в свете луны фигура.

— Живописец! — позвал Зандерей. — Солдаты убьют тебя, стоит тебе попасть им в руки. Сдайся мне!

Подумав о кинжале, который он заткнул за пояс, художник сжал зубы. Они называют нас червями, — вспомнил он. — Ну что ж, сейчас мне и впрямь стоит поизвиваться! Художник осторожно пополз по черепице. Звук удара с противоположной стороны возвестил ему, что Зандерей перепрыгнул с крыши на крышу, и Лало рванулся к лестнице. Но ее не оказалось. Не в силах остановиться, художник под звон разбитой утвари приземлился на балкон, перелез через перила и вновь прыгнул вниз. Бежать по крышам не удалось. Пока Лало лежал, тяжело дыша, на память ему пришел еще один вариант, куда более темный и опасный для обоих.

Позади на улицу посыпались куски черепицы. Владелец балкона заметил Зандерея и теперь бросал в него разбитой посудой.

На бегу Лало миновал компанию, бредущую со стороны «Распутного единорога».

Я хотел быть героем, — думал Лало, заставляя ноги бежать быстрее, — но кто отличит мертвого героя от мертвого дурака?

Позади прекратилось пение, кто-то застонал. На мгновение Лало четко увидел в свете луны убийцу, который в своей изорванной сорочке, без шелкового одеяния выглядел так, словно вырос на улицах Санктуария. Будто почувствовав взгляд Лало, Зандерей улыбнулся, сверкнув зубами.

Тяжело вздохнув, Лало огляделся вокруг. Теперь торопиться было нельзя, нельзя было пропустить люк, хотя каждая клеточка его существа рвалась бежать. В конце аллеи, огороженная булыжником, виднелась деревянная крышка. Лало отодвинул ее — обычно их не закрывали, надеясь, что люди будут сливать отходы прямо в канализацию, — и начал спускаться вниз.

Ход был не очень глубоким, и вскоре Лало с плеском приземлился в потоке, скользком от помоев и дерьма, о которых художник предпочел бы не вспоминать вовсе. Мусор из дворца показался Лало благовонием по сравнению с содержимым подземной канализации — его последней надежды на спасение от врага.

Считая шаги и осторожно касаясь рукой скользких стен, Лало мрачно двинулся вперед. Уши художника напряженно ловили легкие звуки, которые сказали бы ему, что Зандерей преследует живописца даже здесь. Уняв одышку, Лало поискал нож, но тщетно.

В любом случае, — подумал художник, — я даже не знаю, как им пользоваться'.

— Эй, живописец, ты сопротивлялся на славу, но почему ты думаешь, что сумеешь взять надо мной верх? — достигло его слуха отраженное от мокрых стен эхо голоса Зандерея. — Я скоро доберусь до тебя. Разве тебе не хочется умереть чистым?

Лало покачал головой, хоть и знал, что его не видно. Пока он не слишком-то преуспел, но, если придется умереть, по крайней мере он пытался вести себя как мужчина. Художник двинулся дальше, ощупывая пальцами камни. А что, если он ошибся?

Вдруг память подвела его или тоннели за тридцать лет перестроили?

— Знай, ты умрешь здесь. Это твое последнее пристанище, и здесь ты найдешь свой конец.

Тогда уж конец для нас обоих, — мрачно подумал Лало. — Что ж, я не возражаю. — Трясущимися пальцами художник нащупал, проем в стене и повел рукой, считая в уме, словно читал молитву. — Шестьдесят шесть, шестьдесят семь ступенек… О Илье, пожалуйста, пусть он будет здесь… Шестьдесят восемь… Шальпа, помоги мне! Шестьдесят девять, семьдесят!

Пальцы художника сомкнулись на стальном крюке, и со вздохом облегчения Лало принялся карабкаться вверх, оскальзываясь на ступеньках. Плеск воды внизу затих на время, словно Зандерей остановился, чтобы послушать, и вдруг возрос с новой силой. Убийца побежал.

Добравшись до верха шахты, Лало сдвинул в сторону деревянную крышку и, перевалившись через край, в полуобморочном состоянии свалился на траву. Сердце бешено билось в груди, но Лало не мог позволить себе ни секунды отдыха, пока ловушка не будет захлопнута. Собрав неведомо откуда взявшиеся силы, художник закрыл крышкой шахту и наложил деревянный засов. Не дожидаясь, пока засов испытают на прочность, Лало трусцой подбежал к первому лазу и проделал ту же операцию.

Только теперь он бессильно растянулся на камнях, зная, что последние данные ему богом силы ушли и теперь их не осталось даже на малейшее движение. Лишь в этом месте во всем городе так близко находились два люка, и теперь Зандерей оказался в ловушке.

Воздух был точно напоен сладостью. Откуда-то сверху доносились звуки арфы и серебряный женский смех. Мягкий морской ветер дарил прохладу горящим щекам. Со смешанным чувством удовлетворения и ужаса Лало понял, что Зандерей теперь дважды проклят, ибо с морским ветром канализацию наполнит поток черной воды из Болота Ночных Тайн, гонимый мощным приливом.

— Ты, убийца, боролся на славу, но почему ты думаешь, что сумеешь меня одолеть? — прошептал Лало, едва разжимая губы.

Содрогаясь от приступа беззвучного смеха, Лало присел на камни чтобы отдохнуть. Бездомный воришка-нищий, проходя мимо, очертил рукой знак против сумасшедших и устремился прочь. Послышался свист и бряцание меча. В аллее показался цербер, но прошел мимо, не обратив внимания на скрючившуюся фигуру, в которой не было ничего человеческого.

— Живописец, ты здесь? — Лало подскочил, услышав голос врага в такой близости. Деревянная крышка люка завибрировала от ударов снизу, и Лало налег на засов. Вынужденный держаться одной рукой за скобу, Зандерей не мог приложить достаточно сил, чтобы вырваться из шахты. Лало доводилось слышать о таких ситуациях в страшных историях, которые рассказывали друзья в детстве, позднее за чашей вина в «Распутном единороге».

Если он останется жить, ему теперь тоже будет что рассказать.

— Убийца, я здесь, а ты там, там ты и останешься, — прохрипел Лало, когда глухие удары наконец-то стихли.

— Я дам тебе золото — я всегда держал слово… Ты сможешь устроиться в столице.

— Мне не нужно твое золото. — Теперь у меня нет больше желания жить в Рэнке, — продолжил Лало мысленно.

— Я подарю тебе жизнь, — продолжал Зандерей. — Корицидиус не поверит тебе, а церберы сделают из твоей головы винную чашу или по меньшей мере отрубят руки.

Лало инстинктивно схватился за запястья, словно на них уже опускался меч палача. Зандерей прав — он и впрямь потерял все, что имел. Лучше пасть от кинжала убийцы, чем жить, зная, что кисть в руки взять больше не можешь. Если я не смогу рисовать, я ничто, — думал Лало. — Я конченый человек.

Содрогаясь от усталости и отчаяния, Лало тем не менее не двигался, решив не упускать победу, хотя и не отдавал себе отчета, зачем она ему.

— Живописец, я подарю тебе твою душу…

— Ты можешь нести только смерть, чужеземец! Тебе не обмануть меня!

— Мне это не нужно… — В голосе Зандерея послышалась смертельная усталость. — Я только хочу задать тебе вопрос. Ты когда-нибудь рисовал свой портрет, живописец с глазами чародея?

Повисла тишина. Лало пытался уразуметь суть вопроса. Легкое сотрясение земли дало ему знать о начале прилива. Что имел в виду Зандерей? Естественно, он писал автопортреты десятками, когда не мог найти ни одного натурщика…

…Раньше, до того, как Инас Йорл научил его рисовать душу…

Я был слишком занят… Я боялся, — неожиданно понял Лало.

— Что ты увидишь на полотне после того, как убьешь меня? — отразил его страх голос Зандерея.

— Хватит! Оставь меня в покое! — закричал Лало. На следующей за аллеей улице послышался чей-то отдающий команды звучный голос. Мимо поплыли огоньки, бледные в свете луны.

Через несколько минут насыщенные ядом воды поднимутся с ложа, повинуясь неодолимой силе прилива, и, точно клубок разъяренных змей в поисках жертвы, заполнят все подземные каналы города. Через несколько минут Зандерей умрет.

Если он исчезнет, возможно, вину за пожар возложат на комиссионера, и когда все успокоится, я смогу снова начать рисовать. Рука дернулась, точно в поисках кисти, но сознание властно вернуло Лало к последним словам убийцы.

Ты когда-нибудь рисовал свой портрет ?

Лало колотила сильная дрожь. Сумеет ли даже сам Инас Йорл снять проклятие, наложенное на его душу этим человеком?

Отряд солдат пытался сохранить некое подобие строя на неровной, извилистой дороге. Звук шагов стал громче. Через несколько секунд солдаты войдут в аллею, а каналы заполнятся водой.

Не отдавая себе отчета, Лало тяжело рванулся к Серпантину.

— Стража, он здесь, прячется в канализационном люке, здесь, в конце аллеи!

Пока солдаты спорили, Лало стоял недвижимо, уверенный в том, что его нельзя узнать в запачканной дерьмом одежде. Жестом художник пригласил их следовать за ним.

Дойдя до люка, Лало показал на него, бросился бежать и укрылся в тени крутой лестницы. Земля загудела, послышался шум воды, и в тот самый момент, когда крышка люка была сдвинута, поток воды устремился вверх через узкий проход.

Подобно выбегающей из норы крысе, что-то черное перевалилось через край шахты и откатилось в сторону, спасаясь от яростно клокочущей воды. Церберы уже успели окружить лаз, послышались шум, проклятия и крики боли. Среди суматохи Дало различил голос имперского комиссионера.

— Да тот ли ты, за кого себя выдаешь? — раздался в ответ густой бас Квача. — Ну, раз уж мазилка ускользнул от нас, тебя-то мы не упустим. Его высочеству принцу будет интересно узнать, каких острозубых крыс присылает его брат охранять склады! Пошел вперед!

Лало снова укрылся в тени лестницы. Все кончено. Церберы поволокли Зандерея так же, как еще вчера ночью тащили его самого.

Он найдет способ уведомить Корицидиуса о том, что показала картина и в чем сознался ему Зандерей. Но позовут ли они его в суд, чтобы он подтвердил это? Избавятся ли они от убийцы втихомолку или отправят обратно в Рэнке доложить о неудаче?

Эти вопросы теперь казались Лало такими несущественными.

Джилле найдется что сказать ему, когда он доберется до дома, но ее руки будут мягкими и теплыми…

Лало не двигался с места, ибо под покровом несущественных мыслей ключом бился один-единственный вопрос: почему я дал Зандерею уйти?

Сегодня он видел смерть, сражался за жизнь и победил страх.

Он понял, что зло мира сего отнюдь не заключено в Санктуарии, и если он смог сегодня сделать это, значит, он не тот человек, каким считал себя.

Лало подставил навстречу лунному свету свои волшебные руки, руки художника, глядя на


них так, словно под отливающей серебром кожей таилась разгадка тайны. Возможно, это правда, ибо, убей он Зандерея, его последний вопрос уничтожил бы и самого Лало. Ответить художник мог лишь с кистью в руке.

Над черепичными крышами устало висела луна, отдыхая после прилива. Подобно серебряному зеркалу, она лила благословенный свет на улицы Санктуария и залитое слезами лицо человека.

## Линн ЭББИ. ВОЛШЕБНАЯ СТАЛЬ

### Глава 1

Уэлгрин внимательно прислушивался к едва слышным шорохам, доносившимся из ночной тишины. Его судьба зависела от способности различать ночные звуки и.., обнаженного стального меча, крепко зажатого в руке. Разбойники крались в темноте к его крошечному лагерю.

Ослепительно яркий свет бушевавшего пламени картинно озарял две энлибарские повозки, которые никто не охранял.

Груз их валялся вокруг в поразительном беспорядке. В лунном свете мерцали слитки аквамариновой руды. Мантия Уэлгрина лежала рядом с огнем, скрывая охапку колючек, — хитрость, призванная убедить разбойников, что у него и его людей усталость взяла верх над осторожностью и сон для них дороже жизни.

После того как солдаты оставили разрушенную шахту с драгоценной рудой, они нормально почти не отдыхали, а из двадцати пяти человек, отправившихся из Санктуария, в живых осталось только семь. Но Уэлгрин не поменял бы своих шестерых молодцов и на две дюжины новичков.

Размышления прервал настороженный крик горного ястреба; Мальм, имевший наметанный глаз на опасность, обнаружил противника. Уэлгрин не двинулся с места, пока лагерь не наполнился темными суетящимися тенями и кто-то не пронзил кинжалом мантию, услышав треск дерева, а не костей. Подняв меч, он повел своих людей на врага.

Эти разбойники были лучше вооружены и проявляли большую смелость, чем любые из тех, с кем солдатам приходилось иметь дело раньше, но у Уэлгрина не было времени задуматься над сделанным открытием. Его людям приходилось туго — у них не было привычного превосходства перед выросшими в горах разбойниками. Своим мечом он смертельно ранил двоих, но потом ранили его самого, и ему пришлось вести оборонительный бой в неведении относительно хода сражения и судьбы своих людей. Он вынужден был отступить, и открытая задняя часть повозки уперлась ему в поясницу. Набросившийся на него разбойник был полон сил и невредим. Пришло время последней солдатской молитвы.

Взревев, нападавший обхватил обеими руками рукоять меча, чтобы обезглавить своего противника. Уэлгрин изогнулся, приняв силу удара на свой меч, который он держал в согнутой раненой руке. Удар был столь силен, что меч выпал из внезапно онемевшей руки, но шея на этот раз осталась цела. Разбойник улыбался, глядя на обезоруженного противника.

Пытаясь подняться, чтобы мужественно принять смерть, онемевшими пальцами Уэлгрин нащупал забытый в повозке предмет — старый энлибарский меч, найденный ими в пыли шахты.

На серебристо-зеленой стали не было ржавчины, но никто до сих пор не решился поменять свое надежное рэнканское оружие на оружие, изготовленное за пятьсот лет до собственного рождения. С истошным криком Уэлгрин взмахнул старинным мечом.

При столкновении клинков каскадом посыпались зелено-голубые искры. Звон энлибарской стали заглушил все остальные звуки битвы. Меч разбойника рассыпался на кусочки, и с мастерством, рожденным опытом, одним легким ударом Уэлгрин отрубил голову своему противнику.

Легендарная сталь Энлибара!

Уэлгрином владела теперь одна только мысль. Он не слышал, как разбегались разбойники, не видел, как вокруг собирались его люди.

Сталь Энлибара!

Три года отчаянных, порой опасных поисков привели его к шахте. Они наполнили две повозки богатой рудой и защищали ее, не щадя жизни, но в глубине души Уэлгрин не верил, что нашел настоящую сталь, способную сокрушить холодное оружие.

Сталь, которая принесет ему почет и славу.

В пыли у ног он обнаружил свой боевой меч и предложил его своему заместителю.

— Возьми его, — приказал Уэлгрин. — Ударь меня!

Трашер колебался, а потом нанес щадящий удар.

— Да нет же, дурачина, бей изо всех сил! — закричал Уэлгрин, поднимая энлибарский меч.

Металл соприкоснулся с металлом и издал тот же протяжный звон, что и в первый раз. Палаш не рассыпался на кусочки, но на лезвии появилась глубокая зазубрина. Уэлгрин провел пальцем по целехонькой стали энлибарского меча и радостно воскликнул:

— Судьба всех рэнкан в наших руках!

Люди Уэлгрина переглянулись, потом улыбнулись без особого энтузиазма. Они верили своему командиру, но отнюдь не предмету его вожделений. Они не пришли в восторг от того, что невзрачный меч при всем его отличном металле и даже с учетом того, что он спас жизнь командиру, так преобразил Уэлгрина.

Однако радость его длилась недолго.

Шагах в двадцати от костра солдаты нашли тело Мальма с глубокой раной на шее. Уэлгрин закрыл глаза друга и вверил его тело богам. Не своим богам: Уэлгрин не почитал богов. Мальм был их единственной потерей, но потерей непростительной.

В зловещей тишине Уэлгрин оставил тело Мальма и принялся обыскивать обезглавленный труп у повозки. На поясе находился мешочек с золотыми монетами, только что отчеканенными в Рэнке. Уэлгрин вспомнил о письмах, которые он направлял своему богатому патрону в имперской столице, и ответах, которые он так и не получил. Объятый злобой и подозрением, Уэлгрин разрывал одежду убитого до тех пор, пока не нашел то, что искал: засаленный клочок пергамента с оттиском знакомой печати на нем. Пока солдаты его спали, он постарался запечатлеть в памяти свидетельство предательства.

Казна Килайта финансировала миссию Уэлгрина почти с самого начала поисков. Амбициозный аристократ утверждал, что энлибарская сталь, если ее найти, обеспечит империи вечную полосу быстрых побед и вечное счастье тому, кто претворит легенду в действительность. Как и полагается, Уэлгрин информировал имперского советника о всех своих передвижениях и наконец об удаче. Он выругался и бросил кусочек пергамента в огонь', вспомнив, что раскрыл Килайту точный обратный маршрут от Энлибара до Рэнке.

Килайту должен был быть хорошо известен момент смерти первого солдата Уэлгрина и уж точно время потери второго.

А ведь горные племена вели себя достаточно мирно, когда его группа перемещалась в горах. Сами они были не в состоянии воспользоваться рудой. Уэлгрин пересчитал золотые монеты убитого, перекладывая их в свою сумку и прикидывая, как долго он сможет на них продержаться со своими людьми.

Что ж, ситуация могла оказаться более плачевной. Килайт мог подкупить племена, однако едва ли он был в состоянии самостоятельно отыскать заброшенную шахту. Уэлгрин никогда не доверял этот секрет бумаге. И Килайт совершенно не ведал, что конечной целью похода Уэлгрина была не столица, а Санктуарий. Он не раскрыл Килайту имени маленького уродливого мастера по металлу из захолустного квартала, который мог превратить руду в прекрасную сталь.

— Мы еще добьемся своего, — бросил Уэлгрин в темноту, не заметив, что Трашер подошел и сел рядом.

— Добьемся где? — спросил коротышка. — Сейчас нам нельзя направляться в столицу, согласен?

— Мы отправимся в Санктуарий.

Трашер с трудом скрыл свое удивление. Жгучая ненависть Уэлгрина к городу, где он родился, была хорошо известна. Даже его собственные люди не подозревали, что они когда-нибудь вернутся туда.

— Ну что ж, думаю, в трущобах Санктуария можно переждать что угодно, — согласился Трашер.

— Можно не только спрятаться, но и получить нашу сталь.

Утром выступаем в южном направлении. Поднимай людей.

— Через пустыню?

— Там нас никто не будет искать.

Отдав приказание и убедившись, что оно выполняется, Уэлгрин направил свою лошадь в темноту. Он привык к бессонным ночам. По правде говоря, он отдавал им предпочтение перед снами, полными кошмаров. Тем более сегодня Уэлгрину было не до сна.

Трашер был прав, в Санктуарий легко спрятаться. Отец Уэлгрина скрывался там, но пребывание в городе ничуть не изменило его в лучшую сторону. В городе, который терпел практически любого, он кончил свою жизнь, будучи изрубленным на кусочки и проклятым людьми С'данзо с базара. Именно смерть отца и воспоминания о проклятии преследовали Уэлгрина по ночам.

Говоря по правде, это было не совсем его проклятие, а проклятие отца. Отец дня не мог провести без женщины. Резель была последней в длинной череде безымянных женщин, прошедших через детство Уэлгрина. Она была красавицей рода С'данзо, необузданная даже по их цыганским меркам. Род предрекал ей насильственную смерть, когда она покинула его, чтобы прожить четыре года в гарнизоне Санктуария, состязаясь с отцом Уэлгрина в темпераменте.

Однажды ночью его отец напился пьяным, и в нем пуще обычного взыграла ревность. Резель — все, что осталось от нее, — вместе с телами животных была найдена возле склепа. Цыгане забрали останки и глубокой ночью вернулись в гарнизон. Семь вооруженных ножами мужчин в масках вырезали плоть у отца Уэлгрина и скрепили его кровью свои проклятия. В углу они обнаружили двух испуганных детей, Уэлгрина и дочь Резель Иллиру. Они и их пометили кровью и проклятиями.

Той же ночью, еще до восхода солнца, Уэлгрин бежал и до сих пор находился в бегах. И только сегодня он направился обратно в Санктуарий.

### Глава 2

Уэлгрин потрепал гриву своей лошади, не обращая внимания на поглотившее их облако пыли. Все вокруг было покрыто тонким слоем песка из пустыни, только волосы Уэлгрина казались нетронутыми, правда, они всегда были цвета пересохшей соломы. Он благополучно провел своих людей через пустыню в Санктуарий. Конец пути был близок, и усталость давила на них словно пыль. В молчании они ожидали возвращения Трашера, посланного на разведку.

Уэлгрин не осмелился посетить город сам. Высокий, бледный, несмотря на солнце пустыни, с заплетенными в косички волосами, затянутыми лентой бронзового цвета, он слишком привлекал внимание, чтобы заниматься разведкой. К тому же он был объявлен вне закона и разыскивался властями за побег из гарнизона. Он, конечно, мог сослаться на Килайта, сохраняя в мешочке на поясе тщательно опечатанные свитки пергамента.

Но их обнародование указало бы Килайту, что он еще жив. Лучше, пожалуй, было оставаться вне закона.

Невысокого роста курносый Трашер — человек, которого никто не запомнит. Способный и преданный делу, он сумеет избежать опасностей города и устоять перед его скромными соблазнами. К наступлению ночи у Уэлгрина и его людей появятся крыша над головой и вдоволь воды. И вино, вкус которого он почти забыл.

После того как полуденные тени удлинились, в дюнах появился Трашер. Уэлгрин дал ему знак поторопиться. Тот пришпорил коня и галопом понесся навстречу. Трашер и его конь очистились от налета желтого песка. Уэлгрин подавил приступ зависти.

— Эй, Траш! Будем мы сегодня ночевать в городе? — прокричал один из подчиненных Уэлгрина.

— Полный комфорт, и по бабенке на каждой коленке, — засмеялся Трашер.

— Боже милостивый, я думал, мы направляемся в Санктуарий, а попали в рай.

— Близко к нему, если не будешь особенно разборчив.

Спешившись, Трашер направился к Уэлгрину и поведал о своих впечатлениях.

— Похоже, ты остался доволен. Неужели город так сильно изменился с тех пор, как мы покинули его? — спросил командир.

— Да, сильно. Можно подумать, что этим путем прошли нисибиси. В Санктуарий наемников больше, чем в Рэнке. На нас никто не обратит внимания. Подонки боятся высунуть нос на свет божий, и если ты хорошо владеешь мечом, найдется немало желающих нанять тебя. Деньги принца давно обесценились. Ему теперь приходится рассчитывать на гражданскую милицию. Риггли — все до единого — напыщенные и…

— Что за наемники? — прервал рассказчика Уэлгрин.

— Из Священного Союза, — сказал Трашер с заметной неохотой.

— Ублюдки Вашанки. Их много? И кто их возглавляет, если вообще у них есть командир?

— О количестве не знаю, они держатся особняком. Они хуже собак, хуже чумы. Поговаривают, что теперь, после смерти их предводителя, они служат принцу. А верховодит ими Темпус.

Они готовятся к походу на нисибиси, а Темпус строит новую крепость на Подветренной окраине города.

Уэлгрин отвернулся. Он никогда не ссорился с Темпусом-Тейлзом. Правда, Темпус был склонен к высокомерию, садизму и слыл воплощением вероломства, но он вращался в кругу властителей, поэтому Уэлгрин мог только восхищаться им. Подобно многим, он слышал россказни Темпуса о самоисцелении и его полубожественном происхождении. Вне всякого сомнения, если Темпус заинтересуется энлибарской сталью, никто не посмеет помешать ему.

— Они называют себя «пасынками» или что-то в этом роде, — продолжал Трашер. — Они собрались у Джабала, а самого Джабала в последние месяцы никто не видел. Не видно на улицах и его людей, если не считать масок, прибитых тут и там к столбам.

— Священный Союз, пасынки, сучьи дети.

Уэлгрин разделял предубеждение большинства императорской армии против элитной группы. Санктуарий всегда был захолустьем. Ни один здравомыслящий гражданин Рэнке не вздумал бы провести здесь время. И если Санктуарий превратился в убежище не только для Темпуса, но и для наемников из Священного Союза, значит, империя пребывала в худшем состоянии, чем он мог предположить.

Однако то, что было плохо для Санктуария и всех рэнкан, вовсе не обязательно должно быть плохим для его маленького отряда. Если повезет, Уэлгрин сумеет отыскать в городе состоятельных людей, которые заинтересуются его находкой. Но стоило ему подумать об удаче, как в голову приходили мысли о цыганах. Их проклятие ввергло его в число неудачников: если Уэлгрину везло, считалось, что могло быть и лучше, если удача покидала его, об этом лучше было помалкивать.

— А что дом, которым я интересовался? — спросил Уэлгрин после короткого перерыва в беседе.

Трашер с облегчением воспринял смену темы разговора.

— Дом как дом. Стоит на улице Оружейников, как ты и говорил. Этот мастер по металлу Балюструс, видимо, довольно интересный мужик. Все думали, что он умер, до тех пор, пока Молин… — Трашер вдруг оборвал рассказ, хлопнув себя по лбу. — Какой я идиот! В Санктуарии изменилось решительно все. Даже боги! С фасада дворца смело имя Вашанки. От камня валил пар целый день и целую ночь. Вашанка! Бог-Громовержец! Он явился в город с небес, а с ним и Азиуна.

— А «черви»? Колдуны? Сучьи отпрыски? — спросил Уэлгрин, прерывая поток теологической болтовни Трашера.

— Едва не убили самого Молина. Некоторые утверждают, что у Первой Супруги Санктуария родился новый бог, что повлекло за собой полосу катаклизмов. Официально священники винят во всем нисибиси, но не могут объяснить, зачем нисийцам волшебная война в Санктуарии. Риггли поговаривают, что это пробуждение Тысячеглазого Ильса. А маги вообще не говорят ничего, потому что половина из них уничтожена, а остальные попрятались. Местные С'данзо наживают состояния.

Но у нашего принца Китти-Кэта, да будет благословенна его пустая головка, возникла идея. Он вышел на свой балкон и заявил, что Вашанка выражает недовольство, поскольку Санктуарии не проявляет должного почтения к его супруге и ее ребенку, и что он убрал с фасада дворца свое собственное имя, дабы ничто не связывало его с городом. После этого Китти-Кэт обложил новым налогом таверны — по одной бронзовой монетке с души — и заявил, что намерен сделать жертвоприношение Вашанке. Санктуарии извинится перед ним перезвоном нового колокола! Принц поручил это дело Балюструсу.

Уэлгрин проникся уважением к наивному молодому губернатору Санктуария. Если вдуматься, его идея была не так уж плоха, намного лучше, чем привлечение гильдии магов или стравливание илсигов с более многочисленными рэнканцами. Главная проблема Китти-Кэта: рассуждал он не так уж и плохо, но совсем не подходил на роль человека, способного заставить людей выслушать его без смеха.

В голове у Уэлгрина родилась новая мысль. Принц попросил Балюструса, мастера по металлу, чтобы тот отлил новый колокол для Вашанки. А он, Уэлгрин, обратится к Балюструсу с предложением выплавить энлибарскую сталь. Для принца, но не для Вашанки. Это может оказаться посильнее проклятия С'данзо.

Он представил свою персону рядом с принцем — вместе они могли бы составить несокрушимый альянс.

— Ты видел колокол? Как он тебе? — спросил Уэлгрин у Трашера.

— В каком смысле? — поинтересовался Трашер, абсолютно не улавливая хода мыслей Уэлгрина.

### Глава 3

Первые лучи нового дня рассеяли ночную мглу. Улицы Санктуария были почти пусты. Стаи морских птиц бесшумно кружили над городом, неожиданно устремляясь вниз, когда в домах открывались двери и на улицу выливались помои. Монах в сутане и с поклажей выбрался из окна таверны и исчез в аллее, где все еще было темно. Волшебное очарование покоя улетучилось; день вступал в свои права.

Хозяйство Балюструса, мастера по металлу, было одной из лучших литейных в квартале оружейников. Молодая женщина открыла дверь парадного входа и попыталась поднять на плечо огромный кувшин. Она замерла как вкопанная и едва не уронила его, когда из тени вдруг вышел мужчина. Он был в монашеском одеянии, но капюшон откинул на плечи. Обруч воина удерживал его белокурые волосы над бровями.

Уэлгрин приводил себя в порядок три дня, смыл степную грязь, но тем не менее все еще внушал людям страх своим видом.

Женщина вскрикнула, когда он перехватил у нее кувшин, отнес к канаве и опорожнил. Когда Уэлгрин вернулся к двери, там уже стоял сам мастер.

— Уэлгрин, не так ли?

Если молодой воин выглядел устрашающе, то Балюструс — просто демонически. Кожа цвета бронзы в крапинку — не коричневая, не золотистая, не зеленая — совсем не человеческая.

Морщинки избороздили ее всю, как сухофрукт, но блестела она, словно металл. Он был лысым, а выражение его лица постоянно менялось. Когда он улыбался, как улыбался сейчас Уэлгрину, темные глаза его исчезали в морщинах.

Уэлгрин с трудом проглотил слюну.

— Я пришел по делу.

— В такую рань? — проворчал бронзовокожий человек. — Ну что ж, проходите. Воин в монашеском одеянии всегда желанный гость за столом. — Хромая, он пошел от двери в дом.

Уэлгрин взял свой мешок и направился следом. В мастерской на конторском столе стояла единственная масляная лампа, дававшая неверный свет. Балюструс сел за стол, поставил к стене пару железных костылей. В этот момент казалось, что он парит без всякой опоры. Когда глаза Уэлгрина привыкли к тусклому освещению, он заметил ценники, прибитые к стене над образцами бронзы, железа, олова, стали, и разглядел седловидный насест, на котором восседал мастер по металлу. Обстановка ужасной мастерской производила гнетущее впечатление, и Уэлгрин с радостью покинул бы ее, если б мог.

— Скажите, что у вас в мешке и какое это имеет отношение ко мне? — спросил Балюструс.

Заставляя себя не обращать внимания на обстановку, Уэлгрин положил мешок на стол.

— Я нашел секрет энлибарской стали.

Бронзовый человечек затрясся от хохота.

— Какой секрет? У энлибарской стали нет никакого секрета, мой мальчик. Любой дурак может выплавить энлибарскую сталь, обладая энлибарской рудой и илсигской алхимией.

Уэлгрин развязал мешок и высыпал на стол зелено-голубую руду. Балюструс прекратил смеяться. Он схватил кусок руды и стал обстукивать его деревянным молоточком, потом попробовал на вкус.

— Да-а, — певуче проговорил иссохший мастер. — Это она, После измельчения, нагрева и закалки она превратится в сталь!

С тех пор как в могилу сошел последний алхимик Илсига, не было такой стали, какую выкую я.

Кем бы ни был Балюструс, но сумасшедшим он был совершенно определенно. Впервые Уэлгрин услышал о нем в библиотеке в Кумсе, где он раздобыл черепок энлибарского фаянса, о котором ему много чего наговорила Иллира. Кемрен, Пурпурный маг, должен был прочесть надписи, а Балюструс — изготовить сталь. И оба оказались в Санктуарии. Но когда Уэлгрин прибыл в город, Кемрен уже был на том свете, и вся надежда была на Балюструса.

Поговаривали, что мастер по металлу уже был сумасшедшим, когда впервые появился в городе, а Санктуарии никогда никого не вылечил. Он хвастался, что знает все о любом металле, но зарабатывал на жизнь, склеивая посуду и переплавляя украденное золото.

— У меня еще десять таких же мешков, — сообщил Уэлгрин» забирая руду. — Мне нужны мечи для меня и моих солдат. У меня есть немного золота и еще меньше друзей, но я отдам тебе четверть руды, если ты сделаешь мечи, — продолжал он, наполняя мешок.

— С удовольствием, — согласился уродец, коснувшись рукой кусочков руды еще раз перед тем, как они исчезли в мешке. — Когда получишь мечи, может, расскажешь, где нашел руду? Да, и скажи своим друзьям, что оружие для них выкует Серый Волк.

— Тебе нет необходимости знать, где находится шахта, — твердо заявил Уэлгрин, вглядываясь в ноги Балюструса. — Сам ты туда не дойдешь, придется отправить других. Разнесешь по свету мой секрет. И без того уже его знают многие. — Мешок гулко ударился об пол. — Сколько времени тебе понадобится?

Мастер по металлу пожал плечами.

— Это тебе, молодой человек, не китель заказать у портного. формула старая, руда новая. Потребуется время. Плавить и измельчать нужно осторожно, а закаливание — это вообще целое искусство. Могут потребоваться годы.

В глазах Уэлгрина вспыхнула злоба.

— О годах не может быть и речи! На севере идет война. Император уже потребовал людей для своих легионов. Или мечи будут у меня к концу лета, или ты заплатишь жизнью.

— Мне угрожали многие, — изрек мастер с горькой иронией. — Ты получишь свои мечи, мой мальчик, тогда, когда я буду готов вручить их тебе.

Новая порция угроз готова была сорваться с языка белокурого воина, но он сдержался, поскольку на улице послышалась возня и кто-то громко застучал в закрытую дверь.

— Открывайте! Именем принца, открывайте! Открывай дверь, купчишка!

Уэлгрин схватил мешок, обвел взглядом комнату и только теперь обнаружил, что укрыться негде.

— У тебя, парень, такое лицо, словно тебе привиделся призрак. Если не хочешь встречаться с посланцем принца, спрячься за занавеской. И прихвати руду. Я быстро закончу с этими идиотами.

Не будучи в состоянии выдавить из себя что-то связное, Уэлгрин только кивал и пришел в себя лишь за занавеской. У него появилась возможность внимательно рассмотреть комнату, которую он незаметно — дай Бог, чтоб это было так, — покинул.

Балюструс возился с тяжелыми засовами. Он открыл дверь раньше, чем посланец принца пригрозил сломать ее. Вошедшие — двое верзил в грязных лохмотьях и третий — в добротном, но скромном платье — сразу же принялись обыскивать комнату.

— Балюструс? Мастер по металлу? — поинтересовался последний.

Человек может носить простую одежду, сам таковым не являясь. Подозрение Уэлгрина подтвердило несоответствие облика: чистые свежезавитые волосы, прочные сапоги с золотыми пряжками, холеные руки, которые никогда не знали тяжелой работы.

Необъяснимый страх охватил Уэлгрина. Он не переставал удивляться, зачем рэнканскому господину, а именно таковым являлся визитер, врываться в мастерскую Балюструса, одевшись простолюдином. Проклятие С'данзо и недруги в Рэнке сплотились воедино. К заходу солнца они сотрут его в порошок, выведают секрет, отберут сталь и лишат его жизни. Быстро, если повезет.

— Остыл, трещин нет, — сказал Балюструс, когда Уэлгрин подавил в себе страх и обрел способность слушать.

— Мои люди придут за ним сегодня после полудня, — сказал господин, держа руки на столе, куда до этого Уэлгрин высыпал свою руду.

— Как будет угодно, господин Молин. Я скажу своим людям, чтобы подняли его. Потребуется прочная повозка. Он чертовски тяжелый.

Верховный жрец Вашанки в Санктуарии кивнул, потом вдруг отдернул руку от стола и в раздражении начал потирать ее.

Маленький кусочек руды упал на пол. У Уэлгрина перехватило дыхание, когда рэнканец поднял кусочек и принялся внимательно рассматривать его и свою руку.

— Он порезал мне кожу, — сказал он.

— Скрап, — пояснил мастер по металлу, принимая из рук жреца кусочек.

— Острый скрап. Надо насадить его на лезвия наших мечей. — Факельщик засмеялся и снова осмотрел ранивший его предмет. — На стекло не похоже… Трудишься над чем-то новым?

— Да нет…

Уэлгрину не удалось расслышать окончание ответа Балюструса. Его затуманенный страхом мозг наконец-то вычислил господина и его имя: Молин Факельщик собственной персоной, жрец бога войны. Будто не хватало кадровых императорских сановников, вынюхивающих его след, теперь вот появился еще и бог войны, а с ним, глядишь, и Священный Союз! У Уэлгрина отнялись ноги. Он был не в состоянии сдвинуться с места, тем более бежать. С'данзо, провалитесь вы пропадом со своими проклятиями! Будь проклят отец, убивший Резель и навлекший на детей своих сверхъестественный гнев!

Молин Факельщик улыбался, вручая мастеру кошелек мелких монет и формально благословляя его на труды праведные.

Уэлгрин, панические мысли которого быстро сменяли друг друга, решил, что его продали. И когда жрец и его телохранители покинули дом, он набросился на поникшего, но улыбающегося мастера.

— Хорошо заплатили? — спросил он.

— У дворца самые надежные деньги в городе. Некоторые монеты даже отчеканены в Рэнке, и к ним еще не успели примешать свинец или олово. — Балюструс оторвался от подсчетов и внимательно посмотрел в лицо Уэлгрину. — Сынок, я не знаю, чем ты насолил рэнканам, но не думай, что я встану на их сторону. Я не выдам им твой секрет.

Уэлгрин попытался рассмеяться, но смеха не получилось.

— Я должен поверить тому, что Молин случайно зашел сюда, случайно нашел кусочек руды, вонзившийся ему в руку, а потом случайно дал тебе две пригоршни монет?

— Эх, Уэлгрин, Уэлгрин! — Балюструс вскочил с табуретки и попытался подойти к сердитому вояке, но тот отошел в сторону. — Молин Факельщик заплатил мне только то, что причитается за работу над колоколом Вашанки. Понимаю, тебя удивляет, что подобное лицо является сюда собственной персоной, но господин жрец с самого начала проявлял интерес к проекту. Любой в городе может подтвердить тебе это. Кроме того, сам-то ты знал, что будешь здесь сегодня утром? Разве мог я подозревать, что сегодня буду держать в руках энлибарскую руду? Нет и еще раз нет.

Думай что хочешь, но это стечение обстоятельств. И у Факельщика вовсе не возникло подозрений. Поверь мне, если бы он что-то заподозрил, то все еще был бы здесь. Поверь мне: я знаю его лучше, чем ты себе представляешь.

Уже не первый раз Балюструс намекал, что знает больше, чем говорит, но это не могло переубедить Уэлгрина. Подобное говорил и Килайт, а Килайт в конце концов предал его.

— Хорошо, мастер, так когда я смогу получить свои мечи? — спросил Уэлгрин более спокойно.

— Честно скажу: не знаю. С колоколом я закончил, как ты слышал. Других заказов у меня нет. Начну работу с рудой сразу же после того, как жрец заберет свой колокол. Но учти, Уэлгрин, даже если я смогу определить нужные температуры и пропорции с первого раза, все равно потребуется время. У меня только двое подсобных рабочих. Я согласился на оплату натурой и не смогу нанять других рабочих, имея только неоткованные мечи. Кроме того, ты ведь будешь против, если я найму на поденную работу людей из таверны, так?

Уэлгрин покачал головой. Он расслабился. Его организм не справился с опасной ситуацией. Он чувствовал себя изнуренным, пальцы рук дрожали. То, что говорил Балюструс, было справедливо, если не считать одного обстоятельства. Он задержал дыхание, и к нему вернулась уверенность.

— Со мной пять человек хороших воинов, которые с успехом справятся с поденной работой. Пока не будут готовы мечи, им — все равно бездельничать. Так пусть уж поработают на тебя.

Теперь пришла очередь колебаться мастеру.

— Я не буду платить им, — объявил Балюструс. — Но они могут оставаться в надворных постройках литейной. Данша будет готовить им пищу, как она делает это для всех остальных. — Балюструс уселся на табуретку и улыбнулся. — Что скажешь на это, сынок?

Уэлгрин содрогнулся, но не от предложения, которое полностью отвечало его желаниям, а от фамильярных попыток Балюструса навязать дружбу. Конечно, кузнеца не было в Санктуарии, когда Уэлгрин был юношей, он не мог знать его отца и того, что Уэлгрин никому не позволял называть себя «сынком». Поэтому он сдержал свой гнев и согласился с предложением мастера.

— Дам тебе один совет, поскольку уж ты теперь мой клиент.

От тебя так и пышет ненавистью и страхом, которые, подобно магниту, притягивают к себе невзгоды. Ты исходишь из худшего и слишком часто думаешь об этом. Ты не сделаешь добра ни себе, ни своим людям, если отправишься на север. А теперь послушай. Священный Союз пасынков, а возможно, и церберы вынуждены будут пойти туда, и тогда здесь не останется никого, обладающего силой. Джабал исчез, ты ведь слышал об этом, верно?

Уэлгрин утвердительно кивнул. Рассказы о ночном нападении на пригородное поместье работорговца циркулировали в разных вариантах, но все соглашались с тем, что с тех пор Джабала никто не видел.

— Но я не хочу провести свою жизнь рядом с подонками Санктуария! — рявкнул Уэлгрин советчику.

— Дай закончить. Ты только что вернулся в город. Здесь многое изменилось. С улиц исчезли ястребиные маски, не все, правда, но это только вопрос времени. Джабал ушел. И даже если он вернется в город, ему будет не под силу снова собрать свою ночную армию. Пусть Темпус, Зэлбар и им подобные, — Балюструс сплюнул для большей убедительности, — сражаются за Рэнке. После их ухода, имея такую сталь, ты мог бы стать хозяином положения в городе на всю оставшуюся жизнь и передать власть детям. Кадакитис капитулирует через день.

Уэлгрин молчал. Он жаждал прославиться, но у него не было никаких конкретных мыслей относительно будущего. Балюструс подзадорил его, но еще больше напугал.

Утреннее солнце не согрело молодого человека. Он весь дрожал под монашеской рясой. На узких улицах прохожих было немного, и они старались уступить ему дорогу. Сутана распахивалась, обнаруживая кожаное военное снаряжение, но никто не посмел остановить его, чтобы задать логичный вопрос.

Таверны были закрыты, бармены и официантки наслаждались коротким отдыхом. Уэлгрин дефилировал по улицам с высоко поднятой головой и строгим взором. Он дошел до набережной и направился к пристаням, к рыбакам, день которых начался задолго до рассвета, и теперь они уже готовы были перекусить.

Уэлгрин вошел в хибару с вывеской «Винная бочка». Название «Рыбная бочка» было бы более уместным. Заведение насквозь пропиталось запахом рыбьего жира. Не обращая внимания на отвратительное зловоние, Уэлгрин подошел к стойке бара. В помещении воцарилась тишина, и хотя такому воину, как он, нечего было опасаться горстки рыбаков, Уэлгрин чувствовал себя неуютно.

Даже эль пропах рыбьим жиром, но Уэлгрин влил его в себя.

Густой напиток пробудил тоску, ее требовала его душа. Он заказал еще три кружки отвратительного крепкого пива и принялся громко рыгать, но рыбаки стерпели и это.

Смиренные, обиженные взгляды рыбаков прогнали Уэлгрина вновь на пристань, прежде чем он успел упиться до нужного ему состояния. Чистый воздух гавани разморил его. Его вырвало, после чего Уэлгрин почувствовал себя почти трезвым. В подавленном настроении он натянул на себя монашескую рясу, мертвой хваткой удерживая ее, чтобы она не распахнулась. Извилистая дорога вела к базару, где жила Иллира, предсказывая будущее по картам С'данзо.

Был базарный день, и все переносные ларьки ломились от продуктов: желе, сладких хлебцев и консервированных фруктов.

Не поддаваясь соблазну, Уэлгрин пробивался мимо них сквозь толпу, пока не достиг центральной части базара и не услышал звон молоточка Даброу, перекрывавшего шум толпы. По крайней мере сестра нашла себе хорошего защитника. Уэлгрин остановился перед мужчиной такого же роста, но гораздо более мощным.

— Иллира дома? — вежливо спросил Уэлгрин, видя, что его узнали. — Она кому-нибудь гадает или с ней можно поговорить?

— Вас здесь не ждут, — спокойно ответил Даброу.

— Я хотел бы повидаться с сестрой. Я не сделал ей ничего плохого в прошлом, не намерен причинить зло и теперь. Постойте рядом, если считаете нужным. Я хочу видеть ее.

Даброу вздохнул и осторожно положил свои инструменты.

Он сгреб в кучу уголь и подвинул ведра с водой, стоявшие рядом с занавеской, служившей дверью саманного сооружения, которое он и Иллира называли домом. Уэлгрин сгорал от нетерпения, когда неуклюжий гигант откинул тряпицу, приглашая его войти.

— К нам гость, — объявил Даброу.

— И кто же?

— Посмотри сама.

Уэлгрин узнал голос, но не узнал женщину, передвигавшуюся в сумеречной темноте. Иллира имела обыкновение скрывать молодость под косметикой и бесформенной одеждой, тем не менее казалось, что направлявшееся к нему существо слишком велико, чтобы быть его сводной сестрой. Потом он увидел ее лицо — точь-в-точь лицо отца, по этой части она пошла в него, — и все сомнения отпали.

Неуклюжей походкой Иллира подошла к креслу Даброу и тяжело опустилась в него. Уэлгрин догадался, что она на последних месяцах беременности, хотя мало разбирался в подобных вопросах.

— У тебя будет ребенок, — выпалил он, — Скоро, — ответила Иллира, улыбаясь. — Лунный Цветок уверяет, что надо подождать еще несколько недель. Уверена, что это будет мальчик. Такой большой живот не по девочке.

— Чувствуешь себя нормально? — Уэлгрин всегда думал, что она бесплодна: двойное проклятие. Казалось невозможным, что она проявит такую завидную плодовитость.

— Нормально. Потеряла фигуру, но сохранила зубы, пока, — снова засмеялась она. — Ты нашел то, что искал?

— Да, и к тому же больше, чем ожидал. — Уэлгрин не доверял кузнецу, стоявшему за спиной, однако Иллира все равно ведь расскажет ему все, о чем узнает. — Я вернулся с рудой. Нас вероломно предали, и у меня в живых осталось всего пять человек. Своим открытием я нажил себе могущественных врагов. Мне нужна твоя помощь, Иллира. Чтобы защитить себя и своих людей.

— Ты нашел энлибарскую сталь? — шепотом спросил Даброу, пока Иллира старалась поудобнее устроиться в кресле.

— Я нашел руду, — поправил Уэлгрин, подумав внезапно, уж не хочет ли это чудовище заняться изготовлением мечей.

— Чем я могу помочь тебе? — спросила Иллира. — Мне кажется, тебе нужна помощь Даброу, а не моя.

— Нет, — выпалил Уэлгрин. — Я нашел человека, который выплавит сталь. Это Балюструс, мастер по металлу. Он знает технологию плавления, размельчения и закалки…

— И илсигскую алхимию, — добавил Даброу. — После того как Балюструс получил заказ на литье божественного колокола принца, похоже, он вступил в полосу везения.

Уэлгрину не понравилась мысль о том, что Даброу знает о Балюструсе и секрете выплавки стали, но прогнал ее прочь.

— Лира, мне нужна именно твоя помощь — твое предвидение. С помощью карт ты подскажешь мне, кому можно доверять и что можно делать без опаски.

Она нахмурилась и разгладила складки одежды на своем огромном животе.

— Не теперь, Уэлгрин, даже если бы я и смогла использовать для этого карты. Дитя забирает у меня очень много сил. Лунный Цветок говорит, что нельзя пользоваться моим даром так близко к сроку. Это может быть опасно.

— Лунный Цветок? Кто такая Лунный Цветок? — спросил Уэлгрин и увидел ухмылку Даброу.

— Она из С'данзо. Сейчас ухаживает за мной…

— С'данзо? — с недоверием сказал Уэлгрин. — С каких это пор С'данзо помогают тебе?

Иллира пожала плечами.

— Даже С'данзо не таят зла вечно, пойми это. У женщин есть дар ясновидения, а мужчины чувствуют призвание странствовать, споря с ветром. Женщины всю жизнь остаются на месте.

Мужчины… Ладно, забудем.

— Забудем? — Уэлгрин нагнулся, чтобы сказать ей на ухо. — Иллира, эта Лунный Цветок, которая советует тебе не пользоваться даром предвидения, она встречается с теми С'данзо, что третировали тебя?

— Либо она, либо ее дочь, — ответила Иллира.

— Иллира, беременность затуманила тебе мозги. Они не оставят тебя в покое. Они злопамятны.

— Если это так, тем хуже для них. С тех пор, как в город вошли наемники, гадание стало делом опасным, Уэлгрин. Мне не доставляет радости заглядывать в будущее солдат, не нравится их реакция, когда я говорю им правду. — Она снова уселась поудобнее. — Но это временно. Когда родится мой сын, опасность минет, и я снова буду гадать. Лунный Цветок и Мигнариал не возьмут то, что по праву принадлежит мне, — заявила она с уверенностью. — За меня не беспокойся. Я не отправлю тебя к Лунному Цветку и сама отвечу, если смогу, на все твои вопросы, но после рождения сына. Если, конечно, ты можешь подождать до этого срока.

Судя по животу, она должна была разрешиться от бремени задолго до того, как Балюструс закончит изготовление мечей, поэтому Уэлгрин согласился подождать.

### Глава 4

Роскошная литейная Балюструса утратила свой лоск задолго до прихода в Санктуарий первых рэнкан. На мозаичном лице Шипри во внутреннем дворике росли сорняки. Не было ни одной комнаты с непротекающей крышей, а в некоторых крыш не было вообще. Уэлгрин и Трашер бросили свои вещи в комнату, которая некогда соединялась с атрием и в которую теперь можно было попасть только через дыру в стене. Тем не менее это было лучшее помещение для постоя из всего, что они осмотрели.

Работа была тяжелая и грязная, времени для отдыха было мало. Балюструс обращался с Уэлгрином и его людьми как с обычными подмастерьями, а это означало, что им перепадало достаточно пищи и более чем достаточно оскорблений. Если бы Уэлгрин не нес так стоически свой крест, непременно возникли бы проблемы, но он готов был пожертвовать даже гордостью ради своих мечей.

Три недели они жили практически в полной изоляции. Крестьянин доставлял им продукты и сплетни; случайные купцы обращались к Балюструсу за помощью и получали отказ. Только однажды появился человек, разыскивавший самого Уэлгрина, и было это после того, как Иллира родила двойню: мальчика и девочку. Воин передал им пластинку золота, чтобы обеспечить их регистрацию в списках граждан во дворце.

— Стоит ли того это дело, командир? — обратился с вопросом Трашер, втирая успокаивающий бальзам в больное плечо Уэлгрина. — Мы здесь уже три недели, и все, что мы получили, это свежие шрамы.

— А что ты скажешь насчет сытого желудка и отсутствия проблем со стороны Кадакитиса? Да, дело того стоит. Нам надо узнать, как варить сталь. Я все время считал, что кузнецы просто берут руду и превращают ее в мечи. У меня и в мыслях не было, что есть еще много промежуточных операций.

— Ох уж эти операции! Мы переработали уже два мешка, а что получили? Три средненьких кинжала, гору плохонькой стали и этого дьявола, от зари до зари вкалывающего под навесом.

Лучше бы, пожалуй, смыться отсюда. Временами мне кажется, что мы никогда не покинем Санктуарий.

— Он сумасшедший, но не дьявол. И мне кажется, что он подобрался близко к той стали, которая нам нужна. Он так же одержим ею, как и мы. Это дело всей его жизни.

Коротышка покачал головой и ослабил портупею на больном плече Уэлгрина.

— Мне не нравится волшебство, — пожаловался он.

— Он только добавил немного илсигского серебра, такое количество, что не делает погоды. Мы вправе рассчитывать на маленькое волшебство. Мы нашли обладающую волшебством шахту, верно? Но Балюструс не волшебник и не может наложить заклинание на металл, подобно тому как это делали риггли. Поэтому он и подумал, а не попытаться ли добавить в сталь чего-то такого, что уже имеет заклинание.

— Да, Ожерелье гармонии!

— Ты ходил во дворец и видел статую Ильса. И это ты сказал, что на статуе есть серебряное ожерелье, и это ты утверждал, что в городе не было никаких слухов о том, что до ожерелья дотрагивались или что его украли. Это не Ожерелье гармонии.

Трашер прикусил губу и отвернулся, не сказав ни слова в ответ. Он не мог смотреть в глаза командиру. Уэлгрин присутствовал в тот момент, когда кузнец добавлял в расплавленный металл кусочки серебра, и у него были все основания утверждать, что это было не простое серебро. Но почему он был так уверен, что это не было Ожерелье гармонии?

Во дворе превалировал жалобный скрип дробильного колеса Балюструса. Печи стояли опечатанными, груды измельченной руды сверкали в солнечных лучах. Все ждали результатов последнего опыта. Уэлгрин отвернулся от доносившихся звуков. Металл истошно стонал, подобно живому в агонии.

Трашер сильно толкнул Уэлгрина локтем. Во дворе воцарилась тишина. К ним бежал подмастерье. Парнишка прокричал, что Уэлгрину подоспело время засвидетельствовать закалку лезвия.

— Везение, — изрек Трашер, когда командир поднялся.

— Да, везение. Если все будет в порядке, можно подумать об окончании работ.

Балюструс чистил только что изготовленное лезвие, когда Уэлгрин вошел в горячий пыльный сарай. Одежка бронзовокожего человека потемнела от пота и пыли дробильного колеса, а испещренное крапинками лицо сияло ярче металла.

— Красавец, верно? — сказал он, передавая клинок Уэлгрину и разыскивая свои костыли.

Волнистые тонкие черные полосы перемежались с более широкими полосами серебристого металла. На старом энлибарском мече, который Балюструс хранил завернутым под матрасом, таких полос не было, но он утверждал, что железная присадка даст более прочную сталь — этому он научился у рэнканских оружейников. Уэлгрин стукнул клинком плашмя по ладони, размышляя, а так ли уж прав мастер.

— Мы добились своего, сынок! — радостно воскликнул Балюструс, забирая клинок обратно. — Я знал, что секрет в этом серебре.

Уэлгрин вышел вслед за ним из сарая и направился к одной из небольших печей, которую уже растопили подмастерья. Подростки разбежались при появлении взрослых.

— Но на кусочке фаянса серебро не упоминалось, и в обычной стали его нет, ведь так?

Мастер сплюнул в сорняки.

— Риггли никогда ничего не делали без заклинаний, милый.

— Заклинание на приготовление пищи, заклинание на любовь с публичной девкой в постели. Крупные заклинания, мелкие заклинания, специальные заклинания. На сей раз мы открыли заклинание для стали.

— При всем моем к тебе уважении, ты говорил об этом и в прошлый раз, но дело кончилось пшиком.

Балюструс почесал морщинистый подбородок.

— Это правда, но на сей раз я чувствую, что попал в точку, парень. По-иному не объяснишь. Я чувствую это. Это действительно должно быть серебро, именно в том и заключается отличие.

— А что, серебро обладает «стальным заклинанием» на руду? — спросил Уэлгрин.

Мастер сунул клинок в раскаленные угли.

— Ты мне нравишься, парень. Жаль, слишком поздно: ты мог бы научиться.., делать собственную сталь. — Он снова сплюнул, сразив наповал сорняк. — Нет, это не «стальное заклинание», ничего похожего. Я не знаю, что риггли добавляли в это серебро. Молин принес сюда ожерелье сразу же после того, как принц объявил о колоколе. Я видел, что оно старое, но это было просто чистое серебро, совсем недорогое. Я полагал, что он хочет использовать его для надписи. Чернение по бронзе выглядит довольно эффектно. Но нет, иерарх сказал, что это Ожерелье гармонии, только-только снятое с Ильса. Неизвестно, как оно попало к нему. Он хотел, чтобы я подмешал серебро к колоколу.

«Пусть илсиги трепещут, когда он будет звонить во славу Вашанки!» — заявил жрец.

— Но ты этого не сделал, — прервал его Уэлгрин.

— Не скажу, что не пытался, парень. Смешал его с медью, смешал с оловом — это проклятущее вещество каждый раз всплывало на поверхность. Я, конечно, мог отлить колокол с серебром, вплавленным в металл, зная, что он расколется, как только Молин ударит по нему. Нетрудно представить себе, чем все это могло закончиться, в том числе и для меня. Я предпочел припрятать серебро, а Факельщику сказать, что все сделано в соответствии с его указанием.

— Ты припрятал серебро? — Уэлгрин закрыл лицо руками и отвернулся от мастера и от печи.

— Ну конечно, парень. Думаешь, небеса разверзнутся и Вашанка высунет голову, чтобы поведать Молину Факельщику, что в колоколе нет серебра?

— Странные вещи происходят в последнее время, — сказал Уэлгрин, когда мастер умолк. — Серебро должно было расплавиться в бронзе, верно? — спокойно спросил он.

— Да… И когда оно не расплавилось, я очень осторожно собрал его. Я буду рад разобраться до конца. Я не знаю, что дал мне Молин. Бьюсь об заклад, и он не знает. Но это работа риггли, и на ней лежит заклинание, иначе серебро расплавилось бы. Понятно? И тут являешься ты и просишь изготовить энлибарскую сталь. У тебя есть руда, и при прочих равных условиях получается сталь как сталь. Но это совсем не то, что нужно, а я знаю, что тут необходимо заклинание, заклинание для придания прочности и упругости. Никому из ныне здравствующих это заклинание не известно, но вдруг у меня появляется серебро, которое не плавится и явно обладает мощным заклинанием… И что же? Я оказался прав, Уэлгрин. Получается сталь, какую ты никогда не видел.

Уэлгрин пожал плечами и снова посмотрел на мастера.

— Ну и сколько мечей ты сможешь сделать?

— Из того, что осталось от твоей руды и моего ожерелья, около пятидесяти. А поскольку серебро мое, парень, половину я возьму себе. Так что рассчитывай на двадцать пять.

Белокурый офицер снова пожал плечами. Примерно такого поворота событий он и ожидал. Он понаблюдал за тем, как Балюструс с трудом вытащил из огня кусок раскаленного металла.

Существовали различные теории относительно закалки стали боевого оружия. Одни утверждали, что для закалки металла лучше всего подходит снежный сугроб, другие — что достаточно простой воды, но большинство соглашалось с тем, что лучше всего подходит живая плоть человека, хотя на практике подобным способом изготавливались только императорские мечи. Балюструс же веровал в морскую воду из гавани, оставленную на солнце, чтобы она наполовину выпарилась. Он сунул клинок в бочку с водой и скрылся в едком дыму.

Клинок остался цел.

— Давай старый меч, — потребовал Балюструс, и Уэлгрин кивком послал за ним Трашера.

Они сравнили клинки по весу и балансировке, а потом не спеша испробовали лезвия клинков друг о друга. Уэлгрин держал старый меч, а Балюструс — новый. Первые удары были не сильными, Уэлгрин почти не ощущал их, парируя. Потом у мастера появилась уверенность; он наносил удары новым клинком с всевозрастающей силой и невероятной точностью. Зеленые искры каскадом сыпались в вечернем свете, но Уэлгрина больше беспокоил старик, у которого, похоже, отпала необходимость в костылях. После нескольких безумных выпадов Уэлгрин отступил. Балюструс остановился, глубоко вздохнул, и клинок уперся острием в землю.

— Мы нашли то, что искали, парень, — прошептал он.

Он послал одного из подмастерьев в Санктуарий за бочонком пива. Солдаты и подмастерья навалились на эль, но Балюструс даже не притронулся к нему. Он продолжал сидеть во дворе, положив только что изготовленный клинок на поджатые уродливые ноги. Было уже темно, когда Уэлгрин присоединился к нему.

— А ты и вправду мастер, — с улыбкой сказал он, ставя перед Балюструсом кружку эля. Мастер покачал головой, отказываясь и от эля, и от комплимента.

— От меня осталась только тень, — сказал он. — Что ж, теперь у тебя есть энлибарские мечи, сынок. Что ты будешь с ними делать?

Уэлгрин сидел на корточках, облитый лунным светом. Эль согрел его в ночной прохладе и больше обычного настроил на оптимистический лад.

— Пообещав в качестве платы клинки, я смогу набрать солдат, поначалу достаточно будет нескольких человек. Мы отправимся на север и пополним ряды до нужного количества по мере продвижения. Мы заявимся к Стене Чародеев на конях и в полном снаряжении. Мы покроем себя честью и славой в битве с Нисибиси и превратимся в передовой отряд легиона.

Довольно хихикая, мастер наконец отпил глоток эля.

— Честь и слава. Уэлгрин, милый, зачем тебе слава? Что даст тебе честь? Что станет с твоими солдатами, когда забудутся Стена Чародеев и Нисибиси?

Почести и слава сами по себе были наградой для рэнканского воина; что же касается войны, то солдат без работы не останется. Уэлгрин не жаждал, конечно, ни славы, ни почестей, а его предыдущая служба была скучной, вроде службы в гарнизоне Санктуария.

— Я стану знаменитым, — решительно заявил он после некоторого раздумья. — Меня будут уважать при жизни, а когда умру, память обо мне увековечат…

— Ты уже знаменит, дружок, или ты забыл об этом? Ты вновь открыл энлибарскую сталь. Но из-за этого тебе нельзя даже открыть свое лицо. Сколько, по-твоему, тебе потребуется мечей, чтобы с почестями пройтись по улицам Рэнке? Двадцать пять? Пятьдесят? Думаешь, тебе поверят, если ты скажешь им, что получил сталь с помощью кусочков старого ожерелья риггли?

Уэлгрин встал. Обошел сидевшего инвалида.

— Я добьюсь славы. Добьюсь славы или умру.

Быстрым, незаметным движением костыля Балюструс отправил его копошиться в пыли.

— Невежливо говорить человеку в затылок. Тебе уже изменяла удача, может изменить снова. Империя никогда ничего не давала тебе и никогда ничего не даст. Но империя ничего не значит для Санктуария. Здесь есть сила, милый, сила в чистом виде.

Используй ее, и ты обретешь и почести, и славу. Говорю тебе, Уэлгрин, Джабал не вернется. Его мир созрел для захвата.

— Ты уже говорил об этом. Джабал гниет под своим дворцом. А сколько ястребиных масок пригвоздили к столбам по пути к мосту на окраине? Даже если бы я испытывал искушение, на кого я смогу рассчитывать?

— Темпус выбраковывает для тебя своих подчиненных. Уверен, что и те из масок, кто поумней, в безопасности. Они прослышали, что Джабал жив, и ждут его возвращения. Но им известно не все.

Излишняя самонадеянность Балюструса насторожила Уэлгрина. Он никогда не доверял мастеру полностью, и меньше всего, когда тот говорил загадками.

— Не всегда меня величали Балюструсом. Когда-то меня называли Серым Волком. Всего двадцать пять лет тому назад я привел имперские легионы в горы и сломил последнее сопротивление илсигов. Я сломил его, потому что мне было известно все. Я сам родился в тех горах. В моих венах течет кровь королей и волшебников. Но я понимал, что время королей прошло и наступило время империи. Я променял надежды собственного народа на славу и почести завоевателей.

Уэлгрин откашлялся. Не было человека, который не слышал бы о Сером Волке — молодом человеке в звериных шкурах, который был встречен в Рэнке как герой, несмотря на то, что был риггли, и который спустя некоторое время нелепо погиб при падении с лошади. Вся столица принимала участие в его похоронах.

— Не исключено, что мои друзья в Рэнке были отцами твоих друзей, — сказал Балюструс, видя скептицизм Уэлгрина. — Я наблюдал за собственными похоронами с гладиаторских галерей, где меня, напичкав наркотиками, обобрав и опозорив, бросили, чтобы я умер или увеличил состояние своих бывших приятелей. — Он злобно засмеялся. — Но я не был простым рэнканским генералом, они забыли об этом. Я умел сражаться и умел ковать оружие, какого они не видывали. Я научился мастерству работы с металлом у народа, который предал.

— А Джабал, он-то какое имеет к этому отношение? — наконец спросил Уэлгрин.

— Он появился позднее. Я сражался и убивал, но рано или поздно от меня отказывались все владельцы, пока меня не купил сам император, отец Кадакитиса. Я стал тренировать новых рабов, а Джабал был одним из них. Он был рожден для смертельного боя. Я научил его всем трюкам, которые знал; он был мне как сын. Я видел, что счастье улыбалось нам каждый раз, когда он сражался. Мы оба принадлежали императору. Мы вместе пили, вместе ходили по бабам — жизнь удачливого гладиатора не так уж плоха, если тебя не волнуют клеймо и ошейник. Я доверял ему. Я рассказал ему правду о себе.

— Спустя два дня я сражался с ним на арене. Я не выступал уже пять лет, но даже и в лучшие времена я был ему не пара. Мы бились с булавой и цепью, по его выбору. Уже вторым выпадом он опутал мне цепью ноги. Я ожидал этого, но рассчитывал на быструю милосердную смерть. Я думал, мы оба рабы — равные и друзья. Он сказал: «Это подстроено», показав на императорский балкон, и снова ударил меня по ногам.

Произошло это летом, а глаза я снова открыл только зимой.

Лизеренский целитель стоял возле меня и поздравлял себя с моим выздоровлением. Это стоило мне вот этого!

Мастер приподнял полы своего кафтана, показывая остатки ног. Лунный свет смягчил ужасное зрелище, но Уэлгрин заметил перекрученные остатки мышц, кости и чешуйчатую кожу, которые когда-то были ногами. Уэлгрин отвернулся, прежде чем Балюструс опустил полы кафтана.

— Лизеренец рассказал, что ему заплатили золотом. Очень медленно — можешь себе представить — я добрался до столицы.

Но боль тебе не представить. Джабал получил свободу на следующий день после сражения. Многие годы я разыскивал его и нашел на окраине Подветренной в поместье, хорошо охраняемом его масками. Отблагодарить его за жизнь я не мог, поэтому я стал Балюструсом, его другом. Я ковал ему мечи и маски.

У Джабала были враги, большинство из них проворнее, чем я. Я боялся, что кто-то другой, и очень быстро, отомстит ему смертью. А когда появился Темпус, я решил, что мы оба обречены. Темпус суров, суровее Джабала, суровее меня. И вот однажды ночью сюда пришел Салиман сообщить, что у склепа среди трупов лежит его живой хозяин, а в его коленях торчит по стреле.

Салиман спросил, не укрою ли я его, пока он не умрет, а в том, что он умрет, сомнений не было.

«Конечно, — ответил я, — но ему нет нужды умирать. Мы направим его к лизеренцу».

Эль больше не согревал Уэлгрина. Ему не были чужды ненависть или месть, и он не симпатизировал работорговцу. Но голос Балюструса был наполнен бешеной злобой. Этот человек предал рэнканцам свой народ, а те, в свою очередь, предали его. Он назвал Джабала своим сыном, рассказал ему правду о себе и верил в то, что его названый сын при первой же возможности предал его.

Уэлгрин понимал, что теперь он «сын» Балюструса. Ждал ли мастер, что его предадут снова, или теперь он сам предаст первым?

Балюструс погрузился в свои мысли и ничего не сказал, когда Уэлгрин с кружкой эля ушел через двор в тень, где сидел Трашер.

— Траш, не смог бы ты сходить сегодня вечером в город?

— Без проблем.

— Тогда отправляйся. И начинай подбирать людей.

Трашер стряхнул с себя легкое опьянение.

— Что случилось? Что-то идет не так?

— Пока ничего. Но Балюструс ведет себя странно. Не знаю, как долго еще можно доверять ему.

— Что побудило тебя наконец согласиться со мной?

— Он поведал мне историю своей жизни. Я сумею повидать Иллиру через десять дней — после новолуния, когда она придет в себя. И мы тут же отправимся на север, с серебром и рудой, если не получим мечи.

Трашеру не нужно было повторять дважды. Он набросил Плащ и перелез через стену. О его отлучке не знал никто, кроме Уэлгрина.

### Глава 5

Мастер наладил дело в дворовой литейной с военной пунктуальностью. В течение шести дней было выковано еще десять клинков. Уэлгрин мысленно рассчитал время: столько-то дней до посещения Иллиры, потом еще, пока не будут изготовлены все мечи, день, чтобы встретиться с людьми, которых Трашер набирает в городе, и можно отправляться в путь.

Он внимательно присматривался к Балюструсу, и хотя мастер не обнаруживал явных признаков предательства, Уэлгрина не покидало беспокойство. Стали чаще приходить незнакомцы, и сам инвалид хаживал куда-то, куда — не смог проследить даже Трашер. Когда его спрашивали, Балюструс говорил о лизеренце, который ухаживал за Джабалом, и о взятках, которые приходилось раздавать.

Дождливым утром восьмого дня, в которое воины рады были поспать подольше, Уэлгрин окончил свои расчеты и уже хотел будить Трашера, как вдруг услышал за стеной шум — весьма странный в такое раннее время.

Он тихо разбудил Трашера, и оба осторожно поползли в сторону звуков. Уэлгрин вытащил из ножен меч, первый энлибарский меч, выкованный за последние пятьсот лет.

— Принес деньги и письмо? — услышали они голос Балюструса.

— Да, сэр.

Костыли Балюструса заскрипели по булыжнику. Уэлгрин и Трашер вжались в стену и дали ему пройти. Им никогда не удастся узнать правду от мастера, другое дело — посланец. Рывком они перемахнули через стену.

Незнакомец был одет в темную одежду странного покроя. Он поправлял стремя, когда Уэлгрин напал на него, свалив на землю.

Крепко зажав ему рот, Уэлгрин оттащил его подальше от лошади.

— Ну, кто он? — спросил Трашер, бегло осмотрев седельные сумы.

— Больно торопишься, — ответил Уэлгрин. Он принялся выкручивать руку своему пленнику, пока не услышал его тяжелого дыхания, потом перевернул того на спину.

— Неместный, не похож и на нисийца.

У молодого человека были нежные, почти женские черты лица, а усилия освободиться — до смешного беспомощны. Уэлгрин резко ударил его, встряхнул и посадил.

— Ну, выкладывай.

Испуганными глазами парнишка глядел то на одного, то на Другого, остановив наконец свой взгляд на Уэлгрине. Но не проронил ни слова.

— Надо обыскать его, — заявил Трашер. — А вот и кошель.

Уэлгрин сорвал мешочек с пояса юноши, обратив внимание на то, что у него не было оружия, даже кинжала. Зато под камзолом он нащупал какой-то предмет. Уэлгрин бросил кошель Трашеру и занялся этим предметом. Это оказался медальон с надписью на непонятном языке. Уэлгрин не придал значения надписи, а Трашер вскрикнул от удивления, когда по глазам ему ударила ослепительная вспышка.

Уэлгрин поднял голову, и в этот момент все озарилось второй вспышкой. Пленник долго не раздумывал. Они слышали, как юноша вскочил на лошадь и ускакал галопом. К тому времени, когда они снова обрели возможность видеть, преследование стало бессмысленным.

— Волшебство, — изрек Трашер, поднявшись на ноги.

— Ладно, Траш, что в кошеле? — спросил Уэлгрин спустя некоторое время. — Трашер еще раз осторожно осмотрел кошель.

— Немного золота и вот это, — он передал Уэлгрину небольшой серебряный предмет.

— Судя по внешнему виду, одно из колечек илсигского ожерелья, — прошептал Уэлгрин, обернувшись в сторону дома. — Он что-то замышляет.

— Волшебник не рэнканец, — утешил Трашер.

— Это значит только то, что у нас появились новые враги.

Пошли. Пора посетить сестру. Послушаем, что она скажет.

Из-за дождя на базаре было совсем мало народа, а гавань утонула в тумане, и Уэлгрин дважды сбивался с пути, прежде чем услышал звук молота Даброу. Двое наемников, судя по виду, не из первых, сидели в ожидании под навесом. Кузнец поправлял щит.

— У тебя плохо выходит, урод, — упрекнул более моложавый и высокий, но Даброу продолжал молча постукивать молотом.

Уэлгрин и Трашер незаметно подошли ближе. На входе была натянута веревка, обычно означавшая то, что Иллира занималась гаданием. Уэлгрин старался уловить запах фимиама в воздухе, но чувствовал только вонь от печи Даброу.

Изнутри донеслись визг и грохот. Даброу бросил молот и столкнулся на пороге с Уэлгрином. Третий наемник отвязал веревку и пытался, правда, безуспешно, пробиться из дома наружу.

Руки кузнеца вцепились в плечо подонка. Двое других схватились за оружие, но к этому времени Трашер уже вытащил свой меч. Все застыли на месте.

В проходе показалась Иллира.

— Пусть уходят, Даброу, — устало попросила она. — Правда накажет их больше, чем ты. — Она увидела Уэлгрина, вздохнула и ушла в темноту.

— Лживая потаскуха С'данзо! — крикнул ей вслед третий наемник.

Даброу убрал руки с плеча коротышки и как следует встряхнул его.

— Убирайтесь отсюда, пока Я не передумал, — сказал он тихим голосом.

— Но ты еще не закончил работу, — пожаловался юноша.

Приятели осадили его, схватили щит и заторопились в дождь.

Даброу глянул на Уэлгрина.

— Ты появляешься здесь всякий раз, когда что-то случается.

— Тебе не следовало бы разрешать ей принимать подобных людей.

— Он и не разрешал бы, — пояснила с порога Иллира, — но теперь только люди подобного сорта и ходят посплетничать да погадать. Других клиентов они распугали.

— А как же женщины, которым ты гадала? Влюбленные, купцы? — резким тоном спросил Уэлгрин. — Или С'данзо не вернули клиентов?

— Нет, Мигнариал сдержала слово. Такое положение сейчас у всех. Ни одна женщина не осмеливается больше отправиться так далеко на окраину, да и купцы тоже. Что предсказания, коль велика вероятность столкнуться с подонками.

— Но тебе ведь нужны деньги, у тебя дети! — удивился Уэлгрин и только сейчас понял, что не слышит детского крика.

Иллира отвернулась.

— Что тебе сказать? И да, и нет, — недовольно заявила она. — Нам нужна была кормилица, и мы нашли ее. Но здесь ей и малышам небезопасно. Это чистые звери. Хуже ястребиных масок. Те хоть оставались в трущобах, где им и место. Артон и Лиллис в приюте Дома Сладострастия.

Отнюдь не было необычным воспитывать ребенка в добротном борделе, где молодые женщины продавали свое молоко.

У Миртис, владелицы Дома Сладострастия, была безупречная репутация. Даже дамы из дворца содержали своих детей в приюте этого борделя. Но это никак не укладывалось в рамки жизни С'данзо, и Уэлгрин понял, что Иллира согласилась поступить так только из-за боязни за их жизнь.

— Тебе угрожали? — спросил он тоном гарнизонного офицера, каковым и являлся в прошлом.

Иллира ничего не сказала, вместо нее ответил Даброу:

— Они угрожают ей каждый раз, когда она говорит им правду. Она говорит им, что они трусы, и их угрозы только доказывают ее правоту. Лира слишком честная; ей не следовало бы отвечать на вопросы, недостойные мужчин.

— Теперь я отвечу на твои вопросы, Уэлгрин, — сказала она, глядя на мужа.

Пузырьки с благовониями до сих пор валялись на ковре.

Брошенные карты лежали у стены. Уэлгрин наблюдал за сестрой, пока та приводила все в порядок и усаживалась за столик.

Уэлгрин отметил, что она оправилась после рождения двойни.

Лицо приобрело приятную округлость, но в остальном она была все той же, пока не взяла карты в руки.

— Что тебя мучает? — спросила она.

— Меня предали, и я до сих пор в опасности. Хотелось бы знать, кого мне стоит опасаться больше всего.

Лицо Иллиры разгладилось, невыразительные глаза уставились на него.

— Сталь рождает врагов, не так ли?

Несмотря на то, что раньше он уже видел ее в трансе во время гадания, от такой перемены в ней Уэлгрина передернуло. И все же он верил в ее дарование, поскольку она помогла расшифровать надпись на кусочке фаянса, что и привело его к руде.

— Да, сталь порождает врагов. Но грозит ли мне это смертью? Может, это последнее кольцо в цепи, выкованной С'данзо?

— Дай мне свой меч, — попросила она.

Он вручил ей энлибарский меч. Иллира некоторое время смотрела на него, потом провела ладонью по полотну клинка и кончиками пальцев осторожно потрогала его лезвие. Она положила меч на стол и долго сидела неподвижно, так что Уэлгрин уже начал побаиваться за нее. Он направился к двери, когда ее глаза расширились и она позвала его.

— Твое будущее затуманилось с тех пор, как я родила, Уэлгрин, но оно что туман перед солнцем. Сталь не принадлежит ни одному человеку, а лишь исключительно себе, и особенно эта сталь. От нее исходит запах богов, и волшебства, и мест, которые неведомы С'данзо. Если твои враги не будут действовать через богов, они не одолеют тебя. Будут интриги, будет предательство, но они не причинят зла ни тебе, ни стали.

— А что в отношении рэнкан? Они забыли меня? Когда я отправлюсь на север…

— Ты не пойдешь на север, — сказала она, снова беря в руки меч.

— Лира, я пойду на север со своими людьми и сталью.

— Ты не пойдешь на север.

— Это чушь.

Иллира положила меч на стол.

— Это самое четкое видение за неделю, Уэлгрин. Ты не пойдешь на север. Ты не оставишь Санктуарий.

— Но как же твои слова, что мне не причинят никакого вреда? Что ты можешь сказать насчет шпиона, которого мы застукали сегодня утром? Неизвестный, который удрал. Ты его видишь?

— Он не опасен, но я спрошу карты. — Она взяла колоду и прижала его руку к картам. — Возможно, твое будущее отличается от будущего стали. Раздели колоду на три части и у каждой переверни верхнюю карту.

Он положил три стопки карт на указанные Иллирой места и перевернул верхние. Первая изображала дуэль двух воинов. Хотя с их клинков капала кровь, похоже, ни один из них не был ранен.

Это была карта, которую Уэлгрин уже видел раньше. Вторая была незнакома. Она была повреждена водой, краски ее поблекли.

На ней было нарисовано несколько кораблей в открытом море.

Третья изображала руку в доспехах, сжимающую рукоять меча, объятого пламенем от середины лезвия. Машинально Уэлгрин попытался дотронуться до пламени. Пальцы Иллиры накрыли его руку и сдержали порыв.

— Твоя первая карта — двойка руд. Это значит многое, но для тебя она означает просто сталь. Ты уже знаешь это.

Вторая карта — семерка кораблей. Я бы сказала, что это рыбацкая флотилия, но нет, это что-то еще. — Она стиснула его руку. — Именно здесь кроется опасность. Даже боги не видят эту карту так ясно, как мы с тобой сейчас. Семерка кораблей выплывает из будущего; она держит курс на Санктуарий, город ждут большие перемены. Запомни это! — наказала она и перевернула карту. — Мы не должны были видеть того, чего еще не видели боги.

Твоя третья карта — это не меч, как ты подумал. Это язык пламени — орифламма, карта лидера. Вместе со сталью и открывшимся будущим она выводит тебя на первый план. И она не может быть открыта человеку, проклятому С'данзо.

— Не говори загадками, Иллира.

— Все просто. На тебе нет проклятия С'данзо, если таковое вообще было. Ты мечен богами. Но помни, что мы говорили о богах: не имеет значения, проклинают они тебя или жалуют. После рождения моих детей это первое будущее, которое столь ясно. Я вижу большую флотилию, которая держит курс на Санктуарий, и я вижу орифламму. И не хочу толковать увиденное.

— И меня не достанут люди из Рэнке? И Балюструс не продаст меня?

С'данзо рассмеялась, собирая карты.

— Очнись, Уэлгрин. Рэнке лежит на севере, а ты на север не пойдешь. Сталь, флотилия и орифламма находятся здесь.

— Я не понимаю.

Фимиам догорел. Солнечные лучи пробились сквозь огороженную веревкой занавеску. Иллира снова стала собой, выйдя из транса.

— Ты единственный человек, Уэлгрин, который может понять это, — сказала она ему. — А сейчас уходи, я очень устала.

Я не чувствую твою гибель, а я довольно часто видела смерть с тех пор, как стали приходить наемники. Похоже, ты не относишься к тем, кто понимает свою цель. Что-то происходит с тобой, вокруг тебя, а ты идешь, плутая. Когда будешь уходить, скажи Даброу, что сегодня я больше не принимаю.

Она поднялась и скрылась за занавесом. Он услышал, как Иллира легла в постель, и тихо вышел из комнаты. Трашер помогал Даброу с ободом колеса; увидев Уэлгрина, оба прекратили работу.

— Она хочет, чтобы ее оставили в покое на остаток дня, — сказал он.

— Тогда вам лучше уйти.

Уэлгрин без возражений покинул навес. Трашер последовал за ним.

— Ну, и что же ты узнал?

— Она сказала мне, что мы не пойдем на север и что большая флотилия держит курс на Санктуарий.

Трашер внезапно остановился..

— Она сумасшедшая! — воскликнул он.

— Не думаю, но и понять ничего не могу. Ладно, будем следовать намеченному плану. Сегодня вечером пойдем в город и поговорим с отобранными тобой людьми. Уже должны быть готовы двадцать пять мечей. Если нет, отправимся с теми, что есть.

Я хочу покинуть город до восхода солнца.

### Глава 6

Маленькую комнату освещали лишь две вонючих свечи. Испытывая неудобство, в центре комнаты, едва не задевая головой грубоотесанные балки потолка, стоял мужчина. Сидевший в углу Уэлгрин засыпал его вопросами.

— Вы сказали, что владеете мечом — предпочитаете одиночный бой или групповой?

— Оба вида. До прибытия в Санктуарий два года назад какое-то время я жил в Вальтостине. Ночью мы сражались с горожанами, а днем — с тостинскими племенами. За один день я убил двадцать человек. Мои шрамы могут засвидетельствовать это.

Уэлгрин не сомневался в его словах. Человек выглядел закаленным бойцом, а не крикуном. Трашер видел, как он одной рукой расправился с парой хулиганов без ненужной суеты.

— Но вы покинули Вальтостин.

Мужчина нервно переминался с ноги на ногу.

— Женщины, вернее, женщина.

— И вы приехали в Санктуарий, чтобы ее забыть? — сделал предположение Уэлгрин.

— Для таких, как я, всегда найдется работа, особенно в городе, подобном этому.

— Итак, вы нашли работу, но в гарнизон не попали. Чем вы занимались?

— Охранял собственность купца…

Уэлгрину не требовалось выслушивать его: подобные объяснения он слышал довольно часто, словно оставшиеся в живых ястребиные маски взяли на вооружение единственно возможное оправдание своего прошлого сотрудничества с Джабалом. Отчасти это было правдой: деятельность Джабала не имела принципиального отличия от деятельности легитимного купца, особенно здесь, в Санктуарий.

— Вам известно мое предложение? — напрямик спросил Уэлгрин, когда мужчина замолчал. — Почему вы пришли ко мне, а не к Темпусу?

— Лучше умереть, чем служить ему.

Такого ответа Уэлгрин и ожидал. Выйдя из-под навеса, он обнял нового воина.

— Сто лет жизни тебе, Куберт. Мы разместились на вилле к северу от города. На табличке надпись «Тоскующие деревья», если понимаешь азбуку риггли. А вообще-то почувствуешь по запаху. Мы квартируем у Балюструса, мастера по металлу. Останемся там еще на ночь.

Куберт знал это имя, но даже не вздрогнул, когда услышал его. Возможно, он не питал к волшебству отвращения, какое испытывало большинство наемных солдат. Или он просто был хорошим солдатом и смиренно покорялся своей судьбе.

Появился Трашер.

— Это последний? — спросил Уэлгрин, когда они остались одни.

— Во всяком случае, лучший. Есть еще один, ястребиная маска, к тому же… — Трашер сделал паузу, — женщина.

От дыхания Уэлгрина заколебалось пламя свечи.

— Хорошо, давай ее сюда.

В армии, даже здесь, в тылу, женщину считали пригодной лишь для кухонных дел и прелюбодеяния. Отказ Джабала от этого освященного временем правила был, по мнению Уэлгрина, более возмутительным, чем любое другое его деяние. Но поскольку подонки Темпуса меняли лицо Подветренной, Уэлгрин, к сожалению, был вынужден считаться с подобными переменами в отношении женщин, если хотел уйти из города с дюжиной солдат и обозом.

Последний кандидат вошел в комнату. Едва закрыв дверь, Трашер тут же ретировался.

Существовало два типа женщин, которых нанимал Джабал.

Первый составляли маленькие девушки, настороженные, агрессивные и жестокие, начисто лишенные традиционных добродетелей, с которыми шел в сражение обычный солдат. Второй тип — мужики, по ошибке родившиеся женщинами. Крупные, широкоплечие, сильные, внешне похожие на мужчин, но не заслуживающие уважения в той же степени, что их сухопарые сестры.

Вошедшая принадлежала к первому типу: ее голова едва доставала до груди Уэлгрину. Она напомнила ему Иллиру, и этого сходства было бы достаточно, чтобы тут же приказать ей выйти.

Она сбросила с себя короткий клетчатый плащ, оправила мундир, тщетно пытавшийся скрыть ее маленькие груди, такие же чумазые, как и все остальное. Уэлгрин решил, что она как минимум пару дней ничего не ела. Полузажившая рана придавала мужественность ее лицу. Еще одна рана виднелась на оголенной руке. Кто-то пытался убить ее, но безуспешно. Растопыренными пальцами руки женщина провела по спутанным черным волосам, не стараясь, впрочем, пригладить их.

— Имя? — спросил Уэлгрин, когда девушка успокоилась.

— Ситен. — Она обладала довольно приятным голосом для огрубевшей женщины.

— Владеешь мечом?

— Достаточно хорошо.

— Полагаю, подростковым?

Ситен вспыхнула от оскорбления.

— Я научилась владеть мечом у отца, братьев и кузенов.

— И у Джабала?

— И у Джабала, — с вызовом заявила она.

На Уэлгрина произвело впечатление ее настроение, он с радостью нанял бы вместо нее ее родственников.

— Как ты выжила после смерти Джабала? Или ты не думаешь, что его нет в живых?

— Нас осталось совсем мало, чтобы это имело какое-то значение. У нас всегда было больше врагов, чем друзей. Время ястребиных масок прошло. Джабал был нашим вождем. И никто не мог заменить его, даже на несколько недель. Что до меня, то я пошла на Улицу Красных Фонарей, но это дело не по вкусу мне.

Я видела, как твой человек убил подонка, поэтому пришлось самой посмотреть на тебя.

Это был вовсе не флирт. Женщине не пристало вести себя подобным образом с будущим начальником. Уэлгрин чувствовал ее желание поменяться ролями.

— Джабал был ловкий и сильный, хотя, наверное, не такой ловкий и сильный, каковым считал себя сам. В конце концов Темпус одолел его. Я высоко ценю свою преданность и человека, к которому ее проявляю. Какие у тебя планы? Ходят слухи, у тебя есть необычная сталь. Против кого ты ее направишь?

Уэлгрин не скрывал своего удивления, внимательно рассматривая ее. У него было меньше опыта, чем у работорговца, мало солдат и еще меньше золота. Рэнканцы в лице Темпуса повергли Джабала; что мог предложить он взамен его людям?

— Я располагаю энлибарской сталью, перекованной в мечи.

Нисибиси не сражаются открыто, они устраивают засады, и мы будем устраивать засады, пока о нас не узнают. И тогда с большим количеством мечей…

Ситен глубоко вздохнула. В какой-то момент Уэлгрин подумал, что сейчас она повернется и уйдет. «Неужели она всерьез думает, что я домогаюсь власти Джабала? Или же уловила отсутствие доверия с моей стороны?»

— Я в этом сомневаюсь, но по крайней мере покину Санктуарий. — Говоря это, она протянула ему свою руку.

Капитан приветствовал своих рекрутов пожатием руки и дружеским объятием, но никогда не обнимал женщин как товарищей. Когда ощущал потребность, он подыскивал себе обычную шлюшку, заваливал ее на спину, задирал юбки, чтобы скрыть лицо, и получал то, что хотел. Он видел и других женщин — дам, с которыми никогда не стал бы обращаться подобным образом.

Ситен не была шлюшкой, и она вмазала бы ему, попробуй он распустить руки. Но она не была и дамой: чумазая, в оборванной одежде. Тем не менее ему не хотелось выставлять ее на улицу, во всяком случае, до тех пор, пока ее хорошо не накормят. Быстро обтерев о бедро руку, Уэлгрин обхватил ее ладонь.

Ее пожатие было крепким. Не мужским, но достаточно сильным, чтобы держать меч. Уэлгрин поднял вторую руку для объятия, желая, чтобы все выглядело естественно, но его отвлекли сильные крики и переполох на лестнице.

Уэлгрин только успел выхватить из ножен меч и заметить, как Ситен вытаскивает откуда-то из-под юбки кинжал убийцы, когда распахнулась дверь.

— Они забрали ее!

Тусклый свет факела на лестнице не позволял Уэлгрину ясно разглядеть детали представшей перед ним картины: в центре внимания огромная фигура, издающая дикие вопли, цепляющиеся за нее орущие охранники и, наконец, Трашер, выскакивающий из темноты, чтобы мертвой хваткой стиснуть горло налетчика. Огромный человек стонал. Великан упал навзничь, прижимая Трашера к стене, изогнулся, без труда освободил правую руку, затем легко смахнул кого-то с левого бока, бросив его на карниз.

— Уэлгрин! — промычал великан. — Они забрали ее!

Ситен припала к земле, не удостоенная внимания гиганта, чего нельзя было сказать об Уэлгрине. Она уже была готова нанести удар, когда он положил ей руку на плечо. Женщина расслабилась.

— Даброу! — осторожно позвал Уэлгрин.

— Они забрали ее! — Кузнец не ощущал физической боли, но боль тем не менее была. Уэлгрину не требовалось спрашивать, кого забрали, хотя он никак не мог представить себе, как могли похитители пройти мимо кузнеца.

— Расскажи внятно, кто забрал ее, почему и сколько времени прошло с тех пор.

Кузнец с дрожью вздохнул и наконец овладел собой.

— Это случилось вскоре после захода солнца. Пришел молоденький попрошайка. Он сказал, что на пристани произошел несчастный случай. Лира попросила меня помочь, и я отправился за парнем. Практически сразу же я потерял его из виду, а на пристани было все спокойно… — Он сделал паузу, хваткой костолома сжав руку Уэлгрина.

— Ловушка? — высказал предположение Уэлгрин, мысленно благодаря наручи, защитившие кисть руки от силы полного отчаяния Даброу.

Кузнец утвердительно кивнул головой:

— Она исчезла!

— Может, она просто пошла за тобой и потерялась или пошла повидаться с другими С'данзо?

Из горла Даброу вырвался глубокий стон.

— Нет. Все в доме было разворочено. Она оказала сопротивление и исчезла без своей шали. Уэлгрин, она никуда не выходит без своей шали.

— Может, она спряталась где-нибудь?

— Я искал ее, иначе давно появился бы здесь, — пояснил кузнец, переместив свою железную лапищу с кисти Уэлгрина на его менее защищенное плечо. — Я поднял на ноги всех С'данзо, и они искали вместе со мной. Мы обнаружили ее туфлю позади дома крестьянина у реки, но больше ничего. Я отправился домой, чтобы поискать там какие-нибудь следы. — Для убедительности Даброу встряхнул Уэлгрина. — И нашел там вот что!

Он вытащил какой-то предмет из своего мешочка и поднес к лицу Уэлгрина так близко, что тот не увидел его. Кузнец начал успокаиваться, отпустил Уэлгрина и дал ему рассмотреть предмет. Это было металлическое украшение для рукавиц с гравировкой, которая была достаточно четкой и позволяла установить владельца, если бы в этом возникла необходимость. Но Уэлгрин не узнал его и передал предмет Трашеру.

— Узнаешь? — спросил он.

— Нет.

Ситен взяла украшение из рук Трашера.

— Подручные Темпуса, — сказала она со страхом и злобой. — Посмотри, видишь молнию, пронизывающую облака?

Только они носят такие знаки.

— У тебя есть соображения на этот счет? — спросил Даброу.

Предложений ожидал не только Даброу. При упоминании Темпуса в комнату вошел Куберт, а Ситен жаждала крови; у ястребиных масок были причины для мести. Даже Трашер, потирая ушибленную голову, всем своим видом показывал, что это был вызов, требовавший ответа. Уэлгрин засунул украшение в мешочек на поясе.

— Ясно, что это были люди Темпуса, но мы не знаем, кто именно, — сказал Уэлгрин, хотя и подозревал того, кто днем раньше перевернул столик Иллиры. — У нас нет времени, чтобы покончить с ними со всеми, к тому же не думаю, что Темпус позволит нам сделать это. Тем не менее, если бы у нас в заложниках были один-два подонка, это облегчило бы решение вопроса.

— Я пойду с Трашером. Я знаю, где они собираются в это время, — сказал Куберт. Ситен кивком головы выразила желание принять участие в операции.

— Помни, от мертвого нет никакой пользы. Если придется убить, спрячь тело получше, будь оно проклято.

— Будет сделано, — ухмыльнулся Куберт.

— Позаботься о том, чтобы они получили мечи, — сказал Уэлгрин, когда Трашер выводил из комнаты бывших масок. — А мы с тобой обшарим глухие улочки. Будем надеяться, что ничего не найдем.

Даброу согласился. Для человека, которого все считали не более ловким, чем молот, который он использовал в работе, гигант хорошо ориентировался в темноте и скорее направлял Уэлгрина, чем выполнял роль ведомого. Капитан ожидал, что Даброу будет большой помехой, и хотел держать его в арьергарде, но тот знал тупики и подвалы, о которых другие и представления не имели.

Наконец они выбрались из Лабиринта к зловещим строениям кладбища. Здесь трудились палачи, могильщики и гробовщики. Скользкие кучи гниющего мяса и костей простирались до самой реки, и никто не смел касаться их. Чайки и собаки избегали этого места, и лишь тени огромных крыс сновали по нечистотам.

В то давнее утро цыгане отыскали здесь Резель и тут же ее оставили. В какой-то момент Уэлгрину показалось, что он видит лежащую Иллиру, но нет, это была просто куча костей, уже тронутых тлением.

— Она часто приходила сюда, — спокойно сказал Даброу. — Ты должен знать причину.

— Даброу, но ведь не думаешь же ты, что я…

— Нет, она доверяла тебе, а в таких вещах она не ошибается.

Дело в том, что она могла прийти сюда только в том случае, если ей угрожали или если она считала, что ей больше некуда деться.

— Давай вернемся на базар. Возможно, С'данзо что-нибудь нашли. Если нет, что ж, я соберу свою команду, и мы выступим против Темпуса.

Даброу кивнул и пошел первым, осторожно обходя жуткие предметы в грязи.

Когда они вошли в маленькие комнаты за навесом, Лунный Цветок, выделявшаяся своими габаритами среди женщин так же, как Даброу среди мужчин, неуклюже сидела за столиком Иллиры.

— Она жива, — изрекла женщина, собирая карты Иллиры.

— У Уэлгрина есть план, как вырвать ее из рук подонков Темпуса, — сказал Даброу. Его огромное тело заполнило почти всю комнату.

Лунный Цветок поднялась со скрипучего стула и подошла к капитану с нескрываемым любопытством в глазах.

— Уэлгрин, как же ты вырос!

Она была невысокого роста, не выше Ситен, но сложена как скала. На ней был надет ворох разноцветных тряпиц, столько слоев и цветов, что зрение было не в состоянии зафиксировать их. Но все же она довольно ловко перехватила Уэлгрина, прежде чем тот дошел до двери.

— Ты спасешь ее?

— Не думал, что она дорога вам, С'данзо, — сердито проворчал капитан.

— Она нарушает кое-какие обычаи и платит за то, но не такую цену, как эта. Ты думаешь о ее матери? Она нарушила основы основ и заплатила большую цену, заплатила своей жизнью, но мы не забыли ее. — Лунный Цветок прижала мясистую руку к сердцу. — А теперь иди и найди Иллиру. Я останусь с ним. — Она толкнула Уэлгрина обратно в темную ночь. Похоже, она была не очень сильна, но ей и не нужно было это при ее-то весе.

Оказавшись один на базаре, Уэлгрин вспомнил, что говорила Иллира о С'данзо. Они составляли два общества, мужчин и женщин, и цели у них были разные. Именно мужчины С'данзо расчленили его отца, именно мужчины С'данзо прокляли его.

И только женщины С'данзо обладали даром предвидения.

Уэлгрин медленно пробирался в темноте к дому Балюструса.

Вся его энергия уходила на осторожное прощупывание почвы под ногами. Прежде чем вновь начать поиски сестры, надо перекусить и немного поспать. Он понял, что не сможет уйти из города, пока не отыщет ее.., живую или мертвую.

Его внимание привлек женский плач. Мысли сошлись на Иллире, когда из темноты возникла фигура и бросилась к нему.

Но, судя по запаху, это была не она. Уэлгрин узнал Ситен в рассветной мгле.

Рваная рана на лице девушки открылась. Свежие сгустки крови уродовали ее лицо и делали его похожим на лицо Балюструса. Слезы и пот прочертили вертикальные линии на покрытой грязью коже. Первая мысль, пришедшая на ум Уэлгрину, была вымыть ее с головы до пят. Вместо этого он взял ее за руку и подвел к скале. Он развязал свой плащ и отдал его Ситен, убеждая себя, что подобным образом поступил бы в отношении любого своего солдата, но и сам не верил в это.

— Они схватили Трашера, а Куберт убит! — вымолвила она, всхлипывая.

Уэлгрин взял ее за руки, пытаясь вывести из состояния истерии, делавшей рассказ бессвязным.

— Что с Трашем?

Ситен обхватила лицо руками, громко всхлипнула, а потом посмотрела на Уэлгрина. Слез больше не было.

— Мы направлялись в Подветренную мимо таверны Мамаши Беко, преследуя пару подручных Темпуса, которые, по слухам, прошли этим путем после захода солнца, неся тело. Траш шел впереди, я была замыкающей. Я услышала шум, дала сигнал опасности и развернулась, но это была ловушка. С самого начала мы уступали им в численности. Я не успела даже схватить кинжал, как на меня напали сзади. Их целью было пленение, они даже не пытались убить нас. Меня вывели из строя одним мощным ударом, но Траш и Куберт продолжали биться.

Случай бежать подвернулся мне, когда нас притащили в город, ко дворцу. У них остался только Трашер, значит, Куберта они не смогли взять живым.

— Когда это было?

— Недавно. Я сразу же отправилась сюда.

— Ты уверена, что это был дворец принца, а не поместье Джабала?

Ситен вспылила:

— Поместье Джабала я узнала бы. Будь это так, я осталась бы и вызволила Траша. Подонки Темпуса не имели времени узнать то, что любая ястребиная маска знает о дворце хозяина. Но на нас напали его люди, сомнений нет.

— Как ты узнала?

— По запаху.

Уэлгрин слишком устал, чтобы продолжать перепалку.

— Тебе не удастся получить более высокую цену. Мне также известно и то, что сказал Балюструс. Что-то из этого удивляет тебя?

Уэлгрин ничего не ответил. В общем-то он не был удивлен, хотя и не ожидал такого оборота. И впрямь, сегодня его уже ничто не удивляло.

Принц неверно истолковал его молчание.

— Ладно, Уэлгрин. Клика Килайта разыскала тебя, заплатила тебе, простила тебе твое отсутствие, а затем попыталась убить тебя. Мне приходилось несколько раз сталкиваться с Килайтом, и смею заверить, что своими силами ты его никогда не перехитришь. Тебе нужно покровительство, Уэлгрин, покровительство человека, которому ты нужен не меньше, чем он нужен тебе.

Иными словами, Уэлгрин, тебе нужен я.

Капитан вспомнил, что однажды уже думал об этом, хотя разговор представлялся ему при несколько иных обстоятельствах.

— У тебя есть церберы, Темпус и Священный Союз, — сердито заметил он.

— В сущности, это у них есть я. Подумай, Уэлгрин: мы с тобой плохо вооружены. С одним моим происхождением или твоей сталью мы не больше чем пешки. Но сведи нас вместе, и соотношение сил поменяется. Нисибиси вооружены до зубов, Уэлгрин.

Прежде чем капитулировать, если они вообще капитулируют, они на годы свяжут руки армиям, и твоя горстка энлибарских мечей не сделает погоды. А империя забудет о нас, увязнув на севере.

— Вы хотите использовать моих людей и мою сталь здесь, а не за Стеной Чародеев?

— Ты заставляешь меня говорить словами Килайта. Уэлгрин, я сделаю тебя своим советником. Буду заботиться о тебе и твоих людях. А Килайту скажу, что тебя нашли плавающим в гавани, и позабочусь о том, чтобы он в это поверил. Я обеспечу твою безопасность, пока на севере существует империя. Может пройти лет двадцать, Уэлгрин, но когда мы возвратимся в Рэнке, он будет принадлежать нам.

— Я подумаю над этим, — сказал капитан, хотя в действительности он думал о предсказаниях Иллиры относительно надвигающейся флотилии и ее заявлении о том, что он не пойдет со своими людьми на север.

Принц покачал головой.

— У тебя нет времени на раздумья. Ты должен примкнуть ко мне до встречное Темпусом. Мое слово может понадобиться тебе, чтобы освободить твоих людей.

Они находились в комнате одни, и у Уэлгрина при входе не отобрали меча. Он подумал, а не воспользоваться ли им; такая же мысль, видимо, занимала и принца, поскольку он отодвинулся на троне назад, снова начав теребить свой рукав.

— Не исключено, что вы лжете, — спустя мгновение сказал Уэлгрин.

— Я прославился многими качествами, но не лживостью.

Это соответствовало действительности. Как было правдой и многое из того, что он говорил. Нужно было подумать о судьбе Трашера и Иллиры.

— Я попрошу об одном одолжении прямо сейчас, — сказал Уэлгрин, протягивая руку.

— Все, что в моих силах, но вначале поговори с Темпусом и молчи о том, что мы заключили соглашение.

Принц повел Уэлгрина по незнакомым коридорам. Они шли через палаты правителя и покои наложниц. Хоть и грубоватые по столичным стандартам, они поразили Уэлгрина своим убранством. Он наскочил на принца, когда тот внезапно остановился перед закрытой дверью.

— Так не забудь: мы ни о чем не договорились. Нет, подожди, дай сюда меч.

Чувствуя ловушку, Уэлгрин отстегнул меч и отдал его принцу.

— Он прибыл, Темпус, — произнес Кадакитис отработанным тоном. — Взгляни, он сделал мне подарок! Один из его стальных мечей.

Стоявший у окна Темпус повернул голову. В нем было что-то божественное. Уэлгрин почувствовал его превосходство и засомневался, что Китти-Кэт сможет что-то сделать, чтобы помочь ему. Он сомневался даже, что металлическое украшение в его мешочке поможет ему освободить Трашера или Иллиру.

— Сталь — секрет Санктуария, а не Килайта? — поинтересовался Темпус.

— Конечно, — заверил его принц. — Килайт ничего не узнает. Никто в столице не узнает.

— Что ж, хорошо. Введите! — крикнул Темпус.

Пятеро подручных Темпуса ввалились в комнату, ведя заключенного с головой, покрытой капюшоном. Они швырнули человека на мраморный пол. Трашер стянул с себя капюшон и с трудом поднялся на ноги. Багровый синяк расплылся на одной «щеке, одежда была разорвана, сквозь прорехи виднелись ссадины, но состояние его не было тяжелым.

— Твои люди.., надо было разрешить моим солдатам прикончить его. Прошлой ночью он убил двоих.

— Не людей! — Трашер сплюнул. — Сучьих сыновей! Люди не крадут женщин и не бросают их на съедение крысам!

Один из подручных Темпуса рванулся вперед. Уэлгрин узнал в нем того, кто перевернул столик Иллиры. Хотя в нем самом все кипело, он удержал Трашера.

— Не сейчас, — прошептал он.

Принц встал между ними, вытащив меч.

— Полагаю, тебе лучше взять этот меч, Темпус. Он простоват для меня. Не будешь возражать?

Темпус попробовал лезвие и, не сказав ни слова, отложил меч в сторону.

— Вижу, ты способен сдерживать своих людей, — сказал он Уэлгрину.

— А ты нет. — Уэлгрин бросил ему украшение, которое нашел Даброу. — Твои люди оставили эту вещицу, когда прошлой ночью украли мою сестру.

Оба, и Уэлгрин, и Темпус, были сильно возбуждены, но стоило капитану взглянуть в глаза Темпусу, чтобы понять, что значит быть проклятым, как был проклят Темпус.

— Да, С'данзо. Моим людям не понравилось, какую судьбу она предсказала им. Они подкупили каких-то бродяг припугнуть ее. Они еще не понимают их языка и не думали, что те украдут ее, попутно обворовав нанимателей. Я уже разобрался со своими людьми и бродягами с окраины, которых они наняли. Твоя сестра вернулась на базар, Уэлгрин, получив немного денег в качестве компенсации за свои приключения. Моим людям вход к ней запрещен. Никто не знал, что ты ее брат. Знаешь, считается, что у некоторых людей не может быть семьи. — Сказав это, Темпус наклонился, обращаясь к одному Уэлгрину:

— Скажи, а можно ли доверять твоей сестре?

— Я доверяю.

— Даже тогда, когда она несет чушь о нападении с моря?

— Достаточно того, что я остаюсь в Санктуарии, сам не понимая почему.

Темпус повернулся, чтобы взять меч Уэлгрина. Он подтянул пояс и повесил на него меч. Его люди уже ушли.

— Ты не пожалеешь, помогая принцу, — сказал он, опустив глаза. — Его ведь почитают боги. Вместе вы многого добьетесь.

Он вышел из комнаты вслед за своими людьми, оставив принца с Уэлгрином и Трашером.

— Могли бы сказать мне, что хотите отдать ему мой меч! — пожаловался Уэлгрин.

— Я и не хотел. Просто нужно было отвлечь его внимание.

Не думал, что он возьмет его. Извини. Так о каком одолжении ты говорил?

После того как Иллира и Трашер оказались в безопасности и его будущее определилось, Уэлгрину не нужно было одолжений, но он услышал урчание в животе. Да и Трашер был голоден.

— Устройте пир, достойный короля.., или принца.

— Ну что ж, это-то в моих силах.

## Джанет МОРРИС. КОЛДОВСКАЯ ПОГОДА

### Глава 1

В роскошной пурпурной спальне женщина, сидя на архимаге верхом, вынула две шпильки из своих отливающих серебром волос. Было темно и сыро, лишь мелькали надоедливые тени.

Заколдованная луна на заколдованном небе была проглочена изображением облаков там, где сводчатая крыша образовывала дугу, как раз в тот момент, когда архимаг содрогался под умелыми настойчивыми ласками девицы, которую привел ему Ластел.

Она отказалась назвать свое имя, поскольку он не мог назвать своего. Но она так выразительно показала своими глазами и своим телом, чем могла бы одарить его, что маг потратил целый вечер, пытаясь понять, в чем тут подвох. Нет, он не боялся мести ее спутника, хотя торговец наркотиками мог испытывать ревность, он не имел достаточной смелости (или предусмотренной договором защиты), чтобы отважиться выступить против мага класса Хазарда.

Из всех магов в облюбованном чародеями Санктуарии только трое были архимагами, безымянными адептами вне ответственности, и этот Хазард — один из них. В сущности, он был самым могущественным из этой троицы. Когда он был молодым, у него было имя, но он забыл его, как очень скоро забудет и все прочее: украшенную куполами и шпилями речную дельту, в которой стоит Санктуарии — место крайнего упадка в Рэнканской империи; различные болезни, которым он подвергался десятилетиями в окруженной болотами крепости гильдии магов; компромиссы, на которые шел, чтобы оказать влияние на политиканов, куртизанок и преступников (так смело, что даже границы магии и обычного мира разрушались его чарами, а его младшие адепты повергались иногда демонами, поднимавшимися из неприступных теснин, чтобы выполнить его приказание здесь, на краю мироздания, где не остается равновесия между логикой и верой, законом и природой, небесами и адом); изощренные методы, через которые действовала его воля в городке, столь переполненном злом и аморальностью, что и гордые боги, и демоны колдунов соглашались: его обитатели заслужили свою судьбу, — все это и еще многое другое ушло от него за миг, в течение которого сгорает падающая с неба звезда.

Первый Хазард затуманенным взором следил за движениями женщины, он был близок к эякуляции, испытывая чувства, которые, как он думал, покинули его за долгие годы. Дряхлость прокрадывается в плоть, даже если тело сохраняется молодым тысячелетиями, и в глубины ума. Он не обращал внимания на свой возраст, старался не думать об этом. Годы — его мандат.

Только очень искушенный враг мог победить его, а такие встречались редко. Обычная смерть, болезнь или колдовство его собратьев были подобны мошкаре, которую он отгонял запахом своего пота: надлежащая диета, лекарственные травы, колдовство и твердая воля давно одолели их настолько, насколько он хотел.

Поэтому так удивительно было его вожделение, желание этой женщины; он забавлялся, радовался, он не чувствовал себя так хорошо уже много лет. Вначале небольшая нервная дрожь покрыла мурашками его затылок, когда он заметил серебристый блеск ее черных волос, но эта женщина была не настолько стара, чтобы испугать его. Чувственные движения ее тела переполнили его страстью, и он поддался искушению, забыв о своем месте и роли в мире. И вот он уже не ужасный адепт, скручивающий мир, чтобы удовлетворить свою прихоть и получить успокоение, а простой мужчина.

В тот момент, когда глаза его затуманились, он не видел алмазного блеска нависших над ним заколок; его слух был заполнен его собственным дыханием, песня-ловушка, которую она нежно напевала, захватила его, прежде чем он задумался о страхе или о необходимости что-то сделать.

И вот острия заколок коснулись его напряженного горла и вошли в его плоть. Он не мог шевельнуться, его тело не реагировало на приказы мозга, он не мог контролировать даже язык.

С горечью думая об унижении, он надеялся, что его плоть опадет, как только жизнь отлетит. Когда он почувствовал, что острия входят в его тело и начинают вытягивать жилы, связывающие его с жизнью, он попытался бороться. Зрение его прояснилось, он заставил глаза подчиниться командам мозга. Но даже будучи архимагом, он не был всемогущ и не смог заставить свои уста наслать на нее проклятие, он только наблюдал за ней — за Саймой, он узнал ее наконец, ту, которая за последнее время с наслаждением отправила на тот свет немало его собратьев. Она так медленно двигалась, что у него было время поблагодарить ее взглядом за то, что она не завладела его душой. Песня, которую она напевала, затуманивая сознание, недешево обошлась ей: смерть, которая придет за ней, не будет столь сладостной, как у него. Если бы он мог говорить, он поблагодарил бы ее — не стыдно быть поверженным сильным противником. Они заплатили каждый свою цену одному и тому же хозяину.

Он еще контролировал ситуацию. Сайма не мешала ему. Не следует делать то, что может вызвать гнев определенных сил. Ко где-нибудь она столкнется с этим человеком и с многими другими, кого она увела из этой жизни в загробный мир. Тени умерших обычно не прощают ошибок.

Когда грудная клетка Хазарда перестала подниматься и опускаться, Сайма соскользнула с него, перестав напевать. Она облизнула острия заколок и воткнула их обратно в свои густые черные волосы, стащила тело с кровати, привела его в приличный вид, одела и поцеловала в кончик носа перед тем, как отправиться назад, туда, где ее ожидали Ластел и другие. Проходя через бар, она взяла кусочек лимона, раздавила его пальцами, покапала соком на запястья, помазала им за ушами и в ложбинке у горла. Эти люди могли быть грубыми некромантами и трижды проклятыми лавочниками с купленными впрок чарами, чтобы отражать насылаемые заклятия, опустошавшими душу и кошелек, но не было ничего более не подходящего для их носов.

Лысая голова Ластела, его плечи борца, безупречные в выполненной на заказ бархатной одежде, легко узнавались. Он даже мельком не взглянул на нее, продолжая болтать с одним из чиновников принца-губернатора Кадакитиса — Молином Факельщиком, официальным священником Вашанки. Шел праздник Нового года, и эта неделя была заполнена гуляньями, которые были одобрены властями Рэнке: поскольку (хоть они завоевали и подчинили себе земли и народы Илсига, так что некоторые рэнканцы осмеливались называть илсигов «червями» прямо в лицо) им не удалось подавить поклонение богу Ильсу и его пантеону, сам император дал указание, что рэнканцы должны относиться терпимо и с уважением к празднествам «червей», посвященным сотворению мира и возобновлению года богом Ильсом. Сейчас, особенно в связи с тем, что империя Рэнке вела изнурительную войну на севере, было не время допускать возникновения распрей на ее окраинах из-за таких мелочей, как привилегии малоизвестных и слабых богов.

Восстание в буферных государствах на северной границе Верхнего Рэнке и раздуваемые слухи о кровопролитии в горных .краях Стены Чародеев, выходящем за пределы разумного, доминировали в монологе Молина:

— Что вы говорите, уважаемая леди? Может ли быть, чтобы волшебники Нисибиси заключили мир с варварским властителем Мигдона, найдя к нему путь через твердыни Стены Чародеев? Вы много путешествовали, это видно… А может, и вправду мятеж на границе — дело рук Мигдона и их орды так страшны, как мы вынуждены полагать! Или все дело в неурядицах с рэнканской казной, и северное вторжение — это лекарство для нашей больной экономики?

Ластел моргнул припухшими веками, потом все же посмотрел на нее, его пухлая рука обвилась вокруг ее талии. Сайма ободряюще улыбнулась ему, а затем обратила внимание на священника.

— Ваше святейшество, как это ни грустно, но я должна признать, что угроза мигдонианцев весьма реальна. Я изучала реальность и магию в Рэнке и за его пределами. Если вы желаете проконсультироваться и Ластел разрешит, — она была самой отчаянной насмешницей в Санктуарии, — я буду рада сопровождать вас в день, когда мы оба будем готовы к «серьезному» рассуждению. Но сейчас во мне слишком много вина и веселья, и я вынуждена прервать вас — извините меня, пожалуйста, — поскольку моя свита ждет, чтобы отнести меня домой, в постель. — Она скромно взглянула на пол танцевального зала и сосредоточилась на своих ногах в комнатных туфлях, высовывающихся из-под желтых юбок. — Ластел, мне необходим ночной воздух, или я упаду в обморок. Где наш хозяин? Мы должны поблагодарить его за оказанное гостеприимство, я такого не ожидала…

Привычно напыщенный священник улыбался с нескрываемым удовольствием, Ластел даже приоткрыл веки, хотя Сайма кокетливо дергала его за рукав.

— Лорд Молин!

— Ничего-ничего, дорогой мой. Как много времени прошло с тех пор, когда я говорил с настоящей леди… — рэнканский священник поклонился и попытался свести все к шутке, чтобы не скомпрометировать ни свою жену, ни сластолюбивую сероглазую незнакомку, и нашел возможным не отвечать на деликатный вопрос о местонахождении Первого Хазарда, пообещав лишь выразить их благодарность и уважение отсутствующему хозяину.

Потом леди и Ластел ушли, а Молин Факельщик расстался с желанием узнать, что она нашла в Ластеле. Несомненно, это были не собаки, которых он разводил, и не его скромная усадьба, и не его дело… Ну, конечно, это могли быть только.., наркотики.

Знающие люди говорили, что наилучший кррф — черный с клеймом Каронны — поступал по каналам Ластела. Молин вздохнул, услышав щебетание своей жены среди гудения толпы. Где же этот Хазард? Проклятая гильдия магов была слишком высокомерной. Никто не мог нанести удар так, как эта гильдия, и затем уйти в тень. Он был рад, что не имел обязательств перед принцем, чтобы идти… Но какая женщина! Как же ее зовут? Он уверен, ему говорили, но он забыл.

На улице свет факела и их дыхание окутались белым паром в холодном ночном воздухе. Ожидая свои носилки цвета слоновой кости, они посмеивались над различием слов «серьезный» и «официальный»: Первый Хазард был серьезным; Молин был официальным; Темпус — цербер — серьезным; принц Кадакитис — официальным; дестабилизационная кампания, которую они осуществляли в Санктуарии на деньги финансируемой мигдонианцами колдуньи Нисибиси (которая пришла к Ластелу по кличке Беспалый под видом хорошенькой хозяйки каравана, торгующей наркотиками Каронны), была серьезной; угроза вторжения на севере, в провинции, на задворках империи была официальной версией. Пока звучал ее смех, Ластел приобнял ее.

— Ты справилась?..

— О да! Я прекрасно провела время. Это была удивительная идея, — прошептала она, говоря как придворная дама на рэнкене, диалекте, который она использовала исключительно на публике с тех пор, как они — знаток Лабиринта Беспалый и беглая колдунья-убийца Сайма — решили, что наилучшим прикрытием для них будет то, которое обеспечивалось ее магией. Ее брат Темпус знал, что Ластел и Беспалый — одно лицо и что она была с ним, но не решался разоблачить их: он жертвовал своим молчанием, если не своим благом для их союза. В определенных границах они считали безопасным для себя продавать смерть и информацию для обеих сторон в наступающем кризисе. Даже сейчас, когда война только приближалась. Эта ночная работа доставляла ей удовольствие и несла выгоду. Когда они добрались до его скромного поместья, она подарила ему частичку ласк, что использовала против Первого Хазарда, который хотел казаться бравым и, вполне вероятно, выжил бы, будь у него покрепче сердце. Перед началом любовного акта за свои услуги она потребовала плату черным кррфом в размере стоимости одного рэнканского солдата. Он заплатил ей и теперь наблюдал, как она растворяла его в воде над огнем, охлаждала и несла в постель, перемешивая пальцем вязкую жидкость. Ластел был рад, что не торговался с ней о цене и не оспаривал ее привычку всегда использовать кррф.

### Глава 2

В конце этой ночи ветер принес с моря колдовскую погоду.

Так же быстро, как любая из шлюх Санктуария могла одарить поцелуем клиента или пара пасынков — разогнать непослушную толпу. Каждый, кто оказался на внезапно окутанных мглой улицах Лабиринта, искал укрытие; адепты спрятались под кроватями с наилучшими своими заклинаниями, наворачиваемыми плотнее, чем одежда вокруг дрожащих плеч; жители беднейших кварталов просили скоморохов шутить, а музыкантов — играть громче; собаки и кошки выли; лошади в дворцовых конюшнях ржали и бились в своих стойлах.

Но были и неудачники, которые ничего не сделали для своей безопасности до того, как без дождя загремел гром и сверкнула молния, а мгла начала блестеть, уплотняться, холодеть. Мгла двинулась по глухим улицам и аллеям, впиваясь ледяными узорами в закрытые ставнями окна и запертые двери. Там, где мгла находила жизнь, она разрывала тела, ломая конечности, унося тепло и души и оставляя на улицах лишь замерзшие ободранные скелеты.

Пара пасынков из специальных сил наемников, которыми командовал маршал принца Темпус, оказались в эпицентре этого шторма, но гибель одного из них никак нельзя было списать на эту погоду. Они расследовали неподтвержденное сообщение о том, что большой склад, удобно расположенный на стыке трех главных каналов, использовался алхимиком для приготовления и хранения зажигательных веществ. Уцелевший предполагал, что его напарник хотел зажечь факел, несмотря на предупреждение. Селитра, сера и много чего другого вылетело через теперь уже не существующие двери склада. Второй пасынок, Никодемус, получил при этом ожоги бороды, бровей и ресниц. Этот молодой член Священного Союза вновь и вновь вспоминал обстоятельства, приведшие к гибели его партнера, мучаясь оттого, что, возможно, в этом была его вина. Удрученный горем из-за смерти товарища, он даже не понял, что тот спас ему жизнь: взрыв и последующий пожар прогнали мглу и превратили в печь стенку причала. Набережная была очищена от опасной мглы на половину своей протяженности. Никодемус с дьявольской скоростью поскакал от склада в Санктуарии к казармам пасынков, которые раньше были поместьем работорговца и имели достаточно комнат для того, чтобы Темпус мог предоставить своим наемникам после трудной победы роскошь уединения: десять пар плюс тридцать одиночек составляли основную часть отряда — до этого вечера…

Солнце пыталось победить ночь — Нико видел это через окно. У него даже не хватило духа вернуться к телу погибшего. Его любимому духовному брату, должно быть, будет отказано в почести, воздаваемой герою, — красном гробе. Нико не мог кричать, он просто сидел на своей кровати, съежившийся, осиротевший и замерзший, наблюдая, как солнечный луч медленно приближается к одной из его ног, обутых в сандалии.

Вот почему он не увидел Темпуса, приближавшегося с первыми лучами солнца и сиявшего только что вычищенной формой, словно воплощение божества. Высокая роскошная фигура, согнувшись, вглядывалась в окно, солнце золотило его волосы медного цвета и большие загорелые руки там, где они не были закрыты шерстяным армейским хитоном. Он был без оружия и кольчуги, плаща и ботинок, лоб, изрезанный морщинами, и волевой рот дополняли его хмурый вид. Иногда что-то проглядывало в его удлиненных, с узким разрезом глазах — страдание, страдание, известное ему слишком хорошо. Он постучал. Не услышав ответа, тихо позвал:

— Нико! — и снова постучал.

Подождал, пока пасынок, выглядевший моложе своих двадцати пяти лет, о которых он заявлял, поднимет голову, встретил его пристальный взгляд, такой же чистый, как и его собственный, и улыбнулся. Вошел в комнату.

Юноша медленно кивнул, приподнялся, сел, когда Темпус жестом приказал ему: «сиди», и притулился в блаженной тени на его сбитой из досок походной кровати. Оба молча сидели, пока день заполнял комнату, постепенно завладевая их потаенным местом. Преклонив колени, Нико поблагодарил Темпуса за приход. Тот сказал, что, пока будут делать гроб, ничто не должно нарушать распорядок. Не получив подтверждения, командир наемников шумно вздохнул и подумал, что он и сам почел бы за честь выполнить похоронный обряд. Он знал, что наемники из Священного Союза, принявшие военное прозвище «пасынки», почитали его. Он не предал это забвению и не гордился этим, но с тех пор, как они отдали ему свою привязанность и теперь, вероятно, были обречены быть преданными ему так же, как был предан первый их лидер Абарсис, Темпус чувствовал за них свою ответственность. Это его проклятие послало воина-жреца Абарсиса на смерть, и его соратники не могли предложить свою верность человеку меньшего звания, напыщенному принцу или абстрактному делу. Пасынки были элитой наемников, история их отряда под командованием священника-убийцы была почти мифической. Абарсис привел своих людей к Темпусу перед тем, как покончить жизнь самоубийством наиболее почетным образом, оставив их как прощальный подарок и способ гарантировать, что Темпус не сможет уйти от служения богу Вашанке, ведь Абарсис был его жрецом.

Из всех наемников, которых рэнканские деньги позволили Темпусу собрать для принца-губернатора Кадакитиса, этот юный рекрут был самым необычным. Было что-то удивительное в этом аккуратно скроенном черноволосом бойце со спокойными карими глазами и сдержанными манерами. Иногда казалось совершенно невероятным, что этот скромный юноша с чистыми руками, длинными пальцами и робкой улыбкой — главный герой Сирской легенды. Темпус решил не пытаться успокоить перенесшего утрату пасынка Никодемуса. Тщательно подбирая слова, соответствующие горю (Нико свободно говорил на шести языках, древних и современных), он спросил юношу, что у него на сердце.

— Мрак, — ответил Нико на жаргоне наемников, который вобрал в себя множество языков, правда, в основном понятия с четкими границами: гордость, гнев, обида, декларативность, повелительность, абсолютизм.

— Мрак, — согласился Темпус в той же манере и добавил:

— Ты должен пережить это. Мы все должны.

— О Риддлер… Я знаю… Вы можете, Абарсис мог вдвойне, — его голос задрожал, — но это нелегко. Я чувствую себя таким беззащитным. Он всегда был слева от меня, если ты меня понимаешь, — там, где сейчас находишься ты.

— Тогда, Нико, считай, что я здесь надолго.

Нико поднял заблестевшие глаза, медленно покачал головой.

— Место успокоения в наших душах, где деревья, люди и жизнь — это он, пока он там. Как я могу отдыхать, если на моем ложе находится его призрак? Для меня не осталось «маат»… Ты знаешь это слово?

Темпус знал: оно означало спокойствие, равновесие, стремление вещей образовать систему, которая должна быть конкретной и потому возвращающей к жизни. Он на мгновение мрачно задумался о юном наемнике, свободно говорившем, словно адепт архимага, о медитациях, которые обычно переносили его душу в мистическую область, где она встречала душу другую. Наконец он сказал:

— Что плохого в том, что твой друг ожидает тебя там? Что в том плохого, ведь не ты сделал это? «Маат», если это тебя беспокоит, ты обретешь вновь. С ним ты связан духовно, но не плотью. Он не сможет причинить тебе вред и увидеть, что ты боишься того, что некогда любил. Его душа покинет место твоего отдохновения, когда мы официально похороним его. Ты должен сделать более прочным мир с ним и преодолеть свой страх. Всегда хорошо иметь дружескую душу, которая будет ожидать у входа, когда пробьет твой час. Ты ведь любишь его?

Это вконец разбило душу юного пасынка, и Темпус оставил его свернувшимся на кровати и приглушенно рыдающим. Время залечит душевную рану.

На улице, оперевшись о дверной косяк, он аккуратно закрыл обшитую досками дверь, поднес пальцы к переносице и потер глаза. Темпус удивлялся своему предложению оказать Нико поддержку. Он не был уверен, что отважится, но сделал это. Специальный отряд Нико действовал, координируя взаимодействия (а — чаще разрешая споры) наемников и Священного Союза, регулярной армии и илсигской милиции. Темпус пытался тайно разобраться с некоторыми бездомными мальчишками — «уличными крысами» — реальными хозяевами в этих непомерно разросшихся трущобах и единственными людьми, которые что-либо знали о происходящем в Санктуарии, городе, который мог стать стратегически важным пунктом, если все же с севера придет война. Пасынки-связные часто приходили к нему за советом. Еще одна задача Нико состояла в том, чтобы подготовить хорошего фехтовальщика из известного в Санктуарии вора по имени Ганс, которому Темпус был должен, но не позаботился расплатиться с ним лично. А юный бандит, ободренный своими первыми успехами, становился все более раздражительным и сварливым, когда Нико, сознавая, что Темпус в долгу у Ганса, а Кадакитис необъяснимо благоволит к нему, прилагал усилия к тому, чтобы вывести обучение за рамки фехтования, используя собственный опыт в области стратегии кавалерии, тактики партизан и ковбойских методов ведения боя, при которых обходились без оружия, делая ставку на неожиданность, точность и инстинкт. Хотя вор признавал ценность того, что пытался вдолбить ему пасынок, гордость заставляла его задирать нос: он не мог знать, будет ли у него шанс использовать эти знания, и скрывал свой страх перед неудачей под маской гнева. После трех месяцев упражнений пасынок почувствовал возможным (черная кровь из желудка, светлая кровь из легких или розовая пена из ушей говорят о смертельном ударе; корень тысячелистника, наструганный в рану, подавляет боль; жвачка из женьшеня восстанавливает жизненные силы; мандрагора в сотейнике у противника делает его небоеспособным; аконит убивает каждого десятого; зелень или сено привлекают лошадь на линию противника; проволока с рукоятками или нож делают ненужными пароли, длительное притворство или фальшивые документы) обратиться к Темпусу с просьбой о необходимости дополнительных занятий. Вор по имени Ганс был настоящим пройдохой и, как любой другой в этом городе, желал научиться хорошо владеть мечом. Но вот лошади…

— Что касается искусства верховой езды, — говорил Нико почти печально, — нельзя научить тонкостям езды самоуверенного новичка, который тратит больше времени, чтобы доказать, что ему никогда не понадобится владение этим искусством, чем практиковаться в том, чему его обучают.

Подобным образом, пока шло обучение, боязнь Ганса получить ярлык обучающегося пасынка или члена Священного Союза мешала ему установить дружеские отношения с эскадроном во время длинных вечеров, когда за кружкой пива велись продолжительные разговоры и можно было получить много полезной информации.

Во время доклада (самой длинной речи, которую Темпус когда-либо слышал от Никодемуса) Темпус не мог не заметить тщательно скрываемого отвращения, недовольства и нежелания признать поражение, которые таились в низко опущенных глазах Никодемуса и его озадаченном лице. Решение Темпуса объявить рекрута Шедоуспана окончившим обучение, подарить ему коня и отправить на дело вызвало лишь слабый наклон головы — согласие, ничего более, у юного и страшно сдержанного молодого наемника. С тех пор он его не видел. А увидев, не спросил ни о чем из того, что собирался выяснить, не задал ни одного вопроса об обстоятельствах смерти партнера или об особенностях мглы, которая опустошила Лабиринт.

Темпус шумно выдохнул воздух, проворчал что-то и оттолкнулся от белой стены казармы. Он собирался пойти выяснить, что сделано в отношении гроба и похоронного обряда, пока солнце не село за окруженное стеной поместье. Ему не было нужды слушать юношу, он слушал только свое сердце.

Он не был в неведении относительно зловещих событий предыдущего вечера: сон никогда не был его страстью. Среди ночи он пробрался по канализационным туннелям в укромные апартаменты Кадакитиса, продемонстрировав, что старый дворец невозможно охранять, в надежде, что мальчик-принц прекратит болтовню о «зимнем дворце — летнем дворце» и переведет свою свиту в новую крепость, которую построил для него Темпус на удобной для обороны дамбе с маленьким домиком на самом ее конце. Получилось так, что именно от принца он впервые услышал (который во время разговора предпринимал доблестные попытки не прикрывать свой нос надушенным носовым платком, который он тщетно пытался найти, когда между портьерами его спальни появился Темпус, распространяя вонь сточных вод) о мгле-убийце, которая унесла дюжину жизней. Темпус с молчаливым согласием принял его утверждение, что маги, должно быть, правы и такое событие было полностью мистическим, хотя «гроза без дождя» и ее результаты Темпусу были вполне понятны. Ничего таинственного не осталось для него после изучения в течение более чем трех столетий тайн жизни, за исключением, возможно, вопроса о том, почему боги разрешают людям заниматься магией или почему колдуны допускают к людям богов.

Столь же скрытным Темпус был, когда Кадакитис, ломая руки с покрытыми лаком ногтями, говорил ему о необычной кончине Первого Хазарда и удивлялся с мрачным сарказмом, почему бы адептам не попытаться взять на себя вину за грехопадение одного из них предположительно с сестрой Темпуса (здесь он искоса глянул на Темпуса из-под своих белокурых фамильных локонов), беглой убийцей магов, которая, как он теперь начал думать, была плодом ночных кошмаров колдунов. (Когда эта персона оказалась у них в темнице, ожидая следствия и приговора, не нашлось и двух свидетелей, способных опознать ее, а как она сбежала, никто не знал.) — Могло быть и так, что адепты провели чистку своего ордена и не хотят, чтобы кто-нибудь знал об этом, как ты думаешь? — Это тщательно продуманное политическое заявление Кадакитиса означало уклонение принца и его властных структур от вовлечения в это дело. Темпус воздержался от комментариев.

Смерть Первого Хазарда оказалась приятным сюрпризом для Темпуса, который потакал активной (но тайной) кровной мести гильдии магов. Он не выносил колдовства любого рода.

Он изучил и отбросил полностью философию, системы личной дисциплины, подобные используемой Нико магии, религию, разновидность дьявольского учения, насаждаемого магами-воителями, носившими на лбу Голубую Звезду. Человек, в юности провозгласивший, что он предпочитает вещи, которые может трогать и чувствовать, не переменился со временем, а только утвердился в своих взглядах. Адепты и колдуны были ему омерзительны. Он еще в юности познал на себе мощь настоящих колдунов и все еще нес проклятие одного из них, а потому его ненависть к ним была неувядаемой. Темпус подумал, что, даже когда умрет, его злоба будет беспокоить их — он, во всяком случае, надеялся, что так и будет. Для борьбы с искусными волшебниками необходимо было великолепное знание чернокнижия, а он остерегался подобных наук. Цена была слишком высока. Он никогда не признал бы силу выше свободы, вечное рабство духа было слишком большой ценой за преуспевание в жизни. Но в то же время обычный человек не мог выстоять один против опаляющей ненависти колдуна. Чтобы выжить, он был вынужден заключить пакт с богом войны Вашанкой. И был посажен на ошейник, подобно дикой собаке, следуя за ним по пятам. Но то, что делал, ему не нравилось.

Были в этом и свои плюсы, если их можно назвать таковыми.

Он жил беспечно, хотя вообще не мог спать, он был невосприимчив к простой и отвратительной военной магии, у него был меч, который крушил чары словно мел и светился, когда бог проявлял заинтересованность. В бою он был гораздо быстрее смертных — пока они медленно двигались, он мог делать все, что хотел, на заполненном людьми поле, которое казалось свалкой для всех, кроме него самого. Вдобавок его огромная скорость увеличивалась за счет коня, если конь был определенной породы и крепкого сложения. И раны, которые он получал, излечивались быстро — мгновенно, если бог любил его в этот день, и медленнее, если они были в ссоре. Только однажды, когда он и его бог серьезно поссорились из-за вопроса о том, была ли изнасилована сестра бога, Вашанка действительно покинул его. Но даже и тогда способность к регенерации — замедленной, но очень болезненной — сохранилась.

В этом были причины его таинственности. Только в среде наемников он мог без страха смотреть глаза в глаза. В эти дни в Санктуарии он много времени проводил среди своих людей.

Смерть Абарсиса поразила его сильнее, чем он мог допустить.

Иногда казалось, что еще одно несчастье, обрушившееся на его плечи, и он рассыплется в прах, которым, несомненно, станет он рано или поздно.

Когда он проходил по выбеленному двору мимо конюшни, лошади высунули сквозь решетку серо-стальные морды и заржали. Темпус остановился погладить их, шепча теплые, дружеские слова перед тем, как выйти через заднюю калитку на учебный плац, представлявший собой естественный амфитеатр, окруженный небольшими холмами, где пасынки тайно обучали нескольких илсигов, желавших попасть в резерв милиции, финансируемой Кадакитисом.

Закрыв за собой калитку и посматривая искоса на арену (пересчитывая по головам солдат, которые или сидели на изгороди, или прислонились к ней, или топтали песок, чеканя шаг, тренируясь для вечернего похоронного обряда), он подумал о том, как хорошо, что никто не в состоянии определить причину смерти Первого Хазарда. Ему следовало определиться в отношении своей сестры Саймы, и чем быстрее, тем лучше. Он дал ей свободу, но она злоупотребила его терпением. Он старался не принимать во внимание тот факт, что оплатил ее долги своей душой с тех пор, как архимаг проклял его за ее действия, но не хотел игнорировать ее отказ воздержаться от борьбы с чародеями. Вообще это было ее право — убивать колдунов, но у нее не было права делать это в городе, где он разрывался между законом и моралью. Вся сложность в деле с Саймой заключалась в том, что он не хотел быть наблюдателем. Так ничего и не решив, он шел по холодной бурой траве к деревянной изгороди высотой ему по грудь, за которой в более счастливые дни его люди обучали илсигов и друг друга. Сейчас они складывали там погребальный костер, таская хворост из кустарника за алтарем Вашанки, в виде пирамиды из камней, указывающей прямо на восток.

Пот никогда не собирается каплями на холодном зимнем воздухе, но изо ртов при дыхании шел белый пар; ворчание и насмешки были хорошо слышны в бодрящем утреннем воздухе.

Темпус наклонил голову и вытер губы, чтобы скрыть улыбку, когда услышал поток ругательств: один из тащивших сучья уговаривал бездельников взяться за работу. Ругань можно было отнести ко всем неработающим. Сидящие на изгороди, отшучиваясь, соскочили на землю, другие отлепились от стены. Перед ним они делали вид, что их не касается дурная примета случайной смерти. Но и ему было нелегко перед лицом беспричинной смерти, отнимающей славу гибели на поле боя. Все они боялись случайной гибели, бессмысленной немилости судьбы, ведь они жили как по воле случая, так и по милости бога. Когда дюжина солдат гурьбой направилась к кустарнику позади алтаря, Темпус почувствовал, что бог зашевелился внутри его, и побранил Вашанку за потерю бойца. Сейчас у них были не лучшие отношения — у человека и его бога. Настроение было препаршивым, зимний мрак и сообщения о кровавых грабежах мигдонианцев на севере, к подавлению которых у него не было возможности присоединиться, вызывали у него чувство обреченности.

Первое, что он заметил, это то, что два человека, спустившиеся к нему с возвышения у алтаря, были ему незнакомы, и лишь потом он сообразил, что ни один из пасынков не двинулся: каждый стоял как вкопанный. Холод обдал его, подобно гонимой ветром волне, и покатил к казармам. Бледное небо затянули облака, шелковистый сумрак поглотил день. Собирались черные тучи, над алтарем Вашанки высоко в черном небе появились две светящихся красных луны, как если бы огромный кот сидел ночью в засаде высоко наверху. Наблюдая за двумя движущимися фигурами (идущими мимо неподвижных солдат, которые даже не знали, что стоят сейчас в темноте), окруженными бледным нимбом, освещавшим их путь, тогда как колдовской холод возвещал об их приближении, Темпус тихо выругался. Его рука потянулась к бедру, где сегодня было не оружие, а только завязанная узлом веревка. Следя за незнакомцами, он ждал, закинув руки за ограду. Красные огни, светящиеся над алтарем Вашанки, замигали. Земля содрогнулась, камни алтаря посыпались на землю.

«Удивительно, — подумал он. — Очень странно». Он видел между вспышками своих солдат, удивляясь, как далеко распространяется колдовство: были ли они заворожены в своих постелях, или на плацу, или верхом на лошадях, патрулируя город.

— Ну, Вашанка, — проговорил он, — это твой алтарь они разрушили.

Но бог молчал.

Кроме этих двоих, идущих размеренным шагом по земле, изрытой колеями от повозок, никто не двигался. Птицы не пели, насекомые не летали, а пасынки молча стояли как истуканы.

Импозантного человека в толстой меховой мантии его спутник поддерживал за локоть. Темпус пытался вспомнить, где он видел это аскетическое лицо — проникающие в душу глаза были печальны, черты лица тонки и полны энергии под черными посеребренными волосами, — а затем со свистом выдохнул воздух, когда понял, какая сила приближалась к израненной земле Санктуария. Второй, чью гибкую мускулатуру и загорелую кожу подчеркивали покрытая узорами кольчуга и мягкие низкие сапоги, был либо женщиной, либо самым хорошеньким евнухом, какого Темпус когда-либо видел. Кто бы он ни был, он (она) был встревожен, выходя из некоего материального мира под руку с энтелехией владыки грез Ашкелоном.

Когда они подошли к нему, Темпус вежливо кивнул и сказал очень тихо, с нарочитым почтением:

— Салют, Эш. Что несешь ты в это бедное царство?

Гордые губы Ашкелона скривились, кожа вокруг них была очень бледной. За руку его держала цветущая женщина, и на ее фоне он выглядел еще более бледным, но когда он заговорил, его голос зазвучал низким басом;

— Жизнь тебе, Риддлер. А что здесь делаешь ты?

— Жду твоего проклятия, маг. — Для Ашкелона такой титул звучал как оскорбление. И владыка грез понял это.

Вокруг его головы плавали серебряные звезды, покачиваемые бризом. Его бесцветные глаза потемнели, собирая на небе гневные тучи.

— Ты не ответил мне.

— И ты мне тоже.

Женщина смотрела на Темпуса с недоверием. Она раскрыла было рот, но Ашкелон ударил ее затянутой в перчатку рукой, разбив губы. Капля крови скатилась по его руке и капнула на песок. Он хмуро посмотрел на нее, затем на Темпуса.

— Я ищу твою сестру. Я не причиню ей вреда.

— Но ты заставишь ее причинить вред себе самой?

Владыка теней, которого Темпус фамильярно называл Эш, вытер кровавый след с перчатки.

— Уж не думаешь ли ты, что сможешь защитить ее от меня?

Ведь я реален? — Он развел руками, поднял их вверх и резко опустил, хлопнув себя по бедрам.

Нико после глубокой медитации пробудился в казарме от холода, наславшего сон на бодрствующих, добрался до тренировочного лагеря и принялся осматриваться, стуча зубами, в тщетной попытке унять дрожь.

«Нет», — ответил Темпус на первый вопрос Ашкелона — с Такой нежной улыбкой на устах, что она не предвещала ничего хорошего.

«Да», — был ответ на второй вопрос.

— Она сама виновата, — продолжал владыка грез, — уж больно сильнее опустошение она произвела.

— Я не знаю, какое она произвела опустошение, что оно могло затронуть тебя, но полагаю, что смертельная мгла прошлой ночи была предвестником твоего появления. Зачем ты пришел, Эш? Я не имею с ней дел.

— Ты способствовал ее освобождению из тюрьмы, Темпус, именно ты — так говорят мне грезы жителей Санктуария.

Я здесь, чтобы предупредить тебя. Ты знаешь, что я не могу настичь тебя через сны, это так, но я могу покарать тебя через тех, кого ты считаешь своими… — Он взмахнул рукой, чтобы указать на неподвижных людей, замороженных и даже не ведающих об этом. — Я могу потребовать их души в любое время.

— Чего ты хочешь, Эш?

— Я хочу, чтобы ты, пока я здесь, воздержался от вмешательства в мои дела. Я решу проблему с Саймой, и, если ты будешь вести себя осмотрительно, когда я уйду, твой небольшой отряд головорезов вернется к тебе целым и невредимым.

— Так ты сделал это для того, чтобы нейтрализовать меня?

Ты мне льстишь. Меня не заботит, что ты сделаешь с Саймой, — любой исход пойдет мне на благо. Освободи моих людей.

— Я не могу поверить, что ты останешься в стороне. В полдень я должен быть рукоположен в должность временного Первого Хазарда местной гильдии магов.

— Здесь, в трущобах? Это не в твоем стиле…

— Стиль? — Он возопил так громко, что его компаньонка вздрогнула, а Нико неосторожно столкнул камешек, который, погромыхивая, покатился по склону. — Стиль! Она вошла в мой мир и разрушила его. — Он положил руку на запястье другой. — Теперь у меня есть лишь два выхода: либо я принуждаю ее отречься от идеи убить меня, либо заставляю ее завершить начатое.

И ты знаешь, что ожидает меня, несущего бремя обязанностей, в конце жизни. Что сделал бы ты на моем месте?

— Я не знал, почему она оказалась здесь, но теперь кое-что проясняется. Она хотела уничтожить тебя в твоей цитадели и была выброшена оттуда сюда, так? Но почему она не достигла цели?

Владыка, глядя мимо Темпуса, пожал плечами.

— Она не была уверена. Ее воля не соединилась с ее сердцем.

У меня теперь есть шанс исправить это… Ничто не остановит меня. Будь осторожен, мой друг. Ты знаешь, какие силы я могу привлечь, чтобы победить.

— Освободи моих людей, и после завтрака мы вместе подумаем, как помочь тебе. Глядя на тебя, хочется выпить что-нибудь горячее. Ты ведь можешь пить, не так ли? Вместе с формой приходят определенные физиологические функции, вне всяких сомнений.

Ашкелон вздохнул, его плечи опустились.

— Да, это так. Я удивлен, что ты идешь на компромисс, но это на пользу нам обоим. Это Джихан. — Он кивнул в сторону девушки. — Поприветствуй нашего хозяина.

— Хочу пожелать, чтобы ваши дела шли исключительно хорошо, — сказала женщина, и Нико, увидев, как Темпус едва заметно содрогнулся от головы до сандалий, уже собрался было броситься на помощь, подумав о том, что в ход пошло маломощное заклятие. Он не ошибся: движение тела и тембр голоса девушки ясно говорили, несмотря на вежливость, о ее враждебности. Выведенный из равновесия происходящим, Нико бросился вперед, слишком поздно спохватившись, что нужно избегать шума, и услышал слова Темпуса:

— Оставь его, Ашкелон! — и вдруг почувствовал апатию. Его веки сами собой закрылись, он тщетно боролся со сном, слыша тихий голос владыки грез.

— Я сделаю этого человека моим заложником, оставив Джихан с тобой, — это справедливый обмен. Тогда я освобожу других, тех, кто ничего не помнит, на время моего пребывания здесь, если ты будешь придерживаться своего обещания. Посмотрим, насколько честным окажешься в том, что сказал.

Нико почувствовал, что он вновь может видеть и двигаться.

— Иди сюда, Никодемус, — позвал Темпус. Нико повиновался.

Выражение лица командира умоляло Нико относиться к происходящему спокойно, а его голос послал Нико заказать завтрак на троих. А вокруг по мановению руки Ашкелона все пришло в движение. Пасынки продолжили разговоры, которые вели до прибытия владыки грез, удивленно поглядывая на невесть откуда взявшегося Нико. Тот, игнорируя их пристальные взгляды, присвисчнул, чтобы скрыть волнение и страх, и отправился выполнять поручение Темпуса.

### Глава 3

Так случилось, что Никодемус из Священного Союза сопровождал Ашкелона в Санктуарий. Они ехали на двух его лучших жеребцах. При этом в его ушах стоял звон от того, что он слышал, глаза болели от того, что он видел, а сердце тревожно билось в сжавшейся груди.

Во время завтрака Ашкелон заметил Темпусу, что для него должно быть муками ада томиться под гнетом проклятия и от присутствия бога.

— В этом, есть и свои положительные стороны.

— Я могу даровать тебе смерть: такая малость пока в моей власти.

— Благодарю, Эш, оставим все как есть. Хотя мое проклятие отказывает мне в любви, оно дает мне свободу.

— Тебе было бы неплохо найти союзника.

— Никто из тех, кто сотворил убийственную мглу, не уйдет от ответственности, — возразил Темпус, хрустя пальцами.

— Колдовство все еще вызывает у тебя ненависть? Думаю, ты не останешься в стороне в назревающем конфликте.

— Я не меняю принципов.

— О! И в чем же они состоят?

— Единственная вещь беспокоит меня в эти дни, — не ответил Темпус.

— Какая?

— Проникновение в мир чуждых магических сил.

— Увидим, как это отразится на тебе, когда ты останешься без своего бога.

— Ты боишься меня, Эш? Я никогда не давал тебе для этого оснований, никогда не соперничал с тобой за твое место.

— Кому ты хочешь пустить пыль в глаза, Риддлер? Я что, мальчик? Твои способности и опасные наклонности говорят сами за себя. Я не сделаю дополнительных уступок…

Верховая езда среди дня с владыкой грез по Санктуарию принесла Нико облегчение после напряженного разговора за обеденным столом у его командира. То, что Ашкелон отпустил его перед зданием гильдии магов с высокими стенами на улице Аркана, было весьма неожиданным — он не смел надеяться на это, но энтелехия седьмой сферы приказал Никодемусу вернуться к этим воротам до захода солнца. Нико без сожаления наблюдал, как его лучший конь исчез за воротами. Возможно, он никогда больше не увидит ни этого коня, ни его всадника.

Нико приводило в отчаяние полученное им задание. Пока Ашкелон был поглощен прощанием с необычной женщиной, Темпус тихонько приказал Нико предупредить наемников о соблюдении комендантского часа, но по возможности не мешать празднествам гильдии магов в этот вечер и найти возможность пробраться в «Распутный единорог» — таверну с крайне скверной репутацией в скверном районе этого скверного городка.

Нико никогда не был в «Распутном единороге», хотя проезжал мимо множество раз во время вылазок в Лабиринт. Таверны беднейшей части города, такие, как «Держи пиво» на стыке Парка Неверных Дорог и Губернаторской Аллеи и «Золотой оазис» за пределами Лабиринта, нравились ему больше, и он, чтобы подкрепиться, предпочитал останавливаться в них. В «Держи пиво» ему удалось предупредить отца знакомой девочки, чтобы его семья в этот вечер не выходила из дома, дабы не попасть под воздействие смертельной мглы, если она вдруг появится вновь.

В «Оазисе» он нашел одного из членов Священного Союза и капитана Уэлгрина, поглощенных игрой в кости, ставкой в которой был кинжал с необычным лезвием (хороший приз, ведь это была «волшебная сталь», как заявил капитан: металл, который до того существовал лишь в легендах), и передал свое сообщение обоим, чтобы оно дошло до дворца и гарнизона.

В Лабиринте ему показалось, что судьба изменила ему: вдруг улетучилось его чувство направления. Серпантин должен был быть прямо на юг — юго-запад, но, похоже, энтелехия Ашкелон не заворожил его! Он крепко сидел в седле под словно мыльным, покрытым пеной небом. Все было необычно: солнца нигде не было видно, а путь до набережной показался вдвое длиннее.

Склады в гавани, где случай лишил жизни его напарника, появились внезапно; их обуглившиеся стены казались неясными тенями в белом тумане, настолько плотном, что Нико едва видел, как его лошадь поводит ушами. Собираясь капельками, туман становился жирным и зловонным, и пальцы скользили по намокшим поводьям. Холод проникал в самую душу. Нико пребывал в состоянии легкого транса, очищающего ум, и его тело двигалось синхронно с лошадью, а его дыхание смешивалось с гулкими ударами копыт, успокаивая душу.

В этом состоянии он чувствовал присутствие людей за дверями домов, обрывки их разговоров и дум, которые вытекали за пределы безликих кирпичных фасадов из внутренних двориков и иссохших сердец. Иногда на нем задерживались взгляды, он знал это, чувствуя возмущение ауры, словно от роя возбужденных пчел. Когда его лошадь с недовольным фырканьем остановилась на перекрестке, он почуял настойчивое внимание к себе. Кто-то знал его лучше, чем случайный уличный прохожий, бдительно повернувшийся при виде наемника, едущего верхом по Лабиринту, или шлюх, которые наполовину скрывались в дверных проемах, разочарованные и потерявшие к нему интерес. Будучи дезориентированным, он произвольно выбрал левое ответвление от дороги в надежде увидеть картину шествия, которое должно было предположительно следовать в этом направлении, или хотя бы какой-нибудь приметный знак, который укажет ему нужное направление. Он не знал Лабиринт настолько хорошо, как ему следовало бы, и его обостренное медитацией периферийное восприятие могло лишь сказать ему, насколько близко находятся ближайшие стены и немного о том, кто скрывается за ними: он был не адептом, а лишь тренированным бойцом. Нико узнал человека и стряхнул с себя страх и дурные предчувствия, ожидая встречи. Он надеялся, что вор по имени Ганс сам объявит о своем присутствии. Ведь если бы Нико позвал вора, Ганс, несомненно, растаял бы в аллеях, которые он знал лучше, чем кто бы то ни было, а тем более укрывшийся в них Нико, который чувствовал себя совсем потерявшимся среди лачуг.

Он умел ждать, научившись терпению, ожидая богов для раз говора на продуваемых ветром обрывах, когда волны прилива лизали носки его сапог. Через некоторое время Нико начал различать куполообразные палатки, слез с лошади и повел ее среди разбитых ящиков и сгнивших фруктов на окраине базара.

— Стеле! — Ганс назвал его боевым именем и спрыгнул беззвучно, как призрак, с закрытого балкона прямо перед ним. Испуганная лошадь Нико отпрянула назад, ударив задними копытами по ящикам и стене палатки, чем вызвала вспышку гнева, пришедшего в ярость ее владельца. Темный трущобный ястреб неподвижно ждал, пока закончится перепалка, его глаза сверкали от невысказанных слов ярче, чем любой из ножей, что он носил, победоносная улыбка перетекла в его обычную надменность, пока он складывал фиги из пальцев.

— Я был там в то утро, — услышал Нико, нагнувшись над левым задним копытом лошади и проверяя, не попали ли щепки в подкову. — Слышал, что твой отряд потерял человека, но не знаю, кого. Таинственная погода стояла в эти дни. Ты знаешь что-нибудь, что следовало бы знать мне?

— Возможно. — Нико отпустил копыто, смахнул щеткой пыль с боков лошади и выпрямился. — Когда я бродил по глухим улочкам приморского городка — не помню его названия — со стрелой в кишках и не решался обратиться к хирургу за помощью, стояла погода, подобная этой. Человек, который приютил меня, сказал, чтобы я не выходил на улицу до тех пор, пока не установится ясная погода. Серая мгла — порождение метаний душ мертвых адептов на их пути в чистилище. Передай это своим друзьям, если они есть у тебя. Это честный обмен? — Он подобрал поводья и ухватился за гриву, чтобы вскочить на лошадь, когда увидел движение пальцев Ганса — «заметано». Вор в ответ обещал показать ему нужное направление. Некоторое время они ехали в молчании, потом Шедоуспан спросил:

— Что происходит? Я был в казармах. Никогда еще я не видел Темпуса испуганным, но он явно боялся этой девочки, что была в его комнате. Он с раздражением велел мне поставить ,свою лошадь в конюшню и проваливать. — Шедоуспан внезапно умолк, показав, что не хочет продолжать, и пнул ногой дыню, лежавшую на дороге, которая раскололась, явив кишевших внутри личинок мух.

— Может быть, он хотел уберечь тебя от неприятностей.

А может, посчитал, что его долг тебе уплачен сполна и ты не должен бродить в лагере, когда тебе вздумается, и поливать нас грязью подобно другим илсигам.

Потоки брани явились неоспоримым доказательством верности курса на «Распутный единорог», это подтверждали и некоторые другие признаки, незаметные с первого взгляда. (Нико не смотрел, вдет ли за ним Ганс. Если ему не удалось предостеречь вора, то, может, хоть чувство обиды удержит Ганса на расстоянии от Нико и его командира некоторое время. Этого будет достаточно.) Прошло довольно много времени, прежде чем Нико увидел вывеску с изображенным на ней удовлетворяющим самого себя единорогом, скрипевшую под напором влажного зловонного бриза, дувшего с гавани. Выбросив из головы мысли о Гансе, Нико приблизился к полуразвалившимся лачугам и не увидел ни одного дружелюбного лица. Улыбнись он — и он услышит поток проклятий, сопровождаемый плевками, свирепыми взглядами и соответствующими жестами. Посетители «Единорога» явно не обрадовались, увидев пасынка. Когда он вошел, в зале повисла тишина, густая, как рэнканское пиво, и, пока она рассеялась, времени прошло больше, чем ему хотелось бы. Он направился к бару, на ходу оглядев зал, набитый местными скандалистами, и поблагодарил бога за то, что утром пренебрег бритьем. Похоже, он выглядел более грозным, чем считал сам, когда повернулся спиной к угрюмой, враждебной толпе, возобновившей свою болтовню, и заказал бочковое пиво у бармена. Крупный сильный мужчина стукнул перед ним кружкой, ворча, что как было бы хорошо, если бы он выпил и убрался раньше, чем начнет собираться толпа, иначе он, бармен, не отвечает за последствия и Нико получит счет за любой ущерб, причиненный бару. Выражение глаз этого крупного мужчины было явно недружелюбным.

— Ты тот, кого зовут Стеле, не так ли? — предъявил ему обвинение бармен. — Это ты сказал Гансу, что один из лучших способов убийства — удар ножом сзади снизу вверх, под лопатку или же мечом между ног противника, тогда он умрет прежде, чем увидит твое лицо?

Нико уставился на него, чувствуя, как от гнева у него немеют конечности.

— У меня нет сейчас времени разубеждать тебя, — сказал он тихо. — Где Беспалый, бармен? У меня есть для него сообщение, которое не может ждать.

— Здесь, — ухмыльнулась гора в фартуке, бросив тряпку на обитый край керамической раковины бара. — В чем дело, сынок?

— Он хочет, чтобы ты отвел меня к леди — ты знаешь, о ком идет речь.

Действительно, Темпус велел Нико сообщить Беспалому о намерении Ашкелона противостоять Сайме и получить информацию, которую женщина сочтет нужным передать Темпусу. Но он был обижен, и он опоздал.

— Я должен быть в гильдии магов до захода солнца. Нужно торопиться.

— Ты говоришь не с тем Беспалым, и это плохая идея. Кто это — он?

— Бармен, я оставляю это на твоей совести. — Нико отодвинул кружку и отступил на шаг от стойки бара, но понял, что не сможет уйти, не выполнив приказания, и протянул руку, якобы взять кружку снова.

Рука грузного бармена без большого пальца оказалась вывернутой в запястье, уложив его самого на стойку бара. Он стал умолять потерпеть.

— Разве он не сказал тебе, чтобы ты не входил сюда нагло, как какая-нибудь шлюха? Он стал небрежным или забыл, кто его друзья? Почему ты не вошел с черного хода? Что ты предлагаешь мне — уйти с тобой в середине дня? Я…

— Я счастлив, что вообще нашел твой писсуар, риггли. Идем или ты собираешься потерять остальные пальцы?

К стойке подошел посетитель, и Беспалый, потирая вывихнутое запястье, пошел обслуживать его, велев девице, чья блуза на груди была испещрена серыми пятнами пыли и розовато-белыми там, где она эту пыль вытирала, отвести Нико в служебную комнату.

Теперь Нико наблюдал за человеком, назвавшимся Беспалым, через стекло, которое с другой стороны было зеркалом, и очень беспокоился. Спустя некоторое время дверь позади него, о которой он думал, что она ведет в клозет, открылась, и вошла женщина, одетая в замшевые краги илсигов. Она сразу спросила:

— Какое сообщение мой брат передал для меня?

Оглядев ее, Нико отметил, что глаза у нее серые, а волосы черные, хотя и тронуты сединой, и что она в любом случае не похожа на Темпуса. Закончив свой рассказ предупреждением о том, что она ради сохранения собственной жизни ни при каких обстоятельствах не должна никуда выходить в этот вечер празднества гильдии магов, он в ответ услышал смех. Его сладостный .звон не соответствовал похолодевшей вдруг спине Нико.

— Передай моему брату, чтобы не боялся. Он, должно быть, недостаточно хорошо знает Ашкелона, чтобы принимать его угрозы всерьез. — Она пододвинулась ближе к Нико, и он утонул в ее глазах цвета штормовых туч, в то время как ее рука подобралась к его портупее и притянула к себе.

— У тебя есть деньги, пасынок? И время, чтобы их потратить?

Сердце Нико пробило поспешный отбой в ответ на ее насмешку. Горловой хохот Саймы преследовал его, пока он бежал по лестнице. Она крикнула ему вслед, что только хотела передать с ним любовь к Темпусу. Услышав, как хлопнула дверь на лестнице наверху, Нико бросился вон так быстро, что забыл заплатить за свое пиво, и только на улице, отвязывая лошадь, вспомнил про это, но никто не выбежал, чтобы догнать его. Глянув на небо, Нико решил, что может успеть в гильдию магов вовремя, если, конечно, не заблудится снова.

### Глава 4

Возвращаясь в мыслях на десять месяцев назад, Темпус понял, что ему следовало ожидать чего-то подобного. Вашанка слабел день ото дня: исчезло его имя с купола дворца Кадакитиса; строительство храма бога-Громовержца было заморожено — его основание было осквернено, равно как и сам верховный жрец; ритуал Убиения Десяти был прерван Саймой и последовавшим за этим пожаром; Темпус и Вашанка произвели на свет мальчика, о чем бог решил умолчать; Абарсису разрешено было покончить с жизнью, несмотря на то, что он был первым из воинов-жрецов Вашанки. А теперь полевой алтарь, который построили наемники, был сброшен на землю у Темпуса на глазах одним из учителей Абарсиса, энтелехией, выбранным, чтобы уравновесить беспредельное влияние бога, а сам Темпус был заточен в собственных апартаментах Дочерью Пены с совершенно человеческим намерением воздать ему по заслугам.

Он мрачно размышлял о том, что раз уж его бог подвергался гонениям, значит, и на его долю должны выпасть испытания, поскольку Вашанка и он были связаны Законом Гармонии. Но заявление Джихан о намерении изнасиловать его ошеломило Темпуса. А ведь его ничто не удивляло уже многие годы.

— Насильником зовут они тебя, и на то есть веские причины, — сказала она, пытаясь дотянуться под кольчугой до корсета, чтобы освободиться от него. — Посмотрим, как это понравится тебе самому. — Он не мог ни остановить ее, ни заставить себя не реагировать на нее. Ее совершенное тело было выбрано в качестве женского возмездия. Позже она сказала ему, стирая нежной рукой следы от кольчуги со своих бедер:

— Ты никогда не слышал, чтобы женщина одерживала верх?

— Нет. — Он был неподдельно удивлен. — Джихан, я был плох?

— Любовь без чувств, ум без ласки, возбуждение от колдовства… У меня нет опыта в плотских наслаждениях. Надеюсь, ты хорошо наказан и раскаиваешься, — коротко хихикнула она.

— Предупреждаю тебя: те, кто полюбит меня, умирают от любви, а те, кого полюблю я, обречены отвергнуть меня.

— Ты самонадеян. Думаешь, я испугалась? Мне следовало бы ударить тебя посильнее. — Она игриво шлепнула его ладонью внизу живота. — Я хочу его (она имела в виду Ашкелона), но он только смотрит на меня взглядом голодного мужчины. Ты видел его запястье, там, где Сайма пронзила его своей шпилькой?..

— Не представляю тебя в его объятиях. — Темпус хотел притянуть ее к себе, обнять ее тонкое мускулистое тело. Но она отодвинулась и сказала:

— А ты в долгу передо мной — твоя сестра забрала у меня любовь мужа раньше, чем его губы коснулись моих. Когда мой отец выбрал меня из моих сестер скрасить одиночество Ашкелона, я имела год, чтобы сделать выбор. Я узнала и полюбила его достаточно, чтобы плотски захотеть его, и сказала ему об этом. Он дал мне тело. Ведь я человек теперь, человек, скажи?

Он решил, что ее прекрасное тело было слишком сильным и слишком стройным, чтобы быть смертным, но не стал говорить ей об этом.

— Да, — продолжала она, встав и держа руки на невероятно тонкой талии, направляясь, пока говорила, к постели. — Я стала человеком ради любви и теперь не в состоянии потребовать ее…

Да, я имею тело, но Сайма встала на моем пути. И поскольку я не могу получить сатисфакцию от нее — он запретил мне это удовольствие, — я получу ее от тебя. Свое желание я высказала достаточно ясно. — Ее голос понизился. Она сделала еще один шаг к нему.

Он завозражал, и она расхохоталась.

— Ты очень привлекательная.., леди и имеешь безупречные рекомендации… Но ты не имеешь опыта в делах этого мира, хрупкого, неудобного и поэтому неэффективного, и, полагаю, я должен извинить тебя. — Он поднял руку, взял ее набедренную повязку и бросил ей. — Одевайся и уходи отсюда. Иди к своему хозяину и скажи ему, что я не буду больше расплачиваться за долги моей сестры.

— Ты ошибаешься. Я решила сделать это сама. — Она приблизилась к нему и, сомкнув бедра, опустилась перед ним на постель, положив руки на колени.

— Это реальный долг, в оплату которого силы стихии будут…

Он нажал на шею позади ее правого уха, и она упала без чувств.

Темпус понял: он и Вашанка могут быть наказаны через ребенка, которого они породили с одной из танцовщиц храма Моляна Факельщика Он не знал, как к этому относиться, как не был уверен относительно предположения Ашкелона о смертности или трусости Вашанки.

Он передал находящуюся в бессознательном состоянии женщину пасынкам с указанием, что нужно сделать, и широко усмехнулся. Он не думал, что они сумеют долго удерживать ее, однако какое-то время смогут. Пасынок, которого он послал на поиски Нико, нашел его седлающим лошадь в конюшне.

— Стеле сообщил, — передал грубый темноглазый солдат, — что она сказала, что не вернется и нет необходимости чего-то бояться. Он направляется в гильдию магов, как приказал ему архимаг, и предлагает тебе попытаться заглянуть туда. — Мрачная усмешка мелькнула на лице наемника. Он что-то знал. — Тебе нужен кто-нибудь для этого дела, командир?

Темпус собрался было сказать «нет», но передумал и велел пасынку оседлать свежую лошадь, взять его лучшие доспехи и ждать его у наружных ворот здания гильдии магов.

### Глава 5

На улицы опустилась тьма, когда Темпус направился верхом на своей лошади через беднейшую часть города к гильдии магов.

Пока не произошло ничего неожиданного, только от лошадиных копыт поднимался пар, как если бы улицы были вымощены сухим льдом. Ему не удалось перехватить сестру в поместье Ластела: слуга, перекрывая лай собак, крикнул через решетку, что хозяин уже отправился на празднество. Он ненадолго остановился у казармы наемников, перед тем как отправиться туда же, чтобы сжечь шарфик, который хранил веками, в домашнем очаге. Ему больше не нужно было ни вспоминать, ни договариваться с колдунами — эта любовь для него была проиграна. С шарфиком сестры проблема, с ней связанная, улетучится, рассыплется в прах, подобно древней высохшей мумии на воздухе.

Перед наружной стеной здания гильдии магов собралась толпа любопытных, чтобы увидеть светила, прибывающие в эрзац-дневном свете этой зачарованной земли. Розовые облака образовали светящийся купол у края стены — когда везде вокруг в это время была ночь. На границе тьмы и света Темпуса ожидал пасынок Джанни, одна нога его была переброшена через седло, шлем свисал у колена, а длинная накидка закрывала круп лошади. Вокруг толпились оборванцы, и его конь, прижав уши, щелкал зубами на илсигов, подходивших слишком близко.

Серая лошадь Темпуса профыркала приветствие гнедому, кудрявый наемник распрямился в седле и отсалютовал, ухмыльнувшись в бороду.

Он перестал улыбаться, когда массивные двери здания гильдии магов приняли их и три юных прислужника проводили их в комнаты, где они теперь ожидали, чтобы раздеться и передать доспехи старательным самодовольным ученикам перед облачением в специальные праздничные одежды (серые шелковые хитоны и летние сандалии), о которых позаботились предусмотрительные колдуны.

«Ашкелон не имеет никаких шансов», — подумал Темпус, но не сказал об этом, хотя Джанни вслух удивился: какая польза от проверки их мечей и кинжалов, если не может быть проверено колдовство волшебников?

Внутри гильдии магов царило лето. Зловонная сырая местность с помощью искусной магии была преобразована в сказочную землю орхидей, эвкалиптов и плакучих ив. Над болотными топями перед заросшими мхом гигантами Темпус увидел Кадакитиса, решительного и властного, в черной мантии, расшитой самоцветами в виде карты империи. Беременная жена принца-губернатора в красном роскошном одеянии, закрывавшем ее живот, грузно повисла на его руке. Взгляд Китти-Кэта был полон сочувствия: да, он тоже считает тяжким бременем улыбаться здесь, но оба знали, что благоразумнее будет соблюдать этикет, особенно с колдунами.

Темпус кивнул ему и двинулся дальше.

Затем он увидел Сайму, державшую Ластела под руку, к которой для маскировки был прочно прикреплен протез большого пальца. Темпус подал сигнал Джанни ждать его и направился к ней, даже не оглянувшись назад, чтобы узнать, повиновался ли пасынок приказу.

Сайма предстала блондинкой средних лет с золотистыми глазами, высокой, одетой в излюбленную адептами мантию переливающегося зеленого цвета, но он, несмотря на иллюзию, видел ее такой, какой знал всегда. И она узнала его.

— Ты пришел сюда без своих любимых доспехов и даже без амулета бога? У меня есть человек, который предупредит, если потребуется оружие.

— Ничего здесь не случится, — пробормотал он, глядя поверх ее головы в толпу и отыскивая Нико. — Если, конечно, сообщение, которое я получил, правда. Или у нас все же возникнут проблемы?

— У нас нет проблем, — сердито заметил Ластел — Беспалый.

— Беспалый, исчезни, а то я отдам тебя Джанни, который быстро научит тебя изображать сценку, как на вывеске твоего бара.

С укоризненным взглядом из-за того, что Темпус произнес здесь его кличку, человек, который» не хотел, чтобы его звали Беспалым за пределами Лабиринта, неуклюже отправился прочь.

Теперь он смотрел на нее, находясь под очарованием ее золотистых глаз. Их обжигающий пристальный взгляд обвинял его, преследуя через века.

«Боже, — подумал он, — я никогда не делал ничего без ошибок. И самой большой была та, что я попросил Вашанку о помощи». В его затылке звучал доносившийся издалека шепот, внушавший ему, чтобы он забрал отсюда свою сестру, пока это возможно.., у него достаточно прав для этого. «У меня большие неприятности, смертный, за которые частично и ты в ответе». — Услышав последнюю фразу, Темпус понял, что это говорил бог.

— Ластел сказал правду, Сайма? Ты хочешь в одиночку столкнуться с яростью Ашкелона? Скажи мне, как ты решилась напасть на лицо такой величины, и докажи, что сможешь исправить свою ошибку без моей помощи.

Она приблизилась к нему, коснулась его горла, пробежала рукой вдоль челюсти, пока палец не нашел его губ.

— Тес, тес. Ты плохой лгун, когда клянешься, что не любишь меня. Зачем тебе рисковать сейчас? Да, я ошиблась в Ашкелоне.

И должна исправить это тем или иным способом. Я тогда не могла ждать, наблюдая его смерть. Его мир обманул меня, он очаровал меня. Ты знаешь, какое наказание может принести мне любовь… Он умолял меня оставить его умирать одного. И я поверила ему… Если бы даже он умер, я продолжала бы любить его.

Каждый из нас несет свое проклятие…

— Ты думаешь, твой вид одурачит его?

Она покачала головой.

— Он сам хочет встречи. А это, — она как бы отбросила руками свою иллюзорную молодость и красоту, — для мелких магов, дети которых прислуживают у ворот. Что касается тебя, не впутывайся в это дело, брат. Сейчас нет времени, чтобы вести философские дебаты. Ты никогда не был компетентен в простых делах, не обремененных решениями суда или совестью. Не пытайся измениться за мой счет. Я буду иметь дело с энтелехией.

Так-то вот! — Она щелкнула пальцами, повернулась на каблуках и пошла прочь, умело подражая молодой женщине, оскорбленной нахальным солдатом.

Пока он смотрел ей вслед, из толпы появился Ашкелон, преградил ей путь, в руках у него была золотая монета, подобная охранному амулету.

Та быстрота, с какой он настиг ее, прежде чем Темпус смог этому помешать, была просто механизмом ее проклятия: она должна отдаться первому подошедшему. Он наблюдал их исчезновение со спазмами в желудке и с болью в горле. И тут увидел Никодемуса, хваставшегося подаренной кирасой перед Джанни.

Эти двое подошли к нему, удивляясь, почему так случилось: ведь у них забрали доспехи. Нико, который прибыл сюда в своих старых доспехах, был одарен так, как не мог себе и представить.

Темпус медленно надевал свой подарок, когда заметил невдалеке чрезмерно яркую фигуру Молина Факельщика и рядом с ним — леди с накрашенными глазами, которая вполне могла быть лазутчиком Мигдонианского альянса. Сейчас она беседовала с Ластелом.

Он попросил пасынков последить за ней.

— Похоже, именно она доставляет контрабандой наркотики в Санктуарий для Ластела, но не нужно задерживать ее по пустякам. Она может оказаться шпионкой, и пасынок, недовольный своей долей, будет для нее лакомым кусочком. Любой из вас годится для этой роли.

— По крайней мере мы должны открыть тайники ее тела, Стеле, — громко хохотнул Джанни, когда они последовали за женщиной, стараясь выглядеть мужественно и хищно. Сердито поглядев на пасынков, Темпус отыскал Факельщика, который скользил, бормоча приветствия и извинения, среди придворных и адептов. Темпус вдруг вспомнил светлые неподвижные глаза Нико: парень знал об угрожающей ему опасности и, преданный Темпусу, как и подобает члену Священного Союза, не сомневался в действиях своего командира и готов был рискнуть жизнью.

«Это война, — говорили глаза парня, — которую мы оба считаем своим призванием. Позднее, возможно, ты объяснишь мне, если сочтешь нужным…»

Темпус знал, что Нико, если останется жив, будет молчать об этом деле.

— Факельщик, думаю, тебе следовало бы пойти посмотреть на ребенка, — сказал он, и его рука тяжело опустилась на плечо священника.

Факельщик потянулся было к бороде, его рот исказился от гнева. Буря эмоций пронеслась по его лицу в ответ на слова Темпуса, пока не остановилась на выражении крайней осторожности.

— Да, я предполагал посмотреть на Сейлалху и ее малыша.

Благодарю за напоминание, цербер.

— Оставайся с ней, — прошептал Темпус тихо, — или увези обоих в более безопасное место.

— Мы получили твое сообщение сегодня в полдень, цербер, — прошипел рэнканский священник и ушел.

Темпус только подумал о том, как хорошо, что неделя празднеств лишь раз в году, когда в розовых облаках над ним начал сгущаться зимний мрак и чьи-то пальцы неожиданно больно сжали его левую руку: прибыла Джихан.

### Глава 6

Ашкелон из Меридиана, энтелехия седьмой сферы, владыка грез и теней, стоял перед своим предполагаемым убийцей, немного опешив. Хазарды Санктуария решили, что могут иметь власть над ним, но смертная сила и магия смерти не могут заменить то, что он потерял. Его глаза глубоко утонули под взъерошенными дугами бровей, кожа была мертвенно-бледной, щеки изрезало множество глубоких морщин, делая его похожим на колосса, охраняющего неизвестное море так свирепо, что тамошний народ, который никогда не слышал о Санктуарии, клялся, будто в этих каменных кавернах дьявол растил свой выводок.

Ему дорого стоило обратиться в плоть и организовать преследование Саймы, бежавшей в самое сокровенное убежище гильдии магов. Но он сделал это.

Он сказал ей:

— Твое намерение, Сайма, было не четким. Твое решение было не твердым. Я не мертв и не жив из-за тебя. Освободи меня от этой пытки. Я видел в твоих глазах, что ты не желаешь на самом деле ни моей кончины, ни безумия, которое должно прийти в мир из-за разрушения места успокаивающих грез. Ты жила некоторое время в мире, где грезы не могут решить проблем, не могут быть использованы для определения будущего или для исцеления и обновления. Ты можешь это изменить, вернуть здравомыслие и любовь в этот мир. Я сделаю тебя первой леди Меридиана. На наших набережных снова поднимется хрусталь, улицы будут сверкать золотом, а мой народ закончит желанную победную песню, которую он пел, когда ты разбила мое сердце. — Говоря это, он вытащил из своей одежды платок и держал его развернутым в правой руке. Там, на белоснежном полотне, сверкали осколки Сердца Ашкелона — обсидианового талисмана, который разбили ее шпильки, когда он был надет на его запястье.

Она извлекла шпильки, вынув из своих волос, и крутила их, бело-голубые, зловещие, в своих пальцах.

Он не отпрянул от нее, не глянул даже на ее оружие. Он встретил ее быстрый взгляд и выдержал его, ожидая любого исхода.

Он услышал ее жесткий смех и приготовился предстать перед лицом сборщиков церковной десятины, которые взяли в заклад его душу.

Молодая блондинка исчезла, когда она засмеялась, и Сайма подошла к нему.

— Ты предлагаешь мне любовь? Ты знаешь мое проклятие?

— Я смогу перенести это, если ты согласна провести один год со мной.

— Ты сможешь перенести это? Почему я должна верить тебе, маг? Боги обязаны говорить правду, а ты, я думаю, находишься за пределами ограничений и заблуждений, которым подчиняются боги.

— Помогая мне, ты поможешь себе. Твоя красота не поблекнет, я могу дать тебе вечную молодость и излечу твое сердце, но излечи же и ты мое. — Его рука, протянутая к ней, задрожала.

В его глазах заблестели слезы. — Ты хочешь прожить жизнь, как убийца и шлюха? Прими спасение, пока его тебе предлагают.

Возьми его для нас обоих. Никто из нас не сможет снова потребовать у вечности такого блага.

Сайма вздрогнула, и глаза женщины много старше, чем тридцать лет ее тела, пронзили его.

— Некоторые убивают политиков, некоторые — генералов, солдат на поле боя. Что касается меня, то я считаю, что именно маги являются проблемой, скручивая время и миры, как в детской игре в бечевку. А что касается помощи, ты или я — заслуживаем ли мы ее? Скольким ты помог без соответствующей выгоды? Когда старик «Черные глаза — плюющие огнем и четыре рта — плюющие проклятиями» домогался меня, никто не сделал ничего, ни мои родители, ни наши священники или пророки.

Они лишь смотрели под ноги, словно разгадка моего спасения была в песке Азеуры. Но это не так! О, я действительно научилась чему-то у моего колдуна! Большему, чем он хотел научить меня, и то, что он рассыпался в пыль благодаря мне, несомненно.

Она прекратила вертеть в руках шпильки.

Они долго смотрели друг на друга, и, пока видели себя один в другом, Сайма, которая не плакала и трех раз за сотни лет, вдруг зарыдала. Соединив шпильки впритык, она дотронулась ими до осколков обсидиана, которые Ашкелон держал в дрожащей руке.

Когда шпильки соприкоснулись с осколками, сверкнула ослепительная синяя вспышка, и она услышала его слова:

— Я сделаю то, что нужно для нас. — Комната, в которой они стояли, стала исчезать, и она услышала плеск морских волн, и поющих детей, и звенящие цимбалы, и бренчащие лютни, и ревущие трубы.

### Глава 7

Сорвавшийся с цепи ад не мог вызвать большего столпотворения, чем кроваво-красные светила отца Джихан, проглядывающие через разорванные облака на землю гильдии магов.

Ярость отца обманутой невесты была встречена Вашанкой в его полной мощи, так что народ, повергнутый на землю, лежал в молчании, уставившись на битву в небесах и вцепившись пальцами в холодную топкую землю.

Ноги Вашанки были широко расставлены — одна на фундаменте его храма на западе, другая на стене гильдии магов. Удары его молний сотрясали небеса, его золоченые локоны подхватывались черными ветрами его соперника. Рев из луженого горла рэнканского бога-Громовержца бил по барабанным перепонкам, люди хватались за животы и сжимали головы руками. Гром грохотал, черные тучи, освещаемые изнутри, судорожно пульсировали, а вокруг царствовала тьма.

Среди этой бури Темпус громко звал Джихан и наконец схватил ее за руки:

— Останови это, ты можешь это сделать. Твоя и его гордость не стоят так много жизней. — Удар молнии поразил землю так близко, что синяя вспышка разряда лизнула его сандалии.

Она отшатнулась, отбросив волосы назад, остановилась, свирепо глядя на него глазами с красными зрачками. Потом что-то громко крикнула, губы ее искривились во вспышке света, но рев богов поглотил слова. Тогда она подняла руки к небесам и начала молиться.

У него больше не было времени на нее, война богов была его уделом, он чувствовал удары холодных лап бога-Громовержца и чувствовал, что субстанция Вашанки слабеет.

Он не остановился, завидев Нико и Джанни, только махнул им рукой, велев следовать за собой, и отправился сквозь яростный грохот к Дороге Храмов, где ждало дитя, порожденное человеком и богом.

Так они шли, не слыша друг друга и переговариваясь лишь жестами, пока через лужайки и аллеи не достигли основания храма Вашанки. Внутри усыпальницы было тише, она давала защиту от неба, на котором шла битва между светом и тьмой.

Нико посмотрел на оружие, которое вручил ему Ашкелон: кинжал для Темпуса, меч для Джанни.

— Но у тебя же ничего не останется, — вполголоса запротестовал Джанни, когда они оказались в затененных коридорах защищенного земного дома их бога.

— У меня есть это, — ответил Нико и показал свою грудь, закрытую броней.

Имел ли он в виду кирасу, подаренную ему Ашкелоном, или свои умственные достоинства, Темпус не спросил, а только пренебрежительно кинул кинжал назад и бросился в мрачный зал храма. Они последовали за ним.

И ощутили колдовство прежде, чем увидели бледный зеленый свет и почувствовали леденящий холод от наружной двери, под которую просачивался призрак магии, словно сера из горячего источника. Джанни зло заворчал. Губы Нико вытянулись в ухмылке:

— После тебя, командир!

Темпус открыл двери только после того, как Джанни перерезал кожаную ленту там, где она была пропущена внутрь, чтобы укрепить запоры. Среди колдовского огня он увидел Молина факельщика, готового сопротивляться яростнее, чем мог предположить Темпус.

На полу, в углу, танцовщица-северянка с волосами цвета воска крепко прижимала к груди маленького мальчика. У нее вырвался вздох облегчения: Темпус здесь, и она спасена.

Он ободряюще кивнул девушке, которая утверждала, что он ошибся в выборе бога. Он не был уверен, что здесь можно кого-то спасти. Но девушка или священник, или дитя, или город… или бог.., должны быть спасены. Он оглянулся и увидел своих пасынков, Нико и Джанни, с обнаженным оружием — оба готовы были биться с самим адом, если он прикажет. Темпус поднял руку, прищурив глаза, и повел их в бой со светом. Все его тело трепетало от сверхъестественной возможности вступить в игру столь мощных сил.

Для начала нужно было избавиться от Молина. Он поднял ослепленного светом священника и бросил его оземь, выдернув позолоченную икону из его замерзшей руки.

Он слышал хрипящее дыхание позади, но не смотрел вокруг, чтобы не видеть, как исчезает реальность. Он сражался теперь в каком-то высоком, холодном месте, и могущество Вашанки дышало в его правое ухо:

— Хорошо, что ты пришел, дитя, я приму твою помощь в этот день. — Левая сторона — его место для атаки в парном бою.

Вашанка был справа, прикрывая его, а внушающий уважение щит во всю длину тела был теперь в его левой руке. Тот, кого он увидел, поразил Темпуса: бог-Громовержец был наполовину котом, наполовину человеком, и его меч разил мощно, как лавина.

Позади черно-серый, разделенный цветами восходящего солнца, трепетал герб Вашанки на фоне неба. Он пронзил тучи, его удар парировал холод, который охватил появившийся меч и обжег кожу руки так, что пот превратился в лед, а плоть примерзла к гладкой поверхности рукоятки… Передышку в битве принес меч Темпуса, явившись оттуда, где он был спрятан магами, и начавший шевелиться в его руке. Розовый свет озарил лезвие, когда его бог принял помощь своего слуги. Сам меч не мог ничего значить, но в нем была сила Вашанки, и этого было достаточно.

Противники стояли в облаках, тяжело дыша, набираясь сил, чтобы продолжить битву. И тогда он сказал:

— Это неуважение, Буреносец. Месть недостойна богов. Ты запятнаешь себя, позволив себе мстить. Оставь девушку, Отец погоды, смертная жизнь принесет ей добро. Родитель не отвечает за ошибки ребенка, и ребенок за родителя не отвечает. — Он неторопливо положил щит, который ему дал бог, и, отодрав прилипшую рукоятку меча от ладони, сорвав кожу, положил свое оружие поверх щита. — Иди сразись со мной. Я не буду стоять в стороне, чтобы позволить тебе взять ребенка. Я привел Ашкелона к Сайме и расположил ее к нему. Это мой проступок, а не Вашанки. Как видишь, ты должен наказать меня, а не моего бога.

Но сделать это будет тебе нелегко: я скорее предпочту смерть, чем буду марионеткой в руках еще одной могущественной силы.

С продолжительным грохотом, вызвавшим у него приступ тошноты, тучи вокруг стали расходиться, и темнота начала исчезать. Темпус моргнул, протер глаза, обожженные неземным холодом, и, когда отнял руки, увидел себя стоящим в опаленном круге из зловонных испарений вместе с двумя кашляющими пасынками. Они тяжело дышали, но не выглядели серьезно пострадавшими. Джанни поддерживал Нико, который отбросил подаренную кирасу, и она светилась у его ног, словно остывала после нагрева в кузнице. Кинжал и меч валялись на грязных плитах пола, и меч Темпуса лежал поверх этой кучи.

Пришло время расспросов, которые не объяснили, куда вдруг исчез Темпус и почему снаряжение Нико раскалилось добела от водоворота холода. Осмотрев повреждения (ничего, кроме обморожения, волдырей, царапин и содранной кожи у Темпуса на руке, державшей меч), они немного поспорили относительно того, где могли бы восстановить свои силы.

Плачущий ребенок успокоился, и люди Факельщика (ни один из них не смог найти священника) сказали, что будут хорошо следить за ним и его матерью.

Выйдя из храма, они увидели, что спокойная ночь принесла в город холод и свежесть. Троица не спеша возвращалась в гильдию магов, чтобы привести в порядок свои доспехи и своих лошадей. Когда они добрались туда, то обнаружили, что Второй и Третий Хазарды объявили о том, что вечерняя конфронтация была делом их рук, космологической игрой, скромным развлечением, которое гости очень близко приняли к сердцу. Разве это не триумф Вашанки? Разве тучи дьявола не побеждены? Разве чудесный полог розово-лимонного летнего неба не возвратился и не осветил празднество гильдии магов?

Джанни пришел в ярость от лицемерия адептов и их угроз (Факельщик раньше пасынков вернулся назад в гильдию, растрепанный, крикливый, но ничуть не пострадавший) перевернуть все вверх дном, чтобы доказать, что все сказанное ими правда, но Темпус осадил его — пусть позволит глупцам верить в то, во что они верят, и сделал прощание кратким и вежливым.

Как бы пасынки ни относились к магам, они вынуждены были жить рядом с ними.

Когда наконец они выехали с улицы Аркана к таверне «Держи пиво», чтобы утолить жажду и где Нико мог узнать о судьбе интересовавшей его девушки, он вел в поводу лошадь, которую одолжил Ашкелону, поскольку ни владыка грез, ни его компаньонка Джихан не были обнаружены среди празднующих, тщетно пытавшихся еще раз создать видимость шумного веселья.

Для Нико медленная езда по спокойным темным улицам была приятным событием, а глубокое темное небо середины ночи давало возможность отстраниться от мира на некоторое время.

Так получилось, что из-за лошади, ведомой в поводу, он оказался сзади. Это вполне его устраивало, поскольку они ехали по извилистым дорогам и перекресткам, периодически заполняющимся илсигами высшего сословия (если можно было провести здесь такое различие), справляющими Новый год. Лично ему не нравилось начало года: события последних двадцати четырех часов он считал не вполне благоприятными. Нико потрогал пальцами покрытую эмалью кирасу, украшенную змеями и грифами, которую энтелехия Ашкелон вручил ему, дотронулся до кинжала на поясе; меч, подобранный им, висел на бедре. Рукоятки оружия были украшены молниями, львами и буйволами, которые во всем мире являлись сигнатурами богов бурь, войны и смерти. Но работа была выполнена чужеземными мастерами, и поднимавшиеся по ножнам демоны принадлежали первобытным божествам начала века, чья власть была не явной повсеместно, кроме западных островов, где Нико собирался начать применение к телу и душе выбранной им мистерии. Сцены наиболее известных легенд украшали богатое оружие, которым владыка грез одарил его. Нико искал совершенства в области трансцендентного восприятия, мистического спокойствия. И это оружие было совершенным, свободным от недостатков: оно было выполнено из дорогих металлов и сделалось почти бесценным за счет античности стиля. Оно было очаровательным, теплым при прикосновении, способным к встрече с дьявольскими силами и к нанесению ударов под ледяными вихрями, насылаемыми безымянными богами. Никодемус предпочитал убивать с минимальными усилиями. Он осуждал небрежность, если вдруг оказывалось, что необходимо парировать еще один удар противника. Показательные выступления в публичных залах гордых фехтовальщиков, которые проверяли храбрость друг друга и имели время, чтобы позволить себе показать стиль и провести красивый бой, отталкивали его: он приходил, убивал и уходил, надеясь покинуть врага, оставшись неизвестным, если не получалось. Он чувствовал себя неуверенно.

В битве со столбом света, когда Темпус постепенно погасил его, как будто потушил факел, Нико почувствовал необъяснимый восторг. Он не был похож на Темпуса, сверхъестественного, дважды человека, вечно живущего в продолжительных привычных страданиях. Увидев Темпуса в деле, он теперь поверил тому, чему прежде, хотя он и слышал разные истории, не доверял. Он серьезно задумался теперь о предложении, которое тот ему сделал, чувствуя, что это, как и оружие, врученное ему Ашкелоном, не более чем приметы, соответствующие грядущим дням. Он вздрогнул, желая, чтобы его старый партнер был там, впереди, вместо Джанни, и чтобы его «маат» был с ним. Чтобы они ехали глухими улочками Сира или по равнине Азеуры, где магия не соперничает с богами за преданность смертных и не берет души в качестве десятины.

Когда они слезли с коней у «Держи пиво», он принял решение — ему следует подождать, чтобы увидеть: если то, что сказал Темпус, правда, его «маат» должен вернуться к нему сразу же, как только душа его напарника вознесется к небесам в пламени погребального костра. Он пришел из Рэнке с напарником по настоянию Абарсиса, он помнил воина-жреца с первых дней войны и принял решение не следовать слепо лидеру, желающему увековечить свое имя среди рэнканцев. Никодемус думал, что со временем сможет возглавить собственный отряд. Он предавался этим грезам, еще будучи сопливым мальчишкой с деревянным щитом — верный признак человека, сформировавшегося в сырых лагерях, среди кровавых смертей. Рано или поздно ему суждено было остаться одному, и так и случилось. Необходимо принять это спокойно и искать новую крепкую руку, чтобы опереться на нее.

Цена густого коричневого эля, которое подавали в «Держи пиво», удвоилась за время длинной праздничной ночи, но они не заплатили ни гроша, посидев в отдельном кабинете, куда благодарный хозяин провел их; он слышал о событиях в гильдии магов и был рад, что внял совету Нико и удержал своих девочек дома.

— Теперь я могу позволить им выйти? — спросил он, часто моргая. — Сейчас, раз вы здесь? Когда маршал и его выдающиеся пасынки заботятся о добрых компаньонах в этот веселый Сочельник.

Темпус, сжав ладонь, на которой блестела сукровица, расплывшаяся по покрытой струпьями коже, велел ему держать своих детей взаперти до рассвета и прогнал прочь с такой бесцеремонностью, что Джанни подозрительно взглянул на Нико.

Командир сел, прислонившись спиной к стене напротив двери, через которую вышел хозяин таверны.

— Здесь за нами следят. Мне хочется думать, что вы оба это понимаете.

Расположение стульев, на которых они сидели, великодушно предлагало их спины любому вошедшему, делало их уязвимыми, поэтому, не сказав ни слова, они сдвинули стулья к узким сторонам длинного стола. Когда дверь вновь распахнулась, там вместо хозяина стоял Беспалый. Темпус хрипло рассмеялся в лицо неуклюжему борцу.

— Ты, Ластел? Я, откровенно говоря, обеспокоен.

— Где она, Темпус? Что ты с ней сделал? — Ластел шагнул вперед, положив огромные руки на стол, его толстая шея с набухшими жилами вытянулась вперед.

— Ты устал от жизни, Беспалый? Иди обратно в свое убежище. Может быть, она там, а может быть, и нет. Если нет… Легко пришла, легко ушла.

Лицо Ластела побагровело, его голос был подобен пенной струе, так что Джанни схватился за кинжал, и Нико пришлось пнуть его.

— Твоя сестра исчезла, а тебе все равно?

— Я разрешил тебе приютить Сайму в твоей воровской лачуге. Если бы я беспокоился, сделал бы я это? Но я действительно беспокоился. Должен сказать тебе, что ты лезешь за пределы, дозволяемые твоим положением. Отправляйся лучше к шлюхам и уличным мальчишкам. Или иди поговори с гильдией магов или со своими богами, если до тебя это не доходит. Попробуй предложить им в обмен за нее свое вероломство или блок кррфа из Каронны. Между прочим, ты близок к тому, чтобы остаться совсем без пальцев. Запомни этих двух. — Он показал жестом на Нико и Джанни. — Они будут везде, чтобы наблюдать за тобой в следующие несколько дней, и предупреждаю тебя — относись к ним с крайним почтением. Они могут быть очень темпераментны. Что касается меня, я хочу оценить твои шансы уйти отсюда со всеми еще оставшимися у тебя конечностями и в полном здравии, хотя они уменьшаются с каждым твоим вонючим выдохом, который я вынужден терпеть… — Говоря это, Темпус поднялся. Ластел отодвинулся назад, его красное лицо заметно побледнело, когда Темпус предложил ему новое хранилище для его протеза, после чего с удивительной живостью ретировался к полуоткрытой двери, в которой нерешительно показался и тут же исчез хозяин таверны.

И все же Ластел оказался недостаточно быстрым, и Темпус успел схватить его за горло и заставил Беспалого вежливо попрощаться с пасынками перед тем, как был отпущен.

### Глава 8

На следующий день на закате (совершенно естественном, без намеков на колдовскую погоду) надолго задержавшаяся похоронная процессия с телом напарника Нико стояла перед вновь сложенным из камней полевым алтарем Вашанки, далеко позади арены, где когда-то был загон работорговца для девочек. Ястреб, направлявшийся домой, долго летал туда-сюда высоко в небе, что было воспринято как благоприятная примета, и когда он улетел, солдаты увидели, как материализовался дух Абарсиса, чтобы направить на небеса душу павшего воина. Вторая благоприятная примета была связана в сознании большинства с тем фактом, что Нико пожертвовал заколдованную кирасу, которую Ашкелон подарил ему, для костра с гробом его напарника.

После этого Нико освободил Темпуса от его обещания, мотивируя это тем, что не принимал его, и объясняя, что он всегда был леворуким бойцом, которым при Темпусе он быть не сможет. А рядом стоял Джанни, испытывая неудобство и глупо хлопая глазами, не понимая, что Темпус может теперь не волноваться, что из-за его проклятия может быть причинен вред Нико.

Видя полупрозрачную тень Абарсиса с развевающимися волосами, с темно-желтой кожей, с полуоткрытыми глазами, Темпус почти рыдал. Он поднял руку в приветствии, и элегантный дух послал ему воздушный поцелуй.

Когда церемония была завершена, Темпус отправил Нико и Джанни в Санктуарий объяснить Беспалому, что единственный способ сохранить его инкогнито как Ластела состоит в том, чтобы быть очень полезным во все усложняющейся задаче выслеживания шпионов Нисибиси и Мигдонии. В качестве немедленного подтверждения своей лояльности он должен начать помогать Нико и Джанни в их действиях.

Задержавшись возле усыпальницы дольше остальных, он, обращаясь за советом к Вашанке, вдруг услышал тихий звук — полуикоту-полусопение, — доносившийся из темноты от дальней стороны алтаря.

Подойдя посмотреть, кто это, он увидел Джихан, которая сидела, ссутулившись, напротив грубоотесанного цоколя и рвала пальцами рыжую траву в клочки. Он присел на корточки, удивленный, что Дочь Пены может плакать как человек.

Любимым временем суток Темпуса была темнота, когда солнце уже зашло, а ночь светилась воспоминаниями. Иногда мысли его следовали за светом, замирая, и этот человек, почти никогда не спавший, погружался в сладкую дремоту.

В этот вечер он не спал. Он дотронулся до покрытой эмалью кольчуги девушки, медная серо-зелено-красная структура которой погружалась в тень в сгущающейся темноте.

— Тебе легче? — спросил он ее.

— Похоже, да.

— Подумай, — заметил он после напряженной паузы, — це так уж плохо, что ты находишься здесь. Обида твоего «отца в кон це концов пройдет. У меня есть лишняя лошадь. Заботиться о двух мне тяжело. Ты можешь взять одну из них себе. И кроме того, если ты собираешься ждать год, как смертное существо, может, рассмотришь возможность остаться в Санктуарий? Нам в этом сезоне не хватает женщин, умеющих держать меч.

Она схватила его за руку; он вздрогнул.

— Не предлагай мне синекуру, — сказала она. — И имей в виду: я получу и тебя, если останусь.

Обещание это или угроза, он так и не понял, но был убежден, что будет иметь с ней дело в любом случае.

## Эндрю ОФФУТ. КРЕСТНИК

Гансу совершенно не хотелось становиться ни солдатом, ни членом команды Темпуса, так называемым пасынком, но меньше всего ему хотелось оказаться среди тех пасынков-новобранцев, которым еще предстояли выучка и муштра. Да он просто не желал, чтобы кто-то там, будь он проклят, наставлял его или учил чему-либо. Вот чего он определенно хотел и на что с надеждой уповал, так это чтобы ему позволили всегда оставаться самим собой, быть Шедоуспаном, просто Гансом, наконец. Надежда на это, однако, пока только слабо брезжила перед ним. А для него это был вопрос жизни и смерти. По молодости лет он не знал еще, что многие и очень многие потратили всю жизнь на разгадывание истинного своего предназначения, на выяснение того, кем они были на самом деле и кем или чем могли бы стать.

Но если бы даже он и догадался об этом, ему вряд ли стало бы хоть чуточку легче.

Волею всевышнего бога Ильса он был Гансом! Не Гонсалесом, не Гонзалесом и не Ганцем. Именно Гансом!!!

Проблема заключалась в том, что, по сути дела, он до конца не понимал, что это значило.

Кто такой Ганс? Что такое Ганс?

О Каджет! Ну почему они убили тебя!.. Уж ты-то мне разъяснил бы, разве нет ?

Он привык, что все вокруг было просто и примитивно.

В жизни вообще все просто. Взять вот этот город под названием Санктуарий. Как и в любом месте, в нем живут разные люди: у кого-то всегда при себе тугой кошелек, а кто-то постоянно ходит с пустым желудком. Как обычно: волки (точнее, шакалы, да что уж говорить об этом…) и овцы. Каджет Клятвенник, Ганс, верный его ученик и последователь, всегда радовавший учителя, ну и все эти простаки, человеческие существа с овечьей психологией. А густые тени и полумрак — для того, чтобы легче было обдирать их как липку.

Так вот и складывалась жизнь вокруг него, в этом своего роде микрокосме, мире мошенников и воров.

А теперь вот! Теперь везде появились эти чванливые, задирающие нос рэнканцы, и этот принц Кадакитис, который единолично правит здесь, хоть и не зазнается. И еще этот Темпус…

И Темпус, о всемогущий наш бог!.. Расхаживает повсюду с гордым видом, и эти его дружки-наемники… Не так уж все и просто на самом деле!

А тут еще вдруг обратившееся к нему и заговорившее с ним, Гансом — Гансом! — божество, сначала одно, потом другое…

Ганса, конечно, очень устроило бы, если бы они, эти двое, договорились лучше сначала друг с другом. Каждому — свое… Дело солдат — убивать, дело принца-губернатора — казнить и миловать, боги должны заниматься своими божественными делами, а жалкому ночному воришке в этом темном преступном мире положено красть.

И зачем боги втягивают Шедоуспана в свои дела!

Послышался скрежет скрестившихся в воздухе мечей, потом один остро отточенный клинок с размаху ударил и скользнул по другому. При этом раздался гулкий звон, как если бы по металлическому листу с силой ударили топором. Это малоприятное, если не отвратительное зрелище сопровождалось разноголосым ворчанием, криками и междометиями, вырывающимися попеременно из глоток противников.

— Тебе снова удалось остановить меня, Стеле! — сказал один из участников боя, отступая, и так резко откинул назад голову, что чуть не вывернул себе шею.

Обильный пот, как густая маслянистая жидкость, стекал по вконец спутанным черным волосам, заливая глаза и окровавленную повязку на лбу. Он резко дернул головой в надежде стряхнуть с лица капли пота, и в этом жесте проявилась свойственная юности нетерпеливость.

— Запросто! — произнес другой.

Он был крупнее своего противника и ненамного старше, в лице его проглядывало, казалось, что-то совсем мальчишеское, в то время как на лице соперника застыл выработанный временем и явно старивший его угрожающий взгляд. По сравнению с ним тот, что покрупнее, казался чуть ли не светловолосым. Редкая проседь, словно следы выплеснувшегося и застрявшего в шевелюре серебра, придавала его волосам пепельный оттенок.

— Работа у меня такая. А ты, Шедоуспан, молодец, ну просто истинный талант! А теперь хочешь, сразимся верхом? — По его лицу было видно, что он воодушевился от своего предложения, и даже голос его дрогнул от волнения.

— Нет.

Человек, названный Стелсом, подождал с минуту. Тот же, которого назвали Шедоуспаном, не обольщался насчет своего прозвища, которое, будучи брошенным в разговоре вот так просто, как бы между прочим и почти бесстрастно, было фактически одним из нескольких оскорбительных слов, встречающихся практически в каждом наречии. Человек по прозвищу Стеле постарался скрыть свое разочарование.

— Нет так нет! А как насчет.., твоих ядрышек, а? — выкрикнул он и стремительно сорвался с места. Со свистом рассекая воздух своим отливающим серебром мечом, он яростно набросился на юркого крепыша в одежде пыльно-серого цвета, который, бросаясь из стороны в сторону, ловко уворачивался от ударов, даже не пачкаясь при этом. Его не устраивал тот факт, что, напоровшись на меч противника, он мог поставить под угрозу возможность продолжения своего собственного рода, что было пострашнее любого самого опасного на свете вируса. Вдруг его противник резко остановился, ожидая, по-видимому, ответного удара. Однако никакого ответного удара не последовало. Шедоуспан просто вышел из игры. Так и стояли они друг против друга, с одной стороны — опытный тренер-наставник по имени Стеле, с другой — его блестящий ученик, прозванный Заложником Теней. Затем последний сказал:

— Да хватит, Нико! Мне порядком надоела вся эта бутафория и показуха.

— Бутафория? Бутафория, говоришь, ты, чертово отродье!

Да если бы ты вовремя не увернулся, Ганс, хору мальчиков с ангельскими голосами очень скоро пришлось бы отпевать тебя в храме!

Ганс сдержанно улыбнулся, а он редко улыбался, чаще это была не улыбка, а усмешка, что полностью отражало его внутреннее состояние и соответствовало ему. Вот и сейчас он скорее усмехнулся, хотя это и не было выражением презрительного или пренебрежительного отношения к члену Священного Союза, одному из так называемых пасынков, который на самом деле очень многому его научил. Он, конечно, и сам проявил большие способности, был необыкновенно ловок в бою. А теперь стал опытным бойцом, посвященным во все тайны тактики боя, что, безусловно, повышало уровень его мастерства.

— Но я же увернулся, Нико! Я все-таки увернулся, и об этом тебе следовало бы рассказать Темпусу, именно тебе, кому было поручено сделать из меня первоклассного фехтовальщика.

И скажи ему, что я по-прежнему не собираюсь становиться солдатом. У меня нет ни малейшего желания убивать кого-либо, независимо от того, «благородно» это или нет.

Нико молча посмотрел на него.

«Щенок.., проклятый, — размышлял он. — Как же надоел мне этот сопляк с его вечными ухмылками! Мне, прошедшему через войну и знающему ей цену. А он, не имея ни малейшего понятия о войне, осмеливается еще и насмехаться над теми, кто на собственной шкуре испытал все ее тяготы. Отца ни у него, ни у меня не было. У меня — потому что его убили, убили на войне, когда я был еще мальчишкой. А у этого ночного вора, только и знающего, что разгуливать по улицам, ощетинившись торчащим во все стороны и свисающим с ремней различным холодным оружием, — из-за того, что его отец и мать едва смогли бы при встрече узнать друг друга. Никогда и ни за что на свете не хотел бы я оказаться на месте этого.., омерзительного крысеныша, такого самонадеянно счастливого провинциала, и не подозревающего даже о своей никчемности! По мне, лучше оставаться просто человеком.

Я сделал из него бойца, настоящего фехтовальщика, и все только для того, чтобы он еще больше возгордился».

— У тебя такой вид, Нико, будто ты держишь камень за пазухой. Да, конечно, я ночной вор и подонок, но мне удалось побывать в спальне властительного принца.., и даже самого Темпуса.

Как и полагалось пасынку, Нико не подал виду и не произнес ни слова, никак не отреагировав на эту тираду. Но в душе у него все кипело. Все наскоки Ганса были дешевкой. Такой же дешевкой, как эти девочки-малявки, которые, едва достигнув половой зрелости, сразу становились проститутками, промышляющими на улицах Лабиринта, одного из самых грязных и сумрачных предместий Санктуария. Одна из них и породила в свое время этого непосредственного и даже наивного юнца. С тем же невозмутимым видом отступив на шаг, Нико резким движением вскинул клинок прямо перед собой, скрупулезно и тщательно, слегка кося глазом, осмотрел его лезвие и лишь после этого ловким и почти неуловимым движением убрал оружие в ножны.

В Санктуарии была не настолько угрожающая обстановка, чтобы нужно было все время держать в руке меч с обнаженным клинком. Ганс тоже вскинул меч и повернул к себе клинок, с тем чтобы так же внимательно, сощурив глаза, осмотреть его, а затем, держась правой рукой за ножны, повернул его острием к себе, не отводя при этом ни на секунду тяжелый, мрачный взгляд от лица своего учителя-тренера. И так же не глядя, отвел руку вбок и кинул оружие в ножны с чрезвычайно довольным и гордым видом.

— Здорово это у тебя получилось! — не удержался от похвалы Нико.

И не потому, что так уж требовался этот его комплимент или так уж он растрогался. Скорее для того, чтобы использовать возможность не только испытать чувство глубокого удовлетворения, но и напомнить им обоим о том, кто на самом деле обучил этого бездельника всем манипуляциям с оружием так, что он мог теперь с блеском демонстрировать свое искусство.

(Мужчина, объяснял Гансу Нико, должен уметь выхватывать оружие из ножен в любой, даже самый неподходящий момент и всегда быть готовым отразить нападение врага. При этом важно следить за тем, каким образом он достает свое оружие. Когда, взявшись за ножны и глядя вниз, он начинает возиться с клинком, он становится незащищенным и уязвимым для противника.

Именно тогда незаметно подкравшийся враг или притаившийся где-то рядом сообщник только что убитого в бою человека получает возможность наброситься на него, и тут уж нет времени возиться с ножнами — убирать клинок в ножны или, наоборот, вынимать его из них, — всему и сразу приходит конец. Поэтому мужчина, мало-мальски разбирающийся в оружии и знающий ему цену, первым делом выучивается резко вскидывать клинок вверх, затем вперед и назад, острием к себе, а потом одним движением, без задержки и промедления, вставлять его обратно в ножны. А глаза тем временем неусыпно следят за тем, чтобы не пропустить момента нападения.) Этому и обучил Ганса Никодемус, прозванный Стелсом.

Темпус чувствовал себя обязанным Гансу, хотя они и не были такими уж близкими друзьями. Вот и приходилось Нико платить по долгам Темпуса — по его поручению обучать искусству фехтования этого молодцеватого, петушащегося по любому поводу и заносчивого юнца по имени Ганс.

— Эй, твой щит!.. — окликнул его Ганс.

Нико глянул на него. Он стоял, прислонясь к грязной кирпичной стене, возле круглого щита. Поверхность щита была почти отполирована, а также обильно и многократно полита трудовым потом: так долго и усердно они с Гансом тренировались в манипуляциях с клинком. И вот Ганс одним движением руки — широким и плавным, словно кошка лапой, — провел по лицу, вытер пот, широко замахнулся и метнул один из своих проклятущих ножей так, что тот, вонзившись в поверхность щита Нико, стал торчком, раскачиваясь, как ободранный кошачий хвост на ветру.

По-кошачьи верткий и гибкий Ганс подошел и с мрачным видом потянулся за своим ножом.

Согнув руку в запястье, он без усилия выдернул нож, вошедший почти на дюйм и застрявший в деревянном щите с выпуклой поверхностью, прочность которого была рассчитана, чтобы выдержать при необходимости сильный удар топором. И так же не глядя, сунул его в ножны, где-то справа под мышкой.

Обернувшись и оскалив зубы в ухмылке, Ганс взглянул на своего учителя фехтования — но не в метании ножей! — и тот махнул ему рукой. Затем развернулся и пошел вдоль здания, обогнул его и исчез из виду.

Оранжево-желтое солнце стояло в небе еще достаточно высоко, и вечерние облака еще только начинали собираться на горизонте, чтобы позже создать привычную для Ганса среду обитания среди сумрака и теней.

— Щенок!.. — сквозь зубы процедил Нико, подобрав щит и отправляясь на поиски Темпуса.

Избавь ты меня, о Темпус, от этого оскорбительно и возмутительно юного илсига! Пронеси мимо моих губ эту горькую чашу, которую ты заставил меня поднять и которая все выше и выше поднимается и приближается, приближается к моим губам!

* * *

Ганс брел по улице с какой-то неопределенной, едва заметной улыбкой, что, как ни странно, практически не меняло выражения его лица.

Он гордился собой. Был очень собою доволен. Нико, откровенно говоря, нравился ему, да и не было у того видимых оснований не нравиться! Более того, он испытывал к нему уважение, только ему самому это было ни к чему, он не мог позволить себе признать это и тем более проявить каким-то образом испытываемые им чувства.

Он и Темпусу дал понять, что тот ему понравился, хотя незадолго до этого категорически заявил, что ему ни до кого нет дела и на всех наплевать. Он просто пошел тогда и вырвал Темпуса из кровавых рук этой грязной свиньи живодера Керда. Керд был из тех, кто, не моргнув глазом, резал и полосовал трепещущие человеческие тела. Как тело Темпуса, например, как, впрочем, и любое другое тело.

После всех этих кошмаров в доме Керда Ганс будто переродился и впал в такую депрессию, которая просто не поддается описанию.

Таинственное возвращение Темпуса к жизни, сверхъестественное обновление всего его организма — Ганс с трудом понимал, как смог тот вынести все это, не свихнувшись!.. Бессмертный! Бессмертный — о всемилостивейшие боги, распоряжающиеся людскими судьбами!.. Тритон в человеческом облике, исцеляющийся, выживающий в любых условиях, регенерирующий даже отсеченные части тела, причем без единого шрама!..

И это загадочное, бессмертное и вечно хмурое существо хоть бы раз заикнулось о причитающемся Гансу вознаграждении за свое вызволение из лап живодера или хотя бы, к примеру, пообещало разыскать скрытые в некоем отдаленном месте и глубоко запрятанные, например, в колодце, мешки, набитые деньгами!..

А ведь это стоило того!

Неделями потом Ганс слонялся без дела как неприкаянный.

Ему нечем было заняться. Нет, конечно, что-то он все-таки делал, а именно — беспробудно пил. Деньги у него давно кончились. Он даже вынужден был продать кое-какие личные вещи, лишь бы было чем заплатить за крепкие, не разбавленные водой спиртные напитки, в которых он теперь нуждался и которых раньше избегал.

Но даже при самой крайней нужде он ни за что не расстался бы с тем, что получил в дар от одного умирающего пасынка, бывшего, видимо, простым смертным. То, что висело теперь на стене в жилище Ганса: изумительной работы меч в ножнах из серебра. Ганс не пользовался им, даже не притрагивался к нему.

И был уверен, что этот меч — подарок не того погибшего человека, а бога. Бога-покровителя самого Темпуса. Того, кто говорил тогда с Гансом и вознаградил его — как и обещал — за то, что он выручил из беды его верного слугу.

Сейчас этот меч все еще висел у Ганса на стене, но уже без серебряных ножен. А ножны эти только что ударили его по левой ноге. Обернутые кожей черного цвета, перевязанные, еще раз обернутые и снова перевязанные.

Ганс не был, да и ни за что не согласился бы стать одним из этих шумных и суматошных наемников, которые только и знают, что распугивать людей своим видом. Причина, по которой Ганс хотел научиться владеть мечом, и, более того, владеть им в совершенстве, была совершенно иной. Ганс держал ее в тайне, и тайна эта по своей значимости была соизмерима с самим Санктуарием, и даже более того.

Темпус хотел отблагодарить Ганса, но не деньгами. Этот бессмертный предложил ему стать оруженосцем. (Что же касается коня.., да, конечно, это было престижно… Вот только Гансу всегда было нелегко иметь дело с лошадьми, и он очень надеялся, что ему не придется стать кавалеристом. С другой стороны, имей он коня, он стал бы просто богачом!) Темпус не догадывался, почему Ганс передумал и дал ему знать, что собирается в совершенстве овладеть искусством фехтовальщика. Но это, по всей видимости, понравилось ему. Ганс и не сомневался, что понравится. Точно так же он, вместе со своим внутренним «я», знал и не сомневался, что должен стать лучшим из учеников Нико, с кем тому когда-либо пришлось иметь дело. Сейчас он уже не сомневался в том, что просто непобедим в бою. Гансу не нужно было говорить что-либо дважды, и он не имел обыкновения спотыкаться дважды на одном и том же месте. Он был молодцом и умницей, и Нико сказал ему об этом сам, а Нико говорил от имени Темпуса.

Расставаясь сегодня с Нико, вор, прозванный Шедоуспаном, чему-то таинственно чуть заметно улыбался. То была довольная улыбка человека, которому улыбнулся бог, — довольная, но и загадочная.

Он сказал, что я молодец!

Надеюсь, любимец Вашанки, что так оно и есть, — размышлял он. — О, я очень надеюсь, что это так! И еще я надеюсь на то, что бог Вашанка оценит меня еще больше!

Уверенной пружинистой походкой Ганс направился к дому, ощущая во всем теле — на бедрах, руках и ногах — приятную тяжесть от многочисленного разнообразного оружия, которое производило на окружающих устрашающее впечатление. Среди встречающихся ему на пути людей были такие, что готовы сорваться с места при одном лишь его появлении; были и такие, что, стоя в дверях дома, дожидались, когда он пройдет мимо них.

А некоторые просто отступали перед ним, несмотря на то, что с его стороны не было ни одного угрожающего жеста… Им, конечно, не нравилось это, из-за этого они себя проклинали, однако ничего не могли с собой поделать, завидев грозного уличного хулигана.

Вот наконец он и дома.

Я готов… — подумал он, позволив себе сдержанно улыбнуться.

* * *

Вся эта леденящая душу история с Кердом и Темпусом, с вызывающими содрогание телесными увечьями цербера и еще более отвратительная картина его полного исцеления и восстановления даже отсеченных частей тела завершилась тем, что Ганс запил.

Он не был пьяницей. И никогда не пил раньше. Как известно, угроза пристраститься к спиртному не очень-то пугает и никогда не пугала людей, не испугала она и Ганса. И он пустился во все тяжкие. Пьянствовал он в надежде обрести иное состояние духа, перейти в какую-то иную реальность и, можно сказать, имел бурный успех в достижении этой отнюдь не заслуживающей восхищения цели.

Основная проблема заключалась в том, что все это ему самому очень не нравилось. Отстранение от окружающей действительности означало уход от самого себя, от самой личности Ганса, в то время как он, ощущая себя самым заброшенным и несчастным существом на свете, как раз пытался отыскать дорогу к этому самому существу.

О Каджет, если бы только тебя не убили тогда, — ты, как всегда, и показал бы мне, и обо всем рассказал бы, так ведь?!

(Другими словами, испытав сильнейшее душевное потрясение, он в поисках утешения и забвения с головой окунулся в беспробудное пьянство и пил беспрерывно, практически не выходя из состояния опьянения. Это не нравилось ему совершенно, как не нравился сам вкус спиртного. Самым же мучительным для него был момент, когда проходило пьяное отупение, наступало временное пробуждение и у него, лежащего без сна и без сил, возникало ощущение полной опустошенности, а во рту появлялся мерзкий, кислый, как от только что выпитого уксуса, вкус и запах!.. — запах, будто из.., общественного туалета для лошадей; язык его становился при этом таким шершавым, что хоть скребницей его продирай, а желудок и в особенности его бедная голова были в таком плачевном состоянии, что он с радостью согласился бы батрачить где-нибудь за харчи (за тарелку холодца из свиных ножек), а то и вовсе задарма, чем испытывать кошмарные ощущения! В желудке у него как будто что-то отрывалось, падало и перекатывалось во всех направлениях, а голова — ох уж эта голова! — тяжелая и неподъемная, как пивной котел, при малейшем движении раскалывалась от дикого давления, будто распиравшего ее изнутри. Но после приема небольшой порции спиртного возникало чувство, будто ползавшая внутри его и кусавшая его змея вдруг сбросила с себя кожу, что приводило к тому, что все начиналось сызнова и с новой силой. Хотелось бы все же как-то управлять этим мучительным процессом предугадывать новые приступы тошноты. Реальное облегчение приносила лишь большая доза спиртного, причем неразбавленного, вызывающая сильную рвоту, с выворачиванием всего тела буквально наизнанку, которая топила в себе ощущения от то и дело возобновляющихся позывов.

Он чувствовал, что ему необходимо научиться контролировать себя. Эта мысль то и дело возникала где-то там, глубоко внутри, одновременно с кратковременными и смутными проблесками его притупленного сознания. Мрачно и беспросветно было в душе у этого потомственного подонка, со дня рождения знакомого с самыми неприглядными сторонами действительности. Жизнь его никогда ничем и никем не контролировалась, и тем сильнее было выражено у него желание обрести такой контроль или хотя бы что-то похожее на него. Наркотики были ему не нужны, принимать их он не хотел. Так же, как не хотел даже вспоминать о своей голове и желудке.) Вот так это было. Ганс ощущал себя полностью выбитым из колеи.

В мыслях он обратился к существу, жившему в его подсознании, как и у многих других людей, особенно одного с ним возраста, — к своему второму «я», его двойнику, его пленнику.

Однажды кто-то из присутствующих как бы между прочим упомянул о его «несомненном чувстве собственного достоинства» (так это было выражено), против чего и в самом деле трудно было возразить. Услышав эти слова, Ганс ухмыльнулся и посмотрел на того уничтожающим взглядом. Несчастный малый, смекнув, что невольно, без злого умысла нанес ему тяжкое оскорбление, предложил Гансу выпивку за свой счет, но это не исправило дела и ни в малейшей степени не улучшило душевного состояния Ганса. Бедный малый, держась от Ганса на расстоянии, почти сразу вспомнил о предстоящем важном для него деловом свидании и постарался поскорее исчезнуть. А Ганс, как и следовало ожидать, вел себя до конца дня так, будто никто ему ничего и не говорил о том, каким бывает чувство собственного достоинства.

Продолжив свои размышления, он вспомнил, как однажды услышал голос, прозвучавший громко, как грозное рычание льва, где-то там, в потаенных уголках его затуманенного сознания.

Ты получишь меч, — рокотал он, — если тебе удастся освободить одного верного и высоко ценимого мною единомышленника. Да, и в придачу к нему — великолепные ножны из чистого серебра!

Ганс испугался, а потом почувствовал некоторое раздражение. И вовсе ему не хотелось иметь дела с этим занудливым богом рэнканцев, ведь именно ему, богу Вашанке, служил верой и правдой Темпус.

Нет! Я служу.., я хотел сказать.., я не… Нет! Темпус мой… мой… Я тут собираюсь помочь.., одному человеку, который мог бы помочь мне самому, — так сбивчиво пытался он мысленно растолковать все это божеству в ответ. Предполагалось, что у него нет ни одного друга, и он даже поклялся Темпусу, что у него нет ничего, ничего ему не нужно и ничего он не хочет. Тот, у кого есть друзья, оказывается в заведомо уязвимом положении, а что касается его, Ганса, то он предпочитает жить особняком, ни от кого не зависеть, и у себя на своем необитаемом острове он ни в ком не нуждается!

Оставь меня в покое и пойди к нему, завистливый бог рэнканцев! Отдай Санктуарий божественному покровителю моему Шальпе Быстроногому и нашему всемогущему богу Ильсу! О Тысячеглазый Илье, господин наш, почему же тот, другой бог, а не ты, разговариваешь со мной?

Все же в тот вечер произошло-таки чудо, благодаря чему была спасена жизнь Ганса, а тем самым и жизнь Темпуса, которого он освободил. Ганс не считал зазорным для себя услужить и быть спасенным богом верховных правителей Рэнке, и в результате целое море алкоголя было к его услугам. Уже выбравшись кое-как из него и просохнув, он не сразу, однако, оправился от потрясения.

Конечно, он был не первым и не последним среди тех, кто в критических обстоятельствах меняет своего божественного покровителя.

К богу Вашанке это не относилось. Целых четыре раза посещал он святилища — Ильса и всемилостивейшей Шипри, божественной супруги его. Илье, верховный бог илсигов, вынужден был когда-то покинуть свою страну, нашел подходящее место и основал Санктуарий. (Вот только в городе не было храма, посвященного их четвертому божественному сыну Шальпе, который родился одновременно со своей сестрой Эши. Шальпа был единственным, для кого здесь не был возведен храм. Из-за его темного как ночь плаща его называли Богом Ночных Теней, а также Шальпа Быстроногий, Шальпа Ночной, Шальпа, не имеющий своего храма, и считали покровителем воров.) И вот Ганс решил еще раз навестить обитель небожителей на земле. Появившись там, он явственно ощутил, как зашевелились у него на голове волосы, а внутри все вдруг похолодело и как будто оборвалось — все оттого, что он осознал: один из них заговорил с ним. Один из небожителей.

Был ли это сам бог Илье? Или сын его Шальпа? (Принимая во внимание свой недавний запой, Ганс с некоторым удивлением подумал, что с большой долей вероятности это мог быть и божественный Анен. Анен был первенцем у Ильса и Шипри и считался покровителем трактирщиков и пьяниц.) Но кто бы он ни был, Ганс услышал, как в голове у него прозвучал голос, заговорил с ним здесь, в приюте и обители главных богов илсигов, и это был, конечно же, не Вашанка.

Ганс, Избранник народа илсигов, Сын Тени! Мы здесь. Мы существуем. Поверь нам. Посмотри на это кольцо.

Он увидел его. Этот похожий на безделушку предмет откуда ни возьмись появился перед самым его носом. Сначала он казался сплошным диском, но затем принял форму кольца. Посмотрев через него вдаль, Ганс различил очертания храма. Кольцо, на первый взгляд казавшееся обычным, было ювелирным изделием из чистого золота и сплошь усыпано мелкими нежно-голубыми сверкающими, как мириады звезд, драгоценными камнями. На огромный желто-оранжевый драгоценный камень в самом центре кольца, так называемый «Кошачий глаз», как показалось Гансу, так и уставился на него, не отрываясь, будто был более значительным, чем переливающийся всеми цветами радуги кварцевый минерал.

Затем видение исчезло так же, как и прозвучавший в его голове таинственный голос — да и слышал ли он его на самом деле? Может быть, нет?.. И тут он почувствовал, что вдруг весь будто обмяк и осел, покрывшись с головы до ног противным липким потом. Ему стоило больших усилий и огромного умственного напряжения заставить себя хотя бы рот закрыть. Он ощутил, что приятная прохлада в храме резко сменилась промозглым холодом.

Лишь спустя несколько минут Ганс почувствовал в себе силы сдвинуться с места. Он и сдвинулся, так как вовсе не собирался навсегда оставаться здесь, в этом семейном храме четы Ильса и Шипри. Весь мокрый как мышь от холодного пота, которым были покрыты даже его ноги сверху донизу, он наконец ушел, бросив на прощание взгляд на скрывшийся в легкой дымке храм.

Было совсем еще рано — где-то после полудня.

Неужели же галлюцинации эти начались у него еще тогда?

Это бредовое, ложное ощущение значительности того, что, по сути дела, является сложным и причудливым, как сети паука, переплетением вымысла и лжи, которое так часто возникает в сознании одурманенного алкоголем человека.

Или я все-таки слышал — слышал.., бога? Того самого бога?

Он продолжал идти, все дальше удаляясь от храма, никого и ничего не замечая вокруг и перед собой. Одинокий волк со своим необитаемым островом впереди. Шел, пока его будто обухом по голове не стукнуло — он вдруг поднял глаза и прямо перед собой увидел Мигнариал.

Эта профессиональная танцовщица, дочь его давней приятельницы, ясновидящей Лунный Цветок, направлялась к Гансу, не сводя с него глаз. Матушке ее, так хорошо знавшей юного вора, вовсе не хотелось, чтобы он имел что-нибудь общее с ее дочерью. Мигнариал! Неотрывно глядя на него, целенаправленно идет прямо к нему! Девушка, на вид лет тринадцати, хотя на самом деле она была старше, давно уже заглядывалась на него, очарованная, как это часто случается с некоторыми женщинами, которых неудержимо тянет ко всякого рода проходимцам. Ей, видимо, нравилось вести себя так, будто ей всего лишь тринадцать лет, а не шестнадцать: ведь многие из ее ровесниц уже были замужем или по меньшей мере побывали в мужской постели.

— Дочь моя еще так молода и глупа, что считает тебя очень романтичным мужчиной, — слова эти произнесла крупная, грузная женщина, которая была бы просто очаровательной, если бы не скрывшая ее прелести многопудовая плоть, что, впрочем, нравилось ее мужу. — Наверное, собираешься сказать, что она приходится тебе сестрой?

— Ну, вряд ли это понравилось бы тебе, — успокоил ее Ганс, невольно прикоснувшись к одной из тайн своего детства, если только оно вообще у него было. — Она дочь моей старой знакомой, и лучше я буду звать ее кузиной.

Ганс был намерен выполнить свое обещание. К тому же Мигнариал однажды видела его заплаканного и трясущегося после того, как его до смерти напугало одно из божественных орудий Вашанки. Гансу просто стыдно было смотреть ей в глаза после того случая. Именно она вызволила его тогда из беды, жалкого, трепещущего от страха мышонка, столкнувшегося с грубой действительностью, и отвела к своей матери.

И вот она с каким-то свертком разноцветного тряпья в руках подходит к нему. Темноволосая и хрупкая — не то, что он, порождение сумрачных теней и ночного мрака. В юбке ярко-желтого цвета она, наоборот, была порождением ясного дневного света, однако Гансу показалось, что взгляд у нее какой-то странный, будто она приняла наркотик.

Ну, если это действительно так, — подумал с отчаянием Ганс, — я поколочу ее и отведу домой, а Лунному Цветку задам взбучку за то, что позволила случиться этому с такой.., дорогой мне девочкой.

Но он быстро забыл об этом. Преградив ему путь, она встала перед ним, что заставило и его остановиться. Она заговорила, и голос у нее был какой-то странно невыразительный, так же, впрочем, как и взгляд, и лицо, на котором не отражалось никаких эмоций. Слова она произносила бесцветным заученным тоном, видимо, даже не вникая в их смысл. Таким тоном маленькая девочка произносит в храме выученную ею часть молитвы во славу господа бога.

Устремив на него взгляд своих темно-карих, почти гранатовых, но совершенно холодных глаз, она произнесла:

— Тебя ждут к обеду завтра поздно вечером. Не бойся, тебе ничего не угрожает. Ты должен быть в этой одежде. Место тебе известно. Там давно не бывает никто из людей и сплошь серебрится вода. Серебро принадлежит тебе, о Сын Тени и Полумрака, Избранник народа илсигов. Так приходи же завтра сразу после захода солнца в пристанище повелителя воздушного океана.

С тем же бесстрастным видом она сунула ему в руки свою ношу, повернулась и убежала с развевающимися по ветру вдогонку за ней иссиня-черными волосами, утопая в ворохе своих бесчисленных трепещущих, как бабочки, желтых юбок. Ганс стоял, тупо глядя ей вслед, пока она не скрылась за углом. Потом он все же решил взглянуть на то, что ему преподнесли. Выдержанная в голубовато-зеленых тонах, скромно украшенная золотой вышивкой, представшая перед его взором туника была необыкновенно красива, плащ же в дополнение к ней был выше всяких похвал. Великолепный наряд!

Конечно, в Санктуарии можно иногда встретить такую красивую одежду. Но.., ни у девушки-танцовщицы, ни у юнца, зарабатывающего себе на жизнь воровством, таких нарядов не было и быть не могло.

Откуда же взялась такая необыкновенная ткань?

И тут же он подумал, как бы отвечая на вопрос:

Да все оттуда же, откуда донеслись до меня эти слова, не имевшие никакого отношения к Мигнариал, так как не она произносила их. Опять эти же выражения: Сын Теней и Полумрака, Избранник народа илсигов!

Сильнейшая дрожь вдруг охватила Ганса и еще долго-долго не отпускала его.

— Добрый день, Ганс! Э, да я вижу, ты с прибытком?!

С этими словами повстречавшийся Гансу знакомый расплылся в понимающей улыбке, да и о чем еще он мог подумать?

Где, спрашивается, смог бы Ганс раздобыть этот ворох роскошных одежд, если не в результате хорошо спланированной и ловко осуществленной кражи со взломом?

Ганс довольно долго и сосредоточенно рассматривал, опустив глаза, свои ноги, прежде чем смог заставить себя сдвинуться с места. И зашагал прочь, тщетно пытаясь сделать свою ношу менее заметной для окружающих, не без основания опасаясь, что либо его выследит кто-нибудь из городской управы, либо он попадется на глаза дворцовому церберу. А может, случится и так, что один из тех доброхотов, кому до всего есть дело, заметив его на улице, захочет сдать властям или же просто сболтнет, что Гансу удалось, мол, стянуть где-то красивую дорогую одежду, так что денег, вырученных за нее, ему с лихвой хватит на то, чтобы расплатиться за жилье на год вперед.

* * *

Гансу и раньше приходилось получать таинственные послания, над разгадкой которых нужно было немного поломать голову. Так поступил он и на этот раз.

Он знал, куда его приглашали. (Приглашали? Вызвали!) На вершине скалистой горы, которую теперь называли Орлиным Клювом, стоял длинный заброшенный дом. Теперь это были почти развалины, а в свое время, много лет тому назад, этот великолепный особняк его бывший владелец, он же и архитектор, гордо называл Орлиным Гнездом. Немного поодаль, за поваленными и разбитыми колоннами с кучей камней у подножия, находился старый колодец с полусгнившим срубом. Внизу на самом дне колодца томились в ожидании две кожаные сумки, точнее, два седельных вьюка. Ганс знал об их существовании, так как сам их туда и забросил, хоть и не совсем по своей воле — так уж получилось… И, конечно, Ганс очень надеялся, что они до сих пор лежат там, ведь они набиты серебряными монетами, среди которых попадались и золотые.

Это был выкуп за символ власти правителей Рэнке, так называемый жезл Сэванх, который был украден из дворца правящего принца вором по прозвищу Шедоуспан. Принцу было известно, где находятся деньги, но он не возражал против того, чтобы они остались собственностью Ганса. Как-никак, разоблачив шпиона, Ганс помог раскрыть государственный заговор и спас тем самым репутацию принца, а может быть, и его жизнь.

Если бы не конь и тот убитый принцем человек по имени Борн, Ганс предпочел бы, конечно, иметь это сказочное богатство в своем распоряжении, а не «хранить» его глубоко под землей, в этом узком колодце, в котором, похоже, он когда-нибудь сломает шею!

Итак, он собрался пойти в усадьбу Орлиный Клюв. На обед во тьме кромешной в это глухое и пустынное место. Он так и сказал об этом Лунному Цветку вполголоса. Надо же, снова приходится ему обращаться к ней за нужной ему информацией и советом (Мигнариал в тот момент, когда он пришел, не было дома, и это вполне устраивало как Лунный Цветок, так и его самого)!

В своей старой, не поддающейся описанию тунике мышиного цвета сидел он перед ней, расставив и подняв к подбородку согнутые в коленях ноги, обутые в запыленные сапоги на высоком каблуке. И всего лишь три ножа были при нем в тот момент.

Он сидел на земле, Лунный Цветок — в своем кресле. Переполнявшее все ее тело возбуждение хорошо скрывали бесчисленные юбки самой невероятной расцветки: красного и зеленого, охряно-желтого и голубого, зеленого и какого-то еще непонятного оттенка. А на коленях у нее лежал его новый роскошный наряд.

Она то ощупывала и гладила его, то обнюхивала, то, закрыв глаза, пропускала тонкую ткань между своими пухлыми ладонями. Сопровождались все эти манипуляции тем, что она непрерывно шевелила губами почти сиреневого цвета. Учащенное дыхание ее стало постепенно замедляться, почти перестала вздыматься необъятная грудь, реже стал пульс, и почти прекратились бормотание и шепот. И вот наконец плавно и незаметно она вошла в транс — в образе огромного толстого кота.

Она была матерью одиннадцати детей, девятерых из которых вырастила и среди них одного даже с особым даром, талантом и возможностями.

Теперь она, как и в прошлый раз, ворожила Гансу, и это не доставляло ему особого удовольствия. Она, кстати, тоже, хоть и была в трансе, особого счастья не испытывала.

— Я вижу тебя, мой дорогой мальчик, совершенно преобразившегося в этом роскошном одеянии, и я вижу.., огромный, залитый ярким светом зал… О-о! О! О Ганс.., это, это же Он!..

И Ганс здесь, и Он здесь, Он, Он сам — бог Илье, величайший из богов, Илье! И я вижу… А-ах! Мне не нравится то, что я еще там вижу, потому что это Мигни, моя Мигни, рядом с тобой и Повелителем всех божественных сил!

Услышав ее слова, он хмуро кивнул головой. Мигни — это было ласкательное имя ее дочери. Так или иначе, он понял, Мигнариал принимала участие в этом.., что бы это ни было!

— А-ах! Вот и Ганс, с мечом в руке, как настоящий воин, сражается.., во славу господа бога, Ганс, истинный солдат, я вижу его.., во славу бога, против бога!..

Против бога! О Отец наш, всевышний Илье! Что все это значит? Что же ты делаешь со мной?

Вдруг у него возникла идея.

— А кто.., кто вручил мне этот меч?

— Поб… Нет-нет, молочный брат. А-ах! Пасынок. Да.

— А кто, кто передал мне одежду? Разве это была Мигнариал?

— Мигни? Нет, да нет же! Она у меня хорошая дев… Ах!

Я вижу ее! Эши! Да это сама Эши дала тебе одежду, Га… — Тут ее охватила дрожь, она как-то вся сжалась, а затем глаза ее вдруг ожили, и она вполне осмысленно взглянула на Ганса.

— Ганс, я тебе гадала? Узнал что-нибудь важное для себя?

Он утвердительно кивнул. Но согнать с лица угрюмое выражение ему не удалось.

— Да, ты гадала, о дорогая Цветок Страсти! На этот раз я останусь в долгу у тебя, эта монета не в счет!

(Которую она уже успела опустить в то теплое уютное гнездышко у себя на груди, которое она именовала дарохранительницей.) — Эши! — вслух размышлял Ганс. — Эши!

Ревнивый и необычайно вспыльчивый бог Илье создал весь окружающий мир и заселил его человеческими существами, сотворенными им из тех частей своего тела, без которых можно было обойтись. Из двух лишних своих пальцев на ноге он создал небожителей, и вот по прошествии многих и многих веков первенец его, бог Гандер, бросил вызов своему создателю. В единоборстве с Ильсом Гандер не устоял и в наказание за дерзость был изгнан с небес на землю. Дочь его Шипри, наоборот, отличалась примерным поведением, и всевышний повелитель Илье пощадил ее — уложил в свою постель. Именно так стала она Святой матерью-прародительницей, родив ему нескольких сыновей, Шильза, Анена и Туфира, а затем еще близнецов Шальпу и Эши, причем Эши была первой из ее дочерей. Поведение небожителей обсуждению не подлежит. Первенцем-наследником был провозглашен Анен, так как истинного первенца, Шильза, убил в припадке гнева, взяв тяжкий грех на душу, невыдержанный и ревнивый Илье.

Эши. Уж сколько с ней и говорили, и предупреждали ее — все равно она вела себя просто вызывающе. Всем было известно, что эта чувственная красавица постоянно домогалась любви и вступала в связь с каждым из своих божественных братьев, видимо, надеялась также добиться любви и уложить в постель собственного отца. Тут она не преуспела, похоже: даже у Ильса не хватило на это темперамента, к тому же одного греха на душе ему было вполне достаточно.

Эши была просто помешана на драгоценностях, поэтому ювелиры всех времен считали ее покровительницей ювелирного искусства. Но превыше всего, как всем было известно, ценила она любовь, ну и любовников, конечно. Она обожала коров, а также кошек. Ее личным символом была печень, которая является, как знает любой ребенок, вместилищем и источником любви, юношеских увлечений и соперничества. Ох, уж эта Эши!..

«Вот это да! — продолжал размышления Ганс. — Она любит изделия из драгоценных камней, и вот оно, кольцо; она поклоняется кошкам, и вот камень — „Кошачий глаз“. Так или иначе, была своя прелесть в том, чтобы попробовать найти во всем этом хотя бы намек на логические связи, но, с другой стороны, было совершенно ясно, что к логике это не имеет ни малейшего отношения. Милостивые боги! Он оказался втянутым в дела самих небожителей.

Мигнариал появилась как раз в тот момент, когда Ганс уже собрался уходить. Обратив внимание на его великолепный наряд, она спросила его о нем. Ясное дело, она и понятия об этом не имела до сего момента! Моргнув, Ганс искоса бросил взгляд на ее мать. Та пристально посмотрела на дочь.

— Ступай в дом, Мигни, — сказала Лунный Цветок с необычной для нее резкостью, — и займись приготовлением на ужин молодых побегов тростника с луком, которые принес отец!

В полном потрясении и задумчивости Ганс ушел, а Лунный Цветок так и осталась сидеть, ничего не слыша и ничего не видя перед собой. Как любая мать на ее месте, она пребывала в полном расстройстве чувств.

Последующие двадцать шесть часов показались Гансу мучительно долгими: время тянулось с черепашьей скоростью. Спал ой отвратительно, а о снах не стоило даже вспоминать.

Восхождение Ганса на гору Орлиный Клюв закончилось как раз в тот момент, когда дневное светило начало скатываться за горизонт, на другую сторону земного шара. Был он в том же роскошном своем наряде, который способен вызвать приступ зависти у любого преуспевающего коммерсанта. Проявляя крайнюю осторожность и заставляя себя не торопиться, Ганс с неимоверным трудом пробирался между поваленными и разбитыми колоннами и разбросанными всюду огромными камнями с острыми гранями и трещинами, в которых водились пауки и змеи, ящерицы и скорпионы, изредка попадались черепахи. Но больше всего хлопот доставляли то и дело встречающиеся по пути растения с острыми шипами и колючками. Именно они, эти создания, стали теперь полными хозяевами Орлиного Клюва, бывшего Орлиного Гнезда. Все обитатели здешних мест давным-давно вымерли, хотя поговаривали, будто прежний владелец имения, а также члены его семьи время от времени появляются и бродят там. Вот почему люди старались обходить стороной этот некогда прекрасный особняк на вершине горы.

И все же значительная часть здания была цела, кое-где сохранилась даже крыша. В своем развевающемся на ветру великолепном голубом плаще и тунике, украшенной золотой вышивкой и зеленой, изумительного оттенка отделкой по краям, Ганс, ощущая при каждом движении непривычно ласковое прикосновение тонкой ткани к телу, подошел наконец к старому дому и остановился перед дверным проемом. Кромешная тьма разверзлась перед его глазами, а на дверных косяках едва виднелись сохранившиеся еще с древних времен мрачные брызги — пятна преступно пролитой крови. Беспокойно оглядываясь по сторонам, он стоял перед входом, не решаясь войти, так как его не радовала перспектива сразу оказаться в царстве теней и мрака.

В доме его встретили приветствием. Но вовсе не Илье и не прекрасная дама.

Конечно, нельзя отрицать, в ней было что-то женское, это особенно чувствовалось в очертаниях фигуры, облаченной в длинное и теплое пурпурного цвета вечернее платье, перехваченное красным поясом и отделанное по краям серебром. Это было красивое и дорогое одеяние, которое подчеркивало фигуру, но главное, что обращало на себя внимание, это ее лицо. Вернее, его отсутствие.

Чуть не споткнувшись, Ганс резко остановился и вперил свой взор.., в пустоту. Как будто его взгляд чуть отклонился и он смотрел не на нее, а на что-то рядом с этой женщиной, когда она, приветствуя его, протянула ему свою красивую, холеную руку.

Из украшений на руке у нее было лишь одно кольцо, которое Ганс тотчас узнал. Именно это кольцо видел он вчера в устремленном к небесам храме божественного Ильса и божественной супруги его Шипри.

— Тебе некого здесь бояться, Ганс, брат Теней и Полумрака, Избранник народа илсигов, Сын Ночных Теней и Мрака, — раздался в тишине очень приятный и, безусловно, женский голос.

— Кого мне бояться? Той, у кого даже лица нет? Я и не боюсь!

Смех ее напоминал перезвон серебряных колокольчиков.

— Так выбери лицо сам, — предложила она, предоставив ему такую возможность.

Блики света заметались над ее плечами, сначала сформировалась голова, а затем и лицо. Ему стало как-то не по себе. Перед ним было лицо Лирайн, той Лирайн, которая вместе с Борном участвовала в заговоре против принца Кадакитиса и всячески старалась втянуть в него Ганса (что, впрочем, ей удалось). Она была казнена за это преступление, тогда-то и исчезло ее прелестное лицо. Оно исчезло и сейчас, и на смену ему появились своеобразные черты лица той дворцовой наложницы, которая, на свое несчастье, оказалась где-то рядом в ту ночь, когда он выкрал Сэванх из личных апартаментов правящего принца. Когда Ганс обнаружил ее, она с надеждой молила, чтобы он не трогал ее. А сейчас он даже имя ее не смог вспомнить.., да, Тайя!.. А, да все это неважно! Она уже становилась кем-то другим — Ух!..

Возглас этот был вызван тем, что исчезающее лицо Тайи сменилось лицом… Лунного Цветка! Ну да, Лунный Цветок, — эти ее серьги, ее подбородки, ну и все остальное!

«Нет уж, спасибо!» — чуть было не сказал Ганс, и после этого ему стало немного легче.

Но настоящим шоком для него оказалось появление следующего лица, которое он узнал не сразу, а лишь через несколько мгновений после того, как взглянул на него. Это было лицо женщины, которую убили всего два месяца тому назад, и все из-за ее ужасной палки, которой она размахивала направо и налево в людской толпе на рынке. Она замахнулась и на него этой палкой, а он в ответ даже слова не успел сказать, как она уже погналась за кем-то другим. Ганс был вынужден проглотить обиду!


А теперь прямо перед собой он видел лицо, которое хорошо знал и которое всегда мечтал увидеть как можно ближе. Она улыбалась, эта по-настоящему прекрасная дочь почтенного Шафралайна. Девушка лет семнадцати-восемнадцати по имени Эзария — истинная леди Эзария. Редкая красота девушки настолько поразила Ганса, что не единожды давал он волю своей фантазии, предаваясь мечтам о ней.

— Так ты знаешь, — с силой выдохнул Ганс. — Ведь все эти лица ты извлекаешь из моей собственной памяти!

А Эзария тем временем превращалась в Мигнариал, миловидную Мигнариал, которая, устремив на него безмятежный взгляд, заговорила:

— Тебя ждут к обеду завтра поздно вечером. Не бойся, тебе ничто не угрожает. Ты должен быть в этой одежде. Место тебе известно. Никто из людей там давно не бывает, и сплошь серебрится вода. Серебро принадлежи! тебе, о Сын Тени и Полумрака, Избранник народа илсигов.

Теперь он знал, конечно же, кем была на самом деле та, что приветствовала его. Это казалось невероятным и невозможным, так же, впрочем, как и все, что происходило с ним.

— Так в чьем облике я должна предстать перед тобой вечером, Сын Теней?

Ответ Ганса был гениален — поистине образец дипломатического красноречия.

— В облике невыразимо прекрасной леди Эши, какой она предстает перед людьми статуей в храме Эши Ослепительной!

Она, очаровательно улыбнувшись, осталась довольна. Прямо-таки с душевной теплотой обняла она Ганса, а он при этом чуть не лишился сознания.

Так же тепло и задушевно взяв его под руку, она повела его в этот полуразрушенный ныне, темный и мрачный, а когда-то роскошный дом… И вот тебе на! Повсюду вспыхнули и засияли многочисленные свечи, горевшие ровным и необычайно ярким пламенем. Яркий, ослепительно яркий свет отражался от изумительно инкрустированных полов, казавшихся подлинным произведением искусства, так же как и искусно выполненные цветные мозаики на совершенно преобразившихся стенах. На всем протяжении пути, которым вели его через огромный холл с уходящими прямо в небо потолками в великолепный банкетный зал, везде и всюду было светло как днем.

А в дальнем — бесконечно дальнем! — конце бесконечно длинного, сделанного из великолепного инкрустированного дерева стола сидела.., тень. И какой-то мужчина рядом.

Поспешно вырвав свою руку из руки богини, Ганс сделал шаг назад. Сапоги его на мягкой подошве шаркнули по полу.

— Каджет! — чуть было не заорал он. — О нет, нет, Каджет, они же убили тебя, Каджет! — И голос его дрогнул.

Голос, послышавшийся в ответ, принадлежал не Каджету, но это был явно мужской голос. И столько тепла и сердечности было в нем! Гансу стало даже как-то легче от этой сплошной сердечности.

— Так уж принято у небожителей: самому принимать решения и самому отвечать за их последствия. У людей это называется эгоизмом. Иногда мы забываем о ваших земных привязанностях, которые обрываются с наступлением смерти. Я подумал, что тебе доставит удовольствие повидаться с твоим покойным другом и наставником, о преданный и верный слуга мой Ганс!

Мое же собственное лицо — это сам Свет, Сияние, Свечение.

Так как у меня нет, как тебе известно, тысячи глаз — нет, к сожалению.

— Ты.., не может быть…

— Ганс! Возьми с собой этот помеченный крестом коричневый горшочек, — сказал Каджет голосом Мигнариал.

А ведь только она и Ганс, только они вдвоем знали, что она произнесла эти слова в ту злополучную ночь (или не произносила?). Затем Каджет заговорил уже другим голосом, который Ганс сначала не мог узнать, пока вдруг не понял, что это его собственный голос! Он помнил эти слова с той самой ночи, когда пошел к Керду и чуть не умер. Нет, он не произносил этих слов! Они звучали у него в голове, и один лишь он мог их знать:

О Илье! Божественный покровитель и защитник моего народа, отец Шальпы, моего покровителя! Это правда, что Темпус-Тейлз служит богу Вашанке, этому Убийце Десяти. Ну, помоги же нам, помоги нам обоим, господин наш Илье, и я клянусь тебе сделать все, что в моих силах, чтобы уничтожить любовника сестры Вашанки или же убрать его отсюда, — но только если ты укажешь мне путь!

Гансу ничего не оставалось, как только слушать, широко раскрыв глаза, эти слова, доносившиеся до него с дальнего конца бесконечно длинного стола из уст высшего существа:

— Лишь только двое могут знать о твоей молитве, Ганс! Лишь двое, и не только в этом мире, здесь, но и во всей Вселенной!

Один из этих двоих — это ты сам. Другой — это тот, кто слышит все слова, обращенные к нему и произнесенные вслух или же только в мыслях.

Побледнев от волнения, Ганс только и смог, что выдохнуть, запинаясь:

— Господин наш… Отец небесный!

— Да, — послышался в ответ ласковый голос, исходивший из этого ослепительного сияния.

Ганс подумал, что теперь он не станет преклонять колени при встрече с принцем, правителем из Рэнке. Встреча с верховной божественной силой настолько потрясла его, что он не собирался теперь становиться на колени перед кем бы то ни было.

А всемогущий Илье доказал тем самым свое истинное величие по сравнению с любым власть имущим на земле — королем, императором или каким-либо религиозным лидером, любым, кто не гнушается проявлением показного поклонения. Никогда небожителям не были свойственны ни эгоизм, ни эготизм. Им это просто не нужно, они выше этого, потому как они — боги!

Лицо Каджета исчезло, и вновь Гансу пришлось, сосредоточившись, напрячь свой взгляд. В конце огромного банкетного стола все еще восседал кто-то, у кого не было вообще никакого лица. Было лишь ослепительное сияние.

Невольно зажмурясь, Ганс вынужден был отвести взгляд, но потом вдруг понял, что видит перед собой богиню, закутанную в одеяние ярко-розового цвета, с отделкой серебром и алой лентой. В ее иссиня-черных шелковистых волосах вспыхивали драгоценности, а может быть, это были звезды?

Все тот же теплый и сердечный голос раздался вновь.

— Да! — повторил он. — Грубо и жестоко обманутый в моих владениях, ты, Ганс, Сын Ночных Теней и Мрака, однако, устоял на ногах. Сила убежденности в своей правоте того, кто смеется над небожителями, а также верность и преданность, проявленные осознанно и добровольно, — это я о тебе говорю, Ганс! — вот что всегда поддерживало меня! Ибо смертные и боги находятся в неразрывной связи друг с другом, Ганс!

Кузен мой, сын Саванкалы Вашанка, появился в этих краях благодаря тому, кого называют по-разному: Риддлер, Тейлз, Темпус, а также Энджинир и Сиборн. Нам с тобой не стоит даже обсуждать, кто он такой на самом деле. Однажды ночью Вашанке неудержимо захотелось обрести свободу, пусть даже ценою сделки со мной. Для этого потребовалось лишь закрыть все небо в ту ночь сплошными облаками, что и было сделано моим сыном Шальпой. Климат в ваших краях сам знаешь какой — словом, такой уж, какой он есть, и поэтому мне и Вашанке пришлось совместными усилиями устроить в ту ночь страшную грозу, тем более что вам тогда нужна была дождевая вода, чтобы не дать этому смертоносному растению уцелеть и погубить вас. Я договорился с Вашанкой, разумеется, перед тем как оказать ему помощь — я же знал, что он и с тобой договорился бы, если б не Темпус.

При обсуждении условий нашей сделки Вашанка пошел на уступку, пообещав, что сам уберет свое имя из храма моих божественных родственников и впредь не станет злоупотреблять проявлением власти в этих местах. Наверное, не очень-то разумным было с моей стороны восстанавливать храм, разрушенный Вашанкой, — все-таки это должно больше заботить вас, простых смертных. А боги не так уж и нуждаются в таком возвеличивании, ибо сами стоят выше какого бы то ни было возвеличивания.

Голова у Ганса пошла кругом, ему даже захотелось присесть.

— А.., с Мигнариал как же?..

Теперь ему ответила Эши:

— Мы уже дважды использовали ее возможности в делах та кого рода. И она все еще остается очень сильной, гораздо сильнее, чем сама себе представляет. Ведь к чему бы ни прикоснулось божественное существо, всегда при этом проявляется некая духовная сила, составляющая самую суть божественности, господствующей над пространством и временем, которые сами являются, в конечном счете, творением божественных сил и непосредственно связаны с существованием простых смертных. Эта девушка, Мигнариал, даже не помнит, что уже дважды участвовала в наших делах. Но она мечтает, о, как она мечтает об этом… и вот!

И вот та самая призрачная тень в том конце стола вдруг заговорила, причем голос звучал так, как, возможно, звучал бы голос говорящей тени — будто куском хорошей кожи с силой и не торопясь прошлись по основанию точильного камня.

— Могущество Вашанки уже на исходе, и сейчас стоило бы использовать верного слугу его, который теперь.., пропал.

— Как это? Почему это? — заволновался Ганс, совершенно не уверенный в том, что какие-либо вопросы были уместны в этом случае. И почувствовал вдруг, будто сейсмические волны потрясли его бедную голову, чуть ли не вызвав сотрясение мозга, а в желудке у него возникло ощущение дискомфорта и одновременно пустоты.

Так, значит, они нуждаются в нем! И говорят об этом совершенно недвусмысленно, не стесняясь, — что им, небожителям, церемониться с ним?

В нем нуждается его народ, народ илсигов, и Санктуарий, который чаще называют «Миром Воров». Он нужен этому миру.

И не только потому, что над Ильсом и его семейством нависла опасность полного забвения. Рэнканцы хотели установить господство над всем миром, правители Рэнке — далеко не ангелы небесные («мой кузен Саванкала состарился и устал от бесконечных распрей своих отпрысков») и правили от имени императора жесткой рукой, а воинственный сын Саванкалы буквально помешался на войнах.

— Я же не могу сражаться с Вашанкой, — сказал теплым, сердечным голосом бог Илье, ослепительное светило, — сын должен сразиться с сыном.

С этими словами он исчез, и освещение в зале сразу заметно померкло. Огромное помещение оказалось теперь во власти густых теней и полумрака. Безликая тень, сидящая в конце стола, заговорила характерным для тени приглушенным и неровным шелестящим голосом:

— Тебе, Ганс, кажется, что ты узнаешь меня, и ты, конечно, прав. Я именно тот, кто остался здесь без храма. Я, Окутанный Сумрачной Тенью, Ганс, Сын Ночных Теней и Полумрака.

И это мне предстоит сражаться с Вашанкой» потому что я сын Ильса, а он — сын моего дяди Саванкалы. Однако присутствие здесь рэнканцев и Вашанки с его властительным слугой почти полностью лишило меня моего могущества. Только ты можешь помочь мне, Ганс, так же, как моя сестра действует через Мигнариал. С мечом в руке, полученным от того, кто звался пасынком, Ганс, его крестник, должен вступить в борьбу с божеством.

— С Ваш… Вашанкой?

Увидев, что в ответ на его вопрос тень утвердительно кивнула, Ганс в сердцах выкрикнул:

— Но я же не умею, о Повелитель Теней, обращаться с мечом!

Однако слабая надежда на то, что этот благоприятный, казалось бы, для него факт поможет ему выпутаться из этой ситуации, не оправдалась. Бороться с богом? Ему, Шедоуспану? Ему, Гансу? Нет уж, дудки! Да ему сейчас удрать бы отсюда поживее и затеряться навсегда в нескончаемой людской толчее на улицах Лабиринта!

Но вновь зашелестел голос:

— Здесь, в Санктуарии, есть только один человек, который в совершенстве владеет как мечом, так и искусством убивать. Он, кстати, считает себя чем-то обязанным тебе. С ним несколько сподвижников, которые не только сами прекрасно владеют оружием, но и способны обучить другого искусству обращения с ним, Ганс! Ты просто обязан использовать его! А он проследит за твоими занятиями, и с превеликим удовольствием! У них ты многому научишься и сможешь даже удивить их своими способностями, ведь рядом с тобой, Ганс, постоянно буду я.

Наконец в разговор вмешалась Эши:

— Но это жестоко, брат! Шедоуспан, сядь на место!

Охотно и даже с благодарностью Ганс повиновался и тяжело опустился в кресло. Помогая себе обеими руками, поудобнее устроился в кресле с высокой спинкой. Сделав сначала очень глубокий вдох, а затем выпустив часть воздуха из легких, он, запинаясь на каждом слове и как бы выплевывая их, произнес:

— Но.., ух!., а дальше-то что?

— Ты узнаешь об этом позже, Ганс!

Он резко повернулся в сторону послышавшегося где-то рядом глухого стука, а затем посмотрел вниз, себе под ноги и увидел на полу возле кресла, в котором расположился, то, что там только что появилось и что никак не могло там оказаться! И тем не менее это были они, те самые мешки из седельной сумки покойника по имени Борн, они еще тихо позвякивали, и с них еще капала и стекала вода. Те самые сумки Ганса, которые покоились на самом дне колодца рядом с домом! Тот выкуп за Сэванх, который ему удалось выкрасть тогда не для удовлетворения собственного тщеславия, — а с какой-то иной, высокой и благородной, как ему тогда казалось, целью. Эти деньги, сказал принц Кадакитис, достанутся Гансу, если ему удастся вытащить их из колодца.

Это было выше его сил. Он нагнулся к сумкам, открыл одну из них, вытащил из нее несколько влажных серебряных монет.

Затем тяжело вздохнул и высыпал их обратно, прислушиваясь к завораживающему звяканью, потом снова полез в сумку и опять вынул, зажав в кулаке, несколько монет. Задумчиво поглядывая на сумки, от которых на полу во все стороны струйками растекалась вода, Ганс снова тяжело вздохнул.

— О ты. Окутанный Тенями, божественный покровитель мой и защитник! Они.., они.., будут в сохранности и безопасности там, в колодце. Не мог бы ты переправить их обратно?

Увидев, что сумки тут же исчезли, Ганс вздрогнул, подумав, не свалял ли он дурака?

Как же глупо, должно быть, буду я себя чувствовать, когда очнусь от этого сна!

— Они уже в колодце, Сын Теней, и, без сомнения, будут там в полной сохранности! А теперь, сестра, нам с тобой пора исчезнуть. Время нашего пребывания в этом измерении строго ограничено.

Протянув к ним руку, Ганс начал было:

— Но… — и оказался в полном одиночестве в этом Орлином Гнезде. Остались, правда, горящие свечи, а также еда и вино на столе перед ним. Он посмотрел на пол. Лишь лужица и грязные потеки воды. И монеты, несколько серебряных монет у него в руке.

Неужели все это произошло на самом деле?

Да нет, конечно! Когда я проснусь, монет уже не будет.

Еду он забрал с собой и, пробуя ее на ходу, отметил, что во сне она чрезвычайно вкусна, так же, впрочем, как и вино, от которого он, может быть, впервые в жизни получил удовольствие.

Он сделал несколько глотков, смакуя его, и с большим трудом втащил оставшуюся практически полной бутыль в свою комнату на втором этаже в глухом, удаленном от центра районе Санктуария под названием Лабиринт.

(Теперь, когда в городе появились эти кичливые и шумные наемники, сплошь иноземцы, ходить по улицам стало еще опаснее, чем раньше. Именно поэтому он предпочитал держать свои деньги на дне колодца.

«Даже в Лабиринте уже нельзя чувствовать себя в безопасности», — с горечью подумал Ганс.) Войдя в комнату, он притворил за собой дверь и тщательно закрыл ее на задвижку. В лунном свете видны были лишь контуры окна, но к тому времени, когда он расстегнул и снял плащ, а затем стянул с себя через голову тунику, глаза уже привыкли к темноте, и он увидел женщину, поджидавшую его в постели.

Совсем еще девочка. Необыкновенно красивая. Леди Эзария. У него в постели. Откинув покрывало — единственное, что скрывало ее наготу, — она села в кровати и протянула к нему руки. Каким-то чудом Гансу удалось удержаться от восклицания, с трудом устоять на ногах. Он решительно шагнул к постели. Она была живая и замерла в ожидании. Восхитительно! И даже возникшее у него сомнение — «а это на самом деле Эзария?» — не помешало ни ему, ни ей в полной мере насладиться друг другом.

Да и имело ли это значение, была она Эзарией, как ему казалось, или же богиней? Она превзошла все самые смелые его ожидания, и ночь прошла просто замечательно.

Позже он пришел к выводу, что это все-таки была Эзария, а не Эши (во сне, разумеется, — напомнил он себе), потому что Эши скорее всего не стала бы есть так много чеснока.

* * *

Когда она ушла от него утром, он продолжал лежать, блаженно улыбаясь и вспоминая о своем сне, время от времени удивленно покачивая головой.

С кровати Ганс увидел плащ, тунику и бутыль с вином. Это заставило его окончательно проснуться, и он тут же полез под кровать за сапогами. Осмотрев их, вор убедился, что серебряные монеты все еще на месте. Резким движением сбросив с себя простыню, Ганс внимательно осмотрел постель, что не составило большого труда. Убедительные и выразительные доказательства того, что Эзария была у него, утратив при этом невинность, были налицо.

* * *

Так я не спал! — подумал он, а вслух сказал:

— Я сделаю это, о Быстроногий бог наш, Отец наш небесный Илье! Я сделаю это, о святая из святых леди Эши и преподобная богоматерь леди Шипри!

Раздался голос, доносившийся откуда-то изнутри» из глубин подсознания Ганса:

— Теперь все зависит от тебя, сынок!

«Не все зависит, — лишь позже осознал Ганс, — а все зависят». — Имея в виду: «все боги илсигов и весь народ илсигов!»

Взяв в руки сосуд с адским зельем, к которому он пристрастился с той самой кошмарной ночи, когда побывал у Керда, он вылил остаток его на простыню, валявшуюся на полу и хранившую следы недавнего, хотя и несколько иного рода жертвенного возлияния.

— Возлияние на алтарь богов илсигов, — решительным тоном и со значением сказал Ганс.

Из надежно укрытого тайника, устроенного им чуть более месяца тому назад, он достал сверток, каким-то чудом уцелевший и не проданный им во время его алкогольного марафона.

В свертке, который он принес сюда, прихватив с собой в ту самую ночь, был очень ценный набор блестящих хирургических инструментов, принадлежавших ранее Керду-вивисектору, которого Темпус вскоре после боя перевел в иное состояние бытия или небытия. Вопрос о воровстве, таким образом, не стоял, и, с удовольствием подумав о том, что за этот великолепный инструментарий можно было бы получить кучу денег, Ганс, все еще не одетый после сна, начал разворачивать ценный пакет на небольшом шатком столике.

И глаза его полезли на лоб.

Хирургических инструментов не было и в помине. Вместо них в пакете оказались примерно сорок футов тонкой, шириной в один дюйм, гибкой кожаной ленты черного цвета; великолепная кольчуга, тоже черного цвета; простой черный шлем с накладками для защиты висков, носа и шеи. И — кольцо. Но не черное, как все остальное, а отливающее чистым золотом, из которого оно было сделано, с вделанным в него крупным камнем «кошачий глаз» в золотой оправе и окружении мелких бледно-голубых камешков.

Он потратил уйму времени в тот день на то, чтобы тщательно обернуть и затем как следует затянуть кожаную ленту вокруг ножен серебряного меча, который дал ему тот, кого называли пасынком. И все это для того, чтобы скрыть от посторонних глаз богатую отделку. Он примерил кольчугу, изумившую его своей необыкновенной гибкостью и податливостью, а потом долго возился, пытаясь снять ее через голову, ведь это была не просто туника. Попробовал бы кто поднять у себя над головой это изделие из дубленой кожи с нанесенной на нее тысячью мелких колец из каленого металла около сорока фунтов весом!.. И шлем, конечно, тоже оказался ему впору.

Кольцо примерять он не собирался. Оно принадлежало Эши и было ее условным знаком. Ганс не мог считать его своей собственностью. Кольцо вместе с пятью серебряными монетами он тщательно спрятал, перед тем как уже под вечер решил выйти из дома, чтобы чего-нибудь поесть. На нем была старая, обтрепанная по краям туника цвета верблюжьей шерсти.

Он очень основательно поел, но пил только ячменный отвар.

— Ты, я видел, выходил вчера из дома, — тихо сказал трактирщик, с вожделением глядя на серебряную монету и в то же время пытаясь делать вид, что она его совершенно не волнует. — Хорошая, должно быть, была ночка, а?

— Да, не жалуюсь! Эй, не забудь про сдачу!

Уже поздно было что-либо предпринимать. Он немного послонялся по улицам, надеясь случайно где-нибудь встретить Темпуса. Но не встретил, и ему пришлось вернуться домой, делая при этом вид, будто он не торопится, хотя на самом деле ему не терпелось проверить, на месте ли его недавние приобретения.

Дома Ганс убедился, что все в полном порядке. Сдача, полученная в трактире, лежала у него в кошельке, который он не стал, конечно, пристегивать к ремню — не такой он дурак! И те припрятанные им пять серебряных монет.

Присев на краешек кровати, Ганс стал размышлять об этом.

Похоже на то, что мои бессмертные союзники не хотят, чтобы у меня были проблемы с финансами. Возможно, они просто не желают, чтобы в услужении у них был воришка, каковым я и являюсь на самом деле, о чем мне в свое время пришлось напомнить и принцу Кадакитису, — а может быть, являлся ?

В последующие несколько дней он швырял деньгами направо и налево, великодушно подарив одну из этих серебряных монет своей дорогой старушке Лунному Цветку («Да ты же просто прелесть, разве нет?»), еще две — какому-то однорукому бродяге, у которого к тому же не хватало двух пальцев на другой руке и в котором он безошибочно распознал одну из жертв Керда.

И еще кому-то. Торговец наркотиками с большим подозрением посмотрел на протянутую ему Гансом большую серебряную монету Рэнке («Да под залог, на всякий случай!.. Только смотри запомни мое лицо!»), однако все же взял ее.

И когда бы Ганс, это порождение сумрачных теней, ни вернулся в свое жилище над таверной, всегда к его услугам оказывались в тайнике кольцо и пять серебряных монет.

А Темпус хоть и выразил удивление, но сразу же согласился взять его в ученики. Тренером он назначил Никодемуса по прозвищу Стеле. И так вот все пошло-поехало — изнурительные тренировки изо дня в день, непросыхающий пот и непрерывный поток ругательств, но зато сегодня Нико сказал, что он молодец, истинный талант! Расчувствовавшись, Ганс засадил этому парню в его щит один из своих смертоносных ножей, притворившись, конечно, будто просто пошутил. А затем, отсалютовав на прощание, ушел и скрылся за углом, в то время как Нико с совершенно измученным видом чувствовал себя после этого побитым щенком. По дороге домой Ганс спустил еще одну серебряную монету, не считая той, которую он уже потратил в этот день. Само собой разумеется, дома у него опять оказалось пять монет.

Ганс открыл глаза. У него не было ни малейших сомнений в том, что он спал без задних ног и вдруг проснулся. Уже некогда было размышлять о том, почему так вышло. Ему достаточно было повернуть голову к окну, чтобы увидеть, что совсем еще темно и далеко до рассвета, а также то, что в комнате есть кто-то еще.

Это оказалась Мигнариал, выглядевшая чуть повзрослевшей и невыразимо прекрасная в своем изумительном наряде в белых и нежных бледно-желтых тонах. От ее фигуры исходило едва заметное сияние, создававшее в сумерках впечатление легкого ореола.

— Пора!

Случись это много дней тому назад, когда он только вернулся домой после ночи, проведенной в Орлином Гнезде, его затрясло бы от этих слов. Теперь же — нет. Теперь он стал искусным и опытным бойцом, многое передумал за это время и вполне подготовился к этому моменту. Он, правда, не знал, что это случится именно сегодня, но, поднимаясь с постели, был даже рад тому, что это произошло. И уже не было времени раздумывать о том, что ждет его впереди. Наступил решающий момент, и Ганс чувствовал себя готовым к нему.

Он натянул на себя узкие кожаные брюки, обернул ступни шерстяными портянками и надел мягкие, на легкой подошве «воровские» сапоги. Затем надел новую полотняную сорочку, а поверх нее — такую же, но кольчужную. Комнату по-прежнему освещало легкое сияние, исходившее от Мигнариал, той Мигнариал, которая из хорошенького мотылька превратилась в прекрасную бабочку. Кольчуга на нем зазвенела — это он пристегнул меч. Но не тот, с которым он упражнялся на занятиях, а меч пасынка, с ним он тренировался отдельно. Его гостья протянула ему руку.

— Идем, Ганс! Пора, Сын Теней!

Он поднял шлем.

— Мигнариал! У тебя есть.., брат? Близнец!

— Ты же знаешь, что есть.

— А как ты его зовешь?

Он взял ее руку в свою. Рука у нее была прохладная, нежная.

Пожалуй, слишком нежная для Мигнариал.

— Ты знаешь, как я его называю, Ганс! Я зову его Тенью из-за теней, которые он порождает и которыми он повелевает!

Идем, Ганс! Идем, Крестник!

Надев шлем, он двинулся в путь.

Естественно, в эти ранние часы наверняка кто-то бодрствовал и видел эту странную пару. Однако вряд ли этот кто-то смог бы узнать воришку Ганса в этом роскошном наряде, со шлемом на голове, ведь тому, кто знал его или знал о нем, и в голову не могло прийти, что он может появиться в такой экипировке и в таком сопровождении.

Когда, направляясь к Орлиному Гнезду, они покинули сначала Лабиринт, а потом и Санктуарий, их путь пролегал под мрачно нахмурившимися небесами, через мир беспредельного безмолвия, вынести которое под силу лишь ничтожным насекомым. И вот они уже в Орлином Гнезде, объятом мраком и дышащем стариной месте, посещаемом ныне лишь привидениями да небожителями. Путь их освещало сияние нимба вокруг богини, чья нежная ручка все еще покоилась в руке Ганса.

На самом деле это место оказалось пристанищем богов. Когда, беспрепятственно пройдя через особняк, они оказались на противоположной его стороне, перед ними предстал совершенно иной мир.

Нависшее над ними сверхъестественно мрачное небо как будто прорезали широко распростертые по нему яркие полосы золотого, бледно-желтого и дымчатого цвета, а нижние края теснящихся и подпирающих эти полосы облаков были окрашены в какой-то необычный розовато-лиловый цвет. Фантастическое отражение причудливых видений из кошмарных снов! Череда громоздящихся вдали каменных утесов самой невероятной формы то плавно опускалась к земле, извиваясь над ней, как змея, то вновь взмывала вверх, под самые облака. В уродливых контурах огромных скал, окрашенных по краям в красные тона и всевозможные оттенки цвета охры, просматривались очертания виноградных лоз, словно стремившихся пробиться сквозь незримую каменную стену, а может быть, каких-то неведомых растений, мучительно изогнувшихся и искривленных.

Устремляясь вдаль, причудливые скалы смыкались наконец с фантастически окрашенными в перламутровые тона небесами и сразу превращались в обычные серые тени. И — ни единого звука, ни малейшего шума, выдающего присутствие случайного насекомого или ночной птицы, ни малейшего шороха затихающих вдали чьих-то шагов или хотя бы легкого шелеста листьев, перешептывающихся при каждом дуновении ночного ветерка.

Не было там ни солнца, ни ночной тьмы, ни флоры, ни фауны — царство мертвой тишины и покоя!

Был там один только Ганс в полном боевом снаряжении, готовый к бою, да еще Мигнариал, но вот вскоре появился Вашанка, тоже закованный в латы и готовый к битве. Доспехи Вашанки, как и его остроконечный шлем с крючковатым выступом над переносицей, были ярко-алого цвета. Только щит и клинок меча были черным-черны — во избежание появления отблесков света от их поверхности, могущих предупредить врага о готовящемся выпаде.

Ганс встрепенулся, поспешно поставил в нужное положение свой круглый щит и лишь мельком подумал о Мигнариал, понимая, что теперь ему некогда будет оглядываться по сторонам.

К нему неумолимо приближался грозный бог в боевых доспехах и с мечом в руках, решительно настроенный на то, чтобы покончить с ним разом.

Каждый выжидал, кто начнет первым. Но вот искры дождем посыпались от скрестившихся клинков, тяжело шаркнули ноги по земле… Вашанка промахнулся, и Ганс остался невредим.

Вашанка проявил высокомерную опрометчивость небожителя, вознамерившегося одним ударом уничтожить этого нахального смертного! Одним взмахом своего черного клинка! Вот только его удар был умело отражен противником с помощью щита, и черный клинок с резким дребезжащим звуком отскочил от щита. А владелец щита, этот сопляк, изловчившись, в тот же момент нанес Вашанке ответный удар клинком, чуть было не поранив ему ногу! Но Вашанка все не принимал всерьез этого крепкого невысокого ублюдка в не бывавшей еще в бою новехонькой кольчуге и, все еще придерживая щит у ноги, снова бросился в атаку. Ганс на этот раз выставил свой щит таким образом, что черный клинок, скользнув по нему, резко ушел в сторону, а вместе с ним и рука Вашанки, который, пошатнувшись, чуть не упал, и лишь его прекрасные доспехи спасли его от сокрушительного удара, нанесенного Гансом. Бог пробормотал что-то о том, что полученный им удар не достиг, мол, цели, а Ганс в ответ на это удовлетворенно оскалил зубы, а затем, то отступая назад, то отскакивая в сторону, начал под прикрытием своего щита делать ложные выпады, явно настроенный на то, что Вашанка великодушно поддержит эту игру.

Вашанка ясно понял, что ему следует относиться с уважением к своему сопернику.

Так они и кружили на месте, прикрываясь щитами до самых глаз. Отскакивали, не отводя взгляда от противника, и снова сходились. Каждый из них — живая мишень для другого, и каждый — движущаяся смертельная угроза для соперника. Каждый старался не выпускать противника из виду, следя за каждым его движением.

Луна уже давно изменила положение в темном небе, и тень переместилась в солнечных часах, а эти двое все еще кружили на месте, следя друг за другом, топтались, бросая свирепые взгляды на противника, отступали и делали ложные выпады, как это принято у сражающихся мужчин, когда каждый знает цену противнику. Снова и снова пели, со свистом рассекая воздух, клинки, то и дело раздавался лязгающий звон удара металла о металл и звуки тупого соприкосновения мечей с непробиваемой поверхностью деревянных щитов. Время от времени нечленораздельные восклицания срывались с губ то бога, то человека. И немудрено: при каждом стремительном броске противника и увертывании от его непрерывных ударов на их телах появлялись болезненные синяки и ссадины от одного только прикосновения к телу тяжелых доспехов, которые при этом сами оставались целыми и невредимыми.

Они бились так уже больше часа. Хочешь остаться живым — будь постоянно настороже. А быть все время настороже — значит не иметь ни минуты на то, чтобы подумать о времени или усталости. Успевай только нападать и отражать удары, отступать и отскакивать, выискивая и используя любую возможность ударить самому. Но вот от удара мечом бога, вонзившимся в щит Ганса, кожа на его щите вдруг ослабла и беспомощно обвисла.

Не успел он отпрянуть, как Вашанки уже не было и в помине, а прямо на него бросился неизвестно откуда взявшийся огромный леопард, протягивая к нему с рычанием свои страшные когти. Но…

Но.., перед ним оказался медведь, в которого превратился Ганс. Громадный медведь на лету схватил и сжал в своих объятиях гигантскую кошку, отшатнувшись назад, стараясь увернуться от ее ужасных когтей и пытаясь отшвырнуть ее от себя, сбросить на землю. Тела их переплелись в рычащий и завывающий, извивающийся и катающийся по земле страшный клубок, прямо на глазах превратившийся в.., кобру. Все вокруг было забрызгано кровью, как и сама змея, с угрожающим шипением откинувшая голову назад, готовая к нападению…

Но не было уже ни человека, ни медведя, на которых она могла бы напасть, перед ней оказался небольшой безжалостный комок из меха, острых зубов и неукротимой скорости, с какой это крохотное существо, сумев увернуться от нападения, яростно набросилось на ненавистного врага, вонзая в его тело беспощадные зубы.

Но стоило мангусту прикоснуться к кобре, как та начала раздуваться, расти и стала такой огромной, что крошечный ее соперник просто сник перед ней. Все еще увеличивающаяся в размерах кобра вдруг снова оказалась залитой кровью, а затем превратилась в коня, которого оседлал Вашанка, и конь этот легким галопом пустился вскачь, поднимаясь высоко над землей и без труда перепрыгивая через скалы с уродливо-причудливыми очертаниями, чтобы затем, развернувшись, таким же галопом вернуться обратно. Тяжелой мерной поступью, высекая копытами искры, перелетал он через громоздящиеся под ним искореженные скалы, сначала превращаясь в почти исчезающую из виду точку, а затем так же стремительно возвращался.

На полном скаку резвый конь запутался ногами в ленте кожаной тесьмы, которую Ганс, собрав в клубок, бросил ему под ноги. Споткнувшись, конь заржал и по воздуху умчался прочь, так что Ганс едва успел посторониться и с трудом избежал мощного столкновения. Круто развернувшись, он бросился назад со щитом наперевес, угрожающе размахивая своим мечом, готовый на бегу сокрушить все, что встретится ему на пути.

Но ему пришлось замедлить свое стремительное движение.

Прямо перед собой он увидел мужскую фигуру, явно поджидающую его, — бога в полном боевом снаряжении и шлеме, напоминающем голову крючконосой хищной птицы, который, прикрывшись щитом и зажав в кулаке свой смертоносный меч, уже приготовился к нападению. Щит Ганса терпеливо принимал на себя удар за ударом, но вдруг своей нижней кромкой больно ударил хозяина. Удар пришелся в солнечное сплетение, так что Ганс, вскрикнув, согнулся чуть ли не пополам и зашатался, изо всех сил стараясь удержаться от падения, и все же начал со стоном медленно заваливаться назад, становясь отличной мишенью для смертельного удара бога, с которым ни за что ему не надо было связываться! Падая, он задел локтем зазубренный острый край охряно-желтой скалы, и его прекрасный меч вылетел из его руки.

«Ведь знал я, — как бы издеваясь над собой, подумал Ганс, — что ни в коем случае не следовало мне делать это». Катаясь по земле и корчась от мучительной боли, он видел, как неумолимо приближается к нему Смерть с занесенным над головой мечом. Но ей помешала Мигнариал, кинувшаяся на бога с отчаянным воплем. Ганс, едва живой, со стенаниями пытающийся заставить себя подняться на ноги, почти потерявший уже всякую надежду на это, увидел, как безжалостным ударом в область талии она была разрублена пополам ужасным черным мечом.

Бог оскалил зубы в злорадной усмешке, достойной самой подлой и низкой твари, и,


размахивая мечом, ринулся на Ганса, чтобы нанести врагу свой молниеносный смертельный удар, в этот миг совсем уж было отчаявшийся Ганс пришел в себя. Резко вскинув вверх левую руку, чтобы освободить ее от рукава туники, и дернув плечом, он распрямил руку на всю длину и, собрав последние силы, швырнул длинный плоский нож.

И очень внимательно следил за его стремительным полетом, как никогда не следил раньше, хотя занимался метанием ножей не тысячу, а десятки тысяч раз. Всего несколько мгновений хватило этому листку сверкающего металла, чтобы, пролетев через вечность, достигнуть цели в лице стремительно приближающегося к Гансу бога, который хоть и спешил, но все же чуть замешкался. Невиданная молния расколола небеса, и послышался оглушительный гром, который на самом деле оказался разъяренным, но явно торжествующим голосом Вашанки в роскошных доспехах.

Меня нельзя убить оружием, применяемым в этой плоскости бытия, дурак ты безмозглый, вор несчастный, полубессмертный ничтожный, насек…

Поток слов прервал нож. Великолепно изготовленный и искусно заточенный, он угодил прямо в ямку под адамовым яблоком. Вашанка пронзительно вскрикнул, затем крик сменился неясным бормотанием. И невероятная плоскость пространства ожила в лучах ослепительно сверкнувшего сияния…

* * *

…В тот день в Санктуарии те, кто проснулся на рассвете, увидели, как сразу исчезла поздно появившаяся луна, и небеса внезапно осветились ярко вспыхнувшей молнией, и стало светло как днем…

…И на этом ослепительном фоне почти исчез из виду Вашанка. А его боль и гнев проявились как гром и молния. Напоровшись на нож Ганса, он отлетел назад, и его стало уносить сильнейшим, разбушевавшимся словно на море штормовым ветром. Он постепенно исчезал вдали, пока не стал совсем крохотным, после чего и вовсе скрылся из виду.

Перед Гансом во всем своем величии предстал излучающий свет бог Илье. Внешне он практически ничем не отличался от своего скульптурного изображения в разрушенном храме.

Ганса удивил тот факт, что сияние, исходившее от Ильса, показалось ему каким-то тусклым, померкшим. Почему же нет в сияющем свечении его божества никакого торжества?

— Черт, я не могу даже повернуть голову, черт!

— В конечном счете, — заговорил Илье, — Вашанка был прав, хотя и недостаточно благоразумен. Он не солгал, сказав, что его невозможно убить каким бы то ни было оружием из этой плоскости пространства. Но, с другой стороны, он все-таки прилетел, этот смертоносный нож — обычный, здешний, из этого самого измерения, одного из многих измерений бесконечности, и нанес ему роковой удар, в результате чего он начал слабеть. Хотя именно этого не должно было случиться. В этом-то и заключается парадокс. Это выходит за рамки природы вещей, Ганс, так как высшая божественная сила, создавшая весь окружающий мир и меня самого в том числе, эта божественная сила есть сама Объективная Реальность. Раз Вашанка, сын моего божественного кузена, не мог быть убитым с помощью оружия из данного измерения, то он не мог и умереть в этом месте, в одной из палат храма Беспредельности, храма Повелителя Вселенной.

Ясное дело, Ганс без обиняков заметил:

— Мне лично все это непонятно.

— Хм!.. Я и не удивляюсь. Тут у бога и то голова идет кругом… Вот уже сотни веков. Сын Теней, так и не удается вашими стараниями, кстати, найти приемлемое объяснение всему этому!

Достаточно уже одного того, что Вашанке удалось уйти отсюда, из чего следует, что значение понятия «здесь» на самом деле очень широкое! Вашанки нет здесь потому, что, он не может, ему не позволено существовать здесь, в этом месте Вселенной. И он был переправлен обратно через случайно появившуюся «щель» в космосе, хотя это, конечно, понять тебе нелегко, так ведь? Придется, Ганс, принять это за истину: Вашанка теперь находится где-то еще! И хотя количество возможностей, размерностей и конкретных мест в пространстве бесконечно велико, одно из них навсегда им утрачено. Это место пребывания уже не может быть занято им, оно просто не существует для него. Комбинация его с Вашанкой просто-напросто невозможна в данной плоскости Объективной Реальности. Его не может быть здесь, так как он умер, хотя боги не могут умереть от руки смертного. И никогда больше он не сможет вернуться в эту палату храма Объективной Реальности.

Ганс чувствовал, что одну и ту же мысль бог Илье изложил в трех разных вариантах и что в каждом из этих вариантов была своя железная логика и, казалось, не было парадокса, но… «щель» во Вселенной?.. На самом деле это не так уж его и беспокоило, да и вряд ли должно было беспокоить. Вашанки больше нет. А Ганс, похоже, вышел победителем. Просто замечательно, если не думать о том, что он, кажется, не в состоянии двинуть головой, а может, и вообще что-либо чувствовать. Но так или иначе, как истинный герой, он задал традиционный вопрос:

— А Мигнариал?

— Она еще в постели, спит. Сейчас она встанет и займется малышами. А в Санктуарии уже рассвело. Я и все мое существо полны энергией, переполняющей нас!..

И Эши поднялась, живая и невредимая, и бросилась к неподвижно лежащему Гансу.

Она опустилась рядом с ним на колени, и он почувствовал, точнее, увидел ее руки на своем теле. Эши взглянула на Повелителя всех Повелителей.

— Я хочу его, папа! Я так хочу его!

— Что со мной? — спросил Ганс.

Илье посмотрел на него своим божественным взглядом.

— Ты, о любимый наш Сын Теней, одержал победу над богом и вернул меня народу моему, моим почитателям в Санктуарии. А поскольку Вашанка был одним из самых могущественных богов Рэнке, сила и мощь рэнкан начнут постепенно ослабевать.

Империи погибают не сразу, но это уже началось, с этого самого момента.

— Да, — как-то растерянно сказал Ганс, не осознав еще полностью, какую услугу оказал он всем небожителям, богу Ильсу, а, может быть, и всему миру. — А.., теперь? Что будет со мной теперь?

— Папа, ну, папа!!! — сказала Эши с легким упреком. — Он же себе шею сломал!..

Но Илье спокойно произнес:

— Да, Ганс, герой наш, ты умираешь!..

— Но!..

— Он ударился головой об этот проклятый камень, и его всего, с головы до пят, парализовало! И теперь он ничего не чувствует, ничегошеньки!

Как бы не слыша ее, Илье продолжил:

— С другой стороны, этого не может быть. Ты не можешь умереть, так как не можешь стать мертвым, потому что того, из-за кого ты умираешь, в этом измерении не существует. Но если ты все же начнешь умирать, значит, парадокс налицо. Нет, ты не можешь умереть.

Ганс вдруг почувствовал боль во всем теле, тело его ожило.

Он смог, повернув голову, посмотреть на прижавшуюся к нему Эши, приятную тяжесть тела которой он явственно чувствовал на себе, и это было единственным овладевшим им чувством, так как вся боль исчезла вместе с воспоминаниями о всех его синяках и ссадинах.

— Прошу прощения, о божество мое, — пробормотал Ганс, и ему пришлось повернуться, чтобы взглянуть на лик появившегося бога, продолжая чувствовать при этом, как льнет к нему дочь верховного божества, тоже, естественно, богиня.

— А теперь? После всего случившегося, боже милостивый, что будет со мной?

— Теперь, Ганс, ты вернешься к жизни. Через десять оборотов планеты вокруг.., я хотел сказать, через десять оборотов солнца, у тебя будет все, чего тебе захочется. Все, о чем ты мечтаешь. Спустя некоторое время ты снова узреешь мой лик и скажешь мне, драгоценный мой Ганс, о чем мечтаешь.

— Но…

Эши прижалась к нему, но вдруг отпрянула, пальцы ее разжались, и она была вынуждена оторваться от этого закованного в латы героя илсигов. А виною тому был ветер бога Ильса, мощным порывом которого Ганса забросило обратно в Санктуарий, в жалкий и несчастный, но обожаемый им воровской мир.

Даже ему, Сыну Теней, которому с недавнего времени невероятность происходящих событий стала казаться чуть ли не банальностью, показалось просто невозможным то, что он, взглянув вверх, увидел над головой. Небо выглядело точно так же, как в тот момент, когда он покидал эти места для выполнения своей миссии. И даже маленькое облачко с причудливыми очертаниями, которое он сразу узнал, точно так же неторопливо проплывало над вершиной Джулавейн Хилл. Оно очень напоминало…

Пока он вышагивал по тесным улочкам Лабиринта, облако ни на миг не оставалось тем же самым, непрерывно изменяя свою форму и очертания.

Гансу предстояло еще осмыслить ту информацию, которую он получил, наблюдая за облачком, а именно, тот факт, что, тогда как для грандиозного сражения в одной из палат храма Объективной Реальности потребовалось как минимум несколько часов, а может, и дней, в Санктуарий время практически остановилось.

Когда в полной темноте продолжал он свой путь по набережной, за ним увязался некто, казавшийся одной из теней, крадущихся вдоль стен домов, преследуя его по пятам. Этот некто оказался крепким на вид парнем.

— Да не торопись ты так, малыш, — с издевкой в голосе сказал он. — Кошелек с тобой?

— Не сегодня, — ответил Ганс, выходя из темноты на светлое пространство между ними.

И тут же выхватил длиннющий клинок из блеснувших серебром ножен, пристегнутых поверх его великолепных доспехов, издавших тихий звон в тот момент, когда его защищенная кольчугой рука поднялась вверх. Оскалившись, Ганс вскинул сверкнувший на свету клинок, и развернувшегося на месте грабителя как ветром сдуло.

Прочистив горло, Ганс продолжил свой путь, направляясь к Серпантину.

Все-таки небожители, с которыми у него сложились такие близкие отношения, довольно странным образом напоминают о себе… Он очень хорошо запомнил слова Ильса о том, что он, Ганс, сможет получить все, что только пожелает… Но что же все-таки он имел в виду? Десять оборотов солнца вокруг оси — это требовало разъяснения. Бог имел в виду десять дней? Ну, не о десяти же годах говорил он тогда?!

«Ну и пусть. Пусть будет десять дней, или десять месяцев, или даже лет — я постараюсь не упустить возможности получить свое! В каждом из этих случаев», — лениво подумал он и широко зевнул.

«Для начала очень хотелось бы сбросить с себя усталость, а затем осуществить еще одно заветное желание», — усмехнулся он .про себя. И когда он вошел в свое жилище, она уже была там, в его постели, и ожидала его с желанием во взоре, дрожа от нетерпения и возбуждения.

(Потом уже они, уснувшие в объятиях друг друга, были разбужены ошеломляюще яркой вспышкой молнии, залившей небо ослепительным светом, так что молодая луна просто исчезла из виду. Но такого рода парадокс мог возникнуть лишь при обоюдном согласии Объективной Реальности и таких верховных небожителей, как бог Вашанка и бог Илье, и с их благословения, конечно. Тут любой проснулся бы в холодном поту, хоть и было совсем еще рано, но Гансу-то было чем заняться!)

## ИНТЕРЛЮДИЯ

В тот день из Санктуария в море вышла рыбацкая флотилия.

Харон, первой заметившая необычный парус, подозвала Омата и указала ему на него. К тому времени, когда рыбак, прищурившись и отворачивая глаза от слепящего сияния моря, установил местонахождение странного корабля с чудной треугольной оснасткой, которую он впервые увидел в день исчезновения Старика, в море было уже пять таких парусов, а затем и все двадцать, однако эти корабли были больше, гораздо больше, чем тот первый.

Он вдруг заторопился и начал быстро, превозмогая судороги и боль в руке от чрезмерного усилия, вытягивать из моря свои сети. Тревога передалась и другим рыбакам, и вскоре уже вся флотилия направлялась обратно к берегу. Некоторые из них даже бросили в море ловушки и сети, предпочтя расстаться со своим снаряжением, лишь бы не оставаться в открытом море.

Они приближались к причалам, а на горизонте уже виднелась целая сотня, а то и больше парусов, неумолимо направляющихся к городу под названием Санктуарий.

* * *

Слух в городе распространился со скоростью все пожирающего на своем пути огня.

Огромная флотилия приближалась к Санктуарию. Одни говорили, что это нашествие с севера. Другие спорили до хрипоты, заявляя, что контур и оснастка судов им совершенно неизвестны и потому эти пришельцы никак не могли быть из Северного Королевства.

Одно было известно наверняка: еще до наступления ночи команда этого огромного флота выплеснется на улицы города.

Некоторые из жителей в панике толпились в поисках укрытия и защиты вокруг дворца и храмов. Другие, более трезвые и практичные люди, опрометью бросились закрывать свои лавки и прятать ценные вещи.

Дошедшая до Ганса новость вызвала у него смешанные чувства Он вновь подумал о том, что ему очень хотелось бы узнать, как долго может продлиться гарантированное ему божественное покровительство. Решив, что высшей добродетелью является все-таки благоразумие, он направился к разрушенному временем поместью, в котором, как на сцене, разыгрались все его недавние приключения. К тому поместью, которое находилось далеко за пределами Санктуария.

Миртис, которая заправляла всеми делами и событиями на Улице Красных Фонарей из своего Дома Сладострастия, была, вероятно, лучше многих, если не всех в городе подготовлена к этому событию. Всего нескольких коротких слов было достаточно, чтобы передислоцировать весь ее «штат» в городские катакомбы. И хотя ее тревожил хронический дефицит съестных припасов в подвалах, гораздо больше она была обеспокоена отсутствием Литанде. Мага и волшебника что-то давно не было видно, а появившийся в городе флот страдал от воздержания, как всегда при возвращении из любого путешествия.

* * *

Сообщество магов и волшебников в Санктуарий отнеслось к вторжению флота со смешанным чувством опасения и настороженности. Нечто магическое было в этих пришельцах, причем магическая сила была такого рода, с которой никому из здешних магов ранее сталкиваться не приходилось. Некоторые из них, подобные Инасу Йорлу и Ишад, которым терять было нечего, ждали развития событий с нескрываемым интересом, надеясь при случае пополнить и без того солидный багаж своих знаний.

Остальные срочно начали сплетать из поспешных заклинаний защитный кокон вокруг себя, а также занялись вознесением молитв к самым разным божествам, веря, что спасти положение может только сильная рука.

* * *

Молин Факельщик, верховный жрец храма Вашанки, надавал кучу успокоительных заверений штату священнослужителей, с тем чтобы они, в свою очередь, смогли успокоить толпы верующих, ломившихся в двери храма. Занятый организационными мероприятиями, он не знал покоя еще и потому, что его самого одолевали внутренние страхи и сомнения. Он всерьез вознамерился упрочить на земле власть бога-Громовержца, освободив при этом рядовых священников от богом данного им права и обязанности объяснять и разъяснять. Он полагал, что будет достаточно его собственных усилий, хотя в последнее время в городе явственно ощущалось отсутствие Вашанки.

А теперь еще и это.

Возможно, конечно, что это его прожекты привели к обратному результату. Как теперь было надеяться на помощь и покровительство бога-Громовержца в предстоящей борьбе с надвигающейся на них грозной силой? Одна надежда на хороший штормовой ветер…

Тяжело вздохнув, Молин напомнил себе, что вечная проблема с небожителями заключается в том, что их никогда не бывает рядом, когда ты нуждаешься в них, но зато они всегда рядом, когда не так уж и нужны.

Узнав от Салимана, появившегося с вестью в их новом укрытии, о прибытии флотилии, Джабал в сердцах выругался. Уже полным ходом шло осуществление его планов по реформе городских властей, уже были успешно внедрены старые проверенные кадры в административные структуры, а новые служаки сплошь подкуплены и принуждены к сотрудничеству. И теперь, когда до прихода к власти оставались считанные недели, эта вновь объявившаяся сила могла внести серьезные осложнения и даже вызвать крах установленного ныне порядка. Это могло заставить его полностью переоценить, а может быть, и пересмотреть все свои планы.

Едва успев прийти в себя после продолжительного и мучительного лечения и одновременной с этим тщательной разработки планов, он не мог заставить себя отнестись к этим неприятностям с улыбкой.

* * *

Чтобы иметь возможность поговорить с Темпусом наедине, принц Кадакитис выгнал всех своих советников из апартаментов, служивших приемной. Уже было принято решение незамедлительно послать в столицу гонца с известием о приближающейся к городу флотилии. Не было оснований рассчитывать на то, что им удастся послать эту весть, когда пришельцы высадятся на берег.

Вооруженные силы в городе были в плачевном состоянии.

Вместе с пасынками, местным гарнизоном и только что сформированной военной бригадой Уэлгрина город мог выставить не более двухсот клинков. В том же случае, если флотилия поведет себя враждебно, противостоящая ей сила должна насчитывать не менее тысячи единиц.

Кадакитис с негодованием отверг предложение Темпуса о том, что принц мог бы отправиться на север — в интересах всей империи, разумеется, — вместе с гонцом.

— Мое королевское происхождение обязывает блюсти интересы города и защищать его. Тот, кто наслаждается привилегиями своего положения в обществе, должен, — заявил Котенок, — когда-то испытать на себе и тяжесть его бремени, даже если ему при этом грозит плен, захват с целью получения выкупа или что-либо худшее.

Темпус возражал, спорил с ним, говоря, что это лишено всякой логики, приводя в подтверждение своей правоты множество исторических примеров. Но Кадакитис был непреклонен. Раз жители Санктуария не имеют возможности скрыться из этих мест, то, значит, и у него ее нет. Плохо ли, хорошо ли, но он останется в городе и разделит с ним его участь.

Похоже было на то, что начинало сбываться еще одно пророчество. Разыскивая свою сводную сестру С'данзо на базаре, Уэлгрин столкнулся с крепкими молчаливыми молодцами, решительно преградившими ему дорогу. Внешность одного из них, Даброу, не позволяла заподозрить в нем потенциального убийцу, и именно кузнец отвел Уэлгрина в сторону и рассказал обо всем, что ему было известно.

Как оказалось, Иллира находилась вместе с другими ясновидящими на общем собрании, куда посторонние не допускались.

Насколько правильно смог разобраться Даброу, они обменивались информацией, полученной каждой из них в вещих снах и касающейся приближающегося к городу флота, и собирались затем выработать оптимальный и обязательный для всех ясновидящих стиль поведения в сложившейся ситуации. Пока это совещание не закончится, не оставалось ничего иного, как томиться в ожидании.

Уэлгрин вскипел, однако твердо решил во что бы то ни стало дождаться окончания собрания. Он хорошо представлял себе цену той информации, которую сможет получить, — при условии, конечно, что уговорит Иллиру поделиться с ним секретами клана.

* * *

У обитателей Подветренной новость вызвала всеобщее ликование. Любые перемены могли изменить к лучшему положение этих несчастных, пребывающих на самом дне общественной жизни. Правда, самые прозорливые из них предупреждали, что это вовсе не обязательно, и тем не менее местный сброд ожидал прибытия флотилии с энтузиазмом, равного которому нигде больше в городе не было.

* * *

В таверне «Распутный единорог» толклись и шумели те, кто надеялся отгородиться от надвигающейся беды большими кружками с пивом. Беспалый стоически отказывался отпускать пиво как в кредит, так и со скидкой, втайне мечтая о том, чтобы у него хватило нахальства взвинтить цены на свой товар. Моряки пили в свое удовольствие, когда команда сходила на берег по прибытии в новый город. Он мог бы стать богачом завтра, если бы…

Если бы эти ничтожества не осушили его погреба еще до появления флотилии! С разъяренным стоном в ответ на очередную просьбу отпустить пиво в кредит он запустил пивной кружкой прямо в лицо просителя!

* * *

Доки опустели. Рыбаки сбежали куда-то подальше из гавани, освободив причалы для размещения войск местного гарнизона.

Но городские солдаты все не появлялись, и возникло большое подозрение, что они так и не появятся. Многие считали, что принц скорее будет держать их при себе во дворце, чем пойдет на риск дать им возможность дезертировать, прежде чем они встретятся с противником.

И только один человек не покидал берега моря, проводя время в шумной компании морских чаек, которые имели возможность следить за приближением флотилии с еще более близкого» расстояния. Это фантазер и рассказчик Хаким сидел там, скрестив ноги, на деревянном ящике в тени под навесом из дырявого и шумно хлопающего на ветру старого паруса, звук которого казался оглушительным на фоне тишины, царящей в опустевшей гавани. В таверне, брошенной хозяином, Хакиму удалось раздобыть две бутылки доброго вина, и теперь он сидел, потягивая вино из каждой бутылки по очереди и успевая при этом поглядывать на белеющие вдали паруса.

Это не было ни ленью, ни праздностью. Поговорив с Оматом, он теперь знал, что внешний вид приближающихся судов соответствует описанию тех баркасов из старых легенд, на которых плавали древние люди из племени Рыбий Глаз, и что таким вот баркасом несколько месяцев тому назад был захвачен в плен Старик со своим сыном.

Прибытие этой флотилии с дружественной ли, с враждебной ли целью обещало стать наиболее значительным и заслуживающим внимания событием в истории современного поколения.

И Хаким совершенно твердо решил для себя стать очевидцем и живым свидетелем этого события. Он не мог не знать об угрожавшей ему опасности, но больше всего опасался пропустить момент высадки пришельцев на берег.

Событие это могло стать заключительной главой рассказа о Старике, но могло, причем с тем же успехом, послужить и началом еще одного повествования о Санктуарии. Хотя вряд ли было бы логичным считать рассказ Хакима об этом событии его самым последним рассказом.

Отогнав от себя неизвестно откуда взявшуюся муху, неутомимый рассказчик снова отхлебнул вина, продолжая ждать.

# Примечания

1

обыгрываются английские выражения «носить щепки на плечах» — «быть задиристым» и «ронять щепки с плеч» — «ввязываться в драку»

2

cocroach — таракан; roach (сленг) — выходить на воровство (англ.)

3

помещение для переписывания рукописей