# Империя травы. Том 2

Тэд Уильямс

Верховный Престол в опасности. Эрнистир заключил договор с королевой норнов. Наббан на грани кровавой гражданской войны, а на равнинах Тритинг мобилизуются кочевники, объединенные суеверным пылом и вековой ненавистью. Страны и народы Светлого Арда ссорятся между собой, войны, кровопролитие и темная магия угрожают всем уничтожением. И над этим нависает тайна Короны из Ведьминого дерева.

Пока все рвут Светлый Ард на части от страха и жадности, несколько человек будут бороться за свои жизни и судьбы, еще не осознавая, что от них зависит выживание всего мира.

Второй том эпической «Империи травы».

## Часть вторая. Осенний холод

### Глава 31. Небытие


Танахайа провела ночь, исследуя сгоревшие руины дома и сады Имано, тщетно пытаясь превратить свое горе во что-то полезное. Гибель столь знакомого и любимого места так походила на ее сны, вызванные отравленными стрелами, что иногда у Танахайи возникало ощущение, будто она все еще находится во власти убийственной лихорадки. Когда солнце наконец снова взошло на небо, смертный юноша проснулся, все еще полный сомнений и тревог. Танахайа жалела, что не может предложить ему ничего, кроме собственной опустошительной скорби, но, как учил ее мастер, постаралась показать Моргану уверенность и стойкость, хотя внутри у нее воцарилась холодная пустота скалы, выстуженной ледяным ветром.

– Разве мы никуда не идем? – спросил он, вернувшись после умывания в ручье.

Морган также пытался делать вид, что он в полном порядке, но у него получалось гораздо хуже, чем у Танахайи: она чувствовала запах его страха и видела сомнения в каждом движении тела.

– Нам нет никакого смысла здесь оставаться, – продолжал он. – Вдруг норны вернутся?

– Они и не уходили, – сказала ему Танахайа. – У меня нет ни малейших сомнений, что хикеда’я пришли в великий лес, и их было как никогда много. Я думала, что те, кто следовали за тобой, всего лишь разведчики, но теперь вижу, что проблема гораздо серьезнее. Маленький отряд или даже Рука Когтей королевы не смогли бы застать Имано врасплох – мой мастер обладал огромными знаниями и возможностями. Нет, его победили превосходившие силы врага. Они явились большим отрядом и совершенно сознательно убили моего наставника, который никогда и никому не причинил вреда и жил лишь для того, чтобы учить. Я не могу представить… – Ее голос прервался.

– Тогда у нас еще больше причин отсюда уйти, – сказал Морган. – Вернемся в мою страну, как ты и предлагала, где будем в безопасности. Мои дедушка и бабушка с радостью тебя примут. Они любят твой народ, Танахайа. И постоянно о нем говорят.

Она постаралась ободряюще улыбнуться, но настроение у нее оставалось мрачным.

– Это приятно слышать, и твой народ хорошо обращался со мной, когда меня ранили, – во всяком случае, так мне рассказывали. Но я до сих пор не до конца понимаю, что произошло в Цветущих горах. Я бы хотела провести здесь больше времени, чтобы исследовать окружающую местность и подумать. Лес скоро скроет следы того, что произошло, и правда окажется навсегда для нас недоступной, как Энки э-Шао’сэй, поглощенный гниением и лианами.

– Энки?.. Я не знаю, что это такое, – признался Морган.

– Один из девяти знаменитых городов моего народа – теперь заброшенный.

Лицо Моргана оставалось напряженным – он пытался контролировать свои эмоции.

– Нам не нужны старые легенды, Танахайа. Мы должны уйти отсюда сейчас, до того, как вернутся норны.

Она покачала головой.

– Они сюда не вернутся. В этом нет нужды. Их цель, пусть я ее и не понимаю, состояла в том, чтобы уничтожить Имано, а не чтобы править Цветущими горами.

– Значит, мы останемся здесь? – растерянно спросил Морган.

– Нет, не здесь. Я узнала все, что могла. Но мы должны рассказать остальным. Они не просто убили моего наставника, доброго ученого и собирателя мудрости. Это составляющая, как я теперь подозреваю, войны королевы Утук’ку, и мне необходимо разобраться – и рассказать зида’я о том, что случилось.

На лице смертного юноши появилось задумчивое выражение.

– Отец однажды сказал мне: «Недостаточно знать, что произошло, ты должен понять почему». Ты имела в виду нечто похожее?

– Складывается впечатление, что твой отец Джон Джошуа также был ученым, – сказала Танахайа, позволив утреннему солнцу омыть себя и придать сил. – Много лет назад я пришла в Цветущие горы к лорду Имано, чтобы узнать, как следует учиться, и буду недостойной ученицей моего наставника, если стану просто скорбеть о его гибели, не сделав все, что в моих силах, чтобы понять, что здесь произошло – и почему.

Принц Морган нахмурился, но скорее от разочарования, чем гнева. Это качество смертных Танахайа уже не раз замечала в мальчике, но не до конца его понимала.

– А что в том свитке, который ты нашла? – спросил он. – Что в нем сказано? Твой мастер пытался унести его с собой – он оказался важным?

Танахайа достала пергамент из куртки.

– Возможно, он действительно пытался спасти свиток, а не держал в руках, когда на него напали, но я не понимаю, в чем его ценность. Это очень древние записи хикеда’я из Наккиги. Я могу прочитать слова, но они не складываются в осмысленные предложения, которые объяснили бы, что произошло. Тут рассказывается нечто вроде истории того, что случилось до Прощания, когда кейда’я разделились на два племени, хикеда’я и зида’я – вы называете их норны и ситхи. – Танахайа посмотрела на плотно написанные руны, маленькие и четкие.

«Как нам повезло, – подумала она, – что лишь малая часть залита кровью учителя».

– Здесь довольно небольшая часть истории, списки того, что взяли с собой хикеда’я, когда отступили в Наккигу, что оставили и какие вещи стали предметом спора между разошедшимися в разные стороны племенами, но это старые распри и старые обиды. Хикеда’я всегда утверждали, что мы взяли лучшую часть наследства нашего народа себе.

Морган огляделся по сторонам, по-прежнему не в силах справиться с тревогой.

– Мне неизвестны эти истории. И я не знаю, что такое Сад.

Танахайа выпрямилась.

– Тогда я тебе расскажу. Даже если хикеда’я не смогут довести до конца свои планы, направленные против нас, я боюсь, что наступит день, когда эти земли станут принадлежать только смертным. И будет очень обидно, если о нашем народе не сохранится даже памяти. – Она спрятала пергамент в куртку. – Но твой урок будет проходить не здесь. Я могу думать и говорить по пути. К тому же у нас теперь появилась новая, очень важная задача.

– Вернуться в Хейхолт – в мой дом.

– Нет, хотя со временем я тебя туда отведу. Но сначала я должна рассказать своему народу в Х’ран Го-джао, что тут произошло. То, что я нашла тебя, важно, но им это уже известно. Однако ты даже представить не можешь, какое огромное значение имеет то, что я здесь обнаружила.

Морган собирал свои скудные вещи, но теперь остановился и с недоумением посмотрел на Танахайю.

– Но как ты смогла рассказать им, что нашла меня? Когда? Я думал, тебе не удалось найти зеркало Имано. Его Свидетеля.

– Да, я его не нашла, – кивнула Танахайа. – Но когда несколько дней назад я в первый раз обнаружила твой след в лесу и догадалась, что дальше ты стал передвигаться по деревьям, я поняла, что не смогу нагнать тебя верхом. Тогда я отправила своего коня к друзьям и дала им знать, что видела твой след в лесу, но он удаляется от твоего дома.

Непонимание на его лице только усилилось, и это вызвало у Танахайи улыбку, хотя скорбь не покидала ее все это время.

– Неужели лошади ситхи умеют говорить? – спросил Морган. – Как ты могла сообщить обо мне своим друзьям?

Танахайа рассмеялась, и малая часть ее горя улетела, немного облегчив состояние духа.

«Спасибо тебе, Жизнь, – подумала она. – Спасибо за дар памяти о том, что было, и о том, что когда-нибудь снова может быть».

– Нет, наши лошади не говорят, – сказала она. – Какие странные идеи у смертных о нас! Я написала слова обожженной палочкой на коре и положила ее в седельную сумку. Но даже если Адиту и Джирики прочитают мое послание, они не будут знать, что я тебя нашла, а новость о том, что Имано убит, гораздо важнее для моего народа. Мой мастер был одним из величайших и мудрых старейшин, его хорошо знали даже в Наккиге. Убившие его хикеда’я попали сюда не случайно. Они пришли, чтобы расправиться с Имано.

– Но мы не можем пойти в лагерь ситхи! Ты сказала, что хикеда’я окружают нас со всех сторон! – Морган пытался сохранять спокойствие, но у него не очень получалось. – Я… скучаю по дому. Я хочу туда вернуться. Пожалуйста.

Она постаралась, чтобы ее голос прозвучал успокаивающе.

– Я не собираюсь возвращаться до самого Х’ран Годжао. Ты прав – он далеко, а новость слишком зловещая, чтобы ждать так долго. Мы должны как можно скорее отыскать Свидетеля.

– Но почему его у тебя нет, если это так важно?

– Их осталось совсем немного. Свидетеля, которого мне дали, когда я отправилась с миссией к твоим дедушке и бабушке, у меня украли в ваших землях после нападения. – Она замолчала, почувствовав тревогу из-за того, что слишком сильно доверилась смертному юноше, но решила оставаться честной до конца.

– И, если уж совершенно откровенно, против моего нынешнего отъезда яростно возражали защитник Кендрайа’аро и еще кое-кто из ситхи, и мне не удалось получить еще одного Свидетеля. Но не отчаивайся. – Она указала вниз, вдоль склона холма, где зелень деревьев смягчала тень гор. – Там мы найдем ручей, который стекает с горной вершины, а внизу впадает в великую реку Т’си Сайасей – я думаю, ваш народ называет ее Эльфвент. Если мы пойдем вдоль ручья на север, то через день или два доберемся до Да’ай Чикизы, древнего города моего народа, заброшенного много лет назад.

Танахайа видела, что Моргану совсем не хочется идти на север.

– И ты думаешь, что там будет один из Свидетелей? Но ты же сказала, что город давно заброшен.

– Да’ай Чикиза был заброшен, да. Но после уничтожения Джао э-тинукай’и и смерти Амерасу во время события, которое вы называете войной Короля Бурь, некоторые представители моего народа покинули Маленькие лодки, чтобы вернуться к прежним обычаям и старым местам жизни, заявив, что они не хотят иметь ничего общего с двумя соперничающими племенами. Они назвали себя Джонзао – «Чистые», пожалуй, именно так переводится это слово на твой язык – и часть из них осела в Да’ай Чикизе. Если существует Свидетель на расстоянии нескольких дней пути отсюда, мы найдем его там.

– Значит, ты даже не уверена, что он там есть?

– Чистые чтят старые традиции еще больше, чем мы. Но нет, принц Морган, я ни в чем не уверена, кроме того, что опасность усиливается с каждым днем. Хикеда’я все еще малочисленны и не станут начинать войну так далеко от собственного дома, просто следуя капризу. Что-то происходит – что-то жуткое. Я это ощущаю, как смертный способен чувствовать запах пожара или пролитой крови.

– Но даже если у Чистых есть Свидетель в городе, как ты собираешься идти вдоль реки через лес пешком? Это займет ужасно много времени!

На этот раз Танахайа рассмеялась, пораженная и почти довольная полной беспомощностью смертных.

– О, Морган! Твои предки прибыли сюда, переплыв западные моря! Ты наверняка сможешь построить лодку!

– Только не я, – мрачно сказал Морган. – Меня учили сражаться и складывать числа. Я принц.

– Тогда я тебе покажу, – пообещала Танахайа и снова улыбнулась, хотя у нее продолжало болеть сердце. – Так я смогу почтить память моего наставника Имано.


Сверчки гудели в сухой траве, когда они спускались по склону холма, и семена цеплялись к одежде Моргана, точно маленькие отчаянные беженцы. Солнце стало таким ярким, что ему пришлось набросить плащ и опустить капюшон на лоб.

Разговор о Свидетеле заставил Моргана со смущением подумать о вещах, которые он скрыл от Танахайи.

– А может ли кто-то говорить с тобой, но без Свидетеля? – спросил он у нее. – Скажем, во сне?

Она бросила на него странный взгляд.

– Возможно, некоторые адепты на такое способны, в особенности если они близки к Мастеру Свидетелю. Всегда существовали вопросы о Дороге Снов и достоверности полученных с ее помощью сообщений. Но я все еще молодая ученица. Я не знаю ответа, Морган.

– Я не понимаю большей части того, что ты мне говоришь, – признался он. – Свидетель, Дорога Снов. Об этих вещах я слышал только в детских сказках. Но есть нечто, о чем я должен тебе рассказать. – Он сделал несколько вдохов, как ребенок, делающий признание родителям. – Ваша королева Ликимейя говорила со мной. В пещере с бабочками. Она говорила у меня в голове. Я ее слышал!

– Я знаю.

Он в полнейшем изумлении посмотрел на Танахайю.

– Ты знала?

– Конечно. Случилось нечто странное, нечто невероятное – неужели ты думаешь, что Адиту и Джирики не рассказали мне об этом после того, как я пришла в себя после вызванной ядом лихорадки?

Такая мысль не приходила ему в голову.

– Значит, ты знаешь. Но ты не можешь знать – и они тоже – что она продолжает говорить со мной. В моих снах.

– Ликимейя говорит с тобой в твоих снах? Ты уверен, что это она?

– Да, ваша королева, – сказал Морган. – Но прошло уже некоторое время с тех пор, как это случилось в последний раз.

Танахайа задумчиво покачала головой.

– Ликимейя не королева – она Са’онсера, титул куда более редкий и благородный, но я не стану сейчас пускаться в объяснения. Скорее расскажи мне, что она тебе говорила.

Морган поведал Танахайе все, что сумел вспомнить, но сны и слова Ликимейи были странными и сбивающими с толку, даже когда он услышал их в первый раз, и большая часть выветрилась из его памяти.

Когда Морган закончил рассказ, Танахайа долго молчала.

– Эти тайны мне недоступны, – наконец заявила она. – С ними придется подождать до тех пор, пока я смогу поговорить с более мудрыми, чем я. – Она издала тихий мелодичный звук, возможно, вздохнула. – Но мне становится очевидно, что ты имеешь огромное значение в этой истории, Морган. Ты слышал слова спящей Са’онсеры, видел Туманную долину, встретил ее чудовищного стража и выжил – практически ни с одним представителем нашего народа такого не случалось. Течение судьбы занесло тебя в такие места, где смертные бывали очень редко или не бывали никогда. И я верю, что ты – как и твой дед – должен сыграть какую-то роль в делах моего народа, но какую – мне пока неизвестно.

– Какую-то роль в чем? – Какое бы сильное впечатление ни произвели на Моргана слова Танахайи о его исключительности, они едва ли могли прогнать его растущую тоску по дому.

– В части бесконечного сражения, которое никогда не кончается, – ответила она. – В войне между зида’я и хикеда’я – ситхи и норнами, как вы нас называете. Потому что это и твое сражение. Слишком часто смертные расстраивали планы хикеда’я. И они хотят уничтожить твой народ еще сильнее, чем мой. Из чего следует, что у вас нет выбора – вы должны быть готовы присоединиться к сражению.

– О какой войне ты говоришь? Я тебя не понимаю.

– Конечно, не понимаешь. Как ты можешь? Но тебе необходимо знать легенды, принц Морган, в особенности если ты однажды станешь править другими смертными. И, если мой народ все еще будет здесь, когда придет твое время, ты должен нас понимать. А если мы уйдем, тебе придется учиться на наших ошибках.

Морган лишь махнул рукой, сдаваясь. Он знал: когда те, что были старше, собирались ему что-то рассказать, они это обязательно делали, и их не волновало, хочет он их слушать или нет.

– Значит, ты собираешься не только научить меня, как строить лодку, но и преподать пару уроков истории?

Танахайа улыбнулась, и печаль ее улыбки показалась ему знакомой. На лице его отца часто появлялось такое же выражение в последний год его жизни, когда он уходил от семьи, чтобы вернуться к занятиям, отнимавшим почти все его время.

– Боюсь, я должна, – ответила Танахайа. – И, как я уже говорила, именно так я смогу сохранить мастера Имано в своем сердце – и, быть может, в твоем, пусть ты и не будешь об этом знать.

Морган вздохнул.

– Тогда продолжай.

– До того как ты увидишь Да’ай Чикизу, куда мы направляемся, – начала она, – ты должен узнать, как мой народ пришел в эти земли изгнания. Потому что наше путешествие началось очень далеко, в совершенно другой земле – Вениха До’сэ, Потерянном Саду. Если мой народ и существовал до Сада, память об этом утрачена, не осталось ни письменных свидетельств, ни легенд. Даже старейшие из кейда’я не помнят времена до Сада.

– Кей-дай-я? – Он смотрел, как зеленушка прыгала с ветки на ветку и пожалел, что он не птица и у него нет возможности просто вернуться на деревья.

Там жизнь была намного проще. Он почти ею наслаждался.

– Да, кейда’я, так мы называли себя в те дни. Это означает «Дети ведьминого дерева». В Саду, в Звездной долине, рядом с великим Морем Мечты, ведьмины деревья были центром нашего мира. Сначала они росли произвольно на склонах гор, но в самые ранние дни, что мы помним, нам удавалось собирать семена и выращивать их для себя; ухаживать за ними и придавать нужную форму, и использовать не только само дерево, но и кору, плоды и листья. Мы строили дома вокруг этих садов – и так вырос наш первый город, Тзо – «Звезда», потому что по ночам их свет был подобен сиянию созвездий на небе. Мы также научились выращивать хлебные злаки и фрукты, чтобы кормить население, которое постепенно увеличивалось.

Морган уже слышал негромкое журчание реки внизу и старался не отставать от Танахайи, когда та уверенно шагала вниз по склону.

– Ведьмино дерево давало нам инструменты и строительные материалы, – продолжала она, – мы становились лучше, чем были раньше. Его плоды даровали жизнь – а не просто существование, и постепенно мы стали жить дольше. Листья и цветы дарили сны, помогавшие понять, кем мы были и куда движемся. Но сны, какими бы мрачными они ни бывали, не предупредили нас о том, что произойдет, какую суровую судьбу мы на себя навлечем.

– Что ты хочешь сказать? Что случилось?

– Я объясню столько, сколько возможно, Морган. Но это еще не часть истории. А теперь слушай. – Она остановилась, и Морган также замер, решив, что она услышала, как кто-то за ними идет, но Танахайа продолжала: – Мы, кейда’я, создали собственное ведьмино дерево, подчинявшее живой мир нашей воле. Мы думали, что так и должно быть, и будет длиться вечно. Но Сад начал противиться нашей власти – хотя мы тогда этого не поняли. – Несколько мгновений она не могла найти слов. На солнце ее золотая кожа казалась гладкой и блестящей, точно металл. – Сначала это было загадкой и страхом. Из Моря Мечты стали появляться жуткие существа, которые наводили на наших людей ужас. Морские звери разбивали корабли. Странные тени рыскали там, где прежде обитал лишь лунный и звездный свет. Драконы – тогда их увидели впервые – выбрались из глубин, уничтожая всех, кто пытался встать у них на пути. – Она снова пошла вперед, спускаясь вниз по склону, в сторону журчащей воды.

– Каждый из Великих Лет моего народа длится столько, сколько жизнь смертного, и многие Великие Годы прошли в новом Саду, где был нарушен порядок, – месте, в котором прежде все дышало радостью, а теперь поселился мрак. Мы сражались с огромными драконами и другими ужасными существами, выходившими из Моря Мечты – моря, которое стало нашим врагом, хотя мы этого еще не понимали, или, по меньшей мере, соперником в борьбе за суверенность Сада. Некоторые из нас – например, великий воин Хамако Червеубийца – загнали змеев на вершины самых высоких гор, и на некоторое время возникло впечатление, что их вовсе не существует, но передышка оказалась недолгой.

Са’онсера, подруга Хамако, наделенная ясновидением и склонностью к созерцательности – тогда как ее муж был отважным и не знал сомнений, – отправилась в Храм Собирателей и постилась много дней. Наконец ей приснился сон, где Сад был огромным существом, а Море Мечты величайшей частью, его окружавшей, с существами, мирно плавающими в глубоких и неизведанных водах. Из этого сна родилась Тропа Са’онсерей, по которой мы, зида’я, все еще стараемся следовать, однако ее сон приняли не все, для кого Тзо был домом.

Именно с этого момента и началось легендарное Прощание норнов и ситхи – не в тех землях, что известны тебе, Морган, но еще в нашем старом доме, который сейчас никто, кроме древней Утук’ку, и не помнит. Последователи Хамако Червеубийцы продолжали верить, что, только уничтожив все угрозы, мы сможем выжить. Они не понимали тех, кто обладал разумом Са’онсеры, утверждавшей, что нам следует найти способ жить в гармонии с окружающим миром.

Ее сторонники ждали нового рассвета понимания, так они себя видели. Последователи Хамако считали, что мрак океана и ужасы, из него выходившие, уничтожат свет кейда’я, и лишенный их силы народ обречен на полнейшее уничтожение. Так, впервые, они начали называть себя Дети Рассвета и Дети Облаков, и между ними пролегла граница веры. Последователи двух разных путей продолжали жить вместе, выходили замуж друг за друга и работали бок о бок, даже в старейших семьях, но возникшая трещина стала постепенно расширяться.

Танахайа и Морган добрались до подножия горы и смогли разглядеть реку, шепчущую и поющую, окруженную коричневым и серым тростником, который рос по берегам. Они немного отдохнули у воды, по крайней мере Морган – Танахайа продолжала стоять, она все еще не знала покоя, и ее слова продолжали литься бесконечным потоком.

– Однако Сад не переставал нас удивлять, – продолжала Танахайа, точно поток, однажды начавший свой путь, уже не мог остановиться, пока он не доберется до самого конца. – После многолетней войны с драконами и другими жуткими существами, в результате которой погибло много наших людей – и огромное количество драконов и чудовищ, хотя о них никто и не думал скорбеть, – в Саду появились тинукеда’я. Никто не знал, откуда они пришли, хотя существовало мнение, что из самого Моря Мечты, и их стали называть Детьми Океана. Сначала они не были похожи на нас, но со временем оборотни стали все меньше и меньше отличаться от кейда’я, и вскоре мы уже с трудом отличали одних от других. Однако, несмотря на внешнее сходство с нами, тинукеда’я мыслили не так, как мы. Часть из них основали поселения рядом с нами, чтобы показать возможности, до которых мы не додумались сами.

Но другие, принимавшие странные формы, жили далеко от кейда’я – и некоторые из них не слишком отличались от животных. Вскоре не слишком похожих на людей оборотней начали превращать в рабов, чтобы они делали работу, которую кейда’я не хотели или не могли выполнять сами. Хуже того, мы стали разводить их, как смертные собак и лошадей, в соответствии с нашими нуждами, потому что оборотни могли принимать разные формы даже при переходе от одного поколения к другому. Со временем мы научились делать так, чтобы они размножались в нужном нам направлении. Носильщики, ниски и даже волосатые существа, которых смертные называют гигантами, – все они сначала появились в потерянном Вениха До’сэ, где мы создали их собственными руками, для себя.

– Я знаю, кто такие ниски, – сказал Морган, который обрадовался, что ему хоть что-то знакомо в истории Танахайи. – Ну и гигантов, конечно. У норнов, напавших на нас возле Риммерсгарда, был гигант. Солдаты и даже мой дедушка сказали, что он самый большой из всех живых существ, что они видели.

– Значит, он был старым, – сказала Танахайа. – Они не перестают расти, так мне говорили. Некоторые из самых старых гигантов даже умеют говорить.

– В самом деле?

– Да. Потому что ниски, гиганты или даже носильщики, к которым относятся как к тягловым животным, – Дети Океана. И, несмотря на свой внешний вид, они не животные.

– Значит, и чикри такие же? – спросил Морган. – Тинуки… они тоже оборотни?

На мгновение на лице Танахайи появилось недоумение.

– «Чикри» – маленький народец, живущий на деревьях, с которым ты путешествовал? Да, я почти уверена, что они также тинукеда’я, хотя мне не доводилось видеть таких, как они, раньше.


Они пошли вдоль берега ручья, следуя за его течением между золотыми горами, под аккомпанемент стрекота насекомых и птичьего щебета. Некоторое время Танахайа молчала, что стало облегчением для Моргана, ошеломленного огромным количеством имен и сложной истории, но тут ему в голову пришла новая мысль.

– Ты говорила, что ваш народ покинул Сад, – сказал он. – Но почему? Если Сад был таким прекрасным местом, почему вы пришли сюда?

– Потому что в своем высокомерии Хамака совершил ужасную ошибку. – Танахайа склонила голову набок и прислушалась. – Мы уже совсем недалеко от реки – быть может, сегодня у тебя на ужин будет рыба, Морган.

Но даже такая упоительная перспектива не могла сейчас его отвлечь.

– Какую ошибку? – спросил он.

– В своей решимости уничтожить драконов и других существ, рожденных Морем Мечты, последователи Хамако – в том числе и его потомок Утук’ку – начали искать новые способы уничтожения врагов. И это привело их к открытию Небытия.

– Небытия? – В первый раз Морган поставил под сомнение безупречное владение Танахайей вестерлингом. – Ты уверена, что говоришь правильно? Это же бессмыслица.

Танахайа посмотрела Моргану в глаза, и он вдруг увидел у нее на лице печаль, напомнившую ему о ее возрасте.

– Я бы хотела, чтобы так было, – сказала Танахайа. – На нашем языке – А’до-Шао. На твоем – «Небытие» подходит больше всего. Других понятий у вас попросту нет. Есть некоторые вещи, смертный принц, – продолжала она, – которых быть не должно. Обычные слова не могут их описать ни в твоем языке, ни в моем. Как что-то может быть огромным и маленьким одновременно? Живым и мертвым? Как нечто может существовать и не существовать? Но Хамако открыл этот секрет, тайну Небытия. Оно не просто уничтожало то, к чему прикасалось, но делало так, будто его вообще не существовало прежде.

Пока Морган пытался понять, как такое может быть, они продолжали шагать по крутому, заросшему травой склону, между искореженными дубами с ветвями более изломанными, чем конечности калек, просящих милостыню перед собором Святого Сутрина. Теперь и Морган слышал шум реки внизу – грохот на фоне звонкой музыки близкого ручья, глухой рев толпы, кричащей одновременно на значительном расстоянии.

– Я не понимаю, – наконец признался он. – Это нечто, похожее на чуму? Что-то вроде Красной смерти?

Танахайа покачала головой.

– Сейчас мы совсем мало знаем про Небытие, но оно не похоже даже на самый худший мор. Мать Амерасу, Сендиту, последняя зида’я, помнившая Вениха До’сэ, могла лишь рассказать, что оно распространилось по Саду как грозовая туча, и от того, к чему оно прикасалось, не оставалось ничего – ни травы, ни камня, ни неба, ни даже сожалений. Ничего. Небытие пожирало все, что оказывалось у него на пути.

– Но как это случилось? И как твоему народу удалось выжить?

– Нас спасло только то, что поначалу оно двигалось медленно, но, когда процесс начался, его уже нельзя было остановить или заставить повернуть назад. Я не знаю, откуда оно появилось. Философ Хамака по имени Нерудад создал Небытие – или обнаружил, – и именно его первого оно поглотило. – Теперь Танахайа говорила с трудом. – Старейшины рассказывали, что этот ужас был подобен черному огню, который ничто не могло потушить, хотя он не имел формы и от него не исходило жара – пустота, которая превращала в пустоту все на своем пути.

– Но ведь здесь его нет? – с тревогой спросил Морган.

Он с трудом заставил себя не оборачиваться, чтобы проверить – не крадется ли за ними по склону Небытие.

– Нет. Говорят, что тайна его создания умерла вместе с Нерудадом. Тем не менее оно живет в сердцах нашего народа, и порой мне кажется, что это нельзя исправить. – Она вздохнула. – Мне больно говорить о том, что тогда произошло.

Ручей, вдоль которого они шли, повернул в последний раз, когда они обогнули небольшую ивовую рощу, и Морган вдруг увидел огромную сверкающую реку, вытянувшуюся на дне долины, точно чудовищная змея, а ее поверхность волновалась под косыми лучами солнца, уже начавшего клониться к закату.

– Здесь, – сказала Танахайа и остановилась.

И вдруг, невероятно удивив Моргана, громко запела на своем языке, он не понимал текучих модуляций ее голоса, мелодия поднималась и опускалась, словно плыла по темной стремительной реке.

– Я спела о реке Т’си Сайасей, – сказала она, когда короткая песня закончилась. – Вот что она означает: «Ее кровь холодна, Ее мысли зелены, Она старше Мысли, шире Времени». Это гимн великому лесу и рекам, что являются его венами. – Танахайа широко развела руки в стороны. – Я рада снова тебя видеть, – воскликнула она, словно река могла ее услышать. – Хорошо. – Она повернулась к Моргану, по ее губам пробежала улыбка, и она стала похожа на озорную девушку. – Теперь, когда мы наконец до нее добрались, – продолжала она, – ты сможешь поймать рыбу? Или предпочитаешь резать тростник?

– Я уверен, что смогу поймать рыбу, – заявил Морган без особой убежденности.

– Ну, тогда займись рыбой, а я буду резать тростник, – предложила Танахайа.

– Зачем?

– Чтобы сделать лодку, конечно.

Морган в смятении смотрел на редкие хрупкие стебли, росшие вдоль ручья, и куда более густые на берегах реки.

– Мы будем строить лодку из этого?

Танахайа рассмеялась, Морган уже довольно давно не слышал ее смеха, подобного птичьей трели, и он показался ему ободряющим, но совсем не похожим на смех смертных.

– Если только ты не рассчитываешь добраться до Да’ай Чикизы вплавь, тогда да, принц Морган, мы будем строить лодку.


Бинабик поставил камень на границе лагеря, почесал Вакану за ушами, что всегда нравилось волчице, и она вываливала язык и закрывала глаза. Они не стали разжигать огонь из-за норнов, которых заметили всего два дня назад.

– Нет, не спеши пока упаковывать наши немногочисленные вещи, – сказал Бинабик Сискви. – Нам нужно устроить семейный совет и многое обсудить.

– Позволь мне совершить еще одну попытку, – сказала Квина. – Клянусь нашими предками, я смогу отыскать след.

– Но сегодняшний день говорит мне другое, – ответил ее отец. – Нет, сначала мы должны сесть и все обсудить, как семья.

– Но здесь не Минтахок, – недовольно возразила Квина. – Тут нет огня, чтобы за ним ухаживать, нет поручений, которые следует раздавать. И чем выше забирается в небо солнце, тем больше мы теряем времени.

– Именно так, – ответил Бинабик. – Если ты преследуешь то, что не в силах увидеть, тебя могут застать врасплох враги, которых ты не заметил.

– Избавь меня от старых поговорок, отец, – с кислым видом заявила Квина. – Я думаю, что слышала их все. Кто произнес эти мудрые слова? Твой мастер Укекук? Или хранитель манускрипта из нижних земель?

– Так уж получилось, моя острая на язык дочь, что эта фраза принадлежит моей матери – и твоей бабушке, – и она была права, потому что она и мой отец попали в снегопад и погибли. Вот почему ты не знала ее и своего деда – а только родителей матери.

Квина пожалела о своих последних словах, но не считала себя слишком уж виноватой.

– Почему именно сейчас? – спросила она. – Почему не поговорить вечером, когда мы не сможем искать принца Моргана?

– Потому что прошлой ночью я думал, – ответил ее отец. – Я думал долго, пока ты и Младший Сненнек издавали столько звуков во сне, что могли напугать медведей. И, кстати, раз речь зашла о нем, где твой нареченный?

– Сненнек отправился за водой для мытья, – вмешалась ее мать. – Он очень старается быть хорошим зятем.

– Да, ты права, – согласился Бинабик. – А я стараюсь быть хорошим отцом. По правде говоря, я так стар и настолько полон мудрости, что иногда боюсь лопнуть. Но моя дочь постоянно ставит под сомнение все мои слова. – Однако он не выглядел раздраженным, только усталым, и Квина подошла к нему и быстро поцеловала в щеку.

– Извини, отец, – сказала она. – Но ждать очень трудно, а в последние дни мы часто это делаем.

Сненнек вернулся в лагерь, и с его шеи, как седельные сумки, свисало полдюжины мехов с водой.

– Почему воды никогда нет на вершине горы, где мы неизменно разбиваем лагерь? – спросил он. – Это вопрос, который мучает даже мудрых. Или почему мы не разбиваем лагерь внизу, где есть вода?

– Москиты, – ответил Бинабик. – И медведи, которые спускаются на водопой посреди ночи. А еще есть Речной человек, который ждет, чтобы увлечь тебя в свое глубокое логово, пока твои легкие не наполнятся мутной водой. Но, если ты хочешь спать на берегу, чтобы облегчить себе утреннюю работу, у тебя есть мое разрешение.

Сненнек сбросил мехи с водой на землю. Рядом принялись фыркать и перебирать ногами бараны, которым предстояло их нести.

– Я вам отвечу нет, мастер. Я молод и все еще красив. И не хочу, чтобы мое лицо изуродовали летающие демоны, не говоря уже о медведях. Ведь тогда Квина может перестать меня любить.

– Я всегда буду любить твое лицо, мой нареченный, – сказала она. – В особенности когда ты помалкиваешь.

– Каким острым языком обладает моя дочь! – качая головой, сказал Бинабик, но на этот раз слова дочери понравились ему гораздо больше.

– О! Я ранен! Я ранен и при смерти! – Сненнек сел на землю рядом с Бинабиком. – Дайте мне отдышаться и промочить горло, и тогда мы сможем снова двинуться в путь.

Квина закатила глаза.

– Мой отец хочет поговорить, – проворчала она.

– Хорошо. – Сненнек поднял один из мехов с водой и сделал большой глоток. – Давайте сначала поговорим о том, где мы можем найти еще кангканга, потому что я скоро умру, если мне придется пить только воду. Даже пиво крухоков лучше для внутренностей. Вода хороша, если нужно напоить баранов, а когда становится очень холодно, она превращается в снег, и это тоже нормально, но это совсем неподходящее питье для Поющего.

– Ты еще им не стал, – заметил Бинабик. – А теперь присоединяйся к нам, жена. Мы поможем тебе с оставшейся работой позднее. И ты, дочь моего сердца.

Квина подошла ближе, села рядом со Сненнеком, протянула руку и вытерла ему лоб широким рукавом.

– Ты не привык проводить лето в этих краях, – негромко сказала Квина.

– Лето? Лето – это Синее грязевое озеро, где сияет солнце и дует ветер. – Сненнек нахмурился. – Там мужчина может жить и не становиться тощим. Здесь все не так. – Он вытер лоб, который снова успел покрыться потом. – Ваше «лето», как вы его называете, это все равно что поселиться на суповом камне и проводить все свое время на дне кипящего котелка. А ведь еще только утро!

– Мы останемся в южных землях еще некоторое время, – сказал Бинабик, – поэтому тебе придется смириться с жарой, Сненнек. Но мы не можем продолжать двигаться дальше по лесу. С каждым днем следы становятся все менее отчетливыми, нам приходится тратить много времени на их поиски, в результате расстояние между нами и Морганом увеличивается.

– Но это не имеет смысла, – пожаловался Сненнек. – Принц спустился с деревьев или перестал пользоваться железными когтями, которые я для него сделал. Почему его стало так трудно находить? Квина должна без проблем видеть его следы на земле.

– Я не знаю причин, – сказал Бинабик. – Но мне становится очевидно, что нам следует поступить иначе. Нас едва не поймали хикеда’я. Если бы не острый слух Сискви, мы были бы уже мертвы – все.

– Но мы двигаемся в другом направлении, – заметила Квина. – Едва ли нам следует беспокоиться из-за солдат норнов.

– Да. Однако нельзя исключать, что они также ищут Моргана, – заметил Сненнек. – Поэтому нам нужно найти его как можно скорее – и не важно, каким способом.

– Да. Поэтому мы поворачиваем в Эркинланд, – сказал Бинабик и поднял руку, когда Квина и Младший Сненнек начали протестовать. – Мы должны вернуться к Саймону и Мириамель в Хейхолт, чтобы рассказать им, что нам удалось узнать. Может быть, они даже не подозревают, что их внук Морган пропал, нам ведь неизвестно, добрались ли до них эркинландские солдаты с моим посланием. И если здесь, в великом лесу, появились хикеда’я, которые не осмеливались показываться тут в течение столетий, наши друзья должны обязательно об этом услышать.

– Но мы не можем перестать искать принца Моргана! – воскликнула Квина. – Мы же знаем, что он где-то рядом. И он не мог отрастить крылья, если только ты не врал мне всю жизнь относительно того, на что способны жители нижних земель.

Ее отец печально улыбнулся.

– Я говорил тебе только правду, моя маленькая снежная кошка, – во всяком случае, то, что знал сам, ведь никто не может знать всего. Но нам нельзя больше терять время. Будь мы ситхи, мы воспользовались бы магическими зеркалами, чтобы поговорить с друзьями, находящимися далеко. Если бы мудрая Джелой была еще жива, нам помогли бы птицы, которых она специально обучала, – так общались между собой члены Ордена Манускрипта. Но сейчас остались только мы, наши глаза и языки, и нам необходимо рассказать друзьям о принце. Они отправят на поиски в лес много солдат, и те сумеют разобраться с хикеда’я, если их встретят.

– Я не могу бросить принца Моргана, – заявил Сненнек. – У нас с ним общая судьба. И я знаю, что это правда.

– Только не говори мне о судьбе, пожалуйста, – с неменьшей уверенностью ответил Бинабик. – Сейчас речь идет о судьбах огромного количества людей – их столько, что не хватит всех счетных палочек во всем Минтахоке, чтобы их сосчитать. Мы должны уберечь как можно больше, невзирая на боль, которую нам причиняет это решение.

– Тогда мы продолжим поиски принца Моргана, – сказала Квина. – А ты и мама отправитесь в Эркинланд, чтобы сообщить новости. Мы со Сненнеком останемся и найдем принца. Мы знаем, какие опасности ему грозят, – а сколько пройдет времени, пока твои друзья пришлют сюда солдат?

– Не нужно вырывать наши сердца из груди, Квина, – вмешалась ее мать. – Саймон и Мириамель потеряли внука. Как мы можем лишиться единственной дочери?

– Вы и не лишитесь, – сказала Квина. – Мой нареченный часто слишком много говорит, но он умный и сильный – как и я. Мы больше не дети. Вы должны понять, что это лучший путь, и сейчас не важно, боитесь вы за меня или нет.

Конечно, ее мать и отец не согласились, но Квина отличалась упрямством, а Сненнеку хватило ума предоставить ей вести дискуссию. Почти час они спорили, возвращаясь к одним и тем же доводам, точно ласточки на озере Синей грязи, метавшиеся взад и вперед за веточками для строительства гнезда, пока обе стороны не возвели огромную стену из аргументов, но Квина была достойным продолжением не только матери, но и отца, и им не удалось ее переубедить.

– А если я прикажу тебе как отец идти вместе с нами? – наконец спросил Бинабик.

– Тогда я тебя ослушаюсь. Потому что ты не для того привел нас в этот мир, чтобы мы стали твоими глазами и руками и делали только то, чего хочешь ты. Ты создал нас цельными, с разумом, способностью мыслить самостоятельно и сердцами, умеющими отличать истинное от ложного. Неправильно упускать шанс найти Моргана после того, как мы так долго за ним идем – быть может, мы больше никогда не окажемся настолько к нему близко. Подумай, что произойдет, если он один встретится с хикеда’я и рядом не будет друзей, готовых ему помочь.

Наконец все замолчали. Отец Квины посмотрел на жену, и по его лицу Квина поняла, что победила, хотя у нее и не возникло ощущения, что она одержала над ним верх.

– Я не стану приказывать тебе идти с нами, – наконец сказал Бинабик. – Сискви, ты видишь другое решение?

– Если только ты не свяжешь их и, положив поперек седел, не повезешь до самого Хейхолта, – ответила Сискви. – Но мне страшно, Квина. Дочь моя, твоя правда, ты уже взрослая. Но мир велик и опасен – а сейчас стал еще более жестоким. Вмешательство в дела бессмертных может принести нам гибель. Знай, если с тобой что-то случится, мое сердце будет разбито, как и сердце твоего отца.

– Я буду ее защищать, уважаемая Сисквинанамук, – пообещал Сненнек. – Знайте, я отдам все, что у меня есть, чтобы она не пострадала.

– Это я буду тебя спасать, – фыркнула Квина, однако шутка не смогла скрыть пустоту, которую она вдруг ощутила. Они спорили о том, что могло случиться, но сейчас ей предстояло взглянуть в лицо холодному факту – она расстается с родителями в этих чужих землях. Квина глубоко вздохнула. – Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы уцелеть. Я все еще хочу увидеть день своей свадьбы. Постарайтесь не бояться за нас. Вы долго и хорошо учили нас обоих. – Она почувствовала, как по ее щекам побежали слезы, и вытерла их рукавом. – Вы будете нами гордиться.

– Мы всегда тобой гордились, – сказал Бинабик. Казалось, он постарел на несколько лет за час, который они разговаривали. – Слушай меня внимательно, пока я не передумал и не привязал тебя к седлу, как предлагала твоя мать.

– Я не предлагала, – резко возразила Сискви.

– Я знаю, любовь моя, – Бинабик вздохнул. – Иногда я шучу, чтобы отпугнуть собственный страх. – Он нахмурился и задумался. – Звезды, которые были такими ненадежными в том месте, где ситхи устроили свой дом, здесь стали какими-то растянутыми и еще более странными, – и я понятия не имею почему, – поэтому вам стоит помнить, что Белый Медведь и Старая Женщина уже не могут быть вашими надежными проводниками. Но если вы пойдете дальше по тропе, по которой шли в течение последних дней, в сторону заходящего солнца, то доберетесь до гор Вильдхельм. Замок Наглимунд, одна из твердынь Саймона и Мириамель, находится по другую сторону. – Он взял палочку и принялся рисовать на земле карту.

– На самом деле, через день или два вы можете найти древний город ситхи Да’ай Чикизу, расположенный на берегу Эльфвент, которая течет вдоль гор Вильдхельм. Оттуда тропа под названием Стайл уходит в горы и приведет вас к замку. Там вы можете получить помощь, и, если вам удастся найти Моргана, вы доведете его до Наглимунда, где он будет в безопасности.

– Но тогда зачем вам идти до самого Хейхолта? – спросила Квина. – Почему не отправить послание друзьям из Наглимунда?

– Потому что сердце внушает мне дурные предчувствия, Квина, и я не доверяю гонцам, – ответил ее отец. – Слишком много странных и смертельно опасных событий произошло в последнее время. Ты помнишь посла ситхи, Танахайю? На нее устроили засаду в самом Эрчестере, когда она направлялась к Саймону и Мириамель с миссией от ситхи, и она бы умерла, если бы ее не нашли в лесу. Кто-то не хотел, чтобы она добралась до наших друзей, и мы до сих пор не знаем кто. Либо холодная рука королевы норнов дотянулась почти до ворот Хейхолта, либо у наших друзей есть враг, находящийся так близко, что никто и подумать о таком не может. Нет, я намерен сам сообщить нашу важную новость.

– Но тогда ты и моя мать также будете в опасности! – сказала Квина. – Если кто-то напал на ситхи, вас они также смогут легко атаковать, чтобы помешать вам добраться до короля и королевы.

Бинабик кивнул.

– Да, так всегда и бывает, когда семья разделяется. Не только мы будем бояться за вас, но и вам придется опасаться за нашу судьбу. Никому не дается ничего, кроме жизни и нескольких часов на то, чтобы ее прожить. Мы должны молиться Дочери Гор, чтобы она помогла нам снова найти друг друга. Помните о доме и сохраняйте мужество.

Когда они расставались, в глазах у всех стояли слезы, даже у Младшего Сненнека, хотя он заявил, что виновата пыль, которую принес летний ветер.

### Глава 32. Дыра в двери


Порто не позволял сержанту Левиасу умереть в течение первой ночи и второго дня, давал понемногу воду, чистил и бинтовал рану в животе, изо всех сил стараясь сохранить ему жизнь, но видел, что проигрывает сражение, и это было ужасно. Однажды он уже побывал в таком же кошмаре.

Много лет назад, во время сражения за Врата Наккиги, молодой Порто ухаживал за умирающим другом по имени Эндри до его самого последнего вздоха. Но Эндри ранили отравленной стрелой норнов; а Левиас получил свою от сравнительно чистой стали тритингов, что давало Порто хоть какую-то надежду на то, что он выживет. Но до ближайшего ручья идти было далеко, и, хотя тело товарища старого рыцаря горело и он жалобно просил воды, Порто не хотелось оставлять его одного. Именно во время такой отлучки умер молодой Эндри.

Хаос, воцарившийся в Танемуте, казалось, отступил на второй день. Время от времени Порто еще слышал, как кричат тритинги где-то в стороне от их убежища, но, судя по всему, сражения прекратились. Тем не менее Порто старался не отходить от умирающего сержанта не только из-за гордости и скорби: он знал, что, если Левиас умрет, ему предстоит долгий и трудный путь до Эркинланда, а такое даже и двадцать лет назад было бы для него совсем не простым делом.

«Но до тех пор, пока я могу держать в руках меч и кинжал, – подумал он, – у меня есть шанс выбрать смерть».

Когда на рассвете второго дня после схватки с тритингами Левиас начал дышать не так тяжело, Порто рискнул перенести его поближе к воде. Он взвалил сержанта на спину, побрел в сторону от Танемута и вскоре опустил свою нелегкую ношу на берегу одной из речушек, впадавших в Кровавое озеро. К концу лета река обмелела, и теперь между заиленными берегами текла лишь тонкая струйка, но вода оставалась проточной и показалась Порто сладкой, поэтому он затащил Левиаса в тень под деревьями, выстирал окровавленную нижнюю рубашку сержанта и вытер лоб Левиаса перед тем, как в очередной раз промыть рану. Во время сражений ему приходилось видеть множество ей подобных, и Порто знал, что у сержанта мало шансов выжить, но оставить его умирать в одиночестве – значило во второй раз покинуть Эндри.

Он весь день просидел рядом с Левиасом, периодически передвигая его так, чтобы жаркое солнце не светило ему в лицо, смывал темную запекшуюся кровь и давал сержанту напиться, когда ему казалось, что того мучает жажда. Он знал, что не сможет перенести Левиаса на значительное расстояние, и ему лишь оставалось ждать, когда Господь заберет его друга к себе. Левиас перестал разговаривать. И у Порто не осталось компании, кроме его собственных мрачных мыслей.


Странный шум заставил Порто вынырнуть из легкой дремоты – скрипучий, продолжительный звук, словно кто-то пытался вытащить гвоздь из старого дерева. Он доносился со стороны ближайшей реки, поэтому, убедившись, что Левиас продолжает дышать, рыцарь взял меч и стал осторожно пробираться через высокую траву к воде, чтобы посмотреть, что там происходит.

Сначала Порто показалось, будто он видит великана, потому что всадник возвышался над своей лошадью, которая пила из реки, но потом понял, что незнакомец не так уж и велик – просто он сидел на спине небольшого ослика.

Мужчина повернулся в его сторону, хотя Порто не производил ни малейшего шума, лишь покрепче сжал рукоять меча, приготовившись сражаться или увести незнакомца от беспомощного Левиаса, но мужчина на ослике лишь кивнул и отвернулся, словно крадущийся по траве воин с мечом для него самое обычное зрелище. Незнакомец обладал мощной грудью и короткими ногами, как один из троллей, друзей принца Моргана, который вырос до размеров обычного мужчины, но от троллей его отличала длинная борода, заплетенная в косичку. Волосы почти полностью скрывали лицо, словно он был наполовину обезьяной или гюне, хотя черты показались Порто самыми обычными.

– Велагрум, – сказал незнакомец. – Вез жу хайа.

Порто потребовалось некоторое время, чтобы понять слова, произнесенные на языке тритингов, – всего лишь приветствие и пожелание здоровья.

– Жу данкан, – ответил Порто, – благодарю.

Бородатый мужчина понял, что Порто плохо владеет местным языком, и заговорил на хорошем вестерлинге, пусть и с сильным акцентом, который превращал каждое слово в звуки, состоявшие из острых колючек, точно сосновая шишка.

– Я вижу, ты не из Великой травы. Откуда ты?

– Из Эркинланда, хотя родился в другом месте.

– Мы не испачкали реку, мой друг Гилдренг и я? Не хочешь пить? Гилдренг очень своенравный, но я думаю, что он отойдет, если я его заставлю.

– У меня есть вода в бурдюке, – ответил Порто, оглядываясь по сторонам в поисках друга мужчины, старый рыцарь хотел ему верить, но опасался засады. – Но еды у меня нет. – Последние запасы остались в седельных сумках, исчезнувших вместе с лошадьми. И только после того, как он произнес эти слова, Порто вдруг понял, какой сильный голод испытывает. – Мой друг очень болен.

Мужчина внимательно посмотрел в его сторону.

– Выйди, пожалуйста, чтобы я мог на тебя посмотреть.

Порто выбрался из высокой травы, выпрямился и только теперь понял, что перед ним тритинг с татуировкой змеи, которая начиналась на правом запястье, шла по руке и выходила с другой стороны его рубашки без рукавов, чтобы обвиться уже вокруг левого запястья. Кроме того, на шее у него висело ожерелье из змеиных костей.

– А отчего заболел твой друг? – спросил тритинг.

Порто колебался, но потом решил, что лучше быть честным, – вдруг незнакомец знает кого-то, кто сможет помочь Левиасу.

– Он получил удар мечом. Сюда. – Порто показал на свой живот. – На нас напали – мы не искали схватки.

Бородатый мужчина кивнул, соскользнул в мелкую воду и, ведя ослика на поводу, пошлепал к берегу, где стоял Порто.

– Я посмотрю, – сказал мужчина. – У меня есть… умение. – Ему потребовалось время, чтобы отыскать нужное слово, но он его нашел, снова кивнул, словно не сомневался, что так и будет. – Я Рузванг, шаман Клана Змеи. Я кое-что знаю о целительстве. Сколько дней болеет твой друг?

– Два, – ответил Порто.

Волосатое лицо Рузванга стало печальным, и он покачал головой.

– Боюсь, уже слишком поздно. Но Обнимающий Землю может его пожалеть. Из какого клана твой друг?

– Он из Эркинланда, как и я.

Рузванг больше ничего не стал говорить, но последовал за Порто в лощину, где старый рыцарь спрятал Левиаса. Шаман привязал ослика к ветке и присел на корточки рядом со спавшим Левиасом, чье лицо показалось Порто таким бледным, что смерть, должно быть, стояла уже совсем рядом. Шаман проверил глаза и язык сержанта, осторожно снял повязки, сделанные Порто, и осмотрел рану, слегка пощелкивая языком.

Наконец, он повернулся к Порто.

– Ты молился и просил о помощи? – спросил Рузванг.

Удивленный Порто кивнул.

– Да, конечно. Нашему Богу.

Рузванг махнул рукой.

– Всем богам или одному богу. Должно быть, ты совершил много хороших поступков, раз они тебя услышали. Мы из Змеиного клана лучшие целители – это все знают.

– Ты можешь ему помочь?

– Я не говорю да, но и не говорю нет. Он очень слаб. – Шаман проверил, насколько надежно привязан к ветке ослик. – В ране и крови плохие духи. Только если он получит силу в дар от Безногого – Обнимающего Землю, – у него появятся шансы на спасение. Ты его отнесешь?

– Куда?

– Следуй за мной. Туда, где вода глубже.

К тому моменту, когда они остановились, Танемут оказался заметно ближе, и Порто снова слышал доносившиеся издалека голоса. Рузванг достал из седельной сумки пакет, завернутый в промасленную ткань, и направился к реке, которая в этом месте была гораздо шире, без малейших колебаний разделся догола и по бедра вошел в воду. Затем он стал мыться, тихонько напевая на языке тритингов, и на этот раз Порто не понял ни одного слова. Потом шаман вернулся на берег, натянул штаны и сел на землю рядом с Левиасом.

– Разожги костер, – сказал он и принялся доставать из сумки маленькие глиняные кувшины и кожаные мешочки, которые расставил перед собой на земле.

Когда костер разгорелся, Рузванг велел Порто принести воды в глиняной чаше, которую он ему дал, покрошил в нее какие-то листья, продолжая петь, и стал ждать, когда вода нагреется.

– А теперь скажи, как его зовут, – попросил Рузванг.

– Левиас.

– Странное имя, но я постараюсь назвать его духам так, чтобы они поняли.


Когда миновал полдень и тени потянулись на восток, шаман, продолжая непрерывно петь, промыл рану Левиаса водой с лекарственными растениями, потом накрыл ее кипячеными листьями и закрепил повязку при помощи длинных сухих листьев, которые достал из седельной сумки. Затем он попросил Порто принести еще воды, вскипятил ее, на этот раз добавив туда кусочки какого-то корня или клубня. Когда бульон немного остыл, он поднес его к губам Левиаса и стал потихоньку его поить. Эркинландер глотал, но он все еще выглядел ужасно, так что это ничего не изменило, во всяком случае, Порто не заметил улучшений.

– Остальное нужно давать понемногу, – сказал Рузванг, протягивая Порто чашу. – И так до захода солнца. Безногий ему поможет, если он того достоин.

– Он достойный человек, – сказал Порто, думая о юморе, отваге и вере Левиаса.

– Это решать не нам, а духам, – с некоторой суровостью заявил Рузванг. – Но теперь я расскажу тебе о Гилдренге, моем осле. Он свирепое существо, но если ты не станешь подносить руки к его зубам, то не пострадаешь.

– Почему? Зачем ты мне про него рассказываешь? – удивился Порто.

– Потому что я его тебе оставлю, – ответил Рузванг. – Я далеко от своего народа, и, даже если уйду сейчас, меня не будет долго. Они покинули Танемут шесть дней назад, чтобы вернуться на наши клановые земли на востоке.

– Ты отдашь мне своего осла?

– Даже если Обнимающий Землю спасет жизнь твоего друга, ему нельзя здесь оставаться, – сказал Рузванг, указывая на Левиаса. – Но и на моем осле ты не сумеешь доставить его живым в Эркинланд. – И тут в голову шаману пришла новая мысль. – Но я видел лагерь твоего народа, когда возвращался после обмена с шаманами Кланов Ястреба и Бизона.

– Моего народа?

– Я думаю, это было знамя Эркинланда – два дракона и дерево. Тебе оно знакомо?

Сердце Порто забилось быстрее.

– Да, это знамя Эркинланда. Ты действительно их видел?

– Об этом говорят все на землях, которые находятся к северу отсюда – народ утверждает, что обитатели каменных городов пришли договориться с новым шаном относительно важного человека, захваченного им в плен.

– Граф Эолейр? – спросил Порто. – Возможно, его зовут именно так?

– Больше я ничего не знаю. У шамана мысли совсем о другом. – Он пожал плечами, и косичка его бороды закачалась, точно хвост сидящей собаки. – Говорят, что Унвер хочет его обменять или попросить о чем-то у обитателей каменных городов, которые правят вашим Эркинландом.

– А ты знаешь, где они держат человека, которого захватили в плен? – спросил Порто.

Рузванг быстро приподнял бровь, похожую на весеннюю гусеницу, и на его дочерна загоревшем лице появилась улыбка.

– Ты задаешь вопрос не тому человеку. Змея дарует мне силу целителя, но не более того. Однако если новый шан собирается его обменять, значит, он у шана, тебе так не кажется?

Порто удивился еще больше. Зачем отряду эркингардов подходить к границе земель тритингов? Даже если речь идет о Эолейре, пусть он и очень важная птица? А потом он вспомнил о принце Моргане и провале их миссии, и стыд обрушился на него, точно клинок тритинга, нанесший рану Левиасу. Он не справился ни с одним заданием, которые ему поручили. И все же если он доберется до лагеря эркинландеров, то хотя бы сможет рассказать, что ему известно.

«Но я не могу бросить Левиаса, – сообразил Порто. – Я должен оставаться с ним до тех пор… до тех пор, пока он жив».

– Сейчас я уйду. – Рузванг снял седельные сумки со спины осла и забросил их на плечо, после чего стал еще больше похож на яйцо. – Я оставлю ягоды белой смородины для тебя и твоего друга – я их сложил вон там. Сначала ты должен их разжевать, а потом дать ему.

– Но я не могу взять твоего осла! – воскликнул Порто.

– Можешь. И должен. Так говорит мне Обнимающий Землю, а духи не лгут. Обращайся с ним хорошо, и тогда он понесет твоего друга с осторожностью. Он не такой злой, как кажется, старина Гилдренг, хотя может и лягнуть, когда у него плохое настроение. Я буду по нему скучать.

Потрясенный Порто продолжал сидеть на земле, а Рузванг поудобнее перехватил седельные сумки, подошел к ослу и потрепал его по носу – Гилдренг отвернулся, словно не верил, что его могут так легко оставить, – а потом шаман зашагал по тропинке, извивавшейся вдоль берега реки.

– И помни – держи руки подальше от его зубов! – крикнул Рузванг и вскоре скрылся за деревьями.

Остаток умирающего дня Порто провел рядом с Левиасом, вытирал пот со лба и давал по глотку отвара. Порто и сам хотел есть, но запах варева не внушал доверия, поэтому он съел немного ягод, которые ему очень понравились, но не смогли утолить голод.

Наконец, когда спустились сумерки, он заснул сидя, продолжая сжимать влажную рубашку Левиаса. Порто проснулся, когда наступила глубокая ночь, уверенный, что предыдущий день ему приснился, но осел Гилдренг был все еще привязан к ветке соседнего дерева, а его друг Левиас слабым голосом просил еще отвара.


Эолейру не очень нравилось, что он все еще остается пленником, но люди Унвера обращались с ним хорошо. Его посадили в один из множества фургонов, когда-то принадлежавших Рудуру Рыжебородому, дверь запирали снаружи, но окно в двери, пусть и не такое большое, чтобы он мог вылезти через него даже во времена своей юности, позволяло ему наблюдать за жизнью в лагере тритингов теперь, когда Танемут подходил к концу.

Безумие первых нескольких ночей после смерти Рудура отступило. Эолейру было трудно оценить различия в том, что происходило сейчас и в обычной жизни у Кровавого озера: женщины следили за кострами и готовили еду, мужчины занимались торговлей и обменом животными, играли в азартные игры и соревновались в силе. Но Эолейру казалось, что он видит изменения в настроении людей, бесцельное возбуждение первых дней Танемута уступило место относительному спокойствию и более осмысленному поведению. Возможно, это был результат каких-то действий Унвера, или так случалось каждый год после окончания буйных встреч тритингов.

Когда тритинги в первый раз подошли к его фургону, чтобы передать еду, Эолейра позабавило, что человека с подносом сопровождали двое вооруженных громил.

«Если они прислали к такому старику, как я, сразу трех воинов, значит, считают меня настоящим дьяволом», – подумал он.

Но когда мужчина с подносом поднялся по ступенькам и подошел к двери, Эолейр увидел, что он совершенно лысый, а еще у него не было усов и бороды – большая редкость среди обитателей лугов, где усы многое говорили о мужчине. А когда тритинг с подносом остановился возле двери, Эолейр заметил, что у него отсутствуют даже брови, хотя имелась короткая щетина, из чего следовало, что дело не в болезни. Тем не менее Эолейр нуждался в информации, и даже раб из другой страны мог что-то знать. Более того, опыт Эолейра подсказывал, что рабы охотнее говорят с чужаками. Убедившись, что два охранника стоят достаточно далеко от фургона, Эолейр заговорил.

– Я благодарю тебя, – сказал он на языке тритингов, как только дверь открылась и он взял поднос. – Как тебя зовут?

От запаха теплого хлеба и горячего супа у него потекли слюнки. Эолейра плохо кормили, пока он находился у разбойников Агвальта. Впрочем, они и сами ели не лучше.

Мужчина с легким удивлением посмотрел на Эолейра, но ничего не ответил. Вблизи Эолейр увидел, что его лицо и бритая голова покрыты синяками.

– Мой народ должен знать имя того, кто приносит еду, в противном случае мы не можем есть, – продолжал Эолейр, подумав, что, если бы аристократы из Эрнистира его услышали, то громко расхохотались бы, ведь большинство богатых людей не знали, как зовут их слуг. – Пожалуйста, ответь мне, чтобы я мог рассказать своим богам.

Мужчина покачал головой. Он не смотрел Эолейру в глаза.

– У меня нет имени, – только и ответил он.

– Что? У всех есть имя.

Безволосый слуга снова покачал головой, но на этот раз поднял глаза. Ненависть и отчаяние на его лице едва не заставили Эолейра отступить на шаг назад, и он с трудом удержал свой конец подноса.

– У меня отняли имя, – сказал безволосый мужчина так тихо, чтобы его не услышали другие. – Я предал свой клан. Я предал свой народ. У меня больше нет имени.

– Но я должен как-то тебя называть, – сказал Эолейр, которого заинтересовала история мужчины, – или боги не будут знать, кого следует наградить за то, что меня накормили.

В глазах мужчины загорелся огонь. Кожа вокруг них была пурпурной от старых ударов.

– Я же сказал тебе, у меня нет имени. А теперь я должен идти.

Когда он выпустил поднос и начал поворачиваться, Эолейр предпринял еще одну попытку.

– Тогда скажи мне, как тебя называют другие.

Лишенные волос брови выглядели противоестественно.

– Они называют меня Лысоголовый. – На мгновение на его губах появилась печальная улыбка. – Это можно считать моим именем, как видите. Когда вы будете беседовать со своими богами, скажите им, что они создали очень плохой мир.

Когда слуга повернулся, два вооруженных охранника повели его прочь, и Эолейр понял, что он не единственный пленник в лагере шана.


Второй посетитель пришел к Эолейру позднее, в тот же день, когда уже стемнело. Он не услышал, как она подходит, и понял, что рядом с фургоном стоит женщина, пока не услышал ее голос в окно в двери.

– Граф Эолейр, вы меня слышите? – К нему обратились на вестерлинге, что было немного неожиданно, хотя и с варварским акцентом.

Он встал с узкой кровати и подошел к двери.

– Я тебя слышу, – сказал он. – Я говорю на твоем языке, во всяком случае немного. Может быть, нам лучше перейти на него?

Стоявшая снаружи женщина была темноволосой и красивой, но в широко раскрытых глазах Эолейр видел волнение. В тусклом свете, падавшем от фургона, ему показалось, что она совсем недавно вышла из возраста деторождения. Эолейр подумал, что уже где-то видел ее лицо, но за последние месяцы его окружало столько тритингов, что он не мог вспомнить где.

– Нет! – Она огляделась по сторонам и заговорила тише. – Лучше использовать эти слова, пусть я не слишком хорошо их знаю, на случай, если нас кто-то услышит.

Он был заинтригован, и не только ее восхитительным лицом.

– Очень хорошо, миледи. – Он не мог удержаться и использовал уважительное обращение – она отличалась от других женщин, которых ему довелось здесь видеть, не говоря уже о том, что разговаривала с ним на чужом для себя языке. – Кто вы, если мне будет позволено спросить, и чего вы от меня хотите?

– Я Хьяра, – ответила она. – Шан, как я должна сейчас его называть, – мой племянник.

Эолейр был удивлен, и ему пришлось призвать на помощь весь свой опыт, чтобы это скрыть.

– Я рад с вами познакомиться, леди Хьяра, но я все равно не понимаю, почему вы здесь.

– Унвер планирует вас освободить – во всяком случае, так мне сказали, – продолжала Хьяра.

– Да, он и мне это говорил, хотя я уверен, что за мою свободу будет назначена цена и король с королевой, возможно, не захотят ее уплатить.

– Унвер совсем неглуп. Он хочет, чтобы вы вернулись и ваши правители были довольны. Война с вашим Эркинландом ему не нужна.

– Это не мой Эркинланд, если уж быть честным, но их интересы совпадают с моими. – Эолейр окинул девушку внимательным взглядом. Она выглядела встревоженной, но не испуганной, и он решил, что это хороший знак. И все же он не мог не опасаться, что она вовлечена в какой-то семейный конфликт или что-то еще более опасное. – Я снова вас спрошу – чего вы от меня хотите, миледи?

– Чтобы вы сказали своему королю и королеве, что тритинги не хотят с вами воевать. Рудур мертв, но Унвер умен. Его гнев направлен против Наббана. Расскажите об этом своим господам.

– Но Наббан является частью нашего королевства, – заметил Эолейр. – Они король и королева не только Эркинланда или моей родины Эрнистира. Верховный Престол включает в себя также и Наббан.

– Тогда народ Наббана должен оставаться под властью престола! – сердито сказала она, и вспышка гнева показала Эолейру, что в ней есть сила, о которой он не подозревал. – Они крадут наши земли, убивают людей, а потом винят нас. Унвер пришел с юга, где тритинги вынуждены постоянно сражаться с обитателями каменных городов. И его ненависть к ним, не может быть… – Она искала подходящее слово, но так и не нашла. – Он их ненавидит, – наконец сказала Хьяра. – И отбросит обратно к прежним границам. На траву прольется кровь, и нет способа это остановить. Но он не хочет воевать еще и с севером.

– Зачем ему война с севером? – спросил Эолейр. – Только глупец воюет с врагами, занимающими две разные стороны. Я расскажу своим правителям, что Унвер не хочет войны с ними, но они должны приглядывать за Наббаном как за собственным народом. Вот что значит Верховный Престол.

– Тогда они ввергнут мир в отчаяние, – решительно сказала она. – Вдовы и сироты, больше никого не останется. Вам известно, сколько воинов придет из лугов, чтобы сражаться за свои земли? Многие ненавидели Рудура, который утверждал, что является таном танов, однако ничего не делал, чтобы остановить атаки из Наббана. Тритинги созрели для войны, как плоды, висящие на ветвях осенью.

– Где вы научились так хорошо говорить на нашем языке? – спросил он, неожиданно даже для себя отвлекаясь в сторону. – Или вы жили в землях обитателей каменных городов, как вы их называете?

– Нет, хотя там жили другие члены моей семьи, – нетерпеливо ответила она. – Мой отец был таном. К нам приходили люди из других земель. Я научилась говорить, потому что внимательно слушала и хотела побывать в тех, других землях. – Она снова огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что рядом все еще никого нет. – Почему вы задаете столько вопросов?

– Потому что такова моя природа, моя добрая леди, – и работа. А Унвер так же хорошо знает вестерлинг? Какой он? Как мне с ним говорить, чтобы понять, чего именно он хочет от моих правителей? Я просил о встрече с ним, но никто не соглашается меня к нему отвести.

– Он ужасно пострадал от рук бешеного пса Рыжебородого, – ответила Хьяра. – Унвер едва выжил после пыток, и только воля духов помогла ему уцелеть. Он настоящий мужчина, поэтому станет говорить с вами, только когда не будет выглядеть слабым и страдающим от боли. Но снова став сильным, он возьмет в свои руки все кланы, как мужчина упряжку лошадей, и заставит их действовать заодно, направляя туда, куда захочет он. Твои правители понятия не имеют, что Унвер обладает несгибаемой волей, как он умен и каким яростным бывает его гнев, но я знаю хорошо и видела, что духи сражаются на его стороне, они послали воронов, чтобы уничтожить его врага, который был моим мужем Гардигом, – но я не скорблю о нем. Вашим хозяевам не следует провоцировать Унвера.

Эолейр почувствовал себя уязвленным.

– Король и королева – сильные и отважные правители, а не трусы, чтобы им кто-то диктовал условия, даже шан Унвер.

– Тогда мы увидим конец всему. Я знаю, что ваш народ многочислен и владеет сильными замками. Тритинги также будут умирать. – Ее лицо, пылавшее гневом всего несколько мгновений назад, побледнело и наполнилось ужасом, словно она увидела страшные события, которые только что предсказала.

– Леди Хьяра, я вас услышал, – сказал Эолейр, рассерженный на себя за то, что не сумел скрыть свои чувства. – Я не хочу войны между нашими народами и знаю, что ее не хотят наши король и королева. Поговорите с Унвером. Скажите ему, чтобы встретился со мной до того, как он отправит им сообщение, и мы вместе найдем способ сохранить мир.

Она решительно тряхнула головой.

– Я не могу говорить с ним – во всяком случае о таких вещах. Я не обладаю правом, и он не станет слушать.

– Если Унвер так умен, как вы говорите, – продолжал Эолейр, – и если он действительно любит свой народ, он вас послушает. Если же не готов принимать советы от женщины, быть может, согласится воспользоваться опытом старого эрнистирца, который видел многое и участвовал не в одной войне. – Эолейр похлопал ее по руке, которая лежала на раме окна. – У короля и королевы Верховного Престола есть враги куда более страшные и опасные, чем луговые кланы, – поверьте мне. Они хотят войны с тритингами не больше, чем вы. Скажите Унверу, что я буду посредником. До сих пор он обращался со мной достойно, и я позабочусь о том, чтобы мои хозяева, как вы их называете, поступили так же. Не отчаивайтесь, миледи. Пока на свете есть хорошие люди, всегда остается надежда.

– Но если войны хотят духи и сердца людей, ничто не сможет ее остановить. – Она повернулась и исчезла так же быстро, как появилась.

Когда Эолейр выглянул из фургона, он увидел лишь темную стройную тень, стремительно скользившую по траве.


Вернувшись в большой шатер, Хьяра обнаружила, что ее сестра стоит на коленях перед бывшей постелью Рудура, от которой воняло потом и засохшей кровью, и кормит бульоном сына. Раны Унвера частично зажили, но лицо оставалось изуродованным из-за порезов и воспалившейся плоти вокруг них. По его позе Хьяра видела, что спина все еще доставляет ему сильную боль, но, как и всегда, его лицо походило на застывшую маску. Она не раз видела такое мужество в мужчинах своего клана, восхищалась им и ненавидела. В результате любая боль, в том числе та, что испытывали другие люди, превращалась в нечто незначительное, и ее можно было игнорировать.

«Через месяц на коже Унвера появятся жесткие белые шрамы, – подумала Хьяра. – Но не все его раны исцелятся, как плоть».

Фремур также находился здесь.

– Тебе не следует разгуливать так поздно, Хьяра, – сурово сказал он. – Теперь ты родственница шана. Кто-то может захотеть причинить тебе вред.

«Интересно, какая часть его тревоги связана со мной, а какая с достоинством Унвера?» – подумала она.

Тритинги не любили, когда их женщины, даже старшие родственницы, гуляли свободно, без сопровождения или разрешения. Но Хьяра так долго прожила по этим правилам, что теперь не собиралась позволять снова лишить себя свободы, в особенности мужчине на десять лет младше ее.

«И он не запрашивал размеры моего выкупа невесты, – напомнила она себе. – Значит, кто он мне, если не считать того, что он является слугой сына моей сестры? Пусть говорит за себя, если хочет иметь право давать мне советы».

– Я лишь немного прогулялась, – сказала она. – Ничего больше. Как Унвер?

– С шаном все хорошо, – ответил Фремур.

– К нему вернулся аппетит, – добавила ее сестра Воршева.

– Клянусь Пронзающим небо, – прорычал Унвер, отталкивая в сторону костяную ложку, – разве я умер и мне нужен шаман, чтобы говорил за меня, точно духи предков?

Фремур выглядел довольным: быть может, его порадовало, что Унвер снова клянется тотемом Клана Журавля.

– Конечно нет, великий шан.

Унвер посмотрел на Хьяру.

– И что ты видела, когда гуляла?

Она колебалась.

– Много всего и ничего, как всегда. – Если бы он спросил, что она делала, следовало ли ей ответить?

Никто не приказывал ей держаться подальше от обитателя каменных городов, графа Эолейра, но она чувствовала, что Унверу не понравилось бы, если бы он узнал, что она просила чужеземца найти способ избежать войны, – скорее всего, он пришел бы в ярость. Ни один мужчина из луговых кланов не захочет, чтобы за него говорила женщина, тем более если речь шла о заключении мира.

К счастью для Хьяры, Унвера занимали другие вещи.

– Танемут практически закончен. – Он вытер суп с губ небрежным движением пальцев.

Воршева и Хьяра сбрили ему усы, чтобы промыть глубокие порезы, шедшие вдоль щек до верхней губы, и Хьяра не привыкла видеть мужчин такого возраста без усов. Он выглядел не так странно, как раб Фремура, мужчина, которого прежде называли Гездан Лысоголовый, – сейчас он сидел в углу шатра на корточках, уставившись в землю, – но вид Унвера все равно казался ей непривычным, точно он стал совершенно новым человеком.

«Он шан, – напомнила она себе. – Значит, действительно стал совсем другим человеком». Даже Эдизель из далекого прошлого не имел такой необычной истории, как ее племянник.

Хьяра впервые подумала об отце Унвера, принце Джошуа. Когда он впервые попал к тритингам, Хьяра была ребенком и практически не видела и не слышала его, ведь он являлся одним из послов своего отца, короля Джона, и встречался только с отцом Воршевы и Хьяры Фиколмием, таном Клана Жеребца. Когда через несколько лет Джошуа и Воршева вернулись, Хьяра стала достаточно взрослой, чтобы смотреть и понимать. Джошуа едва не умер от рук одного из любимцев ее отца, но, в конце концов, одержал победу, и пережитое унижение навсегда оставило злобную обиду в сердце Фиколмия. За следующие годы, пока Хьяра постепенно взрослела, лицо принца Джошуа исчезло из ее памяти, хотя она до сих пор помнила все, что он умел хорошо делать. Казалось, ее сестра вышла замуж за призрака, сверхъестественное существо, которое никогда не удается увидеть полностью.

Теперь, когда она смотрела в сильно израненное лицо Унвера, Хьяре казалось, что она видит черты давно забытого принца – высокий лоб, длинная челюсть и спокойные серые глаза.

«А что еще дал отец Унверу, человеку, который теперь будет править тритингами?» – подумала Хьяра.

Она не могла задать этот вопрос вслух – Хьяра даже сомневалась, что остальные ее поймут.

– Ты вырос среди обитателей каменных городов, шан Унвер, – вместо этого заговорила она. – Какие они?

Во взгляде его глаз иногда появлялось что-то невероятно далекое и холодное, но сейчас Хьяра почувствовала легкое недоверие, больше подходившее осторожному ребенку, чем правителю всех кланов тритингов.

– Что ты имеешь в виду, Хьяра?

– Не напоминай ему о плохих временах. – Воршева так резко поставила пустую суповую миску на пол, что ложка в ней задребезжала и закрутилась. – Нас бросили. Его отец нас оставил. Мы жили среди презиравших нас людей. Как ты можешь напоминать ему о таких вещах?

Легкая тень улыбки искривила губы Унвера, кое-где еще покрытые запекшейся кровью.

– Твои воспоминания не совпадают с моими, мать. Город возле болот не являлся для меня ненавистным местом, если не считать момента, когда меня оттуда насильно увезли. Вот тогда я их возненавидел, иначе мне бы пришлось ненавидеть себя.

Хьяру такой ответ обрадовал. Никогда прежде он не говорил о прошлом.

– Мне всегда было интересно, какой он, Кванитупул, – сказала она. – Один раз я видела торговца, который говорил о нем как о волшебном месте, полном разных людей и всевозможных вещей.

– Город был грязным и тесным, – быстро ответила Воршева. – Я часто стояла на крыше проклятой гостиницы и молилась, чтобы ветер изменил направление и я могла почувствовать чистый воздух лугов, а не отвратительное зловоние болот.

Унвер даже не глянул в сторону матери – он продолжал смотреть в глаза Хьяры, и по его губам бродила тень улыбки, хотя теперь на лице появилось нечто новое – гнев, причин которого Хьяра не понимала.

– Я думаю, ребенок может найти себе дом в любом месте, – сказал он. – Если там есть нечто твердое, на чем можно стоять.

Фремур неожиданно встал и подошел к тому месту, где сидел на корточках безволосый раб.

– Эй, ты! – сердито сказал Фремур. – Что ты тут делаешь, пес? Наши разговоры не для твоих ушей. Здесь шан, которого ты предал, однако ты сидишь в его шатре, как шпион, и все слушаешь. И только благодаря тому, что Хьяра просила сохранить тебе жизнь, иначе ты бы гнил на шесте. Убирайся отсюда, жалкое существо, или я сам вышвырну тебя вон.

Тот, кого звали Лысоголовым, молча встал и поспешно вышел, высоко подняв плечи и опустив голову, словно ждал, что в него бросят что-то тяжелое. Хьяра действительно просила Фремура сохранить ему жизнь, но не из-за сочувствия или мягкости. Отец безжалостно управлял ее жизнью, и она знала, что жестокие уроки порождают не послушание, а лишь предательское молчание.

– Мне бы следовало покончить с этим куском дерьма, как я и собирался, – сказал Фремур, глядя на Хьяру почти с упреком. – Если ты сохранишь жизнь псу, он тебя никогда не укусит, но людям доверять нельзя.

– Эй, Фремур, должно быть, ты знавал больше верных собак, чем я, – с коротким смехом сказал Унвер, хотя было видно, что ему больно смеяться из-за не совсем зажившего лица. – Я не знаю ни одного животного – собаки, человека или лошади, – которое, однажды получив оскорбление, не хотело бы отомстить.

– Нам больше не нужно бояться оскорблений и предательства, – сказала Воршева с твердой уверенностью человека, который не полностью во что-то верит, но очень хочет. – Теперь мы будем помогать тем, кто этого заслуживает, и наказывать всех, кто захочет причинить нам вред.

– А здесь, мать, – сказал Унвер, и улыбка исчезла с его лица, – мы с тобой находимся в полном согласии.

### Глава 33. Тени на стенах


– Идемте, Верховный магистр Вийеки, – сказал принц Пратики. – Встаньте рядом со мной и смотрите, как наши воины делают свою отважную работу.

Принц-храмовник выглядел великолепно в древних доспехах из ведьминого дерева, которые стоили больше, чем все, чем владел Вийеки. Пратики заплел волосы в две нарочито небрежные боевые косы, на поясе у него висел знаменитый меч Лунный Свет. Однако Пратики не был обычным офицером Жертвой: принц-храмовник являлся родственником самой королевы, обладая чином, более высоким, чем те, о которых мог мечтать Верховный военачальник всех армий Наккиги. Пратики не достиг величия, оно было его частью, уверенностью, которой наполнялись каждый его вздох и мысль.

– Пожалуйста, милорд, – снова попросил он Вийеки, поворачиваясь, чтобы на этот раз посмотреть назад. – Присоединяйтесь ко мне.

Пратики, как узнал Вийеки, был чрезвычайно щедрым для аристократа Хамака и любезно держался со всеми, кто ему служил, даже с рабами. Но, как и все, кто с рождения обладал огромной властью, не понимал обязательств, которые его щедрость накладывала на тех, кто находился с ним рядом.

Вийеки присоединился к принцу с его отрядом личной стражи на вершине холма, хотя предпочел бы стоять в стороне, где ему не пришлось бы скрывать свои не всегда лояльные мысли. Луна исчезла за горами, но даже свет звезд позволял разглядеть армию генерала Кикити, безмолвно приближавшуюся к крепости смертных Наглимунд. Вийеки постоянно задавал себе вопрос: каково быть смертным внутри каменных стен, ведь они так плохо видят после захода солнца, а потому не смогут заметить, как из ночи появляется огромная армия врага.

«Смертные считают нас демонами и чудовищами. Как писал военный поэт Зинузо: «Силы тьмы и смерти перед нами, и они ненавидят все, чем мы являемся. Они ненавидят наше дыхание, ненавидят нашу теплую кровь». Однако он говорил о врагах, которым мы противостояли, когда первые тени сгустились над Садом. Мог ли он представить, что другие станут так же относиться к его собственному народу?»

– О, – сказал Пратики с живым интересом, как если бы наблюдал за особенно любопытной партией в «шейнат». – Смотрите! Вперед выходят Молотобойцы. Все говорят об их гордости. Как и ваши Строители, Вийеки, они, по словам многих, больше любят свои инструменты, чем собственные семьи. Но в наши дни их осталось так мало!

Дюжина Молотобойцев бежала вверх по склону под градом стрел, которые летели в них со стен. Несмотря на тяжелые инструменты, которые они держали в руках, Молотобойцы мчались вперед, словно птицы. Их действительно было немного, и один уже упал, пронзенный в грудь стрелой оборонявшихся смертных.

– Несомненно, их слишком мало, чтобы уничтожить стены, – сказал Вийеки. – Почему мы не привели с собой гораздо больше?

– Потому что в наше время армии полны полукровок, – ответил Пратики. – И большинство очень молоды, совсем дети, у них было слишком мало времени, чтобы овладеть древними искусствами. Но не беспокойтесь, магистр, – Кикити и остальные генералы все тщательно спланировали.

Защитники крепости появились на стенах, но обладавшие слабым зрением смертные лучники плохо видели хикеда’я и не могли как следует прицелиться, так что небольшой отряд Молотобойцев быстро добрался до внешней стены. По другим сражениям Вийеки знал, что они будут бить огромными каменными молотами с точностью ювелиров – каждый в определенную точку, пока стена не задрожит, точно звенящий кристалл. Если нанести достаточное количество таких ударов, даже самый толстый каменный барьер обрушится. Но отряд Молотобойцев был слишком маленьким!

Вийеки невероятно удивился, когда увидел, что первые удары Молотобойцы нанесли не по огромной стене, а по земле перед ней. Он смотрел, как они распределились вдоль стены и принялись долбить землю огромными молотами. Издалека удары казались беззвучными и совершенно бесполезными.

– Что они делают? – только и сумел спросить Вийеки, изо всех сил стараясь сохранить холодное спокойствие аристократа Наккиги. – Вы понимаете, принц-храмовник?

Пратики отвечал так, словно происходящее его развлекало.

– Я же сказал, чтобы вы не беспокоились, магистр. Стена рухнет довольно скоро – все стены падают. Но пройдет некоторое время, прежде чем остальная наша армия пойдет в атаку. Им предстоит пройти долгий путь от форта Дипинг, где они дожидались момента, чтобы выступить.

Вийеки не понял, что имел в виду Пратики, но его отвлекли Молотобойцы. Сначала уцелевшие воины разошлись вдоль внешней стены, но сейчас спешили обратно к центру и воротам форта. Наконец они встали почти плечом к плечу, одновременно взметнули вверх свое оружие и на этот раз сделали то, чего Вийеки ждал с самого начала, – обрушили огромные молоты на основание стены, на небольшом расстоянии друг от друга, и по связанным известкой камням смертных вдоль всей массивной стены разбежались трещины, подобные замерзшим молниям.

Они становились шире, и смертные в панике бросились в разные стороны, стараясь побыстрее покинуть верхнюю площадку зубчатой стены, а та ее часть, что находилась рядом с воротами, задрожала. Наконец, Вийеки почувствовал себя более уверенно – теперь то, что происходило, больше соответствовало его ожиданиям. Еще удар, и по меньшей мере одна секция внешней стены рухнет. Он уже видел бледные тени воинов-великанов, нетерпеливо ждущих своей очереди ниже по склону.

– Смотрите! Смертные не могут нас остановить или даже замедлить наше наступление, – заявил Пратики. – Генерал Кикити и его войска вместе с Северо-восточной армией возьмут крепость еще до рассвета. И тогда вы и ваши люди сделаете свою часть работы, Верховный магистр. Я уверен, что вам будет сопутствовать успех, как и нашим Жертвам.

И вновь Вийеки был немного смущен – он до сих пор не слышал упоминаний о Северо-восточной армии. Ну а слова о его собственной работе лишь напомнили ему, как мало он понимал в том, что здесь происходило.

– Надеюсь, вы правы, милорд.

Пратики бросил на него быстрый взгляд.

– Я слышу сомнение в вашем голосе, благородный Вийеки. Что вас тревожит?

Спокойные, даже мягкие манеры и разговор принца-храмовника иногда заставляли забывать о высоком положении и могуществе Пратики.

– Я был бы больше уверен в успехе моего ордена, ваше высочество, если бы знал, что именно должны сделать я и мои Строители. – Как только легкомысленные слова были произнесены, Вийеки тут же о них пожалел: даже самый мягкий член клана королевы мог посчитать подобные рассуждения предательскими.

– Сделать? – Принц-храмовник снова посмотрел на Вийеки. – Что вы имеете в виду, магистр?

– Прошу прощения, ваша светлость, – сказал Вийеки. – Конечно, я верю в миссию, порученную мне королевой и состоящую в том, чтобы отыскать древнюю гробницу Руяна Ве и добыть его доспехи. Но должен признаться, что не понимаю, как это может помочь нашей королеве.

– Так нужно для Короны из Ведьминого Дерева, что вам, Верховный магистр, прекрасно известно, – сказал Пратики, и его голос стал суровым. – Все, что мы делаем, направлено на возвращение Короны из Ведьминого Дерева.

Вийеки почувствовал огромное облегчение, что Пратики не поставил ему в вину сомнения, и сразу постарался заверить принца-храмовника в готовности сделать все в лучшем виде.

– Да, конечно, сир. Но до недавнего времени я слышал лишь редкие упоминания о короне, мой принц, и все источники не заслуживали доверия – до настоящего момента, хотя я уверен, – поспешил добавить Вийеки, – что мое неведение было необходимо. – Он немного поколебался, но решил, что зашел уже слишком далеко, чтобы поворачивать обратно; он должен был двигаться вперед, какой бы высокой ни оказалась вода. – На самом деле, я даже не знаю, является ли корона чем-то осязаемым…

– Смотрите, смотрите! – снова отвлекся Пратики. – Даже с таким небольшим количеством Молотобойцев нам сопутствует успех! Стена возле ворот осыпается – взгляните вон туда! – гиганты пытаются войти в крепость. – Принц помолчал, продолжая наблюдать за полем сражения. Слабые звуки битвы уже доносились до них в ночном воздухе. – Так вы не знаете, что такое Корона из Ведьминого Дерева?

– Признаю свое невежество, ваше высочество.

Пратики заговорил через несколько мгновений.

– Все дело в самом ведьмином дереве. Последние деревья умирают.

– Да, я слышал. – Это знали все – о том, что деревья умирают, шепотом говорили на самых могущественных советах даже до того, как после долгого сна проснулась королева. – Но что такое корона, если мне будет позволено спросить? И на что она способна?

– Королева знает, – медленно заговорил Пратики, словно повторяя то, что ему объяснили в юности, но с тех пор он об этом не задумывался. – Наша благословенная Мать всего сущего знает и, как всегда, приняла правильное решение. Она найдет способ вернуть ведьмино дерево. Ведь без него, лорд Вийеки, кто мы такие? Мы утратили Сад – неужели теперь мы потеряем последнее и самое драгоценное наследие тех земель? И станем такими же, как несчастные, проживающие короткую жизнь смертные?

– Никогда, мой принц. – Об этом Вийеки мог говорить без колебаний. – Мы должны сделать все возможное, чтобы сохранить наш народ.

– Совершенно верно, – сказал Пратики. – И мы должны верить, что нашему возлюбленному монарху известен способ этого добиться.

– Конечно, ваше высочество. Я слышу королеву в вашем голосе.

– Так и есть. – Пратики снова заволновался. – Смотрите! Видите, что происходит? Они услышали удары молотов – и пришли на призыв!

Вийеки увидел, как земля перед внешней стеной крепости сразу в нескольких местах начала вспухать, подобно следам туннелей, проделанных кротом, – вот только кроты были размерами с дом. Но Вийеки не мог сосредоточиться на зрелище, представшем его глазам, потому что ему в голову пришла поразительная идея.

«Клянусь Садом, породившим нас, я думаю, что даже принц Пратики не знает, чего хочет королева! – От этой мысли у Вийеки перехватило дух. – Принц королевского дома Хамака не знает тайны Короны из Ведьминого Дерева!»


Внезапное появление войска норнов возле стен Наглимунда казалось нереальным, словно кошмар. Сэр Элин и капитан Фейн сбежали вниз по ступеням башни и помчались к стене внутренней цитадели, но к тому моменту, когда они поднялись на бастионы, клиновидный участок внешней стены уже потрескался и рухнул, и первые огромные волосатые солдаты врага устремились внутрь, минуя развалины внешней стены.

– Да защитит нас Эйдон, – воскликнул Фейн. – Гиганты!

Элин смотрел, как чудовища пробираются сквозь неровную дыру во внешней стене и груды упавших камней, но еще больше его поразила их ноша.

– У них на плечах сидят солдаты норнов, – сказал Элин.

– Вы о чем? Я вижу только белых косматых монстров из ада. Видимо, ваши глаза лучше моих.

– Гиганты несут норнов с молотами! – объяснил Элин.

Дядя Эолейр рассказывал ему, что враги использовали магические молоты против стен Наглимунда во время войны Короля Бурь, но он думал, что это были ситхи, а не их кузены норны.

Часовые на оставшихся участках внешней стены поднялись на ноги и бросились к бреши, стреляя в атаковавших крепость солдат из луков, но, хотя одного из обладателей молота удалось сбить с плеч гиганта стрелой, остальные быстро перебрались через груды камней и побежали вверх по склону к внутренней стене крепости. Фейн выкрикнул приказ защитникам замка занять места на бастионах, лучники расположились по обе стороны от капитана и стреляли вниз, в норнов, сидевших на своих двуногих скакунах. После следующего приказа Фейна группа копейщиков выскочила из ворот навстречу врагу, но Элин сразу понял, что храбрых защитников явно недостаточно, чтобы остановить гигантов. После каждого взмаха волосатой бледной руки смертный солдат отлетал в сторону, и никто из них уже больше не поднялся.

– Нам нужны еще солдаты! – крикнул Элин капитану Фейну.

Снизу доносились громкие голоса защитников и рев косматых гюне. Гиганты спустили на землю своих всадников, которые образовали вокруг них широкое оборонительное кольцо. Затем, словно норнами овладело безумие, вместо того, чтобы попытаться разрушить внутреннюю стену, они начали колотить по земле молотами на длинных ручках.

– Что они делают? – спросил Фейн. – Факелы! Принесите факелы!

Дюжины смертных защитников Наглимунда столпились возле стены замка, чтобы посмотреть на мертвую траву и темную землю под ними. В свете факелов стало видно, что защитники замка быстро гибнут в неравной схватке с облаченными в доспехи гигантами.

Фейн понял, что атака смертных была бесполезной.

– Отступайте, – крикнул он защитникам. – Солдаты Наглимунда, отходите для защиты цитадели!

Не успел он произнести эти слова, как норны еще раз обрушили молоты на землю и остановились. На мгновение в крепости наступила тишина, и хотя несколько огненных стрел унеслось вниз с крепостной стены, норны и гиганты не обращали на них внимания.

Элин не мог понять, что происходит. Молотобойцы и гиганты проделали лишь небольшую брешь в стене, но если в нее сумели пройти гиганты, то ловкие норны проберутся внутрь, точно белые муравьи. Однако большая часть армии продолжала чего-то ждать у внешней стены. И Элин, которому и без того было страшно, почувствовал, что вот-вот произойдет нечто ужасное.

«Почему не идут в атаку остальные? – подумал он. – Господи, почему? Чего ждут проклятые Белые Лисы?»

Глухой шум, похожий на непрекращающиеся раскаты грома, обрушился на землю, проникнув до самых костей Элина, и у него зачесались уши. Внешняя стена замка внезапно закачалась в том месте, где образовалась первая брешь, через одно биение сердца начали отваливаться огромные куски камня, и дыра в стене стала еще шире – но стоявшие с другой стороны норны не шевелились.

– Фейн! – крикнул Элин. – Фейн, сейчас у внешней стены произойдет что-то страшное!

Прямо у него на глазах внешняя стена внезапно приподнялась, и две большие секции справа и слева от бреши развалились на куски. Пораженный Элин мог лишь удивляться – неужели магия норнов сумела призвать невидимого гиганта присоединиться к осаде. И тут он увидел, как нечто громадное выбралось из обломков и движется в их сторону.

Нет, сообразил Элин, не так – нечто стремительно движется под землей в их сторону. Судя по огромной массе вытесненной земли и рушащимся домам, оно направлялось к цитадели. Элин уже не сомневался, что это что-то невероятно огромное.

Гиганты и солдаты норны, уже проникшие во внутренний двор замка, стали разбегаться в разные стороны, когда невидимое существо пропахало то место, по которому они наносили удары молотами. На мгновение его спина появилась из-под перемещавшихся слоев земли – круглая, покрытая влажной грязью громада, похожая на перевернутый киль корабля. Элин с удивлением и ужасом вдруг понял, что знает, кто это.

Камнебур. Но такой огромный! Он видел следы копающих животных с множеством ног на горной гряде Грианспог и слышал легенды о том, что некоторые из них достигают размеров призового быка, но это существо, кем бы оно ни являлось, было больше любого быка в дюжину раз – огромным, как амбар.

А потом у Элина уже не осталось времени удивляться: прятавшееся под землей существо устремилось в их сторону с устрашающей быстротой и врезалось в основание ворот цитадели.

Стена содрогнулась и зашаталась под ногами Элина и его соратников, точно молодое деревце под порывом ураганного ветра. Элина и капитана Фейна отбросило назад, и им с трудом удалось удержаться на ногах, но полдюжины солдат Фейна, находившихся ближе к воротам, с криком полетели вниз. Затем, пока остальные с ужасом смотрели им вслед, наружу выбралось чудовище, какие появляются только в ночных кошмарах, а его многочисленные ноги молотили землю впереди. Элин не ошибся, это был камнебур, похожий на мокрицу и невообразимо громадный. Огромные челюсти сомкнулись на камнях, раздробили их, потом чудовище рухнуло обратно в туннель и снова принялось разрушать основание стены цитадели.

– Бегите! – закричал Элин. – Это камнебур величиной с дом. Он способен сожрать камень прямо у нас под ногами!

Фейн, следует отдать ему должное, не стал ставить под сомнение слова Элина и проревел приказ всем следовать за ним. Они помчались к лестнице, а цитадель содрогалась у них под ногами, точно корабль во время шторма. Чудовище снова и снова наносило страшные удары, и последнее, что увидел Элин, присоединившийся к убегавшим солдатам, была оставшаяся часть армии норнов, которая устремилась в замок через брешь во внешней стене.

Элин сбежал по ступенькам вниз, уверенный, что в любой момент они могут рухнуть у него под ногами.

– Эрнистирцы! – выкрикнул он. – Люди Эрнистира, где вы? Я сэр Элин, и я вас зову! Скорее сюда! Ко мне!

Когда он оказался на земле внутреннего двора замка, стена у него за спиной начала медленно оседать. Дюжины эркинландских солдат спешили к ним из других частей замка, но капитан Фейн кричал, чтобы они оставались на своих местах. Прошло совсем немного времени с того момента, как Элин и Фейн стояли на крепостной стене, но она уже стала рушиться, одна из башен обвалилась, и во все стороны полетели куски камней величиной с винную бочку.

Как только им удалось отвести уцелевших солдат на безопасное расстояние, Фейн наклонился, чтобы восстановить дыхание, а потом выпрямился, и Элин увидел, что его лицо стало почти таким же бледным, как у норнов.

– О милосердная Элизия, божья мать. Гиганты. Копающие чудовища. Как в древних легендах. Что мы можем сделать против подобных существ? Как защитимся от них?

– Мы можем совсем не много, пока нас так мало, – сказал Элин. – И боюсь, что уже слишком поздно защищать стены. Видите, у них есть еще чудовища – стены начинают шататься и в других местах, и Белые Лисы проникают в замок с разных сторон. Сейчас нам остается лишь отступить в цитадель.

Фейн крикнул своим солдатам, чтобы они отходили к центру крепости.

– А что будете делать вы и ваши солдаты? – спросил Фейн у Элина. – Это не ваша война.

– Теперь уже наша, – ответил Элин. – Мы не можем оставить вас сражаться в одиночку.

Пока Элин говорил, стена, на которой они только что стояли, снова зашаталась, от нее стали отваливаться огромные куски и с одинаковой легкостью давить бегущих солдат и разрушать целые дома. За ними Элин увидел гигантов, доставивших к замку молотобойцев, они пробирались внутрь замка через брешь во внутренней стене, и прямо у него на глазах сразу двух солдат Наглимунда прикончил один удар огромной дубины.

– Поспешите! – кричал Фейн голосом, полным гнева и горечи. – Все отступаем к цитадели! Здесь мы не сможем их остановить.

Пока капитан и Элин отводили уцелевших защитников крепости внутрь замка, один из преследовавших их гигантов победно взревел, размахивая над головой безвольно повисшим телом одного из смертных солдат, точно знаменем. Элин почувствовал стыд. Он знал, что ему следует бежать, но мертвое тело солдата, с которым обращались, словно с тряпкой, внезапно наполнило его яростью. Он схватил кусок стены величиной в два кулака и швырнул в гиганта. Любой камень, который он мог бросить, был слишком маленьким, чтобы причинить серьезный вред, но снаряд попал в мохнатую ногу, и чудовище закричало от боли. Отшвырнув в сторону тело солдата, гигант бросился за Элином и Фейном.

– Клянусь головой Эйдона, вы это сделали! – крикнул капитан Фейн. – Беги, друг, беги!

Они заметно отстали от остальных уцелевших солдат, и уже через несколько мгновений Элин услышал тяжелое дыхание и рев гиганта. Схватив Фейна за локоть, он оттолкнул его в сторону, и дубина величиной со ствол дерева ударила в землю, но Элин не сумел спасти капитана стражи от второго удара, последовавшего через мгновение. Раздался глухой влажный звук, и Фейна отбросило на несколько шагов. Капитан умер еще до того, как его тело упало на землю, дубина снесла ему полголовы, руки и ноги были повернуты под невообразимыми углами, как у раздавленного в пыльном углу паука.

Элину отчаянно хотелось за него отомстить, но он понимал, что с таким оружием, как меч, у него нет никаких шансов против волосатого монстра. А до тех пор, пока его люди оставались в живых, они в нем нуждались, и он не имел права распоряжаться своей жизнью.

Гигант почти его догнал. Элин метнулся в пустое здание, захлопнул за собой дверь и задвинул засов. И почти сразу понял, что нашел убежище в одной из часовен замка – месте, где его собственные боги даже не смогут его увидеть.

«Я глупец, – выругал себя Элин, перемещая скамейки к двери. – Момент моей слабости стоил жизни Фейну, а Наглимунд лишился одного из самых стойких защитников. Если вы способны слышать меня, великие боги, я прошу вашего прощения!»

Ревущий гигант, оставшийся за дверью часовни, казалось, забыл о главном сражении, так сильно ему хотелось добраться до Элина, и принялся колотить в тяжелую дверь. Элин взобрался на ковчег, а оттуда на подоконник бокового окна и неуклюже спрыгнул на землю.

Когда он бежал в сторону цитадели, он видел, как вокруг падают внутренние стены, камнебуры продолжали свое черное дело. Бледные норны были со всех сторон, они выволакивали кричавших смертных из их временных убежищ и почти всех тут же убивали. Кроме того, они окружили основные строения крепости, а ревущие злобные гиганты выламывали двери.

«Уже слишком поздно, – сообразил Элин. – Мы проиграли. Наглимунд обречен».


Всюду, куда смотрел Кафф, бледные, похожие на людей существа заполняли внешний двор замка, как случалось, когда ему доводилось потревожить крысиное гнездо на крыше. Бледные существа убивали всех; он видел, спрятавшись в узком темном переулке, как один из них ударил копьем священника и побежал дальше, не обращая внимания на предсмертные судороги своей жертвы.

Кафф Молоток не всегда знал, что происходило вокруг него, но сейчас понимал, и это пугало его больше, чем что-либо прежде: демоны выбрались из ада, чтобы уничтожить живых! Только демоны причиняют вред священникам, которых бог послал, чтобы они заботились о Его детях и охраняли их от всего плохого, что есть на свете. Но сейчас даже священники стали беспомощны. Ад разверзся, и демоны собрались в замке Наглимунд.

Кафф бросился в переулок, чтобы спрятаться, и сейчас сидел на корточках и дрожал за грудой вонючего мусора. Крики ужаса умирающих женщин и детей вызвали у него слезы.

«Нет! Нельзя плакать, – сказал он себе. – Отец Сивард сказал, что ты не должен!» Плачут только маленькие дети – святой отец повторял это много раз.

Три солдата вбежали в переулок, Кафф успел разглядеть лебедей на туниках и понял, что они из Наглимунда, и уже хотел их позвать, но через мгновение появился высокий демон верхом на лошади, копыта которой цокали по камням. Еще полдюжины белокожих демонов появилось за своим командиром на коне, закрыв выход из переулка. Дьяволы держали в руках топоры и длинные странные копья, а их призрачные лица усмехались, словно они радовались какой-то ужасной шутке, но глаза оставались черными и пустыми. Кафф беззвучно плакал, в беспомощном ужасе глядя, как они подскочили к солдатам и быстро с ними расправились, но продолжали рубить тела даже после того, как они умерли.

Конный командир принялся всматриваться в переулок, и на миг Каффу показалось, что демон из ада его увидел. Сердце у него в груди билось так сильно и так быстро – и Кафф испугался, что его тело не выдержит и разорвется. А потом демон дернул поводьями, развернул лошадь и ускакал. Остальные последовали за ним, безмолвные, точно волки, вышедшие на охоту.

Крики и шум бойни стали постепенно удаляться, и к Каффу вернулась часть его мужества. Он выбрался из-за помойки и вышел из узкого переулка между двумя домами. Улицы внутренней части замка заполнили красные и оранжевые мерцающие огни, в более высоких зданиях пылал пожар, и жадные языки пламени вырывались из окон. Для Каффа Наглимунд был неизменным и бессмертным, точно скалистые горы Вильдхельма или сам великий лес. Теперь повсюду бушевал огонь и валялись мертвые тела. Он знал: наступил День последнего суда, конец всего мира, о котором его предупреждал священник, ведь вокруг было полно грешников.

Кафф посмотрел через двор в сторону цитадели и увидел, как из земли выбралось огромное чудовище и тряхнуло плоской головой, разбрасывая в разные стороны камни и землю. Кафф знал, что такое огромное и ужасное страшилище может быть только самим Искусителем, пришедшим, чтобы всех забрать. Он повернулся и, всхлипывая, побежал в сторону длинной стены пекарни, ближайшего строения, на которое мог взобраться. Кафф не слышал звуков погони, но, как только он вцепился пальцами в трещины на отштукатуренной стене и полез наверх, из тени появились три или четыре фигуры и мгновенно оказались рядом. Он попытался их опередить, но сильная рука схватила его за щиколотку, и он не сумел вырваться. Демоны умели лазать так же быстро, как он! Кафф посмотрел вниз, увидел кольцо белых, точно кости, лиц, смотревших на него черными глазами, успел издать пронзительный вопль – и его стащили со стены.


Сэр Элин считал, что его единственный долг – это разыскать оставшихся в живых эрнистирцев, которых он сюда привел, и вывести их из Наглимунда. Он был обязан помочь им выбраться из ада и уйти на юг, в Хейхолт, чтобы рассказать королю Саймону, королеве Мириамель и дяде Эолейру о том, что здесь произошло. Но он понимал, что сумеет выполнить свою задачу только в том случае, если спасется от чудовищ и переживет следующий час.

«Это твоих рук дело, Хью, – думал он, оставив часовню за спиной, и, если бы король Эрнистира сейчас стоял перед ним, Элин убил бы его без колебаний, несмотря на клятву верности. – Вся кровь сегодняшней ночи на твоих руках».

Элин, который так часто думал о том, как должен поступать дворянин, старался изо всех сил следовать примеру своего дяди, и сейчас с трудом сдерживал слезы из-за глубины предательства Хью не только своих подданных, но и всех смертных людей.

«Я позабочусь о том, чтобы ты ответил за все. Клянусь посохом Бриниоха», – подумал он.

Гигант сообразил, что его обидчик сбежал: Элин слышал, как он ревет от разочарования, выбираясь из разрушенной часовни, где никого не нашел, оставляя у себя за спиной растоптанные реликвии. Элин понимал, что должен отыскать своих людей, но с каждым мгновением надежды на то, что кто-то из них уцелел, становилось все меньше.

«Темнота возвращается. Остается лишь сражаться и умереть», – решил он.

Когда он приблизился к цитадели, перед ним неожиданно на фоне пылающих пожаров возник силуэт. Элин поднял меч, собираясь защищаться, но, к его удивлению, услышал из темноты знакомый голос:

– Нет, милорд! Это я.

– Джарет? Неужели, ты?

– Да, сэр.

– Тогда нам нужно спешить, за мной гонится гигант.

Джарет присоединился к нему и указал в сторону конюшен.

– Туда, сэр. Маккус и эйдонит седлают там наших лошадей – если они еще живы.

Элин слышал, каким охрипшим стал голос его оруженосца, но не мог винить юношу: уже одно то, что он сумел сохранить присутствие духа посреди царившего вокруг ужаса, свидетельствовало о его мужестве.

Рухнуло уже множество внутренних стен, в результате погасло большинство факелов, освещавших внутренний двор цитадели. Казалось, Белые Лисы повсюду, но вскоре Элин понял, что их не так много, как он подумал сначала. И все же внутри Наглимунда их набралось несколько сотен, и ему с Джаретом потребовалось немало времени, чтобы миновать цитадель, перебегая от одной тени к другой. Норны уже выводили пленников из внутренних зданий, мужчин убивали сразу, и Элин с трудом заставлял себя двигаться дальше.

«Мы никого не сможем спасти, – говорил он себе. – Мы погибнем сами, и тогда никто не сообщит о том, что случилось с Наглимундом. – Однако доводы разума не могли справиться со страшной болью, которая его наполняла. – Верховный Престол должен узнать о нападении норнов! Смерть коварно убитых людей требует отмщения!»

Внимание норнов было сосредоточено на схватке в цитадели, поэтому Элин и Джарет сумели добраться до конюшен, не вступая в бой, хотя несколько раз избежали его только чудом; однажды им пришлось сидеть на корточках в тени и смотреть, как норны с мертвенно-бледной кожей обезглавили нескольких наглимундцев, и среди них плачущую женщину, которая отчаянно сопротивлялась, и у Элина возникло ощущение, будто он проглотил медленно действующий яд.

Внутри конюшен Маккус Черная Борода и Эван Эйдонит седлали и взнуздывали лошадей так быстро, как только могли, не привлекая внимания белолицых воинов, рыщущих во дворе.

– Больше никого из наших не уцелело? – спросил Элин.

Он привел в Наглимунд восемь человек.

– Мы никого не видели, – ответил Маккус. – Там творится настоящее безумие. Безумие!

– Я знаю. У нас есть только один шанс – бежать в лес. В любом другом месте они нас перебьют. Белые Лисы – превосходные лучники.

– Я оседлал вашу лошадь, сэр Элин, – сказал Эван.

– Спасибо. – Элин похлопал Коннаха по загривку, и жеребец принялся нервно переступать копытами.

Запах дыма и шум схваток сильно напугали животных, но Элин надеялся, что они сумеют взять их под контроль, как только выберутся из конюшен.

– Выводите лошадей наружу и держитесь подальше от цитадели, – сказал он. – Мы не знаем, что там происходит, так что не садитесь в седла до моего приказа.

Как единственный воин дворянского происхождения, Элин настоял на том, что он должен первым выйти из конюшен, чтобы проверить, не ждут ли их там норны. Коннах задержался у входа, но Элин сильно потянул за поводья и осторожно выглянул наружу, продолжая шептать коню успокаивающие слова, и после недолгих колебаний Коннах последовал за ним.

Чудовищные атаки из-под земли разрушили большинство стен вокруг цитадели. Почти все огромные существа вернулись в свои норы, но бреши в стенах заполняли солдаты-норны, поэтому Элин и его спутники – эрнистирцы старались оставаться в тени. Белых Лис было слишком много, чтобы с ними сражаться, но Элин полагал, что их должно быть гораздо больше.

«Однако, – подумал он, – им не нужно столько солдат, сколько нам, ведь у них есть могучая магия, молоты, чтобы ломать стены, и копающие чудовища».

И тут он вдруг понял, что все это время не давало ему покоя. Он видел всего нескольких молотобойцев, атаковавших замок, и не мог представить, что они сумеют разрушить стены, не подавив сопротивление защитников Наглимунда на бастионах.

«Молотобойцы и не собирались разрушать все стены Наглимунда, – догадался Элин, – лишь некоторые, чтобы ворваться внутрь замка. После чего они использовали молоты, чтобы призвать огромных копающих чудовищ, которые способны очень быстро решить задачу».

Убедившись, что поблизости от конюшен нет норнов, он повернулся к своим людям.

– Садитесь в седла, но опустите капюшоны пониже, будем надеяться, что нас примут за норнов. Нам нужно двигаться к восточной стене, расположенной на склоне холма, найти брешь и выбраться из замка. Дальше поскачем вверх и свернем в лес Альдхорт, начинающийся по другую сторону холма. Вперед!

Они выехали на неровную землю двора замка и поскакали прочь от цитадели. Их окружали мечущиеся тени, дико увеличенные мерцающим пламенем пожаров, и Элин видел норнов повсюду вокруг цитадели, но пока их никто не заметил.

Им удалось выскочить из внутреннего двора, и, когда впереди показалась внешняя стена, Элин заметил в ней брешь между боковыми воротами и сторожевой башней в углу, которую не охраняли Белые Лисы. Через мгновение он увидел огромного камнебура, проделавшего туннель под стеной, после чего та рухнула, но обломков было так много, что массивное существо оказалось в ловушке; тупая верхняя часть туловища беспомощно раскачивалась из стороны в сторону, а ноги торчали вверх, словно чудовище пыталось дотянуться до небес, но громадная груда камней надежно его удерживала. Здесь был выход, но Элин не представлял, как они смогут миновать рвущееся на свободу чудовище и избежать его огромных щелкающих челюстей.

Но тут он увидел длинное копье, брошенное одним из защитников замка, и у него появилась идея.

– Джарет! – крикнул он. – Дай мне то копье. Остальные – следуйте за мной!

Джарет явно не понял, что задумал Элин, но соскользнул с седла, схватил копье, которое вдвое превышало его рост, и принес Элину.

– Возвращайся в седло. – Элин постарался уравновесить копье в правой руке, как во время рыцарского поединка.

Он не стал оборачиваться, чтобы проверить, следуют ли за ним остальные, пришпорил Коннаха и поскакал вперед, в сторону продолжавшего дергаться чудовища.

Элин не видел у него глаз – да и зачем они существу, живущему под землей? – поэтому решил, что крючкообразные челюсти будут самой подходящей целью, снова пришпорил своего жеребца, нанес удар копьем и мгновение так крепко на него давил, что длинное древко начало гнуться, а потом железный наконечник соскочил, копье выпрямилось и вырвалось из его руки. Элин на всем скаку соскочил с седла, больно ударился о землю, и у него перехватило дыхание.

На мгновение его окружили пламя и красные всполохи света, словно еще один громадный камнебур принялся расшатывать весь Наглимунд сразу. Но Джарет помог ему сесть, и Элин понял, что это его ошеломленный мозг заставил мир вращаться. Однако огромный зверь продолжал ворочаться среди обломков; атака Элина ничего не изменила.

– Он прожирает камень, – сказал Элин.

– Что, милорд? – спросил его оруженосец. – Мы должны что-то делать – Белые Лисы нас заметили!

Джарет был прав: несколько теней отделились от большой группы возле цитадели и поспешили к ним, но Элин лишь посмотрел на них и снова повернулся к чудовищу.

– Я глупец, он прожирает камень челюстями! – сказал он. – С чего я взял, что смогу причинить ему вред с этой стороны? – Элин вскочил на ноги и поднял копье. К счастью, оно не сломалось. – Скажи остальным, чтобы приготовились! – крикнул он Джарету.

На этот раз Элин не стал садиться на лошадь, а взобрался на груду камней и начал приближаться к слепому чудовищу, решив, что не будет атаковать его спереди, – он обошел его сзади и вогнал наконечник копья под перекрывавшие друг друга пластины брони. Через мгновение чудовище почувствовало, что его атаковали, и, щелкая челюстями, стало поворачивать переднюю часть тела назад. Внезапный рывок сбил Элина с ног, но он тут же вскочил, схватился за древко и еще глубже вогнал под пластины. Наконец Джарет и остальные эрнистирцы поняли, что делает Элин, и двинулись мимо чудовища, стараясь держаться от него как можно дальше. Джарет вел в поводу Коннаха.

Элин принялся вращать древко, пытаясь нанести как можно более глубокую рану, чтобы отвлечь многоногое чудовище от пробиравшихся мимо него людей, но уже дюжина норнов бежала в их сторону – Элин знал, что еще несколько мгновений, и его с товарищами ждет смерть.

Как только Элин еще раз надавил на копье, огромный зверь сделал последнее усилие и сумел наполовину выбраться из каменной груды, разбрасывая во все стороны огромные обломки. Элин услышал крик за спиной, но у него не оставалось времени обернуться, потому что он продолжал давить на копье, а чудовище отчаянно пыталось вырваться. Зверь сделал еще одно отчаянное усилие, рванулся вверх, и в воздухе оказалось еще полдюжины ног, каждая величиной с самого Элина.

Затем бронированный зверь наклонился в сторону и с легкостью вырвал копье из рук Элина – так взрослый отнимает веточку у ребенка, – но в результате чудовище ударило в дверцу сторожевой будки, каменное сооружение содрогнулось от основания до крыши и развалилось на части. А зверь, все еще не высвободивший нижнюю половину тела, оказался погребенным под обломками.

У Элина не было времени, чтобы насладиться зрелищем: норны уже почти их настигли. Маккус и Эван находились по другую сторону разрушенной стены, поэтому Элин повернулся, чтобы забрать поводья Коннаха у Джарета, но обнаружил только своего жеребца, стоявшего на дрожащих ногах с широко раскрытыми от ужаса глазами. Огромный кусок стены рухнул, и Джарет исчез, а на его месте осталась лишь окровавленная нога без сапога, торчавшая из-под груды камней.

Сморгнув слезы, Элин вскочил в седло Коннаха.

«Ты снова меня обокрал, Хью, сын Гвитинна! – подумал Элин, переезжая развалины стены, затем пришпорил Коннаха и поскакал вверх по темному склону. – Ты украл человека, близкого моему сердцу. И я позабочусь о том, чтобы ты за это заплатил. И, если сами боги не сделают меня лжецом, клянусь, я заберу твою жизнь за совершенные тобой преступления!»

### Глава 34. Сбор тростника


Морган покачнулся и пошел назад, к плоскому участку берега, с трудом удерживая равновесие и проваливаясь в жидкую грязь по колено. Выбравшись на сухое место, он бросил охапку тростника, которую принес, и застонал.

– Как жарко. Как здесь вообще может быть столько грязи при таком палящем солнце?

Танахайа даже не посмотрела в его сторону, продолжая заниматься своим делом.

– К тому времени, когда начнутся дожди, здесь все высохнет. Таков следующий поворот колеса. – Она взяла несколько пучков тростника и связала их веревкой, которую сплела из травы, пока Морган шлепал по берегу реки и тупил свой меч, срубая длинный тростник, раскачивавшийся на ветру. – Помоги мне сложить тростник на бревна, – добавила Танахайа.

Морган помог ей поднять длинные пучки связанного тростника. Лодка получилась длиной в два роста Моргана.

– А она выдержит нас обоих? – спросил он.

– Ты постоянно жалуешься на голод, – сказала Танахайа, даже не улыбнувшись, – зато теперь ты стал достаточно легким, и лодка сможет нести нас обоих.

Морган не знал, шутит она или действительно им недовольна. Он старался изо всех сил, не жаловался, но рубить тростник под жарким солнцем было утомительной работой, к тому же его постоянно больно кусали всякие мелкие крылатые существа. Он смотрел, как Танахайа стягивает веревками пучки тростника.

– А лодка будет достаточно прочной? В средней части реки довольно сильное течение.

Танахайа бросила на него очередной непонятный взгляд и снова принялась связывать пучки тростника ловкими и быстрыми, – как пчелы, перелетающие с цветка на цветок, – пальцами.

– Верно. Есть места, в которых Т’си Сайасей течет очень быстро. Нам потребуются весла. Быть может, когда ты будешь рубить новый тростник, тебе удастся подыскать подходящие ветки.

– Я должен снова рубить тростник?

– Да, Морган. Но осталось немного. Еще один такой же пучок, как ты только что принес. Кроме того, нам нет нужды спешить – лодка должна сохнуть на солнце не менее дня, прежде чем мы сможем спустить ее на воду.

– Еще один день?

Теперь он не сомневался, что Танахайю забавляет и раздражает происходящее.

– Да. Принц Вопросов. Если только ты не хочешь идти до Да’ай Чикизы пешком вдоль берега реки. Но я думаю, ты начал понимать, как это будет трудно, пока занимался добычей тростника. И все же, как я сказала, тебе не нужно слишком спешить. То, что ты уже принес, займет меня на некоторое время. Ты можешь снова отправиться за тростником, когда солнце немного опустится и воздух станет прохладнее.


В первые мгновения после того, как он просыпался, и во все предыдущие дни, Саймон думал, что он повернется и увидит рядом спящую Мириамель, прекрасные волосы рассыпаны по подушке, и она громко дышит, из-за чего он не раз ее дразнил. Но еще до того, как он пошевелился, тишина напомнила ему, что ее здесь нет и их все еще разделяет множество лиг.

Саймон чувствовал себя странно, просыпаясь каждый день после сна, лишенного сновидений, и всякий раз испытывая боль из-за отсутствия Мириамель. Ему казалось, что происходящее лишено смысла. Они расставались на несколько месяцев, когда он воевал с тритингами. А сейчас Мириамель уехала в Наббан в тьягаре, септандер уже подходил к концу. Он должен был привыкнуть к ее отсутствию, не так ли?

Он сел, оперся спиной о подушки и сложил рядом покрывало. Хотя Мириамель отсутствовала уже очень давно, он все равно спал на своем месте, как будто она была с ним. Изгримнур и Гутрун около двадцати лет назад – или уже прошло тридцать лет? – подарили им кровать из ясеня. Просто поразительно, как быстро бежит время. Для Саймона – который все детство проспал на полу рядом с другими слугами и невероятно радовался, когда у него появилась собственная узкая койка, – подарок герцога и герцогини имел такое же огромное значение, как если бы он получил целый замок. Иногда, еще не до конца проснувшись, он лежал и смотрел на льняные занавески и представлял, что находится на корабле с парусами, наполненными ветром. Но теперь, когда он стал единственным пассажиром, ему иногда казалось, будто он оказался на корабле-призраке, обреченном скитаться по морям до конца времен.

Раздраженный собственными мрачными мыслями, Саймон сел и потянулся к чаше, стоявшей на маленьком столике. Когда он поднес ее к губам, в ногах кровати неожиданно появилось лицо, так сильно напугавшее Саймона, что он пролил вино на ночную рубашку.

– Вам что-то нужно, ваше величество? – Молодой Эвел потер глаза и сделал вид, что проснулся всего пару мгновений назад. Саймон совсем забыл о молодом слуге, который спал на полу в ногах его кровати.

– Клянусь святым Приапом, ты напугал меня, мальчик. – Саймон посмотрел на свою рубашку. – Мне требуется одежда, не испачканная вином, вот что мне нужно.

– Да, ваше величество. – Эвел поспешил к шкафу и принялся в нем рыться. – Следует ли мне пригласить лорда Джеремию? Он лучше знает, какую одежду вы носите днем.

Саймон вздохнул.

– Нет, не нужно. Просто дай мне что-нибудь чистое и королевское. Сегодня у меня целая куча дел. – Так и было, и именно по этой причине ему не хотелось выбираться из высокой кровати-корабля, чтобы ступить на сушу долга.

Саймон ждал послания от Осрика с границы с тритингами, ему следовало подготовиться к визиту графини Иссолы, дочери графа Стриве, которая, вне всякого сомнения, начнет предъявлять дурацкие претензии из-за вражды с Северным Альянсом. Саймон никогда не встречал эту женщину, и рассказы о ее железной воле и вспыльчивом нраве делали предстоящее знакомство нежелательным.

«Господи, как бы я хотел, чтобы Мири была здесь, – подумал он. – Я бы предоставил ей иметь дело с пердруинской волчицей». Он не сомневался, что королева никогда и никому не позволит себя победить, в особенности если речь о другой женщине. Однако Саймон знал, что плохо умеет спорить с прекрасным полом, а страх совершить невежливый поступок часто мешал ему гораздо больше, чем помогал.

– Как вам нравится вот это, ваше величество? – спросил Эвел, показывая толстую тунику из зеленого бархата.

– Ради Бога! – завопил Саймон. – Я приношу свои извинения за то, что упоминаю Его имя всуе, но о чем ты только думаешь, мальчик? Солнце будет сегодня таким жарким, что даже деревья начнут мечтать о тени.

– Смешно, сир, – сказал Эвел. – Деревья начнут мечтать о тени. Я запомню.

Саймон усмехнулся, и предстоящий день уже не казался ему таким мрачным.

– Старый конюх Шем часто это повторял, – сказал Саймон. – И я всегда смеялся. А еще он говорил: «Было так жарко, что я видел, как два дерева дрались из-за собаки».

Пока мальчишка размышлял над последней фразой, в дверь королевских покоев постучали. Вошел страж и сказал:

– Лорд-камергер.

– Я рад, что вы уже проснулись, – сказал ему Джеремия и посмотрел на пажа, державшего в руках тяжелую бархатную тунику. – О, отличный выбор, парень! Зеленый бархат… очень впечатляющий наряд, полагаю. Позволь мне подобрать к нему цепь, инкрустированную самоцветами, которая подойдет лучше всего. Пожалуй, вот эта, тяжелая, сделанная из серебра, просто идеальное украшение. Очень впечатляюще, очень по-королевски.

Саймон закрыл глаза и безмолвно пожелал вернуться обратно в постель, но его ждало столько дел. Люди в нем нуждались. И он был здесь единственным Верховным королем.


– Ну, старый друг, какие государственные проблемы нам предстоит решить сегодня?

Король старался говорить весело, но Тиамаку не понравилось то, что он увидел. Саймон, один из самых высоких мужчин, каких он знал, сидел на стуле, опустив плечи, как человек двадцатью годами старше, а темные круги под глазами говорили о том, что он плохо спал ночью. Тиамак бросил быстрый взгляд на жену, которую привел по собственным причинам, и понял, что Телия также внимательно смотрит на Саймона.

– Их очень и очень много, как всегда, – ответил Тиамак. – Оборона замка и готовность наших солдат, сэр Закиель хочет, чтобы вы уделили ему немного времени, но я полагаю, что он собирается прийти к вам после полуденной трапезы. Я все еще пытаюсь собрать лидеров Северного альянса, потому что они очень хотят поговорить с вами до того, как вы примете графиню Иссолу.

Саймон вздохнул.

– Конечно, хотят. Да, я обязательно приму Закиеля. Что же до купцов Северного Альянса, я доверяю тебе и Пасеваллесу с ними разобраться.

Пасеваллес, сидевший молча с кипой документов на коленях, кивнул.

– Как пожелаете, ваше величество.

Тиамак с удовольствием передал бы эти дела, а также многие другие, лорд-канцлеру. У него самого имелось множество забот. Работы в большой библиотеке прекратились из-за тревожной ситуации, возникшей в связи с возможным нападением норнов, а также странных, пугающих слухов из Эрнистира. Покои Тиамака и Телии были забиты книгами, которые он рассчитывал переправить в новое здание; множество других томов пришлось распределить по замку на временное хранение – в тех случаях, когда Тиамаку удавалось отвоевать место у дворецких и горничных.

Тот факт, что некоторым из уникальных книг было более ста лет, не производил ни малейшего впечатления на слуг, которые видели гораздо больше пользы в дополнительных метлах, гобеленах и запечатанных бочках с рыбным соусом, которые стояли (и, весьма возможно, давно протухли) еще со времен коронации Саймона и Мириамель.

Саймон махнул рукой, и один из пажей подошел, чтобы наполнить его чашу вином. На сей раз Тиамак не стал смотреть на жену.

– Как вы себя чувствуете, ваше величество? – вместо этого спросил он.

– О, упаси меня Господи – ваше величество? – Саймон огляделся по сторонам. – Здесь нет посторонних, только ты, я и Пасеваллес. Неужели формальности так необходимы?

– Мне легче о них помнить, когда рядом другие люди. Но я постараюсь не называть тебя «ваше величество», если тебе не нравится, Саймон.

– И не нужно ругать меня за то, что я спросил о делах. – Саймон нахмурился. – Просто у меня выдалась еще одна плохая ночь.

Тиамак понял, что наступил подходящий момент.

– Я хочу, чтобы ты позволил леди Телии сделать для тебя настойку снотворного. Как тебе известно, моя жена мастерица в этих делах.

– Совсем простую настойку, – быстро добавила леди Телия. – Немного мелиссы и, быть может, ромашки. Я бы еще набила подушку перечной мятой и розовыми лепестками, которые дарят успокаивающий сон.

Саймон покачал головой.

– Бинабик сделал мне амулет, и он навевал ужасные сны – так что стало даже хуже, чем когда у меня их совсем не было. Разве вы не помните? Ты ведь все видел, Тиамак. Я напугал несчастного ребенка в замке старого Нарви, когда ходил во сне.

Тиамак сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться.

– Но, Саймон, это же совсем другое дело. Из того, что мне сказал Бинабик…

– Амулеты или лекарства, какая разница? Как только Мири вернется, я буду в полном порядке. Я скучаю без нее, но она скоро будет здесь, и все снова наладится. Нет, никаких амулетов или настоек.

Тиамак посмотрел на Телию. Его злило, что король относится к их занятиям и серьезным экспериментам так же, как к колдовству тролля из Минтахока, но он уже понял, что сегодня ему не удастся добиться согласия короля по данному вопросу.

– Ну, что ж, в таком случае, – сказал Тиамак, – с чего начнем?

– Итак, что там по поводу Иссолы? – спросил Саймон. – Значит, она точно сюда приедет? Но зачем? Чего она рассчитывает добиться?

– Говорят, что она могущественная женщина, обладающая даром убеждения, ваше величество, – заговорил Пасеваллес. – Я не уверен, что вам стоит устраивать для нее личную аудиенцию.

Саймон приподнял бровь и нахмурился еще сильнее.

– Лорд Пасеваллес, вы, как и моя жена, считаете, что я не могу находиться наедине с женщиной, не выставив себя дурачком? Неужели вы думаете, что стоит ей распутно подмигнуть мне, и я решу пренебречь Северным альянсом ради Пердруинского синдиката?

– Разумеется, нет, сир. Конечно, это весьма сложный вопрос, но он не такой срочный, как проблемы с норнами. – Пасеваллес помолчал и сотворил Знак Дерева. – Ведь война уже совсем рядом. Синдикат и альянс пытаются не допускать друг друга в порты, которые они считают своими, а в нейтральных неизменно устраивают драки. Иногда в них погибают люди. Кроме того, они похищают матросов с кораблей соперников, а порой занимаются пиратским промыслом, впрочем, осторожно и выборочно.

– О, раз все настолько сложно, вы с Тиамаком непременно должны стоять у меня за спиной? Король Простолюдинов не сможет разобраться в столь непростых проблемах?

Пасеваллес нацепил маску напряженного терпения – Тиамак подозревал, что и сам он нередко прибегает к такому же приему.

– Нет, ваше величество. Все знают и уважают ваш здравый смысл. Но подобные споры невозможно разрешить, не изучив многочисленные договоры и контракты. Не думаю, что вы готовы заняться ими лично?

– Нет, проклятье, нет. – Сегодня терпение Саймона заканчивалось гораздо быстрее, чем обычно, заметил Тиамак и вновь пожалел, что король не позволяет им помочь ему поправить здоровье. Когда Саймон поднял руку, показывая свое неудовольствие, она задрожала, однако он, казалось, ничего не заметил. – Но я не думаю, что из моей беседы наедине с вашей Иссолой без целой армии писцов и чиновников, слушающих каждое наше слово, выйдет какой-то вред. Иногда люди гораздо проще, чем вам кажется, лорд Пасеваллес.

– Я уверен, что вы правы, ваше величество. – Пасеваллес кивнул и сел, но он все еще выглядел встревоженным, и Тиамак подумал, что ему следует больше работать совместно с нынешней Рукой короля, во всяком случае относительно плохого здоровья Саймона.

Даже если на время забыть о любимой библиотеке, Тиамак беспокоился, что слишком много важных дел еще не сделано. Из-за активизации норнов и сомнений в верности короля Хью проблема Джона Джошуа и его запрещенной книги, а также высокой вероятности того, что сын Саймона занимался исследованием подвалов Хейхолта, не обсуждалась уже почти две недели. Тиамаку совсем не нравилась мысль о том, что им придется защищать замок, полный подземных ходов, которые так и остались неизученными, но Саймон явно считал этот вопрос слишком болезненным, словно ему следовало предвидеть, что его сын может обнаружить подземные тайны замка и защитить от них Джона Джошуа.

«О, брат Этан, зря я тебя отослал в такое сложное время, – подумал Тиамак. – Мне бы не помешал еще один верный человек в замке! – Он вспомнил, что не ответил на последнее письмо монаха, которое уже несколько дней лежало на письменном столе в его покоях, похороненное под грудой других бумаг, требовавших немедленного внимания. – Я очень надеюсь, что ты сейчас в безопасности, брат. И все же, как и Саймон, я должен заниматься только теми вопросами, которые важны в настоящий момент, а не тем, чем мне бы хотелось. Нет сомнений, что буря приближается, хотя мы не знаем ни ее размеров, ни насколько сильным будет удар. Сейчас нам остается лишь готовиться и молиться, что удача окажется на нашей стороне».


– Ну как? – спросила Танахайа юного принца. – Разве не замечательную лодку мы построили?

Морган смотрел на лодку с подозрением и недоверием. Как и большинство смертных, он носил свои чувства точно богатую одежду, демонстрируя их всем напоказ.

– А она будет плавать? – спросил он. – Вдруг внутрь просочится вода?

Танахайа позволила себе рассмеяться, хотя и не испытывала особого желания.

– Вот почему тростник так плотно связан. А теперь помоги мне отнести лодку на воду.

Говорила Танахайа легко и уверенно, но испытывала совсем другие чувства: ей казалось, будто она проглотила орех в твердой скорлупе, и он застрял, не добравшись до желудка. Она не могла поверить, что ее наставник Имано мертв. Когда она оставила его, чтобы отправиться к Джирики и Адиту, Танахайа знала, что, возможно, им больше не суждено вместе наслаждаться долгими утренними часами, наблюдая, как трава отдает росу воздуху, в котором носятся разноцветные птицы, подобные вспышкам радуги, но даже представить не могла, каким окончательным окажется их расставание.

Ей было трудно помнить о настоящем ради более счастливого мира воспоминаний. Имано обладал способностью говорить о вещах, произошедших в далеком прошлом, так, словно они случились вчера; находиться с ним рядом значило одновременно побывать в далекой древности и в настоящем.

«Вот, – мог сказать он, – песня, которую поет дрозд, словно он только что ее сочинил и хочет, чтобы все услышали, как она мудра и красива! А ты знала, что Виндамейо не приступал к изготовлению своих стрел, не сходив сначала в сад, чтобы поблагодарить птиц за их перья? Ему не нравились города, он жил в окружении цветов, как мы, и двигался осторожно и тихо, чтобы не потревожить окружающую жизнь. Даже песни, которые он вплетал в свое ремесло, были не громче, чем жужжание одинокой пчелы».

Танахайа сидела рядом со своим наставником, наблюдала, как мохнатые пчелы перелетают с цветка на цветок, и ей казалось, будто Виндамейо Лучник тоже здесь, с ними.

Но она не могла долго игнорировать свои сегодняшние обязанности. С помощью Моргана Танахайа столкнула лодку на мелководье и, забравшись внутрь, протянула руку юноше, который с непонятным Танахайе сомнением ее взял. Сейчас Танахайю удивляла избыточная вера в свою способность жить среди смертных в качестве посла – так было всего несколько лун назад – и представлять свой народ, не прожив среди смертных хотя бы несколько лет. Она с трудом понимала этого ребенка, с его переменчивыми настроениями и взаимными недоразумениями.

«Ты был прав, Имано, мой дорогой наставник, когда сказал, что лучше всего мы учимся, поняв, как мало знаем».

Морган забрался внутрь, и лодка закачалась, но Танахайа знала, что построила ее хорошо, и она вполне надежная, принц слишком сильно наклонился в сторону, и они едва не перевернулись.

– Почувствуй движение, – сказала она Моргану. – Впусти движение лодки и воды в себя, но медленно, чтобы они стали частью тебя.

– Я уже плавал на лодках, – сказал он, нахмурившись.

– Я не хотела тебя обидеть. Но маленькая лодка, в особенности на быстрой реке, это совсем другое дело. Ты не можешь заставить ее вести себя как тебе захочется. Вода течет, куда пожелает, и лодка плывет вместе с ней. Однако ты можешь позволить ее движению проникнуть внутрь тебя, и тогда сам окажешься в центре.

Морган посмотрел на нее с новым выражением – прежде она такого не видела, – смех мешался с раздражением.

– Ты сказала, что являешься ученым, но на самом деле ты учитель, – заявил Морган.

– В твоих словах есть толика истины, – признала она. – Мой наставник Имано был и тем, и другим, и он хотел, чтобы я последовала его примеру. Знание – понимание – нельзя копить и держать в себе. Оно должно быть возвращено миру. История жизни и мысли – это все. И мы ее часть.

На лице Моргана появился интерес.

– Я как раз думал о вчерашнем дне, – сказал он. – И о том, что оказался в истории, как мои дед и бабушка. Дед часто повторял, что ты не можешь знать, какой получится твоя история, пока находишься в ее середине.

Танахайа кивнула.

– В таком случае он мудр – но я скажу тебе кое-что еще. Мы, каждое живое существо, находимся в истории – которая и есть жизнь, но в какой именно, не всегда понятно тем, кто в ней существует. Ученый – это тот, кто пытается увидеть очертания маленьких историй о людях и местах и более крупных, которые мы все разделяем, историй всего, что есть в нашем мире.

– Теперь я перестал тебя понимать. – Морган устроился на носу маленькой лодки.

– Я и сама не до конца понимаю, – призналась Танахайа и позволила боли, которую она ощущала, просочиться на поверхность. – А теперь я потеряла наставника, пытавшегося помочь мне найти понимание. Иногда я поражаюсь, как смогу дальше жить в этой истории – истории, в которой столько скорби.

Смертный юноша погрузился в долгие размышления.

– Я не думаю, что это имеет отношение к тому, чего мы хотим, – наконец заговорил он. – Я думаю, Бог помещает нас в историю, а потом оставляет, чтобы мы сами прошли свой путь.

Танахайа задумалась над словами принца. Она знала слово «Бог», но сама его не использовала, потому что оно казалось ей слишком маленьким, слишком… человеческим. Она рассматривала то, что сказал Морган, как если бы он говорил про солнце, небо, темноту и свет – память и надежду, – и обнаружила, что теперь стала лучше понимать идею. И с первым осознанием пришло следующее. Утрата Имано действительно стала частью ее истории, в точности как процесс обучения и смерть являлись эпизодами истории самого Имано.

– Я думаю, твои дед и бабушка очень хорошо тебя учили, – только и сказала Танахайа.


Танахайа много лет не была на реке. Они позволили течению нести их вперед, изредка направляя лодку веслами, сделанными из коры и длинных веток, и окружавшая Танахайю красота немного смягчила печаль от потери Имано. В некоторых местах деревья теснились и склонялись над водой, словно рассчитывали узнать интересные новости; в других – расстояние между берегами становилось больше, на отмелях рос качавшийся на ветру тростник, где чистили красные перышки дрозды, демонстрируя свои яркие эполеты миру, будто рассчитывая на поздравления. А река снова и снова сворачивала, находила новый путь – единственно правильный – с безупречностью, от которой у Танахайи перехватывало дыхание.

«Река – это история, но вода – жизнь, – думала она. – У нее нет уловок и цели. Она течет, куда должна, без желания или страха, будь то под светом Матери Солнца, или печальным пустым домом Отца Луны. Река придает воде форму и направление, но направление еще не сущность. Река лишь только там, где она есть, когда она есть, и иногда как она есть».

Последняя мысль стала увереннее, когда они добрались до первых порогов, где Т’си Сайасей стремительно неслась вниз, возбужденная и покрытая пеной. Лодка подпрыгивала, ее швыряло течение, они меняли курс, вода вокруг плескалась и ревела, и они то и дело рисковали перевернуться; а потом, благодаря твердой руке Танахайи, свернули к берегу, подняли тяжелую мокрую лодку и отнесли ее вниз, где река была спокойнее.

Танахайа видела, что мысли Моргана заняты едой, и подумала: «Должно быть, очень неприятно не уметь игнорировать подобные вещи, жить в теле, которое постоянно молит о пропитании, точно ребенок, еще не научившийся говорить». Тем не менее она не хотела останавливаться, пока они не будут готовы разбить лагерь, хотя у них не осталось никакой еды – лишь надежда поймать рыбу. Танахайа рассчитывала, что еще до остановки они увидят Да’ай Чикизу, хотя бы издалека, но уже знала, что сегодня этого не произойдет.

– Я хочу есть, – сказал Морган.

– Я знаю, – ответила Танахайа. – Мы скоро остановимся.

– А до него еще далеко? – спросил Морган, сидевший на носу и смотревший на гладкую безмятежную реку. – До города, куда мы плывем?

– Много сотен лет, – ответила она, – во всяком случае, в памяти. Но завтра мы туда доберемся.

– И они позволят нам воспользоваться зеркалом? Свидетелем?

– У меня нет полной уверенности, что кто-то из моих соплеменников все еще там живет. Чистые держались особняком с тех пор, как на Джао э-тинукай’и напали в то время, когда там побывал твой дед. Виньеда, госпожа преданий, привела в Да’ай Чикизу несколько своих родственников и приверженцев. Вполне возможно, что никому не удалось выжить. Но, если мы их найдем, ты должен предоставить мне говорить за нас обоих. Чистые очень горды и полны гнева по отношению к смертным.

Морган заметно удивился.

– Что ты хочешь сказать? Они могут попытаться нас убить?

– Я сомневаюсь, что они настолько утратили мудрость, – ответила Танахайа.

Река несла их дальше, и довольно долго они слышали только ее песнь.

– Я заметил, – наконец прервал молчание Морган, – что ты не ответила на мой вопрос.

– Я знаю. И я бы туда не отправилась, если бы у меня имелся выбор, – только и смогла сказать Танахайа.


Морган старался изо всех сил, пытаясь найти какую-нибудь еду, использовал все свои навыки, полученные от РиРи и ее семьи, собрал дикую смородину и выкопал большой гриб из-под сгнившего ствола. Мысли о маленьком существе, с которым он так долго путешествовал, неожиданно наполнили его грустью. Морган надеялся, что РиРи жива и находится вместе со своей семьей.

От РиРи мысли Моргана перенеслись к сестре Лиллии. Ей хотя бы не приходится опасаться змей и лисиц, но то, что сестра так далеко, причиняло ему боль. Она даже не знала, что он жив! Поэтому Морган твердо решил дойти вместе с ситхи до конца, чтобы иметь возможность вернуться к Лиллии и своим родным.

Когда он собрал достаточно, чтобы вместе с маленькой рыбкой, которую они поймали, у них получилась нормальная трапеза, Морган поспешил вернуться в лагерь на берегу реки. Он знал, что Танахайа больше скорбит о смерти своего наставника, чем ему показывает, и хотел как-то поднять ей настроение.

Поляна, которую Танахайа выбрала для лагеря, находилась в лощине, спрятанной между двумя сильно заросшими лесом холмами, и она развела костер. Морган достал ягоды и грибы из сумки и присел на корточки, чтобы передать свою добычу Танахайе. Она долго смотрела на нее, а потом улыбнулась.

– Спасибо тебе, Морган. Это очень хорошо, что я путешествую не одна и у меня есть друг.

Затем, невероятно его удивив, она взяла его голову в свои прохладные ладони, нежно притянула к себе и поцеловала в лоб.

– Ты добрый юноша, – сказала она.

Морган выпрямился, почувствовав, как его лоб и щеки внезапно стали теплыми, словно он вернулся в дом с холодного ветра.

– Спасибо, – ответил он.

Его должно было порадовать это проявление привязанности, даже наполнить счастьем, но Морган смутился и вспомнил тот день, когда видел, как Танахайа купалась в реке. Он пытался отбросить воспоминание о ее стройном золотистом теле, но оно постоянно оставалось где-то рядом и сейчас вернулось с такой силой, какой не имело даже во время долгих ночей, проведенных рядом с ней.

– Подожди немного, я приготовлю грибы, и тогда мы поедим, – сказала она. – А сейчас постарайся согреться. У тебя такая холодная кожа.


В течение первого часа спустившейся ночи поднялся ветер, и холод окутал речную долину, заставив замолчать ночных птиц и разбудив Моргана. К своему удивлению, он обнаружил Танахайю на земле рядом с собой – ситхи лежала, повернувшись к нему спиной, и, судя по всему, спала, а он редко видел, чтобы такое случалось за время их совместного путешествия. Дрожа от неожиданного и усиливающегося холода, Морган попытался снова заснуть, но не смог, и в голове у него всплыли рассказы деда и бабушки о днях войны Короля Бурь и наступившей в Эркинланде зиме, которая, казалось, никогда не закончится.

«Неужели все начинается снова? – подумал он. – И норны насылают на нас бури?»

– Это лишь осень, переходящая в зиму, – неожиданно заговорила Танахайа, казалось, подслушавшая его мысли, но так и не повернувшаяся к нему лицом. – Не бойся холода, в нем нет ничего сверхъестественного. И придвинься поближе ко мне, если ты сильно замерз.

Морган послушно подвинулся и оказался совсем рядом с ней. Его сонный разум в очередной раз подивился природе ситхи, способных все понимать, умевших контролировать погоду и не терять направление, а иногда управлять солнцем и светом в небесах. Но, если они так могущественны, тогда как обычные смертные смогут победить Королеву норнов?..

Его тревожные мысли постепенно потеряли смысл, и он погрузился в сон.

Когда Морган снова проснулся, наступила самая темная часть ночи. Костер едва тлел, и холод стал по-настоящему лютым, он еще теснее прижался к теплому телу Танахайи, и в этот момент ему показалось, что она не особенно отличается от других женщин, рядом с которыми он просыпался с тех пор, как стал мужчиной. Морган придвинулся к ней еще ближе, пока его лицо не зарылось в ее волосы и он не ощутил необычный, чистый аромат ее кожи.

Он вспомнил прикосновение ее прохладных ладоней к своему лицу и как она выглядела, когда купалась в реке, длинные стройные ноги и спину, влажную, блестящую кожу. Морган почувствовал просыпающееся желание, и ему захотелось прижаться к ней еще сильнее. Он обнял Танахайю одной рукой, а когда его губы задели ее шею, положил ладонь на нежный холмик груди.

Через мгновение он оказался на спине, а его рука и запястье горели так, словно их обожгло огнем. Танахайа склонилась над ним, и ее лицо показалось Моргану пугающе решительным в тусклом свете углей костра. Ситхи так сильно загнула его пальцы, что ему показалось: еще немного, и они сломаются.

– Ты что творишь? – резко спросила она.

Несмотря на сильную боль, Морган заметил, что ни одна другая женщина не задавала ему этот вопрос так спокойно.

– Я… я был… просто… я подумал… – Морган настолько удивился неожиданному изменению своего положения, что не мог внятно отвечать на вопросы и лишь лопотал как слабоумный. – Я хочу сказать, что не хотел…

Жесткое выражение лица Танахайи слегка смягчилось, и она отпустила его руку. Он откатился немного в сторону, сел и принялся растирать запястье, пока боль не начала стихать.

– Должно быть, тебе приснился сон и ты принял меня за кого-то другого.

У Моргана создалось впечатление, что она просто дает ему шанс сохранить лицо.

– Я не знаю…

– Да, – продолжала Танахайа. – Должно быть, так и случилось. Никаких неоправданных вольностей, просто путаница, которая иногда происходит во сне. Давай снова укладываться спать. Возможно, будет лучше, если ты ляжешь ко мне спиной.

Морган так и поступил. Он не понял, как ей удалось настолько быстро схватить и вывернуть его руку, а потом оказаться над ним – будто это был какой-то фокус. Он почувствовал, как она придвинулась к нему. Ее тепло обладало двойственным эффектом.

– Хорошо, – сказала Танахайа. – Так тебе удобно? Ты сможешь снова заснуть?

– Конечно, – солгал Морган.

– Ладно. Тогда постарайся отдохнуть. Тебе понадобятся силы, завтра нам предстоит преодолеть большое расстояние. Но лучше не думай о смертных женщинах, пока я пытаюсь тебя согреть.

– Я… я постараюсь изо всех сил.

– Потому что в любом случае есть кое-кто, кого я люблю.

Пристыженный и разочарованный Морган долго размышлял о том, что произошло, а также о ее последнем заявлении, пока снова не уснул.

### Глава 35. Слишком яркие цвета


Не ищи мудрости в войне, написал поэт,

Смерть приходит ко всем; и, когда вокруг ее все больше,
она приносит лишь пресыщение и печаль.
Слишком громкие звуки, слишком яркие цвета,
чтобы они несли какой-то смысл.
Внезапная смерть – столь же бессмысленный урок,
Как удар чернильным камнем по костяшкам пальцев
Тупого ученика.
Нет, дитя мое,
Не ищи мудрости в войне.

Печально известные запрещенные строки Шан’и’асу было так же трудно игнорировать, как зловоние смерти, которое их окружало. Вийеки мог лишь озираться по сторонам и удивляться – почему он не испытывает радости от победы и почему слова стихотворения, которое его наставники называли предательским, звучат у него в голове.

Еще совсем недавно, половину Великого года назад, Война Возвращения закончилась поражением и унижением народа Вийеки. Он и его мастер Яарик вернулись в Наккигу из земель смертных на юге, их преследовали мстительные северяне, и сражения закончились только после того, как рухнула гора, прекратив осаду смертных и похоронив великие городские ворота. Во время бегства и многочисленных стычек Вийеки ощущал если не радость, то нечто вроде триумфа всякий раз, когда хикеда’я удавалось отбить очередные атаки врага. Он радовался гибели каждого смертного, ведь тем самым исчезала еще одна угроза.

Но уничтожение Наглимунда произвело на него совсем другое впечатление. Во время отступления хикеда’я защищались и пытались вернуться домой. С тех пор смертные ни разу не приближались к их землям: нападение на крепость смертных было в чистом виде актом агрессии, и Вийеки, который никогда бы не заговорил вслух о своих тревогах, считал, что снова злить смертных опасно и глупо со стороны его осажденного народа.

Они с Пратики спускались по склону с отрядом солдат принца-храмовника и въехали на лошадях в ворота еще недавно грозной крепости, стены которой рухнули, превратившись в обгоревшие развалины. Вийеки оставил свою собственную стражу – она ему не требовалась, ведь рядом было полсотни гвардейцев Хамака. Трупы смертных валялись повсюду, возле бреши в стенах и основания сгоревших башен, как оказалось, они не несли особой угрозы для атаковавших крепость норнов.

Генерал Кикити ждал их верхом на лошади внутри ворот, одетый в доспехи из ведьминого дерева, которое было так отполировано, что даже в сумрачном свете испускало ослепительное сияние. За ним, в идеальном порядке, расположилась полурота Жертв.

– Хорошая работа, генерал. – С тем же успехом Пратики мог поздравить Кикити с прекрасно накрытым столом или грамотно спланированным зрелищем. – Каковы наши потери?

– Менее двух десятков Жертв, ваше высочество, но часть из них лишь ранены и вскоре поправятся. Основные потери мы понесли после того, как стрела попала одному из гигантов в глаз и мы утратили над ним контроль. Но все солдаты смертных и большая часть мужчин, живших в городе, убита – более четырехсот человек. Сад нами доволен.

– В самом деле, – сказал Пратики. – Ваши Жертвы отлично поработали. Мать всего сущего будет довольна. Я позабочусь о том, чтобы она узнала, как вы и ваш орден прекрасно себя здесь показали.

– Вы очень добры, ваше высочество, хотя я не заслужил такой высокой оценки за то, что спланировала и приказала сама королева. Именно ей принадлежат все заслуги.

Пратики кивнул.

– Вы сможете сами сказать ей это. Скоро она будет здесь, – сообщил он.

Кикити был явно удивлен, как, впрочем, и Вийеки, который решил, что ослышался.

– Мать всего сущего прибудет сюда, ваша светлость? – На лице генерала появилось выражение бесконечного восхищения. – Неужели мы ее увидим?

– Это был не просто бессмысленный удар, направленный против смертных, – сказал Пратики. – А когда Верховный магистр Вийеки закончит свою работу и к нам придет королева, мы, наконец, одержим победу в Войне Возвращения.

Вийеки знал, что ему предстоит сыграть важную роль, но полагал, что всего лишь должен вернуть некий артефакт в Наккигу. Ему и в голову не могло прийти, что королева покинет гору и прибудет в столь удаленное место. Утук’ку оставалась в твердыне в Наккиге в течение всей его жизни.

– Я… удивлен такой честью, – слабым голосом ответил Вийеки. Теперь ему стало совершенно очевидно, что он еще долго не увидит Зои и свой дом, и эта мысль обеспокоила его больше, чем он предполагал. – Могу ли я спросить, когда появится Мать всего сущего?

– Об этом знает лишь она сама, Верховный магистр, – ответил Пратики, но в его голосе не было раздражения. – А теперь, генерал Кикити, покажите нам, что еще удалось вашим Жертвам для нас завоевать?

Они проехали через внешнюю крепость. Жертвы и рабы низших каст продолжали уносить тела смертных. Их не будут сжигать, все тела сбрасывали в огромную яму, вырытую в тени южной внешней стены.

– Я рад видеть, что вы получили мое сообщение, – сказал Пратики. – Сожжение тел смертных привело бы к появлению дыма, что позволило бы смертным слишком рано узнать о том, что мы находимся здесь. Я не боюсь ни одной армии смертных, но я бы не хотел давать еще одно сражение до прибытия королевы с другими нашими воинами.

– Да, так даже лучше, – заметил Кикити. – Эти существа пахнут еще более отвратительно, когда их сжигают.

– Вы позаботились о том, чтобы никто из них не сбежал? – спросил Пратики.

Кикити колебался всего несколько мгновений, и это было почти незаметно, но Вийеки не сомневался, что пауза не укрылась от внимания принца-храмовника.

– Мы думаем, что все уничтожены, но я еще не получил последних донесений. У дальней стены крепости мы потеряли несколько Жертв и до сих пор не знаем, что там произошло. Камнебур и несколько его погонщиков убиты рухнувшей стеной.

Казалось, Пратики это не слишком заинтересовало.

– Но вы послали патрули на склон холма и в лес? Мы не хотим, чтобы беженцы начали рассказывать о том, что здесь произошло.

Когда они ехали в сторону разрушенных ворот цитадели, раздался пронзительный крик, сверху рухнуло тело, отчаянно размахивавшее руками и ногами, и приземлилось на камни у основания сторожевой башни с треском упавшего яйца. Через несколько мгновений еще одного смертного пленника сбросили с бастиона. На этот раз он не кричал, но упал с таким же громким звуком.

– Скоро никого не останется, чтобы рассказывать истории о нас, – с улыбкой и определенным удовлетворением сказал Кикити. – Но вы выглядите расстроенным, магистр Вийеки. Неужели вас тревожит, что враги, укравшие нашу землю, получают заслуженное наказание? На самом деле, кто-то может сказать, что мы вели себя избыточно снисходительно и они умирали слишком быстро, но сейчас для нас важнее всего эффективность, и об удовольствиях следует забыть. Вы со мной согласны, принц-храмовник?

Пратики рассеянно улыбнулся. Казалось, он ничего не имел против криков и падающих тел, но и удовольствия от этого зрелища не получал.

– Они наши кровные враги, – сказал Пратики. – Будь у них возможность, они бы убили королеву и уничтожили весь наш народ. Здесь больше нечего добавить.

Когда они ехали мимо обугленного остова ворот, Вийеки увидел, что сброшенные с башни были не единственными казненными пленниками. Эскадрон Ночных Мотыльков Жертв собрался у ступеней церкви смертных, во всяком случае, Вийеки сделал именно такой вывод по ее архитектуре, хотя главный символ смертных – Дерево – уже убрали с островерхой крыши. Ночные Мотыльки, один из самых свирепых легионов Жертв, собрал целую толпу смертных пленников, – не солдат, а женщин, детей и мужчин, слишком старых, чтобы защищать замок. Их по одному выводили на широкую площадку лестницы, ставили на колени, потом Ночной Мотылек выходил из строя и отрубал ему или ей голову. На глазах у Вийеки женщину, которая стонала и плакала, заставили опуститься на колени, а затем обезглавили. Ее голова покатилась вниз по ступенькам, длинные волосы спутались, и через мгновение она остановилась среди других пленников. Жертвы смеялись и негромко переговаривались. Некоторые обменивались монетами, и Вийеки вдруг понял, что они делают ставки. Ему пришлось на мгновение прикрыть глаза, когда его охватило незнакомое чувство, и он закашлялся, попытавшись скрыть свою слабость.

Они проехали мимо лестницы и направились к главной резиденции, к той части крепости, что была ближайшей к горе, возвышавшейся над Наглимундом. Тут и там Жертвы казнили других пленных, но здесь они не спешили, отрубая конечности и наблюдая, как окровавленные существа пытаются сбежать, потом выводили следующего, чтобы испробовать другие варианты.

– Несомненно, это не самый эффективный метод, – сказал Пратики, и Вийеки показалось, что он впервые слышит неудовольствие в голосе принца-храмовника.

– Да, ваше высочество, так и есть. Но эти Жертвы сейчас свободны. Они развлекаются. Не беспокойтесь, мы уже отобрали женщин, которых отправим в Наккигу для рабских бараков.

Пратики медленно кивнул, не демонстрируя никаких эмоций.

– Да, конечно, – только и сказал он.

Вийеки обнаружил, что его тревожат такие ничем не оправданные пытки.

«Они наши враги, – напомнил он себе. – Если бы у них был шанс, они бы убили нашу королеву и уничтожили весь наш народ. Жалости нет места, когда речь идет о смертных».

Однако ему было совсем непросто скрыть свое смятение.

Несколько самых больших зданий в центре цитадели превратились в развалины, на земле все еще валялись трупы смертных, некоторые в доспехах, но большинство в обычной одежде. Но и эти тела уносили хикеда’я в черных доспехах. Среди трупов Вийеки видел много женщин. Попадались и дети. Даже те, что выглядели взрослыми и были в боевых доспехах, казались съежившимися после смерти и не представлялись опасными врагами, а походили на замерзших птиц, которые иногда падали с неба вокруг Наккиги во время неожиданных зимних бурь.

И вновь на память Вийеки пришли строки Шан’и’асу:

Я должен тебя убить, пока ты не убил меня. Это правда. И ты должен убить меня, или я стану твоей смертью. Мы как скорпионы в хрустальном кувшине – чтобы один выжил, другой должен умереть… Но кто создал кувшин? И кто в него нас посадил?

Говорили, что одних лишь этих строк хватило для Дворца-лабиринта, чтобы запретить все книги великого поэта. А вскоре после этого и сам Шан’и’асу исчез. Кое-кто утверждал, что поэт покинул Наккигу, чтобы отыскать лучший мир, о котором так часто писал.

Вийеки думал, что это может быть правдой, но только не в том смысле, какой имели в виду другие.

Когда рота принца-храмовника направилась к дальней части резиденции, Вийеки в первый раз увидел рухнувшую внешнюю стену и огромную массу единственного погибшего камнебура, наполовину засыпанного камнями сторожевой башни. Вокруг него столпились какие-то темные фигуры, и на мгновение Вийеки подумал, что они потревожили стервятников, уже начавших свое пиршество, огромных воздушных змеев или грифов, живущих в этих местах. Потом одна из темных фигур выпрямилась и посмотрела на приближавшихся всадников, и, несмотря на темно-алый капюшон, закрывавший лицо, Вийеки узнал Согейу, Старшую Певчую. Она ждала их приближения с неподвижностью змеи, наблюдающей за ничего не подозревающим животным, которое подходит к ее норе.

Когда их разделяло несколько дюжин шагов, Вийеки внезапно почувствовал, как изменился воздух, он показался ему более плотным и имел вкус молнии. Его кожу стало покалывать, и волосы на затылке зашевелились.

Принц Пратики также это заметил и придержал свою лошадь.

– Запах какой Песни я чувствую? Следует ли нам двигаться дальше, Кикити?

– Старшая Певчая Согейу сказала нам, что они нашли то, что искали, – ответил генерал. – Она ждет нас.

Согейу оставила других Певцов и подошла встретить принца-храмовника. Казалось, она скользит, словно ее ноги не касаются развороченной и политой кровью земли.

– Приветствую тебя, принц-храмовник, кровь нашей великой матери, – сказала она, опускаясь на одно колено. – Да живет Хамака вечно. И пусть змеи всегда нас охраняют.

Пратики кивнул.

– Благодарю за приветствие, Старшая Певчая. Генерал Кикити сказал мне, что вы успешно выполнили свою задачу.

Согейу отбросила капюшон. Ее лицо и выбритую голову украшали маленькие аккуратные руны коричневого цвета, которые, догадался Вийеки, нанесены высохшей кровью.

– Так и есть, ваша светлость. Я вижу, что с вами Верховный магистр Строителей. – Она кивнула Вийеки и сделала знак верности, но в ее глазах он увидел нечто неприятное. – Это хорошо, потому что мы нашли склеп Руяна.

Вийеки постарался не думать о неприятных картинах, которые только что видел.

– Это то место, где стоят на коленях ваши Певцы?

Земля здесь была плотно утоптана, но до заморозков оставалось не меньше месяца, а дождь сделал свое дело. Вести здесь раскопки будет не слишком сложно или трудно.

Согейу покачала головой:

– Нет, магистр Вийеки, не совсем так. На самом деле склеп находится глубоко под зданием и заключен в каменную оболочку. Базальтовые блоки – так я думаю, если судить по эху наших песен… но мне и в голову не пришло бы давать указания в этой области человеку с вашим опытом и знаниями. – На ее лице не появилось насмешливой улыбки, но у Вийеки сложилось впечатление, что она над ним потешается.

Ему не нравилась Согейу и не нравилась предстоящая работа. Тем не менее сейчас было совсем не то время, чтобы даже Верховному магистру ставить под сомнение приказы королевы.

– Вы сказали «глубоко», Старшая Певчая. Насколько глубоко?

– И вновь я не стану претендовать, что обладаю вашими знаниями, – ответила Согейу, – но я бы предположила, что около двадцати локтей камня разделяют поверхность и спрятанный под землей склеп.

– У вас сотня Строителей, магистр Вийеки, – сказал Пратики. – Несомненно, они сумеют без особых проблем добраться до такой глубины. И они должны, ведь к нам прибудет сама королева.

Неожиданно Вийеки почувствовал, как его сковал холод.

– Наш орден способен выполнить любое пожелание королевы, – сказал Вийеки. – Но количество и время всегда являются ограничивающими факторами, ваша светлость. Выше численность, меньше времени. Я полагаю, что мы справимся, но не раньше, чем потускнеет Луна Небесных Певцов.

– Это неприемлемо! – заявил генерал Кикити, даже не пытаясь скрыть гнев. – Мать всего сущего будет здесь через несколько дней. Вы предлагаете нам попросить ее подождать, пока ваши Строители будут слоняться без дела?

– Для перемещения огромного веса камня и почвы даже Ордену Песни потребуется немалое время и усилия, – сказал Вийеки, стараясь сохранять хладнокровие. – А громадные камнебуры – слишком неуклюжий инструмент для столь деликатной и важной работы. Вы можете передать мне ваших Молотобойцев, генерал, – это ускорит разрушение скалы. И, возможно, остальных солдат, да и ваши Певцы, Старшая Певчая, – могут помочь выносить обломки камня и землю, пока мои люди будут копать. Поймите, это земля, а не сплошной камень. Любые туннели необходимо укреплять опорами, иначе они обрушатся, и все придется начинать сначала. Не говоря уже о том, что многие Строители погибнут.

– Ну, так и пусть погибнут, – сказал Кикити. – Они живут, чтобы служить королеве, разве не так?

– Вы дадите мне ваших Жертв, чтобы они оказали нам помощь, генерал?

Кикити уже с трудом сдерживался.

– Жертвы – воины, а не… грызуны. Они обучены сражаться, а не копать. Наше присутствие здесь может быть обнаружено в любой момент, и тогда смертные нас атакуют. Кто будет сражаться, если легионы Жертв окажутся под землей?

– Действительно, кто? – повторил Вийеки. Ему удалось вывести из себя Кикити, что уже само по себе было небольшой победой, и это позволило ему сделать кое-что еще – то, о чем он думал с того момента, как вошел в покоренную крепость. Он повернулся к Пратики. – В таком случае я должен использовать рабов, ваша светлость. Смертных рабов. Тех, кто еще остался в живых, следует привести сюда, чтобы они помогали Строителям, если мы хотим добраться до склепа до того, как прибудет королева.

Принц-храмовник поджал губы и задумался, но Кикити продолжал сражаться с неприкрытой яростью.

– Для меня не имеет значения, что вы Верховный магистр своего ордена, лорд Вийеки, – это война, и рабы принадлежат Жертвам! Мы должны поступать с ними как прикажет королева, и никто другой. Вы не можете говорить мне, что следует с ними делать.

– Я говорю лишь о том, что необходимо для выполнения желаний королевы, генерал. На каждого строителя, долбящего камень, мне потребуется два помощника, которые будут уносить обломки. – Он снова повернулся к Пратики. – Но я думаю, что наш уважаемый генерал ошибается, ваша светлость, во всяком случае частично. Я подозреваю, что королева не стала бы посылать сюда члена своей семьи, если бы не хотела, чтобы все прошло быстро и гладко и до ее появления. Разве не так?

Согейу неожиданно поклонилась.

– Этот разговор не касается меня и моих Певцов. Мы еще меньше подходим для тяжелой физической работы, чем Жертвы Кикити. Прошу меня простить, ваша светлость, но мне нужно вернуться к моему ордену.

Пратики кивнул. Согейу повернулась и направилась к своим подчиненным в темных одеяниях, стоявшим на коленях и образовавшим круг, но успела бросить на Кикити быстрый взгляд, смысл которого Вийеки разгадать не смог, однако уловил раздражение на ее лице.

«Что бы ни решил Пратики, – подумал Вийеки, – если я сумею вызвать несогласие между своими врагами, значит, мне удастся сделать хотя бы одну полезную вещь за сегодняшний день».

– Давайте мы с вами немного отъедем, пока я думаю, – предложил Вийеки принц-храмовник. – Генерал, королева и Хамака довольны вами. Мать всего сущего гордится вашими Жертвами.

– Благодарю вас, ваше высочество, – сказал Кикити.

Пратики направил лошадь к дальней стене и отъехал на пару дюжин шагов от трупа камнебура. От него пахло не как от обычных мертвых существ, но окутывала густая, едкая вонь с металлическим привкусом.

Принц-храмовник посмотрел на громадное, покрытое грязью чудовище.

– Оно огромно, но все же что-то способно его убить, – сказал Пратики.

Вийеки почувствовал, что ответ не требуется. Он ждал, пока принц-храмовник размышлял о мертвом существе.

– Вам не следует создавать несогласие между орденами, Верховный магистр, – наконец сказал Пратики. – Это меня не порадует и совершенно определенно не доставит удовольствия королеве.

– Я приношу свои извинения, если несогласие возникло по моей вине, ваше высочество. Но у меня не было такого намерения.

– Ну, я в этом не уверен. И при других обстоятельствах не стал бы вас винить – Жертвы и Певцы давно ставят себя в привилегированное положение по отношению к другим орденам, и иногда с их высокомерием бывает трудно мириться. Но, хотя я и не согласен с вашими методами, вывод мне кажется правильным – мы ничего не выиграем, если убьем остальных пленных, когда нам нужны работники. Я прикажу Кикити собрать рабов, которые еще живы. Но ответственность за них я возлагаю на вас, Верховный магистр. Если они вам нужны, вы должны будете их кормить и следить, чтобы они оставались живыми и трудоспособными. Вы меня поняли?

– Конечно, ваше высочество. – Однако Вийеки знал, что перешел черту не только с Пратики и Кикити, но в своем собственном сердце. Пройдет много времени, прежде чем он сможет увидеть результаты своих сегодняшних действий. – Я слышу королеву в вашем голосе.

– Очень скоро вы услышите собственный голос королевы из уст Матери всего сущего. – Лицо Пратики снова стало похожим на непроницаемые маски, которые носили Старейшие.

Вийеки почувствовал внезапный страх от затеянной им игры, ведь он намерен использовать смертных рабов для решения вопроса, так интересующего королеву, – и пленники могут попытаться разрушить ее планы ценой собственной жизни. А он подверг себя опасности из-за того, что на миг пожалел несчастных страдающих существ – смертных людей, животных, которые хотели уничтожить его народ.

– Я вижу, что ваши мысли и внимание заняты чем-то посторонним, Вийеки сей-Эндуйа, – сурово сказал принц-храмовник. – Но я требую, чтобы вы выслушали меня очень внимательно. Если Утук’ку будет недовольна тем, что вы здесь сделаете, – тогда да сохранит вас Сад, потому что больше вам ничего не поможет.


– Почему я должен идти? – Ярнульф понимал, что отказываться не следует, но ему совсем не хотелось, чтобы Саомеджи провел его через весь лагерь хикеда’я.

– Потому что во время нашего путешествия в восточные горы ты удивлялся, почему мне доверена такая честь, – ответил Певец, и его необычные золотые глаза загорелись от яростной радости. – Почему столь молодого Певца, как я, выбрали для великой миссии королевы. Теперь ты все сам увидишь и поймешь.

– Ты неправильно понял мои мысли, – только и ответил Ярнульф, но с тем же успехом мог беседовать с ветром, который разгуливал среди горных хребтов.

Саомеджи продолжал, словно Ярнульф не произнес ни слова:

– Да, ты увидишь, смертный. Я доставил Мако сюда в надежде, что мой господин сможет сделать нечто великое с его разрушенным телом. И теперь ты увидишь!

Еще сильнее, чем прежде, Ярнульфу захотелось раз и навсегда избавиться от норнов, их странных честолюбивых стремлений и предательских распрей.

«Но мой Господь поручил мне священную миссию, – напомнил себе Ярнульф. – И я не только почти наверняка погибну после ее выполнения, но мою жизнь заберут именно эти хикеда’я, когда я добьюсь успеха».

И он постарался смириться с неизбежным, вручив себя в руки Господа.

– Скоро королева будет здесь, – сказал Саомеджи. – Сама Утук’ку, да прославится ее имя, увидит, что я сделал. Она узрит, что я помог для нее создать!

Наступила середина ночи, и в лагере в основном царила тишина. Хикеда’я редко спят, но когда им нечего делать – а сейчас, насколько стало известно Ярнульфу, им оставалось лишь ждать своего монарха, – они замолкали и переставали двигаться. Лишь несколько часовых безмолвно наблюдали, как Саомеджи ведет его к краю лагеря.

Ахенаби, лорд Песни, стоял рядом с тремя своими слугами в капюшонах, которые раскапывали яму, где похоронили Мако. Ярнульф старался не подходить близко к этому месту в течение трех дней, прошедших с того момента, как они запеленали тело командира и оставили его под землей, и изо всех сил пытаясь о нем не думать, но складывалось впечатление, что больше он не сможет держаться в стороне от жутких плодов их трудов.

– Не подходи ближе, – прошептал Саомеджи, хотя в предупреждении не было нужды; как только Певцы начали копать, наружу вырвалось такое зловоние, что Ярнульф почувствовал позыв к рвоте. Отчетливая вонь разложения мешалась с другими, совсем неожиданными запахами – резкого, соленого, соды, розовых лепестков и мочи.

Довольно скоро они добрались до тела, завернутого в саван, покрытый грязью и плесенью, и положили его на край ямы. Ахенаби, молча наблюдавший за ними, сделал короткий жест, и один из Певцов развернул голову Мако.

Сначала Ярнульф подумал, что с лицом командира случилось нечто ужасное. Вместо того чтобы полностью исцелиться или получить магический дар медленного выздоровления, командир хикеда’я выглядел мертвее некуда. Его рот все еще оставался зашитым, а кожа стала жуткой, серой и морщинистой, точно шкура безволосого кабана или южного кокиндрилла.

Неожиданно единственный глаз Мако открылся. Он больше не был темным, как у всех хикеда’я, но стал ярким, янтарного цвета, похожим на птичий. Ярнульф ахнул от удивления и сделал шаг назад.

– Разве я не говорил? – прошептал Саомеджи, довольный, как ребенок в День святого Таната.

– Поставьте его на ноги, – приказал Ахенаби. – Разрежьте нити, стягивающие рот.

Мако поставили на ноги; он раскачивался, точно дерево под порывами сильного ветра, и его поддерживали сразу двое Певцов. Третий достал нож, схватил кожистую серую щеку Мако, чтобы удерживать голову на месте, и быстро перерезал нити. Рот вождя открылся, и раздавленная трава сползла на подбородок. Оранжевый глаз отчаянно метался из стороны в сторону, словно пришедший в себя Мако пытался понять, где он находится и кто его окружает, но взгляд нигде не задерживался даже на миг.

– Некоторое время он не сможет говорить, – сказал Ахенаби. – Но он уже понимает мои слова, скоро к нему вернутся прежние силы, и даже больше – его мощь намного превзойдет все то, чем он владел раньше. Он понесет ужас и разрушение врагам королевы.

– Мой господин истинно велик! – воскликнул Саомеджи, радостно хлопая в ладоши.

Ярнульф повернулся и побрел прочь, не в силах выдержать взгляда желтого глаза Мако.

«Помоги мне уничтожить эту мерзость, мой благословенный Господь, – молился он снова и снова, изо всех сил сопротивляясь позыву к рвоте. – Позволь мне быть твоей сильной правой рукой. Позволь стать очищающим огнем».


Когда ее вернули в темную камеру, Зои села на пол и постаралась не плакать, но ей никак не удавалось справиться с отчаянной дрожью. Руки у нее тряслись так сильно, что ей пришлось переплести пальцы и положить их на колени. Она знала, что ей следует молиться, знала, что должна благодарить богов за то, что ей удалось сохранить глаза, – Эйдона, Грозу Травы и всех остальных, но сейчас ей хотелось только одного: чтобы у нее перестали дрожать руки.

Все едва не закончилось самым кошмарным образом. За столько лет жизни в полумраке, в заточении под горами камней, точно она уже умерла, ей довелось видеть солнце всего несколько раз в году, но мысль об утрате зрения приводила Зои в ужас. Когда она услышала эти страшные слова, ее кости едва не обратились в воду, и она с огромным трудом сумела не упасть на колени на каменный пол и не начать молить о пощаде Верховную Затворницу. Но за двадцать лет, проведенных пленницей в Наккиге, Зои многому научилась и прекрасно знала, что слезы для хикеда’я ничего не значат. Они относились к ним как к одной из странностей смертных, вроде звуков, которые издают животные. Даже Вийеки, самого доброго из всех хикеда’я, которых она встречала, никогда не трогали ее слезы, хотя он старался не сердиться на нее, когда она не выдерживала и начинала плакать.

Зои знала, хотя страх сжимал ее сердце неумолимыми пальцами, что Верховная Затворница не испытает жалости к смятенной рабыне, поэтому решила использовать свой ум.

– Но, пожалуйста, Верховная Затворница, – сказала Зои, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно и уважительно, хотя происходящее казалось ей полным безумием. – Если я лишусь зрения, то стану бесполезной для Матери всего сущего.

Женщина в серой маске посмотрела на нее.

– Почему ты так говоришь, смертная?

– Потому что искусство, которому я обучена, требует сбора лекарственных и других растений. Перед приготовлением их следует найти. Если я лишусь глаз, то от меня не будет никакого проку.

– Но с этим вполне справятся Жертвы и слуги.

Зои попыталась заставить свой голос звучать спокойно и уверенно, хотя ей казалось, что она не может вдохнуть достаточно воздуха, чтобы заставить сердце биться.

– Я не смогу научить кого-то за одну смену луны вещам, которые сама осваивала долгие годы. Неужели вы готовы подвергнуть опасности здоровье королевы из-за того, что какой-то солдат не сумеет распознать разницу между репейником и таволгой? В период цветений они очень похожи. – В голове у нее метались и кричали мысли, отвлекая ее, точно птицы, пытающиеся выбраться из горящей рощи, но Зои постаралась подавить ужас и вспомнить то, чему ее учила валада Росква. – Древесный репейник снимает тяжесть в груди и облегчает дыхание. А таволга – нет, она даже может затруднить дыхание. – Зои отчаянно боролась со словами, которые пытались вырваться из-под ее контроля, утратить всякий смысл. – Пожалуйста, Верховная Затворница, позвольте мне сохранить глаза, чтобы я всеми силами служила королеве.

Каменная маска еще некоторое время изучала ее, потом глаза Затворницы закрылись. Сначала Зои подумала, что жрица королевы просто собирается с силами, чтобы отдать приказ ждавшим за дверью стражникам увести ее, но потом поняла, что Затворница ведет безмолвный разговор с самой королевой.

Наконец Темные глаза открылись, но сама Затворница оставалась неподвижной, как статуя.

– Это позволено, – сказала она. – Но тебе станут завязывать глаза и надевать капюшон в присутствии королевы. Если ты нарушишь это правило, тебя ждет жестокое наказание. И, если Мать всего сущего будет хотя бы в какой-то степени недовольна твоим уходом, тебя отправят в Холодные медленные залы. Таково Ее решение и Ее слова, так и произойдет, и я как Верховная Затворница тому свидетель.


Наконец Зои удалось немного успокоиться в темной камере, куда ее посадили, отыскала тонкий соломенный матрас, немного влажный, но вполне терпимый на ощупь.

– Сначала очень страшно, – услышала она тихий голос.

Зои думала, что она одна, и сердце у нее так сильно затрепетало от страха, что ей показалось, будто оно ударилось о грудную кость.

– Не бойся. – Голос был женским, и, хотя незнакомка прекрасно говорила на языке хикеда’я, он показался Зои необычным. – Я, как и ты, смертная. Вот почему тебя посадили ко мне в комнату.

– К тебе в комнату? – Зои все еще чувствовала, как сердце колотится у нее в груди, точно барабан. – Я не знала. Я не хотела вторгаться…

– Не извиняйся. Я рада, что у меня будет компания. Могу я подойти ближе? Я не причиню тебе вреда.

Зои услышала шорох тихих шагов, и через мгновение кто-то присел на матрас рядом с ней.

– Меня зовут Вордис. А кто ты?

– Зои.

– Это имя хикеда’я, но ты не принадлежишь к их народу.

– Мой… мой хозяин дал мне его. Ты действительно смертная? Как я?

Вордис рассмеялась, и Зои показалось, что она еще очень молодая. Она никак не ожидала, что когда-нибудь снова услышит смех, и это ее подбодрило. Незнакомка взяла руку Зои прохладными пальцами, легко сжала ее и сразу отпустила.

– Могу я коснуться твоего лица? – спросила Вордис.

Ее вопрос немного удивил Зои, но она уже ощущала запах другой женщины, кожи и чистых волос, и кислый – одежды, которую следовало постирать.

– Ты можешь, – ответила Зои.

– Я хочу тебя увидеть. – Зои почувствовала, как маленькие руки коснулись ее щек. Пальцы нежно двигались по скулам, легкие, словно ветерок, прошлись по бровям, лбу, носу и губам.

– Ты хорошенькая, – сказала та, что назвала себя Вордис, и снова взяла Зои за руку. – Ты можешь использовать свои руки, чтобы посмотреть на меня.

Зои так и сделала, но смогла понять лишь одно: Вордис еще не старая женщина – ее кожа была упругой, а скулы – гладкими. Возможно, такого же возраста, что и она сама, и наверняка не старше. Зои прикоснулась к глазам Вордис под тонкими шелковистыми веками, но не обнаружила шрамов или еще каких-то следов. Почему ее не ослепила Затворница?

– Как ты сюда попала?

Вордис снова рассмеялась.

– Я плохо помню, но мне кажется, очень давно. Моя мать служила в доме клана Янсу. Когда я была очень маленькой, одна из женщин хикеда’я взяла меня на руки и понесла к матери, ей не понравилось, что я гуляла по дому. Пока мы шли, я вдруг поняла – почувствовала руками, – что у нее внутри растет что-то уродливое и болезненное. Я рассказала матери, а та поделилась со своей госпожой. И я оказалась права, хотя изменить уже ничего было нельзя, и та женщина хикеда’я, внутри которой выросло что-то плохое, умерла через несколько месяцев. А потом хикеда’я обнаружили, что я могу… ну, вроде как «видеть» вещи, недоступные никому другому.

– Ты целительница.

– Нет, я не способна никого исцелить, – печально сказала Вордис. – Я могу только почувствовать, если что-то не так, и часто знаю, где именно и насколько все плохо. Я все еще была ребенком, когда меня привели сюда, во дворец, и я стала одной из Затворниц королевы. Ты вторая смертная, попавшая в эти залы. Я рада. Здесь… иногда очень одиноко.

– Но твои глаза… тебе сохранили глаза. – Мысль о том, что ее могли ослепить и она совсем недавно этого избежала, все еще приводила Зои в ужас.

На сей раз смех женщины был не таким веселым.

– Да, потому что от моих глаз нет никакой пользы. Я родилась слепой. Возможно, именно по этой причине я способна чувствовать вещи, недоступные другим.

– И ты действительно прислуживаешь самой королеве? – спросила Зои.

– Конечно. Во всей Наккиге нет более важной задачи. Ты должна гордиться. – Но что-то в ее голосе, какая-то незаметная непозволительная нотка заставила Зои задуматься.

– И чем ты занимаешься? И что буду делать я? У королевы хорошее здоровье?

– О, да, – ответила Вордис. – Королева сильна. С ней все хорошо. – Но, когда Вордис произносила эти слова, она сжала руку Зои, – очень сильно.

Ее послание не оставляло сомнений. То, что я сказала, ложь.

– Хорошо, – сказала Зои, стараясь скрыть удивление. – Я рада. Мы обязаны ей жизнью, и это сделает мою работу проще. – Она надолго погрузилась в размышления. – А наша комната… мы здесь одни?

– Другие Затворницы имеют собственные покои, у каждой свои. Но мы смертные – как странно произносить «мы»! – На мгновение у Вордис перехватило дыхание от волнения. – Мы живем отдельно.

– А кто-то нас слушает? Мы можем говорить здесь свободно?

– О, конечно, – небрежно сказала Вордис, но вновь ее рука сильно сжала пальцы Зои. – Кому интересна болтовня двух смертных женщин?


Определять ход времени в лишенном света месте, где их держали, было почти невозможно, но к ним четыре раза приходили стражники, приносили еду и чистый ночной горшок, они с Вордис два раза спали, и Зои решила, что прошло два дня с тех пор, как ее сюда привели. Все это время они с Вордис негромко разговаривали, стараясь не произносить слов, которые вызвали бы тревогу у тех, кто мог их слушать. Вордис постоянно задавала печальные вопросы о Наккиге, и Зои поняла: то, что ей самой казалось бесконечным, тягостным заключением, было мечтой о свободе для слепой женщины. Зои рассказывала о себе очень выборочно и ничего не говорила о временах до жизни в Риммерсгарде с Асталинскими сестрами, ведь хикеда’я уже об этом знали; и ни разу не упомянула о детстве в Кванитупуле с отцом, матерью и братом и ужасных годах, проведенных в лагере деда среди Высоких тритингов.

В свою очередь, Вордис рассказывала ей осторожные истории о своей жизни среди Затворниц, хотя она находилась отдельно от остальных и потому могла говорить лишь о том, как бывала с ними у королевы. Так и не произнесенные вслух слова о необходимости соблюдать осторожность означали, что Зои не удастся узнать ничего, кроме того, чего от нее ждут ее новые хозяева.

Зои приготовилась к смерти, точнее, думала, что готова. Теперь же ей предстояло принять то, что придется до конца своих дней жить в темной комнате – мрачная перспектива, даже с милой соседкой. Таким образом, когда стражники принесли пятую трапезу и молча наблюдали, как они едят свои скоромные порции, Зои почувствовала возбуждение, которое почти, но не до конца, преодолело опасения. Когда стражники молча показали, чтобы они следовали за ними, и Вордис взяла ее за руку, ноги Зои дрожали, как у новорожденного олененка.

Их повели по коридорам, освещенным лишь редкими факелами, но даже тусклый свет казался Зои ослепительным после дней, проведенных в темноте. Коридоры не были грубыми туннелями, но казались частью огромного дворца – плоские, ровные полы, стены и потолки из идеально обработанного камня, гладкого, словно шелк.

Стражники остановились возле двери, где стояли другие воины, и через мгновение завели их в помещение, где царила абсолютная темнота. Вордис сжала запястье Зои.

– Позволь мне вести тебя, – сказала она. – Перед нами ступеньки – довольно крутые.

Они спускались вниз, пока Зои не услышала плеск воды и глухое бормотание голосов. Ей навстречу поднимался влажный теплый воздух, запах мокрого камня и другие, более сложные ароматы. В самом низу на треноге в нише стояла единственная сфера нийо, сиявшая, словно первая звезда вечера, и Зои смогла разглядеть в ее свете обнаженные женские тела.

– Мы здесь моемся, а потом ждем Мать всего сущего, – прошептала Вордис. – Смертные и бессмертные, вместе. Для королевы все должны быть чистыми.

Пока глаза Зои привыкали к новому освещению, она с ужасом увидела у других Затворниц черные дыры на месте глаз. Бессмертные обладали красотой молодости, и их лица оставались спокойными – некоторые разговаривали или пели тихими задумчивыми голосами – но пустые глазницы создавали впечатление, будто помещение заполнено живыми черепами.

Зои повернулась к Вордис, размышляя о том, что она увидит, но ее спутница оказалась такой, какой Зои ее представляла, все еще в возрасте деторождения, с хрупкой девичьей фигуркой и хорошеньким круглым лицом. Глаза Вордис были устремлены в пустоту, но, по сравнению с остальными Затворницами, она выглядела как самая обычная девушка.

– Мы купаемся в трех бассейнах по очереди, в одном за другим, – сказала Вордис. – Сначала сними одежду.

Зои едва успела снять одежду, которую носила столько дней, что и сосчитать не могла, как другая женщина хикеда’я, одетая в темные цвета служанки, быстро ее унесла. Больше Зои ее никогда не видела. Затем Вордис помогла ей пройти процедуру мытья, сначала в такой горячей воде, что на лбу у Зои выступила испарина, потом в теплой с розовыми лепестками и, наконец, в прохладном бассейне. Когда они с Вордис вышли из него и стояли рядом, слегка дрожа, другая служанка принесла им свободные белые одеяния.

– Теперь мы уйдем отсюда. И будем молиться, – прошептала Вордис.

Дверь с другой стороны каменного зала бесшумно открылась, и Затворницы, одетые в белые одеяния, прошли внутрь. С другой стороны их поджидала жрица хикеда’я, и, пока она напевала слова какого-то древнего ритуала, появилось множество слуг, которые вручили каждой Затворнице маску, скрывавшую глаза, Зои уже видела такие. К ней подошел слуга и нетерпеливыми жестами показал, что ей следует опустить руки вдоль тела. Когда она повиновалась, хикеда’я завязал ей лицо тканью – и она снова погрузилась в темноту, – а потом надел на голову капюшон и закрепил тяжелую маску на лице.

– Сегодня ты будешь лишь находиться в присутствии королевы, – прошептала Вордис. – Ничего не говори, что бы ты ни почувствовала или услышала. Я все тебе объясню, когда мы вернемся домой.

Домой. Слово прогрохотало, как упавшая ложка, проникнув в грудь Зои. Она не могла бы словами выразить благодарность Вордис, но мысль о том, что лишенная света каменная коробка будет ее домом, заставила Зои ощутить такую сильную боль, что она не сумела бы произнести ни звука, даже если бы захотела.

Следующий час прошел, превратившись в пустое черное пятно. Их отвели в следующее помещение, и Зои услышала шелест одеяний других Затворниц, опустившихся на колени; Вордис тихонько надавила на ее руку, показывая, что и ей следует преклонить колени. Зои не сомневалась, что в этой комнате их ждала королева – она ощутила присутствие Утук’ку, точно кто-то распахнул окно в холодный день, и ее начал бить озноб. Она подумала о серебряной маске и лишенной возраста тайне, что пряталась под ней – самое древнее живое существо во всем мире, – и ей снова стало трудно дышать. Ее кожу покалывало, и она пошевелилась, как будто собиралась сбежать. Возможно, Вордис что-то почувствовала, потому что стиснула ее руку, но потом отодвинулась в сторону, оставив Зои стоять одну, окруженную мраком капюшона.

Из дальней части комнаты воспарил голос. Кто-то пел – мужчина. Зои никогда не слышала этой песни, и слова на языке хикеда’я понимала лишь выборочно. Странно, но после долгой тишины казалось, будто звук не потревожил ни одну из других Затворниц; они все еще занимались своим невидимым делом, пока Зои стояла, стараясь не упасть, но тут вернулась Вордис и сжала ее руки, чтобы поддержать. Голос певца не прерывался, эхом отражаясь от каменных стен комнаты, и мелодия показалась Зои печальной, как трели соловья.

Безразличие королевы и ее Затворниц к присутствию певца удивило Зои, которая поразилась еще больше, когда поняла, что певец не слишком хорош, во всяком случае по стандартам, которые она узнала, пока жила в Наккиге. Голос был юным и сладким, но ей казалось, что певец допускает ошибки, заметные даже ей – нехватка дыхания здесь, неразборчивый звук там, а один или два раза он не сумел выдержать ноту. Зои знала совсем немного о музыке хикеда’я, но не могла поверить, что могущественная королева не имела возможности обеспечить себе более качественные развлечения. Она слышала лучших артистов, выступавших на фестивальных празднествах, которые устраивала жена Вийеки, леди Кимабу.

Наконец воцарилась долгая тишина, все Затворницы продолжали сохранять неподвижность, и Зои почувствовала, что присутствие королевы стало отступать, а потом и вовсе исчезло, словно окно в суровую зиму закрылось. Женщин повели обратно в каменное помещение, где они снова искупались в обратном порядке – от холодной воды к горячей. У Зои появилось множество вопросов, но всякий раз, когда она пыталась заговорить, Вордис сжимала ее руку, заставляя хранить молчание.

Когда они, наконец, оказались в своей камере, в темноте, но не в одиночестве, Зои попыталась найти безопасные слова, чтобы спросить о том, что удивило ее больше всего.

– Певец, – заговорила Зои. – Он не показался мне… таким искусным, как я ожидала.

– Он прекрасно обучен. – В голосе Вордис появились мрачные нотки.

– В самом деле? Быть может, я не так хорошо разбираюсь в хикеда’я, как думала раньше…

– Он пел любимую песню Друкхи.

Зои потребовалось несколько мгновений, чтобы понять.

– Друкхи, сына королевы? Того, кого много лет назад убили смертные?

– Певец пел так, как Друкхи для своей матери, когда был маленьким, – объяснила Вордис, тщательно подбирая слова. – Он научился от другого певца, который исполнял ее до него, а тот у предыдущего, и так далее. Это третий певец-Друкхи с тех пор, как я сюда попала, но мне рассказали, что их было очень, очень много за прошедшие годы. Дюжины. И все произносили каждую ноту, слово и интонацию идеально, чтобы петь для королевы в точности как когда-то ее сын.

Зои настолько встревожило объяснение, что она даже забыла про другие вопросы. Наконец Вордис улеглась рядом с ней, и вскоре ее дыхание стало ровным, но Зои еще долго лежала без сна, и в ушах у нее звучала навязчивая неидеальная песня, но потом и она погрузилась в сон.

### Глава 36. Штормовые ветра


Мириамель никогда не нравился Зал Доминиата, построенный во время Первого Империума, но, как и большинство общественных зданий, он не должен был создавать комфортную обстановку для тех, кто в него входил, или вызывать гражданскую гордость, но заставить испытать благоговение перед величием власти Наббана. Пока Мириамель ждала начала церемонии, она вдруг ощутила тоску по Большому залу в Хейхолте, месту, где, несмотря на размеры, человек чувствовал себя дома, развевающиеся знамена находились так близко, что ты почти мог до них дотянуться, а стены украшали портреты людей, настоящих людей, чьи лица рассказывали историю их жизни.

Крыша Доминиата была невозможно высокой, поднимаясь к пику высотой в тридцать или сорок локтей над мраморными полами, потолки украшали религиозные картины, находившиеся слишком далеко, чтобы рассмотреть подробности, словно напоминание обычным людям – впрочем, они крайне редко попадали в этот зал, – что они не могут сюда войти или даже понять высоких размышлений могущественных особ.

Колонны из великолепного мрамора, привезенного из Арча, шли вдоль двух длинных сторон, с большим запасом обеспечивая место для Пятидесяти правящих семей Наббана, чтобы они могли собраться и обсудить самые важные события, что они и делали в течение столетий. Мири сидела в конце зала в огромном кресле, когда-то предназначенном для самого императора, но уже в течение многих лет служившем любому значительному гостю, вроде герцога Салюсера, когда он приходил, чтобы выступить (или, еще чаще, выслушать лекцию Патриси – «Отцов» – глав самых могущественных семейных домов Наббана).

По правую руку от Мириамель сидели сторонники герцога Салюсера, по другую – коалиция Далло Ингадариса, ну а те, кто не сделал никого выбора, занимали центр. Мири видела, что тех, кто не поддерживал Короля-Рыбака или Буревестника, стало совсем немного – большая часть Доминиата выбрала ту или иную сторону.

На столе перед ней лежал церемониальный свиток нового Договора Октандера, результат работы клерков и адвокатов всех больших домов, написанный идеально красивыми буквами лучшими писцами Наббана. В конце документа стояла печать и подпись его святейшества, Ликтора Видиана, который – после огромных усилий королевы – наконец согласился поставить свое имя под историческим пактом, чтобы положить начало мира, как рассчитывала Мириамель, по меньшей мере на одно поколение между ведущими домами Доминиата, и прежде всего Бенедривинами и Ингадарисами. Хотя Видиан отклонил предложение принять участие в совете, он прислал эскритора Ауксиса, поручив ему призвать всех к единению и стать свидетелем подписания договора.

Но Ауксис выглядел несчастным, и даже Далло Ингадарис, сидевший на одном из двух почетных мест слева от Мири, казалось, утратил часть своего обычного самодовольства. В полдень зазвонил колокол, и во всем зале Патриси зашаркали ногами и принялись перешептываться, наклоняясь друг к другу.

– Ваше величество, несомненно, вы должны быть недовольны подобным проявлением неуважения, – громко заговорил граф Далло. – Мы все собрались. Договор ждет нас. Но где герцог?

– Я не знаю, милорд, – сказала она. – И, да, меня не радует его отсутствие, но я также испытываю беспокойство. Кроме того, я не могу не заметить, что вашего союзника, брата герцога, здесь также нет.

Невозмутимый взгляд Далло получился не слишком убедительным.

– Так и есть, но едва ли это существенно, ваше величество. Друсис не подписывает договор со стороны Дома Ингадарис – это должен сделать я, а я здесь. Но создается впечатление, что герцог Салюсер считает данную церемонию и присутствие всего Доминиата, а также эскритора Ауксиса – я уже не говорю о вашем королевском величестве – недостойным его времени.

Мири бросила на него холодный взгляд.

– А теперь вы придираетесь к мелочам, граф Далло. Да, Друсис не является главой Дома Ингадарис, но именно соперничество между ним и его братом Салюсером является причиной, по которой нам приходится подписывать договор. Именно роль Друсиса, поддерживающего вас, – и ваша, поддерживающего его, – против его брата и крови, привели к несчастному положению в стране, сделавшему Наббан опасным местом.

Далло помахал толстыми пальцами.

– Как скажете, ваше величество.

Он носил кольца на всех пальцах, кроме большого, а на некоторых два или даже три. Иногда у Мири возникал вопрос: как он умудряется вытирать зад, не опасаясь потерять одно из дорогих колец?

«Должно быть, – подумала она, – это делает кто-то из слуг».

– Вы улыбаетесь, моя королева, – сказал Далло. – Вы обнаружили нечто забавное в нынешней ситуации? Должен признаться, мне это не удается. Быть может, вы поделитесь своими мыслями с вашим покорным слугой?

– Так, случайная идея. – Мириамель увидела, что эскритор поднялся со своего места и направляется к ним.

В своих тяжелых одеяниях, слегка развевающейся золотой мантии, он выглядел как королевский корабль казначейства, который спускают на воду со стапелей.

– Прошу прощения, ваше величество, – тихо сказал эскритор. Все члены Доминиата внимательно следили за разговором, не столько в надежде узнать что-то новое – все видели, что герцог отсутствует – но из-за скуки, ведь им пришлось довольно долго ждать, а уйти они не могли, и теперь их привлекало любое разнообразие. – Я пришел, чтобы сотворить молитву, как вы знаете. Вы получили какие-нибудь известия от герцога? Он придет?

– Если только новость о нем не доставила мне крошечная муха, эскритор Ауксис. Полагаю, вы бы увидели, как я ее получаю, ведь я сидела на этом месте у всех на виду задолго до того, как прозвучал полуденный колокол.

Ауксис слегка покраснел, а Мири осталась недовольна собой. Сейчас не было никакого смысла создавать себе врагов – у нее и без того хватало их в Наббане.

– Я прошу прощения за глупый вопрос, ваше величество, – сказал Ауксис.

– Нет, это мне следует попросить у вас прощения, эскритор, за свой дурной характер. Как и все здесь присутствующие, я встревожена и обеспокоена отсутствием герцога. – Мириамель повернулась к сторонникам Короля-Рыбака и отыскала Идекса Клавеса, лорд-канцлера Наббана.

– Патрис Клавес, – сказала она, – вы видели герцога сегодня утром? Вам известна причина, по которой он отсутствует?

Идекс, стройный мужчина, который очень редко улыбался, покачал головой.

– Я отправил стражей в Санцеллан Маистревис. Полагаю, отсутствие герцога связано с какими-то незначительными проблемами. Из нашего утреннего разговора я знаю, что герцог собирался быть здесь, ваше величество.

– Тогда почему его нет? – выкрикнул из гущи сторонников Буревестника, расположившихся с другой стороны зала, другой Патрис, пухлый старейшина из Дома Ларексеан. – И где граф Друсис? Неужели его отправили в одну из темниц герцога, пока мы отвлеклись? Быть может, его сейчас пытают?

– Заткни свой рот, Флавис, – сказал Идекс, – или я подойду и сделаю это за тебя, предательская свинья. Мы все прекрасно знаем, кто организовал безобразия во время свадьбы, и ты в них участвовал!

Со всех сторон раздались крики, пока Мириамель не приказала стражникам, выстроившимся вдоль задней стены, сделать шаг вперед и ударить древками длинных копий о пол, в результате чего шум стих, но совсем незначительно. Тогда она подала новый сигнал, и солдаты начали стучать копьями о щиты, полностью заглушив крики и обмен оскорблениями. Мири заметила, что сэр Юрген собрал ее эркингардов и приготовился вмешаться, если королеве потребуется помощь, и даже граф Фройе, ветеран политических скандалов Наббана, шагнул к ее креслу, опасаясь начала мятежа.

– И это наследие великих императоров? – резко спросила Мириамель, когда в зале снова установилась тишина. – Доминиат, который когда-то правил миром? Клянусь всеми святыми, еще ничего не произошло, а вы подняли шум из-за того, что не случилось. Да, герцога здесь нет, и нам неизвестна причина его отсутствия. Также нет среди нас и его брата Друсиса. Но больше мы ничего не знаем, весьма возможно, что ничего и не произойдет. На самом деле, я уверена, что так и будет. Тем не менее вы ведете себя как дети, которых родители оставили без присмотра. Сегодня я стыжусь, что в моих жилах течет кровь Наббана, и я никогда не думала, что мне придется произнести эти слова.

– Ваше величество, – сказал с мрачным видом Риллиан Альбиас, вставая, точно один из древних ораторов. – Могу я кое-что сказать?

– Нет, – Мириамель встала, и Риллиан некоторое время в изумлении на нее смотрел, а потом обернулся к остальным собравшимся, которые, в свою очередь, беспомощно на него уставились. – Я не хотела вас обидеть, Патрис Альбиас, ни вас, ни кого-то другого, но время речей осталось в прошлом. Пришло время дать клятву верности не одной семье или другой, не этому дому или другому, но всему Наббану под руководством Верховного Престола. Если мы не можем это сделать без герцога Салюсера, то нет никакого смысла таким важным людям, как вы, сидеть здесь целый день. Мы готовы, но отсутствуют два лидера. Именем моего мужа, своим именем и властью Верховного Престола, в верности которому вы все поклялись, я закрываю сегодняшнее собрание. Мы найдем герцога и его брата и встретимся завтра в полдень, чтобы довести до конца то, что начали. И я не желаю больше ничего слышать. Ситуация слишком серьезна для споров.

Коллективный стон слетел с губ собравшихся аристократов. Многие из них прибыли в столицу всего на один день, и у них имелись планы и дела, которые они собирались осуществить до возвращения домой в провинцию, но, если они хотели бросить вызов оппозиции в Наббане или даже предложить силовую поддержку одной из сторон, никому из них не хватило дерзости поставить под сомнение волю королевы. Мири жестом предложила Фройе и сэру Юргену следовать за ней, после чего вышла со своим небольшим отрядом из Зала Доминиата. Патриси смотрели ей вслед, некоторые – так ей показалось – с нескрываемым неудовольствием, другие с восхищением, скорее ее смелым использованием власти, чем принятым решением.

– Все недовольны, – тихо сказал Фройе, когда они шли между рядами стражников Доминиата. – Я приношу извинения за свои слова, ваше величество, но вы всегда говорили мне, что хотите слышать правду, а не то, что удобно и приятно.

– Если честно, граф, – сказала Мириамель сквозь стиснутые зубы, – меня уже не слишком интересуют удовольствия тех, кто живет в этом ядовитом городе, полном злобы и клеветы. Сейчас я лишь хочу дать понять, что Верховный Престол не станет терпеть бессмысленные склоки и постоянные угрозы миру, который мой дед сюда принес.

На лице Фройе появилось странное выражение.

– У вас общая с ними кровь, ваше величество. И вы лучше других знаете, что наббанайцы более всего хотят не мира, а богатств соседей. Так было всегда.

– Тогда мой долг состоит в том, чтобы это изменить, – ответила она, чувствуя, какими пустыми кажутся ей собственные слова. – Однако сейчас я хочу выяснить, куда, именем Господа, подевался герцог Салюсер.

– И его брат, – добавил Фройе.

– Это меня интересует гораздо меньше, – ответила Мириамель. – По мне, так Друсис и Далло могут вместе отправляться к дьяволу, и я с радостью оплачу им дорогу.


Брат Этан смотрел на пик Ста-Мирор, который становился все выше, заполняя собой небо. Гора доминировала над Пердруином, точно запеченный кабан, которого на подносе поставили на середину стола, – остров с портом, где кипела жизнь, расположился в небольшой бухте, самое место, чтобы засунуть яблоко в раскрытые челюсти кабана. Этан радовался, что покидает Наббан, но картины другой необычной страны, открывшиеся перед ним с борта лодки, наполнили его меланхолией.

Лорд Тиамак сказал, что мужчине полезно увидеть мир, и Этан очень многое успел повидать за время своего путешествия: от сырых туманных болот Вранна до пустынных волнистых дюн южных пустынь. Он ел то, что, по его прежним представлениям, ни один человек не может даже взять в рот, в том числе зажаренную саранчу на деревянных переходах Кванитупула, а также голову козы, торжественно предложенную ему торговцем на границе пустошей Наскаду, когда Этан путешествовал на своем ялике. Этан не стал есть глаза козы, хотя торговец не понял, почему он отказывается от такого потрясающего деликатеса, но Этан объяснил, что ему не позволяет религия (впрочем, он вряд ли сумел бы отыскать место в Книге Эйдона, где хотя бы упоминались глаза козы). Он не хотел оскорбить торговца, очень доброго и гостеприимного хозяина, но недавно обретенная Этаном широта взглядов не распространялась настолько далеко.

Последняя часть путешествия, которую организовал для него Мади, оказалась не такой приятной. Капитан маленького торгового судна, курсировавшего вдоль побережья, также сильно стремился покинуть Наббан, как и Этан, и охотно взял серебро монаха в качестве компенсации отсутствия прибыли после неудачной торговли в городе. Огромные рынки были закрыты по приказу Санцеллана Маистревиса после столкновений между правящими фракциями – в некоторых случаях превратившихся в настоящие сражения, – торговые павильоны горели, а умирающие люди истекали кровью на мостовых. На улицах и на рынках стало небезопасно, повсюду рыскали вооруженные банды, использовавшие общественные беспорядки, чтобы безнаказанно грабить путешественников, а иногда убивать их просто ради развлечения. После того как он узнал все, что возможно, о днях принца Джошуа, проведенных среди братьев Усириса, Этан провел всего несколько ночей в жалкой гостинице рядом с портом, после чего решил, что пора двигаться дальше. Королеве Мириамель не будет грозить опасность на холме Маистревин с ее эркингардами и армией герцога, но скромный монах не имел подобной защиты, пусть он в определенном смысле и являлся королевским посланцем.

Но посреди всего этого хаоса, в местах, где Этан постоянно опасался за свою жизнь, Мади и два его юных отпрыска чувствовали себя счастливыми, как свиньи в мире, состоящем из грязи и навоза. По мере того как денежные запасы Этана убывали – а он уже давно научился делить пополам любую сумму, которую просил у него Мади, перед тем как начать торговлю со своим слугой и проводником, юные Парлиппа и Плекто взяли на себя обязанность наполнять семейные сундуки при помощи самых разнообразных краж и мошенничества, от кошельков до попрошайничества, – при этом они прикидывались калеками.

После того как парочка маленьких негодяев получила милостыню, а потом обокрала важного сановника в городе Разина, Этана и их отца схватили местные стражники и едва не повесили как преступников. Этану пришлось отдать существенную часть оставшихся у него денег, чтобы откупиться от местных властей. На самом деле, сомнительная семейка оставляла за собой след мелких преступлений по всему пути брата Этана, но события в Наббане приобрели скандальный характер. Однажды Этан вернулся в гостиницу и обнаружил, что дети прячут чью-то лошадь в его комнате, которая находилась на самом высоком, третьем этаже. Он так и не понял, как им удалось провести ее мимо владельца гостиницы, но Плип и Плек, как любовно называл их отец, не только отказались рассказать, где украли лошадь, но и сделали вид, что понятия не имеют, как она оказалась в его маленькой комнате.

Однако теперь он гораздо лучше понимал, что имел в виду лорд Тиамак, когда говорил, что мужчина развивается, когда видит мир. Тем не менее главным чувством, которое испытывал Этан, наблюдая за приближающимся Пердруином и огромной центральной горой, была тоска по дому.

Ну а изнеможение следовало сразу за ним.


Даже после стольких лет Этан видел следы огня, уничтожившего все вокруг дома, где когда-то жила Хранительница манускрипта леди Файера, в одном из кварталов густо населенного сетро рядом с доками, который местные жители называли Котелок. Большую часть домов давно отстроили, но от церкви, бывшей здесь самым высоким зданием, осталась лишь груда камней, наполовину засыпанная землей, хотя она все еще сохранила грубые очертания Святого Дерева. Частично выстояла лишь наполовину рухнувшая стена башни, где находился вход, однако на ней по-прежнему остались следы огня, несмотря на десятилетнюю работу дождей и ветров.

– Я был здесь ризничим, – сказал кто-то у него за спиной на превосходном вестерлинге. – Мы передавали друг другу ведра с водой из порта, но так и не сумели остановить пламя.

Этан повернулся и увидел пожилого согбенного мужчину, глаза которого сохранили зоркость, а выражение лица позволяло предположить, что с головой у него все в порядке, и у Этана сразу появилась надежда. Он уже говорил со многими местными жителями, но никто из них не узнал имени Файеры и не вспомнил о визите принца Джошуа.

– Вы здесь жили? – спросил Этан.

– Каким бы ризничим я был, если бы жил в другом месте? В те дни мы жили и умирали, продолжая служить одной церкви. – Он покачал головой и задумчиво потер кончик солидного носа. – Не так, как сейчас, когда люди бродят, как нищие, пытаясь отыскать место получше, неизменно завидуя тем, кто получает больше.

Этан кивнул, не столько соглашаясь, сколько стараясь подбодрить старика, чтобы он продолжал говорить.

– А как здесь все было до пожара? – спросил Этан.

Достойный сын церкви оглядел его с головы до ног, отметил монашеское одеяние, старое и грязное, явно после долгого путешествия.

– Как и большинство других мест, я полагаю. Полное грешников и глупцов. Если бы не Мать Церковь, Господь сжег бы весь мир, как Он сжег эти дома. Как Он сжег нашу церковь. – Складывалось впечатление, что старик так до конца и не простил Бога.

– А вы помните женщину, которая здесь жила? Ее звали Файера – леди Файера.

Мужчина вздрогнул и отступил на шаг.

– Ведьма? – Он сотворил Знак Дерева, и на мгновение Этану показалось, что он сейчас сбежит.

– Значит, ее так называли?

– А как еще ее могли называть? – Казалось, любопытство мешалось в старике с тревогой, и в результате он раскачивался, точно деревце на ветру. – Огромный дом, полный языческих книг, странные гости, которые приходили к ней в любые часы дня и ночи – и даже в святые дни, когда им следовало стоять на коленях и молиться! – Он снова сотворил Знак Дерева. – Вы ведь божий человек, не так ли, сэр? Из какого-то странствующего ордена, делаете добрую работу. Или вы из тех, кто когда-то носил сутану, но отказался от своего сана? Почему вы спрашиваете о такой женщине, быть может, вы ее даже знали?

– Назовите мне ваше имя, сэр, ради любви Усириса и Его Святого Отца, а я назову вам свое и отвечу на ваши вопросы.

Старик нахмурился, его явно раздирали противоречивые чувства.

– Бардо. Бардо из церкви Святого Кузимо, как меня называли когда-то, – наконец ответил он. – Многие зовут так и сейчас, хотя церковь погибла много лет назад.

– Пусть Бог дарует вам долгую здоровую жизнь, добрый Бардо. Я брат Этан, и я открою вам секрет.

Этан вспомнил, что ему однажды сказал Тиамак, когда говорил о рыбе, которую нужно поймать, чем в детстве и юности регулярно занимался вранн.

«Когда рыба начинает клевать, ты должен замереть, – сказал Тиамак Этану. – Это время, когда любое резкое движение может ее спугнуть, и больше она уже не попадется на твой крючок».

Этан осторожно достал из сутаны письмо. Он носил его так долго, что оно совсем не походило на свиток, а больше напоминало мясо, которое тритинги возят между седлом и спиной лошади. Ему пришлось разворачивать его очень осторожно, чтобы не порвать, – пергамент сплющился, и процесс стал очень непростым. Закончив, Этан поднес его к носу мужчины.

– Вы можете его прочитать?

– Я… мои глаза уже не так хороши, как прежде, – ответил Бардо. – К тому же я никогда много не читал, – вызывающе добавил он.

– Но вы ведь видите печать, верно? Это королевская печать Верховного Престола Эркинланда. Король и королева послали меня, чтобы найти Файеру, если она еще жива, и задать ей несколько вопросов. И я уверяю вас, что у меня самые праведные намерения.

Старик нахмурился, наклонился поближе к пергаменту, но лишь повинуясь рефлексу, а потом поднял взгляд.

– И что вы хотите знать, брат Этан? – наконец спросил бывший ризничий. – Что вам может сказать старый Бардо? Да, я знавал ведьму в те дни – или леди, если вам так больше нравится.

Этан обратил внимание на тонкие запястья старика, небритые щеки и рваный плащ, который он надел в такой жаркий день, вероятно, чтобы скрыть еще более старую одежду под ним.

– Я отвечу вам, сэр, но сегодня я шел все утро и ужасно проголодался. Есть ли здесь поблизости место, где мы могли бы перекусить – и выпить по чаше эля?

Бардо колебался.

– Надеюсь, вы не станете возражать, если я потрачу немного денег Верховного Престола ради вашего комфорта? – спросил Этан.

Бардо облизнул губы.

– По правде сказать, здесь есть таверна у подножия холма, куда я иногда захожу. У хозяина всегда найдется несколько жирных перепелов на вертеле. – Он вытер губы тыльной стороной ладони. – И эль… он там весьма хорош.


В тот день, много лет назад, Джеса и один из ее старших братьев стояли у входа в пещеру, прорытую в скалистой горе – и то и другое, большая редкость в равнинном болотистом Вранне. Тогда она была маленькой и пошла за Хото, не зная, что он хотел ей показать, или почему скрыл от остальных их поход. Но когда они остановились около темной дыры в земле и Джеса посмотрела на серое небо, жаркое и влажное, которое нависало над деревьями, ей стало страшно, и Хото крепко схватил ее за руку, чтобы она не убежала. Вход в пещеру был похож на большой рот, точно пасть одного из многочисленных огромных кокиндрилов, обитавших во Вранне, и она представила, что вот сейчас он ее проглотит. Она начала вырываться, но Хото лишь сильнее сжал руку.

– Не будь дурой, – сказал он сестре. – Я просто хочу кое-что тебе показать. А теперь смотри. – Одной рукой он продолжал крепко сжимать ее запястье, а другой поднял камень, скатившийся со склона холма, и швырнул его в зияющую темноту.

Через мгновение Джеса услышала шуршание крыльев и пронзительный визг множества маленьких существ, которых было столько, что на несколько долгих мгновений они закрыли собой свет. Крылья задевали ее волосы, лицо и плечи, Джеса не понимала, что происходит, только видела, что мир вокруг погрузился во мрак и взорвался, развалившись на верещащие осколки. Она попыталась упасть на землю, но брат ее удержал, и только после того, как штормовая туча рассеялась, она поняла, что кричит от ужаса.

Хото хлопнул ее по макушке и выпустил руку.

– Прекрати орать! Тебя мама услышит!

Но Джеса не могла остановиться, и тогда он ударил ее еще раз. Наконец, рассерженный и пристыженный, Хото поднял сестру на руки – ее крики постепенно превратились во всхлипывания – и понес в дом. Хото не мог скрыть ее ужас, и мать страшно на него рассердилась, а он повторял снова и снова: «Но я хотел показать ей, где живут летучие мыши!»

Именно так Джеса воспринимала Санцеллан Маистревис в этот жуткий момент, когда повсюду бегали люди, кричали, что герцог исчез, кто-то его похитил или убил. И все, что Джеса могла сделать, не начать кричать, как в тот день, много лет назад. Только ребенок у нее на руках помог ей сохранить голову на плечах, и она прижимала к себе маленькую Серасину, точно амулет, но сердце Джесы билось так быстро, что у нее начала кружиться голова.

– Как такое может быть? – снова спросила герцогиня Кантия. Она рыдала, ее лицо было влажным и красным, но она резко отмахивалась от своих дам, когда они пытались вытереть ее слезы. – Где мой муж? Сотня стражников и никто его не видел? Что за безумие?

Джеса сидела на корточках в углу комнаты и укачивала Серасину, которую держала на руках. Кормилица попыталась накормить девочку, но даже ребенок почувствовал неправильность происходящего, девочка слышала тревожные крики и топот ног и отказывалась от груди. Джеса прижимала маленькую, гладкую как шелк головку к себе и тихонько напевала мелодию и обрывки слов, которые пели ей в детстве, когда она была напугана.

Ветры штормовые дуют, дуют, дуют,
Но наш дом прочен, прочен, прочен.
Дождь падает на землю, на землю, на землю,
Но наша крыша высока, высока, высока…

Вошла королева Мириамель и села рядом с Кантией. Она почти ничего не говорила, чтобы успокоить герцогиню, но взяла ее за руку. Как всегда, Джеса восхитилась спокойной силой королевы. Лицо не выдавало ее чувств, лишь легкая гримаса говорила про неудовольствие, когда начинала кричать или плакать одна из горничных.

– Хватит, – сказала королева служанке, бесполезной болтливой идиотке, которая, как часто думала Джеса, и часа не прожила бы во Вранне, а сразу забрела бы в гнездо ганта или пасть кокиндрила. – Герцогиня нуждается в твоей помощи, а не в рыданиях. – Она посмотрела на Джесу и ребенка, потом снова перевела взгляд на служанку. – Где юный Бласис?

Лицо горничной потеряло форму от страха и превратилось в ложку пасты болотного ямса.

– Он… он со своим наставником, – сказала она, подыскивая нужные слова. – Это день… сегодня день занятий. Он их ненавидит, но герцог настаивает… – При мысли о герцоге ее рот перекосился, словно она снова собралась заплакать.

– Тогда найди и приведи его сюда, – сказала королева, и ее слова прозвучали твердо и звонко, как молоточек ювелира. – И его наставника. Они могут продолжать уроки здесь.

Горничная сделала неуклюжий реверанс и бросилась к двери.

– А ты иди с ней, – велела королева другой горничной, которая хотя бы не кричала и не плакала. – Найдите наследника герцога и приведите его сюда.

– Но что могло произойти? – снова спросила Кантия. Одна из ее дам принесла чашу вина, и герцогиня не глядя ее взяла и выпила до дна. – Где может быть Салюсер?

– Его найдут, – сказала королева Мириамель. – Ты увидишь. Но помни, ты герцогиня – сердце Наббана. Неужели ты хочешь, чтобы враги герцога сказали, что ты развалилась на кусочки при первых признаках неприятностей?

– Первых признаках! – От гнева и ярости голос Кантии дрогнул, и на мгновение Джеса испугалась, что она ударит королеву. – Первых признаках? В течение последних месяцев не было ничего другого, кроме неприятностей! Это все Друсис, проклятый, подлый предатель, который мутит воду! И ядовитый змей, граф Далло… – Голос Кантии стал пронзительным, и все в комнате посмотрели на нее. Она наконец поняла, что привлекла всеобщее внимание, и замолчала, тяжело дыша. – А теперь они забрали моего мужа!.. – И вновь из ее глаз брызнули слезы и покатились по щекам.

В этот момент дверь комнаты отдыха распахнулась, и графиня Алурея, жена графа Риллиана, влетела в комнату в сопровождении смущенных стражников, которые явно не понимали, следовало ли ее впускать. Когда Джеса взглянула на смертельно бледное лицо и широко раскрытые, как у филина, глаза Алуреи, внутри у нее все сжалось от страха, такого сильного, что она едва не уронила ребенка.

– Да спасет нас добрый Усирис! – воскликнула графиня, которая качалась так, словно стояла на палубе корабля в бушующем море. – Он мертв! Его нашли в часовне! О, клянусь Леди и ребенком в ее святом чреве, ему перерезали горло. Они убьют нас всех!

– Да спасет меня Господь! – Кантия снова заплакала. – Салюсер! – Герцогиня вскочила на ноги, ее лицо стало еще более бледным, чем у Алуреи, и она рухнула на пол.

Королева держала ее за руку, но не смогла помочь устоять на ногах.

– Герцогиня упала в обморок, – сказала королева, и, хотя ее голос оставался ровным, Джеса подумала, что она видит страх на лице Мириамель. – Кто-нибудь, принесите нюхательную соль. – Она повернулась к графине, словно призрак из пьесы, стоявшей возле двери. – Прекратите кричать, как торговка рыбой, графиня. Что произошло? Кто мертв? Речь о герцоге?

Несколько долгих мгновений Алурея смотрела на нее так, словно королева говорила на неизвестном ей языке. Затем, в тот самый момент, когда она открыла рот, чтобы ответить, из коридора донеслись крики и звон оружия. Не думая, Джеса схватила Серасину, опустилась на пол, чтобы спрятаться за деревянным сундуком, но не успела до него добраться, когда услышала знакомый голос:

– Великий ад, что здесь происходит? Неужели никто не заметил, что я исчез? Что за глупцы мне служат?

Герцог Салюсер стоял в дверях, окруженный стражниками.

– Кантия! – с тревогой вскричал он, увидев жену. – Что с ней? Что за безумие тут творится?

– С ней все в порядке, – ответила королева. – Просто она упала в обморок. Я рада, что с вами все хорошо, герцог. Но сейчас, я думаю, нам нужно выслушать графиню Алурею.

Казалось, графиня не заметила появления герцога, хотя он стоял у нее за спиной, она по-прежнему была бледной, и у нее отчаянно дрожали руки.

– Друсис, – сказала она. – Граф Друсис. Он… о, клянусь Деревом, я не могу произнести это вслух!..

– Говорите же! – рявкнул Салюсер.

Пораженная графиня обернулась.

– О, милорд! Милорд! Ваш брат… он мертв!

– Мертв? Этого не может быть. – Салюсер посмотрел на своих солдат, словно один из них мог помочь ему решить эту загадку. – Что значит – мертв?

– В часовне, в особняке Далло. Его там нашли. Вашего брата ударили клинком и перерезали ему горло – весь двор об этом говорит. – Она подняла руки, словно пытаясь защитить себя. – Буревестники пронесли его тело по городу, а потом подожгли доки. Они нападают на всех, кто носит знак Короля-Рыбака – многие уже мертвы. О, Господь всемогущий, ты наказываешь нас, наказываешь!..

– Вы сообщили нам вашу новость, графиня, – сказала королева, и ее голос был мрачным, как сама Судьба. – Благодарю вас. А теперь самое время вам немного помолчать.

– Но как такое могло случиться? – спросил Салюсер, и Джеса подумала, что он искренне удивлен. – Как это произошло?

– Вы задали не тот вопрос, – сказала Мириамель, поднимаясь со стула. – Сейчас мы должны решить, как нам подготовиться.

– Подготовиться?..

Королева Мириамель взяла нюхательную соль у вернувшейся в комнату горничной, расправила широкие юбки, присела рядом с герцогиней и поднесла флакон к носу герцогини, та закашлялась, застонала, и ее веки затрепетали.

– Да, герцог, – сказала королева, помогая Кантии сесть. – Приготовиться к приближающейся буре. В противном случае она унесет нас за собой.

## Часть третья. Укус зимы

> Слушайте барабаны!

> Слушайте барабаны!

> Зверь или брат, но я должен с тобой покончить.

> Моя королева сказала. Ее слова – это мои мысли.

> Зверь или брат – все едино.

> Без моей королевы у меня нет глаз, нет рук, нет ног,

> Нет души.

> Какая польза от слепого солдата?

> Какая польза от призрака, лишенного конечностей?

> Слушайте барабаны!

> Слушайте барабаны!

> Я должен сражаться с тобой, будь ты зверь или брат,

> Брат или зверь,

> Или предать самого себя

> И уйти безымянным в длинную тень.

> Зинузо из Квейверинг-рич

### Глава 37. Змеи на тропе


Похоже, шаман Рузванг оказался искусным целителем, лихорадка сержанта почти прошла, хотя Левиас оставался ужасающе слабым, и рана открылась, когда Порто посадил его на ослика, чтобы перевезти в другое место. Однако теперь его кровь и рана не пахли так отвратительно, как в первые дни, и это позволило Порто легче переносить фантомные воспоминания об умершем друге Эндри, которого он много лет назад спасти не сумел.

Осел снова остановился, с недоверием глядя на кривую палку, лежавшую перед ним.

– Будь ты проклят, глупый зверь! – возмутился Порто. – Это не змея! Это кусок дерева.

Гилдренг посмотрел на палку и фыркнул, выражая несогласие.

Порто вздохнул, пристроил Левиаса поудобнее и слез с ослика. Его длинные ноги почти касались земли, когда они ехали, поэтому старый рыцарь с легкостью соскользнул с его спины, поднял палку и отбросил ее в густые заросли.

– Ну вот, палки больше нет. Теперь ты доволен?

Осел показал ему зубы и фыркнул – очевидно, счастье оставалось для него недостижимым, но пока он согласился на отсутствие палок. Порто неловко взобрался на спину Гилдренга и придвинулся поближе к сержанту, чтобы его поддерживать.

– Ты кладешь слишком много соли в хлеб, бабушка, – пробормотал его раненый друг.

– Я знаю, – ответил Порто. – Ты мне уже говорил.

– Я проголодался, бабушка, – сказал Левиас. – Поспеши.

– Мы и так спешим.

Они ехали уже три дня после судьбоносной встречи с шаманом. Гилдренг оказался не самой удачной заменой красивой лошади, которую Порто получил от Пасеваллеса. Старый рыцарь потерял ее у Кровавого озера, но своенравное животное было несравнимо лучше, чем пешее путешествие с таким крупным спутником, как Левиас, неспособным даже стоять, не говоря уже о том, чтобы идти.

«Я буду помнить твою доброту, Рузванг, – обещал Порто. – И, если появится возможность тебе за нее отплатить, я это сделаю, клянусь моим Богом и своей семейной честью».

Местность вокруг границ Эркинланда была холмистой, временами встречались участки леса, рощи буков и дубов, и совсем мало дичи, но по дороге они несколько раз выходили к ручьям с чистой проточной водой – каждый солдат знает, что к ним следует относиться, как к дарам богов, и принимать с благодарностью. Порто давал Левиасу напиться от души, старался держать в чистоте его рану, как велел Рузванг, а когда они останавливались, привязывал осла так, чтобы тот мог добраться до травы. У них с Левиасом было совсем мало еды, Порто не хотел оставлять сержанта одного, чтобы отправиться на поиски пищи, но разжевывал маленькие кусочки вяленого мяса, которое оставил им шаман, чтобы раненый мог их проглотить.

«Он становится сильнее, – сказал себе Порто. – Все не так, как с Эндри. И, если это будет зависеть от меня, он не умрет».

И все же то, что Левиас чуть-чуть вышел из тени смерти, не могло прогнать темные мысли Порто. Он и остальные защитники принца попали в засаду, и их почти полностью перебили тритинги, в чем не было его вины, однако он не сумел справиться с заданием, которое ему дал тролль Бинабик: отыскать графа Эолейра и освободить его из лап разбойников. На самом деле, если Рузванг не ошибся и графа Эолейра продали новому вождю тритингов, шану Унверу, то единственное, чего добились они с Левиасом, – так это потеряли своих лошадей.

«Лорд Пасеваллес будет недоволен, – подумал Порто. – Во всяком случае, на его месте я бы рассердился. Столько золота – и превосходная лошадь!»

И, словно для того, чтобы подчеркнуть разницу между его прежним скакуном и нынешним, осел Гилдренг внезапно остановился посреди долины и отказался двигаться дальше. Их окружали могучие дубы, изогнутые ветви которых почти скрывали полуденное небо, и сначала Порто подумал, что осел услышал какого-то крупного зверя. Он обнажил меч и некоторое время молча сидел, но потом решил, что это просто очередное проявление дурного характера Гилдренга, и ударил пятками по костлявым бокам.

– Ну, давай вперед, вперед! – Слова из его детства пришли незваными, иногда так его отец говорил кривым гвоздям и непокорным инструментам. – Клянусь всеми святыми, неужели Бог создал тебя только для того, чтобы мне насолить?

Ослик фыркнул, сделал несколько шагов вперед и снова остановился. Порто спешился, потянул за уздечку и попытался заставить животное сдвинуться с места, но Гилдренг только отклонялся назад, отчаянно упираясь копытами в землю и отвернув голову в сторону, словно уловил запах чего-то отвратительного.

– Ты сведешь нас в могилу, – сердито сказал ему Порто, хотя уже несколько дней назад понял, что пристыдить это животное невозможно.

Как только последнее слово слетело с его губ, что-то пронеслось мимо так близко, что Порто поднял руку, чтобы хлопнуть себя по щеке, решив, что это кусачее насекомое, но тут увидел стрелу, которая вошла глубоко в землю в двух шагах от того места, где он стоял, и его сердце устремилось вверх, к горлу.

Порто резко развернулся, пытаясь понять, откуда прилетела стрела, но поляна оставалась пустой. Затем он услышал новый хлопок, и вторая стрела вонзилась в землю рядом с первой.

Порто поднял руки, продолжая сжимать меч.

– Не убивать нас! – закричал он на языке тритингов. – Не враги. – Он не мог вспомнить слово «раненый». – Мой друг больной! Нет золота!

С отчаянно бьющимся сердцем он ждал долгое безмолвное мгновение, а когда услышал голос, тот донесся откуда-то сверху.

– Клянусь всеми святыми! – прозвучал ответ на вестерлинге. – Никто не говорит на языке Луговых тритингов хорошо, потому что это варварский бред – но старый Порто умудряется сделать его еще ужаснее!

Порто вгляделся в кроны деревьев, пытаясь отыскать лучника.

– Если ты друг, слезай. Если нет, забирай, что тебе нужно, и позволь мне спокойно ухаживать за раненым другом. Мы никому не желаем вреда.

– Могу спорить, ты имел в виду ничего полезного, – сказал голос, а потом что-то зашевелилось в высоких ветвях одного из дубов на краю поляны. И через мгновение Порто с удивлением смотрел на сэра Астриана, свисавшего с ветки на одной руке, продолжая сжимать лук в другой. Он спрыгнул на землю с грацией кошки и поклонился. – Я никак не ожидал тебя здесь увидеть, старина. Неужели ты забрался так далеко, чтобы не встречаться с нами? Как видишь, у тебя не получилось. Ольверис, спускайся. Это самый древний на свете воин, и с ним мертвый толстый тритинг, сердце которого разорвалось, пока они сражались.

На нижней ветке ближайшего дерева появился Ольверис.

– Как бы я хотел на это посмотреть. Толстый против старого. Схватка отважных.

Порто слез с осла и стащил Левиаса со спины животного. Тяжело дыша, он опустил раненого друга на землю и подошел обнять Астриана, который сразу постарался высвободиться.

– Ну-ну, дядя Порто, – сказал он с язвительной улыбкой. – Слишком много сантиментов, в особенности от такого грязного типа, коим ты сейчас являешься. Как ты здесь оказался?

Ольверис спустился с дерева и принялся внимательно разглядывать Левиаса.

– И где ты взял этого парня? – поинтересовался Ольверис. – Ты не довел дело до конца, когда решил его прикончить. Он еще дышит.

Удивленный и ошеломленный, чувствуя, как кровь стучит у него в ушах, Порто, тем не менее, сразу вернулся к прежнему стилю отношений со старыми приятелями. Как и всегда, он плохо понимал, в какие моменты они шутят.

– Он мой друг и получил серьезное ранение в схватке с тритингами. Думаю, вы его знаете – это Левиас, сержант эркингардов.

– Левиас? – спросил Астриан. – Тот самый, что не одобряет игру в кости и женское общество?

– Он благочестивый человек, вот и все, – сказал Порто. – И хороший солдат. Он нуждается в покое, ему больше не следует ехать на этом несчастном осле, который раскачивается из стороны в сторону и останавливается, как фургон с кривым колесом. Может быть, кто-то из вас сможет взять его на свою лошадь? – Тут ему в голову пришла новая мысль. – Кстати, клянусь всем святым, что вы делаете в пустошах?

– Стреляем из лука в стариков, – ответил Ольверис. – Отличное развлечение.

– Любое место можно назвать пустошью только в том случае, если там нет интересных людей, – заявил Астриан. – А раз мы тут, это уже не «пустоши».

– И, тем не менее, я никак не ожидал увидеть вас обоих, в особенности в здешних краях.

– Мы тут с герцогом Осриком, самым упрямым человеком из всех, кто когда-либо надевал доспехи, – объяснил Астриан. – Он разбил лагерь на другом берегу реки от земель исключительно нервного Клана Бизона – с тем же успехом можно устроиться спать рядом с гнездом скорпионов. – Он покачал головой. – Мы с Ольверисом должны спасти старого графа Эолейра и юного принца Моргана от варваров тритингов. Но его светлости потребовалось много дней, чтобы позволить Ольверису и мне заняться тем, что поручил нам сам король.

Порто покачал головой, но радость от встречи с друзьями исчезла, и его лицо помрачнело.

– Графа Эолейра вы можете найти – тут я готов вам кое-что рассказать. Но тритинги не сумели схватить Моргана. Он сбежал в лес.

Астриан долго смотрел на Порто, потом они переглянулись с Ольверисом, чье лицо выражало не больше чувств, чем лезвие лопаты.

– Это не слишком хорошие новости. Расскажи нам все.

Порто покачал головой.

– Сначала мы должны доставить Левиаса в лагерь герцога. Пожалуйста, Астриан, посади его на свою лошадь.

Лицо рыцаря помрачнело.

– Нет. Ольверис, это задача для тебя, – решительно сказал Астриан. – Ты достаточно большой. Если толстяк упадет на меня, я не удержусь в седле.

Ольверис не стал спорить, но взгляд, которым он наградил Астриана, говорил сам за себя. Тем не менее он покинул поляну и вскоре вернулся с двумя отличными лошадьми. Порто посмотрел на них с печалью и завистью, снова осознав, что удача от него отвернулась и он потерял такого же превосходного скакуна.

– Не стой без дела, – сказал Ольверис, подводя одну из лошадей к ослу. – Помоги мне посадить его на лошадь. – Они вдвоем сумели втащить Левиаса в седло, после чего Ольверис сел за спиной сержанта. – Что бормочет этот глупец? – спросил Ольверис. – Он постоянно повторяет, что хочет еще каши.

Порто взял поводья осла и направился к Астриану, который вскочил в седло своей лошади. Когда старый рыцарь дал ему понять, что намерен сесть в седло за ним, Астриан посмотрел на него, словно на бешеного пса, с челюстей которого стекает слюна.

– Нет и нет, – заявил Астриан. – У тебя ничего не выйдет. Посмотри на себя, старик, ты весь в крови, и лишь благословенный Усирис знает, в чем еще, к тому же от тебя воняет, как от тухлой селедки, неделю провалявшейся на полу. Нет, у тебя имеется собственный скакун, Порто, полагаю, он отлично тебе подходит. Если ты действительно так беспокоишься о своем друге, сержанте, который ненавидит радость и считает, что игра в кости придумана дьяволом, советую тебе пришпорить свою отважную лошадку, чтобы не отстать от нас.

Оба быстро развернулись и ускакали с поляны, предоставив Порто забираться на осла. Гилдренгу, как обычно, это не слишком понравилось, и он последовал за двумя рыцарями, точно приговоренный к месту казни.


Лысоголовый, как обычно, принес вечернюю трапезу, но Эолейру показалось, что житель лугов чем-то обеспокоен. Он постоянно оборачивался через плечо на двух бородатых стражей, которые, в свою очередь, решили, что граф не представляет опасности, в особенности в фургоне с тяжелой дверью, разделявшей их самих и невооруженного дипломата. Когда Эолейр взял поднос, Лысоголовый наклонился к нему поближе.

– Я должен кое-что тебе сказать, – шепотом начал он.

– Ну так говори, – ответил Эолейр.

Тот бросил еще один быстрый взгляд через плечо.

– Унверу нельзя верить, – продолжал он. – И особенно его помощнику, Фремуру из Клана Журавля. Они предадут любого, как предали собственных танов, а потом обвинили меня во всех смертных грехах.

Эолейр постарался не отклоняться от мужчины, чье странное бритое лицо не делало его привлекательным.

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь, чтобы я не доверял Унверу? Я пленник. У меня нет возможности никому доверять.

– Но твой король ему поверит, и это будет плохо для тебя и других обитателей каменных городов. – Лысоголовый снова оглянулся, но оба стража не смотрели в сторону фургона. – Скажи своему королю, что Унвера следует уничтожить. Он планирует сжечь ваши города. Он будет лгать, что хочет мира, но я знаю: он собирает кланы, чтобы начать против вас войну.

Эолейр не стал возражать, хотя совсем не верил этому странному человеку.

– И почему?

Лысоголовый выглядел разочарованным.

– Потому что он хочет еще больше власти! Унвер верит, что он шан, а шан – это вождь тритингов во время войны – не с другими кланами, но тот, кто ведет все кланы против чужаков. Так бывает всегда!

– Я расскажу своим королю и королеве то, что ты мне поведал.

Мужчина еще сильнее понизил голос, и Эолейру пришлось прижать лицо к железной решетке, чтобы его услышать.

– Когда они пришлют за вами, когда заплатят за вашу свободу, возьмите меня с собой! Я расскажу вашим правителям все, что знаю. Я помогу им сражаться с Унвером. – Лысоголовый посмотрел Эолейру в глаза, и граф подумал, что видит на его лице нечто темное и извивающееся – страх? Ненависть? Но это не опровергало того, что он сейчас говорил.

– Я не смогу дать тебе свободу, но сделаю все, что в моих силах, чтобы мои правители узнали то, что ты рассказал, и постараюсь, чтобы они тебе помогли.

Эолейр решил, что Лысоголовый, скорее всего, пытается продать ему информацию, которая могла бы заинтересовать графа, чтобы избавиться от жизни слуги, но войны выигрывались и не такими отвратительными сделками, а граф был практичным человеком.

Лысоголовый поджал губы.

– Вы мне не верите.

– Я никому не верю без доказательств, – заявил Эолейр. – Но будь уверен, что у меня нет к тебе недоверия. Я обдумаю то, что ты сказал. И тебе не следует недооценивать мудрость Верховного короля и Верховной королевы.

Раб презрительно фыркнул.

– О, да, я понимаю. Вы хотите сначала получить информацию, а потом, если пожелаете, поможете мне. – Он отпустил поднос. – Думать так неправильно. Вы ошибаетесь. Ваши города будут гореть из-за того, что вы приняли меня за лжеца.

Эолейр не нашелся, что ответить, но это не имело значения. Лысоголовый уже спустился по ступенькам фургона и вернулся к двум стражам, которые увели его, даже не взглянув в его сторону.

Но когда Эолейр смотрел сквозь зарешеченное окно двери фургона, продолжая держать в руках поднос с остывающей похлебкой из баранины, он увидел кое-что еще, заставившее его забыть о предупреждении Лысоголового. Женщина, завернувшаяся в тяжелый плащ, шла через загон в наступающих сумерках. Сначала его внимание привлекли коротко подстриженные волосы. Он не сомневался, что перед ним жена принца Джошуа Воршева, или та самая женщина, которую он видел, когда разбойники везли его на Танемут. Было уже довольно темно, но она находилась всего в тридцати или сорока шагах.

– Воршева! – позвал он. – Это я, Эолейр – друг Джошуа!

Она подняла голову, как только его услышала, но увидела, откуда доносится голос, и сразу отвернулась. Эолейр чувствовал, что это не смущение и не страх перед пленником-чужеземцем, и то, что она ускорила шаг, направляясь к шатру, не изменило его мнения.

«Что она здесь делает, если это действительно Воршева? Почему находится среди людей Унвера? Она принадлежала к Клану Жеребца, а Унвер – к Клану Журавля, как мне успели рассказать».

Возможно, Воршева пленница нового шана? Нет, у Эолейра складывалось впечатление, что она свободно гуляет по лагерю, без стражи или охраны. Быть может, она стала женщиной одного из сторонников Унвера.

Эолейр наблюдал за Воршевой, пока она не исчезла из виду, но так и не сумел понять, куда именно она пошла. Наконец граф оторвался от окна и занялся ужином, но его не покидали беспокойные мысли.


Военный лагерь герцога Осрика показался Порто странным местом. Сначала цирюльник-хирург зашил рану Левиаса, потом занялся менее серьезными ранениями Порто, и старый рыцарь услышал, как солдаты упорно повторяют, что принц Морган находится в заложниках у тритингов, его похитил вождь по имени Унвер, и это часть стратегии, направленной против Эркинланда. Порто знал от Бинабика и других троллей, что Морган сумел сбежать в лес, и из того, что он слышал за время пребывания возле Кровавого озера, никто из тритингов не знал, что наследник Верховного Престола находится где-то поблизости.

– Мне необходимо поговорить с герцогом Осриком, – сказал он Астриану и Ольверису. – Он должен узнать о том, что я видел. Тролль Бинабик отправил послание королю и королеве – разве они его не получили?

– Послание? – сказал Астриан. – Кажется, я помню, что Ордвайн что-то имел при себе, когда умер.

– Ордвайн мертв? – Порто нравился непочтительный молодой солдат. – Упокой Господь его душу. Как он погиб?

– Должно быть, это как-то связано со стрелами тритингов, которые в нем оказались, – ответил Астриан, продолжая точить нож на точильном камне.

– Но если послание тролля дошло, почему все говорят, что принц Морган у тритингов? Его у них нет. Я же вам сказал, что он сбежал в лес. Это показали его следы.

– Ну, тогда конечно, – сказал Астриан. – Если его следы это показали, должно быть, все так и есть. И когда ты стал таким специалистом по следам принцев?

Порто покачал головой.

– Просто, прошу вас, отведите меня к герцогу. Сейчас не время для шуток.

– Вот какое сейчас время, старина, – сказал Ольверис, протягивая ему мех с вином. – Как ты считаешь, оно подходит для этого?

Порто бросил на него обиженный взгляд, но взял мех и сделал большой глоток. Он не пил ничего, кроме отвратительных напитков тритингов в течение двух недель, когда закончились его запасы вина, – какую-то ужасную дрянь, которую они называли джерут, кислый, как уксус, и густой, как сыворотка, – и не мог отказаться от настоящего вина, как бы сильно ни торопился.

– А теперь, пожалуйста, отведите меня к Осрику.

Астриан пожал плечами.

– Как пожелаешь. Но говори осторожно о его внуке. У него не хватает терпения, когда речь заходит о Моргане, и он ненавидит тритингов.


– И ты хочешь, чтобы я поверил на слово маленьким дикарям троллям? – сказал герцог Осрик, так мрачно хмурясь, что Порто стало не по себе. – Из-за того что один из них видел следы, я должен принести извинения всадникам-варварам и вернуться в Эркинланд, предоставив им делать все, что они пожелают?

Порто никогда не видел Осрика таким рассеянным – герцогу не удавалось ни на чем сосредоточиться дольше пары мгновений.

– Пожалуйста, ваша светлость, я говорю то, что знаю и слышал сам. Тролли превосходные следопыты, а тот, кого зовут Бинабиком, показал мне следы принца Моргана и графа Эолейра, которые вели от леса к полю битвы, а потом следы Моргана снова свернули к лесу. Когда сержант Левиас придет в себя, он сможет вам рассказать…

– Что рассказать? Что он верит в эти сказки? Нет, любому глупцу понятно, что произошло. Зачем отряду тритингов атаковать вооруженных эркингардов, если у них не было особой цели? Они хотели заполучить заложников. Наследник Престола, разве можно мечтать о лучшем призе? – В мерцающем пламени костра Осрик походил на яростного бога севера с длинной бородой и нахмуренным лбом, напоминавшим грозовую тучу.

– Но Моргана не было с остальными эркингардами, когда напали тритинги, – сказал Порто. На герцога было трудно смотреть, когда он не соглашался с тем, что ему говорили. – Принц и Эолейр отправились на переговоры с ситхи, как и собирались. Варвары налетели на лагерь в их отсутствие. То, что сказал Бинабик, звучит вполне разумно – когда они вернулись, сражение уже закончилось…

– Тогда зачем было бежать в лес? – Осрик двумя руками потер лысую голову, словно пытался отогнать посторонние мысли. Становилось холодно, и он накинул на плечи меховую мантию, из-за чего стал еще больше похож на одного из танов тритингов. – Почему мой внук сбежал, когда битва закончилась?

Порто изо всех сил старался не показывать раздражения.

– Потому, ваша светлость, что битва закончилась, но поле боя не было пустым. Мы нашли следы следующей схватки, рядом с которой обнаружили обрывок плаща Эолейра.

– Тьфу. – Осрик презрительно сплюнул в огонь. – Истории. Предположения. Знаки! Король хочет, чтобы я мирно договорился с всадниками-убийцами, поэтому я послал сообщение их вождю Унверу, в котором предложил ему привести сюда моего внука, за вознаграждение, разумеется. И графа Эолейра, Руку Престола, конечно, – добавил он, не дожидаясь напоминаний Порто. – Больше я не намерен говорить о своих целях, сэр. Ты сделал все, что мог. Король и королева услышат об этом, не беспокойся. – Герцог все еще с трудом удерживал взгляд на Порто, его глаза метались по шатру, словно в нем находилось несколько дюжин других людей, хотя внутри были только герцог, Порто и молчаливый паж, который двигался лишь для того, чтобы следить за костром. – А теперь иди. Если шан Унвер будет вести себя со мной не так, как следует, я найду способ вернуть внука. Я не могу тратить время на споры о тенях и дыме, и о том, что могло быть или не быть.

Снаружи Порто ждали оба его друга. На лице Астриана застыла кислая, всезнающая улыбка.

– Ну, теперь ты видишь, старый мешок с костями, – мрачно сказал он, – герцог Осрик ничего не желает слушать. Он и без тебя знает все, что ему требуется.

– Не станет же он начинать войну – ведь Моргана там нет! – воскликнул Порто.

Астриан рассмеялся.

– Людям не нужны причины, чтобы начать войну, – во всяком случае серьезные. Но кое-кто готов тебя выслушать. Более того, мы хотим, чтобы ты нам рассказал все, что ты помнишь о лагере тритингов, в особенности той части, где находится крепость шана Унвера.

– Это не крепость, – раздраженно ответил Порто. – А всего лишь несколько шатров внутри огороженного загона. Они не готовятся к войне и не собираются защищаться.

– Тем лучше, – сказал Астриан. – Ведь если мы вдвоем с Ольверисом сумеем туда пробраться и вызволить графа Эолейра и если Морган действительно находится где-то в другом месте, как ты утверждаешь, причин для войны не будет.

У Порто вдруг появилась надежда. Он видел крови более чем достаточно.

– Быть может, ты прав, – сказал Порто.

Астриан поклонился.

– А разве я когда-нибудь ошибался?

Ольверис фыркнул.

– Всякий раз, когда называл себя фехтовальщиком. Или говорил про свои успехи у дам.

– Мне больше нравится, когда ты молчишь, сэр, – сказал ему Астриан. – На самом деле, ты всем нравишься больше, когда молчишь.

### Глава 38. Две предложенные сделки


– Не забирайся на него, Лиллия.

– Почему? Он же не живой, глупый. Драконов больше не осталось.

– Мне все равно. К тому же он очень тяжелый. Он может упасть и ударить тебя.

– Он не тяжелый, дедушка! Смотри, он не падает, когда я делаю это…

– Лиллия! – Голос короля означал: «Я сейчас рассержусь».

Лиллия неохотно слезла с трона, сделанного из костей дракона.

– Значит, я могу посидеть у тебя на коленях? – спросила она.

– Только совсем недолго. У меня сегодня много дел. Почему бы тебе не пойти наверх, чтобы заняться… чем-нибудь? Чем-нибудь другим?

Лиллия по ноге Саймона забралась к нему на колени, одновременно цепляясь за ручки кресла, что заставило ее деда крякнуть. Однако она знала, что не сделала ему больно, потому что Король дедушка Саймон был очень большим и ничто не могло причинить ему боль. Лиллия не сомневалась, что именно поэтому он убил дракона, который теперь стал троном, так ей сказала одна из ее нянюшек.

– Наверху ужасно, ужасно скучно, вот я туда и не пошла, – объяснила Лиллия. – Тетушка Рона там теперь не бывает, а все няни злые. У няни Лоис большое красное лицо, и она кричит. А Эйдонита и Эливелда уехали со своей мамой в деревню, и теперь мне не с кем играть, кроме как с глупыми мальчишками, которые только и хотят, что изображать из себя рыцарей.

Дед перевел на нее взгляд.

– А ты никогда не притворялась рыцарем? Я видел, как ты скакала по коридору Монахов на деревянной лошади и с копьем в руках, – спросил Саймон.

– Я не делала вид, будто я такой рыцарь, какими они хотят быть. Я была героем.

– Ну, тогда все в порядке. – Но Лиллия видела, что ее дед думает о чем-то другом, и это ее сердило.

– А почему тетушка Рона не хочет со мной играть?

– Потому что сейчас происходят очень важные вещи, и она вместе с мужем помогает мне. – Он огляделся по сторонам. – А где Тиамак?

– Важные вещи – это глупости, – высказала Лиллия свое мнение. – А когда вернется бабушка Мири? Я по ней скучаю.

Король печально улыбнулся.

– И я по ней скучаю, – ответил он. – Она должна задержаться в Наббане, чтобы закончить то, что там начала. А как твоя другая бабушка? Разве она не хочет проводить с тобой время?

– Бабушка Нелда все время молится и пытается заставить молиться меня, я так и делаю, но потом начинаю думать о других вещах и забываю слова. Тогда она сердится и говорит, что я должна просить доброго Бога за дедушку Осрика и Моргана. А зачем? Я напоминаю Богу про них каждый раз перед сном, снова и снова.

Теперь король выглядел сердитым.

– И это все, что она тебе говорит? Ну, так вот, дедушка Осрик уехал, чтобы вернуть Моргана.

– Почему? Морган потерялся?

Ее дедушка тяжело вздохнул.

– Не совсем. Но он оказался в землях тритингов – на бескрайних лугах, расположенных на другом берегу реки Гленивент.

– Я знаю про Гленивент. Мы там были, когда мама брала меня с собой в Мермунд. – Лиллия что-то вспомнила и нахмурилась. – У меня тогда болел живот. – Лиллия решила не думать об этом. – А почему Морган там оказался?

– Он отправился с визитом к ситхи. Я же тебе рассказывал. Ну а почему он попал к тритингам… это длинная история. Но твой дедушка Осрик поехал за ним. Бабушка Нелда очень волнуется. Так что просто помолись с ней, когда она тебя просит. И тогда она будет чувствовать себя лучше, потому что она так же скучает по твоему другому дедушке.

Лиллия наконец сумела найти удобное место на середине колена Короля дедушки Саймона. Его нога была немного костлявой, но удобной, потому что он носил шерстяные штаны. Ее ноги не доставали до пола, поэтому она болтала ими, как на больших садовых скамейках.

– О, – сказал ее дедушка и поморщился. – Лиллия, ты становишься слишком большой для таких штук. Ты сломаешь мне ногу.

Она рассмеялась его шутке.

– Когда вернется Морган? Я и по нему скучаю. Он обещал свозить меня на озеро Кинслаг, чтобы посмотреть на гнездо цапли, но потом снова уехал, и мне не удалось на него посмотреть. – Тут ей в голову пришла новая мысль. – Как ты думаешь, моя мама уже в Раю?

– Я в этом уверен. Скорее всего, она приглядывает за тобой оттуда. Поэтому тебе лучше не делать плохих вещей, в особенности сейчас, когда мы все очень заняты и не можем внимательно за тобой следить.

На мгновение мысль о том, что все взрослые слишком заняты, чтобы внимательно за ней следить, пролетела мимо нее, точно очень холодный ветер в жаркий день, одновременно возбуждающая и пугающая.

– Правда? – спросила она.

– Правда что?

– Не имеет значения. – Лиллия соскользнула с его колен. – Значит, Морган и бабушка Мири скоро вернутся? Когда?

– Я не сказал «скоро», но я на это надеюсь. Я не знаю, они очень далеко отсюда и… – На мгновение Лиллии показалось, что король потерял голос. Когда он снова заговорил, его голос стал хриплым. – Не забывай молиться о них. И о дедушке Осрике. И о своей маме, конечно.

– Но мама на Небесах, с Богом. Поэтому я не должна о ней молиться, – заявила Лиллия.

И ее дедушка улыбнулся, быстро и нежно.

– И все же помолись, юная Лиллия. Это не помешает.


Покои, которые выделили Энгасу как Первому Купцу Северного Альянса, были большими, но, к несчастью, темными, из-за того что они выходили на восточную стену внутреннего двора. В окна проникало совсем мало света, и в гостиной горело множество свечей. В окружении мерцающего пламени Тиамак чувствовал себя так, словно снова оказался на крыше своей давно утраченной хижины во Вранне, когда звезды сияли на вечернем небе.

Тиамак вздохнул.

– Я обманул ожидания двоих самых доверенных людей, – сказал он, когда Бреннан, повар Энгаса, поставил перед ним на стол, заваленный книгами и пергаментами, чашу вина.

Вино Эрнистира было слишком кислым на вкус Тиамака, но несколько глотков помогли привести в порядок его мечущиеся мысли.

– Ну, ты сделал грандиозное и эгоцентричное заявление, мой дорогой маленький друг, – с насмешливой улыбкой сказал Энгас. – Но, если ты хочешь облегчить свою совесть, тогда, конечно, продолжай. Я здесь для того, чтобы выслушать и согласиться с тобой – из чистой лояльности, – что ты самый ужасный злодей нашего столетия. – Он сделал вид, что устраивается поудобнее на большом деревянном кресле: процесс во всех отношениях символический, ведь он мог лишь повернуть голову в сторону Тиамака и переложить руки на коленях. – Продолжай, дорогой. И как же ты сумел обмануть чьи-то ожидания?

Тиамак даже не попытался улыбнуться в ответ.

– Ты шутишь, но правда очевидна. Моя задача состоит в том, чтобы предвидеть появление проблем и попытаться решить их, стараясь зря не беспокоить Верховный Престол. Норны, исчезнувший наследник, попытки убийства и неожиданные смерти – я не сумел решить ни одну.

– И не забывай, что мой Северный Альянс воюет с волчицей графиней Иссолой и ее Пердруинским морским синдикатом, – с некоторым удовлетворением заявил Энгас. – Это также можно считать твоей неудачей. Мало того, так она еще прибыла сюда, чтобы высказать свою точку зрения королю, а ты ее не остановил. Не говоря уже о том, что погода в этом году была слишком засушливой, но ты ничего не сделал, чтобы ее изменить.

– Мне не до шуток, Энгас. И да, торговый конфликт – это моя неудача, потому что в тот момент, когда мы могли разрешить противоречия…

– Противоречия? С загребущей хладнокровной сукой?

– Потому что в тот момент, когда мы могли разрешить противоречия, – продолжал Тиамак, повысив голос, – мы были заняты другими вещами, часть из которых теперь кажутся настолько незначительными, что мне хочется плакать. Но более всего я обманул ожидания Ордена.

– Ты имеешь в виду Северный Альянс? Ты действительно сделал для нас не так много, как тебе следовало бы, но не скажу, что в данном вопросе ты совершил ошибок больше, чем в других.

– Энгас, я же сказал, что мне не до шуток. Я по-настоящему расстроен. Кроме того, я хочу сообщить тебе кое-что важное, но твои непрекращающиеся насмешки делают это невозможным. Я имел в виду Орден манускрипта.

– Господи! Я очень давно не слышал, чтобы ты о нем упоминал.

– И это только усугубляет мои неудачи. Когда доктор Моргенес умер, у Ордена не осталось главы, ведущей силы, которая его объединила бы. Им мог стать принц Джошуа, но тогда он был новым человеком в наших рядах и не хотел принимать на себя ответственность. Подошел бы тролль Бинабик, но он живет слишком далеко, а после гибели Джелой, когда обученные ею птицы постарели и умерли, мы не сумели их заменить, и общение между нами стало сильно затруднено. Послание в Минтахок шло полгода или даже больше.

– А это где? На луне?

Тиамак нахмурился.

– С тем же успехом могло быть и там, – со вздохом сказал он. – Поэтому, если кто-то и несет ответственность за Орден манускрипта, так это я. Однако на меня свалилось столько работы, в особенности в первые годы после окончания войны Короля Бурь. Столько всего требовалось восстановить! Столько людей оказалось без крова и еды, да еще добавились тяготы ужасной, жестокой зимы. Я все свое время тратил на претворение в жизнь планов Верховного Престола, одновременно пытаясь реализовать свои. Мы многое могли сделать лучше, будь у нас время… и золото…

– Между нами имеется существенное различие, если в двух словах, как говорим мы, жители Эрнистира. – Энгас откашлялся и махнул рукой Бреннану, чтобы тот снова наполнил его чашу. – Боги, как же у меня пересохло в горле. Друг мой, ты все делаешь настолько тщательно и скрупулезно… благодарю, Бреннан, сходи-ка, поищи какой-нибудь еды для лорда Тиамака, он выглядит таким худым и измученным. Но у тебя слишком грандиозные и неосуществимые идеи. Я же твоя противоположность. Мои научные изыскания настоящий ужас для тех, кто любит строгость и порядок, но я понимаю суть человеческих существ гораздо лучше тебя. Я утратил веру в людей задолго до того, как потерял ноги, в то время как ты до сих пор считаешь, будто людей можно сделать идеальными – и идеально счастливыми.

– Это одна из причин, по которой я хотел поговорить с тобой сегодня… – начал Тиамак, но Энгаса было уже не остановить.

– Ты винишь себя за то, за что другие не винят себя никогда, однако люди всегда будут тебя подводить. Если не лично, то группой. Твои идеи – такое же заблуждение, как вера эйдонитов, представление об идеальном Боге, который каким-то непостижимым образом умудрился создать человечество столь несовершенным. Быть может, это грандиозная шутка и мы не в силах оценить ее масштабы? Возможно, они думают, что их Богу настолько скучно, что лишь бессмысленные и пустые деяния Его созданий могут Его развлечь, или Он и в самом деле поставил перед ними задачи, которые ни один из них не в силах выполнить? Жестокость, мой болотный друг, – я называю такую идею крайней жестокостью.

Тиамак сделал несколько медленных вдохов.

– Быть может, я слишком много на себя беру, как ты говоришь, Энгас. Быть может, долгие годы мира неизбежно привели к ослаблению и постепенному распаду Ордена, нас осталось совсем мало, и мы разделены огромными расстояниями. Но непреложным фактом является то, что в тот момент, когда нужда в нас резко возросла, когда мудрость и знания стали единственным, что нам поможет, Орден манускрипта распался на части. На самом деле, нас осталось всего двое: Бинабик и я. Джошуа давно исчез, как и Файера, если она еще жива. Возможно, Этан сумеет что-то о ней разузнать, но я в этом сильно сомневаюсь, ведь в противном случае она бы обязательно с нами связалась.

– Может быть, дело в том, что мы до сих пор не можем отыскать никаких свидетельств существования «Короны из Ведьминого Дерева» и ее предназначения? – Энгас махнул рукой в сторону лежавших на столе книг и свитков. – Очевидно, что она имеет огромное значение для хикеда’я и зида’я. Мы нашли о ней не менее полудюжины упоминаний с того момента, как начали поиски, и почти все они отличаются друг от друга. Награда, предмет погребального обряда, стратегическая игра для развлечения ситхи… а что, если все это лишь ложный путь или обман, как сущность мечей, собранных во время войны Короля Бурь?

– Все возможно, – признал Тиамак. – Бессмертные, и в особенности королева норнов, разыгрывают очень длинную партию, и мы не можем понять ее смысла и целей. Однако факт остается фактом: когда Орден так необходим, он практически прекратил свое существование. И во многом по моей вине.

– Ну, я не в силах выдать тебе парочку членов Ордена из ничего, – с обидой сказал Энгас. – Я могу накормить тебя и выслушать жалобы. Но реформировать Орден не в моей власти, ведь я не являюсь его членом.

– Ну, если быть честным до конца, именно об этом я и хотел с тобой поговорить, – после некоторых колебаний продолжал Тиамак.

Энгас долго на него смотрел, а потом моргнул медленно и нарочито, точно лягушка, сидящая на частично затопленном дереве.

– Неужели?

– Ты сам сказал, что видишь многие вещи не так, как я, – продолжал Тиамак. – У нас с тобой совершенно разные опыт и жизнь, однако ты обладаешь одним из самых изворотливых умов из всех, которые я знаю, и умением замечать вещи, проходящие мимо меня. Твои научные изыскания, по твоим собственным словам, не обладают особой четкостью и строгостью – по правде говоря, ты позволяешь себе уходить в сторону, встретив понравившуюся тебе новую идею…

– И не только идею, – сказал Энгас, когда его повар принес поднос с луком-пореем, хлебом и сыром. – Красивое лицо или фигура могут также произвести на меня впечатление, хотя я могу лишь смотреть на них, да будут прокляты Небеса. – Он указал на стол. – Поставь все сюда и дай нам возможность побеседовать наедине – хорошо, Бреннан? – Энгас вздохнул. – Он весьма красив, не так ли? Но, хотя Бреннан отказался от сана священника, он все еще проповедует аскетизм. Еще одна причина презирать эйдонитов. – Энгас неловко потянулся к куску сыра. – Я прошу прощения за то, что перебил тебя. Ты говорил какую-то ерунду об Ордене манускрипта, и, насколько я понял, – хочешь, чтобы я стал его членом, правильно?

Тиамак кивнул.

– Все так. Нет смысла горевать о том, что следовало сделать в прошлом. Но мы можем попытаться исправить наши ошибки, даже если окажется, что уже слишком поздно. Я восстановлю Орден, и хотел бы, чтобы ты присоединился ко мне. – Он посмотрел другу и коллеге в глаза. – Ты готов?

Энгас покачал головой.

– Пусть боги любят тебя и присматривают за тобой, мой дорогой друг, – нет, нет, сто раз нет. Мне нужно очень многое сделать, а времени осталось совсем мало. Я провел почти четверть года в Эрчестере, пытаясь помочь тебе с ведьминым деревом и жуткой книгой епископа Фортиса, практически совсем забросив обязанности купца. Мало того что я сижу здесь, в темных покоях, пока Иссола пытается убедить короля Саймона пойти ей навстречу и подписать выгодные договоры для волчицы и ее проклятого синдиката, в то время как я пытаюсь читать древние тексты, – так ты хочешь, чтобы я еще больше погрузился в дела твоего Ордена? Нет, мой друг вранн с по-прежнему мокрыми ногами, это совершенно невозможно. Мои союзники и так очень мной недовольны.

Тиамак почувствовал, как у него сжимается сердце.

– Пожалуйста, Энгас. Ты должен понимать, что я обратился к тебе с этой просьбой не с легким сердцем.

– Что толку, если нас станет трое вместо двух, а один из троих калека, как я, неспособный никуда пойти самостоятельно – меня приходится носить, как Ликтора Видиана в его священных носилках, – пусть мне и не нужно, о чем я должен сразу сказать, надевать такие смехотворные шляпы?..

– Мы не остановимся на числе три. Я уже давно готовил брата Этана. И мне бы хотелось, чтобы ты с ним познакомился, я же читал тебе его письма.

– Тот самый Этан, которого сейчас водит за нос твой друг хирка?

– Этан не слишком опытен в житейских вопросах, но у него острый ум и доброе сердце. Да, брат Этан. И еще есть моя жена. Телия знает намного больше меня о самых разных вещах, и, как и ты, не переносит глупцов. Однако она намного вежливее тебя.

Энгас хрипло рассмеялся.

– О, значит, я могу присоединиться к тебе, твоей жене и эйдонитскому монаху, чтобы сразиться с надвигающейся катастрофой. Ну как тут можно отказаться?

– Конечно, ты можешь говорить все, что пожелаешь. Но я прошу тебя потому, что ты мне нужен, Энгас. Даже если мы переживем то, что на нас надвигается, нам необходимо сделать все лучше в будущем, если мы намерены предотвратить еще более страшные угрозы. Я не хочу умереть, когда Орден манускрипта будет находиться в полном упадке. Я не могу.

Некоторое время Энгас смотрел на него, и выражение его лица было не самым добрым. С немалым трудом он сумел поднести чашу с вином ко рту и сделать большой глоток. У него отчаянно дрожали руки.

– Сделка, – наконец сказал он. – Я предлагаю тебе сделку, лорд Тиамак, друг мой. Я пренебрегал своими обязательствами по отношению к Альянсу, помогая тебе отыскать смысл понятия «Корона из Ведьминого Дерева», а это кое-что для меня значит, если не для тебя. Мы месяцами просматривали бесчисленные старые тома, точно священники Усириса, пытающиеся найти обоснования для самоудовлетворения, и мои коллеги ужасающе на меня злы. – Энгас поставил чашу на широкий подлокотник.

Она едва не перевернулась, и Тиамаку пришлось подскочить к креслу и поставить чашу подальше от края, не обращая внимания на острый укол боли в ноге из-за резкого движения.

– Сделка? – спросил Тиамак. – Какого рода?

– Мне рассказали, что графиня Иссола прибудет из Пердруина через два дня. Будут публичные приемы, конечно, но король уже дал согласие на личную аудиенцию, чтобы обсудить с ней ее жалобы и требования.

– Конечно.

– Ну, вот мое условие. Если ты сможешь узнать, о чем на встрече говорили король и графиня, я присоединюсь к твоему Ордену.

Тиамак смотрел на Энгаса, наполовину уверенный, что неправильно понял его слова.

– Ты говоришь о личной аудиенции короля? Но это невозможно!

– Не беспокойся, тебе не придется прятать меня и мое кресло в тронном зале! – Энгас криво улыбнулся. – Молодой Бреннан стройный, как примула, и у него отличный почерк – ты же знаешь, что он не только мой повар, но и секретарь. Его можно спрятать в подходящем месте, где он будет все слышать, но его никто не увидит, и он запишет для меня их разговор. И тогда я смогу послужить моим коллегам из Альянса и не буду страдать из-за того, что уделяю им слишком мало времени, занимаясь проблемами твоего Ордена манускрипта.

Тиамак покачал головой. Ему стало холодно, и он почувствовал себя больным.

– Нет. Нет, Энгас, это невозможно. Я не могу предать доверие моего короля. И меня шокировало, что ты обратился ко мне с такой просьбой. Это было бы преступлением против всего, что мне дорого. – Он встал. – Прости меня. Я должен уйти. Сожалею, что отнял так много твоего времени.

Пока он шел по коридорам к своим покоям, Тиамак с тревогой почувствовал, что его глаза наполняются слезами. Он постарался их сморгнуть, потом вытер рукавом, чтобы все следы исчезли к тому моменту, когда он окажется у двери.

Телия все равно почувствовала: что-то пошло не так, но после нескольких коротких ответов поняла, что Тиамак не хочет ей ничего рассказывать, и предоставила ему самому справляться с собственными проблемами. Он сел и попытался читать, но не мог сосредоточиться на словах. Тиамак чувствовал себя так, словно атака пришла с самой неожиданной стороны, как если бы к нему сзади подскочил грабитель и ударил дубиной по голове.

«Как я мог так ошибаться?» – думал он, и этот вопрос повторялся в его сознании снова и снова, как грохот колокола, в который звонит безумец.


Час спустя кто-то постучал в дверь покоев Тиамака. Молодой Бреннан выглядел суровым, как родитель ребенка, на которого напал один из его приятелей.

– Это для вас, милорд, – сказал он и вручил Тиамаку письмо с личной печатью купца. – Вы оба меня удивили.

Тиамак взял письмо дрожащими руками и вернулся к себе в кабинет.


«Мой любимейший вранн!

Позволь мне не тратить время на ненужные формальности. Ты был прав. Я предложил тебе бесчестную сделку и пожалел о своих словах, как только ты ушел, хотя мне потребовалось некоторое время, чтобы отсечь мякину моего гнева от зерна наших разногласий. Честно говоря, я был бы в тебе разочарован, если бы ты согласился. Во мне есть часть, которая иногда хочет убедиться, что другие столь же продажны, как я думаю, но это не та моя часть, которую я люблю.

Мне приятно, что ты чист сердцем, как я и подозревал, хотя боюсь за тебя в нашем опасном мире. Я позволил своему циничному сердцу взять над собой Вверх, в результате чего нанес вред нашей дружбе, которая для меня гораздо важнее, чем любой Альянс или Орден. Я надеюсь, что ты меня простишь, а если нет, придумаешь способ, который позволит мне однажды заслужить твое прощение.

Конечно, я присоединюсь к твоему Ордену ученых, если ты все еще готов меня принять. Я не полностью эгоистичен и вижу угрозы, которые беспокоят тебя. Как и ты, я опасаюсь будущего. Конечно, люди доброй воли, обладающие отважным сердцем, должны делать все, что в их силах, чтобы улучшить положение вещей, но так же должны поступать и те, чьи души не безупречно чисты, ведь таких, как я, больше, чем таких, как ты.

Дай мне знать, будем ли мы продолжать общение. Я плохо поступил с тобой, и за это никогда себя полностью не прощу. Я хочу, чтобы ты думал о моем поступке, как об ошибке слабого человека, которого посетила еще бо́льшая слабость.


Неизменно твой союзник, пусть я и перестал быть твоим другом.

Энгас эк-Карпилбин»


Когда Телия вернулась домой в начале вечера, она заметила, что настроение Тиамака улучшилось, но почувствовала, что сейчас им владеет не просто незначительное разочарование, а нечто большее, поэтому старалась говорить о самых простых вещах – цветах в саду и птицах, которых видела. Он принял ее подарок с благодарностью, и, поужинав холодным мясом и хлебом, супруги рано улеглись спать и провели мирную ночь.


Саймон оглядел небольшую группу собравшихся на совет. У него болела голова, и более всего ему хотелось вернуться в постель, хотя без Мири она уже не казалась ему надежным убежищем.

– Граф Ниал и графиня Рона, благодарю вас, – сказал он. – Вы, конечно, знакомы с сэром Закиелем, лордами Пасеваллесом и Тиамаком. – Он помолчал, на мгновение потеряв мысль. – Да. И еще с нами лорд Даглан, наш посол в Таиге, который вернулся, чтобы доставить нам ответ короля Хью. – Даглан, стройный лысеющий эркинландер, в жилах которого текла еще и кровь Эрнистира, выглядел мрачным. Саймон уже слышал новость и посчитал выражение его лица вполне подходящим. – В таком случае расскажите, что передает нам король Эрнистира, милорд.

– Он приносит свои извинения, но сейчас не может прислать своих солдат. – Лорд Даглан сделал вдох. – Он не станет собирать войско для войны, поскольку не считает угрозу настолько серьезной, как мы предполагаем, и утверждает, что даже если действительно норнов видели, это лишь незначительный рейд, который разобьется о защиту Эрнистира и Эркинланда, точно волна о скалистый утес.

– Лжец! – вскричал капитан Закиель, а потом огляделся по сторонам. Капитан понял, что из всех присутствующих он казался наименее взволнованным. – Я приношу извинение за слишком сильное выражение, ваше величество. – Я знаю, что Хью – ваш брат монарх…

– Мне никогда не нравилось это выражение, – сказал Саймон. – И в данный момент мне совсем не нравится король Эрнистира, так что не беспокойся о том, чтобы обуздать свой язык. Значит, Хью называет племянника Эолейра лжецом? Неужели он думает, что Элин выдумал историю об огромной армии норнов?

Даглан нахмурился.

– Он не сказал это прямо, но много говорил о том, что Элин находится под влиянием графа Эолейра, как он выразился. Король Хью утверждает, что дядя каким-то образом убедил молодого сэра Элина в угрозах, которых не существует.

Саймон откинулся на спинку трона, изо всех сил стараясь сдержать гнев.

– С тем же успехом он мог бы назвать меня лжецом прямо в лицо, если он так говорит об Эолейре, одном из самых осторожных и разумных людей, которых я когда-либо встречал.

– Сторонники Хью – большая часть двора – в последнее время потоками извергают подобную чушь, – сказал граф Ниал. – У меня сердце сжимается от боли, когда я произношу эти слова, но, я думаю, уже не вызывает сомнения тот факт, что король Хью хочет, чтобы ваши силы были измотаны сражениями с норнами – и тогда он сможет прибрать к рукам то, что останется. Даже в самом лучшем случае он не собирается и дальше оставаться под правлением Верховного Престола.

– Ну, тогда он проклятый предатель своего народа! – Саймон ударил кулаком по ручке кресла. – Неужели он не понимает, что норны не друзья смертным? Неужели рассчитывает, что они уничтожат Эркинланд, но позволят ему делать все, что он захочет?

– Главный вопрос состоит не в том, верит он в это или нет, – сказал Тиамак, – а почему? История показывает, что ситхи и Эрнистир были союзниками. Король Элиас единственный смертный, с которым норны подписали договор, но в самом конце они и его предали.

– Все дело в безумном почитании Морриги, – сказала Рона. – Оно одурманило разум Хью и многих его придворных.

Лорд Даглан кивнул.

– Графиня права, и ситуация быстро ухудшается. Только за прошедший месяц, со словами, что они возобновляют веру в богов Эрнистира, король и леди Тайлет построили святилище, посвященное Темной матери в самом Таиге.

– Клянусь колесницей Бриниоха! – Граф Ниал повернулся к Даглану, словно собирался схватить его за плечи. – Неужели это правда? Скажите, что я вас неправильно понял.

– Не могу. Они заявили, что это святилище Талам, которой до сих пор пренебрегали, но всем известно, что Талам Земли еще одно имя богини войны и смерти с тремя лицами. Вот почему ее перестали почитать – во всяком случае так было до сих пор. – Даглан повернулся к Саймону. – Чтобы быть честным до конца, ваше величество, я, конечно, отправлюсь туда, куда вы меня пошлете, но мое сердце подсказывает, что в Эрнистир лучше не возвращаться. Эрнисдарк стал странным, темным местом, по крайней мере, так мне представляется.

– О! Ваши слова разбили мне сердце! – воскликнула Рона. – Я никогда не думала, что мои соотечественники перейдут в тень так быстро и так беспечно. Моррига!

Пасеваллес откашлялся.

– Я понимаю ваше беспокойство и сожалею о том, насколько далеко от норм приличий, как складывается впечатление, ушел король Хью, но сожаления не решат нашу проблему, ваше величество. Если король Эрнистира нам не поможет, где мы найдем людей и оружие, необходимые для защиты Эрчестера от норнов? Герцог Осрик увел многих рыцарей и тысячу пехотинцев к границе с тритингами в поисках вашего внука.

– Мы получали какие-нибудь известия от герцога Гримбранда из Риммерсгарда? – спросил Саймон.

Пасеваллес кивнул.

– Сын Изгримнура остается нашим надежным союзником, но у герцога хватает собственных проблем. Норны все чаще стали появляться на Рефарслод, Лисьей дороге, они грабят фермы и поместья по всей ее длине, убивают людей и наводят на всех ужас. Герцог Гримбранд также опасается, что Хью строит планы по захвату земель на юго-западе Риммерсгарда. Уже сейчас в фортах на их общей границе больше войск Эрнистира, чем в прежние годы.

– Клянусь проклятым Святым Деревом, – громко выругался Саймон. – Похоже, щенок думает, что он Тестейн! Неужели Хью планирует атаковать Хейхолт и занять Верховный Престол? Если бы у нас не возникали проблемы со всех сторон, я бы сам отправился в Эрнисдарк, чтобы преподать ему урок! Извини, Пасеваллес. Что может Гримбранд нам прислать?

– Он думает, что сумеет выделить тысячу пехотинцев и сотню рыцарей, но боится обнажить свои границы. – Пасеваллес печально улыбнулся. – Он просит, чтобы вы не считали, будто он увиливает от своих обязанностей. Он пришлет всех, кого сможет, но предупреждает, что они могут прийти не скоро, в особенности если норны перекроют дороги к северу от Эркинланда.

Саймон с шумом выдохнул.

– Ну, это серьезная головоломка. А что с герцогом Салюсером? Что пишет Фройе из Наббана?

Пасеваллес пожал плечами.

– Похоже на ситуацию у Гримбранда, однако проблемы герцога Салюсера возникли внутри самого Наббана – его брат и Далло Ингадарис, и все Пятьдесят семей скорее предпочтут воевать с тритингами ради собственной выгоды, чем отправить армию для защиты от угрозы, в существование которой они не очень верят.

– Они действительно думают, что мы выдумали норнов? Как они могли забыть, что всего тридцать лет назад Белые Лисы едва не уничтожили всех нас? – Саймон почувствовал, что у него горит лицо. Тиамак смотрел на него с тревогой, что только усилило гнев короля. – Значит, в тот момент, когда они нужны нам больше всего, все наши союзники заняты собственными проблемами!

Выражение лица вранна стало более задумчивым.

– Складывается впечатление, что кто-то плетет заговор, чтобы мы стали слабее, чем при обычных обстоятельствах, разве не так? – спросил Тиамак. – Как только королева Утук’ку посылает своих солдат в земли смертных, один из наших союзников внезапно вспоминает о древних религиях и начинает поклоняться темной богине. А посла, которого отправляют нам ситхи, пытаются убить стрелами тритингов.

– Я ничего не слышал о стрелах, – сказал Саймон. – Ты имеешь в виду женщину ситхи, которую едва не убили в Кинсвуде? Почему мне не сказали, что в нее стреляли стрелами тритингов?

– Потому что у меня не было доказательств – их и сейчас нет, – ответил Тиамак. – Из того, что стрелы оперены, как принято у тритингов, еще не следует, что стреляли именно они. Но интересно, что обитатели лугов стали причиной других наших проблем, и это дало повод Наббану не посылать к нам свои войска – и, конечно, возможное похищение вашего внука, принца Моргана.

Саймон вдруг понял, что у него голова идет кругом.

– Я не думаю, что понимаю тебя – ты хочешь сказать, что за всем стоит кто-то из тритингов? Мне казалось, нашим врагом является королева норнов.

Тиамак нахмурился.

– Она – наш самый страшный враг, тут нет никаких сомнений. Я должен подумать, ваше величество – записать все, чтобы иметь возможность оценить общую ситуацию. Я не знаю, как бессмертные могут незаметно для всех устроить для нас неприятности в Наббане, но остальное вполне им по силам – в особенности если они получают помощь от… от кого-то из наших.

– От кого-то из наших? – Саймон не понял, что сказал Тиамак. – Ты имеешь в виду тритингов? Или предполагаешь, что враг находится ближе? Мы знаем, что Эрнистир не заслуживает доверия, но… – Он посмотрел на Ниала и Рону. – Я имею в виду свинью Хью, конечно, а не добрых людей – таких, как вы.

Граф Ниал отмахнулся от его извинений.

– Пожалуйста, ваше величество. Я и сам ужасно разгневан тем, что творит Хью, поэтому только общая нужда и более серьезная опасность заставляют меня оставаться здесь. В противном случае я бы отправился в Эрнисдарк сегодня и обвинил Хью в преступлениях, которые он совершил.

– Нет, ты бы так не поступил, – заявила Рона. – В таком случае они бы просто тебя убили, а потом умерла бы я.

– Пожалуйста, прекратите, все, – взмахнул руками Саймон. – Никто никуда не поедет. Нам нужно о многом подумать, но еще больше требуется сделать. С помощью наших союзников или без них мы должны подготовиться к вторжению норнов в Эркинланд. Нам необходимо знать, где они сейчас находятся и что замышляют. Капитан Закиель, теперь ваша очередь. Расскажите нам, каких разведчиков мы можем послать, какие новости получены из Наглимунда, Леймунда и других северных пограничных крепостей.

Но, хотя Саймон очень хотел услышать новости от сэра Закиеля, на него обрушились собственные воспоминания о норнах и об их белых нечеловеческих лицах, которые преследовали его во сне столько лет.

«Мои худшие сны становятся реальностью. Нет, не худшие, – напомнил он себе и сотворил Знак Дерева, чтобы отвести злую судьбу. – Мири и Морган все еще живы. Они вернутся ко мне».


Пасеваллесу пришлось напрячься изо всех сил, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица, когда он попрощался с королем и остальными и покинул тронный зал. Ему казалось, что мощный пульсирующий огонь пылает у него на спине, мозг кипит, и он с трудом скрывал дрожь в руках.

«Сопротивляйся гневу, – говорил он себе. – Гнев тебе не поможет». Ему ужасно хотелось иметь ясность взгляда сверху, божественного взора. Его обуревали ярость и страх из-за слов Тиамака – маленький человечек слишком близко подошел к истине. Вранн практически сказал королю и остальным аристократам, что кто-то из обитателей Хейхолта помогает врагам.

Некоторое время Пасеваллес шел по крепостным стенам, делая вид, что проверяет бастионы, но даже это место, дающее хороший обзор, не могло прогнать беспокойные, мрачные мысли. Он был так близок к победе – так близок! Однако каждый час, приближавший его к цели, также делал его положение более уязвимым. Неудача в одном из звеньев цепи – и его роль станет понятна всем. Наказание его не пугало, но сама идея поражения, мысль о несостоявшейся мести, горела в его душе так сильно, что ему хотелось кричать. Он спустился со стен и направился в свои покои канцлера.

Но, когда он к ним приближался, к нему подбежал паж, чтобы предупредить, что его ждет отец Боэз. Пасеваллес тут же развернулся и зашагал в противоположном направлении, к своей резиденции, он не хотел иметь со священником ничего общего. С тех пор как Боэз заменил Джервиса, упорный священник стал проявлять интерес даже к самым мелким проблемам и задавал неприятных вопросов больше, чем ног у сороконожки.

Однако все мысли Пасеваллеса сейчас занимал Тиамак. Если бы маленького человечка не связывали такие близкие отношения с королем, его давно можно было убрать, впрочем, существовало слишком много препятствий, не последним из которых являлась осторожность вранна. Пасеваллес подумал, не станет ли леди Телия более простой целью, но не смог убедить себя, что ее смерть принесет больше пользы, чем вреда. Овдовевшему Тиамаку будет совсем нечего терять, и он приложит еще больше усилий, чтобы отыскать предателя, в существовании которого уже почти не сомневался.

Пасеваллес даже рассматривал вариант просто отправиться к ним в спальню однажды ночью и убрать обоих с игровой доски раз и навсегда, но он знал, что в нем говорит разочарование. Он не для того зашел так далеко, чтобы потерпеть поражение из-за очевидных ошибок. Два десятилетия он потратил на то, чтобы стать незаменимым и полностью заслужить доверие короля и королевы.

Пока он шел к своим покоям, Пасеваллес на лестничной площадке натолкнулся на молодую горничную. Рядом с ней стояла большая корзина с бельем, и она опиралась руками в колени, переводя дыхание. Увидев Пасеваллеса, она покраснела еще сильнее, выпрямилась и сделала неуклюжий реверанс.

– О, милорд! Простите меня!

– Тебе нехорошо, дорогая?

– Нет. Просто корзинка очень тяжелая. Я остановилась, чтобы немного отдохнуть. – Она схватилась за ручки и начала поднимать корзину.

– Остановись, юная леди, ты себе навредишь. – Он немного помедлил, раздумывая. Все, кто проходили мимо него по лестнице, уже давно исчезли из виду, поблизости никого не осталось. – Я могу предложить тебе сделку. Но сначала скажи, как тебя зовут?

– Табата, милорд, рада вам помочь, – сказала она и сделала еще один реверанс, на этот раз более уверенно.

Ее лицо было круглым, но хорошеньким под краской румянца.

– Ну, Табата, вот мое предложение. Мне нужна твоя помощь для того, чтобы кое-что сделать наверху. И, если ты мне поможешь, я отнесу твою тяжелую корзинку, куда тебе требуется.

– Нет, милорд, я не могу вам позволить!

– Конечно можешь. Услуга за услугу – это честно, не так ли?

Она посмотрела на него с некоторой опаской.

– Но какая помощь может вам потребоваться от такой, как я?

– Ничего сложного, моя дорогая. Возможно, это даже покажется тебе приятным разнообразием в твоей обычной работе – ты ведь много работаешь, верно?

– О, да, хотя мне не следует так говорить. Старшая горничная иногда дает нам очень много работы, в особенности когда погода становится такой жаркой, как сейчас. – Она убрала локон с влажного лба.

– Тогда оставь белье здесь и пойдем со мной. Нет, сначала я должен быстро кое-что сделать. Отправляйся на верхний этаж и жди меня там. Давай, дитя, поторопись. Я занятой человек и не могу тратить на разговоры целый день.

Табата выглядела смущенной, но пошла вверх по лестнице. Пасеваллес подождал, когда она окажется на следующем этаже, наклонился, взял корзину и понес ее вниз. Он оставил ее на первом этаже рядом с дверью, выходящей в сад, и поднялся наверх. Как Пасеваллес и рассчитывал, его мысли пришли в порядок, ярость почти исчезла, и к нему вернулось спокойствие. Иногда такое случалось. Невозможно добиться серьезных результатов, если иногда не расслабляться.

Она ждала его в коридоре верхнего этажа, озираясь по сторонам так, словно никогда здесь не бывала.

– Кто-нибудь поднимался сюда? – небрежно спросил он, словно его не особенно интересовал ответ.

– Нет, милорд, только вы.

Пасеваллес зажег факел, который принес с собой, от канделябра на стене.

– Я хочу показать тебе комнату в конце коридора. Там ужасно пыльно, и никто не знает, как много слуг привезет с собой графиня Иссола из Пердруина, поэтому нам нужно подготовиться. – Он пропустил горничную вперед, вошел вслед за ней и закрыл за собой дверь.

Несмотря на то что Табата была горничной, ее немного удивило, что ее попросили исполнить работу горничной, но она постаралась сделать вид, что полна энтузиазма.

– Здесь не так уж плохо, милорд. Я все сделаю за час.

– Сначала я хочу показать тебе кое-что еще – ты уже бывала здесь раньше?

– Один или два раза убирала, когда только начала работать в замке.

– Ну, могу спорить, что этого ты не видела. – Он подошел к потайной двери за камином, снял канделябр и толкнул ее вперед. Дверь распахнулась почти бесшумно, но за ней была лишь темнота. Он повернулся к девушке и увидел, что она разинула от удивления рот и широко раскрыла глаза, румянец моментально исчез, и она сильно побледнела.

– Клянусь нашей Леди, что это такое? – спросила она.

– Зайди и увидишь. – Однако девушка не шевелилась, и Пасеваллес направился к ней, продолжая улыбаться. – Это действительно очень интересно, Табата. Ты никогда не догадаешься, что находится в конце прохода.

– Нет, я не могу это сделать, милорд, – в таких местах мне становится ужасно страшно. Я просто не могу.

– О, да, моя дорогая. – Теперь его мысли полностью прояснились, стали прозрачными, как воздух, чистыми, точно лед. Он видел все – представлял ясно и четко, его план открылся ему, точно прозрачный сияющий дворец. – Да, ты можешь. – Пасеваллес схватил ее за руку, зажал рот ладонью и потащил в сторону нетерпеливо ждущей темноты.

### Глава 39. Дом голосов


– Мне знаком этот участок реки, – сказала Танахайа. – Мы уже почти добрались до первых ворот. – Она впервые за несколько часов заговорила с Морганом.

Он тоже молчал. Морган все еще испытывал стыд из-за прошлой ночи, и всякий раз, когда открывал рот, чтобы что-то сказать, воспоминания о собственной глупости не давали ему говорить.

– Ворота? – спросил он через несколько мгновений. – На реке?

– В некотором смысле. – Казалось, она была полна решимости держаться так, словно он ничего не сделал, но из-за этого Моргану становилось только хуже, как будто он был ребенком или животным, не знавшим, как себя вести. – На самом деле, ворота являются мостами через Т’си Сайасей – когда-то вдоль обоих берегов шли дороги, но те, кто приплывали в Да’ай Чикизу по реке, называли их воротами. Первые, которые мы увидим, называют Ворота Журавлей.

Морган смотрел, как мимо скользят деревья, росшие по обоим берегам. Когда время приблизилось к полудню, свет уже начал добираться между стволами до самой земли, и казалось, будто они плывут через огромную церковь с колоннами, но без стен. Если не считать энергичного плеска воды, Морган слышал лишь пение птиц и ругань белок, и это было хорошо. Он не мог придумать слов, которые следовало произнести, и не знал, что могла сказать Танахайа, чтобы он не чувствовал себя таким глупцом.

По положению солнца Морган определил, что после полудня прошел приблизительно час, когда они наконец добрались до узкого изогнутого моста из полупрозрачного камня, оплетенного плющом и ветвями более сильных растений. Резьба на камнях стала почти неразличимой из-за времени и погоды. Большая каменная птица слепо смотрела на них с самой высокой точки пролета моста. Ситхи могли называть его Воротами Журавля, но длинный клюв птицы и распростертые крылья давно стерлись, и Морган подумал, что теперь она стала больше похожа на кусок глины, ждущий, чтобы руки гончара слепили из нее что-нибудь более изящное.

Они проплыли еще под несколькими каменными мостами, и все они отличались один от другого. Танахайа последовательно произносила их названия: Черепаха, Петух, Волк, Ворон и Олень, хотя Мост Оленей превратился лишь в груду обломков на обоих берегах, а Мост Волков лишился такого количества камней, что не приходилось сомневаться: очень скоро он отправится в реку, вслед за Мостом Оленей.

Морган потерял счет воротам, под которыми проплыла их лодка, когда они оказались возле моста, коричневые камни которого, скрепленные синими швами, выглядели прочнее остальных. Резные детали почти не пострадали от воды и ветра: маленький острый клюв высеченной из камня птицы, сидящей на мосту, открыт в песне, края четко очерчены, Морган даже сумел разглядеть круглые глаза.

Он повернулся к Танахайе, чтобы спросить, почему эти ворота выглядят новее, чем остальные, но так и не открыл рта, когда увидел ее полуприкрытые глаза – казалось, она спит или мечтает. Внезапно Танахайа запела странную навязчивую мелодию, слова, недоступные его пониманию, раз за разом повторялись, лишь с небольшими вариациями.

Затем, так же неожиданно, Танахайа смолкла и направила маленькую лодку в сторону потрескавшегося каменного причала, расположенного за излучиной реки.

– Мы оставим лодку здесь, – сказала она. – Будь осторожен. Пирс очень старый, как и все мосты. Ступай очень медленно, переноси вес с одной ноги на другую только после того, как убедишься в надежности опоры.

– Песня, которую ты пела, – сказал Морган после того, как выбрался на каменный пирс, а потом на берег, заросший папоротником и дикой земляникой. – О чем она?

– Это песня о Дженджияне Соловье – ворота заставили меня ее вспомнить. Друкхи, сына королевы Утук’ку, убили смертные. Его жена, Ненаис’у, была дочерью Дженджияны, и Дженджияна скорбит о потере своего ребенка не меньше, чем Утук’ку горевала о своем, но без гнева. Дженджияна долго жила в Тумет’ай на севере, пока лед и снег не похоронили город и зида’я его не покинули. Но с тех пор она всегда надевала теплое платье, которое носила в том холодном месте, как если бы время остановилось для нее, когда умерла ее дочь. Вот как звучит песня на твоем языке:

Одетое в волны,
Скорбное белое облако,
Нежное, без дождя,
Но оно все еще плачет.

Скорбное белое облако,
Унесенное ветром,
Унесенное печалью,
Где ты сейчас скитаешься?

Она расставила пальцы так, что большие касались друг друга.

– Это лишь малая часть длинной песни. Я не смогу спеть ее на твоем языке, это моя вина, а не твоя. Теперь следуй за мной. Ты увидишь нечто потрясающее.

Танахайа повела его вдоль излучины реки. Хотя в некоторых местах берег выглядел ровным, словно здесь когда-то была дорога, большая часть заросла деревьями с узловатыми корнями и густым подлеском, на который Морган не обращал особого внимания, пока Танахайа не остановила его, положив ему руку на плечо.

– Смотри! – сказала она. – Ты пришел к Дереву Поющего ветра. Лишь немногие смертные могут сказать, что они его видели.

Впереди река сворачивала направо, ее берега густо поросли черемшой, колокольчиками и папоротником, а дальше исчезали в туннеле из ольхи, дружно сомкнувшей кроны наверху. Но со стороны реки, где они стояли, лес не рос близко к берегу, и деревья и растения имели странные угловатые формы. Морган долго на них смотрел, пока не сообразил, что перед ним не просто деревья, оплетенные плющом, но разрушенный город, который почти полностью поглотил лес.

Теперь он уже различал вдоль всего берега обломки лишенных крыш зданий среди поглотившего город леса, одинокие дверные проемы и бесчисленное множество разрушенных стен. Тут и там на земле виднелись блестевшие на солнце куски белого камня, который выглядывал из плотного мха и папоротников. Город уходил далеко в лес, где Морган разглядел изящные очертания развалин стройных башен. На некоторых еще сохранились шпили, хотя настолько опутанные плющом, львиным зевом и виноградной лозой, что их основания, должно быть, исчезли уже очень давно, и теперь они напоминали призраки башен, засыпанных листвой.

– Это… это?..

– Развалины Да’ай Чикизы, одного из Девяти легендарных городов. После того как Тумет’ай исчез подо льдом, Да’ай Чикиза считался самым красивым поселением нашего народа – более прекрасным, чем даже Энки э-Шао’сэй в восточном лесу.

– Но что с ним случилось? – Морган почувствовал тяжесть в груди, словно возраст этого места не давал ему дышать, заставляя сердце биться быстрее, чтобы он мог устоять на ногах. – Куда они ушли? Почему твой народ оставил город?

Танахайа покачала головой.

– Это было еще до моего рождения, но в наших хрониках написано, что с рекой Т’си Сайасей случилось что-то нехорошее. – Она указала на широкий водный поток. – То был город жизни, вот почему мой народ назвал его «У нее холодная кровь» – в честь реки и леса. Но что-то произошло примерно в то же время, когда мой народ бежал из Асу’а, Король Бурь убил своего отца, а потом погиб сам, сражаясь со смертными северянами. Многие зида’я ушли сюда, но река неожиданно пересохла. А спустя некоторое время внезапно вернулась, могучая и беснующаяся, и затопила город. Многие зида’я погибли, многие потеряли все, что принесли с собой из Асу’а или Тумет’ай. Большинство бежали дальше в лес, поклявшись никогда больше не строить то, что они не в состоянии унести. Но, как я уже говорила, я тогда еще не родилась.

– Сколько тебе лет?

Танахайа окинула Моргана внимательным взглядом, и он испытал огромную благодарность за то, что она не улыбнулась.

– Я не слишком стара, по стандартам моего народа, хотя никто из нас не живет столько, сколько раньше, с тех пор как утрачено ведьмино дерево.

– Это еще один вопрос, на который ты так и не ответила.

Некоторое время Танахайа молчала.

– Я дитя Второй ссылки. Мое рождение пришлось на время между утратой нашим народом Асу’а и остальных городов. Но я уже родилась, когда твой прапра… много раз дедушка Эльстан Фискерн впервые пришел со своей речной женой к замку, в котором ты родился. Ты хочешь знать больше?

На мгновение Морган был ошеломлен. Древний разрушенный город и сам по себе приводил его в растерянность, но мысль о том, что это юное женственное существо родилось раньше его на столетия, не укладывалось у него в голове.

Когда они шли по неровной земле в сторону заросших обломков стен и пустых дверных проемов, Морган споткнулся и упал в заросли папоротника. Когда он сумел подняться на ноги, его пальцы стали липкими.

– Здесь нужно соблюдать осторожность, – сказала Танахайа. – Если присмотришься к местам, где растительность не такая густая, ты сможешь увидеть то, что было там раньше. – Она указала туда, где сквозь мох проглядывало что-то тусклое, раздвинула в стороны несколько растений и стряхнула грязь – и глазам Моргана предстали битые плитки, оплетенные корнями.

Он увидел разные цвета, но не сумел разобраться в потускневших фигурах и узорах.

– Это Дом Обмена, – продолжала Танахайа. – Жители Да’ай Чикизы собирались там, где лодки причаливали к берегу, иногда устраивали фестивали. Во время Ежегодного Танца все вокруг заливало сияние разноцветных светильников, их устанавливали даже на лодках на реке. Мой наставник Имано однажды рассказал мне, что у всех, кто оказывался здесь в такие моменты, возникало ощущение, будто они вознеслись высоко в небо и оказались среди звезд.

Танахайа говорила, и ее голос становился все более далеким, словно она произносила слова не для Моргана, а для себя. Когда Танахайа снова на него посмотрела, она улыбнулась, но улыбка получилась усталой и недовольной, словно она осуждала себя.

– Скоро наступит время Ежегодного Танца, но я сомневаюсь, что в этот раз зида’я соберутся вместе. Джао э-тинукай’и, последнее место сбора, более не существует. Как и ведьмино дерево. А наш народ стал совсем малочисленным и разбросанным на огромных расстояниях, как никогда прежде.

Танахайа вела его все дальше в заросшие лесом развалины, пока дневной свет не стал полностью зеленым, а шум реки не превратился в далекий шепот. Город оказался настолько сильно разрушен, что Морган уже не мог определить, какой ширины были улицы Да’ай Чикизы – время, бури и лес неузнаваемо изменили это место, – и ему никак не удавалось представить, что он в городе, все находилось под какими-то неправильными углами, а руины огромных сооружений соседствовали с развалинами совсем маленьких домиков.

Они уходили все дальше от берега реки и вскоре оказались на поляне, и лишь чуть позже Морган понял, что они вышли на открытое пространство, с трех сторон окруженное развалинами зданий, напомнившее ему площадь перед собором Святого Сутрина в Эрчестере. В некоторых местах корни деревьев пробили землю, открыв фрагменты сломанных, заросших самыми разными растениями плит.

– Еще одно место собраний, – сказала Танахайа. – Его называли Дом Голосов, потому что люди здесь…

Если она не закончила фразу, Морган этого не услышал: что-то ударило его в голову – не смертельный удар и не очень сильный, но достаточный, чтобы он на мгновение потерял ориентировку и упал на колени. Пока он тряс головой, пытаясь понять, что произошло, до него дошло, что они с Танахайей накрыты толстой сетью из переплетенных виноградных лоз.

– Что?.. – Он едва успел произнести это слово, как заметил белые фигуры, бегущие к ним со всех сторон, они выскакивали из леса и из-за разрушенных стен, двигаясь с ужасающей безмолвной быстротой призраков.

Морган начал сопротивляться, но сеть была слишком толстой и тяжелой.

– Морган, не нужно сражаться! – резко сказала Танахайа. Он уловил в ее голосе сомнение, а также то, чего никогда не слышал раньше, и это его напугало. – Мы не сможем сбежать. Не провоцируй их, они могут нас убить.


Вакана отправилась охотиться, баран Сискви подкреплялся осокой у края поляны. Бинабик снял куртку и тонкую рубашку, чтобы насладиться теплым вечером, и теперь с довольным видом похлопывал себя по большому животу.

– Во время путешествия у нас возникло много трудностей, – сказал он, – но нельзя не признать, что птицы в этом лесу чрезвычайно приятны на вкус. Куропатки были просто великолепны!

Сискви даже не улыбнулась.

– А для меня они немного суховаты – их даже сравнить нельзя с сочными белыми куропатками. Возможно, ты их полюбил из-за того, что провел слишком много времени в южных землях.

Бинабик рассмеялся.

– Ты ужасная врунья, моя любимая. Я знаю, что ты каждый год с нетерпением ждешь, когда мы отправимся на озеро Голубой грязи, где такие вкусные птицы и другие деликатесы. Ну прям «такие сочные». Думаешь, я не помню, как ты говорила, что белые куропатки похожи на старые снегоступы?

Сискви подбросила в костер несколько веток.

– Может быть, один раз, много лет назад. Но не думай, что ты легко сможешь меня развеселить и отвлечь от тревоги о нашей дочери.

Его лицо снова стало серьезным.

– Это не входило в мои намерения, – заявил Бинабик. – Я и сам о них беспокоюсь. Но наша Квина – самое умное молодое существо из всех, кого я знаю, и даже Сненнек – хотя у него есть несколько не самых лучших качеств – весьма находчивый юноша. У них просто свадебная прогулка – самое время побыть вдвоем.

– Нигде в книгах наших предков не сказано, что свадебная прогулка должна проходить там, где враги могут тебя убить. – Она еще сильнее ткнула в костер длинной веткой, и пламя на мгновение взметнулось вверх, озарив купол деревьев желтым светом.

– Ну, я совсем другое имел в виду, – сказал Бинабик. – К тому же на свете существует немного мест, куда тролли могут направиться – в Икануке, в наших горах или здесь, в этих землях, – где им не грозила бы опасность.

– Я знаю, муж мой.

– Здесь так тепло, – сказал он через некоторое время. – Почему бы тебе не снять куртку, чтобы почувствовать приятную прохладу? Лето уже закончилось. Скоро снова придут холода, а ты жалуешься на жару с тех пор, как мы покинули Риммерсгард.

– Я не люблю тепло южных земель, – призналась Сискви. – И мне не нравится душная тяжелая одежда. Но еще меньше я люблю, когда меня кусают разные мошки. Они здесь даже хуже, чем на озере Голубой грязи, клянусь! Как ты думаешь, почему я все время тыкаю палкой в костер? Дым помогает их отогнать. Во всяком случае немного.

Бинабик кивнул.

– В таком случае будет неплохо отвлечься. Иди полежи рядом со мной, и мы сможем потереться лицами. Ну, а потом посмотрим, что получится.

Сискви бросила на него суровый взгляд.

– Когда я беспокоюсь о моем единственном ребенке, а надо мной кружат кровожадные существа? Нет, муж мой, мы не станем трясти палатку сегодня.

– Могу ли я заметить, что у нас нет палатки? – Бинабик похлопал по одеялу. – Только деревья и небо в качестве потолка. Наших детей здесь нет. Мы одни.

– Ты знаешь, что я имела в виду, – сказала Сискви. – И в любом случае у меня неподходящее настроение для занятий любовью. Быть может, позднее, когда мы найдем место, где тучи мошек будут не такими густыми, как дым нашего костра.

Бинабик хлопнул себя по груди, приподнял палец, чтобы осмотреть врага, хотел сделать замечание относительно его размеров и свирепости, но передумал.

– Ну, ладно, – сказал он. – Если ты уверена, моя дорогая. Я много путешествовал без тебя и научился жить в одиночестве.

Она бросила на него еще один взгляд, даже более кислый, чем предыдущий.

– Такие глупости не действовали на меня даже в те времена, когда я была молода, Бинбинакегабеник из Минтахока.

– Ну, что-то у меня все-таки получалось, – заметил он. – Ведь мы поженились, и у нас родился ребенок.

Сискви едва не улыбнулась.

– Тут есть над чем подумать, – сказала она после паузы. – Вместо того чтобы сидеть на одеяле, давай завернемся в него, чтобы защититься от кусающих существ. И тогда, когда мы окажемся близко друг к другу, – ну, быть может, мы узнаем, что у нас получится, как ты сказал.

– Превосходная идея, – с усмешкой ответил он. – Еще раз ткни в костер. Пусть лес наполнится дымом, пока маленькие монстры не улетят. И тогда мы начнем осуществлять твой план.

– Ты любишь поговорить, муж мой, – сказала она, вставая и встряхивая свое одеяло из медвежьей шкуры. – По большей части, это глупости, но иногда ты заставляешь меня смеяться.


Утром они уже поднимались на гряду холмов. Бинабик не ехал на Вакане, потому что внимательно отслеживал появление следов других путешественников, но не отпускал волчицу далеко от себя. С тех пор как Бинабик и Сискви расстались с младшими кануками и свернули на юг, они дважды едва не столкнулись с солдатами норнов. Только нос Ваканы предупредил их об опасности, и они успели спрятаться.

– Я встревожен, – сказал Бинабик, нарушив долгое молчание. – Мне это кажется бессмысленным. Почему норны уходят так далеко от дома – и зачем? Неужели они хотят уничтожить ситхи? Но после жестокого поражения в войне Короля Бурь разве они достаточно для этого сильны?

– Возможно, как ты говорил раньше, они шли в какое-то другое место. – Сискви направила своего барана Ооки в сторону, чтобы обогнуть свисавшие до земли ветки.

Ее скакун не знал усталости, но далеко не всегда обращал внимание на удобства своего всадника.

– Но тогда я думал, что их всего несколько, – сказал он. Вакана застыла на месте, подняв лохматую белую голову, и Бинабик остановился вслед за ней. Сискви натянула поводья барана, и они молча ждали, пока Вакана снова потрусит дальше. – А теперь я удивляюсь, – продолжал Бинабик, заметно понизив голос, – не начало ли это нового грандиозного замысла королевы норнов – да еще Корона из Ведьминого Дерева, назначение которой до сих пор нам неизвестно. Это вещь, оружие или сокровище? Какой-то план?

Они приближались к вершине холма.

– Я чувствую запах воды, – сказала Сискви.

– Да, я тоже. Значит, мы уже рядом с озером Джелой.

Сискви сделала несчастное лицо.

– Озера – это мошкара. И мухи. И одни лишь наши предки знают, какие еще кусачие существа.

– До тех пор пока они не норны, я не против, любимая. К тому же, если хижина Джелой еще сохранилась, мы сможем провести в ней ночь и так решить проблему с мошкарой.

Они поднялись на вершину, оказались в небольшой березовой роще, прошли еще немного и наконец сумели увидеть, что находится впереди. Они стояли на одном из заросших лесом холмов, окружавших темно-зеленую чашу долины с озером, гладким, словно зеркало. Раздался пронзительный зов выпи, и в долине снова установилась тишина.

– Здесь находилась хижина Джелой, – сказал Бинабик и указал рукой. – У берега.

– Я не вижу там никаких домов.

– Она за деревьями, и мы доберемся до него задолго до захода солнца. – Бинабик встал и прислушался. – Здесь всегда царит тишина. Впрочем, норны не склонны шуметь, в особенности когда они воюют, так что давай будем настороже.

Сискви кивнула.

– Не беспокойся, я в любом случае буду внимательна. Я никогда не доверяла этим землям, а Белые Лисы вызывают у меня ужас.

Они спустились по высохшему руслу ручья вниз, и Бинабик повел их вдоль склона в густую ольховую рощу. Густые заросли расступились только после того, как они оказались возле заболоченного берега. Стволы других давно умерших деревьев торчали из воды, как нищие калеки, решившие помыться в священном фонтане.

– Боюсь, я ошибся, – признался Бинабик, оглядываясь по сторонам. – Я мог бы поставить свои лучшие кости, что именно здесь стояла хижина Джелой. Но посмотри! Не осталось ни одной доски или палки. Я не понимаю. Подожди меня.

Несмотря на протесты Сискви, Бинабик снял сапоги и зашагал вдоль берега, пока не исчез из виду за группой серебристых ив. Довольно скоро он вернулся и вышел на берег.

– Хижина не могла находиться в другом месте, – сказал Бинабик. – Она стояла здесь, а теперь все исчезло. Как такое может быть? Да, прошло много времени, но обязательно должны были остаться какие-то следы, однако посмотри – ничего.

– Я сожалею, что у нас не будет двери, которую можно закрыть, чтобы не пускать насекомых, – сказала Сискви, – но я не понимаю, почему ты так хочешь найти хижину Джелой, которая уже много лет мертва. Что может быть интересного в ее доме?

– Скорее всего, ничего – после стольких лет. Однако она была необычайно мудрой женщиной, и я надеялся, правда, совсем немного, что могли остаться какие-то из ее книг, где я мог бы найти объяснение относительно Короны из Ведьминого Дерева или хотя бы пролить свет на планы королевы норнов. – Он нахмурился и потыкал в землю дорожным посохом.

Где-то рядом Вакана преследовала в зарослях несчастное маленькое животное.

– Пустые надежды, так мне кажется, – сказала Сискви. – Неужели ты думал, что после стольких лет здесь останется что-нибудь полезное?

– Мне следовало прийти сюда много лет назад, – проговорил Бинабик. – Джелой не походила на других людей. Кое-кто утверждал, что она была наполовину тинукеда’я. Уж не знаю, правда ли это, но она обладала редкими талантами, и я надеялся на подарок судьбы. – Он вздохнул. – Полагаю, нужно разбить лагерь. Мне бы не хотелось разводить костер так близко к берегу озера, где его сможет увидеть всякий, кто окажется на другом берегу…

– А что это такое? – спросила Сискви. – Там, посреди озера?

Бинабик прищурился.

– У меня не такие зоркие глаза, как у тебя, моя любимая. Что ты увидела?

– Там, взгляни – неужели ты и правда не видишь? Сначала я подумала, что это бревно, но у него более правильная форма, похожая на крышу дома или хижины – островерхая верхушка, поднимающаяся над поверхностью воды. Может быть, хижина Джелой упала в озеро и ее отнесло от берега?

Бинабик довольно долго смотрел на темную воду.

– Кажется, я вижу. Возможно, ты права.

– Но я никогда не слышала о таких вещах, – сказала Сискви. – Как хижина могла оказаться посреди озера? Как ее могло отнести туда так, что она осталась целой?

– Еще одна головоломка. – Казалось, Бинабик собрался добавить что-то еще, и Сискви внимательно на него посмотрела. – Многое из того, что связано с Валадой Джелой, мы, скорее всего, никогда не узнаем, – наконец заговорил он. – Но, должен признать, что мне тут не по себе, хотя я и не могу назвать причину. Давай найдем более надежное убежище, чтобы развести костер, а завтра покинем это место вместе с его тайнами. В конце концов, до цели нашего путешествия еще очень и очень далеко, а зима быстро приближается.


В первый момент, когда на них упала сеть, Танахайа подумала, что их поймали хикеда’я, и ее сковал холодный страх. Но когда она безуспешно сопротивлялась, пытаясь освободиться, Танахайа узнала сплетение лиан, и ее охватили совсем другие чувства.

«Кто мог познать так много Чистоты и остаться здесь», – подумала она.

– Братья и сестры! – крикнула она. – Что вы делаете? Я ваша родственница!

Но пленившие их люди в белом никак не отреагировали на ее слова. Сеть стянули вокруг нее и смертного принца, а потом сверху туго завязали кольцами веревки. Что-то ударило Танахайю по ногам, не настолько сильно, чтобы сделать калекой, но достаточно, чтобы она почувствовала боль и сообразила, что они хотят, чтобы она встала.

– Вставай, Морган, – сказала она на вестерлинге. – И не сопротивляйся. Позволь мне сделать то, что я должна.

– Кто они? Что происходит?

Что-то его ударило. Она не видела, но услышала звук и его стон.

– Оставьте его в покое, – громко сказала Танахайа на родном языке. – Если хотите, накажите меня – это я его сюда привела.

Фигуры в белом ничего не ответили; когда юноша неловко поднялся на ноги, их обоих заставили идти к Дому Голосов. Всякий раз, когда Морган спотыкался, его наказывали ударами длинных, покрытых рунами гибких прутьев из отвердевших веток ивы, которые держали в руках Чистые. Танахайа протестовала всякий раз, когда ему наносили удар, но у многих на боку висели мечи, и она не сопротивлялась.

Пленников заставили спуститься вниз по ступенькам длинной лестницы, продолжая подталкивать прутьями, так что даже Танахайа с трудом сохраняла равновесие. Одной рукой она крепко держала Моргана за рубашку, помогая ему оставаться на ногах. Танахайю ошеломила жестокость ее народа.

Наконец они с Морганом, все еще опутанные сетью, оказались в более свободном пространстве с гладко отполированным камнем под ногами, тут и там поблескивали источники света, тусклые, точно последние звезды перед рассветом. Затем их заставили опуститься на пол и грубо сорвали сеть и веревки.

Они находились в круглом помещении с потолком из плотно сплетенных между собой палок и ветвей и, глядя на пустой постамент в центре, Танахайа догадалась, что их привели в Дом Рассветного камня в Да’ай Чикизе. Вокруг замерли вооруженные люди в белом, лица большинства были выкрашены серой краской или пеплом, но золотая кожа и глаза говорили о том, что это зида’я, как и она сама. Возле постамента стояла высокая женщина ситхи с лишенными возраста чертами – очевидно, она прожила очень долго.

– Госпожа Виньеда, – сказала Танахайа величественной женщине. – Я Танахайа из Шисейрона.

– Я знаю, кто ты. – Виньеда смотрела на нее с нескрываемым отвращением. – Ты ученица Имано, из чего следует, что ты так же глупа, как он. Я лишь не понимаю, зачем ты сюда явилась и какое безумие позволило тебе привести смертного в Да’ай Чикизу.

– Смертный невиновен. Я привела его…

– Смертные не бывают невинными, – с холодной убежденностью перебила ее Виньеда. – Смертные убили Ненаис’у, дочь Соловья. Смертные убили Амерасу, Рожденную на корабле. И то, что ты привела сюда смертного, не является для него оправданием – это лишь делает тебя его сообщницей.

### Глава 40. Кровь ее врагов


Нежеру слышала легенды о Древнем Сердце в течение всей своей короткой жизни. Она часто думала о том, доведется ли ей когда-нибудь увидеть Мать Лесов, но даже представить не могла, что их первая встреча произойдет в то время, когда ее будут преследовать хикеда’я. И все же, зная, что солдаты Жертвы находятся менее чем в дне пути, она не смогла не придержать поводья своей лошади, когда оказалась под сводами великого леса.

Как много разных деревьев! Все известные ей леса вокруг великой горы Наккига по большей части состояли из сосен, елей и редких отважных берез. Они напоминали самих хикеда’я, стройных и белых, – оставшихся в живых, сумевших уцелеть, когда все остальные погибли. Здесь, на северной границе великого леса, также попадались вечнозеленые деревья, но они были совсем не одиноки: дубы, буки, грабы, липы и бесчисленные другие виды росли густо, подобно столпившимся в бараке рабам, тысячи других зеленых растений тянулись вверх между ними.

Повсюду пели птицы – трели, свист, чириканье, – все это так сильно отличалось от лесов у нее дома, где можно услышать лишь хриплое карканье ворон. Благовонный воздух также производил ошеломляющее впечатление, он был напоен самыми разными ароматами: коры, сладкими запахами гниющих веток, острым привкусом мха и грибов и даже теплым благоуханием самой земли, которая усваивала все, что на нее падало, и обновляла – оставаясь живой и настолько полной изменений, что у Нежеру кружилась голова.

Она направила лошадь между деревьями, где первый лунный свет просочился между переплетением ветвей, словно длинные серебристые копья, и ей было трудно думать о врагах, которые ее преследовали. Интересно, подействует ли на них удивительная магия леса. Даже ожесточившаяся Жертва должна остановиться, ошеломленная, как Нежеру, полнотой жизни величайшего из всех лесов.

Однако Нежеру не могла на это рассчитывать. Многие из ее преследователей не были искалечены примесью смертной крови, как она. Они не жили в течение полугода в смятении, которое она испытала, когда все, что она знала прежде, стало вызывать у нее сомнения, а тот, кого она считала своим смертельным врагом, сохранил ей жизнь, которую мог легко отнять.

Она безмолвно выругалась и резко нагнула голову. Нежеру снова подумала о Ярнульфе, и едва не налетела на низкую ветку. Почему она не может избавиться от мыслей о предательском существе, даже оставшись в одиночестве?

Нежеру обнаружила, что ее ладонь сама легла на рукоять Холодного Корня, словно Ярнульф появился перед ней. Она обещала себе, что, если Сад будет к ней добр, однажды она рассчитается с этим так называемым Королевским Охотником. И перед тем, как Ярнульф умрет, она заставит его рассказать, почему он проклял ее таким образом, вырвет из него объяснение, прежде чем насладится его последним вздохом. Она не позволит какому-то смертному преследовать ее всю жизнь.


По мере того как Нежеру углублялась все дальше в лес, ей стали попадаться следы самых разных зверей, оленей, лисиц и даже широкие отпечатки копыт, крупнее, чем у ее лошади, возможно, бизона. Но либо животные ее избегали, либо что-то другое недавно появилось в этой части леса и спугнуло их. Впрочем, причины ее не особо занимали. Имел значение голод. Четыре дня назад у нее закончилась вся еда, она не спала и не знала отдыха почти вдвое дольше, и это мешало игнорировать боль в желудке. Она понимала, что ей не поможет, если она сбежит от преследователей, а потом вывалится из седла, потеряв сознание от голода.

Ее научили находить пищу среди окружающей природы, а плодородные зеленые залы с ковром из палой листвы должны были упростить задачу; но неспособность поймать даже белку заставила Нежеру подумать, не утратила ли она нечто большее, чем место в Ордене Жертв. Казалось, она потеряла возможности и силу хикеда’я, и теперь могла лишь скитаться по лесу, как один из несчастных смертных, который не может жить без крыши над головой и согревающего огня и питается холодную часть года тем, что сумел собрать за теплые месяцы. Мысль об этом ужасно ее разозлила, но к концу первого дня в Альдхорте она уже не могла игнорировать наполнившую ее горькую ненависть к Ярнульфу.

Нежеру вдруг подумала, что теряет разум.

«Быть может, чем дальше я удаляюсь от Наккиги, тем меньше от меня остается, – подумала она. – Неужели так все и случилось с нашим народом во время Войны Возвращения? Неужели все, что делает нас теми, кто мы есть, отважными и настоящими, верными слугами королевы, просто высыпается из нас, точно песок в песочных часах, когда мы оказываемся в землях смертных, и так продолжается до тех пор, пока мы не становимся слабыми и пустыми?»

И тут, когда она спускалась по длинному склону, густо заросшему арумом, а уродливые мысли метались у нее в голове, словно жалящие мухи, Нежеру почувствовала запах дыма.

Она остановила лошадь, и ее кожу стало покалывать. На мгновение она подумала, что ее преследователи оказались гораздо ближе, чем она рассчитывала, но после коротких раздумий пришла к выводу, что это маловероятно: хикеда’я редко разводят костры даже в холодную погоду и никогда так не поступают, когда кого-то выслеживают. Ее сердце немного замедлило свой бег, и она слегка коснулась каблуками боков украденной лошади, чтобы та пошла дальше. Нос подсказал ей, что в костре горит дерево липы, не самые лучшие дрова, как показал ей Ярнульф, когда они огибали южный Диммерског, – неужели кто-то станет жечь липу, когда вокруг полно ясеней и берез.

Немного ниже по склону Нежеру снова натянула поводья от неожиданности. Вместе с запахами горящего дерева до нее донесся аромат готовящейся еды, и, хотя ее рот тут же наполнился слюной, сердце снова забилось быстрее. Это были грибы, которые она хорошо знала, они назывались «мертвые пальцы», и, несмотря на неприятное название, считались деликатесом в Наккиге. Успокоив себя тем, что хикеда’я редко разводят костер, она могла совершить фатальную ошибку.

Но после того, как она просидела неподвижно так долго, что воздух снова наполнился пением птиц, Нежеру поняла, что слышит голоса, столь слабые, что она с трудом различала их в шуме ветра, разгуливавшего в кронах деревьев у нее над головой. К собственному удивлению и облегчению, она уловила несколько слов – и это не был язык хикеда’я.

Нежеру бесшумно спешилась, привязала поводья лошади к прочной ветке и стала медленно пробираться в сторону дыма и голосов. Вскоре она оказалась достаточно близко, чтобы увидеть темные плащи незнакомцев, ее рот наполнился слюной от запаха жарящихся грибов, но она сохраняла осторожность, сделала еще несколько шагов, пока не смогла разглядеть лица тех, кто сидел вокруг огня, и с облегчением обнаружила, что они не хикеда’я – но и не смертные. Существа с пальцами, похожими на пауков, и огромными головами, казалось, явились из детских сказок, которые рассказывала ей мать, и на мгновение Нежеру почти поверила, что наткнулась на стаю лесных гоблинов. А затем, с удивлением, она их узнала.

Делверы. Около дюжины тинукеда’я, и, хотя этот вид оборотней сейчас стал редким в Наккиге, они оставили след в большой части города, расположенного внутри горы. Делверы обладали невероятным даром обработки камня и создания туннелей в скалах. Почти все великие города кейда’я построены с их помощью – точнее, благодаря их подневольному труду. Но тысячи делверов умерли от лихорадки, которая обрушилась на тинукеда’я Наккиги, и теперь лишь немногие жили внутри горы. Компания делверов посреди Древнего Сердца оказалась для Нежеру столь же неожиданным зрелищем, как живой дракон.

«Однако я уже видела живых драконов», – подумала она.

Ветер поменял направление, и запах жареных грибов вновь коснулся ее ноздрей, заставив забыть обо всем остальном, желудок болезненно сжался, и рот наполнился слюной. Она поднялась на ноги, вытащила из ножен Холодный Корень и выбралась из зарослей папоротника.

Делверы дружно посмотрели на нее, когда она вышла на поляну, большие головы повернулись на тонких шеях, точно цветы за солнцем, черные глаза широко раскрылись от ужаса, несколько существ, находившихся достаточно далеко, вскочили и неуклюже побежали в лес, но остальные лишь сжались, продолжая смотреть на Нежеру. Она поняла, что они не станут защищаться.

– Дайте мне немного еды, – сказала она на своем родном языке, но никто не пошевелился. – Я знаю, что вы меня понимаете. Я также из Наккиги. Я не ела много дней. Дайте мне еды. – Она указала на огонь и гроздья «мертвых пальцев», обложенных листьями, которые готовились на углях у края костра.

– Я говорю на вашем языке, – сказала после долгого молчания одна из них. – Не причиняйте нам вреда. Мы отдадим вам часть нашей еды. Вот – берите, сколько хотите. – Она указала длинным дрожащим пальцем на шипящие гроздья грибов.

Нежеру наклонилась, схватила одну гроздь, слегка обожгла руку, но ей было все равно, и отошла к краю поляны. Она положила меч на колени и ножом разрезала листья, чтобы грибы немного остыли. Делверы, сбежавшие в лес, вернулись и стояли у противоположного края поляны, с опаской за ней наблюдая.

Грибы оказались пресными, им не хватало приправ, но после нескольких дней, когда ее единственной пищей была пригоршня ягод, они стали истинным наслаждением. Грибы оказались очень горячими, и Нежеру обожгла язык и рот, но не могла остановиться, пока не проглотила все. Она понюхала съежившиеся от огня листья, стряхнула пепел, а потом съела и их.

– Не причиняйте нам вреда, – повторила женщина- делвер. У нее были седые волосы, редкие, как мох на камне, и она походила на морщинистого тощего ребенка, выросшего до размеров взрослого. А руки, как и у остальных делверов, большие, точно блюдо, а пальцы невозможно длинные. – Ешьте все, что хотите.

– Кто вы? – спросила Нежеру, дожевывая остатки листьев.

– Я Зин-Сейва, – сказала женщина-делвер. – А это мои друзья. Мы не причиним вам вреда.

– Я вас не боюсь, – сказала Нежеру. – Почему вы здесь?

Зин-Сейва повернулась к остальным и заговорила с ними. Пока они беседовали, Нежеру снова подошла к костру и взяла другую гроздь грибов, продолжая внимательно наблюдать за делверами – не замышляют ли они чего-то дурного. Однако оборотни лишь смотрели на нее, но она нигде не видела мечей, луков или ножей.

«Что за глупые существа, разгуливающие по лесу без оружия?» – подумала Нежеру.

– Мы тинукеда’я, – наконец заговорила Зин-Сейва. – Вы должны знать нас, если вы хикеда’я. Мы пришли с гор, которые называются Приют Облаков.

Приют Облаков, горный хребет далеко к северо-западу от леса, там находился величественный город Хикехикайо, прежде один из самых замечательных городов ее народа, но сейчас пустой и заброшенный, как кроличий садок.

– Мы и правда не причиним вреда вам или кому-то другому, – продолжала делвер, возможно, испуганная молчанием Нежеру. – Мы хотим лишь одного – уйти с миром.

– Ты продолжаешь это повторять. – Нежеру проглотила последний кусочек гриба. Ее голод отступил настолько, что она пожалела об отсутствии пуджу, чтобы сделать трапезу более вкусной. Тем не менее нищие не должны просить соли, как гласит поговорка, и, хотя Нежеру не была нищенкой, не она обеспечила этот пир. – С каких бы гор вы ни спустились, здесь вам делать нечего. Как вы оказались посреди Древнего Сердца?

Вновь делверы начали перешептываться.

– Мы здесь из-за того, что нас позвали, – ответила Зин-Сейва. Один из других делверов что-то сердито добавил, но Зин-Сейва покачала головой. – Нет, я не вижу смысла что-то скрывать. У этого солдата есть меч. А мы безоружны. Нет нужды скрывать правду о голосах, которые нас призвали. – Она посмотрела на Нежеру, и взгляд ее огромных глаз с тяжелыми веками был таким умоляющим, словно она вот-вот заплачет. – Вы ведь ничего не имеете против нас, отважная хикеда’я? Вам нет нужды причинять нам вред. Мы отдадим вам все, что вы пожелаете.

Нежеру порадовало, что ей не придется вступать в схватку, но невероятно раздражало нежелание делверов защищаться. Все детство ее убеждали, что порабощение тинукеда’я уже само по себе означало, что они ничего другого не заслуживают.

«Они даже не сражаются, чтобы спасти собственных соплеменников, – рассказал Нежеру один из ее наставников, когда она жила в доме Ордена Жертв. – Эти существа настолько слабы и трусливы, что они не просто заслуживают порабощения – рабство спасло их от полного уничтожения».

То, как легко сдались тинукеда’я, несмотря на огромное превосходство в численности, казалось, доказывало, что ее наставник был совершенно прав. И вновь Нежеру почувствовала гнев и печаль из-за того, что утратила после бегства из Наккиги – свой народ, воспоминания о прошлом, все. И первая трапеза после долгого голода не могла это компенсировать.

Снова пошел дождь, он заливал всю поляну и капал с листьев окружавших ее деревьев. Делверы сбились в кучу, и их большие головы стали похожи на шляпки грибов. Нежеру знала, что ей нужно уходить. Ее преследователи не станут сидеть и слушать жалостливые истории – они гонятся за ней.


По дороге обратно в лагерь Ярнульф остановился, чтобы посмотреть, как Го Гэм Гар помогает собрать огромную повозку, которая повезет дракона до Наккиги. Деревянные колеса были высотой почти с самого гиганта, и потребовалось шесть инженеров Жертв, чтобы удерживать их на месте, когда он поднимет ее так, чтобы ось оказалась на нужной высоте. Тележка была такой тяжелой, что Го Гэм Гар громко стонал, удерживая ее, пока инженеры Жертвы использовали обмотанные тканью молотки, чтобы надеть колеса на ось.

Наконец гиганту разрешили опустить тележку на землю. Продолжая стонать, он побрел в тень большого тисового дерева, хотя осенний день был не таким уж и жарким.

«И все же, – подумал Ярнульф, – у него столько шерсти».

В одной руке Ярнульф держал связку кроликов и толстого гуся, которого поймал, когда тот слишком медленно поднимался над прудом. Он отдал добычу одному из рабов у палатки повара, а затем направился к Го Гэм Гару.

Гигант наблюдал за ним из-под полуопущенных век. Когда Ярнульф сел на землю в нескольких шагах от дерева, Го Гэм Гар оперся спиной о ствол тиса, который заскрипел, как корабельная мачта в шторм, но выдержал, хотя его крона задрожала и иголки посыпались на землю, точно серо-зеленые снежинки.

– В последнее время ты не слишком много времени проводишь в лагере, – заметил гигант. – Уходишь с рассветом, возвращаешься поздно.

– Если бы я хотел иметь жену, то давно бы ее завел, – ответил Ярнульф, развязывая куртку. – И подозреваю, что мне удалось бы найти не такую уродливую, как ты.

Гигант показал ему желтые клыки длиной в палец.

– Я говорю лишь потому, что хикдайа это также могли заметить, смертный.

– Я ухожу на охоту. Человек не может постоянно есть грибы, грибную похлебку и существ с множеством ног.

– И все же, если учесть, как долго он отсутствует, великий охотник Ярнульф приносит очень скромную добычу. Гусь и пара кроликов? Этого даже не хватит, чтобы накормить старого Гэма.

Ярнульф бросил на него мрачный взгляд.

– Я охочусь не для тебя, а для себя, и толстый гусь сделает меня счастливым на несколько дней.

Если бы гигант был смертным человеком, Ярнульф подумал бы, что Го Гэм Гар развлекается.

– Почему ты такой сердитый? – спросил гигант. – Ты можешь покинуть это место и не возвращаться. А вот у меня… – Го Гэм Гар поднял руку и прикоснулся к тяжелому ошейнику, в который можно было бы засунуть голову быка, – …нет такого везения.

– Мы оба рабы. Я просто другой, и все.

– Будь ты рабом, ты давно сбежал бы, если бы смог. – Гигант оглядел лагерь, а потом обратил свои светящиеся глаза на Ярнульфа. – Почему ты до сих пор здесь, смертный человек? Разве ты не знаешь, кто скоро сюда прибудет?

– Я знаю. – Конечно, это и было истинной причиной, по которой он тут оставался. Но гиганту Ярнульф доверял ничуть не больше, чем хикеда’я. – Скажем так, я хочу взглянуть на Королеву, Которая Никогда Не Умирает. Я слышал о ней с тех пор, как был ребенком, но никогда не видел во плоти.

– Я видел, – Го Гэм Гар так произнес эти слова, что Ярнульф не понял, стоит ли за ними нечто большее, чем просто констатация факта.

Ярнульф встал.

– Хотя ты ставишь под сомнение мои умения, мастер гигант, чуть позже я принесу кролика, зажаренного в гусином жире, сомневаюсь, что ты от него откажешься.

Го Гэм Гар снова показал зубы.

– Если подойдешь слишком близко, я заберу еще и твою руку. Я думаю, что с гусиным жиром у нее будет отличный вкус.

– Ты заставляешь меня пожалеть, что ни ты, ни я никогда не попробуем этот деликатес, – сказал Ярнульф и отвесил перед уходом насмешливый поклон. – Но я все еще могу пользоваться руками! – И уже через плечо добавил: – Обеими!


Слова гиганта встревожили Ярнульфа больше, чем он был готов признать. Может быть, хикеда’я действительно стали обращать внимание на его длительные отлучки? Эта мысль его обеспокоила, но он говорил себе, что скоро произойдут события, которые все изменят. Ярнульф не знал, добьется он успеха, или его ждет провал, но в любом случае он понимал, что у него очень мало шансов уцелеть.

Он устроился в своем обычном месте отдыха, на краю лагеря, и огляделся по сторонам, проверяя, не наблюдает ли за ним кто-нибудь. Довольно скоро он заметил Саомеджи, расхаживавшего взад и вперед рядом с тележкой, на которой насильно кормили дракона. Певец потратил много времени, чтобы все узнали, что именно он исполнил волю королевы, приказавшей отыскать и привезти его сюда – как если бы Нежеру и Ярнульф, сделавшие больше всех, чтобы доставить чудовище, попросту исчезли.

Но это не удивило Ярнульфа. Даже смертные в рабских бараках Наккиги сражались друг с другом, чтобы втереться в доверие к хозяевам, доносили на своих соседей, иногда даже выдумывали ложные обвинения, которые могли привести к казни, чтобы сохранить собственную жизнь и получить еду. Почему все должно быть иначе среди жестоких, воинственных хикеда’я с их фанатичной преданностью королеве? Они столь же опасны и ненадежны, как осы. Но, конечно, он мог использовать в собственных целях отсутствие у них гибкости. Ярнульф прибыл сюда вместе с Саомеджи, и до тех пор, пока все считали, что он совершил великое деяние, хикеда’я были готовы не обращать внимания на присутствие смертного, почти животного – так народ Ярнульфа не замечает чужого охотничьего пса.

«А к тому моменту, когда их мнение изменится, – сказал он себе, – они уже не смогут исправить свою ошибку».

Правда состояла в том, что в течение последних двух недель, проведенных хикеда’я в лагере, Ярнульф лишь малую часть времени проводил за охотой. Остальные часы он оттачивал ряд умений – немалых по большинству стандартов, но он до сих пор не был уверен, что их хватит для достижения успеха. Ярнульф знал, что у него будет всего один шанс, скорее всего, в момент, когда королева Утук’ку прибудет, наступит хаос, все присутствующие придут в смятение, и их глаза будут устремлены на Мать всего сущего.

Ярнульф продолжал изучать лагерь, отметил про себя бледную, неподвижную фигуру перед входом в шатер Ахенаби. Это был Мако – или существо, которое прежде звалось Мако. Командир Руки почти не двигался в последнее время, часто проводил дневные часы, а также существенную часть ночи, неподвижно сидя на одном и том же месте – мертвое серое лицо, отсутствие эмоций, яркие ястребиные глаза устремлены в пустоту. Хикеда’я славились терпением, но тут было что-то другое. Не слабость: Ярнульф видел, как возрожденный Мако тренировался с тяжелым мечом, который ему дали вместо Холодного Корня, исполняя танец Жертвы с поразительной грацией и быстротой.

Ярнульф повернулся к дракону, судорожно дергавшему головой, когда он пытался увернуться от своих погонщиков – он больше не хотел есть. Саомеджи и Жертвы под его руководством вытащили воронку, убрали мешок с рубленым мясом и костями и натянули ремни, стягивавшие пасть дракона. Не вызывало сомнений, что еда придала дракону силы: он сражался со своими цепями и отчаянно стонал, но, когда Саомеджи вдул пригоршню пыли ему в морду, быстро успокоился. На мгновение Ярнульф посочувствовал плененному зверю, но тут ему в голову пришла новая мысль.

«Даже самые маленькие существа могут победить больших и могущественных врагов», – подумал он.

Разве он и несколько хикеда’я не сумели пленить огромное чудовище? Затем он подумал о королеве в серебряной маске, могущественной, словно богиня, и столь же опасной, как дракон. Но даже и ее можно победить, если найти подходящие инструменты, – во всяком случае, так он надеялся и молился.

«Разум. Планирование. Внезапность, – сказал он себе. – Вот инструменты, при помощи которых даже маленький человек сможет победить величайшего врага. Но только с твоей помощью, мой великий Господин, мой Бог».

Ярнульф знал, что он не готов. И еще что у него осталось совсем мало времени. И как бы ни сложилось все в решающий момент, он едва ли его переживет. И в этом он находил странное утешение.


Нежеру проснулась, когда ей на голову попала вода, удивив и испугав ее. Она вскочила на ноги и взмахнула Холодным Корнем, готовая защищаться, но увидела лишь несчастных делверов, в страхе на нее смотревших. А еще через мгновение она сообразила, что большой лист не выдержал натиска дождя, сложился и вылил на нее накопившуюся воду.

Она с ужасом поняла, что умудрилась заснуть сидя, оставшись беззащитной, хотя ей и показалось, что прошло всего несколько биений сердца. Несмотря на годы тренировок, усталость и полный желудок, который так долго оставался пустым, заставили ее задремать, совсем как беспомощного смертного. Она убрала клинок в ножны, чувствуя отвращение к своей слабости. В любом случае, пришло время двигаться дальше: вероятно, преследовавшие ее хикеда’я отстали всего на несколько часов.

Ее лошадь пощипывала траву там, где она ее привязала.

«Она устала не меньше меня, – сказала себе Нежеру. – День за днем мы двигались вперед без остановок».

Держа поводья в руке, Нежеру провела лошадь по поляне к тому месту, где собрались делверы.

– Я сожалею, что съела всю вашу еду, – сказала она Зин-Сейве. – Я долго ничего не ела. За мной охотятся. Сейчас я уйду, и вы сможете продолжить свой путь.

Зин-Сейва развела в стороны длинные руки.

– Мы не можем с вами сражаться, – печально сказала она. – Мы благодарны вам за то, что больше ничего не стали у нас забирать. Мы найдем еще еды.

Нежеру надела капюшон и палочкой почистила сапоги от грязи перед тем, как сесть в седло.

– Куда вы направляетесь? – спросила она.

– Мы не знаем. Нам известно лишь то, что мы видели.

– Видели?

– В наших снах. Она говорит с нами в наших снах. Она призвала нас выйти из туннелей под городом Облачного замка – велела прийти сюда.

Нежеру была смущена. Она отбросила палочку.

– Вы пришли сюда из самого Хикехикайо? Из старого города? Но кто эта «она», призвавшая вас? Королева Утук’ку?

– Мы не знаем, но у нее сильный голос, и мы не можем его игнорировать. Нам пришлось повиноваться. – Зин-Сейва повернулась и что-то сказала остальным делверам, Нежеру ничего не поняла, но некоторые из них кивнули и принялись раскачиваться взад и вперед, продолжая оставаться на том же месте. Затем другие начали негромко покрикивать, и Нежеру догадалась, что они поют. – Она призывает нас каждую ночь, когда мы лежим в темноте. Она говорит: «Приходите. Я в вас нуждаюсь. Я нуждаюсь во всех Детях Океана». Иногда мы видим тенистую долину и темную фигуру, огромную, точно гора. И мы знаем, что она находится впереди, где-то в лесу. – На лице Зин-Сейвы появилось отчаяние.

– Вам нас не понять, воин. Эти сны и зов нас преследуют. Некоторые сошли с ума. У нас больше не получалось не обращать внимания на ее призыв. Когда мы вышли из Замка Туч, нас было в два раза больше. Дорога оказалась трудной, и слабые погибли. Но зов не прекращался ни днем, ни ночью. Как и вы, мы не могли остановиться, не могли найти утешения. Но вас преследуют, а нас призвали.

Нежеру была заинтригована, но решила: пусть это останется тайной.

«Что Ярнульф говорил об историях? У всех думающих существ есть те, что принадлежат только им? Что ж, сейчас моя история встретилась с их историей, но никто из нас не узнает, чем закончилась другая».

Она наклонила голову, чтобы не задеть ветку, с которой стекала вода, сделала последний глоток, вдруг делверы что-то крикнули, и Нежеру услышала, как Зин-Сейва подходит к ней сзади. Проклиная себя за доверчивость, она схватила рукоять меча и резко повернулась, чтобы встретить предательство, но женщина-делвер остановилась в нескольких шагах от нее и, раскачиваясь, протянула длинную руку, словно хотела о чем-то попросить. А потом рухнула лицом на землю, из ее спины торчала длинная черная стрела. За те доли секунды, которые потребовались ей, чтобы упасть, еще одного делвера сбило с бревна, на котором он сидел, словно его сбросил могущественный, но невидимый призрак. Кровь брызнула из длинной шеи, в которой дрожало длинное древко стрелы.

«Черные перья, – увидела Нежеру с похолодевшим сердцем. – Хикеда’я».

Ее преследователи были ближе, чем она думала, но у Нежеру не осталось времени проклинать себя за самоуверенность. Еще несколько стрел пролетели мимо нее, когда она прыгнула в седло, наклонилась к шее лошади и ударила ее пятками по бокам. Она слышала высокие панические крики делверов у себя за спиной, когда лошадь помчалась прочь с поляны между деревьями, делверам Нежеру уже никак не могла помочь.

Еще одна стрела пролетела мимо на расстоянии пальца и со звучным шлепком вошла в ствол дерева. Теперь лошадь скакала во весь опор, легко перепрыгивая через упавшие стволы и ветки, продираясь сквозь подлесок, доходивший ей до самой груди. Нежеру слышала, как преследователи перекрикиваются между собой, не только для того, чтобы поддерживать связь, – они хотели ее напугать, она это прекрасно знала.

Нежеру стиснула зубы.

«Но я не обычный беглец, – подумала она, и на мгновение что-то жарко запылало у нее в груди. – Я королевский Зуб».

Нежеру скакала все дальше, прижимаясь к шее лошади, думая только о спасении, однако она понимала что ее гонят на юг, все глубже и глубже в древний лес, которого она совсем не знала и где ее поджидало множество опасностей, а не только отряд Жертв, мчавшийся за ней по пятам.

«Быть может, мне следует повернуть и принять бой?»

«Нет, – сказала она себе и положила голову на плечо лошади, чтобы избежать удара мощной мокрой ветки, внезапно возникшей перед ней. – Я могу попытаться сбежать… я постараюсь выжить. Ну, а если нет, я сделаю все, чтобы у меня был хороший конец».

Ее лошадь хикеда’я оказалась перед оврагом на слишком большой скорости, чтобы остановиться, и прыгнула через него. Когда они летели вперед, Нежеру почувствовала, что ее поднимает в седле, и едва не вылетела из него, когда лошадь с глухим стуком приземлилась на противоположной стороне. Лишь колени, сжавшие бока лошади, и пальцы, вцепившиеся в гриву, помогли Нежеру удержаться на спине коня. Они помчались дальше, едва не задевая стволы деревьев, до которых Нежеру могла дотянуться рукой.

«И, когда наступит мой конец, я обещаю, что перейду в Сад с кровью максимального количества врагов на клинке моего меча».

### Глава 41. Сердце из пепла


– После стольких лет верности нашей семьи короне Эркинланда, ваше величество, меня приводит в уныние то, что вы мне не верите! – Герцог Салюсер не выглядел унылым, его переполняла ярость. Зал совета Санцеллана был забит до отказа – герцогиня Кантия, дядя герцога Энваллис и еще несколько человек, – но Салюсер ни разу не присел, расхаживая вокруг стола, который находился в центре комнаты, лавируя между собравшимися придворными.

– Я не отказываю вам в доверии, ваша светлость. – Мириамель с трудом сдерживала раздражение и гнев. – Пожалуйста, не говорите за меня. Я лишь попросила повторить ваш рассказ о том, что с вами произошло, чтобы я могла понять.

– Пустая болтовня, в то время как моего брата убили!

– Улицы полны мятежников. На каждом углу Ингадарисы обвиняют вас в убийстве. И это не «болтовня», герцог. – Она повернулась к Энваллису. – Милорд, пожалуйста, помогите вашему племяннику меня услышать.

Пожилой мужчина кивнул.

– Королева не враг тебе, Салюсер. И никто из нас.

Герцог остановился на мгновение и оглядел комнату, словно хотел убедиться, что его дядя сказал правду.

– Тем не менее существует заговор. Кто-то пытается взвалить на меня ответственность за убийство брата – моего собственного брата! Но я невиновен, и пусть Бог покарает меня, если я солгал.

– Я не сомневаюсь в вас, – повторила Мири. – А сейчас, пожалуйста, расскажите, что произошло. Вы говорите, что получили послание.

– Да, от Друсиса. Оно было написано его рукой – неужели я мог не узнать почерк брата?

– Как оно к вам попало? – спросила Мириамель.

– Я уже говорил. Его подсунули под мою дверь посреди ночи. Вот, посмотрите сами. – Герцог вытащил сложенный пергамент и помахал им, а потом развернул и прочитал: «Мы должны поговорить, брат. Есть вещи, которых ты не знаешь. Встретимся в десять часов в Мертвом доме. – Салюсер сумел немного успокоиться, но его лицо все еще оставалось красным и возбужденным. – Так мы с Друсисом в детстве называли мавзолей Бенедривин. Ты ведь помнишь, Энваллис?

Тот кивнул, и по его губам пробежала тень улыбки.

– Да, помню. Ваша мать считала это ужасным кощунством и запрещала вам в нем играть.

– Совершенно верно. Кто еще, кроме Друсиса, мог это знать? И взгляните, его почерк!

– Я вижу, – сказала Мири. – И что вы сделали? Расскажите еще раз.

– Я не глупец и не пошел туда один. Я не так сильно доверял Друсису. Я взял с собой своих лучших и самых надежных стражей. Мы через сад направились в сторону парка. Я видел дядю Энваллиса, спавшего в кресле в оранжерее. – Он повернулся к старику. – Ты спал, когда следовало готовиться к встрече в Доминиате.

– Я ждал тебя, – просто ответил Энваллис.

– В любом случае ты можешь подтвердить, что видел, как я прошел мимо тебя вместе со стражами.

– Если ты говоришь, будто я спал, как я могу подтвердить, что видел тебя? – обиженно сказал Энваллис.

– Достаточно, – вмешалась Мириамель. – Продолжайте, ваша светлость. Вы прошли через парк к семейному мавзолею?

– Да, но там никого не оказалось – ни Друсиса, ни вообще кого бы то ни было. Стражники могут подтвердить мои слова.

«Конечно, они подтвердят, – подумала Мириамель. – Но они поступили бы так же, если бы помогали тебе убить собственного брата».

И все же на данном этапе Мириамель склонялась к тому, что Салюсер говорит правду. И не только из-за его искреннего изумления, когда герцог вернулся во дворец и узнал печальную новость; если его покрасневшие глаза и полное удивления негодование были игрой, герцог являлся одним из самых одаренных актеров из всех, что ей доводилось встречать.

– Я вошел первым, точнее за одним из солдат, естественно. Я не знаю, бывали ли вы в усыпальнице Бенедривин, ваше величество, но она очень большая, настоящие катакомбы. Мы обнаружили, что никто нас там не ждет, кроме мертвецов. – Он снова замолчал, встревоженный собственными словами. Его рот перекосился, возможно, от гнева или скорбных чувств, но он отбросил их и продолжал: – Два других стража, ужасные болваны, последовали за нами, чтобы помочь в поисках. Пока мы ходили по склепу, кто-то запер тяжелую дверь, но мы этого даже не слышали. И поняли, что случилось, только после того, как попытались выйти.

– Значит, пока мы ждали вас в Зале Доминиата, вы находились в склепе? До тех пор пока не появились здесь?

– Да, и пусть Святой Эйдон уничтожит меня на месте, если я произнес хотя бы одно слово лжи. В конце концов нам удалось открыть дверь. Кто-то подпер ее куском дерева, который взяли из парников, расположенных на склоне над мавзолеем. Я вернулся и обнаружил это… безумие.

Наконец, словно опустошив себя, точно грозовая туча, Салюсер упал в кресло рядом с женой. Она сжала его руку, он попытался высвободиться, но Кантия не позволила. «У нее лицо, – подумала Мириамель, – как у женщины, которая не в силах вырваться из кошмара».

Мири и сама испытывала похожие чувства.

– И, пока вы были заперты в гробнице, Друсиса убили в собственной часовне, – сказала королева. – Один человек не мог успеть в оба места одновременно – поместье Ингадарин находится слишком далеко, чтобы кто-то, даже верхом, сумел сделать и то и другое. Если все, что вы нам рассказали, правда, Салюсер, значит, имеет место заговор.

– Конечно, я сказал правду!

– Я не говорила, что вы лжете, ваша светлость. Успокойтесь. Я лишь хотела сказать, что ваши воспоминания о времени и обстоятельствах могли быть не совсем точными. – Мириамель окинула взглядом присутствующих. Все выглядели, как и положено невинным людям, – казались напуганными, но были полны решимости справиться со своим страхом. Королева посмотрела на Кантию, продолжавшую упрямо сжимать руку мужа. – Герцогиня, я повторяю еще раз: вы должны немедленно взять детей и покинуть город.

Кантия была поражена.

– Я не поеду в Домос Бенидриан и не оставлю мужа одного. Мое место рядом с ним. Ведь я не просто его жена, я еще и герцогиня!

– А ваши дети – наследники, – сказал Энваллис. – Королева права, мадам. Кто знает, что может произойти, если Далло заставит своих сторонников забыть про здравый смысл?

– Вы действительно считаете, что Кантии следует уехать? – Салюсер казался сбитым с толку, словно только сейчас осознал серьезность положения. – Как я смогу ее защитить в Домосе Бенидриане? Там всего несколько дюжин солдат. – А в Санцеллане их сотни.

– Я не имела в виду ваш городской дом, – сказала Мириамель. – Он находится слишком близко от очага волнений, и его совсем непросто защищать. Нет, я считаю, что ваша жена и дети должны уехать как можно дальше. Ардивалис на севере является сердцем владений Бенидривинов. Отправьте вашу семью туда.

– Нет! – сказала Кантия. – Я не поеду! Даже Верховный Престол не может заставить меня покинуть мужа.

– В таком случае ты очень глупа, – сказала Мириамель, и ее резкие слова потрясли собравшихся. – Как и твой муж, если он позволит тебе убедить себя. – Она посмотрела на герцога. – Неужели вы не видите, что это не случайное нападение, а план, задуманный и исполненный несколькими людьми. Мы не знаем, кто захотел убить Друсиса – пока не знаем, – а потом устроил все так, словно в его смерти виновны вы, но два события, вне всякого сомнения, являлись частью одного большого заговора. И до тех пор, пока вы будете оставаться здесь с детьми, под угрозой не только ваш титул герцога, но и выживание всего вашего дома.

– Что вы имеете в виду, когда говорите, что мы не знаем, кто убийца? – резко сказал Салюсер. – Как вы можете называть меня глупцом, а потом делать вид, что вам неочевидно, кто стоит за тем, что произошло? Далло! Далло Ингадарис, толстый паук!

– Может быть, – ответила Мири. – Но Друсис женился на племяннице Далло всего полтора месяца назад. Далло не стал бы рисковать и ставить под угрозу свой лучший шанс на герцогство.

– Но, ваше величество, – сказал виконт Матре, – кому еще выгодна смерть графа Друсиса?

– Возможно, многим, – Мириамель покачала головой, на нее вдруг навалилась усталость, ей захотелось встать и уйти в свою спальню. Она представила здесь мужа – любимого Саймона, который мог не знать ответов ни на один из вопросов, но успокоил бы ее одним лишь фактом своего присутствия, пока она пыталась бы разобраться в том, что тут происходит. – И это лишь одна из загадок, которую мы должны решить. Герцогиня Кантия, возможно, я могла бы заставить вас уехать из города против вашей воли, но у меня нет такого желания. Прежде всего, я ваш друг. И ради ваших детей, ради юного Бласиса и маленькой Серасины я прошу вас меня послушать.

Кантия ничего не ответила, лишь бросила на королеву гордый взгляд, хотя ее глаза стали влажными от слез.

– Позаботьтесь о том, чтобы за оборону дворца отвечали офицеры, которым вы доверяете, ваша светлость, – сказала Мири герцогу. – И, ради любви к Элизии, Божьей матери, скажите им, чтобы не применяли силу против народа, если только им не придется защищать собственную жизнь! Наббан полон диких слухов и разгневанных граждан – но в нем много напуганных людей, не понимающих, что происходит и почему тридцать лет мира внезапно закончились. Я сомневаюсь, что кто-то из нас сумеет уснуть сегодня ночью из-за волнений и убийства графа, но это лишь еще одна причина, чтобы Санцеллан Маистревис постарался не усугубить ситуацию. Может произойти все, что угодно, но давайте не будем поджигать собственную крышу.


«Девятнадцатый день анитула, год 1201 от основания


Мой дорогой лорд Тиамак,

Я приветствую вас и верю, что вы все еще находитесь под любовной защитой Бога. У меня для вас поразительная новость. Я нашел живую леди Файеру!

Я не стану задерживать вас рассказами о бесконечных проблемах с Мади и его жутким потомством, маленькими преступниками, разоряющими меня, – из-за них мне дважды пришлось покинуть гостиницы, потому что владельцы вызывали нас в суд. Теперь мне остается лишь попросить вас прислать мне приличную сумму денег, не менее двух золотых владельцу таверны под названием «Ли Кампино», как только вы получите это письмо, или я проведу остаток своих дней в Пердруине, в одной из тюрем графини Иссолы.

Теперь я готов перейти к главной цели моего письма.

Человек, знавший леди Файеру, рассказал мне, что многие считают ее живой, однако она покинула Ансис Пеллипе несколько лет назад и перебралась в горную деревушку под названием Пига-Фонто на дальней стороне Ста-Мирор, поэтому я нанял мула и поехал туда, оставив Мади и его разбойничье потомство в таверне, что оказалось серьезной ошибкой, как я обнаружил позже, – именно по этой причине мне и требуется два золотых, – но я не позволю моим горестям помешать мне продолжить свой рассказ.

Я не нашел Файеру в Пига-Фонто, и никто там не знает этого имени, но мне рассказали о женщине, которую зовут Гранди, – кое-кто считает, что она «ведьма», – она поселилась в хижине на утесе и зарабатывает на жизнь, выращивая овощи и лекарственные травы, из коих готовит на продажу настойки. Поэтому я сел на своего мула и поехал дальше, вверх по склону, пока не добрался до обветшалого домика, окруженного садом с множеством растений, я их узнал – как узнали бы вы и ваша жена, например, иссоп и пустырник».


Она стояла на пороге своей хижины, наблюдая, как мул тащится по извивающейся тропе. У нее были длинные распущенные волосы, совсем седые, которые развевались на осеннем ветру, подобно облачному существу. На лице у нее застыло жесткое, подозрительное выражение, но он не заметил страха, которого можно ожидать от женщины при появлении незнакомого мужчины у двери ее дома.

– Вы та, кого жители деревни зовут Гранди? – спросил он.

– Меня по-разному называют в Пига-Фонто. Гранди – одно из имен.

Несмотря на недовольный тон, она четко произносила слова и говорила на вестерлинге заметно лучше, чем большинство местных жителей. Вдали от Ансис Пеллипе и его портов лишь немногие знали другой язык так хорошо.

– Тогда я желаю вам доброго дня. Меня зовут брат Этан из Эрчестера. Я бы хотел с вами поговорить. У меня есть деньги, и я могу сделать так, чтобы вы не зря потратили свое время.

Конечно, денег у него осталось совсем немного, но он надеялся, что, если это окажется еще одной дорогой, ведущей в никуда, ему придется заплатить ей по местным стандартам. Город и постоянные взятки сильно истощили его кошелек.

– Ты красивый молодой человек с идиотской тонзурой, – сказала она. – Но у меня нет обычая приглашать незнакомцев в свой дом. – Она указала на полено, которое наполовину поглотил дикий тимьян. – Можешь присесть на мою скамейку, мы будем смотреть на мой сад, пока беседуем.

Когда Этан услышал эту суровую шутку, его сердце забилось немного быстрее.

– Вы слишком добры, миледи.

Она искоса на него посмотрела.

– Итак, я не слишком много могу тебе предложить, брат, но всегда стараюсь быть вежливой с посланцами Бога, даже если они появляются на муле. Хочешь выпить вина из лопуха?

– Да, благодарю вас. Сегодня прохладно, ведь осень уже на подходе, но подниматься наверх под лучами солнца было жарко.

Женщина исчезла в своей крошечной хижине, пока Этан привязывал мула и расчищал себе место на бревне. Она вернулась с двумя глиняными чашками, протянула одну ему, а сама вернулась к дверному проему.

– Прости, что не сажусь с тобой, – сказала она. – Пока я сижу, все прекрасно, но больно, когда приходится вставать. – Она сделала глоток. Когда немолодая женщина подняла взгляд, черты ее лица заострились. – Так что же привело странствующего монаха к дверям Гранди?

– Если честно, миледи, я бы хотел поговорить не с Гранди. – Он сделал глоток из чашки и вдруг подумал, что, возможно, перед ним безумная старуха, которая травит путешественников, а потом их грабит. После таких мыслей вино из лопуха показалось ему кисловатым, но он храбро его проглотил. Не для того Бог позволил ему забраться так далеко, заверил он себя, чтобы он умер на холме в Пердруине. – Я ищу леди Файеру.

К его удивлению, женщина рассмеялась низким гортанным смехом и довольно долго не могла успокоиться. К тому времени, когда ее смех смолк, ей пришлось вытирать глаза.

– Значит, это ты, после стольких лет, – сказала она, потом снова рассмеялась, но теперь ее смех сразу стих. – Ты.

– Прошу прощения? – удивился Этан. – Разве мы с вами встречались?

– Нет, нет. Но я знала, что кто-нибудь придет, только не думала, что это займет так много времени – или что посланец, когда он появится, будет… таким, как ты.

Неудовольствие Этана, вызванное естественной обидой на произнесенные слова, унесло волной триумфа.

– Значит, это действительно вы? Вы леди Файера? Вы не представляете, как долго я вас искал и как много мне пришлось пройти.

– Ты из Эркинланда, – сказала она. – И, хотя ты сам не потратил двадцать лет на мои поиски, могу поспорить, что тот, кто тебя послал, именно столько пытался меня найти. – Она пожала плечами, ее веселье давно исчезло. – Но это не имеет значения. Двадцать лет назад или сегодня – история не меняется. Я никуда с тобой не пойду, так что, если именно таковы твои намерения, забудь. И не пытайся меня заставить. – На мгновение он увидел внутреннюю силу на ее гневном лице. – Я намерена здесь умереть. В одиночестве, если повезет. И никто не уведет меня отсюда. Здесь я почти нашла мир, который будет со мной, пока Бог не заберет меня.

– Я пришел не для того, чтобы уничтожить ваш мир, но затем, чтобы принести немного мира тем, кто хочет знать, что случилось с принцем Джошуа.

– Ха. Конечно. Мне бы следовало догадаться, что не мое благополучие беспокоит тех, кто живет в Эркинланде.

Этану совсем не понравилось выражение ее лица.

– Вы плохо говорите о моих друзьях, леди. Они вас искали, и довольно долго, как вы правильно догадались. Но никто не знал, что с вами произошло. Я провел в Пердруине более двух недель и не прекращал поисков, но мне просто повезло, когда я встретил человека, который что-то о вас слышал.

Файеру его слова не слишком заинтересовали.

– И кто остался в старом Ордене? Ведь именно они должны были тебя послать. Отец Стрэнгъярд, быть может, раз уж ты священник?

– Отец Стрэнгъярд умер несколько лет назад от лихорадки. Меня послал лорд Тиамак.

На этот раз ее смех был не таким горьким, но Этан все равно уловил в нем боль.

– Лорд Тиамак? Ничего себе, ученый из болот так далеко продвинулся в вашем мире? Это он тебя послал? А кто еще жив? Маленький тролль? Я забыла его имя.

– Бинабик из Минтахока. Да, он жив.

– Я познакомилась с троллем много лет назад, когда встретила Джошуа. – Она сделала глоток из своей чашки. – Ты и в самом деле хочешь услышать мою историю? Я предупреждаю, она не приведет тебя к принцу.

Этан постарался проглотить разочарование, хотя не позволял себе особо надеяться на успех.

– Расскажите мне, что вы знаете, миледи, пожалуйста.

– Хорошо. Но это не самая интересная история – ты не уйдешь отсюда окрыленный новой верой в Бога, или с чем-то в таком же духе.

– Я сам разберусь со своей верой, леди Файера, вы можете не беспокоиться.

– Я вижу толику стали под грязной сутаной. Как, ты сказал, тебя зовут – Этан? Очень хорошо, брат Этан. Итак, моя встреча с Бинабиком произошла одновременно со знакомством с принцем Джошуа, хотя к этому моменту Джошуа уже давно отказался от своего королевского происхождения. Когда мои дни в Ордене манускрипта только начинались, Джошуа пригласил Хранителей манускрипта того времени в свой дом в Кванитупуле. Почему он решил поселиться в таком захолустье, я не понимаю до сих пор, но он и его жена владели гостиницей, которая называлась «Чаша Пелиппы». – Она говорила и одновременно наполняла чашку вином из кувшина. – Но рассказ о «Чаше Пелиппы» лишь уведет нас в сторону от того, что тебя интересует. И все же, если ты хочешь понять, я должна начать историю с еще более раннего периода своей жизни – если ты не слишком торопишься.

– Я приму с благодарностью любое время, которое вы сможете мне уделить. Я ваш слуга, леди.

– Ха! Прошло много лет с тех пор, как кто-то был моим слугой. Однако я ловлю тебя на слове. Тебе следует знать, что я родилась не в такой же хижине, как эта. Я была единственной дочерью барона Амандо, пердруинского аристократа, владевшего некоторым состоянием. Как его единственная дочь и наследница, я пользовалась популярностью. В молодости я танцевала при дворе, и за мной ухаживали многие, хотя едва ли ты поверишь в это сейчас.

Файера немного оживилась, и на миг Этан увидел за опустошенным, морщинистым и грязным лицом молодую женщину, за которой стоило ухаживать.

– Сам граф Стриве был мной увлечен, но из нашего романа ничего не вышло. Тем не менее поклонников хватало, но я не особенно ими интересовалась. Меня завораживали книги, поэзия и натурфилософия, и я не могла представить, что выйду замуж за мужчину, который запрет меня в клетке и будет демонстрировать точно хорошенькую птичку. А закончится все гневом и скандалами. Мой отец хотел, чтобы я вышла замуж и родила мальчика, и таким образом продолжилось бы наше семейное имя, но мои родители умерли от красной смерти, когда она опустошила Ансис Пеллипе в конце войны Короля Бурь. Я продала семейное поместье и купила симпатичный дом на берегу океана. Там я устроила настоящий рай для артистов, бардов и поэтов и жила, никому не подчиняясь.

Я стала в некотором роде ученым; частично благодаря унаследованным деньгам могла покупать занимавшие меня книги, даже те, которые, по мнению многих, навсегда исчезли из мира людей. У меня были приятели и близкие друзья – любовники, – но учение стало моей самой глубокой страстью, в особенности возвращение старого, давно утраченного знания.

Однажды я получила письмо от Джошуа, прежнего принца Эркинланда. Конечно, я о нем слышала, но мне было неизвестно, пережил ли он войну. Он узнал мое имя от одного из своих друзей среди братьев Усириса – небольшого сообщества людей, покупавших и изучавших редкие книги. Я была знакома с некоторыми из них. У Джошуа возникли вопросы относительно предмета, занимавшего меня больше остальных, – гадания, которое практиковали древние ситхи.

Мы стали переписываться – обменялись множеством писем! – мои познания и интересы произвели на него впечатление, а меня поражала его мудрость. Через год или два переписки он спросил меня, не хочу ли я присоединиться к Ордену манускрипта. Я слышала о существовании Ордена и его роли во время войны Короля Бурь, и его предложение показалось мне привлекательным, но еще больше меня занимал сам Джошуа, который даже в письмах отличался от всех знакомых мне мужчин. Поэтому я согласилась.

Еще через несколько лет он пригласил всех членов Ордена приехать в его гостиницу в Кванитупуле – и там я познакомилась с троллем Бинабиком, вранном Тиамаком и отцом Стрэнгъярдом, который сначала показался мне не слишком умным и интересным человеком, но очень скоро я поняла, что он обладал удивительной глубиной и широтой знаний, в чем превосходил всех нас. Но самое сильное впечатление, конечно, произвел на меня Джошуа. – Она замолчала, затем откинулась назад с закрытыми глазами, и на мгновение Этан подумал, что она больше ничего не скажет.

– Ты не поймешь, – наконец сказала она, все еще не открывая глаз, – каково это было – познакомиться с ним в реальности. Я уже хорошо представляла себе Джошуа – его доброту и мудрость, – и полагала, что буду разочарована, когда увижу его во плоти, – и ошиблась. Он был красивым мужчиной. Его брат Элиас тоже, по крайней мере, так говорили, но его сердце оказалось слабым, и он поддался порче. Джошуа представлялся мне святым, сошедшим с пьедестала, – высокий, спокойный, с серыми глазами, настолько полными участия и понимания, что ты легко забывал, насколько он умен. Даже потерянная им рука делала его трагической фигурой, а не героической.

Наверное, я в него влюбилась, хотя нельзя исключать, что уже немного любила Джошуа до того, как приехала в «Чашу Пелиппы», благодаря письмам, которыми мы обменивались в течение года. Однако в них он неизменно был для меня коллегой – и не более того. Коллегой и другом. Но я поняла, что мне этого мало. Тогда я едва перешагнула порог тридцатилетия, и мое сердце все еще оставалось молодым.

Конечно, рядом с ним все время находилась его жена Воршева. Она была красива какой-то устрашающей темной красотой, дочь вождя варваров, подобно грозе, полная гнева и жизни. Она сразу невзлюбила меня – Воршева ни на шаг не отходила от Джошуа, требовала его внимания и очень скоро стала раздражать меня не меньше, чем я ее.

Файера налила себе еще немного вина из кувшина.

– Да, я знаю, – продолжала она. – Я не имела никакого права плохо относиться к его законной жене, которая лишь защищала то, что ей принадлежало. Но я была одинока, и не только из-за отсутствия плотской любви, мне не хватало общения двух разумов, двух душ, чего я никогда не знала прежде. Джошуа казался идеальным мужчиной для меня. – Она хрипло рассмеялась. – С тех пор ничего не изменилось. Разве это не печально?

Когда Этан ничего не ответил, а лишь встал, чтобы наполнить свою чашку лопуховым вином, она покачала головой.

– Тебе ничего не нужно говорить. Твое отношение я могу прочитать по лицу. Ты вел жизнь мужчины до того, как стал монахом? Испытывал неразделенную любовь? Нет? Тогда ты не сможешь меня понять, чему бы тебя ни учили.

В любом случае я никак не выказывала своих чувств, а когда остальные стали разъезжаться, последовала за ними и вернулась в свой дом в Пердруине. Несмотря на множество гостей и слуг, он показался мне пустым. И тогда я решила: раз уж Джошуа для меня недоступен, я должна показать ему, что со мной следует считаться, и предложить ему дары моей эрудиции – то, в чем жена из лугов никогда не сможет со мной сравниться. И я еще сильнее погрузилась в изучение наук. Война Короля Бурь причинила огромный вред всем народам, но то, что люди впервые за много столетий сражались рядом с бессмертными, принесло в мир новые знания. Некоторые, как молодой король Саймон, жили среди них и даже подружились с ситхи – во всяком случае, так я слышала. Наступило замечательное время для тех, кто изучал знания бессмертных.

Именно тогда в письмах Джошуа, продолжавших приходить ко мне довольно часто, – я ценила их так, словно в них шла речь о любви, а не о науке, – появились тревожные интонации. Складывалось впечатление, что он состоял в переписке с молодым ученым, который следовал знакомыми мне тропами. Но то был не обычный священник или дворянин. Речь шла о принце Джоне Джошуа, сыне короля Саймона, наследнике Верховного Престола Светлого Арда.

Пораженный Этан сотворил Знак Дерева.

– Принц Джон Джошуа? В каком году это было? И как давно? – нетерпеливо спросил Этан.

Файера нахмурилась и убрала с лица пряди волос, которыми продолжал играть ветер.

– Я не уверена. Вскоре для меня все изменилось. Но Джон Джошуа тогда был очень молод – вероятно, лет двенадцати или тринадцати, – умный, замкнутый ребенок, очень рано нашедший свое призвание, во всяком случае, так мне рассказывали. Принца назвали в честь Джошуа, его двоюродного дядюшки, и нет ничего удивительного в том, что он охотно делился с ним своими первыми открытиями. Однако юный Джон Джошуа уже забрел на запретную территорию, и это тревожило старшего Джошуа – я чуть не сказала «моего Джошуа», – очень сильно тревожило. Я не помню деталей, но молодой принц нашел в Хейхолте какие-то книги и документы, имевшие отношение к искусству гадания на магическом кристалле ситхи, и Джошуа боялся за него. «Так попал в ловушку Прайрат», – написал мне Джошуа, и его слов оказалось достаточно, чтобы меня напугать. Прайрат также являлся членом Ордена, пока злые мысли и злая магия не овладели его душой.

– Я знаю, – ответил Этан. – Но меня удивило, что Джон Джошуа заинтересовался подобными вещами в столь юном возрасте.

Файера пожала плечами.

– Я почти ничего не знаю. Помню лишь то, что рассказал мне в письмах Джошуа. Конечно, я хотела ему помочь, я была готова почти на все, чтобы заслужить его одобрение, но еще я немного боялась. В любом случае в течение следующего года Джошуа все больше и больше тревожили занятия юного принца – то, что он читал, и его мысли.

Тогда меня еще интересовали подобные вещи из-за собственных изысканий. Однажды торговец, который регулярно находил для меня необычные книги, а иногда непонятные предметы, прислал мне сообщение. Он обнаружил нечто не только диковинное, но и очень редкое, и сразу понял, что я стану для него лучшим покупателем. И он действительно наткнулся на нечто поразительное, и, хотя это обошлось мне в круглую сумму – пять золотых империалов, если мне не изменяет ослабевшая память, – он был прав. Находка оказалась удивительной и стоила заплаченного мной золота.

– И что это было? – Тут Этану пришла в голову новая мысль. – Книга?

Она покачала головой.

– Скоро я все объясню, брат. В тот вечер, когда я принесла домой свое новое сокровище, я получила письмо от Джошуа, в котором говорилось, что он отправляется в Эркинланд, чтобы повидать племянника принца, но по дороге рассчитывает заехать в Пердруин, встретиться со мной и получить совет, потому что гадание на хрустальном шаре являлось одним из моих основных интересов. Я была взволнована – можно даже сказать, испытывала трепет – и сразу ответила, что с радостью его приму. Какая-то часть моего сознания просто радовалась, что я буду наедине с Джошуа, ведь семья не сопровождала его в этом путешествии, а кроме того, я рассчитывала удивить его моей находкой и не стала упоминать о ней в письме.

Так, наконец, он приехал в Пердруин. Я отослала своих гостей, хотя «гости» не совсем правильное слово – большинство просто жили в моем доме на мои средства. Постепенно я в них разочаровалась – ведь я все больше и больше погружалась в науку. Джошуа удивился, когда обнаружил большой пустой дом, где никого не было, кроме меня и слуг, но наш первый вечер получился просто замечательным. Мы говорили обо всем на свете, избегая проблем принца Джона Джошуа, – я видела, что его это тревожит, но не хотела, чтобы что-то испортило нашу первую встречу после Кванитупула.

В тот первый вечер меня переполняло настоящее счастье!.. Если Рай устроен иначе, я буду разочарована, потому что не могу придумать ничего лучше. И, если честно, я думаю, что Джошуа был ко мне слегка неравнодушен. В тот момент мне казалось, что нас связывает нечто большее, но мы выпили много вина. Сильно за полночь мы, покачиваясь, отправились в свои спальни, и я помню, как молилась, чтобы он пришел ко мне – да, кощунственные мысли, – но этого не произошло.

– Я вас не осуждаю, миледи, – сказал Этан, хотя не был уверен, что говорит правду. – Но мне очевидно, что вы осуждаете себя.

– Ты не можешь этого знать. – Ее гнев вернулся, так вспыхивают тлеющие угли под внезапным порывом ветра. – В любом случае на следующий вечер за ужином мы обратились к теме, которой так старательно избегали, – к юному принцу Джону Джошуа и его опасным глупым изысканиям.

– И в чем же они состояли?

Файера нетерпеливо отмахнулась от его вопроса.

– Я уже рассказала о том, что помню. Его завораживало умение ситхи говорить на больших расстояниях, он искал в замке старые книги и обнаружил самые разные вещи, не просто книги, но кое-что еще, и, хотя Джошуа не поделился со мной деталями, я видела, что он сильно встревожен.

– Он что-то говорил о книге под названием «Трактат об эфирных шепотах»?

– Потерянной книге Фортиса? – Файера бросила на Этана быстрый пронзительный взгляд. – Нет, я не думаю, что он о ней упоминал. Я бы запомнила, несмотря на дальнейшие события.

– Тогда, пожалуйста, продолжайте.

– Я понимала, что мое время с Джошуа ограничено, – он собирался уехать на следующий день, чтобы продолжить путешествие в Эрчестер и Хейхолт. Вероятно, меня переполняла ярость, ведь мы столько времени беседовали о таких далеких от моих чувств вещах, о принце и давно умерших ситхи, и при этом Джошуа сидел совсем рядом со мной. Наконец я сказала, что хочу кое-что ему показать, и принесла свою дорогую покупку – хрустальный шар ситхи.

– Хрустальное зеркало? – Этан не сразу понял, что она имела в виду.

– Зеркало, но особенное, сделанное из чешуи дракона, – так гласит легенда. Ситхи использовали их, чтобы беседовать друг с другом на больших расстояниях. Они называют их Свидетелями.

– Свидетель! – воскликнул Этан. – О! Теперь я понимаю. Конечно. – Он никогда не видел таких зеркал, но они несколько раз упоминались в «Трактате» Фортиса, и он слышал, как Тиамак положительно о них отзывался. – Мне рассказывали, что когда-то у короля Саймона было такое зеркало. Значит, и вы владели столь удивительным предметом!

Файера помрачнела.

– Да, владела – но совсем недолго. Я думала, что оно приведет Джошуа в восхищение. Такие вещи редко встречаются, их так же сложно отыскать, как кусочек Древа Казни или осколок чаши, из которой Пелиппа поила Искупителя. Возможно, я даже считала его подарком любви, который могла бы с ним разделить. Однако он пришел в ужас.

– Почему?

– Он сказал, что оно опасно – невероятно опасно. Потом заговорил о Прайрате и даже отшельнике Фортисе, написавшем книгу, которую ты упоминал. Джошуа сказал, что многие считают, будто Фортис отыскал такое зеркало, а когда попытался использовать, оказался перед темными силами, и его дальнейшая судьба была таинственной и ужасной.

– Я никогда об этом не слышал, – признался Этан, которого охватила сильная тревога. – А что случилось потом?

Файера кисло улыбнулась.

– Не думай, что я скажу, будто Джошуа взял у меня зеркало, или мы использовали его вместе, а потом он исчез. Это совсем другая история. Я никак не могла понять его нежелания даже заглянуть в зеркало, и это меня обидело. Я предложила ему лучший дар из всех возможных, а он швырнул его мне в лицо, во всяком случае, у меня возникло именно такое ощущение. Наш спор стал ожесточенным, хотя ни один из нас не испытывал гнева – Джошуа был не таким человеком, – и я вдруг поняла, что зеркало не только не сблизило нас, а наоборот – оттолкнуло его от меня. Именно тогда я и совершила непоправимую ошибку.

Файера вновь замолчала, и на этот раз ее взгляд был устремлен на собственные мозолистые руки, которые она сжала. Прошло некоторое время, и Этан не выдержал:

– Вы совершили ошибку, миледи?

– Сейчас еще изучают Сениго? Сениго из Канда? – спросила она, продолжая смотреть на свои руки.

– Конечно, я его знаю.

– Тогда ты должен помнить, что он сказал о правде: «Это как наперстянка. В нужных дозах едва ли не лучшее лекарство. Но когда ее слишком много, она приносит страдания и смерть». И он был прав.

Этан невольно покачал головой.

– Боюсь, я вас не понимаю, леди Файера. Что вы сказали Джошуа?

– Ты меня слушаешь, монах, или ты беспросветно глуп? – На мгновение, во время вспышки гнева, Этан увидел гордую аристократку, какой она была прежде, наполненную собственной значимостью и болью. – Неужели ты ничего не понимаешь в мужчинах и женщинах? Я сказала Джошуа правду и тем самым прокляла себя. Я открыла ему, что люблю его. – И, пока она сражалась с охватившей ее скорбью, лицо Файеры превратилось в маску глубочайшего страдания. Этан не знал, что сказать. Когда Файера заговорила снова, ее голос стал хриплым. – Всего несколькими словами я уничтожила счастье своей жизни. – Она допила содержимое чашки одним большим глотком и налила себе еще вина так поспешно, что половина выплеснулась на землю рядом с бревном. – Что ему оставалось делать – он мог лишь от меня отвернуться.

После долгой паузы Этан решился задать новый вопрос:

– Что сказал Джошуа, когда вы признались ему в своих чувствах?

Файера посмотрела на него покрасневшими глазами.

– Обычные слова, которые произносят в таких случаях. Что я ему не безразлична. Что много для него значу. Но у него есть жена, и он ее любит. – Ее губы дрогнули, как у ребенка, собирающегося заплакать. – Я была в ярости и испытывала такую боль, что едва могла говорить. Вместо того чтобы принять от меня жизнь двух родственных умов, он выбрал цепи, которые приковали его к этой… варварской женщине, к ревнивой дикарке, совершенно его не понимавшей. Но хуже всего была его доброта. Пока я бушевала, оскорбляла его жену и называла его глупцом, он ни разу не потерял терпения.

Я до сих пор просыпаюсь посреди ночи и вспоминаю его печальное лицо и страшные слова, произнесенные так мягко, что я наконец замолчала, чтобы его выслушать. Джошуа сказал: «Я хочу остаться твоим коллегой и другом, Файера. Не заставляй меня выбирать между дружбой и браком, который я заключил». Но, клянусь Богом и Его святым сыном, монах, я бы предпочла, чтобы он меня ударил, – я бы хотела, чтобы он пронзил мое сердце. На самом деле он так и сделал, пронзил мое сердце, но при помощи слов, с безупречным королевским участием. А потом он ушел. И оставил меня в огромном пустом доме. Я отослала слуг после ужина, чтобы мы могли провести вечер вдвоем. Он собрал свои вещи и покинул мой дом, постоянно принося извинения, словно был в чем-то виноват.

Но виновата была я, когда повела себя как последняя дура. Вина моя состояла в том, что я не могла заставить его меня полюбить. Вина состояла в том, что я слишком долго жила с чувствами к Джошуа и не могла поверить, что он не разделяет их хотя бы частично.

На этот раз Этан промолчал. Файера смотрела на заросший лесом склон холма за маленьким садом, точно усталая хищная птица, чудом спасшаяся после ужасающей бури.

– Наверное, я немного обезумела, – наконец заговорила Файера. – Я пила вино и расхаживала взад и вперед, взад и вперед. Я желала снова увидеть Джошуа, повернуть время вспять, сказать, что я все выдумала, решила неудачно пошутить – все, что угодно, чтобы изменить то, как он от меня ушел. И, охваченная безумием, я взяла зеркало ситхи. Я хотела только одного: взглянуть на его лицо и узнать, что на нем написано. Печален ли он? Переживает ли из-за меня хотя бы немного? Или я увижу лишь презрение? Я смотрела в хрустальное стекло, в Свидетеля, и думала о нем с горечью и надеждой, кипевшими у меня внутри. И постепенно отражение стало меняться. Там кто-то находился – но не Джошуа.

– Что вы увидели?

Она снова махнула рукой, но то был усталый жест умирающего.

– Я не помню. Или помню совсем немного. Я была пьяна и безумна от горя и любви. В зеркале что-то находилось, и оно обращалось ко мне, но я не слышала слов и не помню, что оно говорило. Однако оно потянуло меня к себе, и я провалилась.

– Провалились? Упали в зеркало?

– Я не знаю подходящих слов, монах. Упала, пролетела насквозь, оказалась на другой стороне… я не знаю. Как я уже сказала, у меня в памяти сохранилось совсем немного. Через какое-то время я обнаружила, что хожу по дому, чувствуя себя холодной, жесткой и лишенной жизни, точно каменная статуя, я подожгла картины, мебель и собственную кровать, и вскоре все горело. А потом я оказалась снаружи и смотрела на пожар так, словно это сделал кто-то другой. – Файера тяжело дышала, острые ключицы поднимались и опускались над корсажем потрепанного платья. – Мне больше нечего рассказать. Я сошла с ума.

Я жила во мраке дольше, чем в силах вспомнить, – как животное. Затем какие-то добрые люди отвели меня к Сестрам Пеллипы, и они ухаживали за мной, как могли. Шли годы, и постепенно разум ко мне вернулся. Снова став прежней, я ушла из аббатства и вернулась в мир, но там для меня больше ничего не осталось. Моего дома не было, все считали, что я умерла, и, если честно, я чувствовала себя мертвой. Позднее я узнала, что Джошуа исчез после той ночи, и с тех пор часто спрашивала себя, могло ли существо из зеркала причинить ему вред или еще того хуже, позволило мне причинить вред Джошуа. – Она ломала руки, которые изгибались немыслимым образом. – Монах, если ты обладаешь глазами самого Бога и способен заглянуть в мою грудь, ты увидишь сердце из пепла. Но мое тело не умерло, и я должна в нем жить, пока меня не заберет Искупитель. Я постаралась устроить свою жизнь, как могла. Во всяком случае, мои знания позволили мне делать лекарственные настойки и стать целительницей. Я долго жила одна. И часто думала о том, что тогда произошло. И все же я жалею, что ты сегодня ко мне пришел.

Файера с усилием оттолкнулась от дверного проема, Этан увидел, как дрожат ее ноги, потом повернулась к нему, и ее глаза стали холодными и далекими.

– Я не знаю, что случилось с Джошуа, если не считать того, что последние мгновения, которые он провел со мной, будут преследовать меня до самой смерти или даже и после нее. Я сомневаюсь, что ты его найдешь. Либо он мертв, либо не хочет, чтобы его нашли. А теперь, брат Этан из Эрчестера, я думаю, тебе пора уходить.

### Глава 42. Единственная стрела


Фремур и Унвер последними пришли к камню, который прозвали Молчун. Фремур считал, что сцена пыток не самое лучшее место для сбора, но Унвер думал иначе.

Фремур подошел, чтобы помочь ему сойти с лошади. Раны шана исцелились, превратившись в глубокие сине-пурпурные шрамы на лице, груди и спине, но он все еще сильно хромал.

– Если ты еще раз предложишь мне руку на глазах у всех, я тебе ее отрублю, – сказал Унвер. – Многие из этих людей называли меня бесполезным полукровкой и смеялись, когда Рудур устроил мне испытание Летней Розой. Они не должны видеть мою слабость.

Он соскочил с седла и пошел вверх по склону, скрывая хромоту только усилием воли. Две дюжины мужчин, представлявших главным образом западные и южные кланы, ждали его возле Камня Духов – таны Утки и Стрекозы, Гадюки, Лисицы и Рыси. Лица большинства оставались пустыми, на других застыло открытое подозрение. Только Одобрег и высокий бородатый шаман Вольфраг выглядели совершенно спокойными.

К удивлению ждавших его танов, Унвер прошел мимо них к высокому камню со следами его засохшей крови. Подойдя к нему, он повернулся и сел на землю, скрестив ноги и прислонившись спиной к шесту так, что Молчун возвышался за ним, точно спинка высокого трона короля обитателей каменных городов. Фремур сел справа от Унвера, Одобрег занял место слева. Остальные присоединились к ним, образовав полумесяц напротив шана. Фремур смотрел на танов и вспоминал следы волчьей стаи, которая сидела на их месте в ту долгую ночь – точно подданные перед великим повелителем. Он надеялся, что и они это помнят.

Полуденное солнце уже начало клониться к горизонту, и его косые лучи окутывали вершины Холмов Духов почти неземным сиянием, таны сидели и молча смотрели на Унвера, а тот сделал нечто совершенно обычное, взял бурдюк сделал пару глотков и протянул его Фремуру, который отпил кислого огненного джерута и передал Анбальту, тану Клана Гадюки из Озерных земель.

Бурдюк переходил от одного тана к другому, и Фремур почувствовал, как они постепенно расслабляются. Поделиться джерутом было не жестом будущего монарха, но старого лугового вождя, первого среди равных. К тому моменту, когда бурдюк обошел всех и вернулся к Одобрегу, который перевернул его и вылил в рот остатки густой огненной жидкости, таны уже смотрели на Унвера по-другому.

Вольфраг начал напевать молитву, но Унвер поднял руку.

– Духи сберегли и спасли меня здесь, – сказал он. – У нас нет нужды просить у них разрешения тут находиться. Я не остался бы в живых, если бы они не хотели видеть меня в этом месте.

Лицо шамана оставалось невозмутимым.

– Как пожелаешь, шан Унвер.

– Если я шан, это не мой выбор. – Таны зашевелились и стали обмениваться взглядами. – Но раз уж духи-хранители всех кланов поверили мне, я не могу от них отвернуться. Я отдаю мою жизнь нашим кланам. Я отдаю мою жизнь вам, вождям кланов. – Он помолчал, и всем показалось, что сейчас Унвер попросит танов вверить ему свои жизни, но он сказал: – Кто с нами, Одобрег?

– Все, кого ты здесь видишь, – ответил тан Клана Барсука. – И многие другие из тех, что покинули Кровавое озеро со своими людьми, потому что Первая красная луна прибывает, а им далеко идти. Клан Антилопы и Клан Фазанов отказались принести клятву верности. Таны Выдры, Дикой лошади и Канрет Седобородый, вождь Клана Грифа, приносят свои извинения, но у них маленькие сердца, и они приползут к тебе, если ты останешься сильным.

– А что значит слово сильный? – Унвер положил руки на колени, и его спина была прямой, как копье рядом с забрызганным кровью шестом. – Означает ли это защиту наших людей и земель? Тогда я буду сильным. Означает ли развязывание войн, которые принесут нам больше вреда, чем пользы? В таком случае я разочарую некоторых из вас.

– Нас не может разочаровать выбор духов, – сказал Этвин, тан Белоголовой Утки, один из молодых вождей. – Мы все видели, что произошло. Ты шан.

– Тогда скажи, в чем нуждаются наши люди.

Этвин колебался, он не ожидал, что ему предложат говорить открыто.

– Они нуждаются… мы нуждаемся… в защите наших земель от людей Наббана. Каждый год они забирают все больше территорий в Озерном крае. Каждый год мы должны отступать дальше в пустые скалистые земли, пока они строят свои дома и замки на берегах наших рек.

– Унвер об этом знает, – сказал Фремур. – Мы – Журавли, помните? Мы многие годы воевали с обитателями каменных городов вдоль границы болотистого Вранна.

– Я больше не Журавль, – сказал Унвер без гнева, но с мрачной завершенностью. – И я не Жеребец, хотя ими были моя мать и дед. Если я шан, то шан всех кланов. Но я помню, что был журавлем. Фремур верно говорит. Я не намерен игнорировать то, что делают люди Наббана, и Этвин также говорит правильно. Если мы мужчины, то должны положить конец воровству. Если они тянутся к нашему кухонному огню, нам следует отправить их восвояси с обожженными пальцами.

– Отправить их домой без пальцев! – добавил Анбальт из Клана Гадюки.

Унвер улыбнулся.

– Ну, это лишь выражение. Я не боюсь пролить кровь. Всякий, кто меня знает, тому свидетель.

– Я видел, как шан Унвер убил много обитателей каменных домов, – сказал Фремур. – Очень много. Он спас дюжину наших сородичей, когда вооруженные люди Наббана их окружили. Он сам сражался, как Тасдар Железная рука. – Ему вдруг стало стыдно за свои поспешные слова – являясь самым младшим из танов, он не хотел выглядеть несерьезным юнцом. – Унвер победил моего брата Одрига, который был больше и сильнее любого из здесь присутствующих, хотя Унвер устал и получил много ран после предыдущей схватки.

– Мы все знаем, что он сильный и умеет сражаться, – сказал один из танов. – Мы слышали истории и сами видели, как он пережил то, что убило бы любого другого, попавшего в руки Рыжебородого. – Он повернулся к Унверу. – Но станешь ли ты сражаться против собственного народа? С людьми твоего отца?

Несколько мужчин зашевелилось, кое-кто даже положил ладони на рукояти мечей, предчувствуя насилие.

– Это возмутительный вопрос, – сказал Вольфраг, и впервые Фремур увидел проявление эмоций у шамана, искру гнева. Фремур все еще ему полностью не доверял – уж слишком быстро Вольфраг переместил свой фургон из загона Рудура, как гласит поговорка, однако он был самым уважаемым из всех шаманов тритингов; его поддержка Рудура во многом сделала из Рыжебородого человека, которого боялись, а поначалу и уважали.

– Мир, Вольфраг. – Казалось, Унвер не чувствует себя оскорбленным. – Обитатели городов не мой народ. Я не жил среди них с тех пор, как был ребенком. Мой отец – будь проклято его имя, и я не стану его произносить, пусть канюки растащат его кости, – бросил нашу семью без единого слова или извинений. Я ничего не должен ни ему, ни его миру. – Он поднял руку, не давая говорить другим. – Но я знаю мир обитателей каменных городов лучше, чем любой из вас, их замки построены не для того, чтобы обитатели могли спрятаться от дождя и ветра. Они используют камни, чтобы защищаться друг от друга – и от нас. Их крепости действительно сильны. Даже если мы объединим многие кланы, мы все равно будем тщетно биться в каменные стены.

– Значит, мы подобны бессильным диким собакам перед волками Наббана, которые будут отгрызать нашу землю кусок за куском? – Этвин, тан Белоголовой Утки, говорил с такой яростью, что у него дрожал голос. – Я родился возле Мелкого озера. Пастбища моей семьи, место, где отец привязывал лошадей и построил свой первый фургон, теперь принадлежат аристократу из Наббана. Он вышвырнул нас с наших земель, словно мы крысы на мусорной куче.

– Не думай, что мы будем беспомощно сидеть, – ответил Унвер. – Но, когда мы нанесем ответный удар по Наббану – а мы это сделаем, клянусь Пронзающим Небо и Грозой Травы, – обитатели каменных городов пошлют конных рыцарей в доспехах и пехотинцев, бесчисленных, как муравьи. Мы не можем сражаться с ними прежними методами – в противном случае как король Саймон и его люди сумели бы разбить нас так легко двадцать лет назад, хотя нас было больше в три раза?

Собравшиеся таны переглянулись, и на их лицах появился стыд. Воспоминания о той войне до сих пор вызывали боль, даже у тех, кто тогда не воевал.

– Мы потерпели поражение из-за того, что воевали устаревшими методами, – продолжал Унвер. – Каждый воин был своим собственным таном, никто никого не слушал. В результате нас оттеснили тогда в пустоши, и в дальнейшем обитатели каменных городов из Наббана будут заставлять нас отступать все дальше на восток. Если только мы не научимся сражаться иначе, если не станем расой воинов, а не сборищем кланов, которые собираются вместе только в случае нужды.

Несколько танов одобрительно закивали, но остальные продолжали сомневаться.

– Ты говоришь о Верховном короле, – сказал Анбальт. – Прямо сейчас он сидит у ворот наших загонов и предъявляет требования. Поговаривают, что ты ведешь с ним торговлю, но наши земли забирают не только люди из Наббана. Эркинландеры начали появляться на наших пастбищах и охотничьих землях вдоль всей Амстреи. Мы часто не можем даже напоить лошадей, и нам приходится вступать с ними в схватки. А их каменный город, который они назвали Гадринсетт, растет, точно нарыв. Однако ты о них молчишь.

Все глаза обратились к Унверу.

– Вот об этом и речь, – сказал Унвер. – Мы, люди лугов, подобны детям, наше внимание привлекает каждое новое событие, и мы забываем о том, что произошло раньше. Люди Верховного короля пришли на наши земли, чтобы выкупить одного из своих аристократов. Он старый друг короля и королевы. Они готовы за него много заплатить.

– Сколько много? – спросил один из северных танов. – И если они заплатят золотом, как оно будет поделено? Кто захватил аристократа?

Унвер смотрел на него до тех пор, пока тан не опустил голову.

– Золото? – спросил Унвер. – Что золото нам даст? Где мы его потратим? На рынках обитателей каменных городов, конечно, как делаем всегда. Нет. Я не хочу золота от Верховного короля.

– Лошади? – спросил другой тан.

– Ха, – сказал Одобрег. – Лошади из Эркинланда? Я предпочту ездить на баранах, как снежные тролли, чем сяду на одну из старых кляч с тяжелыми ногами.

Унвер покачал головой.

– Не золото и не лошади. Мы получим взамен за человека, которого они так ценят, соглашения. Договоры. Мы заставим их подтвердить, что все земли, находящиеся ниже Амстреи, принадлежат нам.

Теперь несколько танов отреагировали с откровенным смятением, и Фремур перехватил взгляд Одобрега, которым тот предупреждал, что нужно приготовиться к худшему.

– Мы заключали договоры после последней войны! – вскричал Анбальт. – Наббан нарушил все!

– Но не Верховный Престол, – сказал Унвер. – Король и королева держат свое слово. – Он рассмеялся, но Фремур видел, что в нем клокочет гнев. – Вы ведете себя как глупцы! Не думайте, что я верю, будто Эркинланд навсегда оставит нас в покое. Рано или поздно им потребуются новые земли, захочет того Верховный Престол или нет, обитатели каменных городов Эркинланда придут к нам. Но это даст нам время, необходимое для того, чтобы научиться с ними сражаться. И, пока у нас будет мир с Верховным Престолом, мы поведем войну против подлого Наббана, который думает, что ему удастся забирать наши земли без борьбы. Неужели вы хотите воевать одновременно на севере и на юге? Или предпочтете сначала сразиться с нашими главными врагами сейчас, а с северным противником разобраться позже?

Закончив свою речь, Унвер дал танам возможность обсудить ее между собой, а сам просто сидел и смотрел вдаль. Солнце уже почти село, но его свет еще оставался на западном горизонте, словно кровь, стекающая в воду.

– Вот мое слово, – наконец заговорил он, и бородатые воины замолчали, глядя на него с суеверным благоговением. Фремур видел, что Унвер сумел сделать больше, чем просто убедить, – он заставил их думать. – С этого часа любая вражда между кланами прекращается. Тех, кто не сможет разрешить свои споры мирно, приводите ко мне – ко всем нам, – и мы достигнем согласия. Мы больше не станем тратить силы на войну между собой.

– Но куда нам их приводить? – спросил Этвин. – Ты будешь править нами из лагеря Журавлей на юге, шан Унвер, или из лагеря Жеребцов на севере?

– Я останусь здесь, – ответил Унвер спокойно, и всем стало очевидно, что он уже давно принял решение. Его слова снова вызвали волнение среди танов. – Это священное место для всех нас. Именно здесь духи выбрали меня. К тому же тут находится центр всех наших земель – и я не стану править как воин из Высоких тритингов или каких-то других, но как шан, и Холмы Духов станут землей моего клана, а Молчун будет средоточием власти.

– Я слышу, как духи говорят твоим голосом, – торжественно объявил Вольфраг.

– А я слышу, как голод рычит в моем желудке, – сказал Унвер.

Высокий шаман выглядел оскорбленным, но таны засмеялись.

– Пойдем, в моем лагере есть еда для всех – устроим настоящий пир, – сказал Унвер. – Моя мать сама следила за приготовлениями, и, если вы думаете, что я опасный враг, тогда вам лучше по достоинству оценить ее гостеприимство. Давайте спустимся с холма и отпразднуем новый день в луговых землях. – Он встал на ноги с такой легкостью, что никто, кроме Фремура, не поверил бы, что ему было трудно подняться по склону горы час назад.

Таны, ждавшие его как мужчины, с которыми он не расплатился по долгам за игру в кости, теперь старались оказаться поближе к нему – каждый хотел идти рядом с шаном.

Фремур не возражал против того, чтобы уступить им свое место. Он переместился в заднюю часть толпы, пока они шли вниз по древней тропе к тому месту, где привязали лошадей. Он следовал за Унвером с самого начала – и ему ничего не требовалось доказывать, но теперь кто-то всегда будет должен прикрывать шану спину.


У Эолейра имелся только один источник света в тесном фургоне, маленькая масляная лампа, но читать ему было нечего, так что это значения не имело.

Две недели, проведенные им в качестве пленника в лагере Унвера, тянулись очень медленно. Он написал письма сестре в Над-Муллах и Инавен в Эрнисдарк – тщательно избегая всего, что могло вызвать подозрения короля Хью, – но отправить письма, конечно, не мог. Они дожидались своего часа в его кошеле, и, если все пойдет так, как он рассчитывал, то довольно скоро он сможет сам передать их королевской почте Верховного Престола.

Снаружи быстро темнело – тот кусочек внешнего мира, который он видел в окно, стал цвета спелого винограда, – и Эолейр уже ждал вечерней трапезы, когда снаружи послышался шум, ворчание и даже, как ему показалось, крик боли. Он подошел к запертой на засов двери и выглянул наружу, но увидел лишь траву и далекую ограду загона. Он вернулся и сел на стул, когда что-то сильно ударило в фургон, рядом с дверью, заставив его вздрогнуть от неожиданности.

Он повернулся, ожидая, что она откроется, но ничего не произошло. Эолейр снова встал и тихо подошел к окошку, в котором внезапно появилось бородатое лицо, забрызганное кровью и искаженное гримасой – Эолейр даже споткнулся и едва не упал. Некоторое время оно прижималось к прутьям решетки – потом глаза закатились, остались только полумесяцы белков, – а потом исчезло.

Эолейр смотрел на дверь, чувствуя, как сердце отчаянно бьется в груди, но тут в зарешеченном окне появился еще кто-то, но он не смог толком разглядеть кто. Дверь распахнулась, раб по имени Лысоголовый шагнул в фургон и закрыл ее за собой. Когда он шел к Эолейру, на него упал свет лампы, и граф увидел безволосое лицо и одежду из мешковины, забрызганную кровью.

– Что происходит? – спросил Эолейр, которому совсем не понравилось выражение лица Лысоголового и его рот, искаженный странной усмешкой. – Чье лицо я видел в окне двери?

– Одного из стражников. – Лысоголовый держал в руке большой охотничий нож, длиной в пол-локтя и испачканный кровью. – Я выпустил кишки первому еще прежде, чем он понял, что происходит, второй оказал сопротивление, но я сумел перерезать ему горло. Они забыли, что Гездан совсем недавно стал рабом. Прежде я был воином. – Его улыбка стала еще шире. – И я все еще воин. Они могут рассказать это другим мужчинам, которых я прикончил и отправил в иные миры.

У Эолейра не оставалось места для маневра. Он отступал назад, пока не оказался у дальней части фургона, рядом с узкой койкой (на которой сидел – стульев в его темнице не было) и где на полке стояла маленькая масляная лампа.

– Гездан? Значит, так тебя зовут на самом деле?

– Это не имеет значения, – сказал окровавленный тритинг. – Во всяком случае для тебя, эрнистирец. Ты можешь называть меня, как захочешь… когда окажешься на другой стороне. – Лысоголовый выставил перед собой нож.

Эолейр мог защищаться только голыми руками.

«Если ты помнишь хоть что-то с тех пор, как забирал чужие жизни, – сказал себе Эолейр, – то главное, не бояться».

Он подумал о том, чтобы бросить в своего врага лампу в расчете, что масло окажется достаточно горячим и причинит ему вред, но уже спустились сумерки, и мысль о том, чтобы драться с вооруженным противником в темноте, показалась ему не слишком привлекательной. Поэтому Эолейр попытался отыскать хоть что-то, но из фургона вынесли почти все, чтобы сделать из него тюрьму, и ему удалось схватить лишь тонкое одеяло. Он намотал его на руку, и в тот момент, когда Лысоголовый сделал выпад, выставил ее перед собой. Лезвие сразу разрезало одеяло, и Эолейр почувствовал холодный ожог на коже, но ему удалось закрыть тело от ножа. Однако он понимал, что не сможет защищаться долго – Лысоголовый был моложе и сильнее.

– Зачем ты это делаешь? – крикнул Эолейр, который рассчитывал отвлечь противника, ответ его не слишком интересовал, потому что в глазах Гездана горел огонь безумия. – Я не сделал тебе ничего плохого. – Ему удалось ногой отодвинуть койку от стены, и она оказалась между ними. – Унвер тебя убьет, если ты причинишь мне вред.

– Меня здесь не будет, и полукровка до меня не доберется. – Лысоголовый сделал ленивый выпад в лицо Эолейра. – Но, когда ты умрешь, твой король возложит вину на него и начнет войну. Обитатели каменных городов придут, чтобы отомстить за тебя, и тогда Унвер и его лишенные матери последователи умрут.

Эолейр видел, что из руки у него сочится кровь, сильно толкнул кровать в колени врага, заставив того сделать неловкий шаг назад, но он все еще оставался в ловушке у стены, а Лысоголовый быстро восстановил равновесие.

Одна из женщин оставила метлу в углу, когда убирала в фургоне, и, хотя назвать палку с прутьями оружием было нельзя, Эолейр схватил ее и ткнул в глаза Лысоголового, рассчитывая, что сможет ошеломить его и выскочить из фургона. Но тритинг оказался опытным бойцом и догадался о намерениях Эолейра; он просто шагнул в сторону и закрыл ему путь к спасению.

– Достаточно, – сказал Лысоголовый. – Хватит играть. Ты тратишь мое время, старик. – Он наклонился, схватил койку и швырнул ее в Эолейра, одна из ножек ударила его в челюсть, он упал на спину, и койка свалилась на него сверху.

«Небесный Бриниох, прости своего заблудшего сына», – только и успел подумать Эолейр.

Ошеломленный ударом в лицо, Эолейр услышал грохот и подумал, что Лысоголовый ногой отбросил кровать в сторону, но быстро сообразил, что все еще находится под ней. А когда смертельный удар так и не последовал, он попытался выбраться наружу, ожидая, что нож вот-вот вонзится в его тело. Когда Эолейр наконец освободился, он увидел, что Лысоголовый больше на него не смотрит. Дверь фургона была распахнута, слабый огонек освещал фургон, и его пламя колебалось под порывами ветра.

– Ради Бога, – сказал кто-то, – у Лысого только нож. Ольверис, кинь ему свой меч.

Еще один человек поднялся по ступенькам в фургон, и Эолейр обнаружил, что его второй спаситель на голову выше первого.

– Иди и трахни себя, Астриан. – Он увидел, что Эолейр скорчился на полу рядом с перевернутой койкой. – Мои извинения, граф. Фатюстит, Астриан. Я не стану отдавать едоку травы свой меч.

– Ну, тогда придется обойтись ножами, – со вздохом сказал более низкий мужчина, убрал в ножны меч и вытащил из рукава длинный кинжал.

Эолейр мог лишь наблюдать за воцарившимся в фургоне безумием, он даже подумал, что падение повредило его разум, но Лысоголовый испустил яростный вопль, прыгнул к более низкому мужчине, и его длинный нож сверкнул в свете лампы.

Рука Астриана, быстрая, как лягушка, которая охотится на муху, метнулась вперед, когда охотничий нож стал опускаться, и его кинжал пронзил запястье тритинга. Лысоголовый издал пронзительный крик боли, но успел нанести удар левой рукой в лицо врага, заставив Астриана отшатнуться. Лысоголовый стоял, сжимая запястье, и кровь сочилась у него между пальцами.

– Свиньи из каменных городов! – прорычал он.

– Пытаешься драться честно, и что получаешь в ответ? Оскорбления.

Астриан лягнул тритинга по колену, увернулся от ответной атаки охотничьего ножа, вонзил кинжал в тело тритинга, и того с глухим стуком отбросило к стене фургона. Когда Астриан отступил назад, Лысоголовый уронил нож и посмотрел на рану в своем животе, откуда еще только начала течь кровь, а потом, не сводя с нее глаз, соскользнул вдоль стены на пол, пока жизнь его не оставила.

– Да, много от тебя было помощи, – проворчал Астриан, обращаясь к своему высокому спутнику.

– Ты же сам хотел, чтобы схватка была честной, – ответил тот.

– Что вы здесь делаете? – резко спросил Эолейр, с трудом поднимаясь на ноги. – Я вас знаю, видел обоих в Хейхолте. Но что, во имя сияющей дочери Ринн, вы делаете здесь?

– Я вижу, он не рвется нас отблагодарить? – сказал Астриан. – Мы здесь, чтобы вас спасти, граф Эолейр. Сэр Ольверис и я приносим вам извинения за то, что вмешались в исключительно важное событие в вашей жизни.

Эолейр посмотрел на мертвого тритинга.

– Оставьте мне кинжал и уходите. Я скажу, что сделал это сам. Унвер хочет провести переговоры с Верховным Престолом, и если вас здесь поймают, его план отправится псу под хвост!

Астриан поджал губы.

– Боюсь, уже слишком поздно, ваша светлость, – сказал он. – Возможно, вам удастся объяснить мертвеца в фургоне, но снаружи еще два трупа и перевернутый поднос с ужином. Нет, вы должны пойти с нами – мы вас спасем, хотите вы или нет. Когда мы вернемся в наш лагерь, вы посмотрите на вещи иначе.

– Вы сошли с ума? Унвер согласился меня вернуть. Он хочет мира. – Эолейр сердито тряхнул головой. – Он действительно хочет мира. Но лишь одни боги знают, что он станет делать теперь. Кто вас послал?

– Герцог Осрик, – ответил Астриан. – И вы можете поспорить о плюсах и минусах данной ситуации с его сиятельством. Но, если вы не пойдете с нами миром, мы вас свяжем и заберем отсюда против вашей воли.

– Спроси его про принца, – вмешался Ольверис, который явно отличался немногословием.

– О, да. Правда ли, что принца Моргана нет среди тритингов? Или глупец Порто, который едва держится на ногах, все перепутал и в этом случае? Он ошибся на целую лигу, когда объяснял, где находится лагерь Унвера.

Эолейр все еще не мог поверить в то, что с ним произошло.

– Я понятия не имею, о чем вы говорите, но Моргана здесь никогда не было. Он сбежал в лес до того, как я попал в плен.

– Ну, что же, очень жаль. – Астриан указал в сторону двери. – Так мы идем?

Эолейр позволил рыцарям вывести себя из фургона. Более низкий из них был прав – ему будет трудно объяснить трупы двух стражников возле фургона толпе тритингов, и без того ненавидевших чужаков. И даже если Унвер поверит в его историю, едва ли шану удастся убедить других танов. Кроме того, Эолейр мог сделать еще одну вещь, которая, возможно, изменит ситуацию к лучшему.

Как только они спустились по ступенькам из фургона, переступив через тело стражника, которого убил Лысоголовый, Эолейр сразу направился в сторону палаток, находившихся в другой стороне лагеря. Второе тело лежало рядом – еще один бородатый труп. Он упал на землю, держа в руке поднос с ужином для пленника.

– Послушайте, вы идете с нами, милорд? – спросил Астриан, словно Эолейр был капризным ребенком. – Наши лошади там, за деревьями.

– Если вы намерены мне помешать, сэр, вам придется меня убить. И тогда король и королева сдерут с вас шкуры. Я знаю, что делаю. Либо следуйте за мной и держите рот на замке, либо устройте драку, чтобы тритинги немедленно нас схватили. – Он огляделся по сторонам. – А куда все подевались?

Астриан ускорил шаг, чтобы не отстать.

– Они устроили пир в сетте, вон там. Мы посчитали это самым удобным временем, чтобы вызволить вас из плена. А многие мужчины куда-то ушли.

– Мы идем не в ту сторону, – заметил Ольверис, который не стал ускорять шаг и заметно отстал.

Эолейр проигнорировал обоих и быстро зашагал по траве к большому шатру. Изнутри доносились голоса, и, войдя внутрь, он увидел большую группу женщин и несколько стариков, которые готовили еду и напитки, чтобы отнести их в поле. В центре, как он и рассчитывал, точно военачальник, стояла Воршева, отличавшаяся от остальных короткими волосами, жена принца Джошуа.

– Воршева! – позвал он. – Леди Воршева!

Одна из женщин вскрикнула и уронила поднос – Хьяра, которую он сразу не узнал.

– Эолейр! – сказала она. – Клянусь Грозой Травы, что вы здесь делаете? На вас кровь!

Он даже не взглянул в ее сторону, а сразу направился к Воршеве, которая трясла головой, словно ей казалось, будто это сон.

– Леди Воршева, – сказал он. – Я знаю, что вы меня помните. Я граф Эолейр из Над-Муллаха, я был одним из самых близких соратников вашего мужа. Саймон и Мириамель, Верховные король и королева, многие годы пытаются вас найти. Идемте со мной. Ваши друзья вас ищут… и Джошуа. Где он?

Глаза Воршевы широко раскрылись, ноздри затрепетали, и она швырнула на пол поднос, который держала в руках.

– Знаю ли я вас? Я знаю лишь, что вы один из них. Я знаю, что вы один из тех, кто пытался увести его от меня. Уходите. Я никуда с вами не пойду. И я плюю на ваших короля и королеву.

– Вы заметили, что она, похоже, не хочет с вами идти, – вмешался Астриан.

Какие-то женщины бросились вон из палатки, одна из них столкнулась с Ольверисом, который вошел именно в этот момент и испугал ее. Эолейр понимал, что у него остались считаные мгновения, пока кто-то не позовет на помощь.

– Пожалуйста. Воршева. Я искал вас с того самого момента, как сюда попал. Пойдемте со мной, я хочу лишь, чтобы вы поговорили с королем и королевой! Они примут вас с почестями! И вернут обратно домой с подарками – они хотят только одного: поговорить с вами!

Воршева повернулась и схватила со стола нож, не такой длинный, как у Лысоголового, но с достаточно опасным лезвием, предназначенным для резки мяса.

– Я ударю тебя, если ты ко мне прикоснешься. А теперь беги, городской человек, беги, пока мой сын не пришел тебя убить.

Эолейр испытал отчаяние и сделал еще один шаг к ней, не сводя взгляда с ножа. Воршева была худой, но не хрупкой, и Эолейр сомневался, что сможет отобрать у нее нож прежде, чем она нанесет ему серьезную рану.

– Быть может, вам лучше написать письмо, милорд, – сказал Астриан, но тревога в его голосе не вызывала сомнений. – Я слышу крики.

Эолейр бросился вперед, рассчитывая, что сможет схватить Воршеву за руку, прежде чем она нанесет ему смертельную рану, а потом вытащит ее из шатра, но она отреагировала на его движение и направила лезвие ножа ему в живот.

– Нет! – закричала Хьяра, встав между ними. – Воршева, не надо!

Но было уже слишком поздно: клинок вонзился в грудь Хьяры. Она сделала еще шаг и упала на пол, а ее платье моментально потемнело от крови.

Чья-то рука сомкнулась на запястье Эолейра и рванула его назад. Воршева упала на колени рядом с Хьярой, рыдая и взывая о мести на языке тритингов, но слов Эолейр понять не смог.

– Нужно бежать, – сказал Астриан, толкая Эолейра к выходу из шатра.

– Хьяра! – кричала Воршева. – Нет! Я убью их всех!

Ольверис выскочил наружу и махал им рукой. Эолейр уже слышал топот ног и голоса со всех сторон. Только теперь он понял, что совершил, и у него подогнулись колени, но Астриан поддержал его с одной стороны, а Ольверис – с другой, и они потащили его через огороженное пространство загона к темным деревьям.


– Ты меня спас. – Левиас попытался сесть, но он все еще испытывал сильную боль, и ему пришлось снова опуститься на соломенный матрас. – Слава Богу, и пусть Он сохранит тебя, Порто. Ты спас мне жизнь.

– Ну, если быть честным до конца, твою жизнь спас тритинг – шаман по имени Рузванг. Ты его помнишь?

Левиас покачал головой:

– Нет, но я благословляю и его. И твоих друзей. Я их помню.

Порто вспомнил, как он ехал на упрямом осле в лагерь за Астрианом и Ольверисом, которые направлялись туда верхом на своих лошадях.

– Да, – кисло сказал он. – Пусть Бог благословит и их тоже.

– У нашего Господа Усириса есть на меня планы – я это чувствую. – Левиас потянулся к Порто и взял его за руку. – И на тебя тоже, друг мой. Вот почему он сохранил нам жизнь, когда мы находились среди обитателей лугов. Бог-Отец заготовил работу для нас обоих, святую работу. И я стану восхвалять его имя с радостью и благодарностью.

Порто кивнул.

– Бог был добр к нам обоим. Это удивительно, ведь я не самый послушный Его сын.

– Он прощает всех, – сказал Левиас и зевнул. – Он хочет тебя вернуть, ведь все отцы хотят, чтобы сыновья к ним вернулись.

Порто подумал о своем отце, хорошем человеке, несмотря на все его недостатки.

– Я могу в это верить. Хочу верить.

– Ничего другого от тебя и не требуется. – Левиас снова зевнул. – Мы проводим на земле совсем мало времени и очень много в следующей жизни. Ты хочешь провести его рядом с Богом или в каком-то более темном месте?

– Ты слишком долго не спал, – сказал Порто. – Я счастлив, что ты поправляешься, но я веду себя слишком эгоистично. Тебе нужно отдохнуть.

– Ничего эгоистичного, друг мой. – Левиас сжал его руку. – Я никогда не забуду, что ты для меня сделал. Как и Бог.


Порто бродил по лагерю и махал в ответ солдатам, которые его приветствовали. Его возвращение с Левиасом стало поводом для многих разговоров, и в первые вечера после их появления его угощали выпивкой у костров, а наутро он просыпался с головной болью и незнакомыми до сих пор сожалениями. В порядке ли Левиас? Быть может, Бог говорит ему, что следует перестать пить и готовиться к переходу на Небеса? Увидит ли он там жену и детей? И бедного Эндри, своего друга, смерть которого в северных землях была так ужасна.

Астриан и Ольверис снова исчезли, из чего следовало, что у него появилось нечто вроде выбора: потворствовать своим желаниям или воздержаться, и сегодня вечером, после разговора с Левиасом, он не чувствовал такой же сильной жажды, как обычно. Нет, конечно, ему хотелось выпить, и он слышал сладкую песнь вина, приглашение к темноте и забвению или к умеренному бездумному счастью, но дни, когда он пытался отнести своего раненого друга подальше от лагеря тритингов, изменили его взгляд на мир. Он не мог не вспоминать тот вечер, когда умер Рудур Рыжебородый и обитатели лугов словно сошли с ума. Мужчины дрались и убивали друг друга, женщин тащили в лес и насиловали, забытая кровная месть вспыхивала с новой силой. Казалось, перед ним встают картины ада, где несчастные грешники мучают друг друга, – и даже демонам ада там нечего делать.

«Мы создаем собственный ад на земле», – подумал Порто.

Но разница состояла в том, что смерть положит конец этому аду. Однако другой, тот, что поджидает непрощенных грешников, предназначен не только для убийц, но пьяниц и воров, к двум последним принадлежал Порто – и его ждал ад. И в этом аду, подобном гнетущей ужасающей ночи в лагере тритингов, страдания будут длиться вечно.

Порто понял, что умудрился добрести до границы лагеря, где эркингарды построили бастионы на берегу Лестфингера. Другую сторону широкой реки окутывала тень, там не было холмов и не росли деревья. Но, когда Порто шел вдоль бастионов, он увидел тритингов из Клана Бизона, которые держали в руках зажженные факелы, кричали и дразнили эркингардов, а иногда метали копья, падавшие в реку. Один или два раза им удалось сделать дальний бросок, и копье вонзилось в песок на берегу эркингардов.

Кто-то из часовых на бастионе окликнул Порто, он подошел, и ближайший эркингард протянул ему мех с вином. Ночь была такой холодной, что Порто сделал глоток, но когда ему снова предложили выпить, отказался. Он продолжал думать о том, что сказал Левиас.

– Милость божья, опять пришел тот большой тритинг, – сказал один из стражей.

Порто поднял голову и увидел, что все смотрят через земляной вал на противоположный берег. Тритинг, такой огромный, что из-за мерцающего света факелов он казался диким чудовищем, приближался к берегу со стороны лагеря неприятеля. Копье исчезло из его руки, проплыло в темноте и с хрустом вошло в песок уже у ближайшего берега.

– Рано или поздно он достанет кого-то из нас, помяните мое слово, – сказал один из солдат.

– Ну, тогда не высовывайтесь, – ответил сержант. – Проклятые глупцы.

Но один из стражников встал и натянул лук.

– Эй, ты что собрался сделать? – спросил сержант. – Убери лук, или я прикажу тебя выпороть. Ты решил устроить тут безобразие?

– Просто хотел посмотреть, смогу ли я его достать, – ответил солдат, глядя вдоль приготовленной стрелы. – Ха! Вот и он. Как бы я хотел всадить стрелу в его волосатое брюхо.

– Он снова готовится метнуть копье, – сказал кто-то еще. – Опустите головы!

Порто посмотрел между двумя огромными бревнами бастиона, увидел, как великану тритингу дали другое копье, и он подбежал к кромке воды. За ним последовала еще дюжина обитателей лугов, которые размахивали факелами и одобрительно кричали. Огромный тритинг сделал последний шаг, но в последний момент споткнулся, копье пролетело небольшое расстояние и упало в бурлящую реку. А великан неуклюже шагнул вперед и рухнул на колени. Вокруг собрались его соплеменники, и Порто увидел длинную оперенную стрелу, торчавшую из его живота.

Сержант также увидел стрелу.

– Клянусь проклятым Деревом Эйдона, Ренвард, что ты сделал?

– Это не я! – ответил солдат. – Смотрите, вот моя стрела. – И он помахал луком и оставшейся у него в руках стрелой, словно это могло что-то изменить.

– Святой Усирис, кто-то же это сделал! – вскричал сержант. – Теперь мы все в дерьме, уж можете не сомневаться!

Раненый метатель копья упал на землю, и соплеменники обступили его со всех сторон. Один из них издал пронзительный вопль ярости, в нем не было ничего человеческого, и вошел в реку с копьем в одной руке и топором в другой, продолжая что-то гневно кричать. Остальные тритинги последовали за ним. Не прошло и дюжины ударов сердца, как они уже бежали по берегу к баррикадам эркинландеров, крича, как души умерших, испытывающие чудовищные муки в аду, – примерно так только что представлял Порто.

– Кто-нибудь, трубите в рог, во имя Небес! – крикнул сержант. – Поднимайте тревогу! На нас напали!

Порто услышал, как спотыкающийся зов горна пронзил вечерние сумерки, и ему тут же ответили другие горны удивленных эркинландеров.

– Они идут! Обитатели лугов атакуют! Все к бастионам! К оружию!

### Глава 43. Кое-что для бедняков


Тучи дыма от факелов и аромат благовоний наполняли собор Святого Граниса, а сумрак, словно туча, клубился над головами скорбящих, затемняя витражные стекла с изображениями святых и последователями Искупителя. Мири смотрела в окно, надеясь увидеть солнечный луч или хотя бы какой-то цвет сквозь серую пелену.

Она совершенно точно не хотела смотреть на тело Друсиса в гробу, который стоял на похоронных носилках перед высоким алтарем. И проблема была не в том, что оно ужасно выглядело, – погребальные священники хорошо сделали свою работу, и все полученные им раны удалось скрыть. Граф Друсис с руками, сложенными на мече, выглядел так, словно он просто отдыхает перед тем, как поднять голову и повести Наббан в сражение с захватчиками-варварами. Но никогда прежде Мириамель так не беспокоилась о стране своей матери, и мертвец являлся средоточием ее страха.

Кто его убил и почему? Мири бросила незаметный взгляд на герцога Салюсера, который решил присутствовать на похоронах брата, несмотря на ее предупреждение. Он больше всех выигрывал от гибели Друсиса, и она не сомневалась, что многие, если не все пришедшие на похоронную мансу, уверены, что герцог виновен, в особенности из-за странной истории, когда его обманом заманили в семейный склеп, где заперли почти на целый день, пока кто-то убивал Друсиса. Но именно смехотворная природа истории заставляла Мириамель сомневаться в участии Салюсера в убийстве брата. Самый могущественный человек Наббана мог легко организовать покушение так, чтобы не выглядеть настолько достойным осуждения.

И все же она не представляла, кто еще мог выиграть от смерти Друсиса. Далло Ингадарис, сидевший с мрачным лицом через несколько кресел от Салюсера, утратил лучший инструмент для борьбы с правящей семьей. Его племянница только что вышла замуж за Друсиса – зачем Далло лишаться такого серьезного преимущества?

Мири не могла ничего понять по выражению лица Турии, его скрывала темная вуаль, но догадаться было нетрудно: девочке всего тринадцать, а она уже стала вдовой. Мири не сомневалась, что Далло снова выдаст ее замуж, выбрав мужа, который обеспечит его необходимыми ему инструментами в борьбе с другими могущественными семьями Наббана. Мири казалось, что Турия хорошо держится, – королева не заметила в ней отчаяния или слабости в течение долгой погребальной мансы, – но девочка наверняка находилась в ужасе от столь стремительных изменений в ее жизни.

Эскритор Ауксис наконец перешел к последней части Мансы сеа куэлоссан. Мири слегка изменила позу, она устала долго сидеть на одном месте. Ликтор Видиан очень вовремя отбыл в свой зимний дворец в Сина Гави – вовремя для себя, – предоставив Ауксису нести знамя Матери Церкви. Если до сих пор у нее и имелись сомнения относительно будущего наследника Видиана, то теперь они исчезли. На короткое мгновение Мири подумала, что Ауксис манипулирует всеми, но, хотя он ей не особенно нравился, она сомневалась, что он мог убить важного аристократа ради удовлетворения собственных амбиций.

«Добрая Мать Элизия, упаси меня от безумия! – молилась она. – Я подозреваю всех и во всем». Когда Мириамель согласилась приехать в Наббан, она опасалась, что снова окажется втянутой в горькую и многолетнюю борьбу за власть, которая поставит ее в отвратительное положение; и этот страх оказался ужасающе реальным.

«Договор Октандера можно считать провалившимся, – подумала Мириамель. – Я в последний раз попытаюсь убедить Далло Ингадариса и Салюсера его подписать, но теперь Далло понимает, что преимущество на его стороне, как и симпатии народа».

Неужели этого достаточно, чтобы Далло решился на убийство Друсиса? Мириамель никак не могла разобраться в том, что вокруг нее происходило. Друсис был гораздо полезнее в качестве живого игрока – как скрытая альтернатива брату. А теперь Далло стал лидером оппозиции, и, хотя маленького толстяка переполняло тщеславие, у него хватало ума понимать, что ему не слишком доверяют даже союзники.

Когда Ауксис начал финальное благословение и все встали, герцог Салюсер сотворил Знак Дерева и вместе с охранниками направился в заднюю часть собора, чтобы покинуть его перед процессией, которая понесет тело Друсиса обратно во дворец, где его похоронят в семейном склепе. Мири одобрила осторожность герцога. Улицы заполняли разгневанные горожане, и их ярость станет еще сильнее, когда вынесут тело графа Друсиса.

Мириамель подняла взгляд и увидела, как тонкий солнечный луч на мгновение озарил стеклянное окно с изображением святого Граниса над высоким алтарем. Он молился около Дерева Казни, горестно подняв руки перед извивающейся, перевернутой фигурой Усириса. И еще одну фигуру высветило солнце – святого Истрина, рядом с которым лежала его лопата. День Истрина только что прошел – день рождения Саймона, – и Мири вдруг испытала боль любви и огорчения. Она скучала по мужу и ругала себя за то, что вот уже несколько дней не писала ему, несмотря на произошедшие события, – а ему было необходимо о них знать. Она решила, что обязательно напишет вечером, чтобы уже утром отправить письмо с почтовым кораблем.

Эскритор Ауксис закончил церемонию. Носильщики гроба выступили вперед, чтобы отнести его на повозку, которая перевезет его в склеп Бенидривин. Мири встала, заверила графа Фройе и капитана Юргена, что она в порядке, и стала ждать, когда все выйдут из собора. Мириамель собиралась нарушить традицию и идти в конце процессии, а не в начале, как требовал протокол, но она решила, что это подходящий момент, чтобы Верховный Престол отстранился от кипевших в Наббане убийственных страстей.


Сияющие лучи солнца исчезли за тучами, пришедшими со стороны моря, и скорбящих поливал дождь, когда они поднимались вверх по склону холма Маистревин от собора Святого Граниса к мавзолею семьи Бенидривин. Однако процессия остановилась перед тем, как продолжить путь к дворцу герцога.

– Что такое? – спросил сэр Юрген. – Почему мы остановились?

– Нас кто-то атаковал? – сказал Фройе, нервно трогая Дерево, висевшее у него на груди.

– Это выглядит слишком организованным, чтобы быть атакой, – ответила Мири.

– Давайте обойдем их, – предложил Юрген. – Мы пробьем себе путь во дворец.

– Не позволяйте своим людям обнажать оружие до тех пор, пока не будет прямой угрозы, – предупредила Мириамель. – Это приказ. Я не стану причиной беспорядков. Не сегодня.

Когда они пробирались вдоль края толпы, заметно увеличившейся из-за людей, которые не были в церкви, Мириамель увидела, что повозка с гробом Друсиса остановилась перед воротами Санцеллана Маистревиса. Даже дождь не помешал ей заметить лица в окнах дворца, и она не сомневалась, что среди них есть и герцог, ведь он ушел из собора первым, а его солдаты уже стояли на стенах замка в полном вооружении. Королева испытала некоторое облегчение – теперь она могла быть уверена, что герцог и его семья в безопасности. Но почему погребальная процессия остановилась? Что делает Далло?

Она получила ответ довольно быстро. Массивный мужчина в сопровождении солдат, с символом Буревестника Ингадаринов, взобрался на открытую повозку и встал рядом с гробом. Кода луч солнца нашел просвет в тяжелых тучах, граф Далло откинул капюшон и посмотрел на скорбящих, которых после остановки процессии становилось все больше.

– Сегодня день скорби для всех нас! – закричал Далло так громко, что даже те, кто находился далеко от повозки, его услышали. – Друсис, граф Тревинта и Эдне, павший от рук подлых убийц в часовне своего собственного дома, лежит в гробу. Двенадцать ран ему нанесли – двенадцать раз ударили жестокими ножами – и оставили умирать на полу. И убийцы все еще находятся среди нас!

Ропот толпы превратился в гневный рев.

– Клянусь любовью Искупителя, что он делает? – спросил граф Фройе. – Неужели он собирается заставить их атаковать дворец?

– Нет, – ответила Мири. – Он действует намного тоньше. Юрген, не обнажай меч. Мы гости в Наббане.

– Я никому не позволю причинить вам вред, ваше величество, – ответил сэр Юрген.

– Никто и не собирается причинять мне вред – во всяком случае пока, – заметила Мириамель.

Далло продолжал с жаром проклинать убийц, а Мири смотрела на тех, кто находился ближе всего к повозке, и сразу за ней заметила леди Турию, которая отбросила вуаль и не сводила с дяди глаз, но ее лицо было застывшим и пустым. О чем она сейчас думает? Сердце Мири сжималось от сочувствия к девочке, которой пришлось принимать участие в таких же страшных событиях, как самой Мири, когда ее отец сошел с ума. Но, какие бы планы ни вынашивал Далло, она не сомневалась, что он не захочет, чтобы пострадала его племянница, скорбящая вдова Друсиса.

– И последний из них нанес удар в его сердце – в львиное сердце, которое билось для Наббана и его народа! – Далло перечислил раны Друсиса. – И только после этого он перестал сражаться с жестокими убийцами. Только после того, как его благородная кровь залила камни часовни, Друсис прекратил сопротивляться. Они убили великого человека.

Рев толпы стал более грозным, и Мириамель поняла, что еще немного, и начнется насилие. Она вдруг подумала, что Далло может попытаться штурмовать Санцеллан Маистревис.

– Мы стоим перед дворцом наших правителей, – продолжал Далло. – Перед сердцем нашей нации, и я спрашиваю герцога Салюсера: где убийцы твоего брата? Быть может, их кто-то скрывает? Почему их еще не предали справедливому суду?

Мири слышала крики тех, кто находился рядом.

– Сожжем дворец! – закричал кто-то, и Юрген построил своих людей так, что они окружили королеву, графа Фройе и других придворных, которые выглядели напуганными. Мириамель прекрасно понимала грозящую опасность и уже хотела отдать приказ Юргену и солдатам начать пробираться сквозь толпу, когда Далло неожиданно поднял руки вверх.

– Но сегодня не просто день скорби, – закричал он. – Это день празднования жизни Друсиса, который заботился о своем народе больше, чем о себе. Потому что граф Друсис не только сражался за Наббан против варваров луговых земель и всех предателей и бесчестных людей здесь, в нашем великом городе, но оставил завещание, в котором разделил все свое состояние с вами, с народом, который любил больше всего на свете.

Далло сделал знак своим солдатам, и двое взобрались на повозку с деревянным ящиком в руках, который они с трудом подняли наверх. Далло отбросил крышку, засунул внутрь руку и снова поднял ее вверх, чтобы показать толпе. Под серыми небесами и косым дождем ярко вспыхнуло золото.

– Друсис сказал: «Если моя смерть будет безвременной, отдайте мое золото народу!» И я не могу не исполнить его желание. – С этими словами Далло швырнул горсть золотых и серебряных монет в толпу. Часть из них кто-то умудрился схватить на лету, многие падали на землю у ног скорбящих, и те, подобно выдрам, преследующим рыбу, принялись кричать и бороться, чтобы схватить разлетевшиеся в стороны монеты.

– Не нужно драться! Друсис этого не хотел бы! Здесь достаточно, чтобы получили все, кто его любили! – Далло вытащил новую пригоршню монет и бросил их в другую часть толпы. – Друсис сказал: «Отдайте людям мое золото!»

Монеты носились в воздухе, точно сияющие кусочки солнца и звезд, часть из них удавалось поймать на лету, другие падали в лужи, мужчины и женщины сражались за них в грязи, а ошеломленная Мири застыла на месте. Граф Далло явно получал удовольствие, и ему, наверное, было все равно, что погиб его союзник, он продолжал швырять золото в толпу, наблюдая за отчаянными схватками, возникавшими тут и там.

– Нам нужно уходить, ваше величество, – сказал запаниковавший Фройе. – Даже если они не собираются штурмовать дворец, Ингадарис начнет мятеж. Здесь нельзя оставаться. Вам грозит опасность.

Юрген и остальные солдаты начали прокладывать дорогу к воротам замка, а Мири продолжала оглядываться назад, пытаясь понять, на что рассчитывает Далло, устроив этот безумный спектакль. Сначала он практически прямо обвинил брата Друсиса в том, что тот прячет убийц, но вместо того, чтобы раздуть пламя ненависти в чудовищный пожар гнева, превратил похоронную процессию в фестиваль грязи и золота.

Толпа возле повозки с гробом становилась все больше, несмотря на все усилия Буревестников Далло. Тут и там толкались нищие, не имевшие шансов на победу в схватках за монеты, которые продолжал разбрасывать Далло, поэтому они штурмовали повозку, и множество рук тянулось к Далло Ингадарису и гробу графа. Некоторым даже удалось пробиться мимо стражников, они забирались на повозку, и она начала терять устойчивость, откатываясь то в одну сторону, то в другую, пока солдаты стаскивали нищих обратно.

Наконец, на глазах у Мириамель один упорный нищий в рваном плаще взобрался на повозку и пополз вдоль гроба к ногам Далло, но вместо того, чтобы схватить золото из ящика или поднять руки и просить, как остальные, вцепился в ноги Далло. Пока граф раскачивался и пытался его оторвать, нищий махнул рукой, задел живот Далло, словно хотел его оттолкнуть, продолжая за него держаться, потом резко отпустил графа, скатился с повозки и исчез в озверевшей толпе. Далло продолжал стоять прямо, не понимая, куда исчез нищий в рваном плаще, затем посмотрел на себя и медленно поднес руки к лицу.

На мгновение из-за продолжавшегося дождя и тусклого света Мири подумала, что пальцы Далло испачканы грязью, но граф покачнулся, сделал шаг и рухнул на гроб Друсиса, пачкая его кровью. Стражники упали на колени рядом с ним, а люди, находившиеся рядом с повозкой, закричали от ужаса.

– Да хранит нас Матерь Божья! – крикнула Мири. – На Далло напали! Поспеши, Юрген. Мы должны уйти отсюда как можно скорее.

Как лосось, плывущий в стремнинах Гратуваска, королева и ее отряд пробирались сквозь толпу, которая устремилась к повозке, чтобы выяснить, что происходит. Мгновения наступившей тишины сменились криками ужаса и отчаяния. Один из стражников залез на место возницы погребальной повозки и направил лошадей вперед, пока другой держал на руках Далло. Многие не успевали уступить дорогу и оказывались под копытами лошадей или огромными колесами.

– Быстрее! – сказала королева. – Быстрее! Мы должны добраться до дворца, или мы здесь погибнем!

Солнце снова исчезло за тучами, дождь полил сильнее, и люди в толпе превратились в орущие существа с широко раскрытыми глазами.


Джеса снова оказалась в их хижине в лагуне Красной свиньи. Поскрипывала лестница. Снаружи завывал ветер, и дождь стучал по соломенной крыше, но она все равно слышала характерный звук и поняла, что кто-то поднимается по ступенькам лестницы.

И вот она стоит возле дверного проема. Дом опустел, она одна. Сначала Джеса увидела голову, красивое лицо с пухлыми губами и вьющимися волосами, мокрыми после дождя. Она попыталась сказать лорду Друсису, что не она ему нужна и он пришел не туда, – но не смогла произнести ни слова, словно кто-то наложил на нее заклинание молчания, и она отступила от двери, беспомощно вскинув вверх руки.

Друсис поднимался все выше, и Джеса увидела, что он завернулся в белую простыню, на которой во многих местах проступила кровь. Это не показалось ей странным, хотя пустое выражение лица пугало. Но когда нежданный гость вошел в хижину и выпрямился во весь рост, она увидела, что у него вывернуты назад руки, а локти направлены на нее, и она узнала дхуту, злого, вечно голодного призрака. Джеса попыталась закричать, но ее голос все еще оставался запечатанным в горле. Друсис сделал сначала один шаг к ней, потом еще и еще, и каждый следующий звучал громче предыдущего…

Джеса застонала и проснулась, и в тот же миг в ночном небе прогремел гром.

Она скатилась с кровати на пол и осталась стоять на четвереньках, чувствуя, что сердце пытается выскочить у нее из груди, словно пойманная птица. Как только Джеса снова смогла дышать, она, все так же на четвереньках, метнулась к колыбели Серасины, но девочка мирно спала на животе, повернув голову в сторону, а ее пухлые щечки растеклись по подушке, словно сгустки теста. Джеса уселась на полу рядом с кроваткой и немного поплакала.

Ей уже не в первый раз снился этот жуткий сон. Однажды мать рассказала, как ее дядя Джаравег, которого сожрал кокиндрил, пришел к ней во сне в виде призрака с вывернутыми назад руками, преследовал ее в болотах и кричал, что ему холодно спать так долго в глубинах лагуны. В детстве история о дяде матери вызывала у Джесы ужас, и, хотя она никогда его не видела и понятия не имела, как он выглядел, он нередко приходил к ней в кошмарах.

Теперь у призрака было новое лицо.

Джеса над спящим ребенком вознесла молитву к Тому, Кто Всегда Ступает по Песку, и Той, Что Заберет Нас Всех.

«Берегите ее, – умоляла она. – И не уводите от нас прежде ее времени. Позвольте пережить эти страшные дни».

Снаружи полыхнула молния, и через несколько мгновений, когда Джеса закончила молитву, громыхнул гром, точно взревел злобный кокиндрил.

«Что с нами будет? – подумала Джеса. – Сначала брат герцога, теперь граф Далло. Быть может, бог людей суши решил расправиться с врагами герцога? Или решил убить нас всех, одного за другим?!»

«Большой Дом сгорит изнутри. – Голос старой женщины-вранн с рынка снова прозвучал у нее в голове, и каждое слово было ледяным и болезненным, точно удар ножа. – Многие погибнут».

Джеса понимала, что ей больше нельзя оставаться в этом обреченном месте, но не могла оставить маленькую Серасину. Она подошла к шкафу и нашла заранее собранную сумку для побега. От мысли, как будет напугана герцогиня, если она заберет ребенка и унесет его в безопасное место, у Джесы заболело сердце, но она сказала себе, что потом Кантия поблагодарит ее за то, что она спасла ее дочь. Почему никто не понимает, что их бог, все боги – разгневаны… и вот-вот случится что-то еще более страшное?

Когда Джеса открыла сумку, она услышала шум за спиной и обернулась. В дверях стояла фигура в белом, и Джеса издала сдавленный крик.

– Ой! – сказала герцогиня. – Я не хотела тебя напугать, но я встревожена и никак не могу заснуть. Я хочу подержать на руках мою малышку.

Джеса могла лишь смотреть на свою госпожу, внезапно, как только что во сне, лишившись дара речи. Кантия пересекла комнату и вынула Серасину из колыбели. Девочка принялась возмущаться, но не проснулась.

– Пойдем с нами, Джеса, – сказала герцогиня. – Пойдем и ляжем вместе, дорогая Джеса. Мой муж наверху – он сегодня не будет спать. Герцог и его советники пытаются… пытаются… – Внезапно она смолкла, лишившись голоса, совсем как Джеса, и вышла из комнаты с ребенком, прижимая девочку к груди.

Джеса выдохнула, быстро засунула сумку в шкаф и поспешила за герцогиней.


Это был один из редких дней, когда небо вдруг очистилось, хотя воздух оставался холодным. Мириамель со своими дамами отправилась в сад, но, если она и рассчитывала, что прогулка между лишенными листвы фруктовыми деревьями их подбодрит, она ошиблась. Женщины могли говорить лишь об опасностях и роке, введении комендантского часа, смертях Друсиса и Далло, улицах Наббана, куда они уже не осмеливались выходить даже в сопровождении солдат герцога.

Мири только что приняла решение, что уже поздно отсылать их обратно в Эркинланд, да и сама она еще не могла вернуться домой, и тут появился слуга герцога, который попросил ее прийти в тронный зал.

Салюсер, его дядя Энваллис и еще несколько человек из внутреннего круга герцога уже ее ждали. Большинство пришли на совет с мечами, признавая, что наступили опасные времена. Они поклонились Мири, когда она вошла со своими стражами, однако ей показалось, что она видит на многих лицах скрытое негодование, в том числе на лице герцога Салюсера, и почувствовала, как ее охватывает гнев. Неужели они полагают, что дела в Наббане шли бы лучше, если бы Верховный Престол не присутствовал здесь в эти мрачные дни?

– Мы получили ответ от Саллина Ингадариса, сына Далло, – сообщил ей Салюсер. – Я подумал, что вы хотели бы с ним ознакомиться.

Мириамель взяла письмо из рук герцога.

«Если я даже не могу устроить моему отцу достойные похороны, – писал Саллин, – едва ли вам стоит рассчитывать, что я подпишу соглашение, отбирающее права и привилегии у моего дома. Солдаты герцога не позволяют мне выйти на улицы собственного города…» – Мириамель подняла голову.

– Я поняла общий смысл, – сказала королева. – Только одна ли я из всех, кто здесь находится, считаю, что Саллин, этот надутый кусок мяса, не писал данное послание?

– Сейчас уже не имеет значения, кто его писал, – ответил старый Энваллис. – Саллин поставил свою подпись, и он говорит от лица Хонса Ингадарис.

– Послание полно лжи, – сказал Салюсер. – Саллину никто не запрещал присутствовать на похоронах отца. Ему лишь не разрешили устраивать публичную церемонию.

– А для Ингадарисов это одно и то же, – сказал лорд-канцлер Идекс.

Мириамель знала, что Энваллис прав: не имело значения, кто написал письмо – Саллин, бесполезный сын графа, которого интересовали только охота и выпивка, или какой-то семейный советник. Договор Октандера, подписанный Ликтором Видианом только благодаря шантажу, прекратил свое существование.

– У них ничего не осталось, – раздраженно сказала Мириамель. – Какой бы курс они ни выбрали и кто бы ни был виновником, Дом Ингадарис лишился мозга и направляющей силы. Почему они не хотят заключить мир?

– Гнев, – ответил Салюсер. – У Далло был план по захвату трона, или он рассчитывал получить власть, сравнимую с моей. Теперь у них нет ничего. – Он посмотрел на Мири. – Вы останетесь, ваше величество?

– Вероятно, нет. Но, если вам удастся договориться о новом пакте, я вернусь. – Она вздохнула, но попыталась это скрыть, решительно повернувшись и сделав несколько шагов к двери. – Лорд Энваллис, вы не уделите мне немного своего времени?

Дядя герцога поднялся с кресла.

– Конечно, ваше величество. Вы оказываете мне честь.

Они вышли вдвоем в коридор.

– Сэр Юрген, вы пойдете с нами, – сказала Мириамель капитану своей охраны. – И возьмите с собой пару солдат. Немного позже у меня будет для вас задание.

Когда они вошли в ее покои, Мириамель оставила Юргена и его людей снаружи.

– Лорд Энваллис, вы выпьете со мной чашу «Кудомани»? – спросила королева.

– Да, благодарю вас, – сказал он. – Вы очень щедры, ваше величество.

– Я щедра с чужими подвалами. А это совсем другое дело, – заметила Мириамель.

Когда горничная разлила яблочный бренди и ушла в спальню, Мири сделала глоток и посмотрела на немолодого аристократа. Энваллис, как и многие другие, следуя боевому настроению, взял с собой меч. Для своего возраста он был худым, и Мири не сомневалась, что до сих пор прилично владел оружием, но сейчас видела, что ее собеседник чем-то встревожен.

– Как я могу вам помочь, ваше величество?

– Я размышляла о том, что Салюсера заманили в семейный склеп, и я бы хотела, чтобы вы поделились со мной своими мыслями на этот счет. Прежде всего, мне представляется сомнительным, что письмо написал сам Друсис, вы со мной согласны? Насколько я слышала, Друсис уже был мертв рано утром. Даже пешком посланец мог доставить письмо от Дома Ингадарис до Санцеллана за полчаса. Тем не менее оно оказалось здесь только в десять.

Энваллис подергал бороду.

– Полагаю, вы правы, если только Друсис не написал письмо заранее и не попросил, чтобы его доставили позднее.

Мири кивнула.

– Может быть. Но почему Друсис хотел встретиться с Салюсером на его территории, к тому же перед самым подписанием договора в Доминиате? И как герцог мог добраться до мавзолея, не пройдя через главные ворота Санцеллана Маистревиса? Я просила своих людей проверить – нет ли другого пути на кладбище.

– Хм-м-м, да. – Энваллис выглядел озабоченным. – Вы подняли интересный вопрос, ваше величество.

– Но если письмо написал не Друсис, то кто? Кто мог так хорошо подделать его почерк? И кто знал, что братья в детстве любили пробираться в мавзолей – Салюсер говорит, что это было известно только Друсису?

– Боюсь, я ничем не смогу вам помочь, ваше величество, – сказал Энваллис. – Для меня все это слишком сложно.

– В самом деле? Однако мне пришло в голову, что вы, Энваллис, единственный из тех, кто остался в Санцеллане и видел, как росли мальчики, и кто знал Друсиса достаточно хорошо, чтобы подделать его почерк.

На лбу Энваллиса появилась легкая испарина.

– Я… я не… – Он облизнул губы. – Вы меня обвиняете, ваше величество?

– В убийстве Друсиса и Далло? Нет. В написании письма и в том, что вы позаботились, чтобы герцог не мог доказать свою невиновность в убийстве Друсиса? Да, лорд Энваллис, я думаю именно так. – Она допила остатки бренди, встала, принялась ходить по комнате и продолжала: – Салюсер видел, что вы спали в саду. Или он только думал, что вы спите. Но совсем не сложно доставить письмо в темноте, а потом подождать в саду, когда наступит нужное время.

– Это полнейшее безумие, ваше величество. Я всегда был одним из самых верных членов Дома Бенидривин!..

– Интересно другое, – продолжала Мириамель, словно Энваллис ничего не говорил, – когда мои солдаты искали другие пути к кладбищу, они обнаружили старые ворота, наполовину скрытые ивами, ведущие из оранжереи, где Салюсер увидел вас спящим, к тропе, по которой вы легко могли последовать за герцогом и его стражниками, подождать, когда они войдут внутрь, после чего запереть дверь снаружи.

– Не будь вы моей королевой, я бы потребовал удовлетворения за оскорбление чести! – Лицо Энваллиса покраснело, но его возмущение не показалось Мири убедительным. – У вас нет никаких доказательств вашим… диким фантазиям.

– Насколько я поняла, у Салюсера есть весьма болезненные способы получения доказательств у тех, кого он подозревает в преступлениях, – сказала королева. – Я надеюсь, вы признаетесь сейчас, чтобы мы смогли выяснить, кто заставил вас это сделать и кто на самом деле стоит за последними событиями – не прибегая к подобным методам!

– Я ничего не делал! Это нелепо!

– Сэр Юрген! – крикнула Мириамель, дверь мгновенно распахнулась, и капитан стражи вошел в комнату. – Лорда Энваллиса следует проводить в его покои и там запереть. Если кто-то из людей герцога попытается вас остановить, вот мое кольцо. – Она вручила ему кольцо. – Я намерена поговорить с герцогом Салюсером.

Энваллис продолжал доказывать свою невиновность и даже сделал несколько невнятных угроз, когда Юрген его уводил, но Мири подумала – не без некоторого удовлетворения, – что пленник делал это без особой внутренней убежденности.


В течение двух следующих дней Мири заметила определенное охлаждение, возникшее в Санцеллане Маистревисе, во многом направленное на нее, хотя это проявлялось лишь во взглядах и разговорах шепотом. Самого Салюсера лишь с трудом удалось отговорить от немедленного освобождения Энваллиса, остальные его советники были ошеломлены. Только герцогиня Кантия поддержала Мириамель.

– Энваллис всегда был тобой недоволен, – сказала она мужу. – Он держал свои мысли при себе, и я не думала, что он способен на предательство, тем не менее это правда.

– О чем ты говоришь? – резко спросил Салюсер.

– Когда твой отец умер и Верховный Престол сделал тебя герцогом, Энваллис был очень зол. Он считал, что ты слишком молод, а также говорил многим, что он, как самый старший мужчина дома, должен был стать регентом до тех пор, пока ты не достигнешь нужного возраста. Кое-кто из них за прошедшие годы рассказал мне о его недовольстве.

– Кто? Кто рассказал?

– Это не имеет значения, ваша светлость, – вмешалась Мири. – Я не стану утверждать, что Энваллис принял активное участие в убийстве вашего брата. Мы знаем, что он не покидал Санцеллан в тот вечер и утро. Не исключено, что он думал, будто доставил письмо, которое Друсис хотел написать, но не осмелился.

– Это не имеет ни малейшего смысла, – сердито возразил Салюсер, но его отвлекло появление одного из герольдов, одетого в великолепный синий плащ с золотой эмблемой Бенидривинов Короля-Рыбака. – Что ты хочешь?

Герольд, следуя протоколу, низко поклонился королеве, потом своему господину и герцогине.

– Ваша светлость, леди Турия Ингадарис с шестью вооруженными солдатами с символами Буревестников находится у ворот. Вдова вашего брата просит аудиенции.

– Зачем сюда явилась эта девчонка? И зачем мне ее принимать, в особенности если она привела с собой солдат?

– Всего полдюжины, – заметила Мири. – Минимальное число, которое необходимо в наши дни любому аристократу для защиты. Она пришла не для того, чтобы на нас напасть. Возможно, она хочет переговоров.

– Но зачем мне вести переговоры с ребенком? – нахмурился Салюсер. – Ладно, приведите ее. Но солдат следует разоружить. Если она мне не доверяет, у нее есть собственный дом, куда она может вернуться, – хотя сейчас там явно не хватает мужчин, даже если принять в расчет болвана Саллина.

Герольд довольно скоро вернулся, остановился перед входом в тронный зал и провозгласил:

– Леди Турия Ингадарис, графиня Эдне и Дрина.

Девочка была одета во все черное, на плечах плащ с капюшоном от дождя, но Мири обратила внимание на изысканность ее траурного наряда из кандианского шелка с изящной вышивкой, в которой поблескивали нити из иленита. Турия остановилась сразу за порогом, сделала реверанс Мириамель и выпрямилась.

– Ваш герольд ошибся, – у нее был тихий и высокий голос, тем не менее все ее хорошо расслышали. – Я вдова брата герцога. Меня следует называть Турия Бенидривис.

Салюсер постарался скрыть раздражение.

– Наши извинения, невестка. Мы также выражаем свои соболезнования по поводу смерти вашего дяди.

Турия мимолетно, но холодно улыбнулась.

– Благодарю вас от имени семьи графа Далло. А теперь, поскольку до начала комендантского часа, который вы установили, осталось не так много времени, и я бы не хотела, чтобы меня арестовали ваши солдаты, герцог Салюсер, я рассчитываю получить аудиенцию…

– Я очень занят, леди Турия, – поспешно сказал Салюсер. – Конечно, я могу уделить немного времени вдове моего брата…

– Вы не дали мне закончить. – На этот раз в голосе появился легкий привкус яда. Придворные, наблюдавшие за происходящим с широко раскрытыми глазами, принялись перешептываться. – Я не ищу аудиенции с вами, речь о ее величестве, королеве Мириамель. Я прошу о частной встрече, наедине.

Мири удивилась, но постаралась этого не показать.

– Конечно, миледи. Если герцог не против, я могу поговорить с вами в его кабинете. – Она повернулась к Салюсеру. – Вы не возражаете, герцог?

Салюсер, удивленный не меньше, чем королева, и заметно оскорбленный – цвет его щек подчеркнул тонкость бакенбард и усов, и седые волосы стали почти незаметны, – через мгновение резко махнул рукой.

– Как пожелаете, ваше величество, – сказал Салюсер. – Но ради вашей безопасности я поставлю стражу у дверей.

Мири нахмурилась.

– Не думаю, что в этом есть необходимость, герцог Салюсер. Во всяком случае, на время моей беседы с понесшей тяжелые утраты молодой женщиной, ведь мы будем находиться там вдвоем.

Герцог очень неохотно согласился. Когда Мири и леди Турия выходили из тронного зала, он заговорил с Идексом Клавесом, и она услышала, как оба громко рассмеялись.

Когда они оказались в кабинете герцога, а верный Юрген остался стоять за дверью, Мири села и жестом предложила Турии устроиться на скамье, обитой тканью с вышивкой.

– Не хотите выпить вина? – предложила королева.

Турия покачала головой:

– Нет, ваше величество. Я не намерена здесь задерживаться. У меня для вас короткое, но очень важное сообщение.

Капли дождя поблескивали на мехе, которым был оторочен капюшон плаща, настоящие бриллианты сверкали в черных волосах, узкий ободок самоцветов, которые стоили как небольшое поместье. Однако Мириамель не могла прочитать выражение лица Турии. Безмятежное, во всяком случае на первый взгляд, но за ним что-то скрывалось. Гнев? Горе?

– Пожалуйста, поделитесь со мной вашим сообщением, – предложила Мириамель.

– Оно очень простое, – сказала девочка. – Для вас наступило время покинуть Наббан.

Турия произнесла эти слова настолько сухо и спокойно, что Мириамель даже не сразу поняла их смысл. Когда у нее не осталось ни малейших сомнений в том, что она услышала именно то, что услышала, королева постаралась взять себя в руки.

– Это совет, леди Турия, или предупреждение? Возможно, угроза? – спросила Мири.

– Да, совет и предупреждение, несомненно. – Темные глаза девочки так долго смотрели на королеву, что Мири пришлось первой отвести взгляд. – Когда мы встретились с вами в первый раз, ваше величество, я вам сказала, что уважаю вас и восхищаюсь вами. Это была правда, и с тех пор ничего не изменилось. Но вы находитесь в месте, которого больше не понимаете – если понимали когда-либо. И, если вы не уедете, я не могу обещать, что вы будете в безопасности.

Мириамель боролась с подступающей яростью – неужели девчонка сошла с ума? Неужели скорбь из-за смерти мужа и дяди, которые последовали так быстро друг за другом, отняла у нее разум?

– Прошу меня простить, но вы, кажется, только что сказали Верховной королеве всего Светлого Арда, что вы не можете гарантировать мою безопасность? Если честно, я даже не представляю, что могу ответить на такое оскорбление, леди Турия.

– Тогда не считайте мои слова оскорблением. – Девочка снова улыбнулась, сверкнула белая полоска зубов, точно кость, открывшаяся под ножом мясника. – Считайте их искренним предупреждением. Вы не понимаете Наббан, королева Мириамель. Возможно, в ваших венах течет его кровь, но не в сердце. Вы не понимаете виндиссы.

Под гневом Мири зашевелилось нечто иное, недоверие, медленно превращавшееся в нечто похожее на страх, но, когда она заговорила, в ее словах прозвучал жар страсти.

– Вы хотите сказать, я не понимаю, что такое месть, миледи? Или мне неизвестен смысл этого слова на наббанайском языке?

– Боюсь, вы не понимаете идеи и что она здесь означает. В Наббане мы не ждем, что короли и королевы решат за нас наши проблемы. Когда проливается кровь – кровь семьи, – мы мстим. Мой муж убит. И будет виндисса. И, даже если мои действия приведут к тому, что на нас обрушится ярость Бога – если для этого мне придется сжечь весь город, – я позабочусь о том, чтобы убийца Друсиса понес наказание.

Она произнесла эти слова с такой спокойной уверенностью, что сначала Мири не нашла, что ответить.

– Вы говорите ужасные вещи, Турия. Вы полны горя и гнева…

– Вовсе нет.

– …но вы не понимаете, что сейчас сказали. Я не могу уехать, даже если бы захотела. Город и страна балансируют на лезвии ножа. Я останусь здесь до тех пор, пока не будет восстановлен мир. Неужели вы думаете, что я не хочу вернуться домой, к мужу и внукам? – Она подумала о пропавшем Моргане и вдруг ощутила укол страха, который не сумела скрыть, у нее перехватило дыхание, и ей пришлось сделать паузу. – Нет, Турия, затмевающий здравый смысл гнев – не тот путь, на который следует ступать. Вы не знаете, кто убил вашего мужа.

– Я знаю. – Она говорила со спокойной уверенностью. – Я знаю все, что мне нужно. И заставлю убийцу заплатить.

– А как же ваш дядя? Его также убили. Найдете ли вы его убийцу, распространится ли ваша виндисса и на его смерть? Неужели всему Наббану придется наблюдать бесконечную кровную месть, когда одно убийство следует за другим, и все ради мести, неужели для вас это так важно?

Турия рассмеялась. И в данных обстоятельствах ее смех показался Мири странной реакцией – девчачья трель, какую она ожидала бы услышать от ребенка, танцующего вокруг дерева Ирмансол на веселом фестивале, – но темный взгляд оставался холодным и пустым.

– Я не выбираю месть, как не выбираю, дышать мне или нет. Она была для меня предназначена. И не только вы этого не понимаете. Вы говорите о смерти моего дяди. Он пытался сказать мне, что месть за гибель Друсиса совсем не так важна, что она может подождать, пока не будут решены определенные проблемы, и что, если я буду терпелива… и так без конца, точно кузнечные мехи, снова и снова, без малейшего смысла.

Мне не потребуется устраивать виндиссу из-за смерти дяди, королева Мириамель, потому что это моих рук дело. Он пытался запретить мне мою месть. Если вы намерены поступить так же… ну, тогда все закончится плохо для вас и Верховного Престола. Я не угрожаю вам, ваше величество. – На этот раз улыбка получилась почти смущенной; Мириамель все еще не до конца поверила, что услышанные ею слова произнесла хорошенькая розовощекая девочка. – Как я уже говорила, я вами восхищаюсь. Кроме того, у меня нет ни малейшего желания начинать сражение с Верховным Престолом. Но Наббан принадлежит мне. Чтобы его получить, потребуется много месяцев или даже лет, но я молода и терпелива. Если вы не уедете, меня это не остановит ни на день, но создаст более сложную ситуацию для всех. И в таком случае вам будет угрожать опасность.

Турия неожиданно встала и сделала реверанс, пока Мириамель пыталась понять, что она мгновение назад услышала.

– Вы убили графа Далло?

Турия пожала плечами.

– Он пытался указывать мне, что я могу и чего не могу делать. Но если вы расскажете это герцогу или его придворным, конечно, я буду все отрицать. И даже если они вам поверят и попытаются удержать меня здесь, к завтрашнему дню сторонники моего дома сровняют с землей Санцеллан, чтобы меня освободить, и тогда погибнет много людей, а не только убийца Салюсер, – очень много. Я этого не желаю. И не вижу необходимости.

– Необходимости?

– Да. Я объявляю виндиссу только против тех, кто причинил мне вред. Но ее будет нелегко осуществить без множества смертей, и чем дольше мне придется ждать, тем больше будет потерь. Город полон гнева, моя королева, – гнева, который мой дядя вскармливал долгое время, а его глупец сын, мой кузен Саллин, теперь намерен использовать к собственной выгоде. Он думает, что теперь Дом Ингадарис принадлежит ему, но очень скоро поймет, что ошибается.

– Прекратите! – Мириамель встала на ноги. – Это безумие, Турия. У меня болит сердце за вас, выросшей в таком окружении. Теперь я вижу, что граф Далло отравил ваше понимание мира, сделал темным сердце…

– Далло научил меня многим вещам, которые необходимо знать. Но ему не хватало решимости. – Турия кивнула и надела капюшон. – Я пришла, чтобы честно вас предупредить, ваше величество. Моя месть не будет ждать. Уезжайте прежде, чем Наббан вас убьет. Оставьте его тем, кто понимает, как здесь устроена жизнь.

Турия распахнула дверь и вышла из кабинета. На мгновение Мири хотела приказать Юргену ее остановить, удержать девочку, чтобы заставить выслушать доводы разума. На миг Мири сказала себе, что она сможет убедить Турию проявить благоразумие. Но потом вспомнила холодные глаза Турии, ее мелодичный смех, когда девочка говорила об уже совершенных убийствах и будущих, и поняла, что лжет самой себе.

– Я совершила ошибку, – сказала она вслух, хотя в комнате не осталось никого, кто мог ее услышать. Мириамель смотрела на закрывшуюся за леди Турией дверь. – Ужасную, страшную ошибку.

### Глава 44. Отъезд


Зои благодарила всех богов, которых смогла вспомнить – мученика Эйдона, Грозу Травы Клана Жеребца и даже Тайного бога Асталинских сестер, – за то, что осталась зрячей. И если завтра ее ослепят, она всегда будет помнить этот момент. Она так сильно дрожала, что ухватилась за подоконник кареты, чтобы устоять на ногах. Вне всякого сомнения, даже жившие дольше всех хикеда’я никогда не видели ничего подобного.

Королева Утук’ку покидала Наккигу.

Зои, задыхавшаяся и испуганная, наклонилась к окну фургона. Процессия сильно растянулась, первые легионы Жертв уже добрались до далеких ворот, в то время как Зои, Вордис и остальные Затворницы ждали на Поле Знамен, в тени горы. Вдоль всей древней Королевской дороги собрались толпы обитателей Наккиги, рассчитывавших хотя бы издалека взглянуть на свою богоподобную королеву. Многие годами не видели солнца. Они стонали, плакали и кричали, возбужденные и напуганные этим беспрецедентным событием.

Сотни всадников Жертв на могучих черных лошадях ехали за пешими солдатами, за ними грохотала вереница огромных фургонов, в которых сидели аристократы Наккиги. Каждая повозка напоминала большой дом, запряженный дюжиной козлов Наккиги с мощными ногами необычной формы. Королевский поезд ждал за фургонами придворных. Передвижной дворец Утук’ку, составленный из полудюжины более крупных фургонов длиной с торговый корабль, начал поскрипывать, когда козлы, полдюжины упряжек, связанных вместе, натянули упряжь.

Повозки покатили вперед, их тяжелые колеса разбивали и без того неровную булыжную мостовую. Нескольких зевак, по большой части смертных, огромная толпа вытолкнула вперед, и некоторые из них оказались под громадными колесами, но фургоны даже не замедлили движения. За процессией шли рабы с длинными шестами с крючьями и оттаскивали изуродованные тела в сторону.

Наконец, первая часть огромной процессии проехала в старые ворота пригорода Наккиги-Какой-Она-Была. Битком набитые фургоны, где находились Зои, Вордис и полдюжины смертных рабов, также пришли в движение, раскачиваясь и кренясь, медленно покатили мимо гор мусора, скопившегося после осады и падения горы. Зои слышала проклятия возниц и щелканье хлыстов и едва не вывалилась из фургона, подскочившего на рытвине, хотя они остановились всего на мгновение. Под бой барабанов и свист хлыстов рабы изо всех сил натягивали толстые веревки и пели песни унижения и отчаяния, и фургон снова двинулся вперед.

– Что ты видишь? – спросила Вордис с пола, где она сидела вместе с другими смертными рабами.

– Все.

– Расскажи, пожалуйста.

Зои постаралась описать процессию, которая растянулась по широким пространствам диких земель, начинавшихся сразу за Наккигой-Какой-Она-Была, но ее отвлекла собравшаяся у дороги и неистово вопившая толпа.

– Что это? – спросила Вордис, напуганная шумом.

– Я не уверена, я… – Зои смолкла, продолжая смотреть в окно.

Даже среди рабов прошел слух, что королевы нет внутри огромного поезда, и Зои решила, что Мать всего сущего сядет в один из фургонов, когда процессия отправится в путь. Однако сейчас, оглянувшись назад вдоль линии фургонов, она увидела огромную темную массу, появившуюся из мрака горы, – это была королева Утук’ку, сидящая на самом невероятном и пугающем звере из всех, что видела Зои, существе, которое даже представить невозможно.

Однажды одна из Асталинских сестер рассказала ей историю о легендарной императрице Кандии, раз в год появлявшейся на огромном звере по имени Эбур, животном, чей рост в три раза превосходил рост человека, со змеей в качестве носа и крыльями вместо ушей. Зои сомневалась, что чудовище не выдумка, но королева норнов только что выехала из Наккиги на тусклый солнечный свет на спине монстра, который напугал бы до смерти любого Эбура, если бы тот существовал.

Жуткий зверь походил на своих кузенов, пробивавших туннели в лишенных света глубинах Наккиги, его тело покрывала такая же чешуйчатая блестящая темная броня, но это существо заметно превосходило любого из них и обладало бесчисленным количеством пар ног. На тупой голове Зои увидела множество блестящих глаз, а рот представлял собой отвратительную группу движущихся частей, которые могли быть челюстями или дополнительными ногами. Королева и несколько аристократов со стражами Зубами сидели в павильоне, укрепленном за огромной головой зверя. Когда жуткое существо выбралось на свет, зрители закричали, но Зои не смогла понять, напугал их чудовищный скакун Утук’ку, или причиной послужило неожиданное появление королевы.

Женщина хикеда’я из низшей касты подняла вверх ребенка, когда многоногое чудовище приблизилось, – возможно, рассчитывала получить благословение королевы, – но огромная тупая голова метнулась в сторону и мгновенно проглотила ее и ребенка. Вокруг воцарился ревущий хаос, все пытались избежать страшной участи, а шагавшие рядом с чудовищем погонщики, вооруженные длинными копьями с раскаленными концами, принялись тыкать ими в глаза многоногого монстра, тот отпрянул, и больше никто из зрителей не пострадал.

– Почему они кричат? – спросила Вордис. – Что происходит?

– Королева, – сказала Зои, и тут ее едва не покинул дар речи. – Королева покидает гору.


Шли дни, огромная королевская процессия двигалась на юго-восток, не так быстро, как выходила из Наккиги, но все равно с удивительной скоростью, черных козлов часто заменяли свежими, и они успевали отдохнуть к тому моменту, когда снова наступала их очередь. В результате поезд королевы надолго не останавливался.

Королева Утук’ку выбралась из павильона на спине многоногого зверя, как только они миновали внешнюю стену, окружавшую сердце земель хикеда’я, и с этого момента ехала в одном из фургонов. В течение следующего дня погонщики монстра продолжали вести его в конце колонны, а когда с неба посыпались первые зимние снежинки, огромное существо заметно сбавило шаг и стало отставать. Зои видела его в последний раз, когда ее и Вордис перевели в королевский фургон: огромное чудовище лежало на земле – оно умерло или умирало, свернувшись клубком, словно брошенная лента, и снег собирался между пластинами его брони. Спектакль был сыгран, и очень скоро королевская процессия оставила зверя далеко позади.

Несколько раз Зои, Вордис и остальных Затворниц призывали в огромные, соединенные между собой фургоны Утук’ку, но Зои оставалась с остальными рабами, ей не позволяли ухаживать за королевой, и она не понимала, зачем ее отыскали в убежище у подземного озера и избавили от смерти, которую она считала неизбежной, – и все лишь для того, чтобы не обращать на нее ни малейшего внимания.

Наконец настал день, когда призвали только Зои.

– Что я буду там делать без тебя? – спросила она у Вордис. – Что, если я не сумею понять слов королевы? Я не так хорошо, как ты, знаю хикеда’ясао.

Вордис коснулась ее лица прохладными пальцами.

– Не бойся, дорогая подруга. Мать всего сущего объяснит свои желания. Жди указаний и делай только то, что тебе скажут. Это страшно, но ты умная и смелая.

Зои не считала себя особенно умной, но понимала, что у нее нет выбора. Она позволила бесстрастному стражнику хикеда’я поднять себя из продолжавшего двигаться фургона и усадить в свое седло. Лошадь оказалась крупной и сильной, с густой черной шерстью. Прошли годы с тех пор, как Зои в последний раз сидела на лошади – с тех времен, когда жила с Асталинскими сестрами и иногда ездила на старой кляче в березовую рощу за полезными лекарственными растениями для валады Росквы. Чувствуя под собой мощную спину лошади, Зои задумалась о том, как много у нее отняла судьба. Всякий раз, когда ей удавалось достичь умиротворения – в детстве, потом в Кванитупуле, недолгое время в Эркинланде после побега от тритингов или в чудесные годы, проведенные с Асталинскими сестрами, и даже во время неожиданных моментов относительно спокойствия с Вийеки в Наккиге, – кто-то обязательно отнимал у нее все.

«Почему ты выбрал для меня такой путь? – Она и сама не знала, кого спрашивает, не понимала, молится или нет, но вопрос продолжал ее преследовать. – Почему счастье остается для меня недоступным?»

Ее передали от одного стража другому в конце первого в серии фургонов королевы, а потом отвели к группе Затворниц, которые молча помыли Зои и приготовили для встречи с Утук’ку. После того как ее умастили мазями и переодели в чистую одежду, завязали глаза и надели маску, одна из Затворниц отвела ее в соседний фургон, где было влажно, тепло и тихо. На этот раз никто не пел голосом Друкхи. Зои не слышала дыхания или движения в комнате, поэтому решила, что она одна.

– Подойди ближе, – прозвучал лишенный тепла голос, казалось, раздававшийся сразу со всех сторон. Зои вздрогнула и едва не упала на оставшуюся за спиной дверь. – Подойди ближе, – повторил голос; она слышала его отовсюду, но только не ушами.

Зои не знала, откуда он исходил и куда ей следует идти, но после того, как снова овладела своим отчаянно дрожавшим телом, сделала шаг от дверей.

– Сюда.

Чувствуя, как у нее дико кружится голова, а сердце трепещет, точно крылышки шмеля, Зои сделала шаг, потом другой, вытянув вперед руки, чтобы не наткнуться на препятствие. Через мгновение она коснулась чего-то твердого и массивного, остановилась, ее пальцы осторожно двинулись вдоль препятствия, и она сообразила, что это приподнятая кровать или стол.

– Не бойся, смертное существо. Я пригласила тебя не для того, чтобы причинить вред.

Источник слов не приблизился, но Зои ощущала что-то совсем рядом с кончиками своих пальцев и колебалась.

– Я не знаю, что делать, о, Великая королева, – заговорила она, с трудом контролируя голос. – Я не знаю, как тебе служить.

– Я страдаю. – Слова проникли в мысли Зои, словно принадлежали ей самой, но их сила и могущество не имели с ней ничего общего. – Я испытываю боль. Мои целители не в силах мне помочь. Делай то, чему научил тебя твой народ. Если ты добьешься успеха, тебя ждет награда.

В данный момент единственной наградой, которая что-то значила бы для Зои, была возможность вернуться в фургон к Вордис и остальным рабам и больше никогда не приближаться к ошеломляющему и пугающему существу, но она не могла произнести эти слова вслух. Зои была едва способна думать.

– Но тогда я… тогда я должна прикоснуться к вам, Великая королева, – наконец сумела ответить Зои. – Я ничего не смогу узнать, не попытавшись найти признаки болезни вашего тела. – И как только она заговорила, Зои почувствовала надежду, ведь Мать всего сущего не позволит, чтобы к ее телу прикоснулись руки смертной.

– Делай, что должна.

Зои сглотнула, потом еще раз осторожно потянулась вперед, пока ее пальцы не коснулись почти неосязаемого барьера одеяла из паучьего шелка, покрывавшего холодное тело королевы: Утук’ку лежала на спине, как труп, приготовленный для погребения. Впервые Зои почувствовала искреннюю благодарность за повязку, мешавшую ей видеть, – она сомневалась, что сможет заглянуть в глаза королевы с такого близкого расстояния и ее сердце после это не остановится.

Зои позволила своим пальцам скользить вдоль тела королевы, но поверх одеяла. Теперь, когда ее руки лежали на узкой грудной клетке, она улавливала медленное дыхание Утук’ку, один вдох на каждые полдюжины вдохов Зои, нашла важную точку на шее королевы, сразу под холодным металлом маски, и нащупала пульс. Сначала, напуганная и испытывающая стыд, она была уверена, что совершила какую-то ошибку, потому что не смогла его отыскать. Наконец, она его нашла – там-там, – почувствовала облегчение, стала ждать повторения и насчитала множество собственных ударов сердца, прежде чем он возник снова. Там-там. Медленно, так медленно! Но как она могла понять, что является нормальным для существа, прожившего так долго? Она даже не представляла, сколько королеве лет, – из того, что Зои слышала, Утук’ку прожила тысячу или десять тысяч.

На несколько мгновений Зои замерла из-за безнадежности задачи, которую от нее требовали решить. Как могла она, обычная смертная, помочь бессмертному существу? Но она знала, что если этого не сделает, то окажется лишь бесполезной рабыней, а Вийеки много раз рассказывал ей о Полях Безымянных.

Зои провела рукой до конца бедра королевы и с удивлением обнаружила, что Мать всего сущего примерно такого же роста, как она сама, – быть может, немного выше, но более стройная, с тонкими костями, как у птицы, парящей в небе.

Наконец, она засунула руки под одеяло, изо всех сил стараясь унять дрожь, и прикоснулась к коже королевы. Она не знала, чего ожидать, и наполовину боялась обнаружить нечто ужасное, но нашла женское тело, худощавое, но не лишенное плоти, с сухой и прохладной кожей. Она приложила пальцы к животу и слегка нажала, стараясь отыскать воспаленные органы, однако не почувствовала ничего необычного, а королева, казалось, не испытала боли от ее прикосновений.

– Я… я не нашла ничего очевидно неправильного, – наконец, сказала Зои. – В любом случае мне необходимо собрать лекарственные растения прежде, чем я смогу вам помочь, Великая королева. В Наккиге у меня не было сада – прошло уже много лет с тех пор, как я занималась целительством, а сейчас уже поздняя осень, но я могу попытаться отыскать растения, которые облегчат вашу боль.

– У тебя есть разрешение. – Вторая мысль получилась более резкой: — Тебя будет постоянно сопровождать стража.

– И мне нужно… кое-что еще. – Сердце Зои продолжало биться слишком быстро. Даже в самых безумных мечтах она не могла представить, что такой момент наступит. – Мне нужны жидкости тела для изучения. – Зои сглотнула. – Жидкости вашего тела.

– Затворницы обеспечат тебя ими. Помоги мне, и ты будешь вознаграждена. Подведешь – и будешь долго страдать.

Зои отдернула руку, словно обожглась, но снова заставила себя коснуться тела королевы, с трудом подавила дрожь, пытаясь понять, способна ли она угадывать ее мысли. «Как Бог, – подумала она. – Как они говорят о Боге: Он видит все и знает все…»

– У меня он есть! – произнес голос за спиной Зои, так сильно напугав ее, что она едва не упала на королеву. – Он созрел! О, я его вижу! Прапрапрабабушка будет так довольна, она наверняка даст мне еще…

– Джиджибо! Молчи! – Гневная мысль королевы громыхнула в голове Зои, точно удар грома, отчего она упала на колени, и ее голову наполнила жуткая вибрация.

– Но ты не можешь сердиться на своего покорного внука! – выпалил вновь прибывший. – Посмотри, последний уже созрел! Он красив, словно кровь!

– Выйди, смертная.

Не приходилось сомневаться, что приказ относился к Зои, она вскочила на ноги, отчаянно пытаясь вспомнить, где находится дверь фургона, почувствовала, как кто-то прошел мимо нее, и ощутила странную смесь различных запахов, цветов персика, испорченного мяса и кислый аромат крови, но все перекрывала сильная вонь, которая могла окутывать шлюху-рабыню из самых грязных бараков.

Джиджибо, наконец сообразила она, ее мысли стали хаотичными и замедленными. Должно быть, вновь прибывший был потомком королевы, одним из тех, кого Невидимые называли Спасителем или господином, Лорд-Мечтатель.

Зои ощупью нашла дорогу к двери, где с кем-то столкнулась, должно быть, с Затворницей, пришедшей на безмолвный зов королевы. На мгновение они мешали друг другу двигаться дальше, и маска Зои слегка сдвинулась. Затворница резко протолкнула ее в дверь, Зои споткнулась о высокий порог, маска свалилась на пол, повязка на лице сдвинулась, и один глаз открылся. Она снова упала на колени и, охваченная ужасом, попыталась поднять маску. Наконец она ее нашла и поднесла к лицу, но в этот момент услышала какой-то шум, который заставил ее обернуться.

Дверь осталась открытой, фургон покачнулся на неровной дороге, и она распахнулась сильнее. На мгновение Зои увидела внутреннее помещение, точно одну из религиозных картин в северной церкви.

Слепая Затворница в маске помогала королеве сесть, закутанное, точно труп, тело Утук’ку полностью скрывала простыня, за исключением головы в маске. Странный мужчина в рваной одежде стоял перед ней на коленях, держа в руках оранжево-розовый на фоне закатного неба фрукт, круглый, размером не больше толстой сливы, и Зои показалось, будто он излучает собственный свет.

Она поспешно натянула маску на лицо, повернулась и быстро, как только могла, поползла по переходу в глубину фургона, чувствуя, как огромные колеса подскакивают на рытвинах, размалывая все, что под них попадало. Еще одна Затворница подняла ее на ноги и повела дальше, и все закончилось быстро, точно сон.


Кафф Молоток проводил свои дни, перетаскивая тяжелые обломки камней среди руин Наглимунда, а его ночи проходили в грязной яме вместе с другими рабами. Ему было трудно спать, когда умирающие стонали, а живые плакали, но усталость заставляла погрузиться в тяжелое забытье.

Каждую ночь ему снились сны.

С самого детства подкидыш Кафф только одну вещь умел делать лучше остальных – забираться в самые разные места. У него были короткие, но сильные ноги, а руки – длинные и мощные, как у брата Аарта, кузнеца аббатства. В детстве, если он совершал ошибки, сердившие взрослых, Кафф убегал и прятался на крышах. Позднее, когда подрос, он залезал на сторожевые башни или самые высокие стены цитадели. Иногда часами просиживал где-то на высоте, пока священники или другие люди, которые были им недовольны, ходили от дома к дому и кричали, чтобы он спустился и принял наказание.

В конце концов отец Сивард пришел к выводу, что удивительные способности Каффа есть дар божий – «дар тому, у кого нет никаких других», сказал священник – и убедил остальных давать ему поручения, которые соответствовали бы его способностям. Вскоре Кафф чинил черепицу в цитадели или соломенные крыши городских домов, звонил в колокол на шпиле Святого Катберта, гонял голубей и грачей со статуй святых, украшавших фронтон церкви. «Молоток», так стали его называть, и Кафф невероятно гордился своим новым именем. Как кузнец – брат Аарт – или колесный мастер – брат Гирт: это значило, что у него есть собственное ремесло и он исполняет волю Бога.

Кроме того, Кафф был сильным, его руки налились мускулами от постоянного лазанья, а пальцы, способные сжимать ветку или выступ на стене, стали подобны когтям совы, не выпускающей свою добычу. Иногда солдаты с крепостных башен давали ему грецкий орех, чтобы он сломал его большим и указательным пальцами. Они даже делали ставки с теми, кто раньше не видел этот фокус. Кафф немного беспокоился, что делать ставки нехорошо по отношению к Богу, и не рассказывал о них отцу Сиварду, но с удовольствием показывал, на что способен. Ему нравилось иметь друзей, пусть они иногда и дразнили его и называли плохими именами, когда он делал что-то неправильно. Кафф не винил их, когда они сердились. Он знал, что его мысли движутся медленно, а язык далеко не всегда работает как нужно.

Сначала Кафф был Катбертом в честь аббатства, куда его подбросили; отец Сивард любил повторять, что оно вдохновило его, когда он решал, как назвать подкидыша, потому что Катберт являлся покровителем хромых и увечных. Но маленький Кафф никак не мог правильно выговорить имя святого, хотя оно стало и его собственным. У него получалось «Каффер», потому что он умел произносить не все звуки, а «Кафф» оказалось еще проще.

Он не всегда чувствовал себя счастливым, но считал свою жизнь полезной. Ему казалось, что он понимает, чего от него хочет Бог, и считал, что это ему по силам, и, наверное, однажды его призовут на Небеса. Он верил во все это… пока демоны с белыми лицами не напали на его дом, не убили друзей и не сделали его рабом.

Каждую ночь он спал, дрожа на влажной земле, и ему снились сны – но не о счастливых временах, что помогло бы ему спастись от реальности хотя бы на время. Нет, ему снилось, будто кто-то его зовет – точнее, призывает. Сны приходили и до падения Наглимунда, но сейчас, точно река, вышедшая из берегов, превратились в ревущий поток – с того момента, как он закрывал глаза и пока не просыпался. Они были почти одинаковыми – из темноты звучал голос женщины, который его звал, умоляя к ней прийти.

«Ты нужен, – говорила она ему одну ночь за другой. – Мы тебя ждем».

Но день за днем он просыпался в грязной яме, оставаясь пленником белолицых демонов, не в силах пойти куда бы то ни было, кроме бесконечного движения между разрушенной церковью и растущей горой мусора, который сносили туда он и остальные рабы. Но теперь сны не оставляли его в покое даже днем, и, хотя Кафф думал медленно, когда начинал, уже не мог остановиться.

Быть может, святая Мать Элизия зовет его на Небеса? Кафф рассказал другим рабам про свои сны, просил их объяснить, что значит голос, который его зовет, но никто не мог дать ему ответ. Одни лишь молча на него смотрели, другие начинали сердиться. Все они медленно умирали, избитые, голодные и уставшие, порабощенные лишенными сердца существами, уничтожившими их дома и убившими почти всех родных. Некоторые многое бы отдали, чтобы им снились сны Каффа – и у них оставалась хоть какая-то надежда.


Вийеки казалось, что ему никогда не удастся избавиться от Шан’и’асу. Поэт Пика Голубого призрака написал:

Опасайся благотворительности.
Если ты дашь голодающему ребенку корку хлеба,
То скоро почувствуешь жалость к слугам, забывающим
Умастить маслами твою ванну.
Ты можешь перестать бить своих рабов,
Когда они смотрят на тебя без любви.
Все хорошее зашатается и рухнет
Из-за корки хлеба.

Вийеки всегда считал, что короткое стихотворение полно иронии: сочувствие Шан’и’асу к низшим классам стало одной из главных причин запрета на его творчество, наложенное Кланом Хамака. Но сейчас Вийеки казалось, что в словах поэта больше правды, чем он думал прежде.

«Ведь когда разрешено одно исключение, – думал Вийеки, – как не пойти дальше? Как остановиться?»

Вийеки подавил вздох, недостойный магистра, и поднял руку.

– Нонао, – сказал он секретарю, – передай десятнику, чтобы перестал бить смертного раба.

Нонао выкрикнул приказ, и десятник Строителей повернулся с разгневанным лицом, но, как только увидел Верховного магистра, наблюдавшего за ним со ступенек, уронил прут, упал на колени и прижал лоб к влажной земле.

Вийеки спустился вниз, двигаясь соразмерно своему положению. Первая часть работ не заняла много времени, инженерам потребовалось менее двух дней, чтобы при помощи молотов и крюков обрушить остов храма смертных, который теперь лежал в руинах. Но Вийеки знал, что расчистить место от обломков так же быстро не удастся, и камень нужно будет сначала убрать, чтобы Строители начали откапывать находившееся под землей старое здание. Даже помощь нескольких сотен смертных рабов могла ускорить работы лишь до определенного предела – ведь большинство из них были женщинами, детьми или стариками, – и Вийеки ждал прибытия королевы с тем же трепетом, с каким фермер перед сбором урожая ждет приближения бури.

«Но это необходимо сделать. Мать всего сущего не разделяет симпатию к Шан’и’асу. Она без колебаний казнит нас всех, если будет недовольна».

Вийеки подошел к десятнику, который все еще стоял на коленях. Он избивал раба – мужчину, который выглядел здоровым и сильным, хотя сейчас закрывал руками голову. В живых осталось совсем немного смертных, и было бы досадно потерять еще одного.

– Что здесь произошло? – спросил Вийеки.

Десятник теперь сидел на корточках, но не осмеливался посмотреть в глаза Верховному магистру.

– Тысяча извинений, милорд, но этот… этот раб, он говорит с остальными. Он их отвлекает, и, насколько я понимаю, подстрекает против нас.

– Не позвольте им его убить! – взмолилась другая рабыня, женщина. – Он просто не понимает, вот и все. Он туповатый.

Вийеки не настолько хорошо владел языком смертных, чтобы понять все ее слова, но уловил «понимать» и «туповат», а остальное додумал. Он посмотрел на раба, которого избивали, – тот смотрел на него между пальцами.

– Как его зовут? – спросил Вийеки у женщины.

– Кафф, милорд. Так его все называют. Он туповат. Но он не имел в виду ничего плохого.

Вийеки отмахнулся от ее объяснений и посмотрел на сгорбленную фигуру. У раба были длинные сильные руки, но, когда он их опустил, Вийеки разглядел лицо и недоуменный взгляд и уже не сомневался, что правильно понял женщину.

– Кафф, – сказал Вийеки. – Тебя так зовут?

Раб быстро закивал головой и широко улыбнулся, показав, что у него не хватает нескольких зубов.

– Кафф, – повторил он. Его язык был слишком большим, а речь медленной и невнятной. – Кафф Молоток. Это правда! Кафф – хороший парень. – А затем, совершенно неожиданно, прежде чем Вийеки, его секретарь или десятник успели что-то сделать и его остановить, раб подбежал к Вийеки, распростерся перед ним и обнял за ноги. – Не делайте больно Каффу. Я стараюсь работать! Стараюсь!

Десятник поспешил к ним, чтобы оттащить раба от магистра, но было уже слишком поздно – магистерская мантия Вийеки была испачкана. Десятник схватил нарушителя и швырнул его в грязь. Раб остался лежать на спине, он плакал, поджав руки и ноги, точно умирающее насекомое. Десятник вытащил из-за пояса остро заточенное тесло и вопросительно посмотрел на магистра, спрашивая разрешения избавиться от раба.

– Стараюсь работать! – пронзительно завизжал раб.

В течение тысяч лет хикеда’я избавлялись от таких ошибок природы при рождении, защищая священную королевскую кровь и чистоту расы, какой она вышла из Сада. Но сейчас они жили в другом веке – связь аристократов хикеда’я со смертными женщинами приветствовалась, полукровки, вроде дочери Вийеки, должны были помочь спасти их народ. Уверенность, в которой его воспитывали, теперь поколебалась, в точности как сказал Шан’и’асу, и Вийеки знал, что он один из тех, кто помог ослабить основы. Возможно, поэт, несмотря на разговоры о его предательских симпатиях к отверженным, видел правду, которая ускользала от аристократов Хамака – даже королевы. И как только врата жалости приоткрыты, пусть и совсем незначительно, их совсем непросто снова закрыть.

«И чем все это закончится?» – Вийеки не знал ответа на свой вопрос. Но он прекрасно понимал, что до прибытия королевы осталось совсем немного времени, и ему был необходим каждый раб, которого удалось спасти от мести Жертв Кикити.

– Мы должны сохранить здоровых и сильных рабов, когда есть такая возможность, – сказал он десятнику. – Пусть он работает один, чтобы его болтовня не отвлекала других.

Десятник удивленно посмотрел на магистра, но быстро опомнился – теперь его лицо выражало лишь полное послушание.

– Как скажете, Верховный магистр. – Десятник снова засунул тесло с длинной рукоятью за пояс.

Потом грубо схватил раба за руку и повел к куче мусора, которая находилась довольно далеко от места работы остальных смертных. Жестами и шлепками по голове и плечам раба десятник объяснил ему, что следует делать.

– Все смертные – животные, – сказал Нонао, когда остальные рабы вернулись к работе. – Они даже хуже животных. Смотрите, это существо испачкало вашу одежду, милорд.

– Мы все должны чем-то жертвовать ради общего блага, – сказал Вийеки. – Для нашей расы. И для Сада, нас породившего.

– Я слышу королеву в вашем голосе, – ответил секретарь, но Вийеки чувствовал, что сомнения все еще не оставили Нонао.

«И все из-за корки хлеба», – подумал Вийеки, проклиная поэзию.


После того ужасного дня, когда повязка соскользнула с ее глаз, сон Зои стал прерывистым и наполненным кошмарами, но время шло, и королева больше ее не призывала. Хикеда’я либо ничего не заметили, либо им было все равно.

«Единственное преимущество быть слугой, – подумала она. – Ты настолько не имеешь значения, что тебя просто никто не видит».

Она молилась, чтобы все так и оставалось.

Зои даже не рассказала Вордис о том, что произошло, но подруга почувствовала ее страх, когда она вернулась, и постаралась утешить.

– Мы все боимся, когда ждем первого посещения Матери всего сущего, – сказала слепая женщина. – Не позволяй страху тебя преследовать. Он пройдет. Скоро он станет твоей второй натурой.

Зои не могла представить, как страх может стать второй натурой, но ее вполне устраивало, что королева утратила к ней интерес. Если бы ее забыли окончательно, Зои была бы счастлива. Однако случилось иначе.

На четвертый или пятый день после первого посещения королевы один из Зубов появился в фургоне и знаками дал понять, что ему нужна Зои. Напуганная, не понимающая, поведут ее к королеве или на быструю казнь, она двигалась столь же беспомощно, как в одном из своих жутких снов, позволив поднять себя в жесткое седло лошади стража, точно груду тряпья. Небо было высоким и ярким, дул сильный ветер, и, когда страж тряхнул поводьями, лошадь двинулась вперед. Зои огляделась по сторонам – быть может, она в последний раз видит небо.

Снегопад прекратился, хотя горы, возвышавшиеся на северо-востоке, покрывали шапки снега, и Зои без особого интереса спросила у себя, где они сейчас находятся. Должно быть, они уже пересекли границу и едут по землям смертных – впрочем, это не вызывало сомнений, – но где именно? Как далеко они от того места, где валада Росква и Асталинские сестры приняли ее к себе много лет назад? Удалось ли выжить кому-то из них? Быть может, они сумели отстроить свое поселение после нападения скалияров. Зои искренне на это надеялась. Ей будет легче умирать с уверенностью, что кто-то из последовательниц Росквы жив и продолжает работать и смеяться, разделяя все, чем они владели.

Мысль о новой встрече с королевой приводила Зои в ужас, но, когда страж направил лошадь в сторону от фургонов, Зои ощутила пронизывающий холод. Значит, ее ждет смерть. Ее увезут подальше и убьют. В Наккиге ее бы отправили в Поля Безымянных. А здесь ее кости обглодают животные, их будет хлестать дождь, и на холодной земле останутся только белые осколки.

Молчаливый страж ехал до тех пор, пока фургоны не превратились в далекие продолговатые тени у них за спиной. Когда они оказались возле березовой рощи, страж остановил лошадь, спустил Зои на землю и указал вниз. На короткое безумное мгновение она подумала о том, чтобы попытаться сбежать. Палачу будет трудно ее преследовать в тяжелых, покрытых эмалью доспехах из ведьминого дерева. Но ветер изменил направление, и холодный воздух наполнился белыми лепестками.

«Анемон», – подумала Зои.

Она уловила мускусный запах листьев.

«Я не побегу», – решила она.

Страж снова указал на землю. Она опустилась на колени и начала молиться. Запах листьев анемона и шум ветвей берез над головой настолько заполнили все вокруг в последние мгновения ее жизни, так казалось Зои, что, когда что-то мягко коснулось ее затылка, она не пошевелилась, спокойно дожидаясь смертельного удара.

Затем она ощутила новое прикосновение, более твердое. Зои подняла голову и увидела, что страж смотрит на нее, – и в прорезь в шлеме заметила недоумение в его глазах. Он снова махнул в сторону земли, потом деревьев, широко развел руки в стороны и указал на Зои. Его меч оставался в ножнах.

Тогда она поняла. Он привез ее сюда, исполнив приказ королевы, чтобы она собрала лекарственные растения.

Зои вознесла еще одну быструю молитву, после чего поднялась и на нетвердых ногах пошла в сторону белых деревьев.


«В этом году я начала слишком поздно», – с тоской подумала она, глядя на то, что ей удалось собрать: листья коровяка, пурпурные ягоды бузины и два корня горлеца, а также корневой побег колокольчиков Риаппы, полезное средство от женских болей, – хотя кто мог знать, что поможет лишенной возраста королеве норнов? Скудный урожай. Ни один целитель не найдет даже части нужных растений, которые ей требовались, в период Луны Огненного рыцаря.

«Нет, – поправила себя Зои. – Я больше не в Наккиге. Я могу назвать это время, как народ моей матери, третья красная луна. Или даже, как мой несчастный исчезнувший отец, – новандер. Я снова нахожусь в мире смертных».

Зои посмотрела по сторонам, и, хотя она все еще находилась в странном созерцательном состоянии, овладевшем ею, когда она уже не сомневалась, что скоро умрет, она ощущала отчаянную радость оттого, что чувствует тепло солнца и порывы ветра на лице. Наккига осталась далеко позади. И у нее над головой сияло небо – небо!

Пожалуй, это было самое диковинное ощущение в самое странное время ее жизни, но Зои поняла, что именно сейчас она испытывает счастье, какого не знала уже очень давно.


Даже короткие минуты свободы кружили Зои голову, но дни становились короче, ведь осень уже вступила в свои права, и солнце стало клониться к закату гораздо раньше, чем ей хотелось. В ближайших холмах завыли волки, и стражу не пришлось долго ей объяснять, что пора возвращаться.

Длинная вереница фургонов остановилась – пришло время менять упряжки козлов, чтобы уставшие животные могли напиться в ближайшем ручье, и Зои со стражем довольно быстро догнали караван. Зои удивилась, когда страж миновал фургоны с рабами и продолжал ехать вперед. В какой-то жуткий момент ей показалось, что ее везут к королеве, но страж остановился рядом с одним из других фургонов Утук’ку, и его лошадь застыла в неподвижности рядом со ступеньками входа в фургон. Зои ждала вместе с ним, она не понимала, что происходит, но страж никак не отреагировал, когда она осторожно постучала по его закованной в доспехи руке.

– Он не станет двигаться, пока я его не отпущу, – прозвучал голос у нее в голове – с ней говорила королева, напугав Зои так, что ей снова стало холодно. Однако голос принадлежал не королеве, это был странный, холодный, напевный шепот, отдававшийся эхом, словно ему пришлось преодолеть большое расстояние, пока он не добрался до Зои. – Я заморозил его мысли, как жука под снегом. Когда я закончу, то согрею его и верну к жизни. Входи внутрь. Входи ко мне.

Это была не просьба, а приказ. Зои неловко сползла с седла, и ее созерцательное настроение моментально исчезло. Она подошла к ступенькам лестницы, но не осмелилась коснуться двери. Однако это не имело значения – дверь распахнулась сама.

Она шагнула внутрь, и ее поглотили жар и ароматический дым. Внутри большого фургона не было окон, и мрак прочерчивал красный свет, единственным источником которого являлся поднос с тлеющими углями на полу. У подноса, скрестив ноги, как нищий, сидело непонятное существо, и Зои затаила дыхание.

Видение напоминало человека, завернутого в плащ с капюшоном, словно даже в жарком фургоне он отчаянно мерз. Под плащом она сумела разглядеть еще какое-то одеяние – так тело готовят к похоронам, – старые бинты, обуглившиеся по краям, и красный цвет, проступавший в выношенных частях. Кроме этого, она видела только глаза, но не могла смотреть в две горящие точки – страх сразу заставил ее отвернуться. Она сосредоточилась на подносе с углями, изо всех сил стараясь устоять на ногах. Если бы Зои могла управлять своим телом, она бы побежала, но ноги стали безжизненными, точно палки.

– Итак, ты здесь. – Голос шуршал у нее в голове, как ветер в камышах, как шелест мертвых листьев, преследующих друг друга на пустой улице. От одних этих звуков ей хотелось разрыдаться, как ребенку. – Я хотел посмотреть на тебя во плоти, увидеть больше, чем просто узелок на гобелене, коим ты являешься. Смертная форма, которую я ношу, сгорает, и очень скоро я уже не смогу видеть то, что происходит по эту сторону двери.

Зои больше не могла стоять. Она во второй раз за день опустилась на колени, отдавая свою судьбу этой неотвратимой силе.

– Значит, моя сестра-триада призвала тебя к себе. Я не удивлен.

– Кто… кто вы такой? – наконец сумела пробормотать Зои.

Она сама с трудом понимала, какие слова произнесла.

– Ты не единственный необычный путешественник в караване королевы, – произнес далекий голос. – Я тот, кто находился за дверью. Один из Трех, чье формирование принесет окончательные ответы. Я тот, кто уходит за грань и возвращается. Есть еще один, стоящий у двери, тот, что никогда не пересечет порог. Мы Триада, и мы положим всему конец. Ты видишь, смертное дитя камня и травы, существует порядок, который придает форму всему, – и понять его могут лишь те, кто стоит за стенами смерти.

Зои не могла смотреть на тлеющую красную пустоту, взиравшую на нее из-под темного капюшона, а когда опустила глаза, то увидела, что существо в плаще парит на высоте в ладонь над полом фургона, точно горка горящего пепла. Она закрыла глаза.

– Но зачем вы меня призвали? – прошептала Зои и заплакала. – Что вам нужно от такой, как я?

Слова пришли к ней все с такого же невообразимо большого расстояния.

– Потому, что вы все связаны с тем, что должно случиться. И даже с учетом всего, что я наблюдал сквозь безвременные тени, в коих существовал, у меня сохранилось любопытство. Твоя кровь есть единственная алая нить, пересекающая великую картину, которую мы продолжаем ткать. Мертвые не могут лгать, и вот что я тебе скажу – твоя нить судьбы такова, что даже я не в силах увидеть ее полностью.

А теперь иди. Перед концом мы встретимся еще раз. Это я тебе обещаю, дитя смертного мужчины и смертной женщины.

Угли зашипели и погасли, над подносом заклубился дым, поглощая видение в плаще во вращающемся вихре мрака, и лишь отдельные алые сполохи показывали, что он все еще здесь. Зои неожиданно поняла, что снова способна владеть своим телом, развернулась и, спотыкаясь, выбралась из фургона.

Снаружи ее ждал страж из королевских Зубов, неподвижно сидевший на лошади. Зои потребовалось несколько мгновений, чтобы восстановить дыхание и успокоить трепещущее сердце, но мысль о том, что по другую сторону двери фургона находится парящее существо, все еще служила источником жуткого страха. Она забралась в седло позади стража, подумав, что ей следует его как-то разбудить, но через мгновение, словно ничего не произошло, он тряхнул поводьями, развернул лошадь и поехал в конец каравана. Свежих черных козлов уже впрягли в фургоны, и возницы готовились тронуться в путь. Когда запели хлысты, козлы недовольно заблеяли, и караван поехал мимо них. Внутри у Зои все сжалось, а живот пронзила боль – она дала жизнь новому существу – ее ребенок появился в мире нескончаемого ужаса.

Страж помог ей спуститься на землю, протянул Зои мешок с растениями, которые она собрала, и уехал, прямой, застывший и безмолвный.

Зои наклонилась, ее сильно вырвало, и скудное содержимое желудка оказалось на земле у ступенек фургона.

### Глава 45. Пыль древних мыслей


Всю жизнь Моргана учили, что он должен сидеть спокойно и ждать, когда наступит его очередь говорить – и он всегда это ненавидел. Сейчас ему ничего не оставалось, как наблюдать за Танахайей и рассерженной, одетой в белое главой ситхи – Чистых, как они себя называли. Но за месяцы, прошедшие с тех пор, как Морган познакомился с ситхи, он понял одну важную вещь: его пониманию недоступны многие особенности их мира, а потому лучше помалкивать, пока не узнаешь больше. Он так стиснул зубы, что у него заболели челюсти, и убрал руку подальше от рукояти Грозы Змей. Сейчас его жизнь находилась в чужих руках – точнее, зависела от переговоров. А так как он даже представить не мог, о чем спорят на своем быстром музыкальном языке две женщины, сердце отчаянно билось у него в груди.

Должно быть, Танахайа это поняла по выражению его лица.

– Тебе не нужно тревожиться, – сказала она Моргану. – Нам это не поможет. – Потом снова повернулась к Виньеде и Чистым, но, к удивлению Моргана, перешла на вестерлинг. – Все ученые знают, что Амерасу, Рожденная на корабле, в последний раз говорила в Ясире на языке смертных из-за присутствия Сеомана Снежная Прядь, которого очень уважала.

Виньеда сказала что-то на языке ситхи, и Моргану не показалось, что она согласилась с Танахайей.

– Дело в том, что стоящий перед вами смертный – это Морган из Эрчестера, внук того самого Сеомана, – ответила Танахайа, и, хотя никто не стал широко раскрывать глаза и ахать от изумления, Морган заметил, что теперь Виньеда и ее последователи стали смотреть на него иначе. Впервые он почувствовал, что к неприязни примешивается солидная доля любопытства. – Он имеет право слышать, что про него говорят… и против него, – продолжала Танахайа. – Са’онсера из Дома Ежегодного Танца, величайшая из нас в этих землях, постановила, что так будет справедливо для его деда. Готовы ли Чистые отрицать мудрость Амерасу?

Виньеда стояла и молча размышляла, остальные Чистые смотрели на Моргана так, что ему потребовались большие усилия, чтобы и дальше хранить молчание, но выражение лица Танахайи не оставляло ни малейших сомнений: Это опасно. Не вмешивайся.

Наконец Виньеда снова к ним повернулась.

– Я не прощу тебе такое использование моего благоговения к нашей Первой Бабушке, Танахайа из Шисей’рона. – Ее слова были тщательно продуманы, и, хотя она произнесла некоторые из них странно, Моргана удивило ее мастерство владения его языком. – Из уважения к памяти Амерасу я буду говорить так, чтобы он понимал, но меня не интересуют смертные короли или короны. Присутствие деда этого мальчика в Джао э-тинукай’и не принесло нам ничего, кроме смерти и разрушений.

– Вовсе не присутствие Сеомана Снежная Прядь привело к гибели нашего дома, Виньеда, – сказала Танахайа. – Оно стало следствием предательства королевы Утук’ку и хикеда’я – и вам это известно так же хорошо, как и мне.

– И все же, – сказала Виньеда. – Мое мнение не изменилось. Я буду говорить на животном языке судхода’я, но из этого не следует, что мы простим его проступок. Мы, Джонзао, порвали со всеми, кто отвернулся от древних обычаев. Мы отвергаем любые союзы между нашим народом и смертными. И, если нас не устроят твои ответы, Танахайа, ты будешь изгнана в лес, а что до смертного юноши… – Она со значением посмотрела на Моргана, отчего его сердце снова затрепетало, как у испуганного кролика. – …Мы все равно его уничтожим, из принципиальных соображений.

– Тогда вам придется уничтожить и меня, – спокойно сказала Танахайа.

– Я знаю множество вещей, о которых пожалела бы больше, – ответила Виньеда. – Зачем ты нас искала?

– Меня привело сюда отчаяние. И страх за наш народ, а не только за себя. Хикеда’я повсюду в лесу, я видела их даже на границах Туманной долины.

– Нам это известно, – сказала Виньеда.

– В таком случае вам должно быть известно, что хикеда’я убили моего наставника Имано и сожгли его дом в Цветущих Холмах.

Виньеда молчала, и, хотя Морган никогда не понимал, что думают бессмертные с каменными лицами, ему показалось, что она удивлена. Некоторые ситхи стали задавать ей вопросы, и она быстро ответила им на своем языке, после чего снова повернулась к Танахайе и Моргану.

– Откуда ты знаешь, что это сделали хикеда’я? – спросила она у Танахайи.

– Они оставили следы повсюду. Неужели ты думаешь, что даже целая армия смертных могла бы застать моего наставника врасплох?

– Как давно это случилось? – спросила Виньеда.

– Я не могу сказать. Быть может, прошел лунный цикл, но определенно не больше. Перед тем как похоронить Имано и его нынешнего ученика, я внимательно осмотрела их тела.

Виньеда присела на корточки и довольно долго молчала.

– Tsianhpra Venhya! – наконец сказала она с истинным чувством. – Не секрет, что мы с Имано расходились по многим вопросам, но я скорблю о его смерти. Хикеда’я лишились остатков разума, они потеряны еще в большей степени, чем самые глупые представители нашего племени. – Она прищурилась. – Однако это все еще не объясняет, почему ты здесь. И почему путешествуешь со смертным, вне зависимости от того, кто его предки.

Танахайа быстро рассказала о том, что с ней произошло с того момента, когда она в последний раз побывала в Х’ран Го-джао. Виньеда повторяла ее слова на языке ситхи для своих соратников, которые внимательно смотрели на нее и слушали – теперь их собралось уже около трех дюжин. В окружении бесстрастных лиц с золотыми глазами Морган едва осмеливался дышать.

Когда Виньеда закончила переводить рассказ Танахайи, она снова к ним повернулась. К удивлению Моргана, он увидел, что по губам ее тонкого рта пробежала быстрая улыбка.

– И ты действительно произнесла эти слова, обращенные к Кендрайа’аро, или немного приврала, чтобы сделать свою историю более эффектной?

– Я ученый и историк, как и вы, леди Виньеда, и ваша восхитительная сестра, – холодно прозвучал ответ Танахайи. – Я рассказала вам о том, что со мной случилось, настолько правдиво, насколько было в моих силах.

Улыбка исчезла.

– Не нужно бросать мне в лицо имя моей сестры. Зинджаду избрала собственный путь. Она ушла с остальными, чтобы помочь смертным – деду этого щенка – и встретила свою смерть. – Виньеда замолчала, а когда заговорила снова, ее голос показался Моргану бесстрастным. – Значит, вы пришли сюда в поисках Свидетеля, чтобы получить возможность рассказать сыну и дочери Ликимейи о том, что произошло. Они решили отказаться от древних обычаев. Мы очистились от подобных вещей.

– А вы можете очиститься от хикеда’я и их безумной королевы? – спросила Танахайа.

– Мы не должны тебе отвечать, юная леди. – Виньеда встала. – Ты не принадлежишь к Чистым. В этом смысле ты ничем не отличаешься от Утук’ку, которая послала смертного, чтобы убить Амерасу – смертную!

– Не отравляйте нашу беседу глупостью. Я очень сильно от нее отличаюсь, – сказала Танахайа. – И что бы вы ни думали, я все еще считаю, что мы единый народ, одна кровь. Вы утверждаете, что нет никакой разницы между хикеда’я и остальными зида’я. А норны Утук’ку не видят разницы между вами и нами – и у них одинаковые планы для смертных и ситхи, они намерены уничтожить всех. Утук’ку не позволит никому из прежних кейда’я выжить, если они не станут ей поклоняться.

Виньеда покачала головой.

– Слова.

– Да, но именно слова мы используем, чтобы построить мир. – Танахайа засунула руку в куртку, но замерла, когда несколько одетых в белое воинов вскинули луки. Морган вдруг понял, что его руки, будто сами собой, сжались в кулаки. – Я не собираюсь доставать оружие, – спокойно сказала Танахайа. – Вы говорите о словах, повелительница знаний Виньеда. Позвольте кое-что вам показать. – Танахайа достала сложенный свиток, и Морган узнал пергамент, который она нашла на теле Имано.

Виньеда посмотрела на него.

– Что это? Прежде ты ничего о нем не говорила.

– У меня не было возможности, ведь угрозы смерти и изгнания сыпались на нас без перерыва, не говоря уже об утверждении, что между нами и хикеда’я нет никаких различий. – Она протянула свиток Виньеде. – Я нашла его под телом Имано – мой наставник упал, пронзенный стрелами, и его оставили умирать, как собаку на обочине дороги.

Виньеда осторожно развернула пергамент.

– Здесь очень мало крови, – заметила она.

– Значит, нам повезло. Это древние руны хикеда’я, но я недостаточно хорошо их знаю, чтобы прочитать с полным пониманием, – мне известны лишь отдельные слова и мысли, – сказала Танахайа.

– Я должна его изучить, – медленно проговорила Виньеда, – и попытаться понять, почему Имано так старался спасти свиток. – Она огляделась по сторонам. – Но мы не можем оставаться здесь, в Доме Голосов. Мы не хуже тебя знаем, что хикеда’я стали дерзкими, и, хотя они до сих пор не осмеливались входить в наш город, из этого не следует, что они не могут подобраться достаточно близко, чтобы выпустить несколько стрел, в особенности если они нас услышат. Мы пойдем в архивы. – Пока она говорила, ситхи начали выходить из помещения, тихо, точно крадущиеся кошки. – Но вы остаетесь нашими пленниками, – добавила Виньеда. – И, если вы об этом забудете, вам не поздоровится.


Подлесок был таким густым, что Младшему Сненнеку пришлось прорубать топором дорогу сквозь заросли лещины, папоротника и пираканты, и они продвигались очень медленно, а его ладони и пальцы начали кровоточить.

– Ты навредишь себе, – сказала ему Квина. – Подойди ко мне и позволь перебинтовать твои руки. Солнце скоро сядет – сегодня мы уже не сможем продвинуться далеко вперед.

Сненнек скорчил гримасу, но позволил Квине промыть руки и натереть многочисленные порезы и царапины листьями из ее запасов. Пока она бинтовала их чистым полотном, которое прихватила из Эркинланда, он оглянулся через плечо.

– Но река должна быть совсем рядом! – разочарованно сказал он. – Я чувствую ее запах! И почти слышу плеск воды!

– И я чувствую запах, – сказала Квина. – Но бараны устали, и ты тоже. – Она посмотрела на двух скакунов. Фалку Сненнека и ее Ооки жевали ростки сухой осенней травы, грустно повернув головы чуть в сторону. – У нас осталась пара птиц от твоей превосходной вчерашней охоты. Давай разведем костер, и ты отдохнешь, пока он догорит до углей. А я заверну мясо в листья чеснока. И тогда у тебя будет возможность наслаждаться запахом, который тебя не раздражает.

Сненнек улыбнулся, поцеловал Квину в нос и встал.

– Мне нравится твой план. Но сначала мне нужно сделать одну вещь. Я заберусь на высокое дерево и посмотрю, как много отвратительных колючек и папоротников отделяет нас от реки. Быть может, существует более легкий способ до нее добраться.

– Тебе не следует лазать по деревьям, пока твои руки кровоточат, – выругала его Квина. – Если ты испортишь мои повязки, я не стану делать их заново. И если запах твоей крови привлечет какое-нибудь голодное животное, я и пальцем не пошевелю, чтобы тебя защитить.

Сненнек ударил себя кулаком в грудь.

– Я услышал тебя, внучка Пастыря и Охотницы! Я буду максимально осторожен с повязками. И, если какой-нибудь свирепый зверь учует мой запах и решит, что я подходящий ужин, у меня за поясом будет топор, и я сумею убедить напавшего на меня врага в глупости его планов.

– Сначала тебе лучше наточить твой топор, – сказала Квина. – Ты так долго рубил кусты, что он стал таким же тупым, как твой язык.

Сненнек приподнял бровь.

– Но он никогда не станет таким же острым, как твой, моя нареченная. – Однако Младший Сненнек достал точильный камень, привел в порядок лезвие топора и только после этого полез на дерево.

Квина слышала, как он задевает ветки высоко наверху, Сненнек шумел, как ласка, попавшая в корзину. Она наклонилась поближе к огню и растащила в сторону ветки, чтобы они прогорели быстрее.

– Ты в порядке? – крикнула Квина. – Видишь что-нибудь?

– Листья! – крикнул он в ответ. – Больше грязных листьев, чем ты можешь представить. Но, если я поднимусь повыше, то смогу… – Он замолчал, но продолжал шуметь, взбираясь выше. – А теперь я действительно вижу реку! Она совсем недалеко, и мы можем найти более удобный путь через мерзкий подлесок.

Квина вздохнула и отодвинулась от огня, из-за которого начала потеть.

– А нет ли возможности обойти его с другой стороны? – Она услышала громкий шелест у себя над головой. – Сненнек?

– Что? Дочь гор, женщина, я пытаюсь сделать то, что ты попросила!

Что-то продолжало шелестеть в кроне дерева над ней, но Сненнек забирался по соседнему.

– На деревьях есть кто-то еще! – крикнула Квина. – Будь осторожен!

– Что ты сказала? Я тебя не слышу. Ты трясешь дерево? Неужели ты хочешь, чтобы я упал и сломал все свои самые полезные части?

– Это не я! – ответила Квина. – Что-то прячется на другом дереве – очень крупное! – Она замолчала, увидев, как дрожат листья рядом с кроной. Через мгновение какое-то большое существо перебралось на дерево, соседнее с тем, на котором находился Сненнек. – Немедленно спускайся! К тебе кто-то направляется!

– Что ты говоришь? – спросил Сненнек. – Кто ко мне направляется?

Ветви продолжали раскачиваться, но густая листва дерева крушины не позволяла Квине ничего разглядеть – она видела лишь движение. И прежде, чем она успела выкрикнуть новое предупреждение, какое-то существо перепрыгнуло с вершины крушины на дерево, в листве которого скрывался Сненнек.

– Спускайся! – закричала Квина.

Она не получила ответа. Через мгновение вся верхняя часть дерева Сненнека начала гнуться, ветки пришли в движение – и Квина поняла, что сквозь них пробирается кто-то тяжелый. Она услышала удивленный крик Сненнека, потом он громко выругался. Квина выхватила горящую ветку из костра, подняла нож, которым разделывала птиц, и бросилась к стволу.

– Сненнек! Что происходит? – крикнула она. – Я здесь. Я иду к тебе!

– Нет! – закричал он хриплым от страха голосом.

Квина снова услышала шум, с треском начали ломаться ветки. Ее нареченный издал громкий крик, а через мгновение что-то стало падать вниз. Сначала оно ударилось об одну ветку, затем о другую, согнув большую и сломав маленькую. Квина отпрыгнула в сторону, когда оно ударилось о ветку, находившуюся в дюжине футов от земли, на мгновение повисло на ней, не удержалось и с глухим стуком упало на покрытую мхом землю.

– Сненнек! – вскричала Квина, подбежав к нему. Его глаза открылись, лицо было испачкано кровью. – Ты жив? О, ради наших предков, не будь мертвым!

Он посмотрел на нее, потом оглянулся через плечо, глаза его широко распахнулись, он толкнул ее на землю и навалился сверху, когда что-то большое спрыгнуло головой вперед с дерева. Застонав от усилий, Сненнек оттащил Квину назад, подальше от узловатых корней.

Огромное существо поднялось на задние ноги, оказалось, что оно в два раза выше Квины, ростом с человека с материка, и она почувствовала, как ее сердце от ужаса ударило в ребра. Она никогда не видела ничего подобного. Существо было человекоподобным, но человеком не являлось, с тусклой странной кожей разных цветов, грязно-серой, коричневой и зеленой. Его лицо показалось Квине застывшим ужасом с черными выпуклыми глазами и трепещущим ртом на конце тупого рыла. Чудовище подняло передние конечности – руки, – и Квина увидела, что каждая из них заканчивается лапами с когтями, нечто среднее между ладонями человека и плоскими ногами ящерицы.

А потом оно бросилось на них, и у троллей не осталось времени на раздумья. Чудовище схватило сначала Квину, но Сненнек все еще держал в руках топор, хотя не успел перехватить его поудобнее, и ему удалось нанести удар лишь тупой стороной, впрочем, довольно сильный, и одна из пластинчатых рук чудовища тут же повисла вдоль тела, сделавшись бесполезной, но другая вцепилась в волосы Квины и дернула ее к себе. Квина не могла сопротивляться – существо оказалось очень сильным, поэтому она подняла горящую ветку и изо всех сил ткнула в разинутую пасть. Существо зашипело, над его головой стал подниматься дым, оно отпустило Квину и издало пронзительный свистящий вопль.

Сненнек сумел правильно перехватить топор, запрыгнул на врага и принялся наносить тяжелые удары лезвием по шее и голове, а чудовище шипело и пускало пену из раненой морды. Беспрестанные удары Сненнека оставляли следы на бронированном теле, но не причиняли видимого вреда.

– Пойди и принеси!.. – крикнул он, но Квина уже метнулась на четвереньках к костру, чтобы схватить свое копье Охотницы. Когда она вернулась, чудовище держало Сненнека за шею. Квина не осмелилась атаковать его в туловище, опасаясь задеть своего любимого, поэтому прицелилась в затылок, и двумя руками вогнала копье в кожистый промежуток между бронированной головой и похожей на раковину спиной. Острый каменный наконечник пробил шкуру, и наружу брызнула бледная жидкость. Квина рванула копье на себя, и чудовище выпустило Сненнека. Однако оно так яростно дернулось в сторону, что Квина выпустила копье из рук, но Сненнек наконец освободился. Он отскочил к поляне, схватил большой камень, вскинул его над головой, пока чудовище пыталось подняться на ноги, и обрушил свое новое оружие на череп жуткого зверя. Кость хрустнула, голова треснула, как яйцо, и превратилась в липкую дрянь. Некоторое время кошмарное существо еще дергало конечностями, но постепенно перестало шевелиться.

Квина и Сненнек стояли на четвереньках, как больные собаки, втягивая в себя воздух. Наконец она выпрямилась и на трясущихся ногах подошла к своему возлюбленному.

– Ты сильно пострадал?

– У меня останутся синяки, которые я буду чувствовать несколько дней, – ответил он. – Но ничего более серьезного. А как ты, моя отважная нукапика?

– У меня поцарапана шея, – сказала она. – И я не успокоюсь, пока ее не промою. Что это за отвратительный ужас?

Сненнек встал и стряхнул грязь и листья с одежды.

– Я не знаю. – Он подошел к мертвому существу и пнул его ногой, обутой в сапог.

– Такое впечатление, что у него панцирь как у краба, – сказала Квина. – Или у жука.

– Гант, – удивленно сказал Сненнек, словно обнаружил новую звезду на небе. – Сердца наших предков, клянусь, это гант. Только я о таких никогда не слышал. Но что он делает в Альдхорте?

– Они живут в южных болотах, разве не так? Я помню, как отец о них рассказывал.

– Они никогда не заходили настолько далеко на север, – согласился Сненнек. – И о них не говорилось даже в легендах просвещенных народов, которые я изучал. Но королева Мириамель и ее друзья сражались с ними во Вранне во время войны Короля Бурь – Мириамель и герцог Изгримнур даже пошли в гнездо гантов, чтобы освободить лорда Тиамака, когда он попал к ним в плен. Но те ганты не были настолько похожи на людей – да еще такими большими. Этот почти в два раза крупнее обычного ганта. – Сненнек взял все еще тлевшую ветку из рук Квины и повернул голову ганта, чтобы разглядеть то, что осталось от его морды. – Смотри, глаза у него впереди, как у человека. И вот – почти человеческие руки, а у настоящих гантов должны быть клешни. – Он смотрел на мертвое чудовище и хмурился. – Мы не хотим, чтобы он валялся возле нашего лагеря. Давай оттащим его подальше.

– Я не стану к нему прикасаться, – твердо сказала Квина. – Я соберу ветки, мы их сплетем и закатим его туда. – Она наклонилась, чтобы получше рассмотреть ганта, но не выдержала – уж очень страшным было разбитое лицо с разинутой пастью. – Ты слышал, какие звуки он издавал? Словно пытался произносить слова, как человек.

– Не говори таких вещей, даже если это правда, – сказал Сненнек. – Нам и без того будет трудно заснуть сегодня ночью. Я даже боюсь, что потерял аппетит.

– Значит, ты действительно расстроен.

Сненнек вытащил копье Квины из тела ганта и вытер его о траву.

– Клянусь Киккасутом, Крылатым Отцом, так и есть! – Он протянул ей копье. – Ты хорошо сражалась, моя будущая жена, клянусь всеми священными горами Иканука, я рад, что мы почти добрались до реки, если такие существа лазают здесь по деревьям. Хотелось бы знать, что делает болотный демон посреди леса?


Морган понял, что Да’ай Чикиза не просто огромные развалины, которые он видел вначале. Виньеда вела их в глубину города, и, когда они спустились на нижние уровни, Морган увидел множество подземных помещений и переходов, но они не являлись работой смертных рудокопов или туннелями с надежными подпорками, установленными осадными инженерами, а тщательно отстроенным продолжением наземных зданий. Хотя стены новых переходов покрылись мхом и черным лишайником, Морган сумел разглядеть кое-где под ними камень, защищенный от воздействия стихий, хотя некоторые поверхности постепенно истаяли, точно марципан под солнечными лучами. Здесь резьба оставалась четкой, словно ее сделали вчера: Морган видел детали рук, лиц, листьев и цветов, а также дюжины других вещей, частично скрытых мхом и землей.

Многочисленные картины, невероятно красивые и все же нечеловеческие, наполнили его такой сильной тоской по дому, какой он не испытывал уже несколько месяцев. Весьма возможно, что другие смертные ничего этого не видели, и ему бы следовало удивляться и испытывать восхищение, но он чувствовал себя маленьким и ничтожным. Тяжесть древнего заброшенного великолепия превратила его собственную жизнь – быть может, всю историю смертных – в нечто проходящее, блеск на крыльях стрекозы в сиянии летнего солнца, короткую вспышку, рожденную лишь для того, чтобы умереть.

Наконец они добрались до огромного подземного зала, почти такого же большого, как Дом Голосов, хотя его крыша находилась сравнительно невысоко, всего лишь в три роста Моргана. Стены тоже украшала резьба, но лишайник и мох тут убирали, а в нишах вдоль стен стояли дюжины светильников, давая достаточно света, чтобы Морган смог разглядеть древние, высеченные в камне фигуры, а не гадать, что хотели изобразить резчики. Однако его внимание привлекли собравшиеся здесь ситхи – молчаливые, точно олени, их было более сотни. Многие посмотрели на Виньеду, когда она ввела их в зал, и Моргану вдруг показалось, что они испугаются неожиданного шума и убегут.

Такое количество бессмертных, естественно, напомнило Моргану лагерь Адиту и Джирики в Х’ран Го-джао, но те ситхи занимались повседневными делами: работали, танцевали и смеялись, а Чистые показались ему какими-то сонными. Некоторые стояли или сидели небольшими группами в разных частях зала, но он не заметил, чтобы они разговаривали между собой. Другие небольшие группы что-то негромко пели, но если музыка в другом лагере ситхи вызывала радость в его сердце, то сейчас мелодии больше походили на стенания скорбящих.

– Что они тут делают? – шепотом спросил Морган у Танахайи.

– Здесь, в Да’ай Чикизе, живет гораздо больше ситхи, чем я предполагала, – сказала она. – В плохие времена даже мой народ можно убедить отказаться от истории, хотя они утверждают, что полностью ее принимают.

По большей части, ситхи выглядели мрачными, холодными и негостеприимными, поэтому Морган почувствовал облегчение, когда Виньеда вновь заговорила на вестерлинге.

– Мы отойдем от остальных, чтобы я могла прочитать пергамент Имано. – Она жестом предложила Моргану и Танахайе следовать за ней.

– Они не слишком рады нас видеть, – заметил Морган, но даже ему самому шутка показалась неудачной.

– Почти все здесь обрадовались бы, если бы мы оба были мертвы, – ответила Танахайа. – Но самым опасным врагом часто оказывается не тот, кто не скрывает свою ненависть.

Морган попытался найти утешение в отцовском мече, висевшем у него на боку, но это не слишком помогло. Он уже видел, как быстро двигаются ситхи, когда захотят, и сомневался, что даже легендарный сэр Камарис сумел бы победить столько врагов сразу; Морган знал, что он всего лишь смертный принц, который слишком много времени проводил за выпивкой с Астрианом и Ольверисом в таверне «Безумная девица» вместо того, чтобы тренироваться.

Они вошли в помещение поменьше, и находившиеся там ситхи – около дюжины – подняли головы, но, увидев Виньеду, вернулись к чтению. Судя по всему, они оказались в самом центре архива с множеством альковов в стенах, в некоторых лежали свитки, другие оставались пустыми, и там скопилась пыль.

«Пыль идей, – подумал Морган, и у него появилось неприятное ощущение, от которого начала зудеть кожа. – Пыль идей далекого-далекого прошлого, которого уже никто не помнит, даже сами ситхи».

Куда подевались те, кто их написал – кто рассказал в них о своих мыслях?

«Не имеет значения, – сказал он себе, почувствовав гнев. – Они мертвы. А я жив. И хочу продолжать жить».

Виньеда подошла к плоскому столу, срезанной колонне из блестящего серого камня, – ничего похожего Морган в городе не видел, – положила пергамент, который отдала ей Танахайа, и придавила его двумя гладкими круглыми камнями, вероятно, найденными в русле реки.

– Я не могу говорить на языке смертных и читать тайный язык старой Наккиги, – сказала Виньеда, – поэтому некоторое время буду молчать. Однако я попрошу, чтобы вам принесли поесть и утолить жажду. Может ли что-то из нашей пищи оказаться ядовитым для смертных?

Морган не понял, шутит она или говорит серьезно.

– Я не уверен, что мне стоит отвечать на ваш вопрос, – ответил он.

Виньеда неожиданно улыбнулась, хотя это выглядело как легкое движение губ и уголков рта в сторону острых скул.

– Я лишь имела в виду, что нам следует избегать подобных вещей. Я полагаю, вода, хлеб и мед тебе не повредят.

– А вина у вас нет?

Улыбка исчезла.

– Только не такое, какое я могла бы тебе предложить, смертное дитя. – Она сделала жест в сторону одного из молчаливых ситхи, который повернулся и выскользнул из комнаты, точно парусный корабль под усиливающимся ветром.


Моргана удивляло, что всего за несколько часов он перешел от страха за собственную жизнь к полнейшей скуке, но именно так и случилось.

Он все еще не верил ситхи, во всяком случае, этой мрачной разновидности, одетой в белое, но простой факт наличия полного желудка оказал на него успокаивающее действие. После еды ему было нечем заняться, оставалось лишь смотреть, как Танахайа и Виньеда берут свитки из пыльных альковов, читают и обсуждают их на текучем языке ситхи, а потом возвращают на прежние места.

«По крайней мере Танахайа хорошо проводит время», – подумал он.

Она много раз называла себя ученым, но за то время, что они провели вместе, тратила все силы на то, чтобы оставаться в живых – точнее, охраняла жизнь Моргана, если уж быть честным до конца. Но теперь он наблюдал, как она занимается тем, что ей нравится, и выглядело это так, как если бы воин наконец обнажил меч и получил возможность сражаться с врагами. Танахайа уверенно двигалась в незнакомом месте, и ему показалось, что даже Виньеда это заметила. Морган даже не пытался делать вид, что понимает бессмертных, но ему показалось, что старшая ситхи перестала относиться к Танахайе как к врагу и стала общаться с ней почти как с равной. Конечно, несколько раз они принимались спорить, и, по стандартам бессмертных, их спор можно было бы назвать жарким, но Виньеда больше не вела себя пренебрежительно.

Морган надеялся, что теперь ситхи не станут его убивать: Виньеда являлась одним из их лидеров, и ее мнение могло оказаться решающим в вопросах жизни и смерти. Морган совсем не хотел умирать, поэтому он спокойно сидел и даже не спрашивал разрешения выйти из тесного архива.

– Хей! – неожиданно громко сказала Виньеда, и ее интонация заставила Моргана насторожиться.

Танахайа бросила на него быстрый взгляд – предупреждение? Неужели она не заметила, как тихо и спокойно он себя вел?

– Что вы нашли, сью’эса? – спросила Танахайа на вестерлинге.

Ситхи с серебристыми волосами подняла взгляд, и на мгновение на ее лице промелькнуло удивление, словно она забыла, что смертный находится в архиве.

– Ответ. Так мне кажется. Как я уже говорила, это дворцовый шифр из эры Десятого Служителя, но я такого прежде не встречала. Вот он. – Виньеда указала на пергамент, развернутый на каменном столе.

Морган, которому надоело сидеть на месте, встал и подошел к ним, но не слишком близко.

– Значит, нам повезло, – сказала Танахайа. – Но руны очень старые. Это шифр отшельника Ибиса? Я о нем не слышала.

– Как и большинство других ученых, ведь сохранились всего несколько источников. Во времена великого раздора среди хикеда’я, когда тайные послания стали обычным делом, знаменитый философ Йедад придумал этот шифр. – Длинные пальцы Виньеды забегали вдоль непостижимых символов, больше похожих на стилизованные изображения насекомых, чем на настоящие руны. – Они получены не из самих слов, но от… я забыла слово – клянусь Садом, неужели я должна постоянно говорить так, чтобы смертное дитя меня понимало? От кайют.

– Движения кисти? – уточнила Танахайа.

– Да, от числа движений кисти, при помощи которых создается каждая руна, – от единицы для «А» до тринадцати для «ХИН». Но хватит об этом. Давайте посмотрим, что мы сможем извлечь из пергамента Имано. Я буду расшифровывать руны, а ты их запишешь.

Это заняло немало времени, но обе ситхи работали с вновь появившимся энтузиазмом. Морган медленно разгуливал взад и вперед за их спинами, размышляя о том, получится ли у них что-нибудь в результате. Быть может, наставник Танахайи просто читал пергамент перед смертью и попытался спастись от врагов, продолжая сжимать его в руке. Но, даже если они и найдут там что-то важное, какая разница? Это не вернет наставника Танахайи к жизни и не изменит положения Моргана, который все еще остается посреди огромного леса, ужасно далеко от дома и своих родных.

– А теперь прочитай, – сказала Виньеда, когда они закончили.

Танахайа посмотрела на то, что написала, и выражение ее лица изменилось, глаза раскрылись чуть шире, но Моргану после долгих часов безделья показалось, что она закричала.

– Вам что-то удалось узнать? – спросил он и прикусил губу, когда Виньеда бросила на него ледяной взгляд.

– Это хроника основания Асу’а, – медленно заговорила Танахайа, глядя на записанный ею текст. – Места, где ты родился, принц Морган, смертные называют его Хейхолт.

– Но Хейхолту сотни лет, – сказал Морган.

– Я же говорила тебе, что мы построили там наш величайший город Асу’а, до того, как пришли смертные. А теперь молчи и слушай: ты и Эолейр говорили с Джирики – речь здесь именно об этом.

Пока Морган пытался вспомнить, о чем тогда шел разговор, Танахайа медленно прочитала текст на языке ситхи, а потом перевела для него на вестерлинг.

– «Но в те дни страшная вражда возникла между…» – Танахайа немного помолчала. – Я не знаю подходящего слова на твоем языке, но скажу, что это нечто вроде «уважаемых» и «могучих». «Между двумя самыми могучими кланами кейда’я, во главе которых стояли Хамако Червеубийца и его жена Са’онсера Хранительница. Великий Хамако не смог увидеть новый мир, и его поглотило Небытие, когда пал Сад, но из его склепа потомки забрали Корону из Ведьминого Дерева, которая была похоронена вместе с ним. Затем Хамака во время строительства большого дворца тайно спрятали корону под замковым камнем Асу’а, и вместе с ней дюжину зерен ведьминого дерева, принесенных из самого Сада, чтобы даже после самой страшной катастрофы народ не остался без священных фруктов, священных листьев, дерева нашего народа, вскормленного на земле того места, где родилась наша раса».

– Корона из Ведьминого Дерева, – вспомнив, сказал Морган. – Именно ее не раз обсуждали мои бабушка и дедушка, Эолейр и остальные. – Разговоры, которые он слышал несколько месяцев назад, всплыли в его памяти. – Мы получили сообщение от неизвестного, который путешествовал вместе с Белыми Лисами, – смертного. – Морган задумался. – Он написал, что норны хотят вернуть Корону из Ведьминого Дерева. Значит ли это, что речь идет об одной и той же короне?

Виньеда смотрела на руны так, словно они скрывали что-то еще, но Танахайа повернулась к Моргану, и он увидел нечто в ее лице, отчего внутри у него все похолодело.

– Боюсь, это не может означать ничего другого, – сказала она. – Зачем еще мой наставник Имано пытался спасти древний пергамент? Вероятно, он его где-то обнаружил и понял, насколько он важен, но хикеда’я каким-то образом узнали про его находку. Они его убили, чтобы заставить молчать. Убили для того, чтобы скрыть то, что они ищут на самом деле. – Танахайа с трудом сдерживала гнев, но Морган видел еще и страх. – Королева Утук’ку хочет получить семена ведьминого дерева, похороненные с короной Хамако, потому что других больше нет. Если они сумеют снова выращивать такие деревья, Утук’ку и ее самые могущественные последователи вернут свою бессмертную силу. И теперь мы знаем, где они будут их искать. Корона и последние зерна из Сада похоронены под замком, где ты родился, Морган, – под Хейхолтом.

### Глава 46. Тревоги епископа


Пасеваллес находился уже на середине лестницы за потайной дверью, когда вспомнил, что не надел толстые кожаные перчатки. Он поставил поднос и вытащил их из-под ремня. Никогда не следует пренебрегать предосторожностями, в особенности если находишься в подземелье, принадлежащем красному существу. У Пасеваллеса не было никаких гарантий, что оно не начнет снова оставлять отравленные иголки и гвозди в таких местах, где они могут оцарапать неосторожного посетителя. Они заключили нечто вроде мирного договора, и Пасеваллес соблюдал свои обязательства – приносил еду, как делал сегодня, иногда приводил молодых женщин, но он не был уверен, что имеет дело с человеком – он даже сомневался в том, что оно живое. Кто знал, когда ему надоест соблюдать их договоренности?

Надев перчатки, Пасеваллес продолжал спускаться к месту, где всегда оставлял поднос. Он не заметил никаких следов горничной, которую привел сюда несколько дней назад, но и не рассчитывал их найти. Что красное существо делало с молодыми женщинами, которых он приводил, Пасеваллес не знал, но никогда не находил ничего, что могло бы рассказать про их судьбу.

Когда он поставил поднос на пол, ему показалось, что он слышит негромкий шум, доносившийся откуда-то сверху, из паутины у него над головой – словно крыса пробежала по одной из упавших потолочных балок.

– Это ты? – спросил он, не рассчитывая на ответ и не получив его. – Я принес тебе кое-что с кухни. Мясо. Надеюсь, тебе понравится. – Пасеваллес присел на карнизе, который свалился сюда из широкого дверного проема.

Доступ в темное пространство за ним перекрывали обломки дерева и каменной кладки. Эта подземная часть замка находилась между самыми нижними уровнями строения смертных и началом развалин ситхи, в результате получилась диковинная смесь старых подвалов и еще более древнего места, носившего название Асу’а. Пасеваллес изучил все, что позволило красное существо, но ему не нравились развалины на глубине. Он неизменно чувствовал, что за ним здесь наблюдают, даже в тех случаях, когда невидимый хозяин находился в другом месте. Пасеваллес слышал невнятные голоса, чувствовал потоки воздуха там, где их не должно было быть, и ощущал запахи, которые никогда не возникали в замке наверху.

– Я снова размышлял о тебе, – продолжал Пасеваллес, обращаясь к окружавшему его мраку. – Что ты такое. Кто ты. Как здесь оказался. Нет, не думай, у меня нет желания положить конец нашей… дружбе и попытаться тебя найти. Все что-то скрывают. Каждый имеет право оставаться в тени, если таков его выбор. Но для меня это игра мысли – упражнение. Я бы не хотел, чтобы ты дал ответ и сказал, верны ли мои предположения. И все же мой разум не может успокоиться, как язык постоянно трогает место, где прежде находился сгнивший зуб.

Ты носишь красное и охраняешь башню Прайрата, в особенности то, что находится под ней. Но многие видели, как умер священник, его тело сожгли, а пепел развеял его бывший хозяин Король Бурь. Тем не менее, если смертный сможет пережить такие испытания, он станет Красным Священником. Но захочет ли он прятаться? Мне так не кажется.

Быть может, ты монах Кадрах, друг королевы. Его тело не обнаружили после того, как рухнула Башня Зеленого ангела – впрочем, многих не нашли, хотя несколько человек умерли в башне в тот последний день. Глубокую дыру, оставшуюся после ее падения, забросали камнями и землей, а потом произнесли мансу.

Или ты кто-то другой? Неужели Прайрат открыл дверь в какое-то тайное место, дав тебе свободу? И его смерть оставила тебя в незнакомом мире? Такое также возможно – я много узнал об исследованиях Красного Священника, хотя понимаю далеко не все из того, что он делал.

Он немного посидел, наслаждаясь тишиной. Красное существо, если оно продолжало его слушать, хранило молчание.

– Ты видишь, я думаю о многом, – продолжал Пасеваллес. – О вещах, которые скрываю от тех, кто находится наверху. Как и ты, я должен прятать большую часть себя. Ты используешь темноту и глубину в качестве плаща, а я – честное лицо – слова и бесконечную осторожность, чтобы хранить свои секреты. Но это становится утомительным – всех вводить в заблуждение. И как в тебе есть часть, стремящаяся увидеть свет, пусть лишь свет звезд – да, я знаю, что ты нашел способ подниматься сквозь камни башни Хьелдин на крышу, – иногда и мне хочется поделиться с кем-нибудь своими мыслями. Я устал говорить правду только себе.

Знаешь, я много думал про Верховный Престол и довольно долго мечтал о том, чтобы отобрать его у недостойных людей, которые его получили, медленно подорвать их правление – в точности как ты каким-то образом переместил крупные камни, чтобы обрести свободу в башне Хьелдина. В течение бесконечных лет я хотел только одного – отнять все, что Бог дал королю простолюдинов и его безжалостной жене, дочери безумного короля. Мои отец и дядя умерли, чтобы эти двое могли править. Меня с позором изгнали из собственного дома, и я был вынужден бродить по улицам, как нищий и вор, пока они с удобствами сидели на троне Светлого Арда.

Сначала мне казалось, что будет достаточно разорвать их империю на части и смотреть, как они страдают после смерти сына. Но, когда они сделали своего внука наследником, мне стало ясно, что, если я буду вести свою игру с мужеством и отвагой, то однажды смогу управлять через него. О, я думал, что это будет замечательная шутка – внук моих врагов пляшет под мою дудку. Глупец в качестве марионетки, которая станет делать все, что я захочу, пока ему будет на что пьянствовать.

Но теперь, мой молчаливый друг, я считаю, что это слишком скромная цель. Король и королева никогда не были сильными правителями, они слишком легко прощают врагов, стараются успокоить тех, кого труднее всего удовлетворить – в особенности Саймон, существо низкого рождения, несмотря на ложь, которую они придумали, чтобы доказать, что он потомок короля Эльстана. Он и его жена сами посеяли зерна своего будущего падения. Но потом какие-то глупцы тритинги напали на отряд, сопровождавший Моргана, и вмешались в мои планы. Какой смысл быть доверенным советником, если нет того, кто тебе верит? Какая польза от принца-марионетки, если он умрет до того, как займет трон?

Но, как и ты, мой скрытный друг, я не сдаюсь легко. Я никогда не хотел просто их уничтожить. Это слишком легко. Любой может убить короля или королеву. Фокус в том, чтобы их падение было медленным – и они видели, как это происходит. Отнять их драгоценный Верховный Престол постепенно, чтобы они скорбели о каждой утраченной части, лишить их семьи и союзников, чтобы одна смерть следовала за другой. Я планировал в конце покончить с ними самими, и тогда остался бы только я в качестве доверенного советника Моргана, когда тот стал бы королем, но теперь Моргана нет, и даже я не знаю, где он сейчас и жив ли.

Пасеваллес замолчал, он с трудом сдерживал охватившую его ярость. Если бы перед ним сейчас оказались варвары, которые доставили ему столько проблем, он бы нарезал их на кусочки, наслаждаясь каждым стоном и криком. Тупые животные сумели уничтожить годы сложнейшего планирования!..

Он закрыл глаза, дожидаясь, когда ярость немного отступит, а потом сделал глубокий вдох.

– Да, но, видишь ли, именно в этот момент меня посетило озарение. Зачем переживать из-за потери марионетки? Ведь если король и королева потерпят поражение или умрут, кто-то все равно займет Верховный Престол. Кто-то должен их заменить, когда настанет такой день.

Почему не я?

Он встал.

– Знай – я ничего у тебя не прошу. Я не раскрою тайну твоего существования. Даже если одержу победу и займу трон из костей дракона – поверь мне, я не буду испытывать глупого восторга – и не стану вытаскивать тебя из твоего убежища или рассказывать о тебе другим. Ты помог мне выполнить мою задачу, за что я безмерно благодарен. Мои размышления лишь развлечение, и мне все равно, кто ты – бессмертный призрак самого Прайрата или нищий, который случайно забрел в руины под Хейхолтом. Я не хочу знать, и мне не нужны твои секреты. У нас договор, и я его не нарушу – я приносил все, что тебе требовалось, в обмен на разрешение использовать Лунное Облако, Мастера Свидетеля. Не забывай, что я выполнил все свои обещания. Без меня тебе пришлось бы самому охотиться за тем, что тебе требовалось, рискуя быть пойманным и извлеченным на свет.

Мы союзники. Я напоминаю тебе об этом. Сегодня мне больше ничего от тебя не требуется. Наслаждайся тем, что я принес. Обещаю, я принесу еще. И, если ты сохранишь верность мне, ты всегда будешь получать желаемое.

На мгновение ему показалось, что он видит блеск глаз в тени под нависающими балками, но, скорее всего, это был лишь блик от его собственного угасающего факела. Пасеваллес поклонился в ту сторону, где, как ему казалось, пряталось красное существо, повернулся и стал подниматься наверх.


Тиамак встретил жену на лестнице. Он уходил, а она возвращалась.

– Подожди, – сказала она. – У меня есть к тебе вопрос – и послание.

Он ждал, не скрывая нетерпения.

– Слуги переносят книги по моему поручению, – объяснил Тиамак. – И мне даже подумать страшно, что они могут сделать с некоторыми старыми томами, если я не буду за ними присматривать.

– И куда ты их намерен переместить? Я думала, что работы в здании библиотеки на данное время прекращены.

– Так и есть, миледи. Но лорд Джеремия волнуется, потому что нам нужны дополнительные покои для свиты графини Иссолы, и он заявил, что мои книги нужно убрать оттуда, где я их сложил. Их необходимо защитить, а не оставлять в дырявых шкафах, и никто, кроме меня, не позаботится, чтобы этого не случилось. Ты ведь понимаешь, что я не могу доверить Джеремии и его слугам выполнение такой важной задачи. – Он помолчал. – Кажется, ты сказала, что у тебя ко мне послание.

Телия с сомнением на него посмотрела.

– О послании ты помнишь, а о моем вопросе – нет? Сначала я упомянула вопрос.

– Ну, хорошо. Сначала вопрос.

– Ладно. Как работает твоя хлебная печь?

Тиамак с недоумением посмотрел на жену.

– Моя что?

– Ну, помнишь, есть такая штука, которую ты называешь хлебная печь. Твой алхимический горн, который находится в сарае.

– Печь алхимика? Боже мой, зачем она тебе понадобилась, жена? Я думал, твоя религия запрещает занятия подобными глупостями?

– Ну, хватит насмехаться. Я не собираюсь заниматься алхимией, просто мне нужно кое-что выяснить. Понимаешь, я нашла простыни.

– Теперь я нахожусь в полной растерянности. Какие еще простыни?

– Те, что лежали на кровати, когда ситхи привезли в замок в месяце маррисе. Одна из горничных нашла их на дне сундука с другими льняными простынями и уже собиралась их постирать, когда я о них узнала. И едва успела спасти.

– От чего ты их спасла?

Телия прищурилась.

– Ты и в самом деле настолько увлечен своими делами, муж? Где твой острый ум? Мы так и не нашли стрел, которые едва не убили ситхи. Мы все еще не знаем, какой яд использовали убийцы. Но на простынях остались черные следы – следы яда, так я бы предположила, когда Этан вытаскивал их из тела бедной ситхи. Стрелы исчезли, но кто-то оставил простыни. Быть может, одна из горничных поленилась, не стала их сразу стирать и просто решила спрятать в сундук.

– Или боялась яда, как всякий разумный человек, – ответил Тиамак. – Однако ты намерена этим заняться?

– С осторожностью, конечно. Ты женился не на дуре. – Она почти улыбнулась. – Но я не знаю, как разжечь твою глупую печь, а мне нужен жар для того, что я задумала. Как это сделать?

Растерянный Тиамак постарался собраться с мыслями.

– Брат Теобальт, не самая адекватная замена Этана, может тебе показать, что нужно сделать, хотя за ним необходимо постоянно приглядывать, чтобы он не сжег весь сарай. Но обещай мне, что ты будешь осторожна, дорогая? Яд, которым отравили ситхи, может оказаться очень опасным.

– Я уже говорила тебе, что буду соблюдать осторожность. Мне довелось иметь дело с таким же количеством ядов, как и тебе. А теперь иди и проследи за своими книгами, а я отправлюсь на поиски Теобальта.

– Теперь уже ты меня дразнишь, Телия. Ты говорила о послании для меня?..

– О, да. Оно пришло ко мне окольным путем. Я думаю, епископ Боэз хочет сохранить тайну. Он не стал доверять его бумаге, но попросил одного из своих слуг пошептать мне на ухо.

– Пошептать?

– Я преувеличиваю, но не слишком. Епископ Боэз просит аудиенции, как только у тебя появится свободное время – но не здесь, а в месте раздачи милостыни.

Тиамак вздохнул.

– Пусть Тот, Кто Всегда Ступает По Песку, даст мне терпения. И я полагаю, «как только у него появится свободное время» означает «даже если неуклюжие слуги будут неправильно обращаться с бесценными манускриптами».

– Только не втягивай в это меня, – проворчала Телия. – Однако я думаю, что Боэз хороший человек и не станет просить тебя прийти просто так.

Тиамак приподнялся на цыпочки, чтобы поцеловать жену в щеку.

– Я обещаю, что навещу епископа, как только смогу убедиться, что слуги правильно обращаются с книгами и рукописями и не отправят в огонь бесценный том Сениго. И кстати, об огне…

– Я буду очень внимательно наблюдать за Теобальтом. А теперь отправляйся к своим драгоценным книгам.

– Ни одна из них не сравнится с тобой, моя драгоценная жена.

Она состроила гримасу.


Когда священник-счетовод провел Тиамака в заднюю комнату монастыря, Боэз встал, чтобы его приветствовать.

– Прошу меня простить за столь необычное послание, лорд Тиамак, – сказал епископ. – Вы бы не хотели освежиться? – Он посмотрел на стол, где высились горы счетов, словно среди них могли оказаться кувшин с вином и тарелка с печеньем. – Я могу попросить, чтобы нам что-нибудь принесли, – добавил он после паузы.

– Пожалуйста, никого не беспокойте, – ответил Тиамак.

Боэз обошел письменный стол, вытер очки о край стихаря и водрузил их на нос. Он слегка косил и часто наклонял голову вперед, словно хотел рассмотреть собеседника более внимательно, как если бы сомневался, с кем именно разговаривает.

– Хорошо, в таком случае мы сразу перейдем к делу, милорд. Вы не против со мной прогуляться?

Священник производил впечатление человека, которому недавно сообщили дюжину или даже больше важных вещей и он пытается их все удержать в голове и из-за этого чувствует себя отвратительно. Он напомнил Тиамаку его старого друга, отца Стрэнгъярда. Тиамак не очень хорошо знал Боэза, но из-за сходства епископ ему нравился.

– У меня не было случая поздравить вас с новым… с повышением, епископ, если это правильное слово, – сказал он. – Тут следует винить мое языческое воспитание.

Боэз небрежно махнул рукой.

– Мы говорим рукоположение. Так решил архиепископ Джервис, если уж быть честным до конца. Он не мог пережить, что его место займет обычный священник. Не думаю, что для короля это имело какое-то значение. В любом случае так я стал епископом. – Он остановился, словно забыл, что делать дальше, потом снял очки и снова принялся их вытирать. – Где?.. О, да. Вы пройдете со мной в сад архиепископа? Да, Джервис теперь эскритор, если говорить о титулах и всем таком прочем. Вы не согласитесь посетить сад эскритора, лорд Тиамак?

День выдался серым и холодным, но дождя пока не было. Тиамак поплотнее завернулся в плащ и без особого успеха постарался не отставать от довольно быстрого епископа. Наконец Боэз это заметил и пошел медленнее, бормоча извинения.

– Все в порядке, – ответил Тиамак. – Старая рана. Она начинает беспокоить меня сильнее, когда наступают холода. – Он оглядел густую живую изгородь и деревья, которые раскачивались на ветру. – Что вас тревожит, ваше преосвященство?

Боэз остановился на середине дорожки.

– Я никогда не привыкну к тому, что ко мне обращаются «преосвященство», – сказал он.

Тиамак рассмеялся.

– Прошло много лет, но я так и не привык к своему титулу. Не беспокойтесь. Титулы и почести нас не меняют – разве что после того, как мы решим, будто их заслужили, и, как правило, к худшему.

Епископ улыбнулся, но на его лице застыло тревожное выражение.

– Я рад, что вы пришли, милорд. Я ни с кем не осмеливался об этом говорить, за исключением, быть может, короля, но он настолько занят в последнее время… – Боэз откашлялся. – Дело в том, что я рискую, даже беседуя с вами, но из всех тех, кто мог бы… ну, из тех, кто может… – Он снова принялся энергично протирать очки. – Простите меня. Я и без того все запутал.

– Начните сначала, – предложил Тиамак.

– Да, конечно. В последнее время, как вы понимаете, я пытался разобраться с бухгалтерскими книгами архиепископа – фу, я опять все перепутал! – эскритора Джервиса. И дело вовсе не в том, что он и священники, которые исполняли его приказы, вели их не слишком аккуратно. На самом деле, они записывали все, не только доходы и расходы, но и бесчисленные мелкие указания, разъясняющие самые разные вещи. Но их организация показалась мне… странной. Джервис доверял эту работу священникам-счетоводам, сменявшим друг друга, и у меня сложилось впечатление, что они далеко не всегда общались между собой, не говоря уже о том, чтобы создать общий порядок, которому следовали бы все. Поэтому моя работа продвигается очень медленно. Иногда я испытываю разочарование.

– Я понимаю, как такое может быть, – сочувственно сказал Тиамак.

Боэз кивнул. Усилившийся ветер растрепал его волосы.

– Мне следовало надеть шляпу, – сказал он и погрузился в размышления о своей ошибке, пока Тиамак не потерял терпение.

– Вы имеете в виду счета по раздаче милостыни? – спросил Тиамак.

– Да, конечно. По мере того как я продвигался все дальше, мне стали очевидны определенные… несовпадения. Сначала я связывал их со странными способами составления отчетов, и никому о них не говорил, но теперь я уже больше не могу отрицать то, что мне удалось обнаружить. И все, с кем я мог бы поделиться… даже вы, милорд, если вы простите мне эти слова, – оказываются внутри круга тех, кто… ну, вы понимаете…

– Пока я понимаю очень мало, епископ. Что вы обнаружили?

Казалось, Боэз собирается с духом, как человек, готовящийся спрыгнуть с высоты, – а место приземления ему плохо знакомо.

– Деньги, милорд. Деньги, которые исчезли и касательно которых я не обнаружил никаких отчетов.

Тиамак постарался прогнать кислое выражение, которое появилось у него на лице. Он знал, что практически невозможно безупречно распоряжаться всеми деньгами, и даже в сердце Верховного Престола встречались жадные люди, пытавшиеся ими воспользоваться, но не это вызвало огорчение Тиамака. Он начал жалеть, что не остался со своими любимыми книгами.

– Мне печально это слышать, епископ Боэз. О каких суммах идет речь и известно ли вам, на что они потрачены? – спросил Тиамак.

– Мои последние подсчеты показывают, что расхождение достигает двух тысяч золотых тронов. Плюс-минус несколько дюжин.

Еще за мгновение до этого Тиамак чувствовал раздражение. Теперь у него возникло ощущение, что в него ударила молния.

– Две тысячи! Но это чудовищная сумма! – Те, Что Наблюдают и Творят, как могло исчезнуть столько денег?

– Они исчезали постепенно, – ответил Боэз. – Иначе было бы очень трудно скрыть недостачу. И, как я уже говорил, мне не до конца удалось во всем разобраться. Но я обнаружил, начиная с какого-то времени, постоянное уменьшение средств в самых разных местах – двадцать золотых заплачено тут, пятьдесят там. Мне удалось это заметить только из-за круглых сумм. – Боэз снова снял очки, но просто повертел их в руках и водрузил обратно на нос, где и закончилось их короткое путешествие. – В любом случае вы можете представить, как трудно отыскать истину в каждой покупке или заказе, в особенности если они сделаны несколько лет назад. Тысячи записей. Но теперь, когда я понял схему, она стала бросаться в глаза. Вы хотите, чтобы я объяснил вам закономерности и как именно фальсифицированы платежи? – Тиамаку показалось, что в голосе епископа прозвучала надежда.

– Нет, благодарю вас, епископ. Позднее. Хотя ваше открытие меня завораживает. – Тиамак остановился и оглядел пустынный сад, чтобы убедиться, что их никто не слышит. – Скажите правду. Вы думаете, что это Джервис?

На лице Боэза появилось болезненное выражение.

– Клянусь милосердным Богом, надеюсь, что нет! Но не могу утверждать с уверенностью, лорд Тиамак. Если уже быть честным до конца, это могли быть и вы, хотя я сильно сомневаюсь, раз уж доверился именно вам и никому другому.

– А почему вы так уверены, что это не я? – спросил Тиамак, чувствуя, как ему становится смешно, несмотря на потрясение от невероятной кражи. – Я язычник, иностранец, практически дикарь, получивший огромную власть из рук короля и королевы. Многие посчитали бы меня вполне подходящим кандидатом, если не самым вероятным.

Боэз нахмурился, но Тиамак видел, что епископ просто собирается с мыслями.

– Я мало что знаю о вещах, которые вы упомянули, но для начала, всем известно, что вы живете очень скромно. Если честно, в некоторых кругах это вызывает непомерное удивление. Вы одеваетесь как монах, и у вас с женой есть лишь небольшие покои в Хейхолте, в то время как ваш титул гарантирует вам землю и хороший доход, но ни один из вас ни разу не показал заинтересованность в подобных вещах.

– Деньги, в особенности такие большие суммы, как названные вами, необязательно тратить только на украшения и земельные владения, – возразил Тиамак. – С их помощью можно покупать другие вещи. Влияние. Власть.

– Я знаю. И, если я ошибся, вы должны меня убить каким-нибудь языческим способом враннов, чтобы сохранить свою тайну. – Боэз посмотрел на него почти с вызовом. – Но я должен был кому-то довериться.

– Но почему не королю? Он единственный, кто находится вне подозрений. Престолу бессмысленно красть у самого себя.

Вызов в глазах нового епископа внезапно сменился смущением, и он ответил далеко не сразу.

– Потому что, если уж идти до конца, милорд, я не доверяю и королю. Нет! – сказал он, когда Тиамак собрался сердито возразить. – Я имею в виду совсем другое. Я хотел сказать, что король Саймон такой… он поглощен текущими проблемами и у него нетерпеливый характер, – и я не могу быть уверен, что он сохранит спокойствие и будет молчать. Того, кто столько лет проявлял удивительную осторожность, очень непросто вывести на чистую воду. К тому же всем известно, что король легко впадает в гнев, но также и быстро всех прощает. Здесь нельзя действовать, повинуясь импульсу. Кто-то уже несколько лет ворует у Верховного Престола огромные суммы. Никто из имеющих доступ к казне не тратил больших денег, значит, тут что-то другое, их собирали и прятали или использовали ради целей, коих мы пока не в силах понять. Милорд, я считаю, что нам нужно сначала выяснить, кто ворует деньги и зачем, прежде чем мы кому-то об этом сообщим.

Тиамак вновь почувствовал восхищение Боэзом.

– Я не вижу ошибок в ваших рассуждениях, хотя считаю, что необходимо рассказать о вашей находке королю в самое ближайшее время.

– Да, я согласен. Но прежде… если честно, я не знаю, с чего следует начать.

– Я считаю, что вы должны продолжить свои изыскания. Впрочем, король и все остальные с радостью вам скажут, что так я отвечаю на все вопросы. – Тиамака не особенно рассмешила собственная шутка, но Боэз попытался улыбнуться. – Кто еще имеет доступ к казне Верховного Престола?

Боэз снова зашагал вперед, забыв о хромоте своего собеседника, и Тиамак, стиснув зубы, поспешил за ним.

– Ну, для начала я сам, – сказал Боэз. – А также лорд-камергер граф Эолейр, лорд Пасеваллес как лорд-канцлер. И, конечно, эскритор Джервис.

– Скажите, а много ли краж произошло после того, как Джервис и Эолейр покинули замок?

– К сожалению, нет. Было бы намного проще вести расследование, если бы удалось сузить число подозреваемых. Но я назвал далеко не всех, кто мог это сделать, даже половины. Конечно, король и королева, хотя ни я, ни вы не можем представить, что они виновны. – Он погрузился в размышления. – Герцог Осрик как лорд-констебль управляет большими денежными потоками, хотя ему было бы трудно скрыть свое участие, если бы он на такое пошел. Я думаю, ему пришлось бы искать сообщника либо в канцелярии, либо в монастыре.

Ну, и, конечно, такие люди, как сэр Закиель, надзирающий за выплатой жалованья эркингардам и другими расходами герцога Осрика. У лорда Джеремии в роли лорда-камергера также есть собственный бюджет и масса самых разных возможностей. А также мастер лошадей лорд Марин и Хранитель тайной печати. – Боэз подумал немного и назвал полдюжины людей, имевших отношение к королевской казне. – И еще может существовать человек, не на самом высоком положении в канцелярии или среди тех, кто отвечает за раздачу милостыни, не распределяющий деньги, но с доступом к учетным книгам, способный подделывать записи ради собственной выгоды или тех, кто находится за пределами замка. Более того, истинный преступник может вообще находиться не в Эркинланде, если у него имеется сообщник внутри.

Тиамак сжал локоть Боэза.

– Давайте немного замедлим шаг, я уже начал задыхаться.

– О, прошу меня простить, лорд Тиамак. Мне трудно думать о нескольких вещах одновременно. Извините меня, пожалуйста. Вот, давайте присядем на скамейку.

– Таким образом, у нас есть более дюжины подозреваемых, – сказал Тиамак, усаживаясь на скамью и давая отдых больной ноге. – Вам известно, чтобы кто-то из них недавно тратил большие суммы денег? – Тиамак нахмурился и погрузился в раздумья. – Кроме того, нам следует выяснить, нет ли среди них игроков. Я знаю, что Осрик немного играет, но никогда не слышал, чтобы он делал большие ставки, которые требовали бы крупных сумм для выплаты долгов.

– Я тоже. Никто из названных мной людей не тратил деньги так, чтобы это бросалось в глаза. Никто из них не живет так скромно, как вы, милорд, но в поместье Пасеваллеса находится управляющий, сам он не посещал его полтора года, ничего там не менял и не покупал новые земли. Джервис – ну, пожалуй, трудно верить человеку, который так ценит пышные наряды эскритора, но наш бывший архиепископ никогда не славился распутством. Я уже успел проверить возможные варианты и не нашел очевидного источника расходов, который мог бы указать на виновного в воровстве.

– Это вызывает у меня тревогу, – сказал Тиамак, потирая икру через свое одеяние. – Ведь если тот, кто крадет из казны, не тратит деньги на собственные удовольствия, тогда на что он их использует?

– Я также сильно встревожен, милорд, вот почему я попросил вас о разговоре. Теперь это бремя я не буду нести в одиночестве.

«Зато новое бремя ляжет на мои плечи, – подумал Тиамак. – Еще один страх. Еще одна тайна».

Он смотрел, как ветер срывает последние желтые листья с почти голых ветвей лещины, и они, кружась, падают вниз, на выложенную камнем тропинку.

«Охраняйте меня сейчас, если когда-либо охраняли прежде, – молился Тиамак своим богам. – Помогите найти песок под ногами, ведь я не верю ни одному из путей, что лежат передо мной».


Тронный зал Хейхолта заполнили придворные в своих лучших одеждах.

Роусон Вездесущий, конечно, тоже здесь находился, и во всех отношениях выглядел как богатый тупица, коим и являлся, в модной мягкой шляпе, больше похожей на подушку для кресла, и с золотым медальоном размером с грелку, который болтался у него на груди. Герцогиня Нелда, раздраженная отсутствием мужа, герцога Осрика, отправившегося выполнять опасную миссию в земли Луговых тритингов, сумела отставить в сторону свои переживания и пришла в замысловатом платье, расшитом жемчугами, и головном уборе в форме полумесяца, имевшем опасное сходство с коровьими рогами.

«Они явились лишь потому, что им захотелось посмотреть на графиню Иссолу из Пердруина, – подумал Саймон, – или за последние несколько мрачных месяцев соскучились по дворцовым приемам». В тронном зале присутствовали эскритор Джервис, епископы Путнам и недавно назначенный Боэз, лорды Тостиг, Даглан и Эворик – иными словами, почти все высокопоставленные придворные. Даже Пасеваллес, который обычно предпочитал темную одежду, пусть и очень высокого качества, надел камзол цвета морской волны. Казалось, всех переполняла решимость напомнить южным гостям, что, хотя Эрчестер и не является самым большим и богатым городом мира, зато самым важным, благодаря тому, что тут находится Верховный Престол.

Джеремия подергал рукав нового роскошного камзола Саймона, чтобы расправить складки. Король терпел сколько мог, но потом решительно оттолкнул руку Джеремии.

– Твои усилия ничем не помогут этим дурацким рукавам, – сказал он лорду-камергеру.

– В Пердруине все носят такие камзолы, – осуждающе ответил Джеремия.

– А разве не ты говорил всего несколько недель назад, будто в Пердруине все носят что-то вроде фальшивой рыбной чешуи? Ты нашил на мой камзол множество кусочков металла, и я выглядел как мешок медяков.

– Это было более года назад, – возразил Джеремия и снова потянулся к рукаву Саймона, но в последний момент передумал. – Даже уже почти два года! Мода меняется.

– Зато я не меняюсь, – проворчал Саймон.

С другой стороны от Саймона появились Тиамак и леди Телия, и Саймон обрадовался, увидев, что они одеты совершенно нормально, к тому же без дурацких безвкусных украшений.

– Добрый день, ваше величество. Все хорошо?

Саймон решил не упоминать о камзоле, который вызывал у него раздражение.

– Ну, наверное, но я бы хотел…

Он не договорил, потому что из тронного зала послышался шум, за которым последовало три торжественных удара. Саймон поднял руку, и стража распахнула большие двери.

Первым вошел сэр Закиель с отрядом эркингардов – они выглядели очень воинственными и красивыми в своей зеленой форме, и Саймон почувствовал, что гордится ими. За ними следовали придворные из Пердруина, около дюжины, многие в праздничных разноцветных камзолах – синих, зеленых и желтых. На мгновение возник легкий хаос, и было невозможно понять, кто есть кто, но после того, как все оказались внутри, стража выстроилась по сторонам зала, толпа великолепно одетых придворных расступилась, и в центре осталась одна женщина.

– Ее превосходительство Иссола, графиня Пердруина, – провозгласил герольд.

– Это она? – шепотом спросил Саймон, но его голос прозвучал громче, чем ему бы хотелось. – Милосердный Риап, Джеремия, почему ты не сказал мне, что она такая молодая? Как это может быть?

Если Саймон и не был уверен в том, кто стоит перед ним, одно то, как Иссола подняла на него взгляд, заставило его отбросить все сомнения: казалось, встреча с Верховным королем произвела на нее не больше впечатления, чем с нищим на обочине дороге. Она была в черном платье с алыми полосами и мантии с меховым капюшоном в тон. Придворные уже начали перешептываться, обсуждая дерзость ее наряда.

«Ей немногим больше тридцати», – с удивлением подумал Саймон, глядя на длинную изящную линию шеи и твердую челюсть. Иссола не стала надевать на прием шляпу или другой модный головной убор, ее золотисто-каштановые волосы были заплетены в простую косу, закрепленную тонким серебряным кольцом и отброшенную на спину. Овальное худое лицо с выразительным носом и большие глаза на мгновение напомнили Саймону Адиту.

– Ваше величество, – с тревогой заговорил Джеремия. – Она ждет. Все ждут.

Саймон пришел в себя и протянул руку.

– Графиня. Мы вас приветствуем.

Иссола пошла ему навстречу, высокая и царственная, а когда оказалась у подножия помоста, сделала изящный реверанс, потом подняла руку. Саймон спустился и поднес ее к губам.

– Миледи, добро пожаловать.

– Благодарю вас, ваше величество, за ваше любезное приглашение, – ответила графиня. – Я приветствую вас от имени ваших пердруинских подданных. – В ее речи Саймон не уловил даже следов акцента, но короля это не удивило – жители Пердруина славились знанием языков своих более могущественных соседей.

Ошеломленный ее молодостью и грацией, Саймон забыл почти все, что собирался сказать.

– Надеюсь, путешествие не слишком вас утомило? – только и сумел произнести он.

– Оно получилось весьма посредственным, но не по вине капитана или его команды, – ответила графиня. – Я не знала, что сейчас на севере стало так много килп. Представляете, целых три штуки взобрались на палубу моего корабля ночью, когда мы приближались к Вентмуту! Команда сумела от них отбиться, и все закончилось хорошо, но я думала, что только нам, в южных водах, приходится беспокоиться о подобных вещах.

Саймон нахмурился.

– Мне весьма огорчительно слышать такое. Складывается впечатление, что их становится все больше. – Он снова забыл о том, что собирался сказать. – Ну, нам следует возблагодарить Господа, что вы и ваши люди не пострадали.

– Да, мы молились и молились, – сказала Иссола. – И сидели в наших каютах, пока матросы не сказали, что опасность миновала.

Саймон не слишком поверил, что графиня была так напугана, как она говорила. Несмотря на стройную фигуру и молодость, она производила впечатление женщины, которая вполне могла взять в руки дубинку, чтобы помочь матросам.

– В любом случае добро пожаловать в Эрчестер и Хейхолт, – сказал Саймон. – Пожалуйста, позвольте лорду-камергеру отвести вас и ваших придворных в отведенные вам покои. Я надеюсь, вы сможете присоединиться к нам во время вечерней трапезы. Повара приготовят нечто особенное. Так мне сказали – не правда ли, Джеремия?

Его старый друг слегка поморщился – ведь его назвали по имени перед важными гостями, но он смело выступил вперед и сделал изящный поклон.

– Его величество совершенно прав, графиня. Кухня обещает нам настоящие чудеса.

– Благодарю вас, – сказала графиня. – Надеюсь, там будет не только рыба. За время путешествия она успела нам надоесть.

Улыбка лорда-камергера потускнела, однако он собрался с духом и снова поклонился.

– Я уверен, что вы не будете разочарованы, графиня. Пожалуйста, следуйте за мной…

Когда придворные из Пердруина присоединились к своей госпоже, Джеремия повернулся к одному из слуг и громким шепотом велел ему передать поварам, чтобы те приготовили на ужин что-то еще, кроме даров моря, а потом с улыбкой повел гостей в их покои.

– Надеюсь, скоро у нас появится возможность поговорить, – сказала Иссола Саймону. – Наедине, конечно, без шумной толпы придворных, советников и прочих назойливых персон. Я прошу не слишком много, ваше величество?

– Вовсе нет, – ответил он так быстро, что почти почувствовал неодобрительный взгляд Тиамака. – Я позабочусь о деталях.

– Я очень, очень сожалею, что королевы Мириамель здесь нет, – добавила Иссола, и Саймон подумал, что ее голос является очень приятным инструментом. – Я восхищаюсь ею с тех самых пор, как была ребенком.

– Я и сам об этом сожалею, – сказал Саймон, – но, как вы знаете, в Наббане сложилась очень напряженная ситуация. – Он посчитал, что должен добавить что-то еще. – Она бы с радостью с вами встретилась, графиня.

Первые слова, сказанные им в этот день, которые показались Саймону не до конца правдивыми.

### Глава 47. Долг умереть достойно


«Долг каждого дворянина показать простолюдинам, как следует встречать смерть», – часто повторял отец Элина, и его слова не выходили у него из головы, когда он и его спутники скакали вниз по склону горы, удаляясь от Наглимунда, а их преследовали Белые Лисы, демоны из старых легенд.

Его отцу Эреллу не удалось умереть славной смертью – он заболел дизентерией и ушел в мир иной, изливаясь из всех отверстий своего тела. Тем не менее он сделал все, чтобы жить в соответствии со своими принципами, отказываясь от всего, кроме воды, и прогнал священников Дана, которые пришли, чтобы петь молитвы и раскрашивать его лицо вайдой.

«Если боги узнают меня в этой жизни, то нет никакого смысла красить мое лицо в синий цвет, чтобы они поняли, что мое время пришло!» – заявил он.

Эрелл был страстным человеком и отказывался сдаться даже перед лицом смерти, а в конце отослал юного Элина и его мать, потому что их рыдания его расстраивали.

Теперь у Элина появился шанс, в котором отцу было отказано, он мог умереть в сражении, показав пример менее благородным людям – впрочем, таких у него осталось очень мало. После того как его оруженосец Джарет погиб под развалинами внешней стены Наглимунда, Элина сопровождали лишь эйдонит Эван и Маккус Черная Борода. Норны, которые последовали за ними после того, как они выбрались наружу через брешь в стене, рассыпались вдоль склона и перекликались странными птичьими голосами. Только густо растущие деревья мешали норнам поразить их стрелами. Однако одна из них попала Эвану в спину над правой лопаткой. Маккус сумел вытащить древко, но юноша истекал кровью, и ему едва удавалось держаться в седле. Элин понимал, что очень скоро он и его спутники окажутся на открытой местности, и тогда их быстро прикончат.

В просвет между несколькими близко стоявшими деревьями он заметил разбитую каменную башню, вздымавшуюся над кронами, и ему показалось, что он видит разрушенные стены за ней. Из рассказов своего много путешествовавшего дяди Элин знал, что на дальних склонах холма, на котором стоял Наглимунд, есть древние руины, однако сам никогда их не видел, и сейчас сердце забилось у него в груди, и появилась надежда. Если они сумеют найти путь через подлесок и густо растущие деревья, у них будет шанс отыскать проход в каменных стенах и принять последний бой.

– Спешиваемся! – энергично прошептал он, указывая в сторону развалин. – Ведите лошадей на поводу к грудам камней.

– Это языческое место, – слабым голосом сказал Эван. – Старое языческое место. Здесь живет зло.

– Зло идет за нами, – напомнил ему Элин. – И у него есть стрелы. Я выбираю развалины. Торопитесь!

Он помог Эвану спешиться и взял скользкие от крови поводья его лошади. Эрнистирцы спотыкались о корни, продирались сквозь заросли ежевики, острые шипы рвали кожу и одежду, им приходилось нырять под ветки, которые норовили вцепиться им в лицо, словно длинные пальцы ведьм. Элин слышал крики, доносившиеся со склона, – норны пытались их окружить. Он провел своих людей и лошадей мимо стены, и они оказались на заросшем папоротником дворе, где увидели полдюжины странных фигур в капюшонах, дожидавшихся их с луками в руках.

– Бросайте оружие! – сказал самый высокий.

Он говорил на не слишком хорошем вестерлинге, но его странно приглушенные слова вполне можно было понять.

Элин приготовился к атаке, но молодой Эван, ослабевший от потери крови, покачнулся и упал на землю рядом с ним. Маккус, понимая, что сопротивляться бесполезно, опустил острие меча к влажной земле.

– Бросайте оружие, – хрипло повторил лидер. – И не шумите.

Птичьи крики норнов звучали совсем рядом. Через несколько ударов сердца Элин услышал ответный зов уже издалека, и постепенно они стали удаляться.

Элин не совсем понимал, что происходит. Он посмотрел на Маккуса, потом перевел взгляд на потерявшего сознание Эвана, по бледному лицу которого стекали капли дождя.

– Ладно, – сказал он и бросил свой клинок. – Пощадите моих людей и делайте со мной, что хотите.

– Мы сделаем что захотим со всеми вами, – сказал высокий. – Не тебе принимать решения. – Он откинул капюшон, и Элин увидел худое жесткое лицо бессмертного с высокими скулами, раскосыми глазами и тонкими губами, в коротких черных волосах поблескивала седина, однако кожа незнакомца не была мертвенно-бледной, как он ожидал: перед ними стояли не норны, а ситхи. Казалось, они сошли с фрески, изображавшей старых мрачных богов Эрнистира. – Но наша задача не в том, чтобы причинить вам вред. Мы должны доставить вас к нашей госпоже. Разведчики рассказали ей, что смертных преследуют хикеда’я. – Он стукнул себя в грудь. – Меня зовут Лико Скворец. Теперь вы пленники. Если вы начнете шуметь или попытаетесь сбежать, для вас это плохо закончится.

Элин совсем ничего не понимал.

– Похоже, у нас нет выбора. Но кто ваша госпожа, которую волнует, что случится со смертными вроде нас?

– Не мне говорить вам о ее намерениях, – сказал ситхи с седыми волосами. – Мне лишь известно, что госпожа из высокого и древнего Анвиянья приказала мне найти вас и привести к ней. Оставь свои вопросы, смертный. Я не стану на них отвечать.


Реку заполнили тритинги, которые бежали по воде к лагерю эркинландеров и выли, точно волки. Некоторые привели лошадей, чтобы справиться с медленным, но сильным течением. Самые быстрые уже добежали до рвов и частокола, внешнего защитного барьера лагеря, и принялись топорами пробивать себе дорогу.

По лагерю распространилась тревога. Эркинландские солдаты сбегались со всех сторон, но большинство не успели надеть доспехи – в лучшем случае только шлем, – а некоторые даже взять оружие, в руках они держали палки, камни и железные вертелы, которые схватили из костров.

Порто очень боялся за Левиаса, но не успел повернуться к палаткам, где лежал его раненый друг, когда бородатый тритинг с криком перебрался через низкую стену, а за ним тут же появилось еще несколько других. Эркинландеры, оказавшиеся рядом с Порто, еще натягивали тетиву на луках и не были готовы защищаться. Порто порадовался, что у него есть меч, но не особенно на него рассчитывал, понимая, что его порубят на куски, пока он будет защищать своих товарищей.

«Я слишком стар, слишком устал, слишком много дней провел под открытым небом», – подумал он, однако успел перехватить меч двумя руками и нанести удар по ногам тритинга, пытавшегося прикончить сержанта. Тритинг, сумевший принять меч сержанта на рукоять топора, повернулся к Порто, и его разрисованное лицо исказилось от ярости и боли. Когда он поднял топор, чтобы ответить на атаку Порто, сержант вонзил кинжал ему в бок, а потом дважды ударил по ребрам, после чего житель лугов пошатнулся и упал на колени.

Сержант ударил его ногой по голове, тритинг рухнул на землю и остался неподвижно лежать.

– Нам нужны еще люди! – сказал сержант. – Они перелезают через трупы своих товарищей, чтобы преодолеть стену.

Порто уже задыхался, но видел, что сержант прав: ограду из прочных бревен построили вокруг огромного камня, стоявшего на берегу реки, кусок скалы был больше фургона, но на нем не удалось установить колья, и инженеры оставили его без дополнительной защиты. Часовые переместились сюда с других участков, но тритинги уже поняли, что нашли слабое место, и начали его штурмовать большими силами. Но не это являлось единственным источником опасности. Варвары, выходившие из реки, стреляли из луков и метали копья. Пока Порто озирался по сторонам, один из солдат получил стрелу в лицо и упал с криком ребенка, который сильно обжегся.

– Сюда, эркинландеры! – крикнул сержант. – Ко мне! Давайте прогоним ублюдков!

Те, кто его услышал, стали строиться у стены в шеренгу. У Порто не оставалось времени думать о ноющих конечностях или беспомощном Левиасе в палатке, о принце Моргане или еще о чем-то. Мощные бородатые тритинги в шкурах перелезали через ограду, они вопили, точно демоны, мчались к нему из темноты и дождя. Он встал плечом к плечу с сержантом, чтобы сделать то, что должен.

Время шло для старого рыцаря не как в кошмаре, а точно в лихорадочном сне, безумной путанице смутных ощущений. Ему казалось, что ухмылявшимся, раскрашенным лицам не будет конца – складывалось впечатление, будто лагерь атаковали все тритинги севера! Некоторое время обитатели лугов перетекали через стену, точно волна, затопившая плотину, и Порто оттеснили от сержанта и всех, кто находился правее. Он слышал крики у себя за спиной, но не осмеливался оглянуться, чтобы посмотреть, что там происходит.

Через несколько мгновений тритинги, сумевшие пробиться вперед, начали отступать, спотыкаясь о тела своих соплеменников. Порто ударил одного из них в бок острием меча, но бородатый дикарь этого даже не заметил, потому что одетые в доспехи эркингарды гнали вторгшегося в лагерь врага обратно к ограде. Очень скоро Порто увидел организованный отряд, отбросивший варваров, и почувствовал себя спокойнее.

Сам герцог Осрик вел эркингардов, вооруженных длинными пиками. Большинство тритингов уже остались без копий, и лишь немногие могли оказать сопротивление солдатам в доспехах и шлемах. Осрик возвышался над своими воинами, единственный, кто не надел шлем. Волосы герцога промокли под дождем и облепили голову, лысая макушка влажно блестела. Он снова и снова наносил удары копьем по отступавшим тритингам, которых теснили навстречу их соплеменникам, и всякий раз, когда герцог вытаскивал свое копье, кровь стекала по наконечнику в форме листа. Лицо Осрика превратилось в маску чистейшей ярости, глаза были так широко раскрыты, что Порто видел белки, несмотря на дождь и темноту.

«Он похож, – подумал Порто, – на одного из древних богов, которым поклонялись до появления Эйдона, пришедшего сделать человечество добрее». Бог-воин накажет всех, кто выступил против его народа, карая их кровью и огнем. И только позднее, когда у Порто появилось время спокойно все обдумать, он понял, что видел на лице герцога не только гнев, на нем полыхало безумие, которое невозможно удовлетворить одним сражением.

Наконец атака тритингов захлебнулась. Когда в бой вступило большинство эркинландеров, их оказалось слишком много, варвары отступили и помчались обратно через реку. Некоторые падали в воду, нескольких подстрелили лучники, но большая часть сумела сбежать под покровом темноты и дождя в сторону деревьев и своего лагеря.

Когда сражение наконец закончилось, Порто пил воду до тех пор, пока не почувствовал, что его вырвет, после чего отправился взглянуть на Левиаса. Его друг находился в безопасности, он проспал все сражение, думая, что это лишь очередной кошмарный сон. Они вместе вознесли благодарственную молитву Господу, и Порто снова вышел из палатки, хотя едва держался на ногах.

Когда первый свет восхода окрасил горизонт в дымные фиолетовые тона, постепенно переходившие в розовые, и небо стало светлеть, Порто устало шагал по лагерю. Дождь наконец прекратился, и во все стороны растекались мутные ручейки, которые становились все более широкими по мере того, как соединялись друг с другом, и продолжали уже бурное движение к реке, так что в некоторых местах Порто приходилось идти по щиколотку в воде.

Тела уже начали оттаскивать от частокола, некоторые так сильно втоптали в черную грязь, что они почти потеряли человеческий облик. Кто-то сказал Порто, что в лагере осталось восемь десятков мертвых тритингов, в то время как эркингарды потеряли около двух десятков. Обитатели лугов, атаковавшие лагерь, не подготовились к столкновению, до частокола удалось добраться совсем немногим конным варварам, большинство сражалось в пешем строю, и всего у нескольких трупов имелись доспехи. Да, эркингарды отбили нападение, но это была случайная стычка, а не настоящее боевое противостояние, к тому же соратники Порто занимали выгодную защищенную позицию на более высокой местности.

«Они не понимают дикости этого народа, – подумал он. – И не догадываются, как много тритингов живет на равнинах. – У него испортилось настроение. – Пожалуй, я уже слишком стар для сражений. Быть может, просто слишком стар».

Рядом с центром лагеря он нашел герцога Осрика и его рыцарей-офицеров, устроивших совет возле огромного ревущего костра. Кто-то узнал Порто как одного из тех, кто находился рядом с местом, откуда началась атака, и его попросили рассказать, что там произошло. Но когда Порто упомянул стрелу, вылетевшую откуда-то из лагеря эркингардов, – стрелу, из-за которой началось сражение, – Осрик, казалось, не обратил на его слова никакого внимания.

– Варвары каждый день бросают копья и стреляют из луков в сторону наших баррикад, – сказал герцог и надолго приложился к кубку, который держал в руке. Он так и не снял доспехи, героически забрызганные кровью и грязью. – Как будто это какой-то праздник. – Осрик сплюнул. – Рано или поздно кто-нибудь должен был им ответить. Мы имеем дело с дикарями, а дикари понимают только одно – железный кулак. – Он поднял руку в латной рукавице, словно хотел наглядно продемонстрировать, что такое железный кулак, и ударил по бревну, на котором сидел. – Мы пришли сюда с мирными намерениями, как приказал король. Но теперь покажем им, что значит вести переговоры со злым умыслом. – Щеки герцога Осрика покраснели, хотя битва закончилась более часа назад.

Порто, пивший только воду, подумал, что герцог уже изрядно пьян.

Порто прошелся вдоль границы лагеря, наблюдая, как солдаты наводят порядок после сражения и сильного дождя. И тут он заметил группу эркингардов, собравшихся вокруг пары всадников, появившихся у ворот, расположенных напротив реки. Он все еще находился на значительном от них расстоянии, когда узнал того, кто был пониже.

Астриан сидел в седле, расправив плечи, точно одержавший победу генерал, принимающий поздравления солдат. Ольверис стоял возле своей лошади, и в его седле сидел какой-то человек, худой, в изорванной грязной одежде.

– Хей, это же наш старый друг! – воскликнул Астриан, когда Порто к ним подошел. – Мы слышали, ты одержал победу в отчаянном сражении, но и мы не теряли времени зря! Смотри, кого мы привезли на пир, ты должен его знать – граф Эолейр, Мастер Престола!

Сгорбленный хрупкий мужчина действительно был графом Эолейром, но Порто подумал, что он больше походит на пленника, чем на освобожденного воина. Исхудавшее лицо давно небрито, а в глазах, обведенных темными кругами, застыло такое выражение, словно для него уже не имеет значения, где он находится и куда направляется.

– Астриан все сделал сам, – насмешливо сказал Ольверис. – Спросите у него. Я даже не уверен, что находился в той же стране.

– А Порто воевал на войне! – Ничто не могло испортить хорошего настроения Астриана. – Я уверен, что он, как и ты, мой немногословный друг, вел себя отважно, оставаясь в безопасном месте в арьергарде.

– Ты видишь, он не меняется, – сказал Ольверис, но Порто не мог отвести глаз от графа.

Порто решил, что Эолейр никак не младше его, и морщины на его лице это подтверждали. Казалось, он с трудом держится в седле, а его взгляд был устремлен в пустоту, как если бы он видел уже слишком много и ничто в мире его больше не интересовало.

– Я рад, что вы двое вернулись, – сказал Порто. – И за вас, милорд Эолейр. Мы должны благодарить Господа за ваше благополучное возвращение. – Он поклонился графу, повернулся и зашагал к палатке, где лежал Левиас.

– Постой! – позвал его Астриан. – Нам есть что отпраздновать. Мы откроем кувшин бренди герцога. Ты куда собрался?

– Спать, – ответил Порто не оборачиваясь. – Да дарует вам всем здоровье Усирис Эйдон.

Потрясенный Порто, и сам не понимавший причин своего поведения, медленно шел по лагерю; теперь, когда он успокоился, старый рыцарь чувствовал боль во всем теле. Вернувшись в палатку, Порто обнаружил, что Левиас снова спит, сжимая в руке символ Дерева, которое висело у него на шее на кожаном шнурке. Порто устроился так, чтобы его длинные руки и ноги поместились вдоль постели Левиаса, и, как только его голова коснулась предплечья, которое он под нее подложил, сон овладел им так быстро, как щука проглатывает доверчивую рыбку.


Фремур смотрел на лицо Хьяры, бледное, точно яичная скорлупа или прокипяченные кости. Час назад она раскраснелась от лихорадки и отчаянно задыхалась. А теперь стала белой и липкой, как женщина, которую однажды видел Фремур, когда ее вытащили из глубокого водоема в Варне, промокший труп цвета рыбьего брюха. Только медленное движение груди Хьяры, поднимавшейся и опускавшейся, не давало ярости окончательно им овладеть.

– Как она? – Лицо Унвера, как всегда, не выдавало его чувств, но костяшки пальцев шана побелели. – Ты сможешь ее спасти, Вольфраг?

Шаман развел сильные руки, демонстрируя собственную неповинность, но изгиб губ показывал, что ему не нравится, когда ему задают подобные вопросы – даже шан.

– Все зависит от духов, великий шан. Из раны на ее груди выделились плохие жидкости, и она сражается с ними за свою жизнь. Только Те, Кто Наверху могут ей помочь. Я молился каждому из них, в особенности Грозе Травы, духу ее клана.

– Молись сильнее. И произнеси молитву за того, кто это сделал, – сказал Унвер.

Сестра Хьяры, мать Унвера Воршева, посмотрела на Вольфрага без малейшего сочувствия или одобрения. Она отослала почти всех слуг женщин из шатра и взяла под свой контроль заботу о сестре, охраняя Хьяру, как лисица раненого детеныша.

– Это сделал Эолейр и предатели, обитатели каменных городов, – сказала она. – Я уже тебе говорила. Я не позволила ему забрать меня с собой, а потом они ранили Хьяру, когда она попыталась меня защитить.

Унвер бросил на нее любопытный, но бесстрастный взгляд.

– Если они собирались забрать тебя к своему королю и королеве, как ты говоришь, зачем бы они стали ударять тебя ножом?

Воршева не подняла головы, вытирая пот со лба сестры.

– Откуда мне знать? Они не в своем уме, все до единого. Эолейр и его солдаты пытались меня украсть. Только безумец стал бы так поступать. Зачем им нужна старая женщина в качестве пленницы?

Фремур был уверен, что знает ответ на этот вопрос.

– Чтобы сделать шана беспомощным, – заявил он. – Граф рассчитывал держать тебя в плену, а потом заставить нас делать то, что хотят обитатели каменных городов.

– Может быть. – Казалось, Унвер потерял интерес к разговорам.

Он коротко кивнул матери и встал. Вольфраг остался молиться за Хьяру, но Фремур вышел вслед за Унвером из шатра.

«Как странно, – подумал он. – Шан не называет Воршеву матерью и редко обращается к ней по имени. К женщине, которая его родила!»

Воршева была дочерью могущественного тана, хотя Фиколмия и не любили, а также женой принца, обитателя городов, что несколько уменьшало позор смешанной крови Унвера. И все же между ними существовала какая-то пропасть, и Фремур никак не мог понять ее причин. Шан относился к Воршеве с уважением – дал ей слуг и все, чего она только могла пожелать, – но, казалось, не чувствовал себя рядом с ней уютно.

– Что будем делать? – спросил Фремур, когда они шагали рядом.

– Говорить с другими танами. Разве ты забыл, что они нас ждут?

– Нет. Но я не знаю, о чем с ними говорить. О том, что на сестру твоей матери напали и она близка к смерти? Неужели у тебя нет чувств?

Унвер сделал несколько шагов, прежде чем ответить.

– А какое чувство я должен испытывать? Гнев? У меня его полно. Я думал, что Эолейр не такой, как остальные обитатели городов. Мой отец много говорил о нем, когда я был ребенком, и однажды он сказал: «Графу Эолейру я доверяю больше всех». Но он предал наше доверие.

– Тогда позволь нам его наказать! Накажем всех обитателей городов. Их король послал своих солдат к границе наших земель, чтобы диктовать нам условия, словно мы дети, в то время как сам отнял у нас наш выкуп. Давай пойдем и предадим их лагерь огню. Пусть увидят, что такое настоящие мужчины.

И вновь Унвер ответил не сразу. Фремур видел, что Одобрег и остальные таны ждут шана, собравшись возле огромного костра, который развели, чтобы избавиться от холода хмурого утра.

– Ты обеспокоен жизнью моей матери и ее сестры, Фремур, – наконец заговорил Унвер. – Ты стараешься оказать мне честь? Или за этим стоит что-то другое?

Фремур покраснел, и ему оставалось надеяться, что обветренные щеки это скроют.

– Разве мне не следует опасаться гибели сестры твоей матери от рук обитателей городов?

Унвер лишь приподнял бровь и посмотрел в сторону костра.

– Ну ладно, я скажу, – решился Фремур. Он и сам не знал, почему это оказалось так трудно, но ему пришлось сглотнуть, прежде чем он снова заговорил. – Она хорошая женщина и не заслужила того, что с ней случилось.

– Я согласен, – ответил Унвер, продолжая смотреть вперед. – Но я все еще думаю, что ты скрываешь часть правды.

– Я о ней тревожусь. Ты это хотел услышать? Да, я неравнодушен к Хьяре. Я собирался попросить тебя отдать ее мне… Я имел в виду настоящую свадьбу, – поспешно добавил он. – Клянусь Пронзающим Небо, неужели ты мог подумать, что я имел в виду что-то другое.

На мгновение суровый рот Унвера изогнулся в мимолетной улыбке.

– Ничего другого мне и в голову не приходило, – ответил он. – Но она намного старше тебя, Фремур. Почти в два раза. И едва ли принесет тебе сыновей или даже дочерей.

– Мне все равно. – И это было правдой, вдруг сообразил Фремур.

Он столько лет прожил под отвратительным правлением своего брата, желая только одного: избавиться от тяжелой руки Одрига. Но неожиданно оказалось, что мир полон самыми разными возможностями. Какое значение имеют сыновья, если он стал таном Клана Журавля? Ведь очень скоро Дети травы вернутся в земли, с которых их прогнали в далеком темном прошлом? Зачем иметь сыновей, когда все будут помнить его имя – Фремур, великий соратник шана Унвера?

Словно угадав величие мыслей Фремура, Унвер покачал головой.

– Ты говоришь правду, – только и сказал он. – Она хорошая женщина. И, если ты хочешь, чтобы она стала твоей женой, а она согласится, я тебе ее отдам.

Фремур едва не спросил, какое значение имеет то, чего хочет Хьяра, но вспомнил, как его брат Одриг отдал Кульву, любовь Унвера, другому мужчине. Эта рана еще не исцелилась, почувствовал Фремур и промолчал.

«Если только Хьяра выживет! – подумал он. – Тогда мое счастье будет полным».

Но эти мысли не прогнали холодный, тяжелый узел страха, что Хьяра может умереть.

Таны смотрели, как они приближаются, и вышли им навстречу.

– Как сестра твоей матери? – спросил Одобрег. – Она жива?

– Да, – ответил Унвер.

– И не благодаря обитателям каменных городов, – добавил Фремур. – Как они могут называть себя мужчинами, если наносят удар ножом беспомощной женщине?

– В особенности собственным ножом моей матери, – сказал Унвер, но так тихо, что его слышал только Фремур.

Он не понял, что имел в виду шан, и ему оставалось лишь сомневаться, правильно ли он расслышал его слова.

– И что мы теперь будем делать? – спросил Этвин, тан Белоголовых Уток. – Они не только прислали вооруженных мужчин, которые перебрались через реку, но и дошли до самого Кровавого озера. Они нанесли удар нам в сердце. Лишь духи смогли предотвратить самое коварное убийство, какое только можно представить.

– Она будет жить, – сказал Фремур, с удивлением услышав гнев в своем голосе. – Она будет жить.

Пока некоторые из танов с опаской смотрели на него, Унвер движением руки пригласил их сесть у костра.

– Давайте обсудим то, что должны, – сказал он. – Поговорим об оскорблениях, крови и мести.


Несмотря на суровые слова, Унвер выказывал странное нежелание выступать против обитателей каменных городов, как показалось Фремуру. Он не хотел сейчас задавать вопросы шану, но другие таны вполне компенсировали молчание Фремура.

– Конечно, Одобрег прав, – сказал Анбальт. – По меньшей мере, мы должны поймать этого Эолейра до того, как он с триумфом вернется в лагерь эркинландеров, который расположен рядом с Фингерлестом.

Унвер посмотрел на него из-под полуприкрытых век, словно устал от этих разговоров.

– Ты думаешь, я не послал людей за ними сразу, как только услышал, что произошло? – спросил шан. – Ты думаешь, я глуп?

– Нет, Великий шан. – Анбальт не поднимал глаз. – Никогда.

– Тогда знайте, что я послал за ними Ваймунта, тана Клана Дрофы и дюжину всадников. Возможно, они уже поймали беглецов. Это одна из причин, по которой я не хочу принимать решения. Если они вернутся с ним, тогда почти ничего не изменилось.

– Если не считать того, что он пытался убить твою тетю! – сказал Фремур.

Унвер бросил на него нетерпеливый взгляд.

– Есть вещи, которые мне до сих пор непонятны, и дело не просто в разногласиях Луговых тритингов…

– А это кто? – перебил его один из танов, глядя в сторону северной равнины. – Смотрите, к нам приближается всадник.

Все повернулись, чтобы на него взглянуть.

– У него на голове раскрашенные перья, – сказал Фремур, самый молодой из них и гордившийся зоркостью своих глаз.

– Он из отряда Ваймунта, – сказал Одобрег. – Возможно, они поймали беглецов.

Они стояли и смотрели, как приближается всадник, и вскоре уже смогли понять, кто это.

– Молодой Харат, – сказал Одобрег. – Трудно сказать, кто выглядит более измученным – он или его лошадь.

Всадник подъехал к ним и соскочил с лошади на обе ноги.

– Приветствую, шан Унвер! – сказал он. – Ваймунт послал меня, потому что я самый быстрый всадник.

– У тебя самая быстрая лошадь, – сказал Одобрег. – Мне ли не знать, я сам ее тебе продал.

Харат нахмурился, бросил на него косой взгляд, но не стал отвечать.

– Эркинландеры атаковали Клан Бизона у реки Фингерлест, – сказал он. – Говорят, они убили две сотни членов клана.

Все таны заговорили одновременно, требовали подробности и проклинали обитателей каменных городов.

– Я не думаю, что во всем Клане Бизона можно насчитать двести человек, – заговорил Унвер, но Фремур почувствовал за его словами глубокий гнев.

Однако юноша не испугался.

– Там были также Кланы Ястреба и Полоза, которые пришли за невестами. Может быть, кто-то из них также убит. Я повторяю лишь то, что сказал тан Ваймунт, Великий шан.

– Как это случилось? – резко спросил Унвер.

– Я не слышал всех подробностей, но мне рассказали, что Бизоны пробовали свое оружие, метали копья и стреляли из луков в сторону лагеря обитателей каменных городов. Все ради смеха, и так продолжалось несколько дней. А потом солдаты с другого берега застрелили нескольких Бизонов. Остальные бросились в атаку на лагерь, и началось сражение.

– И они отбросили эркинландеров от реки? – горячо спросил один из танов.

Харат с грустью на него посмотрел.

– Их там тысячи. А с нашей стороны было всего несколько сотен Бизонов.

– И почти всех Бизонов убили? – спросил Унвер.

Юноша пожал плечами.

– Мне лишь известно, что тан Бизонов потерял двух сыновей и пребывает в ярости. Тан Ваймунт отправил меня, чтобы спросить, что ты намерен делать, Великий шан. Тан Бизонов сказал: если ты не придешь к ним на помощь, они будут мстить сами.

– Один тан не может диктовать шану, что тому следует делать, – сказал Одобрег, однако Унвер поднял руку и остановил его.

– Созывайте танов, которые ближе к нам, чем в двух днях пути, – сказал Унвер. – Пусть соберутся здесь. Мы отправимся к Фингерлесту. Если обитатели городов действительно это сделали, для них все плохо закончится.

– Почему ты говоришь «если»? – потребовал ответа Фремур, и тут увидел глаза танов, потрясенных тем, что он посмел поставить под сомнение слова шана. – Я сожалею, что заговорил вне очереди, шан Унвер, но что еще ты хочешь услышать? Сестра твоей матери получила удар ножом, твоего пленника, за которого ты мог получить выкуп, украли – а теперь еще и это? Король Эркинланда смеется над нами.

На мгновение Фремуру показалось, что выражение лица Унвера относится к нему, и почувствовал, как кровь похолодела у него в жилах. К своему облегчению, он почти сразу понял, что ошибся и яростный взгляд шана означал совсем другое.

– В самом деле? Тогда посмотрим, будет ли он смеяться, когда горы мертвых тел эркинландеров будут выше, чем крыши их каменных домов. – Он повернулся к другим танам и сбросил плащ, показав необычные доспехи.

Фремур подумал, что крупные стальные пластины напоминают чешуйчатую спину крокодила из Варна. Обитатели каменных городов разбудили чудовище, сказал себе Фремур. Но вместо триумфа ощутил внезапную тревогу.

– Если люди каменных городов намерены относиться к нам как к животным, они узнают, какие у нас острые зубы. – Глаза Унвера превратились в щелки, и покрытое шрамами лицо стало страшным. Он обнажил свой изогнутый меч и поднял его к бледному небу. – Принесите мне мою боевую краску, – и его голос стал холодным, как самые лютые зимние ночи. – Приведите лошадей и всех танов! На нас напали. И теперь империя травы отправится на войну!

### Глава 48. Внутренний двор


Мириамель смотрела, как слуги и оруженосцы герцога надели и закрепили на нем последние детали доспехов, инкрустированных золотом, а потом пристегнули кирасу.

– В последний раз, Салюсер, – сказала Мириамель, – я прошу вас не выходить наружу.

Она едва слышала себя из-за несмолкавших голосов священников, молившихся на старом наббанайском языке, но даже они не могли заглушить тяжелый рокот, доносившийся из-за стен – казалось, огромные волны морского прибоя бьют о скалы. Затем яростный вопль, пронзительный, точно крик чайки, перекрыл все другие звуки и тут же стих, и королева снова услышала бормотание священников.

Уже два дня дворец окружали разъяренные из-за разных слухов горожане: Салюсера обвиняли в убийстве брата и графа Далло. Герцог, его жена и дети, и даже Мири оказались пленниками.

Герцог взял шлем и ответил после небольшой паузы:

– Некоторые из них уже проникли внутрь, ваше величество, они уничтожают сады Кантии и скоро будут у дверей дворца.

– Все дело в том, что Санцеллан Маистревис строился не для осады, – сердито ответила Мириамель. – Глупо было здесь оставаться. А теперь так же глупо выходить наружу. Если кому-то и стоит выйти и говорить с народом, так только мне. Я все еще королева. Они будут меня слушать. – Но даже она понимала, что в ее словах нет убежденности.

Салюсер покачал головой.

– Я не стану рисковать вашей жизнью, ваше величество. Дикие животные снаружи не наш народ – не истинный народ Наббана, не мои подданные. Это толпа, которой заплатил Саллин Ингадарис, трусы и преступники, и худшие подонки из порта. Они понимают только силу.

Мириамель посмотрела на доспехи герцога и почувствовала, как все у нее внутри сжимается.

– Тогда хотя бы обещайте, что вы не станете надевать шлем, милорд. Его гребень сделает вас узнаваемым с расстояния в половину лиги.

Он погладил пальцами синие перья зимородка.

– Верно, а еще он напомнит тем, кого привело сюда безумие, кому они угрожают.

– Клянусь Элизией, божьей матерью, почему вы такой упрямый человек? – Мириамель не могла усидеть на месте, встала и остановилась перед Салюсером. – Подумайте о жене, герцог – и о детях! Оставайтесь здесь и защищайте их. Давайте подождем, пока уляжется гнев толпы. Если их привел лишь Хонса Ингадарис, то деньги у них скоро закончатся. Эти люди явились сюда, потому что им заплатили, а не для того, чтобы свергнуть правящий дом.

– Тогда у меня еще больше причин показать им сталь, – сказал он. – Вы слишком долго отсутствовали, ваше величество. Вы не знаете истинную природу нашего народа. Их сердца готовы воспарить, если они увидят проявление отваги. Они знают своего герцога. Они знают, что я для них сделал.

Мириамель устала от людей, которые рассказывают ей о том, чего она, по их мнению, не знает.

– Они думают, что вы убили своего брата, – сказала она. – Если бы вы меня слушали, то ничего бы этого не случилось.

Салюсер внимательно посмотрел на королеву. Сейчас его лицо выглядело гораздо старше, чем в тот момент, когда она появилась здесь, щеки запали, под глазами появилась синева. Даже усы, казалось, утратили прежний цвет и стали серыми, а не золотыми. Наконец он кивнул.

– Возможно, вы правы, – сказал он через несколько мгновений. Священники закончили одну молитву и почти сразу завели новую. – Но, какие бы ошибки я ни совершил, я полагаюсь на милость Господа. Я никогда не утверждал, что мои действия безупречны. Но обо мне никто не скажет, что, когда настал самый темный час, Салюсер, герцог Наббана, прятался во дворце, испугавшись толпы крестьян. Как я могу оставаться здесь, в окружении памятников своим предкам, и ничего не делать?

Прежде чем Мириамель успела что-то ответить, он опустился перед ней на колени.

– Благословите меня, ваше величество, перед тем, как я отправлюсь на улицы. Что бы вы обо мне ни думали, я клянусь вам, что не убивал брата – как и Далло, хотя никогда не пролью о нем слезы и не стану молиться за его загубленную душу.

– Я знаю. – Мириамель всячески сопротивлялась мысли, что Энваллис действовал по поручению герцога, когда закрывал его и стражу в склепе, здравый смысл подсказывал, что этого просто не могло быть.

Слишком сложный и странный план – ведь герцог мог добиться большего, если бы явился в Доминиат и стал ждать в окружении множества свидетелей появления брата. И, хотя она не говорила ни Салюсеру, ни кому-то другому, понимая, что герцог может совершить поступки, которые усугубят ситуацию, она уже знала, кто приказал убить Далло Ингадариса.

– Я уверена, что вы невиновны в их смертях, – сказала королева.

– Тогда благословите меня, ваше величество королева Мириамель. – И он склонил перед ней обнаженную голову.

Она коснулась его лба и сотворила Знак Дерева.

– Конечно. И я делаю это с чистым сердцем, герцог Салюсер. Пусть Господь и Усирис Искупитель присматривают за вами и охраняют вас.

Салюсер сотворил Знак Дерева над своими сияющими доспехами.

– И я прошу вас, ваше величество, позаботьтесь о безопасности моей жены и детей, что бы ни случилось.

«О легковерный глупец, – с гневом подумала Мири, готовая, однако, заплакать. – Если начнется схватка и толпа прорвет ряды солдат, я едва ли смогу что-то сделать, чтобы остановить их. Спасти себя? Может быть. Но его семью?..»

Мысль была слишком мрачной, чтобы она додумала ее до конца. Она смотрела, как Салюсер отправил своего лейтенанта в приемную – шум молитв стал громче, – чтобы тот сформировал охрану герцога. Салюсер на ходу надел шлем, и его высокий синий плюмаж заволновался, когда он сделал первый шаг. Далее следовали оруженосцы. Двое закрыли за ним дверь тронного зала, и несколько оставшихся внутри стражников поспешили задвинуть засов.

«Да хранит тебя Господь, Салюсер, – подумала Мириамель, – отважный, но глупый человек. Теперь лишь Он способен тебя спасти».


Сэр Юрген встретил ее на лестнице.

– Карета готова, ваше величество. Это единственный выезд. У восточной стороны дворца, где находятся ворота для карет, почти никого нет. Дюжина моих людей уже ждут, они готовы вас охранять. Мы выбрали лучших лошадей в Наббане, купленных у Луговых тритингов. Никто не сможет нас догнать, как только мы минуем ворота.

– Спасибо, – сказала Мири, – но мне нужно еще кое-что сделать. Пойдемте со мной.

– Но, ваше величество!..

– Идите за мной.

Мириамель поднялась на третий этаж резиденции Санцеллан, где находились покои герцога, а также его ближайших советников и семьи.

– Вы хотите взять с собой герцогиню Кантию? – спросил Юрген, который слегка задыхался – ведь ему пришлось подниматься по лестнице в полных доспехах.

– Может быть. Но сначала нужно решить другую проблему. – Она повела его по коридору и остановилась перед дверью. – Я хочу войти.

– Но дверь заперта, а у меня нет ключа, – сказал Юрген.

Шум толпы стал громче: Мириамель слышала яростные крики, влетавшие внутрь через узкие окна в конце коридора. В голосах уже не осталось ничего человеческого.

– Тогда я попрошу тебя импровизировать, – сказала Мири.

Мгновение Юрген смотрел на дверь, потом принялся стучать по ней подошвой сапога. Через мгновение изнутри донесся тревожный крик, но Мириамель махнула Юргену рукой, чтобы он не останавливался. После полудюжины ударов замок не выдержал, и дверь слегка приоткрылась.

– Я хочу войти, – сказала королева. – Или кое-кого вывести наружу. Скоро от этой двери уже не будет никакого проку, или я сильно ошибаюсь. Ломайте ее.

После нескольких тяжелых ударов Юргена дверь наконец открылась, но петли были сильно повреждены, и она стала напоминать сломанное крыло птицы. Мири увидела лорда Энваллиса, забившегося в угол спальни, в широко раскрытых глазах которого застыл ужас.

– Ваше величество! – воскликнул он со страхом и одновременно с облегчением. – Что случилось? Чего вы от меня хотите?

– Кое-что вам показать, – сказала она. – Юрген, подведи его ко мне.

Капитан стражи взял старика за локоть и заставил выйти в коридор. Мири уже направилась в его конец.

– Вот, добрый старый дядюшка Энваллис, взгляните на плоды своих трудов.

– Не сбрасывайте меня вниз, ваше величество! – Энваллис заплакал, когда Юрген принялся подталкивать его к окну. – Я старался ради блага Наббана!

– Ты плохой лжец, – сказала Мириамель и положила руку на его затылок, холодный и влажный от пота. – Смотри на то, что ты сотворил, старик. Смотри!

Продолжая прижимать его голову к окну, Мириамель посмотрела вниз, и сердце замерло у нее в груди. Толпа горожан уже преодолела внешние стены, построенные для красоты, многие принесли с собой лестницы и перебирались на другую сторону в самых разных местах, герцог со своими солдатами просто не могли их остановить. Сад заполнило множество людей, некоторые держали в руках факелы, почти все принесли деревянные дубинки, вилы или другое самодельное оружие, но Мириамель заметила, что их вожаки вооружены мечами или боевыми топорами, в отличие от обычных грабителей. Мири испытала мимолетное облегчение, увидев плюмаж Салюсера, он и его солдаты прижимались спиной к воротам, которые вели во внутренний двор, но в его распоряжении была всего сотня стражников против огромной толпы.

– О, мой добрый Эйдон, спаси нас! – вскричал Энваллис. – Что происходит?

– Твой племянник сражается за свою жизнь. Из-за тебя. Но ты ведь не один это устроил, верно?

– Я ничего не сделал! – Энваллис почти кричал. – Только то, что мне сказали. Я понятия не имел, я не знал!.. – Он тяжело дышал, точно охваченный ужасом пес.

– Тогда кто? Кто приказал тебе запереть Салюсера в склепе? Отвечай, или, клянусь Богом, я сброшу тебя вниз. И если тебе не повезет и ты не умрешь сразу после падения, то останешься лежать со сломанными костями, пока толпа тебя не заметит.

– Я не знал, что кто-то умрет! Он сказал мне, что так нужно для того, чтобы одна сторона не получила преимущества перед другой! – Энваллис повернулся к ней, его глаза покраснели. – Он сказал, что это необходимо!

– Кто? Кто это сказал?

– Лорд Пасеваллес! – Энваллис снова заплакал. – Пожалуйста, не убивайте меня, ваше величество. – Я думал, что был…

– Пасеваллес? – Холодная тяжесть в ее груди превратилась в ледяную бездну, не имевшую дна. – Ты имеешь в виду лорд-канцлера Верховного Престола?

– Да спасет меня Бог, я не знал! Я думал, что делаю то, что необходимо – мне обещали награду, воздать должное!..

Мириамель приходилось бороться с тошнотой и ужасом. Она отпустила Энваллиса и отшатнулась от окна.

– Ваше величество? – голос сэра Юргена стал хриплым от потрясения. – Он… говорит правду?

Мириамель могла лишь прижать ладони к вискам. Ее мысли разбегались в разные стороны, сталкивались, не давали думать. Почему? Пасеваллес? Неужели это правда? Зачем он так поступил?

«И что еще он сделал? – Новая мысль была подобна ледяной воде, вылитой на голову. – О, добрый Искупитель, какую ужасную змею мы пригрели на груди!»

У Мириамель закружилась голова, и королева заговорила только после того, как ей стало немного лучше.

– Оставайся с ним здесь, – сказала она Юргену. – Не дай ему уйти. Я скоро вернусь.

– Но, ваше величество, вам необходимо выбраться из дворца! – Юрген протянул руку, чтобы остановить королеву, но она решительно ее оттолкнула.

– Я знаю! И я это сделаю. Но, если яд идет от нашего двора, я должна помешать ему распространиться дальше.

Она повернулась и быстро зашагала по коридору мимо разбитой двери в покои Энваллиса, еще раз свернула, отсчитала двери, пока не оказалась перед спальней герцога. Дверь была заперта, поэтому она принялась стучать, а потом закричала:

– Откройте! Это королева! Кантия, открой дверь!

Однако дверь открыла не герцогиня, а женщина из Вранна, няня и компаньонка Кантии. Она отступила в комнату, бормоча извинения, но Мириамель не обратила на них ни малейшего внимания, устремившись через прихожую в спальню. Кантия сидела на кровати, держа на руках маленькую дочь. Бласис, ее сын, лежал на полу у ее ног и разглядывал Книгу Эйдона с красочными картинками. Он с любопытством посмотрел на вошедшую королеву, и на мгновение Мириамель показалось, что она выбралась из сна и снова оказалась в мире, где все имеет смысл. Но она уже знала, что сон о нормальном положении вещей не для нее и ей нельзя в него верить.

– Уходите! – закричала она. – Спускайтесь в конюшни прямо сейчас. Ничего с собой не берите, оставайтесь только в том, что на вас надето.

– Ваше величество, что вы имеете в виду? – Вместо того чтобы встать, Кантия отвернулась, закрыв собой Серасину, словно угроза исходила от Мириамель.

– Ты меня не слышала? Немедленно отправляйтесь в конюшни. Клянусь Элизией, Божьей матерью, у нас нет времени, Кантия. Если ты хочешь спасти жизнь своих детей, вставай!

– Но мой муж…

– Судьба герцога теперь в руках божьих. – Мири взяла ребенка из рук Кантии – герцогиня почти не сопротивлялась, однако складывалось впечатление, что она так и не поняла слов Мириамель. Няня пошла за королевой в спальню, и та передала ей девочку, которая проснулась и начала плакать, услышав незнакомый шум. – Джеса – кажется, тебя так зовут, – возьми ребенка и поспеши. Ты знаешь, где расположены конюшни? – Девушка кивнула. – Подожди герцогиню, она пойдет за тобой с мальчиком. Спускайся и нигде не останавливайся.

Темнокожая девушка повернулась и задержались лишь для того, чтобы взять мешок, лежавший возле двери, а потом поспешно вышла из спальни, прижимая ребенка к груди. Мири потянула мальчика за руку, пока он не встал на ноги, и подтолкнула его вслед за няней.

– Бласис, иди за сестрой. – Когда он вышел из спальни, Мири повернулась к герцогине. – Сколько раз я должна повторять? Вставай! Ты поедешь в моей карете.

Кантия смотрела на нее так, словно Мириамель говорила на языке, который она услышала впервые.

– Мы должны подождать Салюсера…

Терпение Мири лопнуло, и она отвесила Кантии пощечину. Голова герцогини дернулась, она посмотрела на королеву, и ее глаза наполнились слезами.

– Ты не должна терять ни минуты. – Мири схватила ее за запястье, и Кантии пришлось встать, иначе она оказалась бы на полу.

Мири обошла ее сзади и начала подталкивать к прихожей, где их ждали няня с ребенком и Бласисом, который бросил свирепый взгляд на королеву.

– Где папа? – потребовал он ответа.

– Он придет, когда сможет. А сейчас ты будешь защищать маму и маленькую сестренку. Это твой долг, Бласис. Ты должен вести себя как рыцарь.

Мири повернулась к Кантии.

– Я иду за тобой, герцогиня. Если мы разделимся, садись в мою карету и уезжай. Возница отвезет тебя в Эркинланд. Там ты будешь в безопасности. Передай моему мужу – и только ему, ты меня слышишь, – что я сказала: Пасеваллес предатель. Его следует немедленно арестовать.

Однако если они разделятся и рядом не будет самой Мири, чтобы подтвердить слова Кантии, Пасеваллес сможет убедить Саймона, что герцогиня ошибается или сошла с ума и обвиняет его в предательстве без всяких на то оснований.

«О, муж мой, если бы только я могла поговорить с тобой, как делают ситхи, сердце к сердцу, несмотря на разделяющие нас расстояния!»

И тут ей в голову пришла новая идея: она сняла с пальца золотое обручальное кольцо и вложила его в ладонь Кантии.

– Постарайся его сохранить. Когда ты увидишь короля, отдай ему кольцо и передай то, что я сказала про Пасеваллеса.

Герцогиня посмотрела на кольцо и перевела взгляд на королеву.

– Но вы ведь поедете с нами!

– Мне нужно сделать кое-что еще, прежде чем я к тебе присоединюсь. Горожане собираются поджечь дворец, Кантия. Сейчас нет времени на разговоры.

Она сжала ладонь герцогини, на которой лежало кольцо, и быстро зашагала к лестнице, откуда отправила всех вниз.

– Скажите вознице, чтобы был готов выехать в любой момент! – крикнула она им вслед.

Мири повернулась и побежала по коридору туда, где оставила сэра Юргена и Энваллиса. К ее удивлению, она обнаружила, что старик лежит на животе на полу и размахивает руками и ногами, словно тонущий пловец, а на спине у него сидит сэр Юрген.

– Он пытался сбежать, – объяснил капитан. – И я устал его удерживать.

– Мы возьмем его с собой. Он все расскажет моему мужу, а потом мы повесим проклятого предателя, который отдал приказ.

Когда Юрген поднял рыдающего пленника на ноги, ему пришлось приставить к ребрам старика кинжал, чтобы привлечь его внимание. Мири поспешно подошла к окну. Когда она увидела, что там происходит, у нее едва не подкосились ноги. Толпа уже миновала ворота и теперь растекалась по внутреннему двору под окном, они были так близко, что она уже могла разглядеть отдельные лица. Несколько солдат герцога еще продолжали защищать ворота резиденции, но группа обезумевших горожан сумела ворваться в одно из крыльев Санцеллана. Другие бежали за ними. Из окон валил дым, появились языки пламени. И Мириамель больше не видела синего плюмажа герцога.

Когда она уже собралась отвернуться от окна, она заметила Салюсера. Он потерял шлем, но она видела его блестящие доспехи, покрытые вмятинами и кровью. Толпа тащила герцога к статуе его предка, Великого Бенидривиса, основателя Третьего Империума. Открыв рот от ужаса, Мири смотрела, как кто-то перекинул веревку через вытянутую руку статуи.

Несколько мгновений Мири ничего не могла разобрать – толпа была слишком большой, – но потом несколько человек надели веревку на шею Салюсера, и его подняли вверх. Толпа вопила от восторга, а герцог отчаянно дергался у них над головами. Несколько человек пытались схватить его за ноги, но предсмертные судороги были слишком сильными, чтобы кто-то смог его удержать.

Глаза Мири наполнились слезами, она повернулась и побежала обратно, пока не наткнулась на Юргена, но не могла говорить и отвечать на его вопросы.

По дворцу метались придворные и плачущие слуги, некоторые стояли на коленях и молились. Казалось, никто не замечает Мири и ее спутников, и они уже преодолели половину большого зала, из которого имелся выход во внутренний двор, когда кто-то преградил им путь.

– Благодарение небесам, ваше величество! Я искренне рад вас видеть! – Граф Матре быстро преклонил колено и так же быстро выпрямился. – Где герцогиня и ее дети? Я их повсюду ищу!

Мириамель сразу же почувствовала недоверие к графу – если он так усердно их искал, почему они не встретили его на верхних этажах резиденции?

– Я не знаю, – ответила она. – Вам следует подняться наверх и поискать их в покоях герцога.

– Я уже там был, – сказал он. – Стучал и стучал в дверь, говорил, что это я, но никто мне не ответил.

Мири одолевали противоречивые чувства. Она не знала, можно ему верить или нет, но не сомневалась, что она не хочет, чтобы он узнал, где находятся Кантия и дети.

– Вам следует самому отсюда бежать и верить, что Господь защитит невиновных, – сказала она.

Матре посмотрел на Энваллиса, который едва держался на ногах рядом с сэром Юргеном.

– А как же вы, ваше величество? Люди обезумели от вина и жажды крови. Здесь вам не место.

– У меня имеется защита и собственный план спасения, – сказала она и тут же поняла, что этого может оказаться недостаточно, чтобы от него избавиться. – Но у меня есть для вас королевский приказ – и его выполнение свяжет вас с Верховным Престолом моей благодарностью. Возьмите с собой эту скулящую дворняжку, Энваллиса. Отведите в безопасное место, но не отпускайте. Он сыграл важную роль в происходящих событиях и должен ответить за свои преступления. Вы меня слышите? Он должен жить, но я не могу взять его с собой. Вы выведете его из дворца, граф Матре, пока еще не поздно?

По глазам Матре она видела, что мысли мечутся у него в голове, словно искры, но он колебался не более двух биений сердца.

– Конечно, ваше величество. Я доставлю его в безопасное место. Он будет пленником в доме моего отца. Вы уверены, что я вам больше не нужен?

– Да, уверена.

– Да, защитит вас Господь, ваше величество.

– Благодарю вас, граф, – ответила она. – И пусть Господь защитит всякую верную душу от ужасов сегодняшнего дня.

Юрген передал переставшего сопротивляться Энваллиса в руки Матре, и Мири с капитаном поспешили к двери, которая находилась в дальнем конце зала и выходила к конюшням. Она уже чувствовала запах дыма, идущий из западного крыла дворца, слышала крики людей, предупреждавших, что огонь вышел из-под контроля. Мириамель не хотела оборачиваться, опасаясь, что Матре следует за ними, но когда не выдержала и оглянулась через плечо, они с Энваллисом исчезли.


В конюшнях царил настоящий хаос. Стража Мири отбивалась от домочадцев Салюсера, слуг и дворян, которые пытались пробиться к воротам и покинуть дворец. Они отчаянно кричали, и солдаты с трудом сдерживали их натиск. Лошади пританцовывали на месте и ржали в стойлах, почуяв запах дыма. Двери в конюшни были широко распахнуты, королевская карета ждала, лошади запряжены, возница и три эркингарда заняли свои места. Мири увидела голову Кантии в крошечное окошко в задней части кареты, а также кусочек детского одеяла, и, наконец, выдохнула – впервые с того момента, как они с Юргеном спустились по лестнице. Герцогиня и дети были в безопасности, во всяком случае, насколько это вообще возможно в такой ситуации.

Прежде чем Мири успела сделать шаг в сторону ждавшей ее кареты, она услышала громкий звон цепей и скрип поворачивающихся деревянных колес. Внешние ворота начали открываться.

– Что они делают? – выкрикнула Мири. – Они окончательно спятили?

Юрген схватил ее за плечи и оттащил в сторону, когда группа обитателей дворца пробилась сквозь строй эркингардов, пытавшихся их удержать, и они разбежались по конюшне, между тем ворота продолжали открываться. А еще через мгновение Мири увидела, что лебедку привели в действие не стражники, а горожане, прорвавшиеся сюда из восточного крыла и успевшие разнести все вокруг. Окровавленные тела солдат валялись на земле – их сбросили со сторожевой башни на булыжник, и озверевшая толпа ворвалась в распахнутые ворота с факелами, лопатами и мотыгами.

– Смерть всем! – кричали они. – Друсис!

Лошади, впряженные в королевскую карету, встали на дыбы и начали бить копытами, мелькавшими в воздухе, а вокруг них собиралась толпа. Кое-кто пытался ухватиться за упряжь, но эркингарды, охранявшие карету, принялись рубить руки нападавшим, и те отступили в поисках более легкой добычи. Однако лошади запаниковали, и их не удалось сдержать; через мгновение одна из них рванулась вперед, потянув за собой соседнюю, они врубились в толпу, карету повело в сторону, она едва не перевернулась, но через несколько мгновений выровнялась, вылетела из конюшни, возница отчаянно и бессмысленно стегал лошадей кнутом и сам едва не свалился с козел.

Мири в безмолвном оцепенении смотрела, как ее карета на безумной скорости вылетела за ворота конюшни и вскоре исчезла за стеной дворца, оставив за собой лишь клубы пыли и несколько извивающихся тел.

– Садитесь на мою лошадь, ваше величество, – сказал сэр Юрген, лицо которого побелело. – Орн быстрее других лошадей Наббана, даже если у него на спине будет двое седоков. Никто нас не догонит. – Он вытащил меч из ножен и повел королеву к стойлам, расчищая дорогу ударами клинка и уже не обращая внимания на то, кто перед ним – конюх, солдат герцога или разозленный крестьянин. Его крупный серый конь, глаза которого закатились от ужаса, немного успокоился, когда Юрген взял его поводья, наклонился к голове, произнес несколько ласковых слов, вскочил в седло и наклонился к Мири.

– Позвольте мне помочь вам, ваше величество.

Юрген потерял шлем еще на лестнице; когда Мириамель взяла его за руку, он мгновенно поднял ее в седло, и она не могла не восхититься молодостью своего капитана.

«Я была уже взрослой женщиной до того, как он родился, – подумала она. – А теперь он меня спасает. Я должна позаботиться о том, чтобы он стал лордом».

Затем что-то прилетело сбоку прямо Юргену в голову, выбив его из седла. Мириамель сама едва удержалась на спине Орна после того, как капитан упал. Она посмотрела вниз и поняла, что его ударили сапожным молотком, который теперь валялся на соломе. Мириамель не могла определить, жив Юрген или нет, но увидела, что у него рассечен лоб и по нему течет кровь, – у нее не было никаких шансов поднять его в седло до тех пор, пока ее не стащит с лошади ворвавшаяся в конюшни толпа.

Мириамель соскользнула на землю лишь для того, чтобы вытащить меч Юргена из ножен, потом, приподняв юбки, снова забралась в седло, но ее ноги едва доставали до стремян. Она изо всех сил ударила скакуна по бокам, и серый жеребец устремился вперед, грудью распахнул дверцу незапертого стойла и помчался к открытым воротам конюшни.

Перед Мири появлялись лица, руки пытались схватить поводья, но она наносила удары тяжелым мечом, прижимаясь к шее Орна, пока жеребец пробирался через самую густую часть толпы. Кое-кто пытался уступить ей дорогу, но жеребец затоптал нескольких крестьян, другие успевали отскочить в сторону. К тому времени, когда серый жеребец добрался до ворот и вылетел на дорогу, большая часть толпы осталась у них за спиной.

«Да упокоит Господь твою душу, сэр Юрген», – только и смогла подумать Мириамель.

Она прижалась к шее Орна, когда в них из толпы полетели камни – один даже угодил в бок жеребца, заставив его затанцевать на месте, – но через мгновение Орн снова помчался вперед, галопом уходя от врагов. Половина западного крыла дворца уже была объята огнем, пламя вырывалось из окон, жадно тянулось к тем частям, которые еще не загорелись, восточное крыло также ярко пылало. Мири видела людей на крыше дворца, над главной резиденцией, они вытаскивали из альковов статуи и сбрасывали их во двор, танцевали и радовались, точно демоны.

«Да упокоит Господь твою душу, Юрген, – снова подумала она. – Без тебя я была бы мертва, а Саймон стал бы вдовцом. И пусть Господь защитит герцогиню и ее детей. И проявит милосердие к нечестивому аду, что зовется Наббаном».

### Глава 49. Дорога сборщиков


Ярнульф занял свое орлиное гнездо за час до рассвета, готовый действовать или умереть, а быть может, к тому и другому; его нервы были настолько напряжены, что ему казалось, стоит кому-то до него дотронуться, и он зазвучит, как струны лютни.

Он несколько недель готовился к этому дню и сейчас снова и снова повторял молитву, обращенную к Богу, просил даровать ему силу и твердость руки, чтобы глаз видел, а разум точно знал, что нужно делать, чтобы реализовать свой единственный – тут у него не было сомнений – шанс.

Дважды изогнутый лук достался ему от тритингов, которые сражались верхом; Ярнульф купил его в Эркинланде, у мастера, научившегося искусству делать такие луки у Луговых тритингов. Он обошелся ему в несколько серебряных квинтисов, но он ни разу не пожалел о своем приобретении.

Но даже из такого мощного лука ему придется сделать выстрел с очень значительного расстояния от лагеря, поэтому он построил помост высоко на дереве, на склоне холма, работая бесшумно всего по одному часу в день, чтобы успеть добыть достаточное количество дичи и не вызвать подозрений долгими отлучками. Когда помост был готов и надежно закреплен, Ярнульф сделал огромное количество пробных выстрелов – неизменно далеко от лагеря, – чтобы выяснить, как ветер, высота и растительность влияют на полет стрелы, потом спускался вниз и собирал выпущенные стрелы. Ярнульф знал, что ему придется натянуть лук до предела своих возможностей и сил, но теперь у него появилась уверенность, что он сумеет сделать точный выстрел. Ни в одной из легенд не говорилось, что королева Утук’ку носит доспехи, и, хотя она будет окружена вооруженными, быстрыми, как молния, королевскими Зубами, Ярнульф не сомневался, что ему удастся направить стрелу с железным наконечником ей в сердце прежде, чем кто-то из них успеет понять, что случилось.

Сейчас лук лежал рядом с ним на помосте, завернутый в ткань вместе со стрелами и тетивой, чтобы сохранить их в сухости и тепле. Когда придет время, он внесет последние поправки в выбранный наконечник, а потом сделает ставку на единственный выстрел.

«И, если Бог будет добр, а мое сердце чистым, сука королева умрет. И моя клятва Отцу и Повелителю нашего мира будет исполнена. Возможно, хикеда’я сумеют меня поймать и убить, но это не будет иметь значения. Меня с радостью примут в Небесах».


В полдень, когда в лагере возникло оживление, Ярнульф сел и принялся растирать руки, чтобы их согреть, наблюдая, как воины хикеда’я и все остальные мечутся, точно вечно занятые муравьи. Очевидно, что-то происходило, и он уже не сомневался, что всеобщее волнение вызвано прибытием королевы.

Он вытащил лук из защитного чехла, закрепил тетиву на одном конце, прижал его ногой и согнул, чтобы надеть петлю на другой конец. Он проделывал это множество раз, тщательно продумывая каждый следующий шаг, и сейчас ему казалось, будто он движется, как во сне.

Натянув тетиву и продолжая наблюдать за суетой в лагере, Ярнульф взял стрелу, которую выбрал. Он решил, что не станет втирать в нее кровь дракона, пока не придет время стрелять: едкая жидкость проест железо, если будет находиться на нем слишком долго, но держал наготове глиняный кувшин, а также осколок камня, чтобы размазать черное тягучее вещество, когда придет время.

Ярнульф продолжал наблюдать за лагерем, и вдруг у него появились сомнения. Если армия норнов готовится к приезду королевы, почему они снимают палатки Ахенаби и других офицеров и аристократов? Неужели они не останутся здесь до тех пор, пока отряд королевы не напоит лошадей и не отдохнет, прежде чем двинуться дальше?

Большая группа воинов Жертв впрягала восьмерку лошадей в огромную повозку, где лежал связанный спящий дракон. На глазах у Ярнульфа Саомеджи, одетый во все белое, подвел Го Гэм Гара к ее задней части, надел на гиганта большое деревянное ярмо и приковал его к повозке. Го Гэм Гар не сопротивлялся, и Ярнульф понял, что Саомеджи использовал кристальный прут, которым его контролировал.

Ярнульф догадался, что Го Гэм Гар будет толкать повозку сзади, если лошади не смогут сдвинуть ее с места, когда колеса попадут в большие рытвины. Из чего следовало, что хикеда’я не просто собирали палатки, а намерены в самом скором времени покинуть лагерь. Однако он не видел никаких признаков приближения каравана королевы, к тому же Ахенаби и все остальные явно никого не ждали. Более того, Жертвы построились в походную колонну и начали покидать лагерь, направляясь на юго-восток, к Эркинланду, в земли смертных.

Ярнульф больше не мог ждать, ему требовалось выяснить, что происходит. Он оставил лук и все остальное на помосте, быстро спустился на землю, перескакивая с одной ветки на другую, и зашагал к лагерю.

Он шел мимо сновавших взад и вперед хикеда’я, которые не обращали на него ни малейшего внимания, но Го Гэм Гар заметил.

– О, малыш смертный! – взревел монстр. – Здесь еще осталось место. Быть может, они найдут для тебя маленькое ярмо, которое подойдет для твоих плеч, и ты поможешь мне тащить ящерицу в Наглимунд.

Наглимунд! Ярнульф знал это место, но не понимал, почему гигант о нем упомянул. Вокруг замка развернулось ужасающее сражение во время Войны Возвращения, его захватили хикеда’я, но позднее смертные отбили. Для многих его имя все еще олицетворяло зло, хотя уже довольно давно Наглимунд превратился в обычную крепость смертных.

Ярнульф увидел, как Саомеджи дает указания полудюжине Певцов, которые вытаскивали книги, ларцы и мешки из кареты Ахенаби и укладывали их в багажный фургон. Ярнульф подумал о том, какое множество смертей, должно быть, находится там – чума, яды и заклинания, позволяющие калечить и убивать. Существо, которое прежде было Мако, стояло рядом с Саомеджи и смотрело единственным тусклым глазом, в котором едва теплилась жизнь. С тех пор как Ахенаби его оживил, Ярнульф старался держаться подальше от бывшего воина Жертвы, но сейчас не мог себе этого позволить – ему требовалось выяснить, что происходит в лагере.

– Милорд Саомеджи, – сказал Ярнульф, приблизившись и в последний момент вспомнив, что необходимо поклониться: с тех пор как они вернулись с драконом, Саомеджи вел себя как аристократ. – Я вижу необыкновенное оживление в лагере. Вы не расскажете мне, что происходит?

Одетый во все белое Саомеджи, чья кожа была едва ли темнее, повернулся к Ярнульфу, и его глаза засияли, словно два солнца.

– Мы уходим, – сказал Певец.

– Но почему? Я думал, мы ждем королеву и ее армию?

– Какое право у тебя спрашивать о перемещениях Матери всего сущего?

– Никакого, лорд Саомеджи. Но я надеялся получить награду за помощь, которую оказал командиру Мако.

– Ха. – Губы Саомеджи изогнулись в злобной усмешке, когда он посмотрел в сторону застывшего в неподвижности Мако. – Командир Мако. Теперь он нечто меньшее – и большее одновременно. Но королева не намерена здесь останавливаться. Мы встретим ее в другом месте. Время летит быстро, и планы изменились.

– Вы должны встретить ее в Наглимунде?

Выражение лица Саомеджи стало застывшим, как закрытое окно.

– Где ты это слышал?

– Мне сказал гигант, – ответил Ярнульф. – Но я не знаю, где находится это место, – солгал он.

– Гигант думает, что он нам необходим, но так будет недолго. – Саомеджи поджал губы, с трудом скрывая неудовольствие. – Да, мы отправляемся в место, которое смертные называют Наглимунд. И, если ты все еще рассчитываешь получить награду, садись в седло и готовься выехать.

Мысли Ярнульфа разбегались. Он сильно рисковал, оставаясь здесь, ведь в любой момент он мог лишиться жизни, если Саомеджи или Ахенаби решат, что он больше им не нужен. Ярнульф уже не раз задавался вопросом: почему хикеда’я так долго разрешают ему оставаться с ними. И откуда ему знать, встретится ли когда-нибудь эта группа Жертв с королевой, не говоря уже о том, позволят ли Ярнульфу оказаться настолько к ней близко, чтобы он смог осуществить задуманное? Но, если он намерен исполнить свою клятву и довести миссию до конца, ему придется искать другую возможность, другой шанс.

– Если честно, – наконец ответил Ярнульф, – я бы не хотел углубляться в земли смертных. Я исполнил свой долг перед королевой, но у меня остались и другие дела.

Слова Ярнульфа привлекли внимание Саомеджи. Певец внимательно на него посмотрел, как если бы, подобно своему господину Ахенаби, мог прочитать мысли стоявшего перед ним человека.

– Значит, ты намерен снова стать Королевским Охотником? – спросил Саомеджи.

– Именно этому меня учили. И я всегда успешно выполнял свои обязанности. – Но, если он хотел, чтобы ему поверили, следовало сделать еще кое-что. – Однако прежде, чем я уйду, есть один вопрос… серебро.

– Серебро?

– Мако согласился платить мне серебряную монету за каждый день, в который я сопровождал Когтей. И даже если вы окажетесь скупцом и заплатите только за путешествие в Урмшейм, это все равно много серебра, – но я надеюсь получить плату за каждый день, когда я помогал вам спуститься с горы. Я сделал все, что обещал, и даже больше. Вы, лорд Саомеджи, представите дракона королеве и получите похвалу и новую должность. А я прошу лишь о том, что заслужил.

– Я не ищу новых должностей, – ответил Саомеджи, но в его словах прозвучала скорее печаль, чем гнев. – Мне нужно лишь признание моей верности.

– И я уверен, что вы его получите, милорд. Но я хочу вернуться к более спокойной жизни, чтобы снова выслеживать и ловить беглых рабов. Вы выполните обещание Мако?

Саомеджи собрался что-то ответить, но его лицо вновь превратилось в каменную маску, скрывавшую мысли хикеда’я от внешнего мира. Он подозвал одного из слуг и сделал несколько жестов на языке Ордена Песни, которого Ярнульф не понимал. Слуга поклонился и ушел.

– Он принесет тебе серебро, смертный, по одной монете за каждый день твоих трудов. И, когда ты окажешься среди других Охотников и начнешь хвастать своим богатством, расскажи им, что хозяева хикеда’я держат свое слово, даже если оно дано смертному рабу. Мать всего сущего щедра.

– Я никогда не сомневался в доброте королевы, милорд, – сказал Ярнульф.


Для Нежеру этот день был полон сюрпризов.

Первый случился еще до рассвета, когда она дожидалась своих преследователей. Ее украденная лошадь скакала несколько дней практически без отдыха и едва держалась на ногах. Нежеру уже знала, что ее преследует отряд в полдюжины Жертв, и прекрасно понимала, что даже дополнительные умения Зуба не помогут ей справиться с таким количеством хикеда’я в открытом бою. Поэтому она оставила лошадь выше на холме, нашла большой гранитный выступ, торчавший, словно язык змеи, из покрытого зарослями вереска склона, и спряталась, чтобы дождаться врагов.

«Да, врагов, – с горечью подумала она. – Но это не мой выбор. Все из-за Ярнульфа. Из-за того что мой народ поверил ему, а не мне. И из-за Саомеджи, еще одного полукровки, который назвал меня предательницей и направил за мной отряд воинов Сорокопутов. Теперь Певец мне должен».

Нежеру сомневалась, что доживет до рассвета, а потому не особенно рассчитывала, что сумеет отомстить Ярнульфу.

Она лежала, прижавшись к граниту и глядя на залитый дождем лес. Нежеру уже видела легкий намек на движение в темноте, подрагивающие ветки, тихий стук по влажной земле, и дюжины раз пожалела, что Ярнульф не оставил ей лук и достаточно стрел, чтобы отправить преследователей в Сад, но у нее был лишь меч Мако и ножи на поясе.

«Не просто меч Мако – меч Суно’ку, – напомнила она себе. – Один из величайших клинков нашего народа, который помог его хозяину пробиться через строй северян и спасти сотни хикеда’я».

Но Суно’ку мертв. Так закончилась история героя. Его раздавила рухнувшая гора у врат Наккиги, и хвалебные песни и цветы, положенные у его могилы в склепе Клана Айора, не вернут храброго Суно’ку к жизни.

«Впрочем, в любом случае обо мне не сложат песен – кто станет воздавать честь предателю? Если я умру здесь, то навсегда останусь именно такой в памяти моего народа».

Саомеджи и смертный Ярнульф отняли у нее больше, чем жизнь.

Когда Нежеру посмотрела сквозь тусклый свет на лес внизу, она увидела первых преследователей – и так получила свой первый сюрприз. Они были Жертвами хикеда’я, тут не могло быть ни малейших сомнений – Нежеру заметила бледные пятна их лиц еще до того, как сумела разглядеть что-то еще, – но, когда они выехали на открытое место, Нежеру не могла отвести глаз от нашивок на рукавах их темных курток.

Они не были Сорокопутами.

Она увидела руну, соответствовавшую звуку «Зо». Это были представители Легиона Зошо, названного в честь кречетов, что главенствовали над всеми птицами озера Румия, находившегося у подножия горы Наккига.

Значит, ее выслеживает не один отряд хикеда’я. Вот почему лошади преследователей всегда остаются свежими. Но как такое может быть, если только они не появились из форта, находившегося ближе, чем Сорокопуты? Сколько крепостей Жертв построено в землях, которые, как им говорили, давно перешли к смертным? И зачем такое количество Жертв послали за Нежеру, одинокой Жертвой, пусть они и считают ее предательницей?

Нежеру так и не узнала, нашли они ее след, или она выдала себя каким-то другим образом, но через несколько мгновений после того, как она их заметила, Кречеты спешились, оставили лошадей за деревьями и начали подниматься по склону, на котором она пряталась. Нежеру видела, что они не просто хотят оказаться в более высокой точке: все воины двигались, как разведчики, стараясь наклоняться ближе к земле, используя темные заросли вереска для прикрытия. Они не знали, что у нее нет лука и стрел, и просто не хотели рисковать. Она едва не рассмеялась.

«Некоторые из них старше меня на много великих лет, однако преследуют так, словно я самый опасный зверь в лесу», – подумала она.

Нежеру не знала, оправданна ли их осторожность. Мысли о Суно’ку заставили ее вспомнить не только о гибели великого генерала, но и смертельный фокус, который устроили хикеда’я для смертных во время долгого отступления к Наккиге после поражения в Войне Возвращения. Она перекатилась немного в сторону, выглянула из-за гранитного уступа, и ее надежды быстро растаяли – ей не удалось обнаружить камней, которые она могла бы сбросить вниз, чтобы причинить вред преследователям.

Значит, все сведется к схватке на мечах, хотя Нежеру не сомневалась, каким будет исход. Она рассчитывала лишь на достойную смерть с клинком Суно’ку в руках.

Нежеру беззвучно повторяла песнь смерти, прислушиваясь к почти беззвучному приближению Кречетов, снова осторожно проползла вперед, чтобы проверить их число – их оказалось пятеро, – из чего следовало, что еще один, скорее всего, остался с лошадьми.

«Если я не смогу стать героем, то согласна быть печально знаменитым ужасом. Как жаль, что я не проживу так долго, чтобы услышать жуткие истории о себе. Никогда не покидайте свои постели по ночам, – будут рассказывать юным ученикам, – или Нежеру Предательница придет за вами…»

Ее отвлек негромкий крик, донесшийся снизу. На мгновение она подумала, что это команда перейти в атаку, и приготовилась вскочить на ноги и вступить в бой, но увидела, как один из Кречетов катится вниз по склону. Это показалось ей невозможным – никакой тренированный воин не потеряет так легко равновесие на склоне горы, – затем еще один Кречет покачнулся, и Нежеру обнаружила, что он держится за ребра, а его рука покраснела от крови. Стрелы! Но откуда стреляют?

Остальные Кречеты отступили к ближайшим деревьям и сняли с плеч луки. Когда они начали выпускать стрелы, оказалось, что они летят не в сторону Нежеру, а куда-то ниже по склону.

Она наблюдала с удивлением и смешанными чувствами за тем, как Кречеты обменивались стрелами с невидимым врагом. Теперь она слышала только гудение насекомых, да изредка жужжала стрела.

Наконец, через сотню ударов сердца, или даже больше после того, как вылетела стрела, Нежеру решила, что ей следует попытаться спастись, пока стороны обстреливают друг друга, приподнялась на корточки, готовясь броситься вверх по склону туда, где была привязана ее лошадь, но в последний момент ее внимание привлекло внезапное движение: несколько человек выбежали из густого леса у основания склона и помчались к соснам, где прятались Кречеты.

«Нет, это не люди, а зида’я, – подумала она, изумленная и смущенная. – Воины зида’я!»

Кречеты не стали дожидаться, когда Дети Рассвета до них доберутся, а выскочили из-за деревьев с громкими криками, имитируя голоса охотящихся птиц. Зида’я двигались им навстречу безмолвно, но быстро. Ни одна из сторон не держала в руках луки, и Нежеру поняла, что у них закончились стрелы. Солдат хикеда’я было меньше: Нежеру насчитала только четверых, двое держали в руках мечи, двое других – ручные топорики ксакри – «скорпионы», получившие свое имя из-за похожих на крючки лезвий. Семь воинов зида’я были вооружены мечами и короткими копьями.

И тут произошел следующий сюрприз. Должно быть, хикеда’я устали после долгого преследования, но они были поющими смерть Жертвами, и она ожидала, что они с легкостью отобьются от семерых зида’я. Всю жизнь Нежеру твердили, что их живущие в лесу мягкие родственники отличаются слабостью и трусостью, что они сдались порочному миру за пределами Наккиги, в то время как хикеда’я славятся силой и храбростью.

Но эти зида’я сражались по-настоящему.

Даже в первых лучах встающего солнца Нежеру с легкостью следила за схваткой. Кречеты были одеты в темные цвета своего легиона, но одежда зида’я поражала самыми разными оттенками коричневого, серого и зеленого, даже волосы у Детей Рассвета были разного цвета, и только одна общая деталь: блестящие броши на плечах; однако даже острые глаза Нежеру не могли разглядеть с такого значительного расстояния символы, на них начертанные.

Зида’я не стали дожидаться противника, полагаясь на свое численное превосходство, и устремились вниз по склону им навстречу. Они атаковали хикеда’я почти небрежно, словно бежали на встречу с давно утраченным любовником. Наконец они сошлись; Нежеру видела тусклый блеск оружия и слышала звон клинков, потом хикеда’я отступили на более высокое место, оставив одного из своих товарищей неподвижно лежать на скалистом склоне. Зида’я побежали вслед за ними. Кречеты перестали кричать, и две группы снова вступили в схватку молча, после чего бой разбился на несколько отдельных поединков.

Довольно быстро стало очевидно, что Кречеты окружены и очень скоро будут уничтожены, и, хотя Нежеру удивил такой неожиданный исход, она поняла, что после того, как зида’я покончат с ее преследователями, они увидят в ней еще одного врага. Она повернулась и стала подниматься обратно вдоль каменного уступа, потом быстро полезла вверх по склону, старясь не шуметь и не привлекать к себе внимания, надеясь, что сможет добраться до лошади прежде, чем ее заметят сражающиеся воины.

У нее не вышло.

– Хайке! – крикнул кто-то снизу. – Туча!

Зида’я заметили ее и приняли за врага.

Нежеру добралась до своей лошади, невыразимо благодарная за то, что у тех, кто остался внизу, больше нет стрел. Лошадь из Наккиги не издала ни единого звука, когда Нежеру вскочила в седло. Ей оставалось бежать и надеяться, что Кречеты, сражавшиеся за свою жизнь, смогут хотя бы немного задержать зида’я.

«Клянусь Садом, я видела это собственными глазами – воины Детей Рассвета столь же сильны, как и Жертвы!»

Нежеру заставила лошадь преодолеть вершину горы и поскакала вниз, в сторону поросшей лесом долины. Это какие-то специально обученные воины, вроде Когтей или Зубов королевы Наккиги? Или все, что ей говорили о зида’я, полнейшая ложь?

Она подумала о Ярнульфе, который так хотел лишить ее веры в королеву и свой народ, так хотел, чтобы она поняла: правда всей ее жизни – ложь. Нежеру чувствовала себя отравленной жестокими вещами, которые он ей рассказал.

А что, если он не врал?


Бегство завело Нежеру еще глубже в лес. Она понятия не имела, откуда появились зида’я, но знала, где находились преследовавшие ее хикеда’я, поэтому скакала на юг сквозь ночь, позволяя лошади находить путь между деревьями. Уже после полуночи она услышала шум погони, стук копыт далеко разносился во влажном воздухе. Должно быть, зида’я покончили с Кречетами и забрали своих лошадей. Она не сомневалась, что у них более свежие кони, чем у нее.

В тот момент, когда луна исчезла, Нежеру оказалась на звериной тропе, во всяком случае, ей так показалось, на которой было полно препятствий: низко нависавшие ветки, деревья, растущие посреди неровной тропы, но все же Нежеру двигалась вперед гораздо быстрее, чем по густому лесу. К несчастью, ее преследователи получили такое же преимущество.

Нежеру наклонилась к шее лошади и помчалась дальше, отчаянно рассчитывая, что ей удастся как можно дольше оставаться впереди. Очень скоро она поняла, что тропа слишком длинная, чтобы ею пользовались олени или бизоны. Вероятно, это была дорога, очень старая, и Нежеру отчаянно напрягала память, пытаясь понять, куда она может ее привести.

Как и большинство воинов своего ордена, Нежеру не слишком внимательно изучала то, о чем рассказывали священники и летописцы. Историю преподавали, как серию войн и сражений, побед и отступлений. Но, когда она скакала по древней дороге, дождь хлестал ей в лицо, а из-за спины доносился приближавшийся топот копыт, Нежеру поняла, что ей удалось отыскать нечто очень древнее. Отрывок из поэмы, которую читал ей в детстве отец, всплыл у нее в памяти.

«В Старом сердце, за горами…»

Тропа, которая извивалась вдоль склонов холмов и лесистых долин почти две лиги, неожиданно стала прямой. Казалось, деревья по обе стороны от нее уже не хотели на ней расти, хотя их ветки переплетались, образуя темный туннель.

«В Старом сердце, за горами, защищенном от ветра и солнца, лежит…»

Нежеру вдруг увидела колонны из потемневшего камня, вздымавшиеся вверх сквозь зеленую листву. Ей пришлось крепко ухватиться за гриву лошади, когда та перепрыгнула через разбитую арку, лежавшую поперек древней дороги, и Нежеру, не задумываясь, придержала лошадь. Центральный фрагмент арки представлял собой круг с расходящимися лучами, похожий на солнце, на цветок, на… звезду.

«Врата Звезды», – сообразила она. Должно быть, тропа, по которой она следовала, являлась Дорогой сборщиков, широким проспектом, идущим через город с севера. И теперь к ней полностью вернулись воспоминания – она слышала голос отца и слова из детства.

«В Старом сердце, за горами, защищенными от ветра и солнца, лежат руины Дерева Поющего ветра, одного из девяти городов нашего народа».

Должно быть, это Да’ай Чикиза, город-убежище. Ей даже не приходило в голову, что она однажды его увидит, Нежеру не представляла, что окажется так далеко от темных улиц Наккиги. Но вот она здесь, и по шуму приближавшейся погони она поняла, что вскоре ей предстоит последняя битва в жизни, среди разрушающихся стен и рухнувших башен.


Зои не вызывали к королеве с того момента, как Джиджибо приходил к Утук’ку с необычным, испускавшим сияние плодом. Она об этом не жалела. В присутствии древней королевы она испытывала чувства, каких не знала раньше, а еще ей было невероятно страшно, словно ее запирали в темной клетке со смертельно опасным зверем.

Шли дни, Зои продолжала выходить из фургона, когда огромная процессия останавливалась, и собирала лекарственные растения, неизменно в компании с одним из безмолвных Зубов королевы. Всякий раз местность вокруг была другой, и, хотя зима приближалась, они двигались на юг, и холодные равнины возле заснеженных гор сменились залитыми дождем холмами и золотыми или темно-зелеными лесами.

И, если Зои не вызывали к королеве в течение дней, когда луна Небесного Певца тускнела и убывала, Вордис регулярно отправлялась к Утук’ку и возвращалась с множеством историй, большую часть которых узнавала от разговаривавших друг с другом женщин хикеда’я.

– Мы уже близки к концу путешествия, – сказала она. – Сейчас мы далеко углубились в земли смертных, во Фростмарше, и вошли в Эркинланд.

– Но как такое может быть? – спросила Зои. – Почему смертные не сражаются с нами? Я жила среди них. Они ненавидят хикеда’я и называют их демонами. Почему они позволили такому большому отряду войти в Эркинланд?

Вордис покачала головой.

– Я не знаю, Зои. Может быть, смертные и наши хозяева заключили мир.

Зои сильно в этом сомневалась, но она знала, что им нельзя говорить свободно.

– Меня не всегда называли Зои, – сменила она тему. – Это имя дал мне магистр Вийеки, когда взял из рабских бараков. При рождении я получила имя Дерра. – Она коротко рассмеялась. – Это смешно. Оба означают «звезда».

– Значит, Звезда – твое истинное имя, – с улыбкой сказала Вордис. – Даже в Наккиге кто-то его признал.

Слова подруги странным образом утешили Зои, да и просто сам факт присутствия Вордис; впервые с того момента, как ее в первый раз привели к королеве норнов, Зои перестала чувствовать приближение неминуемой катастрофы. Слепая девушка стала первой смертной, с которой она подружилась с тех пор, как много лет назад жила с Асталинскими сестрами, и Зои сама не понимала, как сильно ей не хватало такого дружеского общения. В рабских бараках не было места верности и дружбе, а смертные рабы, жившие в доме Вийеки, завидовали ей и ненавидели из-за привилегированного положения.

Внимание Зои внезапно привлекло красное сияние, которое она увидела в окне фургона.

– Небо, – сказала Зои. – Что-то горит.

Вордис удивила неожиданная смена темы, но Зои ничего не стала объяснять, встала и быстро подошла к окну. Несколько долгих мгновений она лишь смотрела вперед, вдоль линии фургонов, в сторону далекого красного сияния.

– Куда мы направляемся? – спросила она пересохшим от волнения голосом.

– К месту, которое называется Уджин э-да Сикхуней, так сказала Затворница, – ответила Вордис. – «Капкан охотника». Прежде я про него не слышала. Смертные называют его Наглимунд.

Зои хорошо знала это имя, как и все, кто жил в северных городах смертных, когда она там жила. Именно в Наглимунде произошло ужасное сражение между хикеда’я и смертными, это было место черной магии и смерти, но люди овладели им задолго до появления Зои в Эркинланде.

Пока Зои, вытянув шею, смотрела в окно, она увидела, что они едут по речной долине. На другом берегу, на фоне полуночных звезд, ввысь уходила линия гор. Между рекой и горами стояли разбитые стены, словно череп, скалящий зубы в гримасе, а из-за разрушенных бастионов крепости в небо поднимались многочисленные мерцающие языки – сигнальные огни и факелы. Темный покров дыма или пыли окутывал руины, и отраженный свет пламени мерцал в нижней части тучи, словно алые молнии.

«Ад, – подумала она, вспомнив эйдонитскую легенду о судьбе грешников. – Конечно, это ад, а не Наглимунд».

Печально известная крепость стала образом войны и уничтожения, но все разрушения казались недавними, словно это случилось только что, а не несколько десятилетий назад, прошедших с окончания войны Короля Бурь. Зои продолжала смотреть, не в силах отвести взгляд, и в ее сердце поселились холод и тревога. Ей показалось, что Время, как змея, символ Клана Хамака, проглотило свой собственный хвост. Наглимунд в огне, и прошлое вернулось, чтобы пожрать настоящее.

### Глава 50. Порошок из костей дракона


Даже Саймон, рожденный в стенах Хейхолта, не знал, почему половина комнат названа так, а не иначе. Галерея Дина, Кладовка Голубого рыцаря, Коридор Прогулок капеллана – все они получили свои имена задолго до того, как кто-то из живущих ныне помнил. Глядя на графиню Иссолу, изучавшую Комнату Размышлений епископа, помещение с высоким потолком, расположенное над королевской часовней, Саймон праздно размышлял о том, кем был этот епископ и почему его размышления потребовали, чтобы для них пришлось выделить просторный зал, названный в его честь. Окна выходили в сад Маленькая радость, окруженный стенами и находившийся в самом сердце цитадели, – его посещали, главным образом, садовники, изредка забегали влюбленные, искавшие уединения, хотя сейчас там никого не было.

Графиня оглядела стены, увешанные картинами с религиозными сюжетами и портретами благочестивых мужчин, потом остановилась, чтобы рассмотреть сад, который осенью выглядел не лучшим образом, деревья почти полностью лишились листвы, живые изгороди стали коричневыми и съежившимися.

– Каждый год мне кажется, что зима забирает немного больше, чем прежде, – сказала Иссола. – Это долгое сражение, которое жизнь постепенно проигрывает.

Саймон фыркнул.

– Прошу меня простить, миледи, но вы намного моложе, чем я. Вам не кажется, что подобные слова следовало бы произносить мне?

Ее улыбка была печальной и красивой.

– Возможно. Или дело в различии в нашем положении. У вас есть наследник, ваш внук, а также чудесная внучка. Вы же знаете, что она также может взойти на престол.

– Конечно. И пусть Господь поможет вам и тем, кто подойдет к ней не с той стороны. Она свирепа, как вдова Луговых тритингов. – Он произнес эти слова в шутку, но его сердце сжалось при упоминании Моргана, который все еще находился где-то на границе Эркинланда. Интересно, как много известно Иссоле – Пердруин всегда славился своими шпионами, – но Саймон решил не спрашивать. – Но почему, если мне будет позволено проявить такую дерзость, вы так и не вышли замуж, графиня? – вместо этого спросил он. – Вы сожалеете об отсутствии наследника, но я полагаю, что дюжины – нет, сотни – достойных и богатых мужчин с радостью взяли бы вас в жены.

Она подняла руку, отмахиваясь от всех претендентов взмахом длинных пальцев.

– Конечно, они существуют, ваше величество. Даже будь я толстой, словно бык, с лицом, как у морского черта, у меня имелись бы поклонники. Трон Пердруина достаточно привлекателен. Но у меня другие желания. Я не хочу быть супругой амбициозного мужчины, – сказала она, и ее красивое лицо стало суровым. – Я слишком напряженно работала ради своего народа, страдала от одиночества и насмешек ограниченных умов, чтобы просто передать всю свою власть мужу и стать племенной кобылой для будущих поколений.

В ее голосе Саймон уловил такой глубокий гнев, какой не должен был таиться за изящной внешностью.

– В таком случае вы очень похожи на своего отца Стриве. Он никому не позволял диктовать себе условия и мог бы торговаться с самим дьяволом и одержать победу.

– Как вы, вероятно, догадываетесь, я поздний ребенок, – сказала графиня. – Однако вы можете не знать, что моя мать была лишь одной из женщин, которых он содержал. И единственная причина, почему он не желал жениться, состояла в том, что мой отец не хотел иметь законных детей – у него имелось множество бастардов, но ни один из них не мог стать наследником, пока он сам не сделает выбор. Никто из сыновей графа не обладал интересовавшими его качествами, но он увидел что-то во мне – как сейчас вы, – так я стала его наследницей.

– А как же остальные? Неужели вы не опасались, что кто-то из них поднимет против вас мятеж?

– Некоторые так и поступили, – ответила Иссола. – Но вам ничего о них неизвестно, а это значит, что мятежи быстро терпели неудачу. Только не подумайте, будто я всех убила! – На мгновение ее глаза широко раскрылись, она стала похожа на невинную молодую женщину, и Саймон мог с легкостью забыть, что она рассказывает об устранении соперников. – Моего ближайшего сводного брата, Константе, – лучшего из безразличных ко всему детей старого графа – отправили на далекий юг еще до того, как отец назвал меня наследницей. Константе так и не вернулся домой. – Она улыбнулась, и Саймону показалось, что он видит в ее улыбке искреннюю печаль. – Я скучаю по нему, да защитит Господь его душу. В детстве мы с ним очень дружили.

– Очевидно, ваш отец сделал правильный выбор, – сказал Саймон, посчитав, что опасную тему наследников можно считать закрытой. – Народ Пердруина живет в мире и процветает.

– Мы всегда живем в мире, – весело сказала она. – Разве мы могли бы процветать, если бы вставали на чью-то сторону?

– Вы меня поправили. – Внезапно, несмотря на привлекательность стоявшей перед ним красивой женщины, Саймон почувствовал глубокую усталость. – Итак, расскажите, графиня, что в таком случае привело вас в Эркинланд? О чем вы хотите со мной поговорить?

– О том, что вы плохо поступили с народом Пердруина, король Саймон.

– В самом деле, графиня? И что же плохого я сделал?

– Вы властелин Верховного Престола, ваше величество. Пожалуйста, сделайте одолжение, не говорите, что вы ничего не знаете. Ваш Королевский указ подписан всего год назад.

Теперь, когда он увидел ее открытое презрение, Саймон был еще больше впечатлен. Даже Мири в моменты самого опустошительного гнева не могла достигать состояния такой спокойной ярости.

– Я всего лишь половина Верховного Престола, как вы знаете, но я не думаю, что королева Мириамель могла сделать нечто столь важное – в чем бы оно ни выражалось – без моего ведома.

Но Саймон вдруг почувствовал тревогу: Мири много раз говорила ему, чтобы он не обращал внимания на мелкие проблемы, возникающие при управлении государством, и он предоставлял ей их решать. Но она неизменно рассказывала ему все, что имело существенное значение.

– Я говорю о ваших нейтральных портах здесь, в Эркинланде, – Гренфод, Лестмут и Мермунд, среди прочих. Теперь вспомнили?

– Должен признаться, что нет, – ответил Саймон.

Иссола встала так стремительно, что ему показалось, будто она сейчас чем-то в него запустит. Один из вооруженных стражей шагнул вперед от двери, но Саймон махнул рукой, остановив его. Графиня повернулась, ее платье взметнулось в воздух, а потом подошла к окну и посмотрела вниз.

– Пердруин – островная страна, ваше величество. Мы выживаем благодаря собственному уму, скорости наших кораблей и мастерству капитанов. Мы никогда не просили об одолжениях, лишь предлагали взаимовыгодный обмен. Но ваш закон – удар прямо нам в сердце.

– Клянусь, я не понимаю, о каком законе вы говорите, графиня. Расскажите, что вас так разгневало, и я выясню, как можно вам помочь.

Она повернулась, недоверчиво на него посмотрела, и постепенно гнев начал отступать.

– Это возможно? Очень хорошо, – сказала Иссола. – Королевский указ о Морских портах, скрепленный печатью и подписанный вашей рукой – вашей, ваше величество, а не королевой или менее значительным дворянином. Смысл в установлении законов для нейтральных портов, но, на самом деле, его цветистый язык скрывает весьма неприятные для нас намерения. Он полностью ограничивает свободу синдиката, вот что прячется за пышным слогом. Вы лишили нас права продавать наши товары к северу от границы Наббана и нанесли вред вашим собственным гражданам, предоставив монополию Северному Альянсу. Теперь, когда он лишился конкурента, у него появилась возможность диктовать вам свои цены.

Саймон покачал головой.

– Клянусь вам, что, если я и подписал такой закон, то сделал это, не вникнув в то, что там говорилось.

– Не самое лучшее объяснение из уст монарха, – сказала она с горечью.

– Чего вы хотите? – Его усталость обратилась в гнев, и лишь с большим трудом он удерживался от того, чтобы перевернуть стол и сбросить на пол вино, хлеб и чаши. – Что вы от меня хотите, графиня? Я могу сказать только то, что знаю, а мне об этом ничего не известно. Возможно, тут моя вина – клянусь Проклятым Деревом, к сожалению, я слушаю далеко не все, что моя жена мне говорит, но я слушаю! – однако из моих слов нельзя сделать вывод, что я солгал. Я ничего не знал! – Он посмотрел на графиню, но в ее встречном взгляде прочитал совсем не то, что ожидал.

Вместо страха или гнева он увидел нечто другое, хотя ее выражение – сузившиеся глаза, покрасневшие щеки, приоткрывшийся от удивления рот – могло быть и тем, и другим. Однако следующие слова подтвердили, что он понял правильно.

– Значит, король простолюдинов скор на гнев. – Она вернулась в свое кресло. Слуги, задержавшиеся в дверном проеме, после возмущенных слов короля на этот раз не устремились к ней, чтобы помочь. – Тем не менее я не стану приносить извинения, ваше величество, ведь то, что я сказала, – правда. Возможно, вы действительно знаете не все, что делается от вашего имени.

Он нахмурился.

– Боюсь, так и есть, и в еще большей степени, чем я догадывался. Я выясню, что произошло, даю вам слово, и разберусь с законом, о котором вы говорите. – Он заметил, что его руки, все еще сжатые в кулаки, лежат на столе. – Позвольте мне пригласить своих советников, и мы вместе установим истину.

– Сомневаюсь, что они скажут правду, во всяком случае некоторые из них, если я останусь здесь. – Она встала. – Но я буду ждать нашей следующей встречи, король Саймон, мне очень хочется узнать, что вам удастся выяснить. – Графиня направилась к двери, неожиданно, легко и невозмутимо, как парусник, чьи паруса подхватил утренний бриз. Затем она повернулась. – Да, совсем забыла! Прошу прощения, ваше величество, после того как вы уделили мне столько времени и позволили быть такой откровенной, могу ли я попросить еще несколько мгновений вашего внимания?

Саймон немного успокоился и мог позволить себе широкий жест.

– Конечно, графиня. Любое время, проведенное в вашем обществе, доставит мне удовольствие.

Она сделала легкий реверанс и улыбнулась.

– Но в вашем времени нуждаюсь не я, а один из тех, кто прибыл со мной. Он ждет снаружи, мечтая о мгновениях разговора с вами, – он задержит вас совсем ненадолго.

Саймон не совсем понимал, зачем другому гражданину Пердруина с ним говорить.

– И он ждал все это время?

– Он принадлежит к терпеливой расе, – сказала Иссола. – Так мне прислать его, когда я уйду?

Удивленный и не понимающий, во что он себя втравил, Саймон кивнул.

– Конечно, миледи.

– Вы очень добры, король Саймон. Я думаю, король простолюдинов может дать тем, в чьих жилах течет благородная кровь, несколько уроков хорошего тона. – Затем она сделала глубокий реверанс и вышла.

В наступившие мгновения тишины Саймон вновь почувствовал невероятную усталость. Иногда ему казалось, что он вновь оказался в лесу Альдхорт своей молодости и бредет по снегу, голодный, измученный и лишенный надежды. У него было столько забот и проблем, но совсем не хотелось заниматься делами, он мечтал только об одном – чтобы Мири вернулась, и тогда он мог бы управлять спокойным королевством и знать, что его семье и народу не грозит опасность.

Дверь распахнулась. В первый момент, когда Саймон посмотрел на незнакомца в капюшоне, он ощутил суеверный страх, но, когда посетитель скинул капюшон, удивился еще сильнее.

– Клянусь Риапом, – сказал он, – …вы ниски!

Незнакомец склонил голову. У него была кожа такого же цвета, как у Тиамака, но Саймон сразу обратил внимание на большие, широко расставленные глаза и грубую кожу на щеках и шее.

– Да, король Сеоман.

Саймон удивленно рассмеялся.

– Очень немногие так меня называют, и почти все они ситхи. А как зовут вас?

– Мое имя Тэй Сейсо, и я Смотрящий за морем на корабле графини Иссолы «Ли Фозена»… но сам я не важен. Я принес вам послание от Спара.

Саймон почувствовал, что он ошеломлен слишком большим количеством вещей, о которых ничего не знал.

– И каково же оно? – спросил Саймон.

– Совет старейшин моего народа, тинукеда’я из Наббана, доверил мне передать послание вам и только вам. Даже моя госпожа, графиня Иссола, не знает, что я скажу. – Он искоса посмотрел на слуг. – Я должен говорить так, чтобы меня слышали только вы.

Саймон внимательно оглядел ниски. Тэй Сейсо был невысоким, но жилистым, с длинными сильными руками, характерными для его народа.

«Клянусь Деревом, – выругал себя Саймон, – если ты боишься оказаться наедине с таким маленьким парнем, тебе лучше вернуться в постель и никогда ее не покидать».

Он отослал всех слуг, оставив лишь двух стражников за дверью.

– Ну, что ж, – сказал Саймон, когда они вышли. – Теперь мы остались вдвоем, сэр, и я готов выслушать ваше тайное послание.

Ниски поклонился.

– Мы связаны с вашим домом любовью к вашей жене. Она пришла и поговорила со старейшинами ниски в Наббане, потому что они хотели поделиться с ней своими тревогами – но не они стали причиной моей миссии. – Он сильно заморгал, как лягушка. – Смотрящие за морем Пердруина и Наббана принадлежат к народу ниски. Для нас границы почти ничего не значат. В портах Ансис Пеллипе мы каждый день слышим новости от наших южных братьев и сестер, когда они туда прибывают. Мне дала задание сама Ган Лаги, одна из старших служителей Спара, я должен сообщить вам, что в Наббане создалось тяжелое положение, и королеве Мириамель грозит опасность, если она там останется.

Саймон почувствовал, что задыхается.

– Что вы хотите сказать? Какая опасность?

– Друсис, граф Тревинта и Эдне, брат герцога, мертв. Его убили.

Саймону пришлось напрячь всю свою волю, чтобы не схватить ниски за ворот и не подтащить к себе.

– Мертв? Как? Когда это случилось?

– Две недели назад. Его закололи в часовне в доме графа Далло. Многие обвинили в убийстве его брата герцога, в городе начались беспорядки и поджоги. Город-ниски, как часто называют район возле старых доков, пострадал особенно сильно, как всегда бывает во времена мятежей, но это сейчас несущественно. Гнев граждан был спровоцирован, как считает Спар, Домом Ингадарис.

Саймон пытался осмыслить услышанное, но его охватил ужас из-за тревоги за жену.

– В таком случае она должна покинуть Наббан. Мири нужно оттуда уехать! Почему она все еще там?

Тэй Сейсо сделал странное движение плечами, словно угорь, выскальзывающий из рук рыбака.

– Нам немного известно о происходящем в Санцеллане Маистревисе, мы знаем лишь то, что случается на кораблях Наббана. Вы должны спросить кого-то другого о причинах задержки королевы, но старейшины Спара о ней тревожатся.

– Даже если бы у меня прямо сейчас имелись корабли с солдатами, готовые выйти в море, до Наббана недели пути.

– Мы не пытаемся давать вам советы, король Сеоман, но мои люди первыми услышали новость и решили, что вам нужно об этом знать. Наббан в огне, и почти никто не надеется, что все закончится хорошо.

Завершив свою миссию, ниски поклонился и вышел. Саймон принялся расхаживать по Комнате Размышлений епископа, пока стук в дверь не напомнил ему, что он забыл вернуть обратно слуг и стражу. Открыв дверь, Саймон сказал, чтобы они позвали Тиамака, Пасеваллеса, сэра Закиеля и остальных лордов военных, и потребовал, чтобы они прибыли к нему немедленно.


Хотя новости не сулили ничего хорошего, Тиамака воодушевило, что к королю вернулась прежняя энергия. Саймон сразу спросил, как можно немедленно послать солдат в Наббан.

– У нас все не так, как у Наббана или Пердруина, – ответил Колфрид, командующий флотом. – В нашем распоряжении нет кораблей, готовых к войне, ваше величество.

– А большая часть лучших солдат находится на границе с его светлостью герцогом, – добавил лорд Закиель, который недавно получил титул барона, чтобы подчеркнуть его возросшую значимость в отсутствие Осрика.

– Я это знаю, – сказал король и бросил на обоих взгляд, которым нечасто награждал своих подданных, но они прекрасно знали, что лучше им его не видеть. – Клянусь проклятым Богом Деревом, я хочу знать, сколько времени потребуется, чтобы посадить солдат на корабли и отправить их в Наббан. Кто-нибудь из вас способен ответить на такой простой вопрос?

– Нам придется реквизировать купеческие корабли и переделать их, – сказал Пасеваллес. – Гильдиям это не понравится, и Северному Альянсу тоже.

– Гильдии могут отправляться в ад, – заявил Саймон. – Речь идет о безопасности королевы. Проклятье, мы говорим о моей жене! – Он повернулся к Тиамаку. – Что касается Альянса, разве не живет во дворце один из самых влиятельных купцов, не ест наше мясо и не пьет вино?

Тиамак мог бы улыбнуться, но знал, что король может его лягнуть.

– Вы имеете в виду Энгаса эк-Карпилбина, ваше величество? Да, он здесь.

– Клянусь Богом, такое имя не сразу и выговоришь! Передай ему, что я хочу получить его помощь прямо сейчас. Скажи, что Альянс должен мне помочь, если он рассчитывает сохранить хорошее к себе отношение при дворе.

Тиамак обещал это сделать, как только Малый совет будет закончен.

– Я уверен, что он поможет, ваше величество. Энгас – хороший человек.

– Мне не нужны хорошие люди, я хочу людей с кораблями. И солдат. Я хочу, чтобы моя жена выбралась из проклятого гнезда ядовитых змей до того, как Салюсер полностью утратит контроль над страной. – Саймон оглядел присутствующих, словно рассчитывал, что они станут возражать.

– Я буду счастлив повести спасательный отряд в качестве капитана, – сказал граф Роусон, но, прежде чем Тиамак успел вмешаться, Саймон к нему повернулся.

– Вы? Неужели вы думаете, что я доверю вам безопасность моей жены, Роусон? Вы не брали в руки оружие со времен войны с тритингами, стали толстым и мягкотелым.

– Ваше величество, это несправедливо… – начал дворянин.

– Молчать! И если вы заговорите еще раз до того, как я к вам обращусь, наш флагман поплывет к Наббану с вашей головой, прибитой к носу!

Роусон побледнел. Его рот открылся, словно он прямо сейчас хотел проверить истинность королевской угрозы. Вместо этого он взял свою бархатную шляпу со стола, развернулся и вышел из тронного зала.

– Вы могли бы сказать то же самое, только не так жестоко… ваше величество, – тихо сказал Тиамак.

Саймон посмотрел на него. Лицо короля побагровело, волосы пришли в беспорядок после того, как он несколько раз хватался за голову, и теперь казалось, будто он слегка безумен.

– Мне наплевать, что думает Роусон. Он глупец, и я не стану терпеть глупцов, пока Мири в опасности.

– Никто и не ждал, что вы действительно отправите его во главе каравана кораблей, Саймон, – начал Тиамак, но ему не удалось закончить фразу.

– Хорошо. Потому что я предпочел бы послать в Наббан самого безмозглого конюха, но только не Роусона. – Саймон повернулся к остальным членам совета, которые с тревогой на него смотрели. – Чего вы ждете? – резко спросил он. – Наследника похитили тритинги, норны рыщут на севере Эркинланда, а ваша королева в опасности. Идите! И найдите мне корабли и людей! Вскоре я назначу капитана. Господи, как бы я хотел отправиться туда сам – я бы с радостью собственными руками нарезал Далло Ингадариса на мелкие кусочки и скормил их чайкам. Идите уже! Идите и займитесь делом!


Тиамак сразу отправился к Энгасу, чтобы передать просьбу короля, и у купца хватила ума не задавать лишних вопросов, так как Тиамак предупредил, что король находится в невероятно агрессивном настроении. После того как его друг обещал немедленно связаться с местными купцами Альянса, Тиамак вернулся в свои покои, размышляя о том, какую следующую плохую новость он услышит.

«Я был прав в тот день, когда находился в снегах Фростмарша, – подумал он. – Мои боги послали мне знак о наступлении плохих времен. Но я и представить не мог, что опасности будут столь многочисленными и придут со всех сторон».

Когда Тиамак вошел в свои покои, он увидел, что его жена держит в руке винный бокал и разглядывает его в свете масляной лампы.

– Как прошло заседание совета? – спросила она не поворачивая головы. – Никто не обратил внимания на мое отсутствие? Ты передал королю мои извинения? Я подошла к самому важному моменту своего исследования.

– Если честно, дорогая жена, король не заметил твоего отсутствия. Саймон полон негодования. Он оскорбил графа Роусона и практически вышвырнул его вон.

– Ш-ш-ш. – Она встряхнула бокал и прищурилась. – Всем известно, что Роусон идиот.

– Не тряси его так! – Тиамак с трудом удержался от желания отобрать бокал у жены. – Он сделан лучшими мастерами Ансис Пеллипе! Нам потребуется не менее полугода, чтобы купить такой же невероятно дорогой предмет.

– Успокойся, муж. Обещаю тебе, что не испорчу его. Худшее уже позади. – Наконец, она посмотрела на Тиамака. – Ты выглядишь мрачным.

– Ну, тут нет ничего нового, – сказал он и рассказал, что произошло на Малом совете, приведенных доводах и нетерпении Саймона. – А теперь, – добавил он, когда закончил отчет, – позволь мне на короткое время отставить в сторону неприятные проблемы, дорогая жена. Что именно ты делала с моими лучшими бокалами?

– О! – Ее лицо неожиданно загорелось от удовольствия. – Мне кажется, я совершила редкую находку. Даже ты должен мной восхититься, муж. Ты помнишь, что я обнаружила смолистые пятна яда, попавшего из раны ситхи на простыню?

– Я помню, что ты нашла грязные простыни, – сухо сказал Тиамак. – Все остальное было лишь предположениями. Таковы мои воспоминания.

– Как и все язычники, ты хочешь доказательств, когда требуется лишь вера, – ласково сказала Телия, словно обращалась к любимому, но очень беспокойному домашнему питомцу. – Между тем я позволила вере привести меня к открытию!

– И в чем оно состоит?

– Взгляни сам. Возьми бокал, поднеси его к лампе и посмотри, Тиамак.

Он поставил свое вино – в чаше осталась лишь половина, взял бокал из ее руки и поднес к свету.

– Жидкость мутная, – заметил Тиамак.

– Из-за того что ты ее встряхнул, – сказала ему Телия. – Подожди, пока она осядет. Это пепел, оставшийся после того, как я более часа нагревала яд в твоей духовке для выпечки хлеба. Остался только серый порошок, который вращается в бокале.

Он уже собрался спросить, какое качество влажного порошка может оказаться важным, когда их со всех сторон окружают угрозы, но прикусил язык. Саймону может сойти с рук брань и возражения – он король. Но в семье, состоящей из двух человек, Тиамак ни в коей мере не был правителем.

«На самом деле, мне везет, если мой голос имеет такой же вес», – подумал он, но потом его внимание привлекло то, что он увидел на дне бокала.

– Передай мне, пожалуйста, лупу.

Телия моментально вложила ему в руку лупу, и у Тиамака не осталось ни малейших сомнений, что она только что ею пользовалась.

– Что ты видишь? – спросила она почти с детским предвкушением.

– Ты совсем как Лиллия, – сказал Тиамак, не спуская глаз с частичек, парящих на дне бокала. – Кристаллы, – наконец сказал он. – Однако я никогда не видел ничего подобного. – Он стал перемещать лупу в разных направлениях, пока не получил лучшее изображение. – Длинные и имеющие странную форму. Ты говоришь, что обнаружила их в пепле после нагревания?

– Да. – Телия обошла стол и принесла еще один бокал. – А теперь посмотри сюда.

– Два моих лучших бокала? Два?

– Успокойся. И посмотри внимательно, – попросила Телия.

Он так и сделал. Мрак в нижней части бокала постепенно стал рассасываться; на самом дне, как и в первом бокале, он увидел несколько длинных кристаллов, меньше зернышка южного островного проса.

– Я вижу. Что это такое? Вторая порция твоего яда из хлебной духовки? – спросил Тиамак.

– Нет. – Она подошла и забрала второй бокал. – Нет, муж мой. И я не могу сказать тебе, что это такое, но с высокой долей уверенности знаю, откуда взялась вторая порция.

– Ты хочешь, чтобы я догадался? С луны? Ты построила высокую лестницу сегодня днем и взобралась на небо?

– Не прикидывайся дурачком. К тому же ответ еще больше тебя удивит. В обоих случаях в твоих любимых бокалах – то, что осело на дне, это остатки сгоревших костей дракона.

Тиамак посмотрел на нее.

– Что ты такое говоришь? Откуда ты можешь знать? Раньше ты говорила, что это какой-то темный яд, черный и вязкий.

– Да, пятна, оставшиеся на простынях ситхи. Но второй образец – про него я точно знаю, что прежде это были кости дракона.

– Но как такое может быть?

– Потому что я взяла немного костей для сравнения. Первый образец – яд, второй – кости дракона.

– И где ты их нашла?.. – Но Тиамак все понял еще до того, как Телия начала отвечать. – О, жена моя, скажи, что ты этого не делала!

– Задняя часть трона местами выщерблена и вся в трещинах, – спокойно ответила Телия. – Сам подумай, Тиамак, король и королева все равно им не пользуются!

– Ты отломила кусочек от Трона из костей дракона?

– Соскоблила немного из дыры в задней части. – Телия явно не испытывала ни малейшего смущения. – Но ты упускаешь главное, муж. В одной из твоих книг я прочитала, что вещество, оставшееся после сгорания драконьих костей, содержит маленькие заостренные кристаллы. Когда я увидела, что получилось после того, как сожгла яд, – ну, что еще я могла сделать? Я же должна была с чем-то сравнить свою находку.

Тиамак не знал, смеяться ему или плакать от ужаса.

– Значит, ты отпилила кусочек от самого драгоценного предмета, оставшегося от Верховного Престола Престера Джона. – Но тут из самых темных глубин подсознания ему пришла другая, еще более тревожная мысль.

Телия выглядела очень довольной, она налила себе вина и с очевидным удовольствием сделала несколько глотков.

– Не ты один разбираешься в естественных науках, лорд Тиамак из Вранна. – Она увидела выражение его лица. – Почему ты пришел в такой ужас? Неужели ты думаешь, что король рассердится из-за того, что я взяла кусочек от его трона?

– Нет. – Он попытался улыбнуться, но не смог. – Нет, насколько я понимаю, Саймон и пальцем не пошевелит, если ты придешь в тронный зал с боевым топором и начнешь крушить Трон из костей дракона. Но если то, что ты обнаружила, правда – и если кровь дракона использовали в качестве яда против ситхи, – у меня появляется новая причина для ужаса.

– Тиамак, что случилось? Ты выглядишь совершенно больным!

Он покачал головой, проклиная себя за то, что выпил слишком много недостаточно разбавленного вина, когда ему требовалась ясная голова.

– Я уже говорил тебе, что мы нашли книгу, которой владел священник Прайрат, а также показывал коробку с сокровищами Джона Джошуа, и это были вещи, сделанные ситхи.

– Шарики, рамка от зеркала – да, я помню, – кивнула Телия.

– И я говорил, что они могли быть найдены в туннелях под замком – или даже в башне Хьелдина.

– Последнее мне представляется маловероятным, ведь башню Красного священника засыпали камнями и запечатали. Но я все равно не понимаю, что тебя так огорчило, когда ты узнал о найденных мной кристаллах крови дракона.

Тиамак опустился на скамью, стоявшую возле стола. Его уже едва держали ноги.

– Тогда послушай, – заговорил он. – Много лет назад, во время войны Короля Бурь, Саймон на некоторое время оказался в ловушке в башне Хьелдина.

Глаза Телии широко раскрылись.

– Это сделал Прайрат?

– Тогда нет. Но он рассказал мне, что, когда бродил по башне, пытаясь отыскать выход, он увидел нечто такое, чего я так и не смог забыть. В одном из помещений башни Прайрата стоял большой котел, под которым горел огонь. Там кипятились кости какого-то огромного зверя. Саймон сказал, что это могли быть кости дракона, и я считаю, что он не ошибся.

Телия покачала головой.

– Но я все равно не понимаю.

– Принц Джон Джошуа, сын Саймона, почти наверняка бродил по туннелям под замком. Он умер от болезни, которую я не смог узнать, но теперь, когда я о ней вспоминаю, симптомы не слишком отличались от тех, что были у раненой ситхи, хотя у нее все процессы шли заметно медленнее. Теперь я начинаю думать, что Джон Джошуа мог наткнуться на этот яд в ужасных подземельях под замком.

Телия вздохнула.

– Это ужасно, муж! Но те события произошли семь лет назад…

– Все, что мы знали о ранах ситхи, указывало на то, что в нее стреляли тритинги, такие стрелы норны не используют. И это вызывает у меня вопросы – и заставляет тревожиться так, как я не тревожился раньше. Ведь если яд сделан из костей дракона, значит, кто-то еще побывал в подземельях под замком после смерти Джона Джошуа.

Только теперь Телия начала понимать.

– Ты думаешь, яд мог появиться?..

Теперь Тиамаку казалось, что он и сам проглотил несколько крошечных кристаллов, которые ему показала Телия, но он знал, что так действует на него страх, а не яд.

– Да. Я считаю, что мы совершили серьезную ошибку, когда игнорировали такую возможность. Яд, который едва не убил посла ситхи, мог прийти из самого замка, оставшись в результате отвратительных заклинаний Красного священника. Но Прайрат давно мертв, и, если яд сделан в Хейхолте, возможно, среди нас есть предатель.


– Но, бабушка Нелда, я устала молиться! Я просто хочу знать, когда вернется Морган.

– Когда ты говоришь, что устала молиться, это значит, что ты устала быть хорошей девочкой, Лиллия.

Придворные дамы в покоях герцогини переглянулись, некоторые даже принялись качать головами. Как только Нелда появилась при дворе, все самые сварливые и старые дамы стали собираться вокруг нее, точно рабочие пчелы вокруг своей королевы, и с тех пор ее не покидали. Они ничего не делали – только шили и жаловались на слуг и на то, как одеваются другие дамы при дворе.

– Я не говорила, что устала от Бога, бабушка. Это нечестно. Я сказала совсем другое!

Герцогиня отложила пяльцы с вышивкой и сурово посмотрела на Лиллию. Дамы продолжали шить и перешептываться. Большинство из них вышивали слова из книги Эйдона, но бабушка Нелда – только цветы, пышные лиловые штуки, больше похожие на полотенца для лица, чем на растения, которые Лиллия когда-либо видела в саду.

– Ты ведь хочешь быть хорошей девочкой, верно? – спросила Нелда. – Ты хочешь, чтобы Бог позаботился о Моргане и твоем дедушке Осрике?

Девочка отвернулась, чтобы герцогиня не увидела, как она состроила гримасу, ведь бабушка Нелда этого не любила, о чем говорила Лиллии много раз.

– Но еще я хочу знать, когда мой брат вернется домой! Я молюсь все время, но ответа так и не получила!

– Мы все хотим, чтобы они вернулись. Неужели ты думаешь, что я не хочу, чтобы твой дедушка вернулся живым и здоровым? Не будь такой эгоистичной девочкой.

Остальные дамы принялись издавать укоризненные звуки.

– Какая она эгоистка, – заявила одна из них.

– Ладно, моя дорогая, – сказала герцогиня. – Ты же хочешь быть хорошей девочкой.

Лиллия знала, что ей не победить в подобных спорах. Если в замке и существовал кто-то столь же упрямый, как сама Лиллия, так это ее бабушка Нелда.

Снаружи снова послышался гром, Лиллия отложила в сторону книгу святых и, подойдя к окну, выглянула в сад. Шел сильный дождь, и небо стало цвета камня. Лиллия видела, что на крышах башен образовались настоящие водопады и из ртов горгулий вырываются мощные струи. Утром она хотела выйти в сад, но тетушка Ронер сказала перед тем, как отправиться делать разные скучные взрослые вещи, что она сможет туда пойти, когда выйдет солнце. Час назад Лиллия съела ужин, но солнца не было весь день, а темное небо ясно показывало, что она не увидит его до завтра. А может быть, оно не выглянет и завтра.

Она смотрела, как капельки дождя отскакивают от крыш и вода льется из ртов статуй на Башне Святого Дерева, и подумала о призраках. Ей стало интересно, становятся ли они мокрыми во время дождя.

– Бабушка, а моя мама и правда за мной наблюдает?

– О, дитя, как можно говорить такие вещи! – ответила бабушка Нелда. – Конечно, она за тобой присматривает. И не говори больше ничего, а то я расплачусь.

– Но, если она за мной наблюдает, разве она не может прийти ко мне и сказать, когда вернется Морган.

– Не будь глупышкой. Она наблюдает за тобой с Небес, а до них очень далеко. – Герцогиня покачала головой. – Моя бедная Идела. Она была такой молодой – слишком молодой! Я едва в силах об этом думать, и ты поступила нехорошо, напомнив мне о ней.

– Но, если она на Небесах, которые далеко, как она может за мной присматривать? А если я нахожусь под крышей и не подхожу к окну? Как она увидит меня оттуда?

– Ну, а теперь ты говоришь глупости, дитя. Твоя мама с Богом и может увидеть все, что Бог захочет, чтобы она увидела, он позволяет ей за тобой наблюдать.

Но Лиллия уже давно нашла изъян в ее доводе, хотя и поняла, что лучше не говорить об этом вслух. Возможно, Бог способен наблюдать за каждым неоперившимся птенцом, когда тот еще только пытается расправить крылья в лучах теплого солнца, как сказано в священной книге Эйдона, но там нигде не говорится про то, что мертвые люди что-то видят. Если только они не святые, некоторые из которых способны бежать за императорскими солдатами после того, как им отрубили ноги. Она узнала этот жуткий факт из жизнеописания святого Эндраиса, одной из немногих историй в книге, которая ей по-настоящему понравилась.

Но с призраками все иначе. Они всегда находятся рядом, просто их невозможно увидеть. Табата, сбежавшая горничная, однажды вечером – когда была маленькой девочкой – видела призрака, который вел по дороге призрачную лошадь на поводу. Табата поняла, что перед ней призраки, когда увидела сквозь них деревья, и убежала так быстро, как только могла. И даже тетушка Ронер рассказала ей историю про принца Синнаха, чей призрак иногда появлялся на холме над полем сражения, где он погиб, и дул в призрачный рог. Вот почему Лиллия не сомневалась, что святые из книг могут стоять рядом с Богом на Небесах, но многие мертвые люди остаются на земле по собственным причинам. Один из самых молодых конюхов, странный косоглазый мальчик, однажды рассказал ей, что в Хейхолте очень много призраков.

«И не только людей», – прошептал он.

Вот почему, если мать за ней наблюдала, как твердили все, Лиллии представлялось разумным, что она где-то в замке. Есть ли у призраков специальные места, где они собираются? Следит ли за ней мать, когда она спит? Это выглядело как-то неправильно. Мать всегда старалась поскорее сказать ей «спокойной ночи» и отправить в постель, потому что ей нужно было делать разные вещи, встречаться с какими-то людьми. Нет, если призрак ее матери живет в замке, чтобы присматривать за дочерью, у нее должно быть укромное местечко, где ее никто не увидит. Табата говорила ей, что призракам не нравится, когда их видят.

Лиллия довольно долго размышляла на эту тему, пока снова не прогремел гром, немного ее напугав.

– Отойди от окна, дитя, – сказала ее бабушка. – Тебя ударит молния.

Лиллия вздохнула, вернулась и села на пол рядом с бабушкой. Снаружи продолжал греметь гром, а дождь и не думал прекращаться. Лиллия смотрела в свою книгу, но больше не видела картинок со святыми. Она погрузилась в глубокие размышления о том, где могут находиться убежища призраков. Лиллия думала о призраках замка, в особенности о призраке матери, и о том, где они могут прятаться.

### Глава 51. Паутина в небе


Легенда из пергамента Наккиги, где рассказывалось о семенах ведьминого дерева, спрятанных в подземельях Асу’а, казалась чем-то далеким, но быстро становилась все более реальной – буря, приближение которой никто, кроме Танахайи, не видел, хотя ее появление могло все изменить.

«Ведьмино дерево? – Танахайа не могла в это поверить. – Неужели именно оно привело к новому конфликту – священное дерево, последние семена Сада? Неужели Утук’ку развяжет войну против мира смертных только ради того, чтобы жить дольше?

Конечно, так и есть, – поняла Танахайа через несколько мгновений. – Ведьма Хамака поймана во времени, обиды давно исчезли, но она полна ненависти к смертным и даже к собственным родичам. Она не может умереть, пока не отомстит, однако без ведьминого дерева даже ее длинная жизнь когда-нибудь подойдет к концу. Конечно, она готова на все, чтобы добыть последние семена.

Джирики и Адиту должны узнать об этом как можно скорее и рассказать другим кланам зида’я о жестоком плане Утук’ку – моего слова будет недостаточно, чтобы убедить Кендрайа’аро или защитников Анвиянья и Винансу».

Она повернулась к Виньеде.

– У вас есть Свидетель? Я должна сообщить Са’онсерей о том, что мы узнали.

– Посмотрите сюда! – сказала Виньеда, словно не слышала слов Танахайи. – Страница отмечена старой печатью Хамака – собственной руной королевы. Этот пергамент не просто скопирован, его украли из архивов Наккиги. Кто мог совершить такое деяние?

Витиеватая руна была отштампована белыми чернилами на черном поле у основания развернутого пергамента. Танахайа ее заметила, но не поняла, что королева Утук’ку касалась документа. Она вздрогнула от нехорошего предчувствия.

– Вы уверены, с’хьюэса?

– Перед нами собственная печать королевы, а не одного из ее министров.

Теперь, когда Виньеда указала на печать, Танахайа все поняла. Однако что-то, связанное с именем летописца и отметкой, сделанной рядом с ним, привлекало внимание Танахайи, хотя она и сама не знала почему.

– А кто автор хроник? Я не узнаю его имени – «Ниджин».

– Ниджин был одним из придворных историков Утук’ку до Прощания, – ответила Виньеда. – Но я впервые вижу документ с его именем. Он умер в дни Десятого Предстоятеля.

Что-то в пергаменте все еще вызывало недоумение у Танахайи, но она больше не могла игнорировать испуганные голоса у себя в голове. Лесные пожары начались, тут не могло быть никаких сомнений, и всякое мгновение, позволявшее им набирать силу, делало борьбу с ними все более сложной – если только не было уже слишком поздно.

– Я спрашивала раньше и спрашиваю снова, – сказала Танахайа, – у вас есть Свидетель, госпожа? Именно ради него я к вам пришла. Что бы вы о нем ни думали, Дом Ежегодного Танца необходимо поставить в известность о том, что происходит.

– Враг моего врага должен быть мне другом, не так ли? – у Виньеды на лице появилось кислое выражение. – Чистым придется склониться, чтобы облегчить жизнь тем, кто уже связал свою судьбу со смертными?

– Нет, но Чистые должны понять, что вы зида’я по крови и наследию – армии Наккиги не видят разницы между вашим народом и моим. Утук’ку безумна и думает только о себе. Она без колебаний уничтожит всех нас. – Она видела, что Морган слушает ее разгневанную речь.

– Не бойся, – сказала она на его языке. – Сегодня мы узнали нечто важное – то, что может помочь всем, в особенности вашему народу. Скрепи свое сердце.

– Даже в разгар наших споров ты находишь время, чтобы утешить смертного, – с горьким удовлетворением сказала Виньеда.

– Я бы поступила так с любым невинным, оказавшимся в плену у тех, чей язык он не понимает. Давайте хотя бы на время забудем о ненависти, Виньеда. У меня нет к вам злых чувств – как и у Джирики и Адиту Са’онсерей.

– Красивые слова, скрывающие грязную историю.

– А я считаю, что ваша ненависть к смертным ослепляет вас и не позволяет увидеть преступления Утук’ку. Она ваш истинный враг, а вовсе не Дом Ежегодного Танца.

– Может быть, – сказала Виньеда. – Но ты также ослеплена связью с судхода’я. С чего ты взяла, что существует тайный заговор, целью которого является возвращение зерен ведьминого дерева, похороненных под Асу’а? Всего несколько сезонов назад хикеда’я могли ими завладеть. Смертный священник Прайрат позволил им ходить по всему старому Асу’а. Почему люди Утук’ку не забрали зерна тогда?

– Возможно, причина в том, что тогда кризис не был таким тяжелым, – сказала Танахайа. – Когда шла Война Возвращения, как они ее называют, Утук’ку и ее хикеда’я владели рощами ведьминого дерева под горой, их питали зеркала, и им ничего не грозило. Тогда линия Садового Корня еще не начала гибнуть.

– В том, что ты говоришь, есть смысл, – признала Виньеда. – Но Свидетелей в наши ужасные дни стало трудно находить, как и ведьмино дерево, однако ты требуешь, чтобы тебе разрешили использовать то, что принадлежит нам. Ты говоришь, что должна предупредить Са’онсерей, но разве не так же катастрофа пришла в Джао э-тинукай’и? Джирики привел смертного – деда этого юноши, – и стало только хуже! – а потом туда пришли разрушители Утук’ку.

– Неправда! – возразила Танахайа. – Хикеда’я атаковали Джао э-тинукай’и, чтобы заставить замолчать мудрую Амерасу. И дед этого юноши тут совершенно ни при чем, да и сейчас Морган ни в чем не виновен. Утук’ку хочет, чтобы ее планы оставались тайной, именно поэтому мы должны рассказать о них Джирики.

Виньеда хотела разразиться новой гневной тирадой, но просто подняла руку, плотно сжав губы.

– Я не могу одновременно обдумывать то, что мне следует сделать, и спорить с тобой, – заговорила она после долгого молчания. – Ты и опекаемый тобой смертный останетесь здесь. Я вернусь после того, как у меня будет спокойное время для размышлений. – С этими словами она повернулась и вышла из архива.

Остальные Чистые посмотрели ей вслед, затем обратили золотые взгляды на Моргана и Танахайю, молча, как цветы, следующие за солнцем, и вернулись к чтению.

– Она собирается нас убить? – спросил Морган.

Танахайа оторвалась от пергамента Имано.

– Если честно, я не знаю. Чистые сильно отдалились от мира, который мне знаком, и я не могу даже предположить, что они думают или как поступят. – Она увидела его взгляд. – Я сожалею, что подвергла тебя опасности, Морган, – но ты принц, внук монархов. Ты должен понимать, что иногда угроза для всех перевешивает опасность для немногих.

Он кивнул, но выглядел несчастным.


Дверь архива бесшумно распахнулась, и вошла Виньеда, но не одна – полдюжины одетых в белое Чистых, вооруженных луками и копьями, стояли у нее за спиной. Полная гнева и сожалений, Танахайа подняла руки, приготовившись подороже продать свою жизнь.

– Не бойся, – сказала Виньеда. – Они со мной лишь для защиты, когда мы будем идти к Дому Тишины. Часовые с окраин города сообщают, что хикеда’я проникли в лес, окружающий город. В этом нет ничего необычного, но сегодня я не собираюсь рисковать.

– Танахайа, что происходит? – Морган был готов бежать или сражаться.

– Прошу меня простить, – сказала Виньеда, переходя на вестерлинг. – Я забыла, что должна говорить на языке смертных ради смертного юноши. – Она шагнула вперед, но вооруженные Чистые остались стоять у двери. – Я долго размышляла. Я не согласна со многим из того, что ты сказала, Танахайа, но не настолько эгоистична, чтобы сохранить в тайне то, что мы узнали от ваших ученых.

– Они и ваши ученые, госпожа.

– Может быть, но я устала от этого разговора. Я пришла для того, чтобы сказать: вы сможете воспользоваться Свидетелем – но только для того, чтобы поговорить с Са’онсерей.

Танахайа почувствовала огромное облегчение.

– Благодарю вас, госпожа Виньеда. Я превозношу вашу мудрость и щедрость.

– Я все еще сомневаюсь, что это мудрость. И уж совершенно точно не щедрость. – Виньеда вновь перешла на язык зида’я и сделала знак «Сад Терпит». – Я молюсь о том, что не совершаю глупость. Вот что вы должны знать. Ты сможешь использовать Свидетеля только под моим наблюдением и закончишь в тот момент, когда я скажу, что бы при этом ни происходило. Только если ты дашь мне такое обещание, я позволю тебе к нему прикоснуться.

Танахайа посмотрела на Моргана, который все еще был встревожен угрозой смертельной схватки.

– Не бойся, принц Морган, – сказала ему Танахайа. – Много дыма, но мало огня. Я обещаю, что результат будет хорошим.

– Не спеши давать обещания, в которых не до конца уверена, – сказала ей Виньеда, на этот раз не забывшая перейти на вестерлинг. – Пойдем со мной к Дому Тишины. Но мы не намерены оставлять твоего юного смертного без присмотра. Он будет нас сопровождать.

Морган был явно не против покинуть тесное помещение архива и молча последовал за ними.

– Быстрее всего пройти через Дом Наблюдения за небесами, – объяснила Виньеда и повела их за собой в сопровождении полудюжины воинов Чистых. – В лучшие времена мы могли бы использовать Зал Памяти, чтобы добраться туда, но он рухнул задолго до нашего прихода. Нам придется сначала подняться наверх, чтобы потом снова спуститься вниз.

Танахайа старалась привести свои мысли в порядок. Она не говорила с Джирики и Адиту в течение двух лун и только сейчас поняла, как много ей необходимо им рассказать. Она даже не знала, смогла ли ее лошадь вернуться в Х’ран Го-джао с посланием о том, что Танахайа следует за Морганом.

Когда они добрались до поверхности и поднялись в Дом Наблюдения за небесами, дождь обрушился на них сквозь отверстия в разрушенном куполе, заливая потрескавшийся каменный пол и заставляя покачиваться папоротник. Прежде отсюда открывался только вид на небо, но за последние годы Альдхорт так близко подобрался к городу, что все вокруг заросло зеленью, за исключением участка купола непосредственно над ними.

Танахайа посмотрела на полусферическую каменную решетку, рассыпавшуюся во множестве мест, но все еще протянувшуюся над огромным залом, точно рыболовная сеть, и пожалела, что не видела ее в лучшие времена. Шагавший вслед за ней Морган остановился, чтобы посмотреть вверх, и дождь падал ему на плечи и голову, мгновенно намочив волосы.

– Когда-то каркас, который ты видишь, заполняли хрустальные панели, они назывались «Летний лед», – сказала ему Танахайа. – Но мы утратили умение его делать.

– Говори за себя и остальных зида’я, – сказала Виньеда с верхней площадки ведущей вниз лестницы. – Чистые вновь открыли этот секрет. Однажды у нас появится все необходимое, чтобы восстановить утраченное – и вернуть к жизни Да’ай Чикизу.

Танахайа посмотрела вслед Виньеде, которая начала спускаться и исчезла за огромным фризом, шедшим вдоль круглого зала от пола до кружевного купола. Каменные изображения лунного календаря располагались вдоль круглых стен, многие были высечены в вихре движения, одно существо поглощало следующее – рысь проглатывала журавля, журавль превращался в черепаху, черепаха – в петуха, бесконечный цикл смены сезонов и лет.

Морган продолжал смотреть вверх, и Танахайа видела, что вооруженная стража начинает испытывать нетерпение.

– Давай пойдем быстрее, – сказала ему Танахайа. – Я не хочу, чтобы Виньеда передумала.

– Мне показалось, что я видел людей на деревьях, – ответил молодой смертный. – Там, наверху.

Танахайа взглянула в указанном направлении, но ничего не сумела увидеть между толстыми переплетенными ветками над куполом.

– Помнишь, она сказала, что норны находятся в лесу? Чистые – воинственный народ, как ты и сам уже видел, так что не бойся – во всяком случае, тебе не следует опасаться нескольких солдат-норнов.

Морган в ответ лишь покачал головой, но последовал за Танахайей по неровному полу к лестнице.

Когда они вошли в просторное помещение, эскорт воинов Чистых встал по разные стороны дверного проема, и Танахайа внимательно осмотрелась по сторонам, не обращая на них внимания. Дом Наблюдения за небесами разрушился под воздействием погоды и леса, но Дом Тишины являлся его противоположностью. Здесь не было окон, голые невыразительные стены освещало лишь слабое сияние нескольких ламп вместо высеченных движущихся животных, единственными украшениями служили концентрические горизонтальные линии, шедшие по цилиндрическим стенам до низкого потолка, словно они с Морганом оказались внутри огромного каменного улья.

Перед каждым из высеченных в стенах через равные интервалы тринадцати больших вертикальных альковов с пустыми полками стояла пустая скамья, и, хотя все они были обращены к центру зала, Танахайа увидела там лишь землю и полуразрушенный каменный постамент.

– И это?.. – начала Танахайа, но Виньеда не дала ей закончить.

– Дом Рассветного камня. Да, так было. – Госпожа Чистых даже не пыталась скрыть свою боль. – Главный Свидетель Да’ай Чикизы. Он исчез, когда началось наводнение и люди бежали из города. Говорят, его унесла вода, и он был утерян. Нам лишь известно, что во время падения Хикехикайо мы утратили знание и самого Свидетеля, так же как Зеленую колонну Джина-Т’сенэйи Огненное слово.

– Нам известно об этих трагедиях, – сказала Танахайа. – Никто не горевал сильнее из-за наших потерь, чем мой наставник Имано. Но мне не нужен Главный Свидетель. Меня устроит любой из меньших.

Виньеда ее удивила, когда достала из своего одеяния предмет размером в две сложенные ладони, самого крупного Свидетеля из всех, что Танахайе доводилось видеть. Чешуйка дракона, из которой он был сделан, осталась неповрежденной, и ее гладко отполированная поверхность сияла в рамке из потемневшего от времени ведьминого дерева.

– Оно очень старое, – с благоговением сказала Танахайа.

– Одно из самых первых, созданных в землях Изгнания, – Виньеда протянула ей зеркало. – Возьми его, – сказала она. – И используй. Но помни мои условия.

Танахайа взвесила зеркало в руках; оно было тяжелым и казалось полным скрытых возможностей, как живое существо.

– Это будет не быстро, – сказала она Моргану. – Пожалуйста, посиди спокойно. Тебе никто не причинит вреда.

Глядя на Свидетеля, Танахайа не могла не поражаться, размышляя об огромном существе, для которого отполированная чешуйка была лишь малой частью тела. Она испускала серебристое сияние, возникавшее благодаря множеству наложившихся друг на друга отражений, и ее собственное – казалось фантомом. Глядя в зеркало, Танахайа начала произносить Слова Единения – беззвучно, потому что так ее научил наставник Имано, и она пела только для себя, когда использовала Свидетеля. Она постаралась упорядочить мысли и успокоить отчаянно бьющееся сердце, чтобы добраться до того, что было ей так необходимо.

Казалось, под мерцающей поверхностью зеркала находились безмерные колышущиеся пространства, подобные воде. Танахайа позволила себе скользить по разным уровням и течениям, пока не добралась до глубин в самом низу, темного и одновременно прозрачного места, где двигались лишь мысли.

Джирики Са’онсерей, – позвала она или даже пропела – слова перестали быть просто словами, превратившись в нечто неопределяемое. Джирики, ты меня чувствуешь? Ты мне нужен. Присоединяйся ко мне. – Но Танахайа ощущала лишь молчание и пустоту. Она постаралась сделать свою мысль еще более чистой и острой как клинок. Ветка Ивы? Моя нужда велика. Если у тебя есть сила, чтобы ответить, присоединяйся ко мне!

А потом она почувствовала сначала тепло, затем возникло нечто маленькое, но постепенно оно стало заполнять все пустое пространство. И в центре находился он.

Искорка? Это ты? Мое сердце наполняется радостью, когда я снова чувствую твои мысли. С тобой все хорошо?

Танахайа почувствовала, как ее охватывает радость.

Телесно, да, дорогой друг, но я встревожена и полна новостей, которые тебе необходимо услышать. – Она не сумела избавиться от отрывочности в мыслях, и ее беспокоило, что из-за этого он испытывает неприятные ощущения. – Я нахожусь в Дереве Поющего ветра, с Чистыми. Со мной смертный юноша Морган, внук Сеомана Снежная Прядь. Он жив и на данный момент находится в безопасности.

Это замечательная новость, Искорка. – Она почувствовала его удовольствие и облегчение, так на голой ветви распускаются почки.

Но ты должен знать еще кое-что, и это ужасные вести.

Тогда говори, а я буду слушать. Но мне бы хотелось, чтобы нам не нужно было спешить. По тебе скучают.

Мой наставник Имано мертв. – Она подождала его реакции – удивление и сочувствие. – Его убили Облачные дети. Он пытался убежать от них с пергаментом, написанным на их древнем языке, – он спрятал его от них, однако они нашли Имано и жестоко убили.

Преступления Утук’ку бесконечны, Искорка. Я полон скорби.

Наставник Имано покинул мир боли, но твои смертные друзья все еще здесь. В пергаменте говорится, что Корона из Ведьминого Дерева, которую ищет Утук’ку, и дюжина семян ведьминого дерева, похороненных вместе с Короной Хамако, спрятаны под замком смертных в Асу’а.

Она почувствовала, как усиливается его удивление, появляется холод тревоги.

Ты уверена?

Танахайа постаралась самым тщательным образом рассказать Джирики все, что они узнали вместе с Виньедой. Несколько долгих мгновений пространство между ними оставалось пустым. Потом Танахайа снова его почувствовала, но теперь его мысли приходили, точно эхо в длинной долине, слабые и невнятные.

…Мрачно, но мы не можем…

Джирики? Ветка Ивы? Я перестала тебя понимать…

Сразу. Мы боимся, нечто…

А потом она полностью перестала его чувствовать, между ними разверзлась пустота. Танахайа снова произнесла Слова Единения, пытаясь понять, что она сделала не так, но Джирики к ней не вернулся, словно чешуйка утратила свои способности, хотя никогда прежде Танахайа не слышала, чтобы такое случалось.

И, пока она размышляла над этими вопросами, в ее сознание внезапно вторглась новая сила, Танахайа уже почти ее видела, и совершенно точно ощущала. Нити пустоты каким-то непостижимым образом обрели сущность и тянулись сквозь места, куда привел ее Свидетель, наполняя все вокруг и обвиваясь вокруг ее собственных мыслей, и она почувствовала себя, как попавшаяся в западню птица. Внезапно нити оказались повсюду, замыкая пространство, которое еще несколько мгновений назад казалось бесконечным. Испуганная Танахайа попыталась вернуться обратно в мир, но обнаружила, что неспособна чувствовать руки или Свидетеля, которого сжимала, и ничего не видит, хотя ее глаза оставались открытыми.

В следующее мгновение нити пустоты объединились, превратившись в злорадную маску с пустым ртом и глазами, испускающими красное сияние.

Новый, незнакомый голос возник в ее сознании.

Итак. Ты Танахайа, верно? Маленькая ученица Имано. Как жаль, что тебя не было с ним рядом в его последние мгновения. Тебя это печалит? Оно бы того стоило, страдать, как страдал он, и умереть рядом с ним?

Теперь из всего тела Танахайа чувствовала лишь сердце, которое колотилось все сильнее по мере того, как холод безнадежности проникал в него все глубже.

Убирайся! – сказала Танахайа, хотя ее мысли стали такими слабыми, словно она шептала, пытаясь сопротивляться буре. – Тебе здесь не рады. Ты проиграешь. Наккига пала под тенью, но тени можно прогнать.

Существо рассмеялось, и Танахайе показалось, что отвратительное удовольствие твари сводит ее с ума.

Что ты знаешь о тенях, юная ученица? Что тебе известно о мраке, кроме собственного невежества? Пойдем со мной, и я покажу вещи, о которых Имано даже не мечтал. Приди ко мне и стань моей ученицей. Ты поймешь, что мрак длится вечно – и он преподаст тебе уроки, сути коих ты и представить не можешь!

Присутствие по ту сторону Свидетеля было слишком для нее сильным: Танахайа ощутила, как могучая сила увлекает ее за собой и она все глубже погружается в холод, лежащий за стеной огненного смеха, – холод смерти и бесконечной пустоты. Биения ее сердца, точно оглушительный гром или множество барабанов, в которые колотят невидимые музыканты, не позволяя тишине ни на мгновение возникнуть между ударами, прогнали все остальные звуки. Танахайа чувствовала, что она уменьшается, растягивается и приближается к месту, откуда уже нет пути назад.

А потом что-то щелкнуло, словно кто-то перекусил нить, мрак разлетелся на кусочки, на Танахайю хлынул ослепительный свет, и постепенно она поняла, что это слабое сияние маленьких ламп, разгонявших темноту в Доме Тишины, мучительно яркое по сравнению с темнотой, что едва ее не поглотила.

Танахайа сообразила, что она стоит на четвереньках, в голове у нее звенело, тело дрожало, словно она упала с большой высоты на каменный пол. Мутное пятно перед ней превратилось в Виньеду. Кто-то присел рядом, пытаясь ее поднять.

– Нет, – собственный голос показался ей слабым, как у умирающей. – Я встану, когда буду готова. Она поняла, что Морган пытается ей помочь, и Танахайа почувствовала, как ее наполнило неожиданное чувство любви к нему. – Не бойся, – сказала она ему, задыхаясь. – Со мной скоро все будет в порядке.

Когда ей наконец удалось сесть, Танахайа увидела, что Виньеда держит в руках Свидетеля.

– Мне пришлось вырвать его из твоих рук, – сказала Виньеда. – Что-то тебя схватило и держало.

– Да. Нечто темное. Я думаю, это мог быть Ахенаби Украденное Лицо. Он был таким, каким я его помнила, – надменным и жестоким.

– Да, надменный, жестокий и очень могущественный, – сказала Виньеда. – Он не носит оружия из ведьминого дерева или бронзы, но он самый сильный слуга Утук’ку. Тебе повезло, что я находилась рядом, но разорвать твою связь со Свидетелем оказалось очень нелегко. У меня болит все тело, словно оно сильно обожжено. – Виньеда вздохнула, и Танахайа впервые услышала в ее голосе настоящий страх. – Сегодня мы получили страшный урок. Свидетель перестал быть безопасным… – начала Виньеда, но ей не удалось закончить.

– Облачные дети! – Откуда-то сверху послышался голос, полный тревоги. – В городе Облачные дети! В переходах идет сражение!

Виньеда бросила на Танахайю яростный взгляд.

– Твое упрямое желание говорить с Са’онсерей раскрыло врагу наше местонахождение.

– Нет, – воскликнула Танахайа. – Этого не может быть! Даже Ахенаби не смог бы найти нас так быстро! – Она повернулась к Моргану. – Обнажи свой меч и оставайся рядом со мной. Не отходи от меня, что бы ни случилось. – С этими словами она выхватила свой клинок и повела его наверх, в город, под дождь.


Дождь усилился, стучал по листьям у них над головами, ветер раскачивал деревья, когда ситхи по имени Лико повел Элина и его людей в глубину древнего леса.

Бессмертные забрали их лошадей – несколько соратников Лико ехали впереди сквозь темный мокрый лес, остальные ситхи быстро вели Элина, Маккуса и раненого Эвана через высокие скользкие места и вдоль холмов, густо заросших папоротником, заставляя пленников перепрыгивать через вновь образовавшиеся ручьи, сбегавшие по склонам к лесистым лощинам. Угрожающе грохотал гром, время от времени вспыхивали молнии, озаряя небо над деревьями, словно огромное существо искало их с фонарем в руках.

Наконец где-то посреди длинного склона, густо заросшего деревьями и кустарником, Лико замедлил шаг и позволил остальным себя догнать. Элин обрадовался возможности перевести дух – бессмертные, казалось, были способны бежать без отдыха вечно.

– Соблюдайте тишину. Сейчас мы войдем в хижину, – сказал Лико. – Первым буду я. Вы последуете за мной без шума. Вы поняли?

Очевидно, довольный своей речью, ситхи издал звук, похожий на птичий крик, и через мгновение земля перед ними поднялась вверх. Удивленный и напуганный Элин едва не упал, но в последний момент заметил что-то вроде деревянного люка, присыпанного сверху землей и листьями, – его поднял находившийся под ним ситхи, который сейчас выпрямился, продолжая держать люк открытым.

– Клянусь самим Куамом, – выдохнул Маккус Черная Борода. – Я бы прошел мимо дюжину раз и ничего не заподозрил.

Лико внезапно стукнул Маккуса по затылку, не настолько сильно, чтобы причинить серьезный вред, но достаточно чувствительно, и тот застыл на месте. Командир ситхи вновь провел пальцами по губам и показал в сторону дыры.

Они были окружены вооруженными ситхи, у них забрали оружие и лошадей, а в лесу рыскали еще более опасные враги.

«Дядя Эолейр сказал бы, – подумал Элин, – когда выбор состоит только из плохих вариантов, выбирай тот, что выглядит не самым ужасным».

Он тяжело вздохнул и стал осторожно спускаться в темноту.

Туннель оказался крутым, но коротким, и Элин быстро соскользнул вниз – при этом пострадало только его самолюбие. Маккус и Эван спустились вслед за ним, и он начал медленно пробираться вперед, пока перед ним не возникло сияние, которое исходило от круглого камня, укрепленного на деревянной треноге, и, хотя свет был не таким ярким, как ему показалось сначала, его оказалось достаточно, чтобы Элин смог осмотреть хижину, как ее назвал Лико, – длинную, низкую, с множеством углов пещеру внутри большой древней скалы из известняка. Элин услышал, как два его товарища вошли в туннель у него за спиной, но не стал оборачиваться, ошеломленный тем, что находилось впереди.

Он не видел, насколько далеко в глубь скалы протянулась пещера, но та часть, которую смог разглядеть, была заполнена ситхи. Некоторые точили мечи, но не из металла, а материала, который больше походил на камень или полированное дерево, другие оперяли стрелы или сидели в одиночку или группами, но никто не разговаривал. Молчание такого большого количества существ показалось Элину противоестественным и заставило сердце забиться быстрее.

Лико оставил их, не сказав ни единого слова, и Элин увидел, как он разговаривает с кем-то в капюшоне. Потом Лико поклонился и исчез в дальнем конце пещеры.

– У Эвана не прекращается кровотечение, сэр, – сказал Маккус.

Элин повернулся и увидел, что лицо молодого эйдонита стало совсем белым, он сильно дрожит и его взгляд устремлен в пустоту. Элин встал, чтобы поискать какой-то материал для бинтов, и едва не столкнулся с существом в капюшоне, с которым беседовал Лико. Незнакомец отбросил капюшон, и Элин увидел еще одно красивое лицо ситхи, перед ним стояла женщина.

– Похоже, ваш спутник потерял много крови, – сказала она. – Моему внуку следовало рассказать мне об этом. – Она говорила медленно, тщательно выговаривая слова, но ее владение вестерлингом было практически безупречным, значительно более свободным, чем у Лико.

Она повернулась и позвала кого-то, и один из молодых ситхи, что-то растиравший в ступке, встал и подошел к ним. Женщина ситхи заговорила с ним на своем языке, и он с ее помощью снял с Эвана кольчугу. У него не получилось сразу развязать влажные узлы на рубашке, и ситхи вытащил маленький тонкий нож из рукава. Маккус удивленно заворчал и потянулся к оружию.

– Прекрати, – сказал Элин. – Сиди спокойно. Он не причинит Эвану вред. Просто он собирается разрезать рубашку.

– Ты прав, – сказала женщина ситхи с волосами седыми, как отбеленный на солнце холст, что делало ее старше, но по угловатому лицу Элин сказал бы, что она еще способна рожать детей. – Мы не причиним вреда вашему другу. – Она посмотрела на ситхи, которого позвала – тот уже поднял рубашку, обнажив залитую кровью спину, но рана не выглядела глубокой.

– Хорошо. Я не вижу следов яда, – добавила она.

– Мы пленники? – спросил Элин.

– Нет, – ответила ситхи. – Я так не думаю, однако и гостями я бы вас не назвала. – Она бросила на него странный взгляд, но Элину не показалось, что он дружеский. – Мой внук поступил правильно, когда привел вас сюда, – смертным в этих горах делать нечего. Длинная тень войны, которую мы ведем здесь со своими сородичами, стала смертельной.

– С вашими родичами? С норнами? – спросил Элин.

Она кивнула.

– Да, вы их так называете. А вы, смертные, – кто вы такие и как здесь оказались? Лико опасается, что вас послали шпионить за нами, но я считаю, что хикеда’я не станут отправлять наблюдателей, которым здесь не место.

Элин с трудом сдержал рвавшийся наружу гнев.

– Шпионы? Хикеда’я убили моих людей и сотни других в Наглимунде, всего лишь в лиге отсюда, на другом склоне горы. Не только вы воюете с ними, миледи.

Ее губы дрогнули. Казалось, она улыбнулась, но взгляд остался холодным.

– Может быть. Но ты все еще не назвал мне свое имя, смертный рыцарь.

– Я сэр Элин из Над-Муллаха, – ответил он. – А кто вы? – Он кивнул в сторону Эвана, рану которого обрабатывал другой ситхи. – В любом случае я в долгу перед вами за то, что вы помогаете моему солдату и предоставили нам убежище. – Он развел руки в стороны. – Простите мою неуклюжую речь, мне еще не доводилось встречать никого из вашего народа.

– Моя мать назвала меня Айамину, – сказала ему ситхи. – И я знакома со смертными лучше, чем мне бы хотелось, сэр Элин.

### Глава 52. Склеп


Вийеки занимали тысячи проблем, когда он руководил Строителями и смертными рабами, которые делали опасную работу: разбирали развалины храма смертных, уносили камни и раскапывали слежавшуюся землю под его подвалом. Потом его навестил Пратики, принц-храмовник.

– Я приношу свои извинения за то, что не разговаривал с вами в последнее время, Верховный магистр, – начал Пратики, входя в его временную резиденцию, служившую прежде покоями одного из скромных дворян Наглимунда. – Мне приходилось много медитировать между посещениями Орденов Жертв и Песни. Оба хранят яростную преданность нашей любимой королеве, и им хочется занять лидирующее место в этом деле, ведь они знают, как близко к сердцу принимает она решение данной проблемы.

Вийеки кивнул, постаравшись всем своим видом выразить сочувствие, хотя визит принца-храмовника его встревожил.

– Должно быть, это очень трудно, ваша светлость, ведь мы сейчас балансируем между важнейшими миссиями Жертв и Певцов. Но и моим Строителям предстоит многое сделать.

– Именно об этом я и хотел с вами поговорить. – Пратики поднял тонкую руку. – У меня нет жалоб или критики. Вы в трудных условиях проделали огромную работу, Верховный магистр.

– Благодарю вас, милорд. – Вийеки испытывал не настолько сильное отвращение к своим хозяевам, чтобы радоваться похвале. – Я старался изо всех сил, чтобы выполнить поручение королевы как можно лучше.

– Я полагаю, вы уже скоро сможете поднять каменную крышку саркофага Навигатора.

– Да, принц-храмовник. Завтра утром, если сегодня все пройдет хорошо.

– Время выбрано просто идеально. Королева прибудет через день. Нам уже пришло сообщение.

Вийеки продолжал удивляться, что после стольких столетий королева покинула Наккигу. Казалось, будто это происходит во сне, а когда он проснется, ничего не останется.

– Это неслыханная для нас честь, – сказал Вийеки. – Историческое событие.

– Да. И именно по этой причине так важно, чтобы все прошло успешно, как вы, конечно, прекрасно понимаете. Мать всего сущего не хочет ждать. Из чего следует, что все должно быть готово, и… – И вновь Пратики смолк, пытаясь подобрать подходящее слово, что всегда знаменовало наступление серьезного момента. Пратики не мог бы просуществовать так долго в змеином гнезде двора Хамака, не чувствуя, откуда может прийти опасность. – Все должно быть сделано надлежащим образом.

– Значит ли это, что вы хотите, чтобы мы спрятали рабов?

Хотя большая часть работы была сделана, Вийеки не осмеливался признаться, что он не хочет казни пленных смертных, по большей части женщин, детей и стариков. Возможно, Пратики не особенно привлекала жестокая расправа со смертными, но он принадлежал к Клану Хамака.

– Нет, магистр. Меня беспокоят другие проблемы. Я видел огромный кран, при помощи которого вы перемещали большие куски камня и кирпичной кладки. Насколько я понял, вы хотите поднять крышку саркофага с его помощью.

– Да, я планировал так сделать. – Вийеки кивнул. – В противном случае нам пришлось бы разбивать каменную оболочку саркофага и мы могли бы повредить его драгоценное содержимое.

– Именно так. Но сейчас вы используете носильщиков тинукеда’я, чтобы поворачивать колесо.

– Да, их сила имеет огромное значение. Они поворачивают барабан, который позволяет крану поднимать большие тяжести. И, что самое важное, они никогда не жалуются.

Пратики покачал головой.

– Но я не могу вам обещать, что так будет и дальше. Более того, я считаю, что мы не можем использовать носильщиков для подъема крышки саркофага.

Его слова поразили Вийеки.

– Милорд, что вы имеете в виду? Восемь носильщиков делают работу дюжин обычных рабочих. Кем мы можем их заменить?

– Боюсь, вам придется решать эту проблему самостоятельно, Верховный магистр. Но мы не можем использовать тинукеда’я для подъема крышки саркофага.

Вийеки отчаянно пытался придумать, каким образом можно компенсировать утрату важнейшего элемента, необходимого для последнего шага.

– Но почему, милорд? Почему? – не удержался от вопроса Вийеки.

– Из-за того что они тинукеда’я, – ответил Пратики. – Это место давно стало священным для их народа. Для них Руян Навигатор то же самое, что для нас королева, – воплощение их расы, краеугольный камень веры.

– Но носильщики лишены разума! Они покорны и глупее быков или тягловых козлов.

– В любой другой год я бы с вами согласился, Верховный магистр. – Пратики жестом показал священникам и страже, чтобы подождали снаружи. Когда они вышли, принц-храмовник наклонился вперед, но его лицо оставалось бесстрастным. – Правда состоит в том, Верховный магистр Вийеки, что с тинукеда’я происходит нечто странное. В Наккиге многие из них испытывают тревогу и стали вести себя заметно хуже. Перед моим отъездом из города несколько тинукеда’я обезумели, и их пришлось уничтожить. Многие из тех, кто способен говорить, делверы и домашние рабы, рассказывают о приближении великого дня. Другие утверждают прямо противоположное – им снится, что их раса будет уничтожена. Несколько аристократов попросили аудиенции у королевы, чтобы поведать ей о волнениях, которые охватили оборотней, но ее величество лишь ответила: «Этого следовало ждать».

– И что это может означать? – спросил Вийеки.

Пратики покачал головой.

– Я не знаю, но когда королева говорит – не простым хикеда’я решать, что делать с проблемой, которой нет. – Последние слова он произнес с некоторым лукавством.

Вийеки его тон показался знакомым, но заявление Пратики произвело столь сильное впечатление, что он не довел эту мысль до конца.

– Значит, вы опасаетесь, что здесь случится нечто похожее? И носильщики могут потерять рассудок? – Эта мысль его пугала.

Носильщики были огромными, как волосатые гиганты, но заметно сильнее. Если даже один из них утратит разум, последствия могут быть ужасными. А если такое произойдет в присутствии самой королевы… Вийеки содрогнулся.

– Здесь главное, – заговорил принц-храмовник, – в особенности с учетом того, насколько важен для королевы успех здесь, – не допустить подобных вещей. Носильщики и все остальные оборотни должны находиться как можно дальше от гробницы Руяна, когда мы ее откроем.

– Но как их заменить? Нам потребуется несколько дюжин Жертв, чтобы компенсировать силу носильщиков, но у барабана просто нет столько места!

Пратики недовольно поморщился.

– Клянусь Морем Мечты, магистр, даже не думайте о том, чтобы привлекать Жертв. Я не могу представить, что сумею уговорить Кикити, чтобы он приказал своим воинам занять места рабов оборотней. Он сначала убьет меня, а потом покончит с собой, чтобы избежать бесчестья, – именно такой будет его реакция на мое пожелание. Нет, вам придется использовать смертных рабов.

– Женщин и детей! К тому же все они ослабели из-за плохого питания и тяжелой работы. – Вийеки на мгновение замолчал, чтобы сделать вдох. – И все это я должен организовать за один день? – Он был потрясен, и его страх с каждой минутой становился все сильнее.

Ему придется переделать кран и механизм лебедки, а для этого потребуется несколько дней только для того, чтобы построить новую конструкцию, – даже если все его инженеры будут работать сменами от рассвета до рассвета.

– Я сожалею, что не сообщил вам об этом раньше, Верховный магистр. Мне приходится согласовывать нужды многих. – Пратики встал и положил руку на плечо Вийеки, очень необычный жест для аристократа его уровня. – Я понимаю, что поставил перед вами ужасающе сложную задачу. Если вы сможете ее решить и королева останется довольна, я не забуду вашу преданность.

«А если мы ее не решим, – подумал Вийеки, – тогда королева, вне всякого сомнения, прикончит меня. И у вас не будет радостного воссоединения с королевой, принц-храмовник. Даже вы можете присоединиться ко мне в Безымянных Полях».

Но мысль о том, что один из Хамака разделит его жуткую участь, не помогла Вийеки почувствовать себя лучше.


Вийеки призвал инженеров, и, когда полночь беззвучно опустилась на руины Наглимунда, после часов отчаянных размышлений, им в голову пришла идея, которая могла помочь им выполнить работу вовремя. Огромное пустое колесо лебедки, при повороте поднимавшее любой вес, сделали специально для носильщиков, оно было недостаточно широким, чтобы за него могли ухватиться дюжины смертных вместо огромных рабов тинукеда’я. Но после множества вычислений Вийеки решил вставить второе колесо внутрь первого, с более длинным цилиндром, связывающим колесо и кран с дополнительной поддержкой с каждой стороны, и тогда они могли использовать больше рабов для поворота колеса. Вийеки приказал дюжине Строителей немедленно приступить к выполнению его плана. На это время кран перестанет работать, но смертные рабы будут продолжать уносить мусор, собравшийся над гробницей.

Вийеки и его десятники изо всех сил трудились всю ночь до самого утра, но, когда солнце поднялось в зенит и спряталось за угрожающими серыми тучами, огромная лебедка была готова к использованию.

«Всего на несколько часов позже, – подумал Вийеки. – И если я не сумел спасти свою жизнь, то лишь из-за того, что передо мной поставили невыполнимую задачу».

Впрочем, это было слабым утешением, и, когда он проверял последние вычисления инженеров, а рабочие заканчивали устанавливать и крепить высокий кран, он обнаружил, что думает о том, что любил и никогда больше не увидит, если новый барабан и лебедка не смогут поднять тяжелую крышку саркофага.

«Нежеру, моя дочь, – думал он, – я надеюсь, что твои успехи позволят тебе оставаться в безопасности, даже если я потерплю неудачу».

Пратики по секрету недавно сообщил ему, что его дочь входила в группу Королевских Когтей, которой удалось выполнить великую миссию. Вийеки очень хотелось услышать об этом из уст собственного ребенка, но он понятия не имел, где Нежеру находилась и когда он сможет увидеть ее снова.

«И Зои – моя дорогая Зои, – печально подумал он. – Я надеюсь, триумф твоей дочери подарит безопасность и тебе. Я думал, что сумею всегда тебя защищать, но теперь – кто знает?»

Когда массивные веревки крана, каждая толщиной в руку Вийеки, были закреплены в бороздах, сделанных каменотесами на толстой каменной плите, закрывавшей саркофаг, начался дождь. Почти все Строители собрались у края огромной ямы, а за ними наблюдали многие из Жертв Кикити. Лишь Певцы Согейу, которым только предстояло проделать тяжелейшую часть работы, остались в стороне.

По сигналу Вийеки старший десятник выкрикнул команду, и рабы, выбранные для того, чтобы вращать колесо, начали двигаться вперед внутри более длинного внутреннего колеса. Всякий раз, когда им удавалось сдвинуть на несколько делений толстые веревки, зубец механизма входил в нужный паз, не давая колесу повернуться в обратном направлении. Веревки натягивались, громко, страшно скрипели, но выдерживали нагрузку, и под руководством Строителей с хлыстами колесо продолжало медленно вращаться.

Веревки натягивались все сильнее, пока огромная каменная плита не начала подниматься над саркофагом. Несколько наблюдавших Строителей радостно закричали, но Вийеки продолжал молиться, чтобы придуманная им конструкция выдержала во время следующей, самой сложной части операции, в те мгновения, когда вся его работа и жизнь подвергнутся наибольшей опасности.

Теперь, когда стены саркофага больше не поддерживали огромный вес плиты, громадный кран, построенный на шарнирной базе с чудовищно тяжелым противовесом из собранного камня, следовало повернуть так, чтобы плита опустилась сбоку, открывая саркофаг. В любой момент громадный вес плиты мог разрушить конструкцию, и тогда куски камня толщиной с локоть и шириной с фундамент небольшого дома рухнут вниз и убьют дюжины Строителей и еще того хуже – похоронят саркофаг под грудой обломков, от которых они уже не успеют его очистить до прибытия королевы.

Но страшнее всего было то, что каменные обломки могли уничтожить содержимое саркофага Руяна. Вийеки наблюдал за происходящим, так сильно сжав кулаки, что ногти оставили ранки на коже ладоней, пока Строители производили необходимые манипуляции, медленно поворачивая огромный механизм.

Еще один победный крик раздался, когда открылась внутренняя часть саркофага. Вийеки с нетерпением ждал, когда поверх него будут положены доски, чтобы они смогли изучить его содержимое с более близкого расстояния, но даже издалека он видел внутри, под падающими каплями дождя, какое-то влажное сияние.

– Прикройте его! – крикнул он и по лестнице спустился в яму.

Он подождал Пратики, и они вместе осторожно пошли по скользким от дождя доскам, пока у них не появилась возможность заглянуть внутрь саркофага.

Несколько Строителей оттащили в сторону толстую ткань, которую расстелили, чтобы защитить содержимое склепа. Вийеки присел на корточки на краю доски, не забывая о том, что ему не следует мешать Пратики. Но на мгновение ему стало страшно, что вся проделанная ими работа окажется напрасной.

– Это то, что вы рассчитывали увидеть, принц-храмовник? – спросил Вийеки.

– Да, доспехи Руяна Ве, – сказал он почти с благоговением. – Их никто не видел уже много Великих лет. Мы благословлены. И королева осчастливила нас, поручив такую великую задачу.

Вийеки уже видел очертания доспехов среди разбитых и сгнивших могильных предметов, хотя их покрывал слой пыли, которая под струями дождя быстро превращалась в грязь. Доспехи стали плоскими, и он не мог разглядеть внутри останки тела легендарного Навигатора, но они совершенно определенно имели форму чего-то с двумя руками и ногами. По мере того как дождь смывал пыль, Вийеки понял, что доспехи сделаны не из ведьминого дерева или металла, а из чешуек какого-то прозрачного кристаллического материала, надежно скрепленного золотой проволокой, сиявшей так, словно ее поместили сюда вчера.

Шлем, соскользнувший вперед, как будто Руян опустил подбородок на грудь и уснул, представлял собой золотой цилиндр, украшенный покрытыми пылью символами, которые Вийеки не смог сразу понять, но видел, что отверстия для глаз заполнены такими же прозрачными кристаллами, как и те, из которых сделаны доспехи.

– В жизни не видел ничего подобного, – сказал он с суеверным благоговением. Вийеки никогда прежде не испытывал подобных чувств, не ощущал такого близкого присутствия прошлого, даже рядом с бессмертной Утук’ку. – Значит, вот каковы останки великого Навигатора.

– Когда прибудет королева, – сказал Пратики, – я попрошу вас называть его «Великим Предателем».

– Но действительно ли это Руян Ве? И где его тело? – спросил Вийеки.

– Превратилось в пыль, вне всякого сомнения, – ответил принц-храмовник. – Со временем всех нас ждет такой конец, как величайших, так и худших, смертных и тех, кого называют бессмертными.

– За исключением Матери всего сущего, – покорно сказал Вийеки, глядя на кучи пыли, постепенно темневшие под струями дождя.

– За исключением Матери всего сущего, конечно, – согласился Пратики.


Предыдущую ночь Кафф спал очень плохо. Он почти не помнил своих снов, если не считать того, что несколько раз просыпался с сильно бьющимся сердцем и залитым слезами лицом.

Теперь, когда все остальные выжившие в Наглимунде смертные стояли возле дальней стены рабской ямы, пытаясь понять, что делают норны с помощью огромной подъемной машины в развалинах церкви Святого Катберта, во многом его дома, Кафф Молоток сидел в одиночестве у дальней стороны ограды, чувствуя себя больным и испуганным.

– Неправильно, – снова и снова повторял Кафф, хотя никто его не слышал. – Неправильно ломать церковь и раскапывать. Нельзя так делать. Отец Сивард так сказал бы. – Но отец Сивард был мертв, как и многие другие, сгоревшие, похороненные или убитые во время безумной ночи, когда пал Наглимунд.

И все же, несмотря на то что одиночество приводило к долгим печальным ночам, он сидел отдельно, обхватив длинными руками колени, раскачиваясь взад и вперед на грязной земле, не обращая внимания на дождь, который мочил его рваную одежду. И причина тому состояла в чувстве, преследовавшем и пугавшем его весь день, – чувстве, недоступном никому из остальных горожан, несмотря на их страх и голод. И теперь оно становилось все сильнее.

Пока рабы мрачно смотрели на белокожих норнов, которые сновали в развалинах церкви, точно черви в испорченном мясе, Кафф чувствовал, как растет его страх, и теперь уже не мог думать ни о чем другом. Ему казалось, будто какая-то сила сняла верхнюю часть его головы, открыв череп угрюмым грозовым тучам – словно кто-то невидимый смог разглядеть его самого, а также все, что пряталось у него в голове. Ему казалось, что некто или нечто рассматривает каждую, самую личную и постыдную мысль, когда-либо его посещавшую, – и Кафф Молоток совсем не нравился этому нечто. Оно думало, что он насекомое. Оно думало, что он червяк.

Но даже это не было самым худшим.

Потому что пока другие рабы – некоторые из них держали на плечах оборванных детей, словно хотели, чтобы те увидели парад святых, – Кафф чувствовал, как воздух вокруг него сжимается, у него начало ломить в груди, и уши наполнила острая боль. Что-то приближалось, хотя он не понимал, что именно. Что-то рождалось – но оно не должно было существовать. Кафф ощущал это каждой своей конечностью, каждой порой кожи, и единственное, что он мог сделать, – постараться не броситься лицом вниз на мокрую землю и умолять о смерти.

«Это грех, я знаю, грех, Отец, – но мне больно! Мне так больно!»

Затем остальные рабы невнятно закричали – Кафф не видел, что произошло, но ему было все равно – именно в этот момент верхушка его головы, наконец, исчезла, или ему так только показалось, и внезапно он оказался голым и уязвимым под гневным, полным ненависти небом. Огромная черная труба потянулась к нему из-за туч и высосала все, что делало его Каффом, а потом его развеяло по ветру. Он чувствовал, что распадается на части, которые какая-то сила уносит в беспощадную вращающуюся темноту.

– Оно идет! – прокричал он, но вокруг не осталось никого, кто мог его услышать, лишь бесконечный рев ветра, который дул ниоткуда.

– Они меня хотят! Они меня хотят! Мать хочет меня! Дерево! – Он не знал, что говорит, но не мог остановиться, хотя в это время разлетался на тысячу кусочков, слепых и ничего не понимающих. – Дерево! – кричал он снова и снова, словно оставил свое тело далеко позади.

А потом к нему приблизилось нечто, отличное от ревущей черноты. Оно походило на человека, но сияло, точно пламя множества свечей в часовне во время мансы, когда их знакомое мерцание озаряло алтарь перед огромным изображением Усириса в День Подведения итогов.

Когда диковинное существо плыло к нему, он увидел, что оно не в обычной одежде и даже не в небесных одеяниях, как на церковных картинах, но облачено в плащ из звезд, бесчисленных, ярких, точно бриллианты, точек света.

– Мы еще не закончили – пока нет, – сказало ему непонятное существо, и он услышал это сердцем, а не ушами. – Наша раса еще существует.

А потом Кафф снова стал самим собой, он лежал на мокрой земле и слышал, как говорят люди вокруг него.

– У него случился очередной приступ, – сказал кто-то.

– Бедняжка, он недолго протянет, – ответил другой. – Как и все мы.

Кафф открыл глаза. На мгновение ему показалось, что вокруг него ангелы – покрытые грязью. А потом он понял, что это всего лишь мужчина и женщина, двое других рабов.

– Н-н-не бойтесь, – сказал он им, растирая холодное мокрое лицо и чувствуя на зубах песок. – Грядет ангел из звезд.

– Бедняжка, – повторила женщина.

Вместе они помогли ему сесть, оставили в грязи, под дождем и вернулись к остальным рабам.

– Он грядет, – повторил Кафф, хотя рядом не осталось никого, кто мог его услышать.


Вийеки сражался с задачей более сложной и мучительной, чем самые трудные инженерные расчеты неравных масс на неравных расстояниях, и она грозила наказанием за неверное решение, возможно, более пугающим, чем ошибка при расчетах, связанных с тяжелым камнем.


Леди Кимабу из Эндуйа,

Моя добрая жена и госпожа моего дома, я приветствую тебя и надеюсь, что твое здоровье в порядке. Я пишу тебе из места, расположенного далеко от Наккиги, но все мои мысли с тобой и теми, кто нам служит.


Вийеки с неудовольствием смотрел на строчки, однако вовсе не руны вызывали раздражение Верховного магистра: они были выведены с его обычной тщательностью, каждая линия исполнена четкости и расчета, именно так его учили в детстве, в доме Ордена Строителей. Скорее, ему не нравилось очевидное отсутствие чувств. Если даже он сам видит этот недостаток, насколько больше поймет Кимабу, дочь почтенной старой семьи, привыкшая к придворным беседам? Но в Вийеки не осталось поэзии, не было новостей – во всяком случае таких, о которых он мог рассказать, – ему хотелось спросить у Кимабу только о любовнице Зои и дочери Нежеру, но о них он писать не осмеливался. Зои отчаянно боялась Кимабу, что тревожило Вийеки, но он отмахивался от ее страхов. И не хотел давать жене дополнительные поводы для ненависти к смертной женщине.

Вийеки даже раздумывал, не написать ли самой Зои, но он сомневался, что она получит его послание, – Кимабу наверняка его перехватит, а письмо любовнице только еще сильнее настроит жену против Зои.

В последнем письме, которое Кимабу написала в жаркие дни Луны Слушающего камни, она вообще не упоминала Нежеру, не говоря уже о ее смертной матери. Кимабу жаловалась на слуг, а также на то, что при дворе к ней относятся недостаточно уважительно. Завуалированные намеки, лишь частично скрытые покорными словами, говорили, что в этом виноват сам Вийеки. Его же наполняло раздражение из-за того, что он ступил на очень опасную территорию, отвечает за проект, имеющий огромное значение для королевы, хотя и не обладает контролем над ситуацией, и если существовал момент, когда он нуждался в доброй воле жены из богатой и древней семьи, ярых сторонников Хамака еще со времен Сада, то он наступил сейчас.

«Порадуй ее, – подумал он. – Это не будет сложно – она ведь твоя жена. Поэзия нашего народа полна успокаивающих слов. Найди такие, которые ей понравятся».

Но, казалось, расстояние между Вийеки и его женой больше, чем разделявшие их лиги. Его удивляло и даже тревожило то, как мало в эти дни он думал о Кимабу и как часто вспоминал свою смертную любовницу.

«Именно по Зои я скучаю по-настоящему, – понял он со смесью удивления и стыда. – Я одинок в этих странных землях смертных. Но я бывал одинок и в доме клана Эндуйа, а рядом с Зои мое сердце всегда испытывало радость.

Глупец, – выругал он себя. – Найди слова, которые станут песней для Кимабу, и тогда даже твой не слишком искренний голос не будет иметь значения».

Он даже подумал было о том, чтобы попросить совета у Пратики, – ведь принц-храмовник являлся известным покровителем и любителем поэтического искусства. Но Вийеки знал, что нельзя показывать слабость перед аристократом Хамака, будь то война или династический брак, это может привести к непредсказуемым последствиям, по большей части плохим.

И тут он вспомнил слова Пратики: «с проблемой, которой нет». Вийеки не сомневался, что это строка из поэмы, хотя никак не мог вспомнить автора. Почему-то тогда она показалась ему странной, и цитата застряла в памяти, но он до сих пор не мог понять почему.

Продолжая размышлять на эту тему, Вийеки почувствовал, что кто-то стоит за дверью его импровизированных покоев.

– Это ты, Нонао? – спросил он. – Заходи. Я не отдыхаю, а пытаюсь кое-что написать.

– Я рад, Верховный магистр, потому что с севера только что прибыл отряд Жертв и караван фургонов.

Все мысли о письме жене разом исчезли, и Вийеки вскочил на ноги.

– Что? Королева уже здесь? Ее ждали значительно позже! – Его сердце забилось быстрее. – На нас снизошло благословение Сада, ведь мы с первой попытки сумели снять крышку саркофага.

Нонао вежливо нахмурился.

– Этот бесполезный наблюдатель думает, что недавно подошедший отряд слишком мал, чтобы вместе с ним прибыла королева. Кое-кто также предполагает, что руны на самом большом фургоне указывают на его принадлежность лорду Ахенаби.

Сердце Вийеки немного успокоилось, но внутри он почувствовал жжение.

– О, как удачно все складывается. Прибыл лорд Песни, несомненно, он хочет проверить, готовы ли мы к прибытию Матери всего сущего.

– Несомненно.

Вийеки свернул пергамент и убрал в шкатулку с принадлежностями для письма.

– Пойдем, – сказал он. – Помоги мне надеть церемониальные одежды. Я должен приветствовать фаворита королевы.


Небольшой отряд прошел через руины крепости к разбитым воротам, где ждал Лорд Песни – Пратики и его стража, Вийеки и генерал Кикити с несколькими собственными солдатами. Ахенаби, который хорошо знал Вийеки, едва заметно склонил голову, когда Пратики его представил, но Вийеки показалось, что полукровка Саомеджи, сопровождавший Ахенаби, с трудом сдержал удивление, когда услышал имя Вийеки, хотя Верховный магистр не сумел понять почему.

Однако не все приветствия оказались поверхностными. Лорд Песни и принц-храмовник Пратики устроили короткую войну пристойности, обмениваясь пустыми комплиментами с безупречным мастерством, чрезмерно преувеличивая важность друг друга для королевы и народа хикеда’я, хвалебными фразами и впечатляющими обходительными жестами. Но для любого наблюдателя с глазами и ушами – а Вийеки обладал и тем, и другим – их взаимная неприязнь не вызывала сомнений. Или была бы таковой, если бы не способность каждого одним движением пальца уничтожить Верховного магистра вроде Вийеки.

«Ближайший родственник королевы и ее волшебник, – подумал Вийеки. – Я знаю, кому из них я доверяю больше, но здравый смысл подсказывает, что доверять не следует никому».

Терпение Ахенаби иссякло раньше, чем у Пратики, и великий Певец неожиданно закончил обмен ритуальными приветствиями.

– Немедленно отведите меня к гробнице, принц-храмовник, – сказал Ахенаби, и его голос был подобен скрежету лопаты по гравию. – Мы должны подготовиться к прибытию Матери всего сущего.

Согейу и ее облаченные в особые одеяния Певцы встретили их у гробницы. Ахенаби предоставил заниматься менее существенными приготовлениями своему помощнику-полукровке, пока сам беседовал с Согейу шепотом и знаками, которые понимали только Певцы. Толпа слуг Ахенаби в темных плащах и шарфах, закрывавших лица, устремилась к гробнице, и они принялись доставать доспехи Руяна из саркофага.

Пратики стоял чуть в стороне, у самого края шатра, возведенного над ямой. Луна уже давно зашла. Сильный ветер нес по небу дождевые тучи, скрывавшие звезды, и Вийеки едва различал лицо принца-храмовника, но на нем не было радости, скорее Верховный магистр увидел озабоченность. И только теперь слова, которые он никак не мог вспомнить, всплыли у него в памяти.

Когда те, что любят свой народ,
должны испытывать молчаливый страх,
Когда честность создает суровые проблемы,
но сила утверждает, что их нет,
Те, что хотят сохранить честь в своем сердце,
должны игнорировать ложь
И перейти к решению проблемы, которой нет.

Не стихотворение, а слова из «Письма изгнанника», написанного Ксанико сей-Хамака, когда он покидал Наккигу, и, хотя королева и ее клан сделали все, чтобы стереть память о нем, – его до сих пор повторяли шепотом, пусть и едва слышным. «Письмо изгнанника» являлось печально известным, предательским документом, вспомнил Вийеки, о котором он сам знал лишь благодаря тому, что его наставник Яарик однажды прочитал ему письмо – конечно, по памяти, ведь никто после отъезда Ксанико не осмеливался хранить его на бумаге.

«Почему Пратики произнес эти слова? Сначала он цитирует мне Шан’и’асу, а теперь еще и это? Неужели он так уверен, что высокое происхождение его спасет? Или подозревает, что я предатель, и рассчитывает заставить меня совершить ошибку? Или здесь еще более сложная игра?»

Вийеки был настолько ошеломлен своим открытием, что не особенно обращал внимание на Певцов Согейу. Они достали из саркофага отдельные детали доспехов, а потом у него на глазах принялись стряхивать с них пыль – или прах Руяна Навигатора, величайшего из тинукеда’я, и сейчас он падал на землю и исчезал в струях дождевой воды.

– Певцы не выказывают уважения к останкам Руяна. Неужели они не боятся, что его призрак захочет им отомстить? – набравшись мужества, но продолжая соблюдать осторожность, спросил Вийеки у принца-храмовника.

– Королева ничего не боится, в том числе призрака Руяна, – жестко ответил Пратики.

– Что до меня, я по-прежнему боюсь, что почти ничего не понимаю, – признался Вийеки. – Как доспехи Руяна могут оказаться полезными нашей королеве?

– Вы увидите сами, Верховный магистр. – В словах Пратики Вийеки не уловил ни малейших чувств. – С их помощью великая королева вернет в наш мир Хакатри, брата Инелуки, Короля Бурь, и одержит победу. Никогда прежде не удавалось осуществить более знаменательного воскрешения, даже когда Мать всего сущего вернула Инелуки, ведь дух Короля Бурь все еще оставался плененным в Колодце под Наккигой, а потому смертные сумели помешать его полному возвращению и изгнали в темноту. Теперь наша королева обретет союзника, способного отправиться куда угодно по ее приказу, сея ужас и смерть среди смертных, мечтающих нас уничтожить.

– Но почему Хакатри? – Вийеки понимал, что задает слишком много вопросов, но ему хотелось воспользоваться необычным отрешенным настроением принца-храмовника. – Хакатри был зида’я, а не хикеда’я, как мы, и покинул эти земли задолго до того, как его брата Инелуки убили смертные. Какую роль он может сыграть для королевы?

– Он поможет нам захватить Корону из Ведьминого Дерева, – ответил Пратики. – Это все, что мне известно, – и больше знать не нужно, Верховный магистр.

В его последних словах было столько завершенности, что Вийеки не осмелился задавать новые вопросы, но у него уже появилось много любопытных сведений, которые следовало обдумать. Он молча стоял рядом с принцем-храмовником, пока Певцы в перчатках и масках собирали куски доспехов и аккуратно укладывали их на носилки, а потом по команде Лорда Песни понесли в сторону фургона Ахенаби.

### Глава 53. Дым


Ноги Мириамель не доставали до стремян лошади Юргена, и поначалу ей ничего не оставалось, как изо всех сил прижиматься к шее Орна, когда он мчался вниз по холму Маистревис. Копыта стучали по камням, и Мириамель всякий раз вздрагивала, как от ударов посоха бейлифа. Дороги оставались практически пустыми, хотя повсюду она видела людей, которые стояли на крышах и смотрели из окон в сторону горы Маистревис.

Периодически, когда дорога сворачивала, Мири видела то же, что и люди из своих домов, – огонь над Санцелланом Маистревисом и черный, уходивший в небо дым. Мириамель тревожило, что слишком многие ее замечали, поэтому она направила Орна в сторону от широкой Дороги Фонтанов и теперь мчалась по узким улочкам столицы, пока не покинула центр города, после чего свернула на Анитуллийскую дорогу и продолжила двигаться на север.

Когда ужас начал постепенно отступать, Мири задумалась о положении, в котором оказалась. Она не заметила никаких признаков погони, однако многочисленные повороты дороги не позволяли видеть все, что происходило позади. Тем не менее она перевела Орна на рысь, чтобы дать себе немного передохнуть и перестать беспокоиться о том, что она может в любой момент вылететь из седла.

«Я должна выбраться из города», – подумала она.

Мириамель преследовало кошмарное видение: толпа ее ловит и тащит к Турии Ингадарис. Мысль о том, что ее поставят перед маленькой ведьмой с чистым лицом, девчонкой, которая моложе ее внука, приводила Мириамель в ярость и вызывала ужас.

Так, рысью, она добралась до окраины столицы, когда уже заметно стемнело. Она размышляла, не попытаться ли найти корабль, следующий в Вентмут, где она окажется на территории Эркинланда, но не хотела появляться там, где ее могли поджидать агенты Дома Ингадарис. Теперь Мириамель относилась к Турии с новым уважением и страхом: она думала, что девочка вполне могла предупредить своих агентов, чтобы они следили за всеми, кто попытается сбежать из Санцеллана Маистревиса. Ей оставалось лишь молиться, что герцогиня Кантия с детьми получили достаточную фору, чтобы добраться до северной границы.

У Мириамель оставался еще один вариант возможных действий – самой двигаться на север. Она знала, что ей потребуется более двух недель, чтобы преодолеть это расстояние, – быть может, даже месяц, если погода будет плохой или придется прятаться от преследователей, – но она не могла допустить, чтобы ее схватили в одном из портов Наббана.

Она решила подождать и посмотреть, что будет. Ей предстояло еще несколько дней пути, чтобы пересечь полуостров, и Мириамель была полна решимости сделать это как можно быстрее, опережая новость о том, что Санцеллан пал. Она рассчитывала, что жеребец Юргена окажется надежным, как утверждал капитан.

Мысли о капитане ее гвардии вызвали у Мириамель прилив отчаяния, которое почти сразу сменилось гневом.

«Ты мне должна за Юргена, маленькая Турия. И за невинные жизни, которые отняты, пока ты вела свои игры за власть. Королева не забудет об этом».

К закату Мири находилась уже далеко за городскими стенами. Ее несколько раз замечали стражники, но никто не мог подумать, что королева Верховного Престола будет путешествовать одна, никто ее не узнал, хотя некоторые спрашивали, не боится ли она находиться за городом в одиночестве. В лиге за границей города она нашла амбар виноторговца и провела там ночь. Аромат забродившего винограда был очень сильным, и Мири подумала, что теперь всякий раз, когда она его почувствует, ей будет вспоминаться отчаянное бегство из Санцеллана Маистревиса, но она слишком устала, чтобы беспокоиться о запахах. Виноторговец разместил лошадей на ночь в амбаре, и у Мири появилась возможность украсть немного сена для Орна в награду за тяжелую работу, потом она свернулась на груде соломы и сразу заснула.

Перед самым рассветом ее разбудил шум, но это был Орн, который нетерпеливо пританцовывал на месте. Она вывела его наружу, внимательно поглядывая по сторонам, но ничего не заметила, если не считать того, что дом виноторговца находился на вершине холма, а свет горел только в окне кухни, из чего следовало, что кто-то уже проснулся. Она повела Орна на поводу к дороге и там забралась в седло, слишком большое и жесткое – у нее даже появилось ощущение, будто она сидит на киле перевернутой лодки, – но так было безопаснее, чем ехать на голой спине жеребца.

Утром Анитуллийская дорога выглядела, как в самый обычный день, крестьянские фургоны часто ее перегораживали, Мириамель обгоняла сотни пешеходов, священников, крестьян и торговцев, шагавших по своим делам, в то время как всего в нескольких лигах над Санцелланом Маистревисом поднимался дым.

Знали ли они об этом? Или проблемы обычной жизни значили для них гораздо больше? «Наверное, – подумала Мири, – если бы тебе приходилось кормить детей, собирать урожай или думать о том, чтобы успеть доставить его на рынок и продать, пока он не испортился, ты тоже шагала бы по дороге, не обращая внимания на ужасы гражданской войны».

Ей удалось найти немного еды в седельных сумках Юргена, черствый хлеб и кусок сыра, жесткий, как седло Орна. Мириамель с трудом жевала, пока жеребец рысью бежал по дороге, и смотрела по сторонам, разглядывая разнообразные наббанайские дома, стоявшие вдоль древней Анитуллийской дороги, от хижин бедняков до богатых поместий, смотревших вниз с холмов. Интересно, сколько членов Доминиата решили покинуть город и теперь наблюдали за королевой Верховного Престола, проезжавшей мимо верхом на коне, не понимая, кто перед ними. Некоторые из них наверняка отнеслись бы к ней с сочувствием – ведь партия герцога насчитывала более половины Пятидесяти семей. Если она сделает правильный выбор, то ее с радостью примут, накормят и дадут ночлег, более того, помогут добраться до Эркинланда. Но она не могла рисковать. Даже те, кто до самого конца хранили верность Салюсеру, видели пожар на вершине Санцеллана Маистревиса и теперь дважды подумают, стоит ли давать приют врагу Ингадарисов, даже если этот враг – сама королева.

К полудню Мири снова проголодалась. Она знала, что не сможет добраться до ближайшего морского порта, если у нее не будет денег, поэтому остановилась в довольно большом городе Арбис Сакра, где имелся рынок, выбрала улицу, на которой обосновались ювелиры, и лавку под жилым домом, показавшуюся ей процветающей, но достаточно скромной, и привязала Орна снаружи.

Владелец, маленький круглый мужчина с темным, заросшим щетиной подбородком, окинул Мириамель внимательным взглядом, когда она вошла. Он сразу решил, что изорванный подол и беспорядок в прическе менее важны, чем качество платья, и обратился к ней с осторожной вежливостью.

Она выложила на прилавок свои драгоценности: покрытую эмалью брошь в форме Святого Дерева, усыпанную полированными изумрудами, и одно из оставшихся колец, золотое, украшенное гравировкой. Время, ушедшее на заключение сделки, тянулось для Мири ужасно долго – хотя было самым обычным. Она понимала, что даже вдали от столицы ее вполне могли узнать, и чем дольше она остается на одном месте, тем выше становится вероятность.

Наконец, делая вид, что совершает невероятно благородный поступок, ювелир согласился на ее цену. Мири проголодалась, но, как только получила деньги и снова оказалась в седле, решила, что лучше потратить их в другом месте. До города Беллидан было совсем близко, а Мириамель хотела как можно быстрее покинуть Арбрис Сакра, прежде чем распространятся слухи о странной аристократке, продавшей свои драгоценности; к тому же она вполне могла еще немного обойтись без еды. Когда Мириамель направила Орна из города, ей казалось, что враждебные лица наблюдают за ней из каждого дверного проема и окна.

Наконец, в середине серого пасмурного дня, влажного и жаркого, она въехала в Беллидан, довольно большое поселение, в котором побывала в детстве. Здесь, на рынке, она купила темно-синий плащ с капюшоном и столько еды, сколько могла съесть, пока та не испортится, и снова вернулась на дорогу.

«Когда я в последний раз была здесь, – подумала Мириамель, выезжая из городских ворот, – меня сопровождали отец Диниван и Кадрах. Теперь оба мертвы. – Она вдруг испытала невыполнимое желание. – О, Элизия, добрая божья мать, как бы я хотела оказаться в Эркинланде прямо сейчас, и в постели с Саймоном. Как бы хотела!..»

Но желания – вещь бессмысленная. На молитвы боги могут и ответить, поэтому она лихорадочно обратилась к Элизии, божьей матери, а также к ее сыну, Святому Искупителю.

«Позволь мне добраться до моего дома и семьи, Господь. Помоги найти туда дорогу и избежать жутких опасностей».


Еще несколько дней, проведенных в седле, и ночей в амбарах, которые никем не охранялись, или в рощах на склонах холмов, где одеялом ей служил лишь плащ, защищавший от осеннего холода, и Мириамель оказалась в горах северо-восточного Наббана. Она знала, что скоро доберется до места, где широкая Виа Петранис пересечет Анитуллийскую дорогу, и ей придется решать, ехать дальше на запад, в сторону побережья и корабля, чтобы отправиться в Эркинланд, или лучше продолжать двигаться на север.

Орн поднимался по извивающейся дороге в горы, и она периодически останавливалась на вершинах холмов, чтобы оглядеться. Однажды, во время такой остановки она заметила что-то на дороге, по которой ехала, и, хотя было далеко, внутри у нее все похолодело. Большой отряд всадников – около двух дюжин – скакал по Анитуллийской дороге, хотя с такого расстояния она могла лишь догадываться об их численности. Мириамель не сомневалась, что погоню отправила Турия или кто-нибудь еще, и они искали либо саму Мириамель, либо герцогиню Кантию, или обеих.

После того как Мири сбежала из Санцеллана Маистревиса, она ни разу не видела королевскую карету и могла лишь надеяться, что герцогиня и ее дети находятся далеко отсюда и уже приближаются к границам Эркинланда. Но сама Мириамель опережала отряд всего на пол-лиги, а она скакала уже несколько дней. Орн устал, и едва ли мог преодолеть галопом большое расстояние.

Немного впереди она увидела дорогу, ведущую, как она знала, к Виа Орентем, старому торговому тракту, который в последние годы считался небезопасным из-за постоянных жестоких конфликтов с тритингами, но он должен был привести ее к Северной прибрежной дороге на другой стороне долины Коммейс. У нее оставалось совсем немного времени на размышления – впереди появился перекресток между холмами. Всадники, которых она заметила, приближались с юга, и она не могла рассчитывать, что они ищут не ее. К тому же Мириамель понимала, что у нее нет ни одного шанса значительно от них оторваться и незаметно добраться до самой границы, даже на такой сильной лошади, как Орн.

Мириамель направила Орна на восточную дорогу, которая когда-то была широким торговым трактом, сейчас же превратилась в грязную тропу с глубокими следами колес, с двух сторон окруженную деревьями и кустарником.

«Хорошее место, если хочешь, чтобы тебя не заметили, – подумала она, – но и для засады подходит идеально».

Небо потемнело, и Мири показалось, что она слышит отдаленные раскаты грома. Она надела капюшон и решительно направила Орна вперед.


Она не зря беспокоилась из-за засады, но ошиблась относительно места.

К середине дня Мири добралась до Виа Орентем и свернула на старый тракт, когда-то служивший оживленным торговым путем, а теперь превратившийся в извилистую дорогу, идущую вдоль озера Тритинг. Мириамель проехала мимо нескольких фургонов и пеших путешественников, но в остальном у нее возникло ощущение, что она окончательно покинула мир городов и людей. Старый тракт шел вдоль восточного склона Коммеянских холмов и находился довольно высоко из-за наводнений, затоплявших все вокруг в дождливые годы. Дорога поднималась все выше, дубы уступили место соснам, и она видела огромную долину, раскинувшуюся внизу.

«Трудно представить, что из-за этого места возникло столько распрей, – подумала она, отщипывая по кусочку сушеную баранину. – В этой части земли тритингов выглядят пустынными, как поверхность океана».

Долина обладала диковинной красотой, лиги травы стали золотыми, далекие реки и озера сияли серебром под косыми лучами солнца, когда оно перемещалось по небу в сторону гор.

Наконец солнце нырнуло за вершины, воздух все еще оставался жарким и влажным, и у Мири появилось ощущение, что приближается гроза, небо снова стало каменно-серым. Когда Мириамель приблизилась к вершине, заросшей соснами и розмарином, наполнившими воздух острыми свежими запахами, там ее поджидали разбойники.

Они вышли из-за деревьев, когда Мириамель подъехала ближе, и, как только она поняла, что происходит, она натянула поводья Орна, чтобы повернуть назад, но на дороге появилось еще несколько человек, отрезая ей путь к бегству. Не всадники, которых она видела на Анитуллийской дороге – этих было гораздо меньше, в руках они держали самое разное оружие, и она нигде не заметила лошадей. Обычные разбойники, решила Мириамель, преступники, сбежавшие от правосудия и живущие под открытым небом.

Полдюжины разбойников перекрыли дорогу впереди, некоторые держали в руках луки. Мири остановила Орна в нескольких ярдах от того, кто показался ей главарем. Высокий мужчина в самодельной маске из ткани с прорезями для глаз. У него был лук со стрелой, наложенной на тетиву и направленной на нее.

– Что вы хотите? – резко спросила Мири на наббанайском языке.

– А ты как думаешь? – сказал мужчина в маске и с луком. – Слезай. Отдавай нам свой кошелек.

Мириамель окинула взглядом его оборванный отряд, стараясь успокоить отчаянно бьющееся сердце. Она не стала спешиваться, но направила Орна вперед на несколько шагов, хотя жеребцу не понравился исходивший от разбойников запах, и он не сразу послушался.

– Вы можете получить мой кошелек, – сказала Мири. В нем почти ничего не осталось, но мысль о том, чтобы с ним расстаться, вызвала у нее гнев. – Если вы отойдете с дороги, я его вам брошу.

Мужчина в маске рассмеялся. Парочка его подручных принялись ему вторить, но после небольшой паузы.

– Ты думаешь, мы глупцы, миледи. Ты сойдешь с лошади. Мы и ее заберем. Она мне нравится.

Мири не могла расстаться с жеребцом Юргена, когда до дома оставалось так далеко. Она окинула взглядом пустынный склон холма с низкорослыми деревьями и поняла: ничто не остановит этих людей, если они захотят изнасиловать ее и убить.

– Вы ведь не причините вреда женщине, верно? – Она постаралась говорить тихим жалобным голосом, что далось ей без особых усилий. – Одинокую путешественницу, оставшуюся под защитой одного лишь Бога?

– Бог отправил тебя не на ту дорогу, женщина, – сказал главарь разбойников. – А теперь слезай, пока мы не прикончили тебя прямо в седле.

Вместо того чтобы его послушаться, Мири прижалась к шее жеребца и крикнула:

– Орн – вперед!

И ударила его по бокам каблуками. Он встал на дыбы, и подкованные железом копыта опустились на грудь главарю. Стрела взмыла в воздух, разбойник упал на спину, Орн наступил на него и помчался вперед, между разбойниками, дальше по дороге. Мири прижалась к его шее, думая только о том, чтобы не упасть.

Им вслед летели стрелы. Орн направлялся к вершине горы, и одна из стрел пробила Мириамель плащ и оцарапала руку, но через несколько мгновений Орн уже мчался во весь опор. Они перевалили через вершину и поскакали вниз, Мири продолжала цепляться за гриву Орна, зажав в руке поводья. Она рассчитывала, что разбойники оставили лошадей на некотором расстоянии, и, когда оглянулась назад, поняла, что не ошиблась, – преследователей не было видно. Тем не менее она не осмеливалась сбавить скорость, продолжая колотить пятками по бокам Орна, и он несся галопом по извивающейся дороге. И тут раздались раскаты грома и упало несколько теплых капель дождя.

Прошло довольно много времени, погони все не было, Мири осмелилась придержать Орна, и он перешел на шаг. Дождь усилился, в пыли на дороге появились темные пятна, кое-где образовались небольшие лужи. Мириамель обернулась, окинув взглядом дорогу и склон, – погони не было. Орн очень устал, Мири это видела, он даже начал спотыкаться, и она поняла, что ей нужно найти убежище, где они могли бы спрятаться, а ее скакун – отдохнуть.

Она уже хотела повернуть обратно, но увидела кое-что еще – ярко-красные следы на дороге.

Внутри у нее все сжалось от страха, она остановила жеребца и соскочила на землю, крепко держа в руках поводья. Сразу под стременами из брюха Орна торчала стрела, а из раны текла кровь. Мири пришла в ужас – как долго она скакала после того, как он получил ранение? Выживет ли Орн? В этот момент он сделал несколько шагов с тропы, к краю крутого склона, заржал, и его копыта заскользили вниз. Мири попыталась выпустить поводья, но они намотались на запястье, и она не смогла освободиться.

Через мгновение Орн сделал еще один шаг и начал скользить вниз по склону. Мири не успела понять, что происходит, когда потеряла равновесие и покатилась вниз вслед за жеребцом.

Огромный вес Орна тянул ее за собой, но после очередного препятствия на склоне ее рука освободилась от поводьев. Они продолжали падать в сторону сосновой рощи, конь налетел на деревья, точно камень, пущенный из катапульты, а Мири покатилась дальше, коричневые и зеленые пятна мелькали у нее перед глазами, точно сверкавшие молнии, и она неслась все дальше, скользила по траве, камням и кустарнику, ударилась головой один, два раза – а потом последовал третий, самый сильный удар, словно ее атаковал разгневанный великан.


– Все будет хорошо, – повторяла герцогиня Кантия, и хотя она лишь пыталась успокоить юного Бласиса, который плакал из-за того, что хотел домой, Джеса едва сдерживалась, чтобы не закричать от ярости.

Все не будет хорошо. Предсказания женщины-вранна сбылись. Дворец горит, а все его обитатели, слуги и дворяне, убиты. Джеса могла лишь прижимать к груди маленькую Серасину, когда карета раскачивалась на булыжниках и мчалась вперед на ужасающей скорости, и молиться Тому, Кто Всегда Ступает По Песку, чтобы они не перевернулись.

«Я не хочу здесь умереть, – только и могла думать она. – Мне нужно было слушать женщину-катуло. Мне следовало сбежать!»

Но тогда ей пришлось бы оставить девочку, которую она держала на руках. Как она могла так поступить? Малышка ни в чем не виновата, не больше, чем сама Джеса.

– Клянусь Усирисом и всеми святыми, – сказала герцогиня, – я молюсь, чтобы королева Мириамель не пострадала.

– Никто не причинит ей вреда, – ответила Джеса. – Никто не причинит вреда королеве.

Кантия покачала головой, цепляясь одной рукой за ручку двери кареты, когда экипаж стал поворачивать.

– Я думала, что никто не причинит вреда и нам, – продолжала Кантия. – Я не знаю, что случилось. Они вели себя как животные!

«Мужчины и есть животные, – подумала Джеса, но не стала говорить этого вслух, понимая, что будет только хуже. – Им требуется совсем немного, чтобы обратиться друг против друга, начать кусаться и царапаться, точно животные».

Она видела это во время страшных наводнений, когда была ребенком, – у нее на глазах мужчина отталкивал пловцов веслом от своей лодки, а другой убил женщину топором за то, что она попыталась украсть немного еды, которую ему удалось запасти. Джеса знала, что мужчины бывают настолько хорошими, насколько мир им позволяет.

«Однако у нас есть стража и возница, – сказала она себе. – Они поклялись верно служить герцогу и его семье. Они защитят нас от худшего, что есть в других людях».

Тем не менее она так сильно прижимала ребенка к себе, что Серасина заплакала.


Им пришлось ехать по Анитуллийской дороге – только она годилась для большой королевской кареты. Казалось, Кантия не возражала, но Джеса чувствовала себя как лягушка, спрятавшаяся в тени черного воздушного змея. Дорога была такой открытой, и, несмотря на осенний дождь и совсем не оживленное движение, им каждый час встречались всадники, пешеходы и фургоны. Большинство отступало в сторону, чтобы пропустить карету, некоторые даже снимали шляпы, но Джеса не сомневалась, что многие задавали себе вопрос: а что карета с гербом Верховного Престола Эркинланда делает так далеко от его границ?

Тем не менее два дня и большая часть третьего прошли без происшествий. Стало темнеть, и возница сказал, что скоро они приедут в Шасу Рутилли, где смогут переночевать. Даже Джеса начала думать, что они сумели избежать катастрофы, обрушившейся на Санцеллан Маистревис, когда один из стражей, находившихся в задней части кареты, начал стучать кулаком по крыше, разбудив задремавшую Кантию и заставив заплакать маленькую Серасину.

– Что? – крикнул возница. – Кто стучит?

– Всадники! – крикнул в ответ страж. – Они нас догоняют!

Джеса ничего не видела через заднее окошко кареты, затянутое промасленным пергаментом, чтобы пропускать свет внутрь, поэтому передала ребенка герцогине и встала, чтобы выглянуть в окно.

За ними следовал большой отряд всадников, отставая примерно на половину лиги, – они уже поднимались вверх по склону, вслед за каретой. Когда Джеса рассказала герцогине о том, что увидела, та крикнула вознице:

– Нас преследуют! Нужно ехать быстрее!

Возница выругался, но Джеса услышала, как он взялся за хлыст; лошади рванули вперед, однако тяжелая карета на подъеме почти не увеличила скорость. От рывка вперед Бласис, который не до конца проснулся, свалился на пол и начал возмущаться.

Они приближались к вершине горы, и карета опасно раскачивалась на каждом повороте дороги. Мужчина, который вел на поводу осла, едва успел отскочить в сторону, а его осел помчался вверх по склону. Джеса забрала девочку у матери, герцогиня подняла Бласиса с пола и посадила между собой и стенкой кареты, чтобы он больше не падал.

Казалось, время двигалось с кошмарной медлительностью, пока возница нахлестывал лошадей, а они мчались к вершине горы. Крепко прижимая Серасину к груди, Джеса рискнула еще раз выглянуть в окно, но увидела лишь небольшой участок дороги, всадники их уже нагоняли, и Джеса разглядела бородатого мужчину, который размахивал кривым мечом.

– Нас преследуют обитатели лугов! – сказала она герцогине. – Тритинги.

– Тритинги? – Голос Кантии наполнил ужас, словно одна группа преследователей могла быть хуже другой. – Быстрее! – крикнула она вознице. – Они убьют нас всех!

Но возница либо ее не слышал, либо лошади уже не могли бежать быстрее. Вскоре они оказались на вершине горы и несколько мгновений мчались по ровной поверхности. Что-то ударило в заднюю часть кареты; Джеса услышала, как вскрикнул один из стражей, а когда снова выглянула в окно, увидела, что он лежит на дороге со стрелой в спине и около полудюжины верховых тритингов стреляют в карету. Некоторые держали в руках факелы, и в сгущавшихся сумерках создавалось впечатление, будто всадники, точно демоны грома, парят над дорогой в облаке окрашенного пламенем света.

В заднем окне кареты, затянутом пергаментом, появилась нога. Второй страж пытался перебраться в более безопасное место, Джеса бросила на него удивленный взгляд, а он застонал и упал на дорогу вместе с порванным пергаментом.

Что-то яркое и шипящее влетело в заднее окно и ударило в переднюю стену кареты, разбрасывая во все стороны искры. Это была горящая стрела, огонь быстро побежал по стене, обитой тканью, и крашеный потолок начал быстро чернеть.

– Останови карету! – закричала Кантия. – Мы горим! Карета в огне!

Но возница и не думал останавливаться. Они проскочили вершину и покатили вниз, набирая скорость. Джеса слышала крики преследователей, и ей показалось, что они радуются. Еще одна горящая стрела попала в заднюю стенку кареты и застряла в ней, продолжая гореть. Передняя часть кареты была объята пламенем, и все внутри наполнилось дымом.

Кто-то забрался на крышу кареты, но он двигался от передней части назад. Джеса почувствовала, как дернулись колеса – кто-то спрыгнул с крыши. Она снова выглянула в окно и уже совсем близко увидела дюжину всадников. Прямо у нее на глазах последний стражник, спрыгнувший на дорогу – от отчаяния или безумной храбрости, – не успел даже поднять свой меч, когда бородатый всадник сбил его с ног на полном скаку.

Карета ударилась о камень или какое-то другое препятствие, колеса с одной стороны поднялись в воздух, а потом с треском ударились о землю. Джеса упала назад, прижимая к груди Серасину. Герцогиня, скорчившись, лежала на полу, и в свете пламени, поглощавшего потолок, Джеса увидела кровавый след у нее на голове. Маленький Бласис кричал и цеплялся за руку матери. В этот момент темная тень поравнялась с каретой, всадник засунул руку, украшенную костяными и металлическими браслетами, в окно, схватил мальчика за ворот и вытащил в темноту, точно змея птенца из гнезда.

Карета снова ударилась обо что-то, подпрыгнула на ухабе и рухнула вниз, Джеса услышала ужасающий скрежет, карета стала клониться в сторону, что-то оглушительно трещало и ломалось. Отвалилось колесо. Джеса ни о чем не успела подумать, она лишь прижала к себе Серасину, метнулась к окну, протиснулась в него и повисла в темноте и мечущихся тенях. И прежде, чем она решилась выпрыгнуть, карета снова дернулась в сторону, и ее выбросило наружу.

«Ребенок! Спасти Серасину!» – ни о чем другом Джеса думать не могла. Она упала в затрещавший кустарник, прижимая к себе девочку так, словно кроме нее ничего в мире не существовало, – и для Джесы, в эти мгновения, так и было.

Наконец она остановилась, оказавшись так глубоко в зарослях, что даже не могла пошевелиться. Серасина завозилась рядом с ней, каким-то непостижимым образом девочка уцелела, и Джеса почувствовала, как ребенок втянул в себя воздух, чтобы криком выразить свое возмущение. Она накрыла рот Серасины ладонью и притянула ее к себе.

– Не плачь, не плачь, – шептала она в маленькое ушко. – Ты со мной. Не плачь.

Ее собственное тело болело в таком количестве мест, что она едва могла отличить одно от другого, но Джеса слышала стук копыт по дороге всего в нескольких шагах и боялась пошевелиться и зашуметь.

Она молчала и не шевелилась в зарослях ежевики целый час – во всяком случае, ей так показалось, – чувствуя запах дыма, глядя на мерцающий свет между ветвями и слушая непонятные крики тритингов, которые разъезжали на своих лошадях в поисках тех, кто мог уцелеть.

«Та, Что Ждет, – снова и снова молилась Джеса, – не приходи пока за мной! Позволь сохранить жизнь маленькому ребенку. Позволь уберечь ее от злых существ».

Казалось, Серасины коснулась нежная рука доброго бога, и она снова погрузилась в беспокойный сон.

Со всех сторон из темноты до Джесы доносились какие-то звуки, один раз она услышала тяжелые шаги совсем рядом со своим убежищем и замерла, точно кролик или мышь, пока шаги не начали удаляться. Наконец, когда прошли, как ей показалось, часы, мужчины уехали, однако Джеса не осмеливалась выбраться из кустарника. Она пряталась на холодной земле, когда долгожданный рассвет показал, что ей больше ничто не угрожает.

Продолжая крепко прижимать Серасину к груди, Джеса выбралась из колючего кустарника на дорогу. Она заметила, что посреди дороги валяется какой-то предмет, и, когда подошла, узнала тунику Бласиса. А в следующее мгновение увидела, что голова мальчика закинута назад, глаза широко раскрыты, ноги и руки разбросаны в разные стороны, словно его отшвырнули в сторону, точно кожуру от яблока. Горло Бласиса было перерезано до самой кости.

Глаза Джесы оставались сухими, но сердце наполнилось таким ужасом, что она едва могла дышать. Она повернулась и пошла вперед вдоль дороги, пока не обнаружила королевскую карету, точнее то, что от нее осталось. Экипаж врезался в дерево и лежал на боку посреди дороги. Два колеса, которые все еще оставались на оси, были сломаны и обгорели, почерневший корпус все еще дымился, кое-где остались тлеющие пятна, сиявшие красным, точно умирающие звезды. Джеса заглянула внутрь, увидела обгоревшие останки герцогини Кантии и сразу отвернулась, но ее вырвало на обочину дороги.

Потом она вытерла рот оборванным рукавом платья и зашагала вниз по склону, между деревьями, продолжая крепко прижимать Серасину к груди. Ребенок проголодался и начал плакать. Джеса не знала, где они находятся и куда она идет, но больше не хотела оставаться на дороге и даже рядом с ней.

### Глава 54. Мертвые птицы


Зои знала, что они въехали в крепость, носившую имя Наглимунд, а потом ждали у ворот в течение нескольких часов. Но, оставаясь внутри фургона, она никак не могла понять, что происходит снаружи. Ставни были опущены и закреплены, как только они миновали ворота, и она лишь вдыхала едкий запах недавних пожаров и слышала редкие, похожие на птичьи, крики часовых хикеда’я.

– Почему мы оказались так далеко от земель хикеда’я? – спросила она у Вордис. – Затворницы говорили тебе, зачем мы сюда приехали?

– Если они и знают, то ничего не говорят. Здесь было сражение. Складывается впечатление, что королева и ее армия одержали победу. Большой триумф. – В ее словах Зои уловила странную подавленность.

У Зои не было проблем с конфликтом интересов, однако она понимала, что об этом лучше помалкивать. Когда она думала о смертных, убитых здесь, она не могла не помнить, что они были ее народом. Но больше всего она боялась, что ее дочь Нежеру могла участвовать в сражении – получить ранение или даже погибнуть, в то время как ее мать ничего об этом не знала.

«Берегите ее, все боги, – молилась она. – И защитите Вийеки, где бы он сейчас ни находился».

Зои спросила у себя: быть может, ее господин и любовник находится здесь, в Наглимунде – ей так и не сказали, куда королева его отправила, – но такая возможность лишь усиливала ее страх.

Две женщины сидели рядом, разговор иссяк – они слишком много времени провели в неволе вместе, и тут Зои услышала необычный звук снаружи фургона. Сначала она подумала, что это свирепствует ветер, но звук показался ей слишком глубоким – одинокий, не смолкающий удар далекого грома. Она ощутила его всем телом, грохот, подобный стуку копыт множества лошадей, несущихся куда-то галопом, но не удалявшийся от нее. Потом раздался другой звук, скрип тяжелых колес, и Зои подошла к единственному окну. Деревянные ставни были опущены и завязаны веревкой снаружи, но, когда Зои слегка на них надавила, они сдвинулись, и она сумела в щель увидеть пурпурное вечернее небо. Она вернулась на свое место и взяла деревянную миску для ужина.

– Что ты делаешь, Зои?

– Пытаюсь увидеть, что возможно. – Подойдя к окну, она снова нажала на ставни и вставила миску в щель так, чтобы они оставались приоткрытыми.

– Будь осторожна! – сказала Вордис. – Нас накажут, если поймают!

– Я знаю.

Зои быстро выглянула в щель, чтобы убедиться, что рядом нет стражи, но уверенности у нее не появилось: что-то серое, похожее на каменную стену, медленно двигалось мимо их фургона, закрывая собой большую часть обзора. Затем Зои увидела громадное вращающееся колесо – на мгновение его скрип стал таким же оглушительным, как грохот, – и она прижалась лицом к ставням.

– Там что-то есть, – прошептала Зои. – Что-то большое!

Она почувствовала у себя за спиной Вордис, которая подошла и сжала ее руку. Когда огромное колесо проехало мимо, Зои увидела нечто длинное, привязанное к платформе фургона, – громадная серая стена, которую она разглядела вначале, медленно двигалась мимо окна, у которого она стояла, постепенно сужаясь в нечто, похожее на чудовищную змею.

Сердце Зои затрепетало, когда она поняла, что смотрит на огромный хвост. А еще через мгновение, когда большая часть повозки проехала мимо, она увидела чудовище, которое толкало фургон сзади, за жутким хвостом – человекоподобное существо, намного превосходившее размерами обычного мужчину. Гигант повернул громадное волосатое лицо, на мгновение блестящие желто-зеленые глаза встретились с глазами Зои, он зарычал, и у Зои подкосились ноги.

Вордис наклонилась над ней и принялась растирать запястья.

– Зои! Зои, что случилось? Что ты увидела?

Она попыталась объяснить, но сумела описать лишь фрагменты увиденного.

– Там чудовища, – наконец ответила она. – Одно толкает повозку с другим. Чудовища.

– Но почему они здесь? – спросила охваченная страхом Вордис. – И зачем нас сюда привезли? Вместе с чудовищами?

Зои чувствовала себя пустой и замерзшей. Она заговорила, и ей показалось, что ее слова произносит чужой рот, утративший способность чувствовать.

– Теперь весь мир полон чудовищ, – сказала она. – Они повсюду.


Ярнульф посмотрел на распростертые тела двух Жертв, чья кровь под струями дождя стала прозрачной. Он провел столько лет, убивая солдат хикеда’я, что ему было трудно думать о них иначе, чем как о грудах остывающего мяса. Он застрелил обоих из лука, одного – в шею, другого – в сердце, когда тот пришел на помощь своему напарнику, но Ярнульфу на самом деле требовались доспехи и плащ одного из солдат. Сняв их, он оттащил оба тела поглубже в лес, сбросил в ущелье и стер с рук кровь листьями папоротника.

Ему все еще приходилось соблюдать осторожность. По лесу бродило гораздо больше хикеда’я, чем он подозревал, и со своего наблюдательного пункта на вершине дерева он видел Жертв, по меньшей мере из трех отрядов, чьи символы даже не узнал. И что самое странное, он заметил некоторых из них несколько дней назад, но караван королевы только сейчас прибыл в Наглимунд по другому склону горы. Нечто необычное происходило в лесу, который его старый наставник называл Альдхорт, и при любых других обстоятельствах Ярнульф счел бы обязательным провести разведку, однако сейчас его задача значительно сузилась и стала важнее всего остального. Он собирался убить королеву норнов.

Ярнульф все еще не знал, что заставило древнюю Утук’ку покинуть гору и отправиться в долгое путешествие к крепости смертных, хотя не сомневался, что это как-то связано с драконом, которого он помог Когтям пленить. Кровь драконов была огромной редкостью и полезной во многих аспектах – для заклинаний Ордена Песни, а также из-за ее более опасных свойств. Ярнульф сберег маленький горшочек с порошком, который ему удалось соскоблить с высохшей лапы на горном склоне, и собирался его использовать. Однако до того, как он сумел увести Нежеру от других хикеда’я, она проговорилась – Рука королевы, частью которой она была, сумела по приказу Утук’ку добыть на северном острове древние кости брата Короля Бурь Хакатри. Зачем они понадобились хикеда’я, Ярнульф понятия не имел, и, как выяснилось, Нежеру также не знала ответа на этот вопрос.

«Королева и Ахенаби не делятся своими мыслями с простыми Жертвами вроде меня», – сказала ему Нежеру, и он не сомневался, что она не соврала, но кости и плененный дракон оказались у Лорда Песни, и теперь он и королева прибыли в Наглимунд. По этой ли причине множество других солдат хикеда’я бродит по лесу? Станет ли Наглимунд местом начала вторжения в земли смертных на юге?

Ярнульф выбросил все вопросы из головы. Он уже встал на выбранный курс. Если он добьется успеха, все предположения потеряют смысл, потому что мир изменится. Он подождет шанса выпустить стрелу в бессмертную королеву, и ему необходимо сделать так, чтобы она попала в цель – скорее всего, второго выстрела ему сделать не удастся. И, если думать и беспокоиться только об этом, мир становится предельно простым местом.


Даже в капюшоне, закрывавшем верхнюю часть лица, Ярнульф знал, что не слишком похож на настоящую Жертву. Он натер кожу белой глиной, которую нашел в русле ручья, и ему частично удавалось имитировать текучие изящные движения хорошо обученного воина хикеда’я, но он понимал, что не сможет обмануть истинного хикеда’я, если тот окажется ближе чем на расстоянии в дюжину ярдов. Ярнульфу требовалось не только найти место, откуда он мог сделать прицельный выстрел, но стать невидимым для часовых, патрулирующих стены.

И хотя свет и темнота не имели особого значения для бессмертных из-за того, что их зрение было намного лучше, чем у него, Ярнульф все равно дожидался наступления сумерек, чтобы приблизиться к разрушенной крепости по заросшему лесом склону горы. Дождь усилился, и ветер трепал кроны деревьев. Ярнульф с удовлетворением отметил, что одна из сторожевых башен у наружной зубчатой стены Наглимунда все еще стоит, хотя сама она сильно пострадала от огня. Часовые патрулировали ее с обеих сторон, но башню, как ему показалось, никто не охранял.

Ярнульф неизменно держался по ветру от часовых и пригибался к земле, где его защищал густой кустарник. Он долго наблюдал за перемещениями часовых, пока не убедился, что они не входят в башню, потом прокрался через заросли ежевики и ползучих растений к основанию внешней стены.

Башня и стены с обеих сторон покрылись многочисленными трещинами, и на них появились сравнительно удобные углубления, позволявшие забраться наверх, но высота и дождь усложняли задачу. Когда Ярнульф оказался на середине стены, ветер заметно усилился, и у него возникло ощущение, будто он пытается сбросить его вниз. Ярнульф прижался к камню, дожидаясь, когда ветер стихнет, но довольно быстро понял, что ждать придется долго. Поэтому он снова полез по стене, но теперь двигался гораздо медленнее, и тут ему в голову пришла неожиданная мысль, которая вселила в него надежду.

«Если Ты послал эту бурю, чтобы помешать хикеда’я услышать меня, Господь, то я благодарю Тебя».

На мгновение, всего лишь мгновение, он почувствовал себя защищенным доспехами Бога, и его сердце запело, пока очередной порыв ветра едва не сбросил его с влажной скользкой стены.

Ярнульф остановился перед зубцами и прижался к камням, дожидаясь, когда часовые завершат очередной круг и повернутся к нему спиной, потом вознес безмолвную благодарственную молитву и преодолел последние несколько локтей. Но когда он перебрался через зубец, Ярнульф обнаружил, что деревянный пол башни почти полностью сгорел и он висит над сломанными перекрытиями и острыми камнями. Наконец он отыскал балки, способные выдержать его вес, и ему удалось обойти внутреннюю часть башни к тому месту, откуда он мог наблюдать за крепостью.

Прежде Ярнульф никогда не бывал в Наглимунде, но сильно сомневался, что когда-либо крепость выглядела такой разоренной, как сейчас. Многие секции огромной внешней стены рухнули, а внутренняя, окружавшая цитадель, была разрушена еще сильнее. Большая часть высоких зданий, находившихся в центре крепости, превратилась в руины, кладбище дверных проемов, печных труб и мусора.

«Как хикеда’я умудрились устроить здесь столь невероятные разрушения? – удивлялся Ярнульф. – Неужели Лорд Песни обладает таким невероятным могуществом?»

Впрочем, он не сомневался, что даже немалых умений Ахенаби не хватило бы на такие ужасные разрушения. Отряд Жертв, вышедших встретить Саомеджи и плененного дракона, насчитывал менее сотни бойцов, но Ярнульф видел множество солдат во дворе внизу, не обращавших внимания на проливной дождь, словно они ждали какого-то важного события. Они застыли в молчании вокруг шатра, огромные полотнища которого, сшитые из темной ткани, надувал сильный ветер, шатер выглядел скорее практичным, чем церемониальным. Насколько Ярнульф мог видеть, он закрывал более половины развалин эйдонитской церкви, хотя разрушения не коснулись колокольни, что показалось ему странным. Зачем уничтожать вражескую церковь, но оставлять высокую башню с золотым Деревом на вершине?

Ярнульф сотворил священный знак на груди и прошептал еще одну молитву.

«За это и осквернение множества Твоих домов, Господь, дай мне силу, чтобы я мог за Тебя отомстить».

Внезапный грохот внизу заставил Ярнульфа вздрогнуть, и он присел еще до того, как узнал бой главного барабана. Что-то происходило там, где собралось множество Жертв, но Ярнульф почти ничего не видел из-за трепещущей на ветру ткани шатра.

Снова зазвучал барабан, но на этот раз его голос поглотил раскат грома, раздавшийся, как показалось Ярнульфу, прямо у него над головой. Черные грозовые тучи извивались над крепостью, точно черви, но даже сильный ветер не мог их разогнать, более того, у Ярнульфа возникло ощущение, что они сбиваются в кучу, словно огромное, увеличивающееся в размерах чернильное пятно.

Внимание Ярнульфа привлекло движение рядом с цитаделью, которое заставило его оторвать взгляд от неба. Что-то огромное катилось по двору в сторону шатра и солдат. Возница и солдаты хикеда’я казались ему крошечными, как мухи, но Ярнульф без труда узнал огромное чудовище, привязанное к длинной повозке, а также волосатое человекоподобное существо, толкавшее ее сзади – спереди ее тащила упряжка боевых козлов. Даже Го Гэм Гар выглядел ребенком рядом со змееподобным чудищем, хотя Ярнульф прекрасно знал, как огромен гигант.

И тут Ярнульф увидел фургоны, следовавшие за повозкой с драконом по внутреннему двору и также направлявшиеся к огромному шатру. Все другие мысли исчезли у него из головы, словно воющий ветер унес их прочь. Потому что на первом и самом большом фургоне красовался священный змеиный плюмаж Хамака.

Ярнульф снял со спины лук и достал из мешка тетиву, завернутую в промасленную ткань. Он сотни раз практиковался натягивать ее на лук, и ему потребовалось всего несколько ударов сердца, чтобы с этим справиться. Ветер был ужасным, его направление постоянно менялось, однако периодически он совсем стихал; Ярнульф послал молитву Богу, чтобы тот утихомирил ветер в нужное ему время, вытащил стрелу с подстриженными перьями и горшочек с драконьей кровью и положил их рядом с собой на обожженную балку, потом достал вторую стрелу на случай, если первая сломается, однако он сомневался, что у него будет время, чтобы ее использовать. Один неудачный выстрел в королеву, и его окружат воины хикеда’я.

Закончив приготовления, он поднял голову и увидел, что у входа в шатер что-то происходит, – схватка между драконом, который, казалось, пытался освободиться от пут, и гигантом Го Гэм Гаром. Дверь в фургон королевы распахнулась, и Ярнульф увидел, как сверкнула серебряная маска, когда Утук’ку направилась к выходу. Он схватил лук, и сердце отчаянно забилось у него в груди. Время, потраченное на подготовку, годы, наполненные ненавистью, и вот, наконец, наступило самое важное мгновение в его жизни.

Но в тот момент, когда он наложил стрелу на тетиву и потянулся к горшочку с драконьей кровью, которая, как он надеялся, будет достаточно ядовитой, чтобы покончить с бессмертием Утук’ку, стражи королевы, напуганные яростью дракона, сомкнулись вокруг двери фургона и соединили белые щиты, образовав перед королевой стену, так цветок складывает лепестки на закате. Ярнульф опустил лук и присел на корточки за парапетом. Ему снова предстояло ожидание.

Солдатам пришлось потратить довольно много времени, чтобы утихомирить дракона, а Ярнульф постарался успокоить отчаянно колотившееся в груди сердце. Когда стражи навели порядок, он окунул наконечник стрелы в горшочек с черной кровью, стараясь думать только о кратком мгновении, когда он снова увидит королеву, потом смазал кровью наконечник второй стрелы и положил ее на балку, откуда мог быстро подхватить, если она потребуется.

Наконечники обеих стрел были из кованого железа, но Ярнульф знал, что уже через несколько мгновений над ними начнет подниматься дымок. В небе снова прогремел гром; молнии сверкали над горизонтом, превращая ночное небо в сияющий белый купол. Ярнульф молился, чтобы Зубы королевы выбрали именно этот момент и раздвинули щиты, но вместо этого они зашагали от фургона к шатру, королева осталась за надежной стеной, и Ярнульфу ничего не оставалось, как шептать проклятия.

«Я подожду, – сказал он себе. – Я подожду, когда она выйдет из шатра. Этот момент обязательно наступит. Бог даст мне шанс».

Но, если Бог и хотел, чтобы Ярнульф добился успеха, Он не собирался менять ради него погоду. Ветер усиливался, гром становился громче, пока даже башня под ним, казалось, не начала дрожать от страха.

«Это будет очень дальний выстрел, – сказал себе Ярнульф. – Ветер сделает его сложным, но, скорее всего, он будет единственным, и я не должен промахнуться. Сделай крепкими мои руки, о Господи. Сделай зоркими мои глаза».

Но пока он ждал, не зная, что происходит внутри огромного шатра, Ярнульф почувствовал, как воздух вокруг него стал колючим, словно тысячи крошечных шипов вонзились в тело, и ему потребовалось огромное усилие воли, чтобы не начать чесаться; руки у него дрожали, и он с трудом удерживал лук и тетиву.

«Магия, – подумал он, чувствуя, как зашевелились волосы у него на голове. – Защити меня от темных фокусов Певцов, о Господи. Дай силу и мужество, чтобы выполнить волю Твою».

Потом снова что-то изменилось, словно кто-то открыл окно во время ледяной бури. Великий, смертельный холод навалился на Ярнульфа, вошел в него и внезапно превратил все внутренности в лед. Он пришел не с одной стороны, а со всех сразу, схватил Ярнульфа и сжал так, что он перестал понимать разницу между верхом и низом, между тем, чтобы стоять или падать. Он схватился за парапет, потому что едва держался на ногах, голова у него кружилась, и он с тревогой огляделся по сторонам, чтобы проверить: не привлекли ли его движения внимания, но все часовые на стенах смотрели вниз, в сторону церемонии, проходившей внутри шатра, неподвижные, точно статуи.

Ощущение холодного ужаса усиливалось. Ярнульф чувствовал, как что-то пытается разорвать его на части, пробраться внутрь тела. Огромный узел туч над крепостью стал черным, как крылья ворона, и его края дергались, точно ноги жуткого морского чудовища из легенд. Ярнульф попытался поднять лук и направить стрелу в то место, где должна была появиться королева, но кровь так сильно стучала у него в висках, что он почти ничего не видел, пятна света плясали перед глазами, казалось, в едином ритме с покалыванием кожи, но самым страшным было ощущение чудовищных, бесконечных пространств, разверзшихся перед ним и прогнавших все остальное прочь.

«Да спасет меня Господь! – услышал он собственный крик, но Ярнульф не понимал, кричит он на самом деле, или это происходит лишь в его сознании. – Да спасет всех нас Бог, они распахнули врата Ада!»

Вдруг Ярнульф понял, что начал спускаться с башни, но не в сторону цели, а в противоположную, подальше от зияющей дыры в мире, от дышащего сердца тьмы, которое вызвали к жизни королева и ее приспешники. Сейчас он ощущал лишь мгновения, трещины на стене башни, яркие белые полосы на небе, воющий ветер и вертикальные струи дождя. Последнюю дюжину футов он пролетел до жесткой земли, и, задыхаясь, пополз в кустарник у подножия горы, думая лишь о том, чтобы спастись от жуткой, поглощающей жизнь пустоты.


Когда Ярнульф пришел в себя, оказалось, что он лежит на боку в зарослях папоротника и дышит, как задыхающийся умирающий олень. Все мышцы у него болели, словно его избивали дубинками. Лук исчез – объятый всепоглощающим ужасом, он оставил его на вершине башни. Его рука все еще сжимала стрелу, но от наконечника, предназначенного для сердца королевы, остался лишь дымящийся черный осколок.

«Я потерпел неудачу – не выполнил данную себе и Тебе клятву, мой Господь. – Он был пустым, лишенным сил, в нем жило лишь отчаяние. – Я потерпел неудачу перед всем миром».


Вийеки пережил жуткий страх в тот день в Зале колодца, когда королева призвала к жизни Омму из Красной Руки из мира мертвых, но обнаружил, что еще страшнее, когда испытываешь подобные чувства под открытым небом в землях смертных.

Огромный караван фургонов и солдат королевы Утук’ку добрался до разрушенной крепости незадолго до наступления полуночи, медленно поднимаясь от речной долины под низко нависшим небом вверх по крутым склонам. Как только огромный экипаж королевы проехал в ворота, ветер резко усилился и принялся завывать, подобно душам проглоченных Небытием, когда исчез Сад.

Упряжка черных козлов тащила фургон Утук’ку через огромное открытое пространство двора, потом остановилась перед рухнувшей сторожевой башней, за которой когда-то начинался главный зал замка. Вийеки, стоявший рядом с Пратики во внутреннем дворе цитадели в окружении стражей принца-храмовника, ожидал скорого появления королевы. Его сердце билось так быстро, что он начал задыхаться, ветер взвыл на особенно высокой ноте, рваные тучи мчались по небу под нисходящей луной, а Утук’ку все не выходила. Даже мохнатые козлы казались противоестественно спокойными, их желтые глаза были пустыми, лишь изредка двигались челюсти, а подрагивающие уши говорили о том, что они сделаны не из камня.

Вийеки и все остальные ждали. Воздух стал угнетающе плотным, как в жарких глубинах туннелей Наккиги, и первый раз в жизни Вийеки почувствовал себя полностью оторванным от своей крови, от всего мира, в котором он был рожден и провел всю жизнь. С трудом сдерживая панику, он повернулся к Пратики.

– Почему королева не выходит? – спросил Вийеки. – Она больна?

– Да не допустит этого Сад, – тихо ответил принц-храмовник. – Я думаю, она ждет благоприятного часа. Когда взойдет луна или наступит полночь.

Вийеки быстро осмотрелся по сторонам, но, если не считать стражей Пратики, никто из хикеда’я не находился настолько близко, чтобы его услышать.

– Но почему? Я все еще не понимаю, ваша светлость. Зачем королева сюда приехала? Из-за доспехов Руяна и дракона?

– Я не стану делать вид, что все понимаю, – сказал принц-храмовник, и его бледное лицо превратилось в ничего не выражающую маску. – Таково желание королевы. Тут Ахенаби наверняка проявил ловкость.

В этот момент Вийеки показалось, что он почувствовал слабую, почти неуловимую неприязнь в словах Пратики.

«Даже принц-храмовник не доверяет Лорду Песни, – понял Вийеки, и внезапно многие вещи встали на свои места. Так вот почему Пратики сюда отправили? Не из-за того, что королева дала ему какое-то особое поручение, просто кое-кто при дворе не пожелал, чтобы Пратики, пользующийся всеобщей любовью, один из ближайших родственников королевы, остался в Наккиге после того, как Утук’ку ее покинет.

Боится ли Ахенаби Пратики? И тут ему в голову пришла другая, еще более странная мысль, заставившая на мгновение забыть о разбитых стенах и даже о королевском фургоне, терпеливо чего-то ждущем всего в нескольких шагах от него. – Быть может, Мать всего сущего также боится Пратики?»

Вийеки не мог обдумывать подобные предположения, не рискуя быть казненным, если королева каким-то образом подслушает его мысли.

«Она Мать нашего народа, – подумал он, пытаясь похоронить предательские мысли. – Я восхваляю ее. Я должен ее восхвалять. Она наша душа и спасение».

Еще совсем недавно он верил в это без малейших колебаний, но сейчас ему казалось, будто его мир разваливается изнутри.


Прошел еще час. Пронзительно завывал ветер, хлестал дождь, забрасывая грязью разрушенные стены крепости. Наконец, как раз в тот момент, когда Вийеки подумал, что жуткие предчувствия заставят его потерять сознание или закричать от отчаяния, он услышал скрип огромных деревянных колес. Однако это не был фургон королевы, который продолжал стоять закрытый и безмолвный перед воротами цитадели: еще одна повозка двигалась вперед, отделившись от огромной массы других, остановившихся внутри стен крепости. Пожалуй, ничего более необычного Вийеки никогда не видел.

Повозку тащили огромные черные козлы, превосходившие размерами боевых лошадей, сзади ее толкал самый большой гигант из всех, когда-либо виденных Вийеки – огромное, грязное серое существо, вдвое выше самого высокого воина Жертвы, его руки были подобны стволам деревьев, глаза в свете звезд горели яростным огнем. Но даже это существо уже не производило впечатления, когда стало ясно, что на повозке лежит настоящий связанный дракон. Живой дракон, понял Вийеки, глядя на шевелящийся, несмотря на веревки, хвост чудовища.

Верховный магистр считал, что его уже ничем невозможно удивить, но сейчас он смотрел на живого дракона, плененного и связанного, на повозке, которую козлы медленно тащили по неровной поверхности внутреннего двора крепости смертных. Вийеки слышал, как чудовищное существо грохочет так, что кажется, будто дрожит земля, а его рык был таким глухим, что его с трудом удавалось отличить от раскатов грома.

Повозка с драконом, поскрипывая, медленно проехала в ворота и продолжала двигаться к гробнице Руяна, находившейся у крепостной стены, рядом с огромной горой и закрытой шатром, который трепал ветер.

– Не уходите, магистр, – спокойно сказал Пратики, хотя Вийеки и не собирался двигаться с места и едва ли понимал, что его тело сохранило способность ходить. – Мы ждем королеву.

– Он живой, – только и сумел сказать Вийеки.

– Поразительный подвиг, пленение такого зверя и сохранение ему жизни, – ответил Пратики. – Мне сказали, что это было… – Внезапно принц-храмовник смолк.

Вийеки ждал продолжения, но довольно быстро понял, что его светлость больше ничего не намерен говорить.

После того как повозка с драконом прогрохотала мимо, половина Королевских Зубов, стоявших возле фургона королевы, быстро перестроилась. Ожил одинокий барабан, стражи в белых доспехах зашагали вслед за драконом. Возница фургона Утук’ку, так долго сидевший совершенно неподвижно, что Вийеки забыл о его существовании, развернул хлыст и щелкнул им, и черные козлы пришли в движение. Постромки натянулись, огромные колеса повозки начали поворачиваться, и экипаж медленно покатил за маршировавшими Зубами, и остальные стражи последовали за ними.

– А теперь мы пойдем за ними, – сказал Пратики. – Наденьте свое самое праведное лицо, Верховный магистр. Мы в чужих землях.

Пратики зашагал вперед в сопровождении собственной стражи, и Вийеки поспешил за ним, пытаясь понять смысл слов принца-храмовника.

Лорд Ахенаби, а также генерал Кикити, Верховная Певица Согейу и многие высокопоставленные представители разных орденов уже ждали под крышей шатра с момента прибытия королевы. Между тем возница повозки с драконом с помощью стонавшего под ярмом гиганта остановили ее рядом с открытой гробницей. Вийеки не испытывал особого желания присоединяться к Кикити и остальным и облегченно вздохнул, когда Пратики остановился и занял позицию с другой стороны колышущихся стен шатра. Вийеки не понимал, что сейчас произойдет, и ему хотелось спросить, но он хранил молчание. Неужели никто, кроме него, не чувствует, что вот-вот распахнется закрытая дверь и на свободу вырвется нечто невероятное и ужасное? Неужели это ощущение никого больше не тревожит? Его растущее чувство страха было настолько сильным, что он с огромным трудом удерживался от того, чтобы развернуться и уйти.

Казалось, даже плененный дракон что-то почувствовал. Теперь, когда Вийеки разглядел его более внимательно, он не мог отвести от плененного зверя глаз. Дракон, несмотря на туго натянутые веревки, по-прежнему пытался вырваться, кончик его хвоста высвободился из пут, и теперь извивался, точно чудовищный земляной червь. Его челюсти были по-прежнему стянуты толстой веревкой, но глаза цвета ослепительного заката открылись, и необычные зрачки черного цвета быстро перемещались, отслеживая все, что происходило вокруг.

Наконец Зубы королевы и ее фургон добрались до шатра. Услышав шум, дракон принялся извиваться еще сильнее под множеством толстых веревок, которыми его связали. Фургон королевы остановился, Зубы выстроились в две шеренги, образовав коридор от ступенек фургона до входа в шатер. Когда дверь фургона распахнулась, по небу прокатились новые раскаты грома.

В дверном проеме появилась Утук’ку, маленькая стройная фигурка в белом, точно плакальщица на похоронах или труп. Сначала она не сделала ни шагу, лишь стояла и смотрела из-под маски на огромную яму, ждущих Жертв, Певцов и связанного дракона. Потом спустилась по ступенькам, и, хотя королева двигалась осторожно, она казалась более сильной и уверенной в движениях, чем когда Вийеки видел ее в последний раз – тогда Утук’ку вернула Омму из земель мертвых, – и на мгновение Вийеки даже подумал, что перед ними самозванка, а не королева. Но в следующее мгновение ее голос ворвался в его мысли с такой силой, что едва не заставил упасть на колени, и все его сомнения исчезли.

– Отведите меня к гробнице предателя, – услышал Вийеки голос королевы. – Давайте сделаем то, ради чего мы здесь собрались. И чего так долго ждали.

По выражениям лиц даже самых бесстрастных Жертв было видно, что все присутствующие услышали ее и почувствовали силу. Даже Певица Согейу поднесла ко лбу дрожащую руку, как будто голос королевы поразил ее, словно клинок. Только Ахенаби выглядел спокойным. Лорд Песни выступил вперед, когда королева закончила спускаться по ступенькам, развел руки в церемониальном приветствии, и рукава его одеяния коснулись земли, точно знамена.

И тут с треском взорванной скалы лопнула веревка, фиксировавшая хвост дракона; а еще через мгновение вся нижняя часть свернутого в кольца хвоста оказалась на свободе, и он начал наносить удары направо и налево, так близко к лицу гиганта, что человекоподобный зверь отпустил повозку и сделал шаг назад, но его остановила цепь, которой он был к ней прикован.

Полукровка, слуга Ахенаби, бросился вперед, направив кристальный прут на гиганта, но хвост дракона нанес новый удар и задел полукровку, тот потерял равновесие и покатился по грязной земле. Снова сверкнула молния, дракон отчаянно пытался освободиться от пут, которые удерживали верхнюю часть его тела и шею, с оглушительным треском лопнула еще одна веревка, на миг заглушив очередной удар грома, и дракон поднял голову на целый локоть, еще сильнее натянув веревки.

И тут вперед шагнул Ахенаби. Снова сверкнула молния, и его лицо – маска плоти – казалось, принадлежало ходячему мертвецу, если бы не ужасные, сверкавшие глаза. Он поднял руки и произнес единственное слово, которое Вийеки не услышал и не понял. Гигант, скорчившийся и висевший на цепях, пытавшийся избежать страшных ударов хвоста, отчаянно взвыл, упал и покатился по земле, прижав руки к огромной уродливой голове.

– Вставай, монстр! – закричал Лорд Песни.

Гигант, продолжая сжимать руками голову, с трудом поднялся на ноги, сделал неуверенный шаг вперед и схватил мечущийся хвост дракона. На миг он потерял равновесие и едва его не упустил, но все же сумел удержать, стиснув желтые зубы, потом одной рукой взялся за колесо фургона и издал еще один нечеловеческий вопль. Ахенаби прокричал новый приказ, и дюжина Жертв с парой Певцов бросились ему на помощь.

Гигант изо всех сил удерживал огромный мускулистый хвост, Жертвы также ухватились за него, а два Певца поспешно накинули кусок ткани дракону на голову. Вийеки догадался, что ткань пропитана кей-вишаа, потому что через несколько мгновений движения дракона стали замедляться, и очень скоро он успокоился, лишь продолжала вздыматься огромная грудь. К ним на помощь подбежали новые Жертвы с веревками, и вскоре хвост и голова дракона снова были надежно привязаны к повозке.

Только после этого Вийеки посмотрел в сторону королевы, но не увидел ее. Ступеньки фургона окружили Зубы, больше дюжины, которые выстроили из поднятых белых щитов стену, похожую на чешую дракона.

– Если зверь умрет из-за твоей нерадивости, гигант, – громко сказал Ахенаби, – я сдеру с тебя шкуру кусок за куском.

Гигант, все еще прикованный к задней части повозки, со стоном упал на четвереньки.

Воины раздвинули щиты, и вперед снова выступила бледная фигура Утук’ку. Стражи быстро заняли свои места по обе стороны от нее и проводили в шатер. Хотя королева сделала всего две дюжины шагов, у Вийеки не вызывало сомнений, что каким-то образом силы вернулись к бессмертной Утук’ку.

– А теперь быстро! – крикнул Ахенаби низким скрипучим голосом. – Время пришло, мы даже немного опаздываем. Близок час, когда весь мир изменится. Поспешите!

Вийеки увидел, как из глубин шатра, точно возбужденные жуки, начали выбегать Певцы в красно-черных плащах. Четверо принесли носилки, на которых лежало распростертое тело – так сначала показалось Вийеки, – но белая вспышка молнии на небе озарила золотую проволоку и кристальные чешуйки доспехов Руяна, вычищенных и отполированных. Только после того, как Певцы поставили носилки перед королевой – с куда большим благоговением, чем в те моменты, когда они бросали останки Руяна на влажную землю, – Вийеки смог разглядеть коричневый череп, лежавший на разомкнутом ожерелье.

«Но ведь Руян обратился в прах, – сообразил Вийеки. – Они надели доспехи Оборотня на кости Хакатри».

Пятый Певец, следовавший за носилками, торжественно нес цилиндрический шлем Руяна. Странное, похожее на маску лицо на шлеме, казалось, смотрело на тех, кто наблюдал за происходящим с округлившимися от удивления глазами и открытыми ртами. Вийеки посмотрел на Пратики и подумал, что видит тень тревоги на губах принца-храмовника, но он больше не верил своим ощущениям.

Дракона окружило еще несколько Певцов, трое устанавливали украшенную погребальную урну из ведьминого дерева под головой спящего чудовища, другой выступил вперед, держа что-то блестящее в руке, затянутой в перчатку. Вийеки подумал, что это могла быть сама Согейу, но маска из ткани скрывала лицо и не позволяла ничего понять. Она приставила блестящий предмет – большой, острый и на вид полый шип – к горлу дракона, под челюстью. Потом появился еще один Певец с молотком, но не церемониальным инструментом, а жуткой булавой, которую не раз использовали в бою, и, пока Согейу удерживала шип на месте, булава с размаху опустилась, вогнав его в горло дракона. Тело чудовища содрогнулось с головы до хвоста, но веревки выдержали, а кей-вишаа не позволил ему прийти в сознание. Через мгновение струя дымящейся черной крови хлынула из полого шипа на край погребальной урны, и многие из стоявших вокруг наблюдателей дружно ахнули. Другие Певцы в масках и перчатках поспешили наклонить урну так, чтобы мощный пульсирующий фонтан крови попал внутрь. Через несколько мгновений Певцы и голова дракона исчезли в облаке пара. Огромный зверь больше не двигался.

«Кровь дракона. Кости мертвого принца зида’я. Доспехи великого воина Оборотней», – подумал Вийеки.

Теперь он не просто испытывал страх – магистр чувствовал себя больным. Стоявшие в шатре Певцы запели, и их хриплый речитатив на короткое время заглушил раскаты грома.

«Какая мрачная, отвратительная песня, – подумал Вийеки. – Какая темная древняя магия. Что хорошего может из этого выйти?»

Казалось, Утук’ку услышала его предательские мысли, и серебряная маска слегка повернулась, заставив Вийеки замереть, как испуганное животное. Королева подняла руку, и на мгновение он подумал, что она выбрала его для ужасного наказания, но в этот момент к ней приблизился Ахенаби и опустился на колени.

Теперь Открытие Рта и Песня Воскрешения.

Мысль королевы все еще эхом отражалась в голове Вийеки, точно звон огромного каменного колокола, когда Ахенаби встал и подошел к погребальной урне. Из шеи дракона вытекали лишь отдельные капли черной крови, огромный зверь, казалось, стал меньше после смерти, более плоским, словно кузнечные мехи, из которых выпустили воздух. Один из Певцов Ахенаби дал Лорду Песни ковш, тот окунул его в урну, зачерпнул густую черную кровь, поднес ковш с дымящейся жидкостью к носилкам, и еще двое Певцов приподняли их с одной стороны, пока не создалось впечатление, будто доспехи Руяна стоят и чего-то ждут. Ахенаби открыл рот пожелтевшего черепа – и на мгновение Вийеки увидел золотую проволоку, скреплявшую его с шеей внутри доспехов, – вылил содержимое ковша в рот, и череп тут же исчез в клубах пара.

Ахенаби отступил назад. Еще один Певец поспешно подошел с похожим на маску шлемом, и Лорд Песни надел его на череп, соединив нижние края с латным воротником. Ветер, на мгновение ослабевший, вновь усилился и взвыл; крыша шатра вздыбилась сразу в нескольких местах, другие, наоборот, опустились, словно огромная рука нащупывала тех, кто находился внутри. Веревки, которые удерживали огромную матерчатую крышу, натянулись и запели под суровыми порывами ветра, и Вийеки показалось, что в любой момент ее может сорвать. Вийеки слышал, как голос королевы что-то скандирует у него в голове, и еще там эхом отражались голоса Ахенаби, Согейу и других Певцов, но ему не удавалось отделить их слова (если эта ритмическая гневная песня вообще состояла из слов) от штормового ветра и не смолкавшего грома.

Дверь фургона – которую он раньше не замечал, – находившаяся рядом с тем местом, где стояла королева, внезапно распахнулась, и наружу полился красный свет. Вийеки вновь ощутил огромную пустоту, содрогнулся и едва устоял на ногах. На пороге стояла размытая фигура – трепещущие бинты и огненный свет.

Омму Шепчущая присоединила свою силу к магии королевы.

Вийеки чувствовал, что в голове у него царят лишь завывающий ветер и несмолкающий гром. Он не смог смотреть на Омму более мгновения, но, куда бы ни обращал свой взор, повсюду царил хаос. Некоторые Певцы подпрыгивали и дергались в припадке. Многие Жертвы повалились на землю, выпустив из рук оружие, их шлемы валялись рядом, словно отсеченные головы. И когда Вийеки ощутил огромную дыру, открывшуюся в каждой субстанции мира, он также почувствовал, как нечто, находившееся по другую сторону, отчаянно сражается, чтобы вернуться в мир. Воздух стал густым и влажным, дышать было практически невозможно: Вийеки видел, как его люди кричат и хватаются за головы, но песня стона не прекращалась, а небо сверкало ослепительными вспышками и ревело, точно разъяренный зверь.

Тьма поглотила все.


Довольно долго после того, как к нему вернулись зрение и способность мыслить, Вийеки казалось, будто весь мир вывернут наизнанку. Потом он понял, что лежит на земле, и с трудом встал на четвереньки. Гром прекратился, но дождь все еще шел. Ветер в клочья разорвал шатер, и Вийеки стоял в холодной луже.

Рядом он заметил какое-то движение. Кристальные доспехи Руяна Ве теперь стояли вертикально сами по себе, руки медленно двигались в разные стороны, словно в удивлении, пальцы в перчатках рвали воздух. Певцы, державшие носилки, лежали на земле лицом вниз, рядом с ними, мертвые или потерявшие сознание, либо распростершиеся на земле от благоговения и ужаса. Существо в доспехах сделало первый шаг, покачнулось, потом второй, посмотрело на небо, полное грозовых туч, повернулось, чтобы взглянуть на королеву, одну из немногих, стоявших на ногах.

Мгновение два пустых лица изучали друг друга, лишенная выражения серебряная маска королевы и шлем Руяна.

«Ты вернулся к нам, Хакатри Са’онсерей, – сказала королева. – Тебе предстоит сделать то, что необходимо. Мы покончим с проклятыми смертными».

Хакатри, если это действительно был он, довольно долго смотрел на королеву, потом закинул голову назад и поднял руки к скрытым за тучами звездам. Он закричал – не только мысленно, как Утук’ку, но вслух, да так громко и ужасно, что жуткий звук отразился от каждого камня рухнувшего замка и всего горного склона, его голос переполняли такие боль, ярость и отчаяние, что все, кто сумел подняться на ноги, рухнули на колени. Вийеки показалось, что его мысли вспыхнули и загорелись, но тут же обратились в пепел и улетели прочь еще прежде, чем стих голос Хакатри.

С затянутого тучами ночного неба начали падать темные тени, которые со стуком ударялись о землю. Вийеки опустил глаза и увидел лежавшую рядом с ним мертвую птицу, но не смог понять, откуда она взялась. И хотя в разрушенной крепости воцарилась тишина, если не считать воя ветра и стенаний тех, кто не мог подняться, Жертвы и Певцы лежали рядом на земле, точно уцелевшие в страшной битве, окровавленные и потерявшие все воины. Крик Хакатри продолжал эхом повторяться в сознании Вийеки, и он не сомневался, что до конца жизни, как бы долго она ни продолжалась, не сможет от него избавиться.

### Глава 55. Мой враг


Когда Танахайа вела Моргана вверх по лестнице в разрушенное великолепие Дома Наблюдения за небесами, она с тяжелым сердцем заметила, что солдаты хикеда’я уже ворвались в огромный зал. С ними сражалось около дюжины Чистых, но врагов было в два раза больше, и белые одеяния почти терялись за темными воинами-норнами.

– Морган, остановись! – крикнула она, но смертный юноша бежал по лестнице вверх за ней, и ей пришлось его задержать, чтобы он не бросился в самую гущу схватки. Здесь что-то было не так, и Танахайе требовалось время, чтобы разобраться.

Она видела, что в Да’ай Чикизу проникли не обычные Жертвы – хикеда’я, напавшие на город, были в темных плащах с капюшонами, но, хотя дождь падал сквозь древний каменный потолок с куполом, который время превратило в ажурную паутину, Жертвы не обращали на него внимания, впрочем, они славились тем, что презирали любую непогоду. Глядя на воинов в плащах для маскировки и незаметного нападения, Танахайа решила, что это Когти королевы Утук’ку, элитные бойцы и шпионы, а не солдаты, которых она видела в лесу – эти явились сюда для того, чтобы атаковать Да’ай Чикизу и Чистых. Почему?

Пока она размышляла, Виньеда и остальные Чистые промчались мимо нее в сторону хикеда’я. Защитники Да’ай Чикизы отступали – несколько Чистых уже пали, – и Танахайа знала, что ей следует присоединиться к сражению, но в сознании у нее всплыли слова наставника Имано: «Когда чего-то не хватает, ищи недостающие детали».

Даже если то, что она использовала Свидетеля, спровоцировало нападение, почему оно началось так быстро? Почему Когти королевы ждали именно этого момента, чтобы атаковать город, ведь Виньеда говорила, что хикеда’я рыскали вдоль окраин Да’ай Чикизы уже несколько лун?

Танахайа уже не могла больше сдерживать Моргана, да и ей самой следовало вступить в схватку с врагом, но она понимала, что здесь что-то не так, и она будет потом жалеть, что не успела разобраться что.

– Тогда вперед, – сказала она Моргану, – но старайся держаться за мной, что бы ни произошло. У меня за спиной! Мы сражаемся с элитными воинами королевы норнов.

– Мы должны удержать их здесь, пока на помощь не придут остальные наши люди из города, – сказала Виньеда Танахайе.

Атакующих хикеда’я вполне устраивало, что они теснят Чистых от центра зала, ограничивая их возможности, но Танахайа знала, что лучники Жертвы скоро присоединятся к сражению, и тогда их положение станет безнадежным. Тем не менее в ее сознании все еще стучал вопрос, на который она искала ответ, и она знала, что потом у нее не будет возможности его найти.

– Виньеда, такое уже случалось прежде? Ахенаби или кому-то другому из хикеда’я удавалось завладеть Свидетелем?

– О чем ты говоришь? – Виньеда защитилась от выпада воина хикеда’я, отбросив его оружие в сторону своим клинком; пока Коготь не успел восстановить равновесие, другой воин Чистых вогнал копье ему в шею, и тот рухнул на каменный пол, кашляя кровью. – Им никогда не удавалось отобрать его у меня, хотя я пользовалась им множество раз. А теперь не трать дыхание. Мы должны удержать их здесь, пока мои воины не придут к нам на помощь.

Танахайа знала, что не зря встревожена, но также понимала, что смерть навсегда покончит с ее вопросами, поэтому полностью сосредоточилась на том, чтобы сохранить жизнь себе и смертному принцу.

Один из Когтей внезапно вскочил на верхушку сломанной колонны, на мгновение застыл над схваткой, точно ястреб, готовящийся нанести удар, а потом прыгнул вниз и приземлился прямо за спиной Танахайи. Теперь между ним и Морганом не было никого, и, хотя смертный юноша изо всех сил защищался, противник заметно его превосходил; принц изо всех сил старался удержать свой меч в руках, пока пятился к стене. Танахайа знала, что хикеда’я именно этого и хочет, и после того, как юноше будет некуда отступать, с ним быстро покончат, но она находилась слишком далеко, чтобы прийти к нему на помощь до того, как его убьют.

Она наклонилась, подняла обломок камня и швырнула его в хикеда’я, который полностью сосредоточился на смертном юноше. Сад направил ее руку: Танахайа увидела, что ее снаряд попал врагу в шею и заставил его пошатнуться. Коготь опустил меч, чтобы восстановить равновесие, Морган увидел свой шанс и вонзил клинок ему в бок, выпад получился удачным, лезвие вошло между пластинами ведьминого дерева, а когда Морган его вытащил, из раны фонтаном брызнула кровь. Коготь сделал несколько неловких шагов в сторону и упал на колени, зажимая двумя руками рану между ребрами. Танахайа пронзила его шею мечом и ударом ноги сбила на пол.

– Тебе сопутствовала удача! – крикнула она Моргану. – А теперь постарайся от меня не отходить!

Но как только она повернулась к схватке, ей стало ясно, что один выведенный из строя Коготь дал им лишь короткую передышку. Новые враги в темных одеяниях врывались в зал через остальные входы, и Танахайа подумала, что, даже если она и одетые в белое защитники города будут сражаться до последнего вздоха, их сил не хватит, чтобы долго удерживать врага. Где остальные Чистые? Или на них напали в других местах Да’ай Чикизы?

«Шисейрон, Шисейрон, – безмолвно запела она, и в тот же миг вспомнила голос матери, вернувшийся к ней через многие годы, словно она вновь сидела рядом. – Страна красивых водоемов. Страна мягкой травы. Я никогда не увижу тебя снова, но ты всегда будешь жить в моем сердце!»

Танахайа подумала, что будет странно, если история ее жизни закончится здесь, под серым дождливым небом, в руинах города, в котором она никогда не жила, и, что еще хуже, ученый погибнет от родственного клинка хикеда’я.

Когда она шагнула вперед, чтобы встать плечом к плечу с оставшимися в строю воинами Чистых, ее взгляд скользнул по одному из древних камней потолка и колоннам, которые медленно разрушали время и движение земли. И к ней снова вернулись воспоминания. Ее любимые песни написал Бенхайя, древний воин-поэт. Одну из его знаменитых нуми очень любил Имано:

Найди мелодию конфликта – найди его ритм.
Измени его.
Введи новые мелодии, которые разрушат
вражескую песню, и сплети ее заново.
И тогда даже поражение превратится
в нечто полезное и даже прекрасное.

Имано цитировал эту песню во время учебных дискуссий в поисках правды, но сейчас для Танахайи самым важным было сохранить жизнь себе и Моргану.

«Благословенна будет память о тебе, мама, – думала она. – Ты дала мне дар надежды».

Танахайа не успевала объяснить свою идею Моргану, но постаралась оставаться между ним и самыми опасными противниками, и наконец ей удалось выбрать подходящий момент, она сбросила заплечный мешок и принялась в нем рыться. В дальней части зала появились лучники хикеда’я; стрелы с черным оперением летали по огромному помещению так быстро, что Танахайа не видела их в тени, лишь слышала, когда они проносились мимо. Она нашла моток веревки, вытащила его из сумки и быстро привязала один конец к рукояти своего кинжала.

– Держись за спинами остальных! – сказала она Моргану и принялась взбираться вверх по ближайшей колонне.

Верхушка колонны давно отвалилась, но она все еще была в три раза выше Танахайи, которая старалась двигаться так, чтобы неровный каменный цилиндр оставался между нею и стрелами хикеда’я. Колонну возвели из отдельных кусков камня, создав идеальную симметрию, но прошли столетия, и на ней появилось множество трещин и впадин, позволявших Танахайе быстро подниматься по колонне.

Оказавшись наверху и продолжая прятаться от вражеских лучников, Танахайа размахнулась свернутой веревкой и швырнула ее так, что привязанный к концу кинжал полетел в сторону ажурного потолка – того, что осталось от знаменитого потолка Дома Наблюдения за небесами. Первый бросок оказался неудачным, но второй раз Танахайа размахнулась сильнее, кинжал взлетел вверх, и ей удалось перебросить его через одну из уцелевших каменных балок. Она немного ослабила веревку, чтобы кинжал опустился вниз, и нашла надежный каменный выступ, чтобы завязать ее на нем. Теперь вершина колонны оказалась связанной с потолком.

– Морган! – позвала она, когда веревка была натянута. – Двигайся к дверям – немедленно!

Несколько Чистых посмотрели вверх, пытаясь понять, что она делает, но их непрерывно атаковали Когти в темных плащах. Мимо Танахайи пролетела еще одна стрела, жужжавшая, как оса, но она не обратила на нее внимания, взялась одной рукой за выступ на колонне и отклонилась назад, пока не сумела коснуться рукой стены у себя за спиной. Затем она уперлась ногами в колонну, вытянулась между ней и стеной, переместила вторую руку к стене, напрягла спину, выпрямила ноги и стала толкать каменный цилиндр.

Часть колонны, в которую она упиралась, начала медленно поддаваться, скрежет камня получился негромким, его заглушал шум продолжавшейся схватки. Танахайа не осмеливалась посмотреть вниз, чтобы проверить, где Морган, – теперь все зависело от следующих нескольких секунд. Она еще сильнее надавила на колонну, ее тело заняло почти горизонтальное положение, и, хотя часть колонны слегка переместилась, Танахайе не удалось ее обрушить.

Что-то ударило в нее, она едва не упала и почувствовала слабость и холод. В плече дрожала стрела. У нее закружилась голова, но она понимала, что не должна останавливаться. Танахайа уже начала думать, что ее усилия бесполезны, – ей попросту не хватало сил, чтобы обрушить каменную колонну, – но она говорила себе, что должна попытаться.

– Шисей’рон, – пропела она, частично чтобы отвлечься от боли в плече, и на этот раз она произносила слова вслух – пусть с трудом и задыхаясь, но ей требовалось отдать все в последнем усилии. – Шисей’рон, мое сердце!..

А потом она услышала, почувствовала, как кто-то появился под ней и также начал толкать колонну. Она опустила глаза и увидела, что Виньеда, госпожа Чистых, заняла позицию между стеной и колонной, ноги Виньеды упирались в стену, а руки в колонну.

– За Кементари! – воскликнула Виньеда сквозь стиснутые зубы, ее лицо застыло в гримасе напряжения, глаза раскрылись так широко, что стали видны белки. – Кементари, пусть память о нем не умрет никогда!

Внезапно, с долгим пронзительным скребущим звуком, словно зашипел огромный змей, часть колонны под ногами Танахайи качнулась вперед, и они с Виньедой упали на пол. Верхняя часть колонны раскачивалась, и несколько мгновений казалось, что ничего не произойдет. Танахайа лежала на Виньеде у основания колонны, понимая, что потерпела неудачу.

А потом верхушка колонны стала медленно крениться вниз. Веревка натянулась и выдернула секцию потолка. Танахайа услышала громкий звук, словно затрещал лед на замерзшем озере, и с потолка посыпались куски камня.

У нее осталось лишь несколько мгновений, чтобы накрыть своим телом Виньеду, которая после падения ударилась головой и потеряла сознание. Сверху доносились треск и скрежет. Весь зал содрогнулся, каменное кружево рассыпалось и рухнуло вниз – некоторые куски были величиной со стол. И еще Танахайа услышала громкие стоны хикеда’я, возможно, пострадала и часть Чистых. На краткое мгновение ей показалось, что какое-то огромное существо подняло Дом Наблюдения за небесами, точно детскую игрушку, и принялось его трясти, пока он не начал разваливаться на части. А потом что-то ударило в нее, и мир исчез в безмолвной белой вспышке.


Квина рубила тростник ножом, в сотый раз думая о том, каким маленьким и неподходящим является его лезвие для подобной работы.

– У моего возлюбленного, который так обожает скользить по тонкому льду над замерзшей водой, – сказала она, – не должно быть проблем с лодками.

Сненнек, следовавший за ней, нетерпеливым взмахом руки срубил еще несколько веток тростника.

– Лодки не внушают мне доверия, – заявил он. – Ты сидишь в ней, и все у тебя хорошо. А потом ты уже под ней, и жизнь больше не выглядит прекрасной.

– Значит, лучше брести вдоль берега реки и прорубать себе дорогу, наслаждаясь укусами насекомых, позабыв о том, что мы торопимся? – осведомилась Квина.

Сненнек бросил на нее скорбный взгляд. По его настоянию они приближались к древнему городу ситхи пешком, и это стало причиной споров, длившихся уже несколько дней.

– А что ты предпочитаешь, моя будущая невеста, быстрое путешествие или счастливого Сненнека?

– Это не тот вопрос, ответ на который ты захочешь услышать, – ответила она.

Иногда Квина его не понимала. Такой смелый и полный уверенности, когда он взбирался вверх по опасному склону горы или скользил по льду, Сненнек превращался в ребенка от одной лишь мысли о путешествии по воде или необходимости просто в нее войти. Они провели вместе не одно лето у озера Голубой грязи, но Квина ни разу не видела, чтобы он входил в него даже в самом мелком месте. Он неизменно говорил ей, что у него есть другие, более важные дела, которые необходимо сделать, но теперь она знала правду.

– Мой отец часто повторяет, что Поющий не должен отворачиваться от нового опыта, – сварливо сказала она.

– Твой отец – мудрый мужчина, но он не может приручить мое трусливое сердце, как дикую волчицу. Бесполезно стыдить меня, Квина. Тут ничего не поделаешь. Мысль о лодках превращает его в нечто крошечное и холодное.

Однако у них не получалось всегда оставаться сухими, когда они брели по берегу. В последние дни часто шел дождь – и не теплые, как раньше, а холодные зимние ливни, – и, несмотря на одежду из промасленной кожи, Квина чувствовала себя промокшей и несчастной. Маленькие острые предметы, пробирались во все свободные пространства под одеждой, и ей оставалось надеяться, что это кусочки речных растений и тростника, а не ползучие существа, которые будут кусать ее всю ночь, но она была практически уверена, что рассчитывать на это не следует.

– Может быть, мы, наконец, найдем место, где можно остановиться, вымыться, а потом поспать? – спросила Квина. – Мы до сих пор не видели никаких твоих каменных ворот, мостов или того, что ты ищешь, а солнце уже почти зашло.

– Тут ты права, – ответил Сненнек. – Посмотри на Седду, она ждет наступления темноты, чтобы засиять. – Он указал на призрачную белую луну, висевшую на фоне голубого неба почти весь день. – Быть может, пришло время поискать…

Квина сделала ему знак, чтобы он замолчал. И на этот раз – возможно, он слишком устал или задыхался – Сненнек послушался ее с первого раза, подошел к ней, остановился и стал ждать.

– Что ты услышала? – наконец прошептал он, и его губы оказались так близко, что Квина ощутила его теплое дыхание, несмотря на холодный ветер, продувавший насквозь речную долину.

Она покачала головой. У нее не было полной уверенности, но показалось, что она услышала плеск, не похожий на обычные звуки реки. Темные запруды, окруженные раскачивающимся тростником, самое подходящее место для засады прожорливых калипуков, пусть она и не видела ни одного с тех пор, как они отправились в путешествие с Морганом.

Прошло довольно много времени, но подозрительных звуков, напугавших Квину, больше не было, и она уже собралась идти дальше, когда они снова появились – серия всплесков, словно рыбы пытались поймать муху, но для рыб было еще слишком рано. Она повернулась проверить, слышал ли что-то Сненнек, и по его широко раскрытым глазам поняла, что слышал. Шум совершенно определенно доносился от реки, быть может, с расстояния, не превышавшего броска камня от того места, где они прятались в тростнике.

– Нас кто-то преследует? – прошептал Сненнек.

– Кто будет идти по воде, если захочет нас преследовать? – тихонько сказала Квина. – Давай подойдем поближе.

Они опустились на четвереньки и медленно двинулись вперед. Вода Эльфвента зажурчала громче, когда они осторожно раздвигали тростник и поползли вдоль берега реки так медленно, что сердце Квины стало биться быстрее.

«Мы как жуки, обнимающие землю, – подумала она. – Если кто-то движется над нами, например, один из древесных гантов, он может на нас напасть, а мы даже глазом моргнуть не успеем».

Только необходимость быть готовой в любой момент к бегству помогала Квине справляться с дрожью. Она двигалась вперед до тех пор, пока уверенный, журчащий голос реки не оказался совсем рядом. Квина подождала, когда Сненнек окажется рядом, и осторожно раздвинула последнюю завесу тростника, чтобы увидеть реку.

Что-то двигалось по воде всего в нескольких шагах от берега. На мгновение Квине показалось, что перед ними еще один отвратительный гант, и у нее замерло сердце, но это существо выглядело иначе, у него были длинные руки, и оно больше походило на человека, хотя она сразу поняла, что это не человек.

А еще через мгновение Квина увидела, что он не один. Еще одно такое же существо с длинными конечностями находилось в более глубокой воде, в центре реки, и оно не шло, а плыло. За ним она разглядела третье. Второе и третье показались ей заметно меньше первого, но у всех была одинаковая блестящая кожа серого цвета, бугорчатая, как у лягушки, и они двигались с необычной уверенностью – любое другое существо отчаянно барахталось бы, чтобы удержаться на поверхности быстрой и глубокой реки.

Сненнек сделал глубокий удивленный вдох. Казалось, первое существо его услышало, остановилось и стало озираться, высоко поднявшись над водой с удивительной экономией движений. Оно повернулось в их сторону, пытаясь отыскать источник шума, и на мгновение Квине почудилось, что она видит ужасного демона из сказок, которые рассказывала ей прабабушка долгими зимними вечерами. Диковинное существо наводило ужас – пара выпученных блестящих глаз черного цвета, серая кожа, полное отсутствие носа, почти круглый рот и красные губы, похожие на рану на серой коже.

Существо смотрело в сторону тростника, за которым они прятались, затем издало странный влажный звук, точно сова, тонущая в ведре с дождевой водой, опустилось в воду и наполовину зашагало, наполовину поплыло дальше против течения, за ним последовали два существа поменьше, и вскоре они скрылись из виду за излучиной реки.

Квина дрожала так, что с трудом удерживала равновесие, даже стоя на коленях.

– Да сохранит нас Дочь гор! – тихо сказал Сненнек, наполовину в страхе, наполовину в восхищении, когда прошло некоторое время. – Это были килпы, или я крухок!

– Килпы? – Квина сумела лишь покачать головой. – Я не так много путешествовала или читала, как ты, любимый, но килпы обитают в южных океанах. Как они могли оказаться здесь, на севере, – к тому же в реке?

– Понятия не имею, – ответил Сненнек. – Но я видел картинки в свитках твоего отца и читал истории о путешествиях. Я знаю то, что знаю. – К нему вернулась часть его обычного упрямства. – Это были килпы. Их здесь быть не должно, как и гантов. Но это не меняет того факта, что мы их встретили.

– Но почему? Что происходит с этими существами, если они покидают свои дома и приходят сюда?

– Я не знаю. – Сненнек сделал долгий выдох. – Я даже не могу высказать предположение, моя единственная любовь. Но не вызывает сомнений, что мы должны сохранять осторожность на каждом шагу, даже посреди разрушенного города ситхи. Только наши предки могли бы предположить, с какими еще ужасами нам предстоит столкнуться.

– Я вся дрожу, – призналась Квина. – Я хочу найти безопасное место, подальше отсюда, во всяком случае на эту ночь. Я не могу идти дальше, и уж тем более находиться в темноте возле реки.

– Как и я, моя любимая, – сказал Сненнек и слабо улыбнулся. – Быть может, теперь тебе уже не кажется такой глупой моя боязнь воды?

Квина ничего не ответила.


В первые мгновения, когда Морган увидел, как Танахайа взбирается на колонну и забрасывает веревку через одну из каменных балок потолка, он пришел в ужас, ему вдруг показалось, что она собирается сбежать, бросив его одного. Но потом она начала спускаться, и он решил, что она все же намерена взять его с собой, и у него снова появилась надежда на спасение. А потом Танахайа стала завязывать веревку, и надежда исчезла в облаке полнейшего недоумения.

К тому моменту, когда Морган понял, что собирается сделать его спутница, было уже слишком поздно пытаться ей помочь: другая ситхи, мрачная госпожа Чистых, поняла, что задумала Танахайа, и пришла к ней на помощь. А Моргану оставалось лишь стоять под непрекращающимся дождем в Доме Наблюдения за небесами, не зная, что будет дальше, пока ситхи и норны сражались и убивали друг друга.

А потом рухнул потолок.

Сначала стали падать отдельные части крыши, достаточно большие, чтобы причинить существенный вред тому, кто окажется под ними. Морган прижался спиной к изгибающимся стенам зала и со страхом и удивлением наблюдал, как по сложной паутине каменных балок пошла рябь – так встряхивали покрывала горничные в Хейхолте. Средняя часть потолка содрогнулась, когда огромная медленная волна двинулась от одной стороны крыши к другой. Центр обрушился, и все сооружение с грохотом, подобным концу мира, рухнуло вниз, разрушая и подминая под себя колонны, уничтожая папоротник и небольшие деревца, выросшие под дырявым куполом. Камни падали один за другим, образуя на полу огромные груды. Морган даже не слышал криков тех, кто оказался под ними, – шум был подобен реву великана.

Одинокий камень размером чуть больше кулака неожиданно ударил его в грудь, отбросив к стене, Морган не устоял на ногах и упал на четвереньки. Он задыхался, вокруг на долгие мгновения сомкнулась тьма. Когда к нему снова вернулась способность видеть, все закончилось.

В огромном зале наступила тишина, словно кто-то произнес заклинание. Осталось гореть всего несколько факелов – остальные погасли. Ажурная решетка потолка, еще недавно изгибавшаяся у него над головой, исчезла, и множество обломков размером больше Моргана устилало пол. Сначала он нигде не видел живых, и мог лишь догадываться, где похоронено тело Танахайи, но потом увидел полдюжины темных фигур, проскользнувших в зал с дальней стороны огромной груды камней.

Он с трудом поднялся на ноги и постарался поскорее выбраться из зала через не заблокированную камнями дверь за спиной. Все детские стремления к героизму, все импульсы отваги заставляли его вернуться и отыскать Танахайю, но на нее рухнуло столько камней, что она почти наверняка погибла. Он слышал крики норнов, столь же непонятные, как речь ситхи, полные шипящих резких звуков. Им овладел ужас. Он снова остался один. Танахайа, единственная, кто о нем заботился, умерла. Теперь ему ничего не оставалось, как бежать от белокожих хикеда’я, лишенных души.

Несколько факелов, освещавших изгибающийся коридор, еще оставалось на стенах, Морган подошел к тому месту, где коридоры разделялись, и на мгновение ему захотелось пойти по тому, который не шел вниз, рассчитывая, что сможет выйти по нему в город и лес. Но он слышал, как Белые Лисы перекрикивались не только сзади, но и впереди, поэтому побежал по уходившему вниз коридору в глубины города. Его глаза оставались сухими, но им овладело отчаяние; ноги едва его держали, и казалось, что он попал в отвратительный кошмар.

Он выскочил к новому перекрестку, потом следующему, всякий раз делал выбор и спешил дальше, не имея ни малейшего представления, куда они его приведут, рассчитывая найти место, где он сможет спрятаться от норнов. В верхней части города резьба на стенах оставалась четкой, но стены коридоров стали неровными, и вместо ошеломляющих животных их украшали гротескные грубые существа без лиц или с лицами, но без глаз, словно он бежал от разума к кошмару. По мере того как туннели раздваивались и поворачивали, у Моргана все сильнее возникало ощущение, будто могучий поток несет его по внутренностям огромного змея.

«Меня проглотили, – подумал он, и это слово эхом отдавалось в его голове. – Проглотили. Сожрали».

Посреди очередного коридора ему показалось, что он услышал впереди голоса, хотя в раздваивающихся туннелях гуляли странные токи воздуха, и он ни в чем не мог быть уверен. Тем не менее он остановился, повернул назад, дошел до перекрестка и выбрал туннель, уводивший его прочь от хриплых шепотов. Но еще через мгновение до него донесся тихий звук, шаги, легкие, словно падающие, листья, если бы деревья могли оказаться под землей, и он застыл на месте с зажатым в руке мечом Гроза Змей, не зная, как поступить дальше.

Через мгновение из-за поворота появился один из норнов в темном плаще, в руке он держал необычный бронзовый меч с зубчатым лезвием, похожим на клыки волка. Бежать было слишком поздно: Морган мог лишь прижаться к стене и выставить перед собой Грозу Змей. Он видел бледное лицо и пустые черные глаза в глубине капюшона – солдат норн заметил его и бросился вперед, поднимая клинок, и Морган приготовился к смертельной схватке, в которой, скорее всего, его ждала смерть.

Но в тот момент, когда он возносил безмолвные молитвы сожалений обо всех своих глупых ошибках, враг Моргана неожиданно остановился, покачнулся и уронил меч. Потом он потянулся ставшими неловкими руками, пытаясь вытащить что-то из шеи, его бледное лицо превратилось в маску изумления, он упал на колени, и на губах у него появилась кровь.

Морган не стал ждать, чтобы выяснить, что будет дальше, повернулся и бросился бежать по коридору. Но не успел он снова приблизиться к перекрестку, как что-то ударило его в затылок, голова наполнилась искрящимся огнем, и он упал.


Морган не столько очнулся, сколько всплыл из окутанной мраком пустоты к полному замешательству. Было слишком темно, чтобы что-то разглядеть, но он чувствовал жесткий камень под плечом. Он опирался спиной обо что-то непонятное и более податливое, чем камень, но голова у него пульсировала от боли, и он мог лишь беспомощно лежать, пытаясь разобраться в собственных мыслях и привести их хоть к какому-то порядку.

Что-то холодное скользнуло по его горлу, рядом с челюстью, он почувствовал, что оно очень острое, и тихонько застонал от удивления и боли. Лезвие еще сильнее прижалось к его шее.

– Молчи, – раздался голос у самого его уха, холодный, резкий и с очень странным акцентом. – Придут другие.

Морган уловил голоса, доносившиеся откуда-то сверху и снаружи того места, где он лежал, и понял, что он находится в узкой пещере или расселине. Всего в нескольких дюймах от него прошелестели тихие шаги, и Морган подумал, что если бы он сидел прямо, то мог бы протянуть руку и схватить за лодыжку того, кто проходил мимо его убежища. Но постарался лежать так тихо, как только мог, пока шаги не стихли – что случилось довольно быстро, потому что они были почти неслышными с самого начала.

Что бы ни происходило, но тот, кто держал кинжал у его шеи, не собирался убивать его прямо сейчас.

– Я тебя не выдам, – прошептал Морган.

– Молчи, – последовал короткий ответ.

Лезвие продолжало касаться шеи Моргана.

Прошло еще некоторое время, и Морган понял, что наполовину сидит на том, кто его поймал, и что пленивший его не больше, чем он сам.

– Кто ты? – наконец спросил Морган. – И что тебе от меня нужно?

Он почувствовал теплое дыхание у своей щеки.

– Я Нежеру, в прошлом Жертва. – Голос был женским, но одновременно он понял, что она – норн, и сердце отчаянно дернулось у него в груди, точно умирающая рыба. – Сейчас за мной охотятся хикеда’я. А также зида’я. Все хотят моей смерти.

– Но я не принадлежу ни к тем, ни к другим, – сказал ей Морган. – Я смертный.

– Только по этой причине ты еще жив, – сказала она и снова прижала лезвие к его горлу, пока он не почувствовал его обжигающий укус. – Все хотят моей смерти. Хикеда’я – мои враги. Зида’я – мои враги. И ты станешь… – Она замолчала, подыскивая подходящее слово.

– Твоим союзником? – спросил Морган.

– Нет. Щитом. – Она продолжала держать кинжал под его челюстью, выбираясь из-под Моргана, а потом оттащила его подальше от входа, в темноту, показав поразительную силу. – Чтобы убить меня, им сначала придется прикончить тебя. Так перед смертью я смогу забрать с собой больше врагов.

## Эпилог


Сэр Закиель из Гарвинсволда был жестким человеком с суровым лицом, будто высеченным из твердого камня. Спина воина неизменно оставалась прямой, а глаза ясными. «Но сейчас, – подумал Тиамак, – сэр Закиель, исполнявший обязанности констебля, выглядит так, словно что-то пожрало его изнутри. Кожа стала почти серой, веки покраснели».

– Все как мы опасались, милорд, – сказал ему Закиель. – Мы получили донесение из гарнизона на границе Наббана. Они прислали это в качестве доказательства.

Довольно долго Тиамак смотрел на предмет, лежавший на ладони Закиеля, не понимая, откуда взялся серый бархатный мешочек, ткань которого вытерлась во многих местах, – видимо, его слишком часто держали в руках. Носил ли его солдат в память об умершей матери или любимой женщине? Или сам Закиель нашел его среди своих вещей, чтобы смягчить ужас случившегося?

Тиамак взял мешочек и нащупал сквозь бархат какой-то твердый предмет. Он весил меньше, чем предполагал Тиамак, но его тяжесть была сравнима с могильным камнем. У Тиамака задрожали руки.

– Мне пойти с вами, милорд? – спросил Закиель.

Тиамак покачал головой.

– Благодарю вас, констебль. Я знаю его дольше, чем все во дворце. Я думаю, это мой долг. Клянусь богами моей родины, я бы хотел, чтобы все сложилось иначе, но у меня нет выбора.

Закиель кивнул и сотворил Знак Дерева.

– Да пребудет с нами милость божья. Со всеми нами.

После того как констебль ушел, Тиамак долго стоял у дверей в тронный зал, пытаясь решить, что сказать и как. У него возникло ощущение, будто желудок хочет сбежать из его тела. Последний месяц стал нарастающей бурей ужасных новостей, а теперь эта, худшая из всех. Сначала они узнали о страшных событиях в Наббане, включая исчезновение королевы Мириамель. Затем пришло сообщение от реки Лестфингер, в котором говорилось, что герцога Осрика атаковали тритинги и ему пришлось отступить перед натиском неожиданно огромной армии обитателей лугов и укрыться в крепости Феллмир, в нескольких милях от границы, откуда герцог стал требовать подкрепления. Не успели отправить туда солдат, как пришло известие о захвате Наглимунда Белыми Лисами и гибели почти всех жителей и защитников. Эркинланд был атакован с двух сторон, и повсюду воцарился убийственный хаос.

«А теперь еще и это, – снова подумал Тиамак. Казалось, слова вращаются у него в голове, точно брошенный топор; они крутились и переворачивались, но их сила станет понятна только после того, как последует удар. – А теперь еще и это».

Король Саймон находился в тронном зале, где устроился на одной из скамей, а его внучка Лиллия забралась к нему на колени и пыталась оторвать бороду, в то время как Саймон немного устало развлекал ее, понемногу защищаясь. За ними, на помосте, стоял трон из костей дракона, окруженный почти невидимыми черными статуями прежних королей; огромный череп рептилии, нависавший над троном, парил в темноте, точно мстительный призрак. Саймон никогда его не любил. И, впервые за все время, Тиамак подумал, что король в конечном счете оказался прав – и мрачный трон являлся вестником несчастий.

Должно быть, Саймон понял по выражению лица Тиамака, что он принес дурные вести, или его выдали опущенные плечи, потому что, как только он вошел в зал, король поставил внучку на пол. Лиллия, смеясь, попыталась забраться обратно к нему на колени, но Саймон ей не позволил.

– Успокойся, дитя. Тебе пора вернуться в свои покои, а мне нужно поговорить с лордом Тиамаком.

Поставив одну ногу на скамейку, Лиллия вцепилась в одежду Саймона и повернулась к Тиамаку.

– Дядя Тимо, он пытается меня выгнать! Скажи ему, что я хочу остаться.

– Я не могу, моя дорогая. Он прав. Мы с ним должны обсудить важные дела. А тебе в любом случае следует помочь бабушке герцогине собрать вещи.

Лиллия бросила на него сердитый взгляд, словно Тиамак ее предал.

– Нет, не говори так! Я не хочу уезжать из города. Я хочу остаться здесь и дождаться Моргана и бабушку Мириамель.

– Иди, Лиллия, – сказал Тиамак. У него на сердце было так тяжело, что он едва не расплакался, глядя на рассерженное невинное личико. – Будь хорошей девочкой.

Оказавшись в окружении и лишенная поддержки, Лиллия соскользнула со скамейки и пошла к двери тронного зала с мрачным видом пьяницы, которого выгнали из таверны.

– Я собираюсь сказать тетушке Тиа-Лиа, что ты самый злой человек, когда-либо живший во Вранне.

У Тиамака не было сил с ней шутить.

– Иди, дорогая. Мы поговорим потом, я обещаю.

Он смотрел ей вслед, пока она не вышла из зала. Тиамак почувствовал на себе взгляд Саймона еще до того, как к нему повернулся.

– Ну? Что еще? И все плохое, я полагаю? – Однако выражение лица короля не соответствовало насмешливому голосу.

Он выглядел как человек, который готов к новой пощечине.

– Боюсь, что так, ваше величество, Саймон. – Тиамак с трудом контролировал свой голос. – Мы получили дополнительные новости от командующего гарнизоном Сутмарка. – Хаос в желудке Тиамака стал таким невыносимым, что ему хотелось только одного: оказаться где-нибудь подальше, где его вывернуло бы наизнанку. Но он продолжал: – В Наббане бойня, командиры северных фортов не знают, что делать, и с подозрением относятся ко всем иностранцам. Однако одному из наших людей удалось добраться до места, где он обнаружил разбитую карету. Карету королевы.

– Расскажи мне все, – сказал Саймон, лицо которого превратилось в застывшую маску.

– Складывается впечатление, что карету атаковали тритинги, поскольку там нашли их стрелы. В карету попало несколько подожженных стрел, и она почти полностью сгорела. Вероятно, несколько эркингардов были убиты, когда они пытались ее защитить, но ничего нельзя утверждать с уверенностью, потому что варвары куда-то утащили тела.

– Но там не нашли следов Мири, не так ли? – Казалось, Саймон сражается с самим собой. – Она бы сумела спастись. Она смелая и умная, моя Мири.

Тиамаку хотелось рассказать ему все сразу, чтобы покончить с мучениями, которые он испытывал, но он не мог поступить так со своим старым другом.

– В карете нашли сильно обгоревшее тело, – продолжал Тиамак. – Солдаты из Сутмарка думают, что это женщина.

Лицо Саймона утратило неподвижность и стало бледнеть на глазах.

– Но это мог быть кто угодно – одна из ее придворных дам. Мы до сих пор не знаем, где находится половина из них!

Тиамак сглотнул и протянул Саймону серый бархатный мешочек.

– Его прислал командир гарнизона. Он сказал, что кольцо было на руке мертвой женщины.

Саймон посмотрел на мешочек, словно это свернувшаяся гадюка, потом вытряхнул блестящий предмет на ладонь и стал молча на него смотреть.

– О, мой Бог, мой милосердный Бог, как такое могло случиться? – наконец спросил Саймон. – Нет… не может быть…

Кольцо выпало из его руки, с громким стуком ударилось о пол и покатилось мимо Тиамака. Не думая, он наклонился и подхватил его до того, как кольцо исчезло под скамьей. Пока он смотрел на двух одинаковых драконов, тела которых переплелись, составив единое целое, а рубиновые глаза глядели в глаза из бриллиантов, он услышал оглушительный грохот. Мимо пролетели обломки дерева.

Саймон подхватил большую часть скамьи, которую только что разбил о пол, принялся колотить ею по каменным плитам, превращая ее в мелкие обломки, и его лицо из мертвенно-бледного покраснело от ярости. Высокий и бородатый, он выглядел как могучий пророк из Книги Эйдона – пророк смерти и утраты.

– Нет! – кричал Саймон так громко и отчаянно, что стражи, стоявшие у тронного зала, заглянули в дверь, чтобы выяснить, что происходит. – Нет! Нет! Нет! – Но его ярость уже стала стихать, превратившись в погасшее пламя, и после того, как он выкрикнул последнее отрицание, король заплакал и упал на колени. – Этого не может быть, – сказал он потерянным голосом. Теперь заплакал и Тиамак. – Только не моя Мири, – хрипло проговорил король. – Не мое счастье. Не моя любимая!..

Тиамак мог лишь подойти к нему и положить бесполезную руку на плечо. Король, продолжая рыдать, прижался лбом к камню.

## Глоссарий

Люди

Эркинландеры

Аарт, брат, кузнец в аббатстве Святого Катберта

Абигейл, старшая горничная в Хейхолте

Боэз, епископ, недавно получил высокую должность Главного альмонария Хейхолта

Брат Гирт, колесный мастер в аббатстве Святого Катберта

Брат Этан, монах-эйдонит, также известный как «Этан фратилис эрсестрис»

Даглан, аристократ, посол в Эрнистире

Джек Мундвод, мифический лесной разбойник

Джервис, эскритор, занимает высший религиозный пост Эркинланда

Джеремия, лорд-гофмейстер Хейхолта

Джон Джошуа, принц, покойный сын короля Саймона и королевы Мириамель; отец принца Моргана и принцессы Лиллии

Джон Пресбитер, бывший Верховный король; дед королевы Мириамель; также известный под именем Престер Джон

Джошуа, принц, брат короля Элиаса; дядя королевы Мириамель, пропал двадцать лет назад

Джубал, сэр, рыцарь

Дина, придворная дама в свите королевы Мириамель

Закиель, сэр, из Гарвинсволда, капитан эркингардов; командир сэра Кенрика

Зои, любовница лорда Вийеки, мать Жертвы Нежеру

Идела, принцесса, недавно погибшая вдова принца Джона Джошуа; дочь герцога Осрика

Илференд, рыбак, отец короля Саймона

Кафф, молодой человек из Наглимунда, известный под именем «Кафф Молоток», настоящее имя Катберт

Кенрик, сэр, молодой капитан-маршал эркингарда; бывший собутыльник принца Моргана, в настоящий момент в армии герцога Осрика

Колфрид, граф, Командующий флотом Эркинланда

Король Элиас, бывший Верховный король; отец королевы Мириамель

Левиас, сержант, офицер эркингарда

Леола, жена Хервальда

Лиллия, принцесса, внучка короля Саймона и королевы Мириамель; сестра Моргана; дед зовет ее Лилли

Лоэс, няня, одна из тех, кто присматривает за Лиллией

Мелкин, оруженосец принца Моргана

Мириамель, Верховная королева Светлого Арда; жена Саймона

Морган, принц, наследник Верховного Престола; сын принца Джона Джошуа и принцессы Иделы

Моргенес, доктор, бывший Хранитель манускрипта, который одно время являлся другом и наставником короля Саймона

Нелда, герцогиня, жена герцога Осрика; мать принцессы Иделы, бабушка Лиллии

Олдин, сэр, лейтенант эркингарда Кенрика

Ордвайн, солдат эркингарда из Вестворта

Осрик, герцог, лорд-констебль, герцог Фальшира и Вентмута; отец принцессы Иделы

Путнам, епископ, клирик в Хейхолте

Рейнольд, барон Уттерсалля

Рейчел, старшая горничная в Хейхолте во времена юности короля Саймона, прозванная «Дракониха»

Ренвард, лучник эркингарда в армии герцога Осрика

Роусон, граф, аристократ из Гленвика

Саймон, Верховный король Светлого Арда и муж королевы Мириамель; также известен под именем «Сеоман», данным ему при рождении; иногда его называют «Снежная Прядь»

Святой Эльстан Фискерн, предок короля Саймона и основатель Ордена Манускрипта; шестой король Хейхолта, прозванный «Король-Рыбак»

Святой Сутрин, эйдонитский святой, также известный под именем Сутринс

Сивард, священник в Наглимунде; наставник Каффа

Стрэнгъярд, отец, бывший Хранитель манускрипта, королевский капеллан в Хейхолте

Сюзанна, бывшая служанка в Хейхолте; мать короля Саймона, умершая во время родов

Табата, горничная, живущая в Хейхолте

Теобальт, брат, монах, по словам Тиамака, «хуже, чем неподходящая замена» брата Этана

Томас Ойстеркэчер, мэр Эрчестера

Тостиг, барон, купец, торгующий шерстью

Фейн, капитан гвардии Наглимунда

Фирман, солдат эркингарда

Хервальд, купец, торгующий мехами

Хэм, мальчик на борту «Илиссы»

Эвел, молодой слуга

Эворик, барон из Хейстола; союзник графа Роусона

Эйдонита, подруга детских игр принцессы Лиллии

Эливелда, сестра Эйдониты

Элмер, барон, лорд Графтона, прозванный «Элмер Большой»

Энок, младший сын капитана Закиеля

Шем Конюх, конюх в Хейхолте во время юности короля Саймона

Шуламит, одна из придворных дам королевы Мириамель

Юрген из Стурмстада, сэр, капитан ночной стражи эркингарда, защитник королевы Мириамель

Эрнистир

Багба, бог домашнего скота

Браннан, бывший монах, повар у Энгаса

Гвитинн, принц, отец короля Хью; убит в войне Короля Бурь

Дан, бог смерти

Джарет, оруженосец сэра Элина

Инавен, вдовствующая королева; последняя жена короля Ллута, деда Хью

Кадрах эк-Краннир, умерший монах неизвестного ордена; спутник Мириамель во время войны Короля Бурь

Куам, Черная Собака, бог земли

Курудан, барон, командир Серебряных Жеребцов

Ллут, бывший правитель Эрнистира, отец Мегвин и Гвитинна; убит в сражении при Иннискриче

Маккус Черная Борода, солдат; один из спутников сэра Элина

Моррига, Создающая Сирот, Мать Воронов, древняя богиня войны

Мурдо, граф, могущественный аристократ; союзник графа Эолейра и сэра Элина

Мурхаг Однорукий, бог войны

Небесный Бриниох, бог неба, прозванный «Небесный Отец»

Ниал, граф Над-Глеса, муж графини Роны

Ринн из Котелка, бог

Рона, графиня, аристократка из Над-Глеса, подруга королевы Мириамель; опекунша принцессы Лиллии, которая называет ее «тетушка Ронер»

Самреас, сэр, обладатель ястребиного лица, помощник барона Курудана; член отряда Серебряных Жеребцов

Серебряные Жеребцы, элитный отряд Эрнистира, членов которого лично выбирает король Хью

Синнах, бывший принц Эрнистира, также известный под именем «Красная Лиса»

Тайлет, леди, вдова графа Глен Орга; помолвлена с королем Хью

Талам Земли, древняя богиня войны и территории

Тестейн, пятый король Хейхолта; получивший имя «Святой Король»

Финтан, эйдонитский солдат из Серебряных Жеребцов

Фланн, вожак «Воронов Фланна», легендарный король разбойников

Хью аб-Гвитинн, король, правитель Эрнистира

Эван, один из людей сэра Элина

Элин, сэр, внучатый племянник графа Эолейра

Энгас эк-Карпилбин Бан Фаррига, бывший виконт Эбенгеата; купец и ученый, занимающийся изучением древних книг

Эолейр, граф, лорд-камергер, Рука Престола и граф Над-Муллаха

Эрелл, отец сэра Элина; муж Элаты, сестры графа Эолейра

Эрн, легендарный основатель Эрнистира

Риммерсгард

Агнида, одна из Асталинских сестер

Айнскалдир, спутник покойного герцога Изгримнура, убит во время войны Короля Бурь

Вордис, слепая женщина, рожденная в рабстве в Наккиге

Гримбранд, правитель Риммерсгарда, сын герцога Изгримнура

Гутрун, покойная мать герцога Гримбранда

Дирмундур, главарь скалияров, бывший товарищ Ярнульфа в банде

Дрор Громовержец, бог бурь

Изгримнур, герцог, покойный отец герцога Гримбранда

Мортгинн, древняя королева подземного мира

Нарви, тан (барон), аристократ из Тах-Бредана

Росква, глава Асталинских сестер; приемная мать Зои, прозванная «валада» (мудрая женщина)

Скалияры, организованный отряд разбойников в северном Риммерсгарде

Хьелдин, второй правитель Хейхолта и сын короля Фингила, прозванный «Безумный Король»

Ярнгримнур, покойный брат Ярнульфа

Ярнульф Годтру, не ясно, кому служит, притворяется Королевским Охотником из Наккиги; случайный спутник и проводник Когтя Мако

Иканук

Бинабик (Бинбиникгабеник), Хранитель манускрипта; Поющий кануков; близкий друг короля Саймона

Квина (Квинанамукта), дочь Бинабика и Сискви

Киккасут, легендарный король птиц

Младший Сненнек, жених Квины

Седда, богиня луны, известная также под именем Мать-Луна

Сискви (Сисквинанамук), дочь Пастыря и Охотницы (правителей горы Минтахок), жена Бинабика

Укекук, бывший Хранитель манускрипта, наставник Бинабика, убит на Дороге Снов во время войны Короля Бурь

Тритинг

Агвальт, молодой главарь разбойников

Анбальт, тан, вождь Клана Гадюки; из Озерных тритингов

Ваймунт, тан, вождь Клана Дрофы

Виборд, член Клана Барсука

Вольфраг, главный шаман Рудура Рыжебородого

Воршева, мать Унвера, жена принца Джошуа, дочь Фиколмия, сестра Хьяры

Гардиг, тан Клана Жеребца; муж Хьяры; недавно убит Унвером

Гездан Лысоголовый, Клан Журавля

Гроза Травы, дух тотема Клана Жеребца

Канрет Седобородый, вождь Клана Коршуна

Кульва, погибшая сестра Фремура, возлюбленная Унвера

Лесной Ворчун, дух тотема Клана Медведя

Обнимающий Землю, тотем духа Клана Змеи; зовется «Безногий»

Огда, Раздвоенная Борода, тан, вождь Клана Фазанов

Одобрег, тан, вождь Клана Барсука

Пожирающий Ночь, мифическое существо/демон

Пронзающий Небо, дух, тотем Клана Журавля

Рудур Рыжебородый, вождь Клана Черного Медведя; болотный тан Луговых тритингов; провозгласивший себя «таном всех танов»

Рузванг, шаман Клана Змеи

Тасдар Железная рука, дух, оберегающий тритингов; божество, занимающееся обработкой металлов, которому поклоняются все Луговые кланы, также известен под именем «Сокрушающий Наковальни»

Унвер «Никто», новый тан Клана Жеребца; сын принца Джошуа и леди Воршевы; брат-близнец Зои, получивший от родителей имя Деорнот

Фиколмий, бывший болотный тан Клана Жеребца и Высоких тритингов; отец Воршевы, недавно убитый ею

Фремур, тан, временный вождь Клана Журавля; первый последователь и близкий друг Унвера

Харат, Клан Дрофы

Хотвиг, представитель Клана Жеребца, союзник принца Джошуа в войне Короля Бурь

Хотмер, разбойник; сын Хотвига

Хурвальт, бывший тан Клана Журавля, отец Фремура

Хурза, разбойник

Хьяра, сестра Воршевы, тетя Унвера

Эдизель Шан, последний шан, легендарный герой и вождь тритингов

Этвин, тан, вождь Клана Белоголовой Утки; родился возле Мелкого озера

Наббан

Аббатиса Латрийская, глава религиозного ордена; подруга леди Телии

Алурея, графиня, жена графа Риллиана

Анитуллис Великий, бывший император

Аргениан, бывший император

Ардривис, последний император, побежденный у Нирулага королем Джоном

Аспитис Превес, граф, союзник короля Элиаса во время войны Короля Бурь

Аста из Турониса, историческая личность, основавшая орден Асталинских сестер два века назад

Астриан, сэр, член эркингарда и бывший собутыльник принца Моргана, в данный момент служит в армии герцога Осрика

Ауксис, эскритор, посланник Санцеллана Эйдонитиса к Верховному Престолу

Бенигарис, герцог, бывший правитель Наббана; дядя Салюсера, убит в войне Короля Бурь

Бенидривис, первый герцог Наббана под управлением короля Джона Пресбитера; отец Камариса, прадед герцога Салюсера

Бенидривис Великий, основатель Третьей Наббанайской империи, предок Камариса, Салюсера, Друсиса и многих других

Бласис, сын герцогини Кантии и герцога Салюсера

Бриндаллес, отец Пасеваллеса, брат Сериддана; убит во время войны Короля Бурь

Буревестники, сторонники Далло Ингадариса; их эмблема Альбатрос

Вареллан, герцог, покойный отец герцога Салюсера, младший брат Бенигариса, ставшего правителем после войны Короля Бурь

Веллия Гермис, жена императора Аргениана

Видиан, Ликтор, глава Эйдонитской церкви

Гвардия Короля-Рыбака, личная стража герцога Наббана

Гермиан, одна из Пятидесяти аристократических семей

Далло Ингадарис, граф, кузен королевы Мириамель, соперник герцога Салюсера; союзник брата герцога Друсиса

Диниван, отец, бывший Хранитель манускрипта и секретарь Ликтора Ранессина; убит в Санцеллане Эйдонитисе во время войны Короля Бурь

Дом Альбиан, одна из Пятидесяти аристократических семей

Дом Бенидривин, аристократическая семья, правящая Наббаном в течение последних двухсот лет; эмблема Король-Рыбак

Доминиат, правящий совет Наббана, состоящий главным образом из представителей Пятидесяти аристократических семей

Дом Доэллин, одна из Пятидесяти аристократических семей

Дом Ингадарин, одна из Пятидесяти аристократических семей; находится в оппозиции правящему герцогу. Эмблема Альбатрос

Дом Клавин, одна из Пятидесяти аристократических семей

Дом Ларексеан, одна из Пятидесяти аристократических семей

Дом Метессан, одна из Пятидесяти аристократических семей; лорд Пасеваллес – его представитель. Эмблема Голубая Цапля

Дом Сулиан, одна из Пятидесяти аристократических семей

Друсис, граф Тревинты и Эдне; брат и соперник герцога Салюсера

Идекс Клавес, граф, лорд-канцлер Наббана

Каис Гермис, герцог Виссы

Камарисса-Винитта, сэр, самый великий рыцарь короля Джона, также известный под именем «Камарис Бенидривис»; пропал в конце войны Короля Бурь

Кантия, герцогиня, жена герцога Салюсера, мать Бласиса и Серасины

Крексис Козел, бывший император Наббана

Ксаксина, наполовину мифическая вдова Императора, сражалась, защищая Наббан

Ларексис, древний император; отравлен

Матре, виконт, сын правителя острова Спенит

Миндия, одна из придворных дам герцогини Кантии

Младший Сайлларис, представитель церкви и Усирианский брат

Нессаланта, герцогиня, бывшая герцогиня Наббана; бабушка Салюсера, умерла примерно в конце войны Короля Бурь

Нуллес, королевский капеллан Хейхолта

Ольверис, сэр, рыцарь; бывший собутыльник принца Моргана, в настоящий момент служит в войске герцога Осрика

Оппиданис, придворный астролог

Пасеваллес, лорд-канцлер Верховного Престола

Прайрат, священник, алхимик и колдун; советник короля Элиаса; считается, что он погиб, когда была разрушена Башня Зеленого ангела в конце войны Короля Бурь

Пятьдесят семей, аристократические дома Наббана

Риллиан Альбиас, граф, генеральный стряпчий Наббана; глава аристократического Дома Альбиан

Саллин Ингадарис, сын графа Далло

Салюсер, герцог, правящий герцог Наббана

Святая Пелиппа, эйдонитская святая, прозванная «Пелиппа с острова»

Святой Велтир, пророк с южных островов, выдающаяся фигура в Эйдонитской Книге пророков

Святой Гранис, эйдонитский святой

Святой Риаппа, эйдонитский святой, которого в Эркинланде зовут «Риаппом»

Святой Танато, эйдонитский святой, которого также зовут «Танато Пилигрим»

Святой Эндраис, эйдонитский мученик

Серасина, новорожденная дочь герцога Салюсера и герцогини Кантии

Сессиан, барон, дядя леди Миндии

Тайанис Сулис, аристократ; союзник Ингадариса

Телия, леди, жена Тиамака; умелая травница, прозванная «Тиа-Лиа» принцессой Лиллией

Турия Ингадарис, леди, племянница графа Далло Ингадариса, жена графа Друсиса

Усирис Эйдон, эйдонитский Сын Бога; также прозванный «Спаситель»

Фино, отец, слуга Ликтора Видиана

Флавис, глава Дома Ларексеан

Флуирен, сэр, прославленный рыцарь покрывшего себя позором Дома Сулиан

Элизия, мать Усириса Эйдона, прозванная «Мать Бога»

Энваллис, маркиз, советник и дядя герцога Салюсера

Ювис, прозванный «Сын портного»

Пердруин

Амандо, барон, отец леди Файеры

Бардо, бывший дьяк церкви Святого Касимо на Холме Миндального дерева в Пердруине

Гранди, пожилая женщина в Пердруине, она же леди Файера

Иссола, графиня, дочь графа Стриве

Костант, сын графа Стриве из Пердруина; сводный брат Иссолы

Пердруинский синдикат, торговая организация

Порто, сэр, герой сражений при Наккиге; один из бывших собутыльников принца Моргана, в настоящий момент служит в войске герцога Осрика

Святая Онора, эйдонитская святая

Святой Истрин, эйдонитский святой

Стриве, граф, прежний правитель Пердруина, покойный

Файера, леди, Хранительница манускрипта

Фелиссо, капитан эркинландского корабля «Илисса»

Фройе, граф, посол Верховного Престола в Наббане

Эндри, солдат и друг сэра Порто, убит в Норнфеллсе во время войны Короля Бурь

Вранн

Джаравег, покойный двоюродный дедушка Джесы

Джеса, няня новорожденной дочери герцога Салюсера Серасины, прозванная старейшинами «Зеленая Медоуказчица»

Зеленая Медоуказчица, мифический дух Вранна, в честь которой Джеса получила свое прозвище

Старый Горахок, слепой житель лагуны Красной свиньи

Та, Что Заберет Нас Всех, богиня

Та, Что Породила Человечество, богиня

Те, Что Наблюдают и Творят, боги

Тиамак, лорд, Хранитель манускрипта; ученый и близкий друг короля Саймона и королевы Мириамель; принцесса Лиллия называет его «Дядя Тимо»

Тот, Кто Всегда Ступает по Песку, бог

Хото, старший брат Джесы

СИТХИ (ЗИДА’Я)

Адиту но’э-Са’онсерей, дочь Ликимейи; сестра Джирики

Айамину, хозяйка Анвияньи

Амерасу и-Сендиту но’э-Са’онсерей, мать Инелуки и Хакатри, прозванная «Первая Бабушка», также известная под именем «Амерасу, рожденная на корабле», убита в войне Короля Бурь

Виндаомейо Лучник, историческое лицо, мастер по изготовлению стрел в Тумет’ай

Виньеда, стоит во главе Чистых, сестра Зинджаду

Гайали, ученик Имано, из «Южных лесов»

Данао Всадник, поддерживает Кендрайа’аро

Дженджияна Соловей, историческая фигура, мать Ненаис’у

Джирики и-Са’онсерей, сын Ликимейи; брат Адиту

Джонзао, Чистые, фракция, строго следующая традиционному образу жизни, живут в Да’ай Чикизе

Зинджаду, хранительница фольклора Кементари, сестра Виньеды, убита в войне Короля Бурь

Иджа’аро из Запретных Гор, племянник Кендрайа’аро

Имано из Цветущих гор, ученый, наставник Танахайи, иногда его называют «господин» или «лорд»

Инелуки, сын Амерасу; Король Бурь, погиб

Искорка, имя, которым Джирики и Адиту называют Танахайю

Кендрайа’аро, сводный брат Ликимейи, дядя Джирики и Адиту, объявивший себя «Защитником» Дома Ежегодного Танца

Кира’ату, целительница, вылечившая Танахайю

Киушапо, друг и союзник Джирики и Адиту

Ликимейя и-Брисейю но’э-Са’онсерей, мать Джирики и Адиту

Лико Скворец, ситхи из Анвияньи

Межамиру, богиня луны у ситхи

Ненаис’у, историческая фигура, жена Друкхи, дочь Дженджияны

Са’онсера, титул женщины, стоящей во главе Дома Ежегодного Танца

Са’онсера Хранительница, историческая фигура, жена Хамако Победителя дракона, мать-основательница Дома Ежегодного Танца

Са’онсерей, клан Джирики и Адиту, также называется Дом Ежегодного Танца

Сендиту, мать Амерасу

Танахайа из Шисей’рона, ученая ситхи, посланница в Хейхолт

Хакатри, историческая фигура, сын Амерасу, который пропал на западе; его кости недавно найдены Когтем Мако

Шима’онари, отец Джирики и Адиту, убит в войне Короля Бурь

Норны (Хикеда’я)

Ахенаби, лорд, Верховный магистр Ордена Песни, также известный под именем «Лорд Песни»

Белые Лисы, имя, которым смертные называют норнов

Ва’ани, разведчик Жертва из крепости Черного Фонаря

Вийеки сей-Эндуйа, лорд, Верховный магистр Ордена Строителей; отец Нежеру

Генати, слепой Предстоятель, родившийся после бегства из Сада

Денаби сей-Ксока, мастер владения мечом, бывший хозяин и наставник Ярнульфа

Джиджибо, прямой потомок Королевы Утук’ку, прозванный «Лорд-Мечтатель»

Джиндеджо, разведчик Жертва из крепости Черный Фонарь

Джуни’ата, командир, офицер, командующий гарнизоном крепости Черный Фонарь

Друкхи, сын королевы Утук’ку и Экименисо, убит смертными

Затворница, так зовут женщин-рабынь, ухаживающих за королевой Утук’ку

Зинузо, поэт, прославлявший войну

Иби-Хай, Орден Эха, Жертва в Когте Мако, убит копателями

Йа-Джаламу, внучка маршала Мюяра

Йедад, философ хикеда’я

Йемон, бывший секретарь лорда Вийеки

Кемме, Жертва в Когте Мако, погиб

Кикити, генерал, сопровождающий Строителей Вийеки в Наглимунд

Кимабу, леди, жена лорда Вийеки

Клан Айора, членами которого являются герой войны Суно’ку и муж королевы Утук’ку Экименисо Черный посох

Клан Янсу, аристократическая семья; Вордис родилась их рабыней

Королевские Зубы, личная стража королевы Утук’ку

«Кречеты», легион Жертв

Ксанико сей-Хамака, автор «Письма изгнанника», член клана королевы

Ксохаби, автор «Пяти пальцев руки королевы», почитаемого текста

Легион Зошо, военный легион, получивший свое имя в честь кречетов озера Румия

Лорд-Мечтатель, прозвище лорда Джиджибо из Наккиги

Мако, раненный кровью дракона командир Руки Когтя Королевы

Мастера топора, солдаты, которые при осаде топорами разрушают стены

Нежеру сейт-Эндуйа, дочь лорда Вийеки и его любовницы Зои; член Когтя Королевы под командованием Мако

Нерудад, философ хикеда’я, прославившийся тем, что он создал или обнаружил Небытие; отец Йедада

Ниджин, летописец хикеда’я, составитель пергамента Танахайи

Нонао, секретарь лорда Вийеки

Омму Шепчущая, Певчая, член Красной Руки; возрожденная королевой Утук’ку

Пратики, принц-храмовник, представитель Клана Хамака, родственник королевы Утук’ку

Ринд, разведчик из легиона Боевые Сорокопуты

Саомеджи, полукровка, член Ордена Песни, воин в Когте Мако

Северо-восточная армия, очевидно, размещенная на землях смертных

Сей-Джок’кочи, легион Жертв, часть Северо-восточной армии, известный под именем Боевые Сорокопуты

Согейу, Старшая Певчая Ордена Песни

Суно’ку, знаменитый генерал, убит в конце войны Короля Бурь

Утук’ку Сейт-Хамака, королева норнов; правительница Наккиги, старейшее существо в Светлом Арде

Хамака, клан королевы Утук’ку

Хамако Червеубийца, историческая фигура, основатель клана королевы Утук’ку, прославленный воин

Шан’и’асу с Пика Голубого призрака, поэт

Эндуйа, клан Вийеки, второстепенной аристократической семьи

Энкина, Верховная Затворница Наккиги; руководит рабынями королевы Утук’ку

Энсьюм, генерал Жертв Северо-восточной армии

Яарик сей-Киджана, лорд, прежний Верховный магистр Ордена Строителей, умер

Тинукеда’я

Авасика, глава Невидимых, известная под именем «Безмолвная леди»

Ган Даха, ниски, родственник Ган Итаи

Ган Итаи, ниски, которая погибла, спасая королеву Мириамель много лет назад

Ган Лаги, ниски; самая старая из живущих родственников Ган Дахи

Гиганты, огромные, лохматые человекоподобные существа

Гильдия Смотрящих на море

Го Гэм Гар, говорящий гигант, который помог Когтю Мако поймать дракона

Гюне, так риммеры называют гигантов

Даса, представитель Невидимых

Двары, также известные под именем двернинги, представители тинукеда’я, прославленные резчики по камню

Делверы, имя, данное смертными тинукеда’я, которые обрабатывают камни

Джелой, мудрая женщина, прозванная «Валада Джелой», убита в Сесуад’ра во время войны Короля Бурь

Зин-Сейва, глава группы тинукеда’я, путешествующих через лес Альдхорт

Найа Ноз, один из Невидимых

Невидимые, фракция среди тинукеда’я, которые прячутся от своих хозяев в Наккиге

Ниски, представители тинукеда’я, которые служат на кораблях

Носильщики, очень высокие представители тинукеда’я, которые переносят разнообразные тяжести

Полоска, чикри, мать РиРи

РиРи, молодая чикри в лесу Альдхорт, спутница Моргана

Руян Ве, прославленный патриарх тинукеда’я, прозванный «Навигатор»

Серый, чикри

Тэй Сейсо, ниски с корабля герцогини Иссолы «Ли Фозена»

Чикри, кажущиеся разумными жители леса Альдхорт, до некоторой степени похожие на белок

Другие

Ваксо из Арча, ученый

Зои, смертная любовница лорда Вийеки; мать Нежеру, она же Дерра, дочь принца Джошуа и Воршевы

Искуситель, эйдонитский дьявол

Квозеи, жители западных островов

Мади, проводник хирка у брата Этана

Парлиппа, дочь Мади, также известная под именем Парлип

Плекто, сын Мади, также известный под именем Плек

Руян Ве, прославленный патриарх тинукеда’я, прозванный «Навигатор», мертв

Сагра, кванитупульский сосед молодых Дерры и Деорнота

Сениго из Кандии, знаменитый философ древности

Создатель, еще одно имя эйдонитского бога

Те, Что Не Знают Света, жители самого сердца Наккиги; происхождение неизвестно

Тертисс из Геммии, ученый с острова Варинстен (Геммия – название, данное наббанайцами)

Тинукеда’я, третий вид Садорожденных, например, ниски, двары и пенги, также их называют «подменыши» или «оборотни»

Фортис Затворник, епископ 6-го века на острове Варинстен; автор получившей дурную славу книги

Хирки, народ, пришедший из восточной части Альдхорта

Существа

Вакана, волчица, спутница Бинабика

Витико’я, свирепый, похожий на волка хищник, живущий на дальнем севере

Ганты, враннские существа, покрытые хитиновой оболочкой

Гилдренг, ослик Рузванга

Калипук, «речной человек»; водяное чудовище

Килпы, человекоподобные морские существа

Коннах, конь Элина

Ооки, баран Сискви

Орн, конь сэра Юргена, большой серый жеребец

Сефстред, лошадь тритингов из табуна Фиколмия

Солт, конь Ярнульфа

Строители пещер, крупные, копающие существа, которых называют «камнебуры», «сокрушители скал» или «земляные фитили»

Уро’эни, имя, которым ситхи называют великана Сумеречной долины

Фалку, баран Сненнека

Фракси, бульдог, полное имя Феракс

Эбур, большой зверь из Кандии

Места

Аббатство Святого Катберта, дом Каффа в Наглимунде

Аллея Святых, широкая, извивающаяся дорога, которая огибает холм Эстерин, один из холмов Наббана

Альдхорт, также Древнее Сердце, большой лес к северу и востоку от Эркинланда

Анвиянья, селение ситхи

Анитуллийская дорога, главная магистраль в Наббане

Антигин, один из холмов в Наббане; местонахождение Домоса Бенидриана

Апельсиновый сад, там выращивают апельсины, находится в Санцеллане Маистревисе

Арбрис Сакра, город с рынком в Наббане

Ардивалис, земли, принадлежащие семье Бенидривин в северном Наббане

Арча, остров в бухте Фираннос

Асу, долина и город в центральном Эркинланде

Асу’а, имя Хейхолта во время правления ситхи, самый главный город до того, как его захватили смертные

Аттерсалль, баронетство в северном Эркинланде

Башня Дунат, крепость, защищающая долину Иннискрич на границе Эрнистира и Риммерсгарда

Башня святого Таната, часть Санцеллана Эйдонитиса

Башня Хьелдина, запечатанная башня в Хейхолте, которая пользуется дурной славой

Беллидан, большой город в Наббане

Бридваттин, озеро в Риммерсгарде

Бульвар Павших, улица в Наккиге, проходящая за многими большими домами, земельные участки которых выходят на Большой Садовый проезд

Ванстрис, долина в Наббане

Варинстен, остров возле западного побережья Эркинланда

Вениха До’сэ, исконный дом зида’я, хикеда’я и тинукеда’я; называется «Сад»

Вентмут, портовый город в устье реки Гленивент

Вестворт, место в Эркинланде

Виа Орентем, старая дорога, идущая с севера на юг вдоль владений тритингов

Виа Петранис, главная дорога в Наббане, идущая с востока на запад

Вильдхельм, горная гряда в Эркинланде

Винансу, город ситхи, давно оставлен

Виндирторп, город на востоке Риммерсгарда

Виса, герцогство в Наббане

Ворота Нирулаг, главный вход в Хейхолт

Вранн, болотистая местность в южном Светлом Арде

Гадринсетт, эркинландский город на границе с Высокими тритингами

Галерея Дина, коридор в Хейхолте

Галерея сосулек, место в Минтахоке

Гарвинсволд, город на востоке Эркинланда

Гимилфеллс, горная гряда к востоку от Наккиги

Гимнхалла, небесный дом богов Риммерсгарда

Главный Ряд, основная магистраль в Эрчестере

Гленивент, река в Эркинланде, которая течет из озера Кинслаг в море

Го-джао’и, Маленькие Лодки; название маленьких поселений ситхи

Голубая пещера, там живут серые пауки, плетущие шелковые нити, место, где норны делают веревки

Гратуваск, река в Риммерсгарде, которая течет мимо Элвритсхолла

Графтон, баронетство в Эркинланде

Гренфод, портовый город в Эркинланде

Грианспог, горная гряда на западе Эрнистира

Да’ай Чикиза, разрушенный город ситхи в Альдхорте; названный «Дерево Поющего ветра», один из девяти Садорожденных городов

Дворец-Лабиринт или Омейо Хамак, дом королевы Утук’ку

Декусао, река около Сумеречной долины, на вестерлинге – Темная Теснина

Деллис Латия, морской порт к востоку от рога Наббана

Диммерског, лес к северу от Риммерсгарда

Джао э-тинукай’и, скрытое от всех жилище ситхи в Альдхорте, сейчас заброшенное

Джина-Т’сенэй, один из девяти Садорожденных городов, опустился на дно моря

Долина Коммейс, находится в Наббане

Долина Кьюмни, находится к востоку от Над-Муллаха в Эрнистире

Дом Голосов, общественное помещение в Да’ай Чикизе

Дом Доминиата, здание в Наббане, построенное во время Первого Империума

Дом Наблюдения за небесами, общественное здание с куполом в Да’ай Чикизе, разрушено

Дом Облаков, имя, данное Садорожденными горам Вестивегг

Дом Обмена, общественное место в Да’ай Чикизе, рядом с рекой

Дом Рассветного камня, бывший дом Главного Свидетеля Да’ай Чикизы

Дом Тишины, архив в Да’ай Чикизе

Домос Бенидриан, родовой дворец в Наббане; построен первым Бенидривисом около двухсот лет назад

Дорога Маистревин, ведет в Санцеллан Маистревис

Дорога Северного берега, наббанайская дорога, соединяющая долину Коммейс с Эркинландом

Дорога Сборщиков, широкий проспект, ведущий в Да’ай Чикизу с севера

Дорога Фонтанов, оживленная дорога в Наббане

Дрина, графство в Наббане

Журавлиные ворота, мост в Да’ай Чикизе; другие мосты, ведущие туда, – Черепахи, Петухи, Волки, Вороны и Олени

Зал Колодца, сердце Наккиги; местонахождение Колодца и Дышащей арфы

Зал Памяти, разрушенный зал в Да’ай Чикизе

Замок Белой улитки, замок хикеда’я в горах Наккиги

Замок Горькая Луна, норнская крепость наверху ущелья Владения Дракона

Запретные Горы, крепость ситхи, дом Кендрайа’аро

Иканук, дом кануков; также известен под именем Тролльфеллс

Имстрекка, река на востоке Эркинланда, на языке тритингов Амстрея, также место сражения

Инискрич, долина и река в северном Эрнистире, место, где произошло первое сражение войны Короля Бурь

Канд, утерянная и знаменитая страна; также известна под названием Кандия

Карн Инбарх, замок в Эрнистире; резиденция герцога Мурдо, союзника Эолейра

Кванитупул, самый большой город Вранна

Кементари, один из девяти Садорожденных городов, сейчас разрушен

Кинсвуд, маленький лес, примыкающий к Хейхолту

Кинслаг, озеро в центральном Эркинланде

Кладовка Голубого рыцаря, коридор в Наккиге

Кнокспан, мифический мост через мифическую Ревущую реку, по которому следует пройти после смерти

Коммеянские холмы, находятся в Наббане, на границе с тритингами

Комната Размышлений епископа, историческая комната в Хейхолте

Коридор Прогулок капеллана, комната в Хейхолте

Королевский Путь, древняя дорога, уходящая на юг из Наккиги

Крепость Безмолвная, спрятанная крепость Северо-восточной армии Наккиги, где выращивают больших строителей пещер

Крепость Черный Фонарь, тайная, скрытая от посторонних глаз крепость Северо-восточной армии Наккиги

Кровавые Пределы, тренировочные площадки для Жертв в Наккиге

Лагуна Красной свиньи, родная деревня Джесы во Вранне

Латрия, город в Наббане

Леймунд, «луговой форт», эркинландский форт

Лес Души, норнское название леса Альдхорт

Лестмут, город-порт в Эркинланде, находится к северу от границы с Наббаном

Лестфингер, река на восточной границе Эркинланда

Ливорт, эркинландское баронетство рядом с рекой Имстрекка

«Ли Кампино», таверна в Пердруине

Маистревин, холм, на котором стоит Санцеллан Маистревис

Маленькая радость, сад в Хейхолте

Меджук, пещера, место на горе Минтахок, священное для троллей

Мезуту’а, Серебряный Дом, заброшенный город ситхи и дваров, под горами Грианспог; один из девяти Садорожденных городов

Мермунд, эркинландский город, стоящий на реках Гринвейд и Гленивент, родина королевы Мириамель

Минтахок, гора в Тролльфеллсе; родная деревня Бинабика

Молчун, вертикальный камень, стоящий в Холмах Духов на территории тритингов

Море Ограниченное и Внутреннее, путаный пересказ в изложении Невидимых «Океана Бесконечного и Вечного», который кейда’я и тинукеда’я переплыли, направляясь в Светлый Ард

Наббан, герцогство в южной части Светлого Арда; бывшая резиденция империи

Наглимунд, крепость в северном Эркинланде; место сражений во время войны Короля Бурь, в настоящий момент крепость Верховного Протектората

Над-Глес, дом графини Роны в Эрнистире

Над-Муллах, дом графа Эолейра в восточном Эрнистире

Наккига, Садорожденный город под горой Стормспейк, означает «Маска Слез»; дом хикеда’я

Наккига-Какой-Она-Была, город за пределами горы Наккига; один из девяти Садорожденных городов; сейчас заброшен

Нарта, река, которая течет вдоль подножия Вильдхельма

Наскаду, пустынные земли на юге

Нирулаг, место знаменитого сражения, в котором Престер Джон победил Бенидривиса, последнего императора Наббана

Новый Гадринсетт, селение, построенное во время войны Короля Бурь беженцами, находится рядом с городом ниски Сесуад’ра, район Наббана

Норнфеллс, северные горы; дом хикеда’я, также называются Северные земли

Нортит, графство в Эркинланде

Озерный край, район в Наббане с множеством озер и прудов

Озеро Голубой грязи, водоем к югу от гор Иканук

Пердруин, остров в бухте Эметтин

Пига-Фонто, горная деревня в Пердруине

Пик Голубого призрака, гора неподалеку от Наккиги

Площадь Брейкстафф, место в Эрчестере, где стоят виселицы

Поле Знамен, открытое пространство перед воротами города Наккига

Порта-Нова, более новая гавань в Наббане

Потерянный Сад (Вениха До’сэ), знаменитое место, от уничтожения которого бежали кейда’я

Пристанище, другое название Да’ай Чикизы

Пуанс, родина сэра Астриана

Разина, город в Наббане

Район Жатвы, Наккига

Редентурин, один из холмов в Наббане с двумя пиками, которые называются Маистревин и Санцеллан

Репра Вессина, город в Наббане, к западу от Кванитупула

Рефарслод, Лисья дорога, находится в Риммерсгарде

Риммерсгард, герцогство в северном Светлом Арде

Румия, озеро в горах Наккиги

Рыночная площадь, рынок в Эрчестере

Сады Велии, сады в Санцеллане Маистревисе, разбитые для Велии Гермис

Санцеллан, холм, на нем находится Санцеллан Эйдонитис

Санцеллан Маистревис, герцогский дворец в Наббане

Санцеллан Эйдонитис, дворец, в котором живет Ликтор, сердце Церкви эйдонитов

Светлый Ард, королевство смертных (риммерспак, «Восточные земли»)

Серый Южный лес, находится к югу от Элвритсхолла

Сина Гави, город на юге Наббана, там находится зимний дворец Ликтора

Сиркойл, огромный лес к северу и западу от Эрнистира

Собор Святого Сутрина, находится в Эрчестере

Собор Святого Танкреда, находится в Мермунде

Стайл, древняя заброшенная дорога между Да’ай Чикизой и Наглимундом

Ста-Мирор, гора, которая главенствует над островным Пердруином

Старая амбарная башня, башня в Хейхолте, когда-то в ней находились кабинет и комната Джона Джошуа

Стормспейк, гора, также известная под названием Наккига или Стурмспейк

Суно’ку, озеро внутри Наккиги, обнаруженное после войны Короля Бурь, обеспечившее путь к спасению, когда обрушилась вершина горы

Сутмарк, укрепленный город рядом с южной границей Эркинланда

Таиг, деревянный замок; дом правящей семьи Эрнистира

Тзо, великий город Вениха до’сэ

Тревинта, графство в Наббане

Тритингс, сенокосная долина на юго-востоке Светлого Арда, дом Высоких, Луговых и Озерных тритингов

Т’сейя Го-джао, одна из Маленьких Лодок, поселение ситхи

Тумет’ай, северный город ситхи, погребенный подо льдом к востоку от Иканука, один из Садорожденных городов

Урмшейм, знаменитая гора далеко на севере

Феллмир, замок, эркинландская крепость к западу от реки Лестфингер

Фингерлест, имя, данное тритингами реке Лестфингер

Фираннос, бухта с большим количеством островов, находится к югу от Наббана

Фростмарш, район в Северном Эрнистире/Южном Риммерсгарде

Хадстад, город с рынком в Риммерсгарде

Хейстолл, баронетство в Эркинланде

Хейхолт, Резиденция Верховного Престола, находится в Эрчестере

Хикехикайо, один из девяти Садорожденных городов, находится далеко на северо-западе, зовется Замок Туч

Холмы Духов, окружают Кровавое озеро, священные для тритингов

Холодные, темные залы, пыточное место в Наккиге

Х’ран Го-джао, самое восточное из Го-джао’и (Маленькие Лодки)

Хьюэншир, район в Эркинланде, баронетство Пасеваллесов; когда-то дом Деорнота, друга Джошуа

Цветущие Горы, место в лесу Альдхорт, дом Имано

Церковь Святого Катберта, находится в Наглимунде

Церковь Святого Касимо, находится на Холме Миндального дерева в Пердруине

Шасу Метесса, замок в Наббане, дом, где Пасеваллес провел раннее детство

Шасу Ориентис, замок, принадлежащий герцогу Друсису на границе Наббана и земель тритингов

Шасу Рутилли, наббанайский город-замок

Шисейрон, долина в юго-западной части леса Альдхорт, место, где родилась Танахайа

Эбенгеат, крупный торговый город в Эрнистире, на берегу реки Баррейлеан

Эдне, большое озеро в Наббане

Элвритсхолл, герцогская резиденция в Риммерсгарде

Эльфвент, широкая река в лесу Альдхорт, на языке ситхи Т’си Сайасей

Энки э-Шао’сэй, один из девяти Садорожденных городов на южной границе леса Альдхорт

Эркинланд, королевство в центральном Светлом Арде

Эрнисдарк, столица Эрнистира

Эрнистир, королевство на западе Светлого Арда

Эрчестер, столица Эркинланда, где находится Верховный Престол

Эстренин, один из холмов в Наббане, место, где находится дом виконта Матре

Яма Теби, магическое устройство

Ясира, священное место встреч ситхи

Предметы, понятия, названия

Асталинские сестры, члены ордена, спонсировавшего поселения для женщин

«Безумная девица», таверна в Эрчестере, любимое заведение принца Моргана

Бескрайний и Вечный океан, его пересекли Садорожденные, чтобы попасть в Светлый Ард

Братство Усириса, религиозный орден эйдонитских монахов

Ведьмино дерево, редкая древесина, привезенная из Сада, жесткая, как металл

Великий год, временной промежуток у Садорожденных, который равняется примерно шестидесяти годам смертных

Великий дом, так вранны называют Санцеллан Маистревис

Вестерлинг, язык, родившийся на острове Варистен, сейчас язык Светлого Арда

Вино «Клаудберри», напиток из забродивших ягод с добавлением нескольких капель кей-ми, редкий деликатес в Наккиге

Война Возвращения, имя, данное хикеда’я войне Короля Бурь

Войны тритингов, серия войн между тритингами и эйдонитскими королевствами

«Гимны кантора», молитвы в Книге Эйдона

Год основания, Первый год в эйдонитском летоисчислении, год, когда был основан Наббан

Гроза Змей, меч Моргана

Дар Дженати, фаталистическое выражение хикеда’я, имеющее в виду философа Дженати, считавшего свою слепоту даром

Два дракона, эмблема дома короля Саймона и королевы Мириамель

День Друкхи, праздник хикеда’я, посвященный умершему сыну королевы Утук’ку, празднуется во время Луны Слушающего камни

День Подведения итогов, у эйдонитов день последнего суда и конец смертного существования

Дерево, «Священное дерево» или «Дерево Казни», символ казни Усириса Эйдона и эйдонитской веры

Джерут, ферментированное молоко кобылы, которое тритинги пьют с начала времен

Договор Октандера, пакт между домами Ингадарин и Бенидривин, Наббан

Ересь Сулиана, объявленное еретическим заявление короля Варгеллиса Сулиса, что Усирис Эйдон был из числа ситхи

Жертва, солдат хикеда’я

Зал Копий, испытание в тренировке Жертв

Зеркало, устройство ситхи для разговоров на расстоянии. «Свидетель»

Золотой век, эра Наббана, Вторая империя Анитуллиса

«Илисса», корабль, который доставил королеву Мириамель в Наббан, получил свое имя в честь ее матери

Империум, эра империи Наббана

Ирмансол, фестивальное дерево

Истинная вера, эйдонитская религия (так считают эйдониты)

Капюшон путника, так ситхи называют траву волчий аконит

Квинис, наббанайская монета

Кей-вишаа, вещество, которое используют Садорожденные, чтобы сделать своих врагов сонными и слабыми

Кейда’я – ситхи и хикеда’я

Кей-ми, драгоценные, превращенные в порошок семена ведьминого дерева

Книга Пророков, еще одна священная книга эйдонитов

Книга Эйдона, священная книга эйдонитов

Коготь, пехотный отряд, состоящий из пяти специально подготовленных Жертв

Колокольчики Риаппы, трава, которая используется для облегчения женских болей

Королевский Охотник, почетное звание, которое дает королева Утук’ку умелому охотнику за беглыми рабами

Корона из Ведьминого Дерева, ситхи: «кей-джайа», венец для героев, группа ведьминых деревьев; ход в игре шейнат/шент

Красная смерть, чума

Ксакри, «скорпионы», метательные топорики хикеда’я

«Кувшин Дикка», басня враннов

«Кудомани», яблочное бренди, которое делают в Наббане

Лесной репейник, цветущее растение

«Ли Фозена», пердруинский флагманский корабль графини Иссолы

Луговой мед, цветущая трава

Лунное Облако, Мастер Свидетель

Лунные деревья, часть земель Имано

Лунный Свет, меч принца-храмовника Пратики

«Мамарт и лжецы», знаменитая сказка из Книги Эйдона

Мать Церковь, эйдонитская церковь

Мертвые пальцы, гриб, который считается деликатесом в Наккиге

Мотерворт, целебная трава, используется для лечения желудка и в качестве успокоительного средства

Наглимундский лебедь, герб Джошуа

Небытие, древняя угроза, уничтожившая Вениха До’сэ

«Облако Эдне», наббанайский корабль времен войны Короля Бурь

Огненное Слово, Мастер Свидетель в Хикехикайо

Олень, эмблема дома Эрна, правящей семьи Эрнистира

Орден манускрипта, тайное, с ограниченным доступом общество ученых, занимающихся поиском и сохранением знаний

Орден Сутрина, эйдонитский религиозный орден, покровителем которого является святой Сутрин

Пастушья сумка, маленький цветок, растет в лесу, цветет весной

Пелларинский стол, стол Малого совета Верховного Престола; дар императора Наббана Пеллария королю Тестейну

Пещерная сосулька, так хикеда’я называют гриб, который растет в глубинах Наккиги

«Письмо изгнанника», позорное разоблачение, написанное Ксанико сей-Хамака

Промисси, «обещания», глава в Книге Эйдона

Протекторат Верховного короля, королевская защита стран Светлого Арда

Прощание, разделение ситхи и норнов

«Пять пальцев руки королевы», книга, содержащая мудрые высказывания и поучения, чтимая хикеда’я

Рассветный камень, Мастер Свидетель в Да’ай Чикизе, пропал во время наводнения

Рожденные на земле, те хикеда’я и ситхи, которые родились в первом поколении после прибытия в Светлый Ард

«Сад жив», приветствие, которым обмениваются хикеда’я

Садовый корень, ведьмино дерево, привезенное из Вениха до’сэ

Садорожденные, все хикеда’я, приплывшие из Вениха до’сэ

Свидетель, устройство, придуманное ситхи для разговоров на больших расстояниях и попадания на Дорогу Снов, часто зеркало

Северный Альянс, торговая организация, конкурирующая с древним Синдикатом Пердруина

Сестры Пеллипы, эйдонитский религиозный орден

Слова воссоединения, их поет Танахайа, чтобы воспользоваться Свидетелем

Слово воскрешения, используется, чтобы вернуть жизнь мертвому телу, по крайней мере на некоторое время

Спар, обломок одного из Восьми кораблей, приплывших из Сада, священный для ниски

«Сын фермера из Дольшира», боевая песня, дошедшая со времен Святого короля Эркинланда

Танемут, ежегодная встреча кланов тритингов у Кровавого озера

Танец Жертвы, термин хикеда’я, означающий сражение

Травинка, движение в боевой технике хикеда’я

«Трактат этерис воксиннен», «Трактат об эфирных шепотах», запрещенная книга

Трон из костей дракона, трон Верховного короля и королевы Светлого Арда, но король Саймон и королева Мириамель им не пользуются

Троны, эркинландские золотые монеты, примерно соответствующие наббанайским императорам

Хикеда’ясао, язык Наккиги

Хиссоп, растение, которое используется в качестве антисептика и средства от кашля

Холодный Корень, меч Мако, сделанный из ведьминого дерева, теперь принадлежащий Нежеру

Хранители манускрипта, члены Ордена манускрипта; тайное общество, занимающееся сбором и сохранением знаний

Черное дерево куриосора, растет в лесах вокруг Наккиги, хикеда’я делают из него стрелы

«Шейнат», стратегическая игра хикеда’я, которую ситхи называют «Шент»

Шифр отшельника Ибиса, шифр, придуманный философом хикеда’я Йедадом

«Эдикт Геммии», декларация императора Анитуллиса, объявлявшая Наббан эйдонитским государством

Эйдонтайд, священный праздник, посвященный рождению Усириса Эйдона

Эркингарды, стража в Хейхолте

Созвездия

Живоглот, Вениха До’сэ

Излучина реки, одна из звезд Вениха До’сэ, Потерянный Сад

Клинок, звезда Вениха До’сэ

Лампа, Эркинланд

Посох, Эркинланд

Пруд, звезда Вениха До’сэ

Рогатая сова, Эркинланд

Танцовщица, звезда Вениха До’сэ

Фонарь, хикеда’я

Праздники

Фейервер, 2, Праздник свечей

Маррис, 25, Праздник Элизии

Маррис, 31, Ночь дураков

Авриль, 1, День обманов

Авриль, 3, День святой Вультинии

Авриль, 24, День святого Динана

Авриль, 30, Ночь побивания камнями

Майа, 1, День Бельтейна

Ювен, 23, Канун летнего солнцестояния

Тьягар, 15, День святого Сутрина

Анитул, 1, Праздник середины мансы

Септандер, 29, День святого Граниса

Октандер, 30, Канун бороны

Новандер, 1, День души

Декандер, 21, День святого Таната

Декандер, 24, Праздник святого Эйдона

Дни недели

Солдень, лундень, тьядень, удундень, дрордень, фрейдень, сатриндень

Месяцы года

Эйдонитские:

Джоневер, фейервер, маррис, авриль, майа, ювен, тьягар, анитул, септандер, октандер, новандер, декандер


Ситхи:

Ворон, змея, заяц, печальная сестра, соловей, фонарь, носильщик, лис, рысь, журавль, черепаха, петух, вестник луны


Хикеда’я:

Ледяная мать, змей, дитя ветра, голубь, песнь облаков, выдра, слушающий камень, рысь, певец неба, черепаха, огненный рыцарь, волк


Тритинги:

Вторая голубая луна, третья голубая луна, первая зеленая луна, вторая зеленая луна, третья зеленая луна, первая желтая луна, вторая желтая луна, третья желтая луна, первая красная луна, вторая красная луна, третья красная луна, первая голубая луна

Гадальные кости

Инструменты предсказания кануков

Узоры включают:

Бескрылая птица

Круг камней

Облака в ущелье

Развернутый дротик

Рыба-Копье

Танцующая гора

Тенистый путь

Упирающийся баран

Факел у входа в пещеру

Черная расщелина

Круг камней

Танцующие камни

Ордена Хикеда’я

Дом Ордена, местонахождение школ и управления Ордена

Орден, Постриг, Молитвенник

Ордена, которые упомянуты: Жертвы, Шепот, Эхо, Певцы, Строители, Священники, Сборщики урожая

Иерархия в Орденах: Магистр или Верховный магистр (Высшее официальное лицо после Королевского дома – мастер Ордена)

Кланы тритингов

Антилопа, Луговые тритинги

Белоголовая Утка, Озерные тритинги

Бизон, Высокие тритинги

Воробей, Высокие тритинги

Гадюка, Озерные тритинги

Жеребец или «Мердон», Высокие тритинги

Журавль, или «Крагни», Озерные тритинги

Куропатка, Высокие тритинги

Лис, Высокие тритинги

Олень с белыми пятнами, Озерные тритинги

Пустельга, Озерные тритинги

Рысь, Озерные тритинги

Стрекоза, Озерные тритинги

Хорек, Озерные тритинги

Черный Медведь, Луговые тритинги

Черный Хорек

Другие кланы

Барсук

Выдра

Гриф

Змея

Косуля

Полоз

Тарпан

Фазан

Ястреб-перепелятник

Слова и фразы

Канук

Дхута, злой, голодный призрак

Крухок, риммер

Куникуни, имя для существ, которых Морган называет «чикри»

Ситхи (Кейда’ясао)

А’до-шао, Небытие

Зида’я, Дети Рассвета

Кайют, слово, обозначающее движения кисти при письме – хикеда’я и ситхи

Кей-джайха, Корона из Ведьминого Дерева

Секу ий-Сама’ан, Спина Земляной мухи, имя горной гряды Вильдхельм

Судхода’я, Дети Заката; смертные

С’ьюэса форма женского рода слова с’ью, оба термина указывают на уважительное отношение к старшим членам семьи, во множественном числе с’ьюэсай

Тзо, звезда

Тинукеда’я, Дети Океана: ниски и двары

Т’си Сайасей, У нее холодная кровь, название реки, которую смертные называют Эльфвент

Хикка стайя, подносчик стрел

Хикеда’я, Дети Облаков; норны

Норны (хикеда’ясао)

Нийо, сияющая сфера

Райу ата на’ара – «Я слышу Королеву в твоем голосе»

Уджин э-да Сикхуней, Капкан для охотника, имя крепости, которую смертные называют Наглимунд

Хайке, облако

Наббан

Виндисса, месть

Доминиатис Патриси, Отцы Доминиата; старейшины, управляющие Наббаном

Манса сеа куэлоссан, молитва на погребальной церемонии

Матра са Дуос, мать бога, ругательное слово

Патриси, Отцы, так называют членов Доминиата (единственное число – Патрис)

Подегрис, подагра

Фатюстит, трахни себя сам

Хонса, благородный дом, множественное число – хонсей

Язык тритингов

Велагрум, вез жу хайа – Добро пожаловать, я желаю тебе здоровья

Сетта, место сбора

Ским, сленговое название мужских гениталий

Шан, титул, означающий «лорд лордов»; вождь, правящий всеми кланами тритингов

Другие

Бунукта, злые ветры (Вранн)

Валада, мудрая женщина (риммерспак)

Вао, так тинукеда’я называют себя

Катуло, те, кто знают духов (Вранн)

Лауп! – Прыгай! (риммерспак)

Сетро, район или квартал (пердруинский)

Хикдайа, так гиганты называют норнов