# Империя травы. Том 1

Тэд Уильямс

Верховный Престол в опасности. Эрнистир заключил договор с королевой норнов. Наббан на грани кровавой гражданской войны, а на равнинах Тритинг мобилизуются кочевники, объединенные суеверным пылом и вековой ненавистью. Страны и народы Светлого Арда ссорятся между собой, войны, кровопролитие и темная магия угрожают уничтожением всем. И над этим нависает тайна Короны из Ведьминого дерева.

Пока все рвут Светлый Ард на части от страха и жадности, несколько человек будут бороться за свою жизнь и судьбу, еще не осознавая, что от них зависит выживание всего мира.

## Посвящение

Если вы хотите увидеть полное посвящение, вы найдете его в «Короне из ведьминого дерева».

Если у вас нет экземпляра в данный момент, я сделаю краткий обзор:

Вся эта история – серия, трилогия, – называйте, как вам больше нравится, – посвящена моим издателям (и друзьям) Бетси Волхейм и Шейле Гилберт и моей жене (и лучшему другу) Деборе Биль, без них моя жизнь была бы совсем другой и не такой счастливой.

## Моя благодарность

Людей, которые заметно повлияли на мое возвращение в Светлый Ард, невероятно много, и я заранее прошу меня простить, если я забыл кого-то упомянуть.

Ильва фон Лёнейсен, Рон Гайд, Анжела Велкель, Джереми Эрман, Синди Сквайрс и Линда ван дер Пал вносили исключительно полезные предложения и исправления, а порой я получал от них щелчки по носу (в тех случаях, когда делал все неправильно) в ранних черновиках книги.

Анжела Велкель и Синди Сквайрс подарили нам множество творческих идей и оказали огромную помощь с другими проектами, имеющими отношение к Светлому Арду.

Ильва и Рон написали краткое содержание «Короны из ведьминого дерева», я лишь немного его отредактировал. Ильва, Рон и Анжела Велкель также вместе работали над приложением в конце книги, в котором содержится несметное количество полезной информации.

И, разумеется, Ильва и Рон с самого начала были крестными родителями этих книг, потому что во многих отношениях они (и другие замечательные люди, которых я уже упомянул) знают Светлый Ард намного лучше меня. Но с другой стороны, чего еще можно ждать, ведь я вернулся туда через тридцать лет?

На самом деле, многие люди и на этот раз заслужили мою благодарность, ведь создавать книги так трудно.

Лиза Твейт является воином социальных сетей и делает все возможное, чтобы tadwilliams.com оставался бастионом глупости в интернете. Многие мои друзья из «Доски объявлений ТУ» поддерживают меня в темные ночи моей души, когда я задаю себе вопрос, а занимает ли хоть кого-то то, что я делаю.

Олаф Кейт вносит огромный вклад в мой сайт, а также помогает мне и моей работе в самых разных аспектах, и я безмерно благодарен ему за доброту.

Мэри-Лу Кейпс-Платт, как всегда, великолепно справилась с редактированием «Империи травы», а еще время от времени высказывала свое одобрение и поддерживала меня, за что я чрезвычайно ей признателен.

Майкл Велан нарисовал еще одну просто фантастическую обложку. Мои слова не означают, будто я считаю его мастерство обычным делом, и неважно, сколько раз это происходило, я всегда восхищаюсь его работой.

Исаак Стюарт (пользуясь комментариями аса криптографии Рона Гайда) снова создал потрясающие карты и внес свой вклад во многих других вопросах.

Джошуа Старр, как и всегда, мастерски и с добродушием сделал верстку книги.

Мой агент Мэтт Биалер заботится обо мне и моей работе и напоминает, чтобы я не огрызался на не слишком аккуратных критиков, вне зависимости от того, как сильно они это заслужили.

Мои издатели в других странах, особенно Стивен Аскани из «Клетт-Котта» в Германии и Оливер Джонсон из «Ходдер и Стофтон» в Великобритании, как обычно, оказали мне исключительную дружескую поддержку.

И, как я весьма пространно упоминал в посвящении, ничего бы из этой затеи не вышло без моих редактора и издателей Шейлы Гилберт и Бетси Воллхейм, а также моего писателя\соучастника\партнера по жизни и преступлениям Деборы Биль.

Спасибо вам всем, вы настоящие герои.

## Краткое содержание «Короны из ведьминого дерева»

В Светлом Арде прошло более тридцати лет после окончания смертельной магической войны Короля Бурь – войны, что едва не погубила человечество. Король Саймон и королева Мириамель были очень молоды, когда им удалось победить Короля Бурь, теперь они правят человеческими народами с Верховного престола, но утратили связь со своими прежними союзниками, бессмертным народом ситхи. А потом Танахайа, первый посланник ситхи после окончания войны, попала в засаду по пути в Хейхолт, древний замок, где находился Верховный престол.

Пока Тиамак, ученый и близкий друг короля и королевы, пытается вместе со своей женой Телией спасти жизнь Танахайи, королева Мириамель и король Саймон предпринимают королевское путешествие. Они гостят в соседней стране Эрнистир, и ее король Хью их сопровождает, когда они отправляются на север. Саймона и Мириамель тревожит поведение Хью и его нового увлечения, таинственной леди Тайлет. Вдовствующая королева Инавен предупреждает советника королевской четы, графа Эолейра, что король Хью и Тайлет начали поклоняться Морриге, древней, темной и кровожадной богине Эрнистира.

В это время сопровождавший королевскую чету принц Морган, семнадцатилетний внук Саймона и Мириамель, проводит свои дни за выпивкой и распутством вместе со своими друзьями-рыцарями Астрианом, Ольверисом и Порто. Отец Моргана, принц Джон Джошуа – единственный ребенок Саймона и Мириамель, умер от странной болезни несколько лет назад, оставив вдовой жену Иделу, а Моргана и его младшую сестру Лиллию без отца, и король и королева, его родители, все еще скорбят из-за его кончины.

Королевский советник Тиамак ухаживает за посланницей ситхи, а в свободное время собирает книги для библиотеки, которую строят в честь покойного Джона Джошуа, но, когда его помощник брат Этан разбирает вещи принца, он находит запрещенный и опасный «Трактат об эфирных шепотах». У Тиамака появляются нехорошие предчувствия, потому что «Трактат» когда-то принадлежал ныне умершему волшебнику Прайрату, бывшему союзником Короля Бурь Инелуки, пытавшегося уничтожить человечество, однако их постигла неудача.

Между тем угрозы мирному правлению Саймона и Мириамель усиливаются. На ледяном севере, в пещерном городе Наккига, находящемся под горой Стормспейк, после долгих лет волшебного сна, пробуждается нестареющая правительница норнов королева Утук’ку. Ее правая рука, волшебник Ахенаби, призывает Верховного магистра Ордена строителей Вийеки на аудиенцию с королевой, которая заявляет о своем намерении снова атаковать земли смертных. Королева проводит странную церемонию, воскрешающую Омму, одну из главных последовательниц Короля Бурь, хотя считалось, что Омму погибла во время неудавшейся попытки норнов уничтожить Хейхолт и королевства смертных.

В Элвритсхолле, столице Риммерсгарда, король Саймон и королева Мириамель воссоединяются со своим давним союзником Слудигом и его женой Альвой, а также с добрыми старыми друзьями кануками Бинабиком и его женой Сискви. Они также знакомятся с дочерью троллей Квиной и ее женихом Младшим Сненнеком.

Королевская процессия прибывает в Элвритсхолл, чтобы успеть попрощаться с герцогом Изгримнуром, который умирает вскоре после их появления. Герцог просит Саймона и Мириамель исполнить его последнее желание и возобновить поиски принца Джошуа (дяди Мириамель и наставника Саймона; именно в его честь назвали принца Джона Джошуа) и его детей – близнецов Дерры и Деорнота, таинственно исчезнувших двадцать лет назад. Позднее Младший Сненнек, ученик Бинабика, встречается с принцем Морганом и предсказывает, что станет играть в жизни принца такую же важную роль, как Бинабик в жизни деда Моргана, короля Саймона.

В замке, в Южном Риммерсгарде, где королевская процессия останавливается погостить на пути домой, Саймон понимает, что ему уже много дней не снились сны. Он обращается за советом к Бинабику, который создает талисман, чтобы помочь королю. И уже на следующую ночь Саймону снится его умерший сын и голос маленькой Лелет, который нашептывал ему во сне тридцать лет назад. Лелет говорит ему, что «дети возвращаются». После того как Саймон всех пугает, разгуливая во сне, Мириамель уничтожает талисман, и Саймона вновь перестают посещать сны.

А дальше на севере полукровку Жертву Нежеру, дочь благородного норна Вийеки и человеческой женщины Зои, отправляют в составе Когтя воинов норнов, чтобы вернуть кости Хакатри, брата Инелуки, побежденного Короля Бурь. Нежеру и ее соратники, которыми командует Мако, обнаруживают, что смертные боготворят кости, но Мако и норны забирают их и убегают от разгневанных островитян. Во время побега Нежеру не сумела убить одного из врагов (ребенка), и Мако жестоко ее наказывает.

Однако еще до того, как Коготь получает возможность вернуться в Наккигу с останками Хакатри, они встречают Ахенаби, Верховного магистра королевы норнов, тот забирает кости и посылает Коготь с новым заданием на Урмшейм, собрать кровь живого дракона. Чтобы совершить это опасное деяние, Ахенаби отправляет с ними порабощенного гиганта Го Гэм Гара.

Направляясь на восток в сторону горы Урмшейм, Коготь норнов встречает смертного Ярнульфа, бывшего раба из Наккиги, который поклялся уничтожить норнов и их бессмертную королеву Утук’ку. Из-за того, что Коготь потерял своего Эхо – прошедшего специальную подготовку коммуникатора, Ярнульф, преследуя свои собственные цели, убеждает норнов взять его с собой в качестве проводника. Они отправляются на восток, в сторону горы, к последнему известному дому драконов, и по пути Ярнульф узнает, что норны обсуждают грандиозный план королевы уничтожить смертных и вернуть предмет под названием «Корона из ведьминого дерева».

В Центральном Риммерсгарде Коготь встречается с королевской процессией, и Ярнульф умудряется отправить тайное послание королеве Мириамель и королю Саймону, в котором сообщает, что королева норнов ищет нечто, носящее название Короны из ведьминого дерева. Саймон, Мириамель и их советники встревожены, к тому же до них уже доходили многочисленные известия о возобновлении враждебных действий со стороны норнов, поэтому они относятся серьезно к посланию Ярнульфа, хотя никогда раньше не слышали о таком человеке.

В городе Наббан женщина-вранн по имени Джеса заботится о маленькой дочери герцога Салюсера и герцогини Кантии, союзников Саймона и Мириамель. В Наб- бане накаляется обстановка: граф Далло Ингадарис заключил союз с братом Салюсера графом Друсисом, чтобы напугать кочевые племена тритингов, земли которых граничат с Наббаном. Друсис обвиняет Салюсера в трусости и нежелании достойно наказать варваров и загнать их обратно в степи.

Тем временем на равнинах тритингов сероглазый Унвер, принятый в клан Журавля, и его спутник Фремур участвуют в набеге на наббанское поселение. Когда они вынуждены спасаться бегством, Унвер спасает жизнь Фремура, частично в надежде жениться на сестре Фремура Кульве.

Сэр Элин догоняет королевскую процессию и доставляет послание от своего двоюродного дяди, графа Эолейра. Лорд Пасеваллес, временно заменяющий Эолейра в Хейхолте, сообщает о своих тревогах относительно Наббана, а королева Инавен из Эрнистира предупреждает, что король Хью и леди Тайлет уже почти не скрывают того, что поклоняются ужасным старым богам. Эолейр посылает Элина с этими плохими новостями к своему надежному союзнику, графу Мурдо. Элин и его люди, скрываясь от разразившейся бури, останавливаются в замке барона Курудана, командира личных элитных войск короля Хью. Ночью, во время бури, Элин видит огромную армию норнов возле форта, а потом наблюдает, как Курудан встречает самых страшных врагов человечества. Но прежде чем Элин и его люди успевают бежать с новостями о предательстве, их хватают и помещают в темницу Серебряные Олени Курудана.

В городе норнов Наккиге лорд Ахенаби посылает Вийеки с его Строителями в земли смертных, поручив им тайную миссию, их сопровождает маленькая армия солдат норнов. Зои понимает, что после отъезда Вийеки ее жизни угрожает жена ее любовника, леди Кимабу, которая ненавидит Зои за то, что она сумела родить Вийеки дочь, Нежеру, в то время как Кимабу не удалось подарить ему наследника. Зои понимает, что ей необходимо бежать, если она хочет остаться в живых.

Зои вспоминает о своем прошлом с Асталинскими сестрами в Риммерсгарде и детстве в Кванитупуле, и тут становится понятно, что Зои на самом деле – Дерра, одна из двух исчезнувших близнецов принца Джошуа и Воршевы, его жены из народа тритингов. Зои бежит в пустующий озерный домик Вийеки, расположенный в пещере, глубоко под городом.

Королевская процессия наконец возвращается в Хейхолт, Саймон и Мириамель просят Тиамака исполнить предсмертное желание Изгримнура и начать поиски принца Джошуа. Тиамак посылает своего помощника, брата Этана, на юг, чтобы тот попытался выяснить, что случилось с Джошуа, который исчез двадцать лет назад.

Между тем принц Морган, которому бросил вызов Младший Сненнек, забирается на крышу Башни Хьелдин, которая пользуется дурной славой в Хейхолте, где едва не погибает. Морган считает, что он увидел давно умершего Прайрата, когда находился на вершине башни, и заставляет Младшего Сненнека поклясться, что тот никому об этом не расскажет.

Саймон и Мириамель, постоянно получающие сообщения о возобновлении активности норнов, понимают, что их древний, владеющей магией враг слишком опасен, чтобы сражаться с ним в одиночку. Они решили возобновить контакты с ситхи и прежде всего со своими старыми союзниками Джирики и Адиту. По настоянию Саймона Мириамель неохотно соглашается отправить их внука, принца Моргана, с Эолейром и отрядом солдат в лес Альдхорт, чтобы они попытались найти ситхи и доставили их отравленного посла Танахайю домой в надежде, что соплеменники сумеют ее исцелить.

Вийеки путешествует на юг из Наккиги в сторону земель смертных, его сопровождает армия, планирующая напасть на крепость смертных Наглимунд. Вийеки говорят, что он и его Строители должны раскопать расположенную под крепостью гробницу легендарного тинукеда’я Руяна Ве по прозвищу «Навигатор» и добыть его магические доспехи, хотя Вийеки не понимает, как такое возможно без войны со смертными. Тинукеда’я, которых часто называют «подменыши», пришли в Светлый Ард вместе с ситхи и норнами, однако они отличались от остальных бессмертных. В Светлом Арде тинукеда’я принимали самые разные формы и играли самые неожиданные роли.

Принц Морган и граф Эолейр наконец сумели войти в контакт с ситхи у границы леса Альдхорт. Бессмертные оставили свое поселение в Джао э-тинукай’и, а на их матриарха Ликимейю напали люди, и она погрузилась в глубокий магический сон. Кендрайа’аро из правящего Дома Ежегодного танца объявил себя Защитником своего народа и отказался от любой помощи смертным, что вызвало трения между ним и детьми Ликимейи, Джирики и Адиту. Адиту беременна, что является большой редкостью у ситхи. Отцом ребенка является Иджа’аро, племянник и сторонник Кендрайа’аро.

В клане тритингов Унвер вызывает на бой и убивает своего соперника, претендента на сестру Фремура Кульву. Но брат Кульвы, тан Одриг, не хочет отдавать сестру чужаку и перерезает ей горло. Унвер убивает Одрига и бежит из клана Журавля, чтобы вернуться в клан Жеребца к своей матери Воршеве. Мы узнаем, что Унвер на самом деле Деорнот, второй близнец Джошуа и Воршевы. Когда Унвер требует, чтобы мать рассказала ему, почему она отослала сына прочь и куда исчезла его сестра, Воршева говорит, что она лишь исполнила приказ своего отца тана Фиколмия, и Дерра сбежала вскоре после этого.

Тан Гардиг, муж сестры Воршевы Хьяры и наследник Фиколмия, пытается атаковать Унвера, и в возникшей сумятице Воршева убивает своего немощного отца Фиколмия. Внезапно появляется огромная стая ворон, которая нападает на Гардига и его союзников, что заставляет многих тритингов объявить Унвера новым Шаном, верховным правителем тритингов. Унвер убивает Гардига и становится новым таном клана Жеребца.

Далеко на северо-востоке Когтю норнов и Ярнульфу удается пленить маленького юного дракона, но тут появляется его мать. Во время схватки с драконом командир Мако получает сильный ожог кровью дракона, а один из членов Когтя погибает, но остальным удается спастись, и они тащат плененного юного дракона вниз, в долину.

Эолейр и Морган возвращаются после встречи с ситхи в свой лагерь на границе леса Альдхорт и узнают, что их отряд атаковали тритинги и убили всех солдат, а часть тритингов осталась поблизости в поисках новых жертв и добычи. Эолейр и Морган разделяются, и принц оказывается один в древнем Альдхорте.

В Хейхолте королеву Мириамель и короля Саймона приглашают принять участие в важной свадьбе в многолюдном Наббане, где начались волнения. В надежде, что присутствие Верховного Престола поможет решить разногласия между герцогом Салюсером и его братом графом Друсисом, Саймон и Мириамель принимают приглашение. Однако из-за усиливающей угрозы вторжения норнов и тревожных вестей из Эрнистира они понимают, что не могут оба отправиться в Наббан, поэтому решают, что Мириамель поедет на свадьбу, а Саймон останется в Хейхолте.

Королевский советник Пасеваллес встречается со своей тайной любовницей принцессой Иделой, вдовой Джона Джошуа. Когда она передает ему письмо из Наббана, которое он уронил, Пасеваллес видит, что печать сломана, и начинает подозревать, что Идела прочитала письмо. Он толкает принцессу, и она падает вниз по ступенькам лестницы, а когда Пасеваллес видит, что падение ее не убило, добивает принцессу ударом ноги.

В лесу Альдхорт посланница ситхи Танахайа наконец приходит в себя после тяжелой и долгой болезни и воссоединяется с Джирики и Адиту. Несмотря на ее выздоровление, будущее видится мрачным. Теперь уже очевидно, что королева норнов Утук’ку намерена воевать не только с ситхи, но и с людьми.

## Предисловие

Когда Танахайа вошла в пещеру Ясира, она испытывала тревогу. Казалось, все пошло не так. На мгновение она даже засомневалась в правильности принятого решения.

«Здесь полно ярких летунов, – подумала она, глядя на множество бабочек, – но они такие медленные и печальные! Камень окружает их со всех сторон и скрывает от солнца и ветра. Они заточены в гробницу, как сама Са’онсерей. – Танахайа посмотрела на иссохшее тело Ликимейи, не мертвое и не просто спящее, и почувствовала страшную пустоту. – Весь мир сошел с ума. И как в такие времена отличить истинное от ложного?»

Священные бабочки сидели на стенах пещеры и потолке, точно гобелен из живых драгоценных камней, сотканный из такого многообразия цветов, что даже зоркая Танахайа не могла их сосчитать; нежный шелест их крыльев наполнял тишину, словно дуновение легкого ветра в кронах деревьев.

Дочь Ликимейи Адиту подошла и взяла Танахайю за руку.

– Здесь Джирики, – сказала Адиту, и ее легкие пальцы на ладони Танахайи сказали ей: да пребудет с тобой мужество, мы рядом, и она повела ее в глубины пещеры, где их поджидал весь клан Ежегодного танца.

– Входи, Танахайа из Шисей’рона. – Кендрайа’аро, покрытый шрамами самопровозглашенный Защитник клана, ждал в дальнем углу, за пределами круга солнечного света, падавшего внутрь пещеры сквозь щель в потолке. Он сидел на голом камне, скрестив ноги, точно командир армии, и его ближайшие сторонники, в большинстве своем молодые зида’я, которые не знали жизни до ссылки в бескрайний лес, теснились вокруг, словно телохранители. – Я не люблю покидать линию фронта во времена таких серьезных угроз, – продолжал Кендрайа’аро. – Скажите, зачем меня призвали.

Немигающие глаза его сторонников следили за Танахайей с нескрываемым недоверием, но на лицах остальных ситхи, собравшихся в пещере, застыло холодное внимание. Лишь брат Адиту Джирики и еще несколько ситхи кивнули, приветствуя Танахайю.

– Именно из-за серьезной угрозы я хотела поговорить с тобой, Старейшина Кендрайа’аро. – Танахайа сознательно не использовала титул «Защитник» и сразу почувствовала, как ситхи зашевелились, их заинтересовали ее слова. – В такие времена мы не можем пренебрегать союзниками.

Изуродованное лицо Кендрайа’аро приняло отрешенное выражение.

– Пренебрегать союзниками? Какими союзниками? У зида’я нет союзников в этом мире.

– И нам они не нужны! – заявил Иджа’аро, юный родственник Кендрайа’аро.

Из всех собравшихся в Ясире ему труднее всего удавалось скрывать свои чувства. Танахайа считала Иджа’аро чересчур серьезным и сердитым юношей, хотя и понимала, что в нем имелось нечто большее, чем просто злость, раз Адиту выбрала его в качестве отца своего ребенка.

– Я говорю о смертных, – слова Танахайи вызвали легкое волнение среди собравшихся, но такое мимолетное, что только легкое беспокойство бабочек у них над головами его выдало. – О смертных, которые доставили меня сюда, чтобы наши целители меня спасли.

– Да, конечно, – сказал Кендрайа’аро. – Но я сомневаюсь, что ты и остальные призвали меня сюда только для того, чтобы я понаблюдал за церемонией демонстрации твоей благодарности нашим целителям – или бесполезным смертным.

– Нет, Старейшина Кендрайа’аро. Мы призвали тебя из вежливости, чтобы я могла сообщить тебе свое решение. Я возвращаюсь в земли смертных, в место, которое они называют Хейхолт – нашу древнюю цитадель Асу’а.

Несколько долгих мгновений Кендрайа’аро, прищурившись, смотрел на нее, словно сомневался в том, что услышал.

– Нет, этого не будет, – наконец заговорил он. – Верь мне, этого не будет.

– Боюсь, ты неправильно меня понял, Старейшина, – сказала Танахайа. – Дети Ликимейи Са’онсерей, Адиту и ее брат Джирики доверили мне миссию. И она не завершена.

Сторонники Защитника сердито выдохнули и зашевелились; и Танахайе их реакция показалась резкой, точно крик, но она заставила себя сохранять холодное спокойствие.

– Я Защитник Дома Ежегодного танца, – сухо сказал Кендрайа’аро. – Я с самого начала не одобрял твоей миссии к смертным и не одобряю ее сейчас. Мои слова являются для тебя законом.

Теперь зашевелились другие, но новая волна беспокойства сосредоточилась среди старших ситхи, многие из которых, как знала Танахайа, оставались верны Джирики, и в особенности Адиту, как истинным наследникам Дома Ежегодного танца.

– Твои слова не являются законом, Кендрайа’аро, – сказал Джирики, но его голос прозвучал мягко и сдержанно. – Наш отец Шима’онари был последним Защитником – но он мертв, да примет его Сад. Наша мать Ликимейя является воплощением Са’онсеры и, хотя она серьезно пострадала и утратила сознание, ее жизнь еще не закончилась.

– Мне нет нужды слушать нашу историю от тебя, ведь ты не видел Девяти Городов во времена славы нашего народа, – сказал Кендрайа’аро, и на мгновение всем показалось, что он не сумеет сдержать свой гнев, но он справился и вновь обрел спокойствие. – В любом случае это не имеет значения. Я не претендую на все привилегии главы клана Ежегодного танца, но кто-то должен быть Защитником, и, пока я служу клану в такой роли, именно я должен сделать трудный выбор – и я решил предоставить предателям смертным идти своим путем. Ты не поедешь в замок смертных, Танахайа, и не станешь больше иметь дел со смертными. Никто из нашего дома не станет. – Он скрестил руки на груди. – Если нет других важных вопросов, я объявляю этот бессмысленный совет закрытым.

«Мужество, – сказала она себе. – Что такое недовольство Кендрайа’аро по сравнению с безумием королевы Утук’ку и ее приспешников – по сравнению с возможным уничтожением всего мира?»

– Ты неправильно меня понял, Старейшина Кендрайа’аро, – сказала она. – Я не спрашиваю у тебя разрешения это сделать, лишь информирую о том, как намерена поступить. Вежливость, не более того.

Иджа’аро уже собрался вскочить на ноги, но Кендрайа’аро, хотя на его лице появились ярость и разочарование, положил руку на плечо своего юного родственника.

– Здесь не прозвучат гневные слова, – сказал он Иджа’аро. – Как и угрозы. Убери руку от меча, юноша, иначе я отправлю тебя в изгнание. Мы зида’я, а не скандалисты смертные, – и мы в Ясире. – Иджа’аро успокоился и опустился на камень рядом с другими сторонниками Кендрайа’аро, который снова повернулся к Танахайе. – Объяснись.

Она сделала глубокий вдох, и вдруг у нее возникло странное, ошеломляющее ощущение, что за этими разногласиями стоит нечто больше, чем способны понять присутствующие. Она посмотрела на бабочек у себя над головой и почерпнула силу в их присутствии.

«Яркие летуны видели здесь куда более яростные конфликты, – сказала она себе. – Однако они продолжают к нам прилетать. И мы, Дети рассвета, зида’я, все еще живы».

– Все просто, Старейшина. Ты управляешь Домом Ежегодного танца по большинству вопросов – но я не принадлежу к этому дому.

Он сделал отрицающий жест.

– Это вопрос риторики, но не факт. Тебя прислал сюда твой господин Имано. И ты должна подчиняться мне.

– Во-первых, – возразила Танахайа, – лорд Имано мой господин не по закону, а лишь по моему желанию – он мой наставник, а не господин. Он Старейший, как и ты, но мое уважение к нему глубоко, и я многим обязана ему за помощь. – Она посмотрела на Джирики и нашла некоторое утешение в его мрачном задумчивом лице. – Меня прислал Имано, чтобы помочь Джирики и Адиту задолго до того, как Ликимейя была ранена и погрузилась в долгий сон. Я выполнила поручение их матери Ликимейи и отправилась в столицу смертных, но засада воинов, вооруженных отравленными стрелами, помешала мне туда добраться. С тех пор ничего не изменилось. Я служу их интересам, а не твоим.

Кендрайа’аро был ошеломлен подобными рассуждениями.

– Я не понимаю таких разговоров.

– А чего не понимаю я, – сказала Танахайа, напугав себя собственной смелостью, – так это того, что твои сторонники, Старейший, как складывается впечатление, полны решимости игнорировать все, что не совпадает с твоими взглядами. Меня отправили к смертным в качестве посланника, не спрашивая твоего одобрения. Меня атаковали и бросили, посчитав мертвой, и я бы наверняка умерла, если бы несколько смертных долго и упорно не поддерживали во мне жизнь, пока не сумели доставить меня сюда. Насколько мне известно, стрелы, поразившие меня, были черными, как стрелы хикеда’я – но их выкрасили в черный цвет, поскольку они были сделаны не из истинного черного дерева куриосора.

– Смысл твоих слов по-прежнему мне неясен, – нахмурившись, сказал Кендрайа’аро.

– Она имеет в виду, – впервые заговорила Адиту, – что кто-то хотел, чтобы мы – или смертные – винили хикеда’я в нападении на нашу посланницу.

– Значит, на Танахайю напали смертные, а не народ Утук’ку. – Иджа’аро сел и сделал широкий жест – это всего лишь шум ветра. – Из чего следует, что нам нужно держаться от них как можно дальше.

– Но яд, который они использовали, – продолжала Танахайа. – О нем мы также уже говорили. – Она повернулась к маленькой седовласой женщине, сидевшей рядом с Адиту. – Пожалуйста, расскажите остальным Са’онсерей то, что вы поведали мне, Старейшая Кира’ату.

Целительница, никогда не позволявшая себе спешить, подождала несколько мгновений и только после этого заговорила:

– Яд, который находился в крови Танахайи, был… необычным. Я никогда не видела ничего подобного. В ранах его не осталось, но следы показались мне очень странными. Я обнаружила признаки кей-вишаа и растения, которое мы называем «капюшон путешественника», а смертные – аконитом. И кое-что еще…

– Но это ничего не значит! – перебил ее Иджа’аро, заставив нескольких бабочек зашевелиться из-за его постоянного вмешательства. – Хикеда’я использовали порошок ведьминого дерева против людей в прошлой войне. Смертные знают о нем и его свойствах.

Кира’ату даже не взглянула на него.

– Да, хикеда’я использовали кей-вишаа против людей в прошлом. И смертные вполне могли узнать про его свойства, хотя совершенно очевидно, что им будет непросто сделать яд, поскольку ведьмины деревья практически исчезли.

Казалось, бабочки на стенах и потолке охвачены тревогой, и все в пещере услышали шорох тысяч крыльев.

– Но самым странным в засаде было это, – продолжала целительница. – Среди других следов отравления в теле Танахайи я нашла те, что не являлись результатом действия кей-вишаа или капюшона путешественника. Покажи им, Танахайа из Шисей’рона.

Танахайа повернулась и подняла свободную тунику, не обращая внимания на боль от гниения, превратившего ее раны в полости, которые только сейчас начали заживать.

– Видите следы на коже, похожие на цветы? – спросила у собравшихся Кира’ату. – Даже через несколько лун после нападения они все еще горячие на ощупь. Такой эффект не может возникнуть после обычного яда. Но они очень похожи на раны, полученные другим способом – тем, что действует на тело снаружи. Я говорю о драконьей крови.

Лицо Кендрайа’аро оставалось разгневанным, но, услышав ее слова, он немного побледнел.

– То есть ты утверждаешь… – начал он.

– Я ничего не утверждаю, Защитник, – сказала Кира’ату. – Я говорю о том, что знаю.

– Неужели кому-то еще непонятно, что тот, кто имеет доступ к кей-вишаа и драконьей крови, хочет помешать нам восстановить наши отношения со смертными? – заговорил Джирики. – Это же совершенно очевидно. И достаточно, чтобы вновь отправить Танахайю в Хейхолт.

Кендрайа’аро покачал головой, медленно, но решительно.

– Мне все равно. Я не разрешаю.

– Я уже сказала, Старейшина, мне не требуется твое разрешение. – Танахайа старалась говорить как можно спокойнее, хотя сердце отчаянно колотилось у нее в груди. – Исключительно из вежливости, я сообщаю тебе, что вновь отправляюсь к смертным. А теперь мне нужно подготовиться к путешествию.

– Позволь помочь тебе, сестра моего сердца. – Адиту встала, и ее живот был подобен полной луне, плывущей над горизонтом. – Ты лишь недавно поправилась.

– Я боюсь, что уже никогда полностью не поправлюсь, – сказала Танахайа. – Но у меня хватит сил, чтобы выполнить свой долг.

Они вышли из пещеры бок о бок, остановившись только для того, чтобы отдать дань уважения спящей Ликимейе, закутанной в покрывала из шелка бабочек. Сами бабочки вновь замерли на потолке и стенах, и в этот момент в пещере воцарилась тишина, зида’я размышляли о том, что было сказано. Однако Танахайа не сомневалась, что тишина в Ясире не будет долгой после того, как она уйдет.

## Часть первая. Конец лета

> Жестокая сфера, мой недруг, солнце,

> Сияющее над всем.

> Я никогда больше не хочу видеть

> Гордые дубы Хекасора с ветвями

> В виде молний,

> Мерцающие голубые воды озера Силверхом

> И бесконечное, бесконечное небо.

> Исчезни, мерзкое солнце! Ты печалишь меня.

> Шан’и’асу с пика Голубого призрака


### Глава 1. Старое сердце


Прикосновение тонких пальцев так сильно напугало Моргана, что он спрыгнул с ветки, на которой сидел, сильно ударился коленом и локтем о нижнюю и неуклюже упал на землю. Даже не пытаясь подняться на ноги, он пополз на четвереньках вперед, чувствуя, как в ушах мучительно пульсирует кровь. И только оказавшись в дюжине шагов от дерева, Морган осмелился оглянуться.

Лунный свет просачивался сквозь кроны древних деревьев, но не помогал понять, что за зверь коснулся его несколько мгновений назад. Впрочем, он совершенно точно знал, что смотрит на окутанное серебристым сиянием существо, подобное которому он не видел никогда в жизни, – оно оказалось меньше его младшей сестры, и это заставило страх немного отступить, но Моргану никак не удавалось сообразить, что это за животное… вроде не медвежонок и не обезьяна. А в огромных черных глазах застыло удивление, и, прежде чем зверек повернулся и исчез в нижней части дерева, Морган даже успел разглядеть руки с пальцами, а не когтями.

Морган сидел на влажной земле, пока луна снова не исчезла за деревьями. Он дрожал, дожидаясь, когда сердце немного успокоится, ему ужасно хотелось заплакать, но он не осмеливался издать ни звука. Морган понятия не имел, откуда пришел и как долго бежал.

«Я заблудился, – понял он. – Один в лесу Альдхорт. Заблудился».

Это знание было подобно сильному удару, и ему отчаянно хотелось выпить чего-нибудь крепкого.


Морган проснулся от жуткого мрачного сна, в котором его атаковали корни и сплетающиеся ветви дерева, а ползучие растения, точно мстительные призраки, хватали его и тащили куда-то, и обнаружил, что вместо жутких фантомов на него смотрит ярко-голубое летнее небо и теплый утренний воздух наполнен запахами самых разных растений.

У него было всего несколько мгновений, чтобы почувствовать облегчение, насладиться идеальной невинностью дня; затем он попытался выпутаться из плаща, в который завернулся, когда уснул на дереве. Его падение замедлили нижние ветви; ему повезло, что он забрался лишь на высоту нескольких своих ростов. Тем не менее он успел поцарапаться в нескольких местах, прежде чем свалился на землю.

Сначала он только лежал, тяжело дыша и ощупывая руки и ноги, чтобы выяснить, насколько серьезно они пострадали. «Вот тебе и безопасное убежище на деревьях, – подумал он. – Слава доброму Усирису, что я не забрался выше! – А потом он подумал: – Что со мной будет? Ищет ли меня кто-нибудь? И жив ли кто-то из тех, с кем я отправился в путешествие?»

Морган вспомнил, как в последний раз видел бедного старого графа Эолейра, и все у него внутри сжалось от страха и боли за него и Порто, и за тролля Бинабика и его семью. Морган постарался отогнать мрачные мысли. «Ты принц, – напомнил он себе, тебе нельзя позволить страху или грусти лишить тебя мужества». Он видел в лагере тела лишь нескольких эркингардов, так что Сненнек и Квина, а также остальные, наверняка сумели выжить. Но ему было трудно в это поверить.

Моргану очень хотелось выпить чего-нибудь крепкого. Кувшин с вином помог бы ему избавиться от боли и тревог. Как же глупо он поступил, оставив свою флягу в лагере, когда они с Эолейром отправились к ситхи. Должно быть, Порто выпил весь его бренди. Если старый рыцарь прожил достаточно долго.

Морган разрывался между искренним страхом за своего товарища и мыслями о том, что его бренди досталось тому, кто не сможет его оценить.

Наконец, когда первое потрясение от падения прошло, Морган с трудом поднялся на ноги и принялся собирать вещи, свалившиеся с ветки вместе с ним – меч, мех с водой и темно-зеленый плащ, в который он завернулся посреди ночи, когда стало особенно холодно. Потом он уселся под буком и разложил перед собой на влажной земле свое имущество, а затем взял в руки кошель и высыпал его содержимое на расстеленный плащ.

Он обнаружил огниво, которое помогло бы ему разжечь огонь – оно первым попалось ему на глаза, и Морган тут же возблагодарил бога. Но, кроме кольчуги и одежды под ней, у него почти ничего не было – меч и кинжал, а также то, что лежало в кошельке. Он изучил маленькую кучку, и ему стало грустно.

Огниво.

Книга Эйдона, принадлежавшая его матери.

Нечто, завернутое в листья, он не знал, что это такое, но надеялся найти там еду.

Специальные железные когти, которые надевались на ноги, чтобы ходить по льду – подарок Сненнека, – совершенно бесполезные в летнем лесу, как соски у кабана.

Морган взял кошель и понял, что там лежит что-то тяжелое. Он засунул внутрь руку и увидел, что кто-то – его оруженосец Мелкин или тролль Сненнек – свернул в моток тонкую веревку, которая так и осталась на самом дне кошелька. Морган почувствовал благодарность к тому, кто это сделал. В крайнем случае он сможет воспользоваться веревкой, чтобы укрепить свое убежище.

«Или повеситься», – подумал он и тут же вознес поспешную молитву о прощении. Зачем давать богу лишние идеи?

Закончив молитву, он посмотрел на сверток, обернутый листьями. Последний раз они с Эолейром ели в лагере покрытого шрамами ситхи Кендрайа’аро. Морган почти ни к чему не притронулся, хотя еда была очень вкусной, и теперь проклинал себя за излишнюю скромность и глупость, что не наелся тогда на славу – но кто мог знать, что произойдет дальше?

«Клянусь любовью Господа нашего, что я буду есть в этом лесу?»

Морган испытал огромное облегчение, когда обнаружил, что в виноградные листья завернуты твердый сыр, хлеб и яблоко, видимо, их припрятали либо старый Порто, либо его оруженосец Мелкин. Но откуда там взялось яблоко? Морган не помнил, когда они в последний раз оказывались рядом с яблоней. Остальная еда могла подождать, а вот яблоко уже стало мягким. Он откусил кусочек и на мгновение испытал невероятное счастье, таким вкусным оно оказалось.

«Значит, я не такой глупец, каким меня считает мой дед, – сказал он себе. – И я не беспомощный. Вы только посмотрите на то, что у меня есть – нож, кое-какая еда, огниво».

Но потом радость исчезла, и Морган вспомнил друга деда, Джеремию, лорда-гофмейстера Хейхолта, который критиковал его кожаный кошель.

«Такие вещи носят только крестьяне и пилигримы, – сказал ему Джеремия. – А вы, ваше высочество, не из их числа».

«Ну, лорд Ненавидящий-кошельки, – подумал Морган, – кто из нас оказался прав?»

Тут он сообразил, что сидит в одиночестве посреди огромного леса, не имея ни малейшего представления о том, как вернуться домой, и мысленно спорит с человеком, которого нет рядом.

«Когда оказываешься в трудном положении, – однажды сказал ему дед, – иногда нужно просто продолжать жить дальше. Двигаться вперед».

Теперь, годы спустя, Морган увидел смысл в словах короля. Пока он изучал свое имущество, солнце успело подняться выше, прошло над ветвями над головой Моргана, спеша к полудню, после которого начнут приближаться ночь и темнота.

Морган понимал, что еды ему едва ли хватит надолго, а он ничего не знал о том, что может оказаться съедобным в Альдхорте, за исключением нескольких ягод. Он с самого детства не ловил кроликов, когда вместе с другими детьми высокопоставленных сановников Хейхолта изображал странствующего героя. Оставалось надеяться, что он все еще помнит, как делать силки.

«Если ты останешься здесь, то будешь голодать, – сказал он себе. – Ты должен что-то делать. Думай, Морган, думай!»

Самым очевидным решением было попытаться найти дорогу, ведущую из леса. Впрочем, когда рядом были ситхи, он не очень понимал, куда они шли, и подумал, что причина в каком-то языческом заклинании, которое путало чужаков. Но теперь он сможет ориентироваться по солнцу, которое не обманет.

Морган сложил все обратно в кошель и посмотрел на небо, чтобы понять, в каком направлении движется солнце, а потом зашагал туда, где должен был находиться юг, в сторону степей. Несмотря на тревоги – ему ужасно хотелось выпить, и эта жажда только усиливалась, – а еще он чувствовал себя настолько смелым, что даже начал насвистывать на ходу. И только после того, как вспомнил, что те, кто напал на лагерь, могут его искать, смолк.


К полудню Морган уже не мог заставить себя свистеть, даже если бы набрался смелости. Желудок у него болезненно сжимался, и отчаянно ныли ноги, но он не видел ни малейшего прогресса в своих блужданиях. После того как солнце миновало высшую точку, он старался шагать вправо от направления его движения к земле, рассчитывая, что это приведет его к краю леса. Но время уходило, лес по-прежнему оставался густым, а большие деревья, грабы, липы и множество эркинландских дубов создавали глубокую тень, сквозь которую лишь изредка пробивались солнечные лучи, освещавшие редкие болотистые участки между холмами. Он прошел намного больше того расстояния, которое пробежал вчера вечером, несмотря на то, что тогда едва справлялся с ужасом. И, хотя рядом не было ситхи, очевидно, магия леса продолжала на него действовать.

Морган остановился на склоне холма, чтобы оценить свое положение, и прислонился спиной к стволу большого бука. Он доел яблоко несколько часов назад, высосал остатки сока из огрызка, а потом раздавил семечки зубами, чтобы ничего не потерять, чувствуя себя настоящим героем. Но теперь голод стал его постоянным спутником, поэтому он достал краюху хлеба и стал его есть с маленькими кусочками сыра. Это немного помогло, но ему по-прежнему ужасно хотелось выпить, и мысли о выпивке стали для него источником постоянных мучений.

Проблема с выбором направления движения представлялась ему более простой: Морган понимал, что степи и Имстрекка должны находиться южнее, однако не знал, как велика протяженность леса. Он стер пот со лба и посмотрел вверх вдоль ближайшего склона, размышляя о том, что, если поднимется на вершину, возможно, сможет увидеть, как далеко ему осталось идти до границы леса.

Подъем занял некоторое время, потому что склон оказался довольно крутым, к тому же Моргану мешали кусты и поваленные деревья. К моменту, когда он оказался на вершине, солнце ушло довольно далеко к горизонту. Наконец он нашел открытое место, где деревья расступались рядом с рощей призрачных березок, и увидел перед собой море деревьев – море без берегов.

– Так нечестно! – вскричал он, и ему в ответ укоризненно заверещала сойка. – Нечестно!

Лес тянулся во все стороны, ничего, кроме бесконечной череды крон деревьев и холмов вроде того, на вершине которого он стоял, отдельные островки среди зелено-коричневого океана листьев.

Морган почувствовал, как слезы разочарования и страха начинают застилать ему глаза, и ему отчаянно захотелось напиться до бесчувствия.

Ситхи называли свои поселения «маленькими лодками». Как же ему хотелось увидеть сейчас нечто подобное. И пусть это будет лагерь покрытого шрамами негодяя Кендрайа’аро.

Морган почувствовал слабость в коленях и прислонился к стволу березы. Солнце стояло довольно низко, и его свет уже не мог добраться до низин, где начал собираться вечерний туман. Морган вытер глаза, недовольный собственной слабостью, но еще не в силах что-то делать.

«Я здесь умру. – В этот момент он не видел никаких других вариантов. – От голода или холода, или упаду и сверну себе шею. Волки. Медведи. И никто никогда не узнает, что со мной случилось».


– Убейте аристократа и заберите его одежду. Больше у него ничего нет.

Граф Эолейр, лорд-камергер, Рука престола, герой вой- ны с Королем Бурь, оказался в окружении ухмылявшихся тритингов.

Грубых бородатых мужчин, врагов Эолейра, было шестеро. Его мучители носили разрозненные части доспехов, а на грязных накидках не было никаких эмблем. Тот, что сбил Эолейра с ног, ткнул его мечом, чтобы ранить, а не убить – степняк хотел сначала развлечься, – и граф откатился в сторону, так что клинок лишь пронзил его плащ.

Один из всадников спешился.

– Придержи клинок, Хурза, – сказал он.

Эолейр понял, что это командир степняков, несмотря на свою молодость. Его щеки покрывали церемониальные шрамы, а в светлые волосы и бороду было вплетено множество мелких костей. Как и остальные, он не носил символов клана тритингов, что подтвердило подозрения Эолейра – его захватили разбойники. Вожак с усмешкой посмотрел на Эолейра.

– Мы всегда успеем его убить, – сказал он. – Но сначала я хочу узнать, что он здесь делает.

– И я охотно отвечу на твои вопросы, – сказал Эолейр, – но сначала мне нужно встать. – Он сел. Клинок Хурзы все еще оставался в плаще Эолейра, ткань начала рваться, но часть плаща все еще оставалась в земле. Степняк нахмурился, но не стал спорить с командиром. Наконец Хурза вытащил меч, вытер клинок о ногу Эолейра и убрал оружие в ножны. – Если только ты не боишься одного эрнистирийца, который вдвое старше тебя, – добавил Эолейр.

– Пожалуй, даже больше, чем вдвое, – с усмешкой ответил вожак разбойников. – Но я же сказал, что мы не намерены спешить тебя убивать, а потому открой-ка мне: что любитель кроликов из Эрнистира делает на нашей земле?

– А она твоя? Я не вижу ни у кого из вас эмблемы клана. – Эолейр знал, что играет со смертью, давая такие дерзкие ответы, но тритинги уважали мужество, а он бы предпочел, чтобы его убили как леопарда, а не как овцу. Кроме того, у него появилось чувство, что молодой тритинг действительно хочет выслушать его, хотя бы потому, что он умнее и практичнее своих воинов. Ко всему прочему, и это было очень важно для Эолейра, он видел, как трое других разбойников продолжают с недовольным видом расхаживать возле границы леса, где исчез Морган, и ему хотелось отвлечь внимание на себя. – Я Эолейр, лорд-камергер Эркинланда. И выполняю здесь поручение Верховного престола.

– Поручение? – командир рассмеялся. – О ком речь? О клане Лисицы? Или клане Ласточек? Или ты направлялся с визитом к толстым жителям Гадринсетта?

– Нет, не так, речь не о смертных. Меня послали на поиски ситхи.

Несколько разбойников принялись тревожно переглядываться; другие сплевывали на землю и делали знаки, отводящие зло.

– Ха, – сказал командир. – Теперь я знаю, что ты лжешь, эрнистириец. Кто станет добровольно искать встречи с Лесным народом? И кто сможет их найти, если они сами того не захотят?

Разбойники, остававшиеся у опушки леса, вскочили в седла и присоединились к остальным; Эолейр почувствовал облегчение.

«Великий Бриниох, благодарю тебя. Сохрани жизнь мальчика», – беззвучно молился он.

Быть может, Джирики был где-то рядом и теперь поможет Моргану добраться до безопасных мест. Несмотря на то что Кендрайа’аро плохо обошелся с ними, Эолейр считал, что едва ли найдется много мест, за исключением Хейхолта, где Морган находился в большей безопасности, чем с ситхи.

– У нас был рог, – сказал Эолейр командиру разбойников. – Мы получили его от ситхи. Он помог нам призвать ситхи, я только что вернулся после беседы с Лесным народом, как вы их называете, и обнаружил, что ты атаковал и уничтожил мой отряд.

– Я устал от этих разговоров, – с хмурым видом заявил Хурза, но достаточно тихо, и командир его проигнорировал.

– Это необычная история, сэр. Вы уверены, что вы дворянин, а не бард?

Один из разбойников, обладатель черной бороды, который был заметно старше командира, неожиданно вмешался в их беседу.

– Клянусь Громовержцем, я думаю, что знаю этого человека, Агвальт.

Командир повернулся к нему:

– Что ты сказал?

– Я видел его прежде. Он знал моего отца. – Разбойник с удивлением смотрел на Эолейра. – Я Хотмер. Мой отец, Хотвиг, из клана Жеребца, сражался за принца Джошуа. Вы его помните?

– Помню ли я его? – Эолейр был поражен, но сохранял осторожность. – Конечно, я его помню. Но ведь Хотвиг стал великим человеком в Гадринсетте – правителем города, я слышал. Как ты оказался здесь?

Хотмер покачал головой, и его лицо помрачнело.

– Я это не обсуждаю. – Он повернулся к Агвальту: – Но Эолейр был важным человеком уже в то время – правая рука короля, а с тех пор прошло двадцать зим.

– Разве это имеет какое-то значение? – с усмешкой потребовал ответа Хурза, который прищурился. – У него нет кошелька, и он совершенно бесполезен. Давай перережем ему глотку и отправимся по своим делам.

Некоторые разбойники были явно с ним согласны, но остальные смотрели на молодого командира.

– Это имеет значение, – сказал Агвальт, – если за него удастся получить выкуп. – Что ты скажешь, эрнистириец, король захочет заплатить за тебя выкуп?

– Конечно. И в любом случае, он будет рад услышать известия… – Эолейр понял, что от усталости и страха едва не сболтнул лишнего, – …о том, чем закончилась моя встреча с ситхи. Да, король Саймон и королева Мириамель заплатят за меня выкуп – но только если я буду жив и здоров и смогу рассказать им, что произошло.

Агвальт рассмеялся.

– Конечно. Но именно так сказал бы любой человек, попавший в отчаянное положение. И, хотя мы собрали неплохой урожай… – Он указал на гору щитов и доспехов на земле, оставшихся, несомненно, от мертвых эркингардов. – …Нам не следует излишне спешить и терять более крупный приз. – На его покрытом шрамами лице появилось хитрое выражение. – Но ведь был еще мальчишка, который сбежал? – Он посмотрел на приближающихся всадников и нахмурился. – Мальчишка, которого мои люди не сумели поймать.

Эолейр махнул рукой.

– Мой оруженосец, безмозглый олух, бросивший меня, как только пришла беда. Мне без него даже лучше.

Он попытался придумать, как заставить разбойников помочь ему разыскать Моргана, но не мог представить, как это сделать, не рассказав им, что речь идет о принце. Эолейр оказался перед трудным решением: что хуже, оставить принца одного в диком лесу или помочь ему стать пленником злобных разбойников? Агвальт может пытать их, а потом убить, если перспективы выкупа станут туманными или слишком опасными.

– А остальные дети? – прервал его размышления Агвальт. – Те, которых мы видели издалека, – они ехали верхом на баранах?

Эолейр удивился и обрадовался. Должно быть, речь шла о семье Бинабика, получалось, что они пережили нападение и сумели сбежать.

– То были не дети, а тролли из высоких северо-восточных гор. Их группа возвращалась домой и часть пути собиралась проехать с нами.

Теперь Агвальт расхохотался громко и с явным удовольствием.

– Тролли? О, какой у нас сегодня день! Даже если мы решим тебя убить, Эолейр, так называемая Рука короля, мы сделаем это не сразу, чтобы послушать твои выдумки. Ночи в степях бывают скучными без интересных историй. – Но затем его лицо снова стало холодным. – Свяжи его, Хурза. Не так крепко, чтобы он пострадал, но я не хочу никаких фокусов, и пусть остается связанным до тех пор, пока мы не разобьем лагерь. Он может ехать за спиной Хотмера, который наверняка будет рад компании старого друга своего отца.

Эолейр понял, что его не будут убивать прямо сейчас, и рискнул задать еще один вопрос.

– А где остальные твои люди? Ты бы не стал атаковать столь малыми силами большой вооруженный отряд.

– Остальные мои люди, – сказал Агвальт. – Мы не глупцы. – Он повернулся к дымящимся остаткам лагеря эркингардов, от которого почти ничего не осталось. – Эта бойня не наших рук дело. На твоих людей напал клан – и их было очень много. Целый клан, который направлялся на сбор в Холмах Духа, так я думаю. Но хватит болтать. Мы уходим.

Когда его поднимали на седло за спину Хотмера, Эолейр бросил последний взгляд в сторону леса, где исчез Морган, но над степью уже спускались сумерки, и он увидел лишь темную громаду леса, погрузившуюся в тень.

«Да хранят тебя боги, Морган. Я молюсь за то, чтобы ты добрался домой без меня. Не думаю, что мне хватит сил вернуться к твоим дедушке и бабушке и рассказать им, что я не сумел защитить их наследника. Лучше уж умереть в этих пустошах».


Сначала Морган держал в руке меч, изредка делая пробные выпады по лучам солнечного света между деревьями, уверенный, что его могут в любой момент окружить разбойники и ему придется защищать свою жизнь. Но по мере того как день клонился к вечеру, а в лесу становилось теплее, рука у него начала уставать, и он убрал меч в ножны. Очень скоро они стали ему мешать, потому что колотили по бедру во время ходьбы. И, хотя солнце уже прошло существенную часть своего пути, день становился все более жарким, и ему уже казалось, будто он задыхается в своем шерстяном плаще. Морган снял его, сложил и накинул на шею, чтобы защитить затылок от хлеставших его ветвей, и тут же почувствовал неприятный зуд.

Однако не это стало его главной проблемой. Все шло не так, все раздражало, тревожило и пугало Моргана. Несмотря на жару и пот, стекавший по спине, периодически он начинал дрожать. Он постоянно думал о бренди, вине или даже пиве, сошло бы что угодно, только бы избавиться от отвратительных мыслей. Ко всему прочему, он никак не мог выбраться из этого странного и опасного места.

Моргана никогда не интересовал лес, если не считать того, что там можно охотиться или устраивать приключения с выпивкой в компании с Астрианом и Ольверисом, как в тот раз, когда они отправились пострелять в оленей в королевском лесу Кинсвуд, заблудились и нашли обратный путь только при помощи королевских лесников, которые услышали, как они спорят между собой. Но Морган уже начал понимать, что знакомый лес рядом с замком очень сильно отличается от Альдхорта. Во-первых, даже в глубинах Кинсвуда повсюду виднелись следы людей, указатели охотников, оставленные на коре деревьев, груды камней, обозначающие тропы, и даже обугленные остатки костров.

Здесь, в Альдхорте, троп не было, и он не находил никаких признаков присутствия людей, лишь изредка вспыхивали красные хвосты белок на верхушках деревьев, или он слышал шелест крыльев пролетавших птиц, которых даже не всегда успевал увидеть. Он вполне мог находиться в каких-то новых землях, где никогда не ступала нога человека, однако его преследовало ощущение, будто кто-то – часто ему казалось, что таких существ несколько, – наблюдает за ним, прячась за деревьями. Морган не мог объяснить, что именно заставляло его так думать, но его постоянно преследовало чувство, что он здесь чужак, и даже огромные деревья смотрят на него свысока и с любопытством.

Никогда Морган не чувствовал себя таким одиноким.

В Кинсвуде и в некоторых частях огромного эрнистирского леса Сиркойл, в которых ему довелось побывать, он всегда видел людей и их жилища. Лесной народ возделывал деревья, выращивал или подстригал, иногда вырубал для получения топлива, оставляя торчавшие из земли пни, напоминавшие надгробия. Подлесок собирали угольщики, упавшие плоды поедали свиньи, которых пригоняли в лес на кормежку. Все каким-то образом использовали. А здесь он шагал совершенно один сквозь жаркий, влажный и безмолвный сумрак.

К концу дня каждый новый вдох, сделанный Морганом, наполнял его грудь, но не прояснял мысли, и ему приходилось постоянно бороться с переполнявшим его чувством беспомощности и отчаяния. Несколько раз, когда он поднимался на вершину холма, он пытался отыскать границу леса или хоть какие-то следы людей, но видел лишь бесконечные пространства деревьев и кустарника, которые тянулись во все стороны, и лишь огромные усилия воли не позволяли ему опуститься на колени и разрыдаться.

«Я не могу это сделать, – снова и снова повторял он себе. – Я принц. А принцу нельзя плакать».

Ему удавалось сдерживать слезы, но по мере того, как день подходил к концу и становилось очевидно, что он не сможет выйти из леса до наступления ночи, страх начал подниматься в нем, точно паводковая вода.

Крестьянский сын схватил свой меч И к берегу Гринвейда побежал, Где ряд за рядом стояли Жестокие воины короля Падуба.

И парень поднял свой меч, У пенистого стоя потока, И вскрикнул: «Ты не войдешь в Эркинланд! Путь река наполнится кровью!

Моргану хотелось спеть что-нибудь воинственное и веселое, но собственный голос казался ему тихим и лишенным смысла, и – хуже того – у него появилось ощущение, будто он оскорбляет вечную тишину леса, поэтому он не допел песню «Крестьянский сын Долшира». Однако очень скоро он не мог бы петь, даже если бы захотел. У него остались силы лишь для того, чтобы продираться сквозь подлесок, не обращая внимания на бесчисленные кровавые царапины от терновника, который рос около редких троп, проложенных животными, и он уже с трудом переставлял одну ногу за другой.

Он провел около часа в густой роще огромных древних лип, одни были стройными и тонкими, словно вытянувшаяся в струнку стража, другие такими толстыми, что их стволы казались припавшими к земле патриархами, клюющими носами возле семейного камина. Когда Морган наконец выбрался в более редкий лес, он остановился отдохнуть. Солнце садилось на западе – во всяком случае, там должен был быть запад, или все теряло смысл – и воздух стал прохладнее. Морган уже надевал плащ, когда заметил тянувшийся к солнцу ясень с широким неровным стволом, словно выросшим в тени ныне исчезнувшего гигантского дерева. Ему вдруг показалось, что это дерево ему знакомо…

Он приблизился к нему, обошел со всех сторон, но никак не мог избавиться от странного чувства. Затем его внимание привлекло какое-то светлое пятно на земле рядом со стволом. Оказалось, что это ставший коричневым огрызок яблока, который облепили муравьи, но Морган узнал отпечаток сапога на мягкой земле рядом с остатками его утренней трапезы.

Он вернулся к тому месту, откуда начал свой путь.

Морган опустился на колени, припал лбом к земле и заплакал. Солнце оказалось лжецом и предателем, оно, как убийца с ножом, пыталось отнять у него жизнь. Лес его ненавидел, и теперь Морган ненавидел его в ответ. Он шел весь день, но вернулся туда, откуда начал.


Ночью он спал – или только пытался – на том же дереве, что приютило его накануне. В темном лесу шуршали какие-то существа, он слышал шепоты, похожие на человеческие голоса. Когда Морган сел с отчаянно бьющимся сердцем, он увидел сиявшие на высокой ветке три пары больших круглых глаз, в которых отражался лунный свет, казалось, они смотрели на него, однако, кем бы они ни были, приблизиться к нему существа не осмеливались. После этого Морган перестал обращать внимание на шелесты и шепоты.

Даже звезды, которые он видел сквозь кроны деревьев, выглядели неправильно – расстояния между ними изменились, и они были незнакомой формы. Там, где прежде сияла яркая сфера Светильника, на небесном своде появилось созвездие, подобное пауку или крабу, центральный яркий огонь окружали радиальные линии, состоявшие из более мелких звезд. Неужели даже небо обратилось против него?

Морган снова заплакал, он был не в силах остановиться, но постарался рыдать беззвучно, ему совсем не хотелось привлечь внимание хищников. Он больше не боялся преследователей-людей – более того, с радостью встретил бы их. Но тихие звуки его плача, несмотря на все усилия, разносились по лесу, и невидимые наблюдатели тихонько шептались между собой, словно обсуждали: что будет делать дальше это странное чужое существо.

### Глава 2. Деревянное лицо


– Это моя мама? – спросила Лиллия, глядя широко раскрытыми глазами на фигуру, изображенную на крышке гроба.

Руки изображения были благочестиво сложены на груди, а деревянное лицо застыло в безмятежности, как у резного святого.

Саймона не удивил вопрос внучки. Его также тревожило сходство невестки Иделы с деревянной фигурой с застывшим выражением лица и накрашенными глазами, смотревшими в пустоту.

– Нет, малышка, – наконец ответил он. – Это резьба. Вроде куклы.

– А зачем они сделали из нее куклу? – спросила Лиллия.

– Чтобы показать, какой она была при жизни, – ответил Саймон.

– А теперь она выглядит иначе?

Прошло много дней после смерти принцессы Иделы, и королю не хотелось даже думать над вопросом малышки.

– Это не имеет значения. Душа твоей матери в раю. Однажды ты снова ее увидишь, и она будет выглядеть такой, какой ты ее знаешь.

– А если я не попаду в рай?

– Я уверен, что попадешь. – Саймон огляделся по сторонам.

Если не считать стоявшей вдоль стен почетной стражи, королевская часовня оставалась пустой. Длинная цепочка дворян и важных людей незнатного происхождения прошла здесь в предыдущие два дня, и сейчас складывалось впечатление, что все, кто хотел отдать дать уважения принцессе, уже это сделали. Саймон был полон мрачного удивления – как могла так долго, тихо и неподвижно лежать в закрытой коробке такая женщина, как Идела, полная самых разных идей.

– Убийца! – простонал кто-то – не слишком громко, но в почти пустой часовне это слово прозвучало как крик, и Саймон вздрогнул.

Герцог Осрик, отец Иделы, покачиваясь, стоял в дверях. Несколько его людей пытались поддерживать герцога – он был сильно пьян, – но он всех оттолкнул и, пошатываясь, вошел в часовню. Вслед за ним внутрь поспешно шагнул Пасеваллес, умоляя его выйти наружу и делая все, что было в его силах, чтобы остановить герцога, не касаясь его руками.

– Убийца! – повторил Осрик. Казалось, он даже не заметил Лиллию и короля, но прошел мимо них и упал на колени перед гробом. – Убийца разгуливает среди нас. Разгуливает на свободе! Чудовище, убившее мою единственную дочь!

На лице Пасеваллеса застыло сочувствие и одновременно отвращение. Герцог вспотел, и пятна на его одежде указывали на то, что он ее не менял несколько дней.

– Прошу прощения, ваше величество, – сказал Пасеваллес Саймону, заметил Лиллию и побледнел. – Клянусь Господом, я искренне сожалею. Его светлость расстроен. К тому же, он слишком много выпил…

– Я и сам вижу, – мягко ответил Саймон.

Он не ожидал, что Осрик, грубый человек, не склонный к проявлению чувств, будет так подавлен из-за смерти Иделы. Саймон посмотрел на Лиллию, которая не спускала испуганных глаз с трясущихся плеч деда. – Но почему он повторяет это слово? Я не хочу слышать такие вещи в присутствии… – Саймон указал на Лиллию. – Ты можешь увести его отсюда?

Пасеваллес состроил гримасу.

– Я могу попытаться, ваше величество. – Однако ему не удалось привлечь внимание герцога.

– Пойдем, Лиллия, – сказал внучке Саймон. – Дедушка Осрик очень опечален. Оставим его одного.

– Но он ведь увидит маму в раю, верно?

– Конечно. Но он грустит из-за того, что ему придется подождать. Как и всем нам.

Когда они подошли к двери часовни, Саймон оставил на пороге Лиллию и вернулся к Пасеваллесу. Осрик продолжал стоять на коленях перед гробом дочери.

– Пасеваллес, ты можешь за ним присмотреть? Я боюсь за него, пока он в таком состоянии.

– Я сделаю все, что в моих силах, ваше величество. Его стражники мне помогут, я уверен. Мы не позволим ему причинить себе вред. Я думаю, что вскоре ему станет лучше.

– Что он имеет в виду, когда говорит об убийце? – тихо заговорил Саймон, чтобы Лиллия его не услышала. – Мне представляется очевидным, что Идела упала с лестницы. Вероятно, причиной тому стал обычай придворных дам носить длинные платья. Ума не приложу, почему они не падают с лестниц каждый день…

– Я не знаю, откуда пошла эта глупая мода, сир. Как видите, милорд Осрик пьян, к тому же, он не спал несколько дней. Я послал карету за его женой, герцогиней Нелдой, но путешествие до Вентмута и обратно занимает несколько дней.

– Бог наш Спаситель, как я хочу, чтобы добрая женщина поскорее добралась до Хейхолта, – сказал Саймон. – И чтобы Мириамель была здесь, если уж вспомнить про отсутствующих жен. От нее до сих пор нет вестей?

– Вы узнаете об этом в тот момент, когда они появятся, ваше величество, – ответил Пасеваллес.

– Даже посреди ночи.

– Да, ваше величество. Конечно.

– Хорошо. Мне никогда не приходилось писать таких ужасных писем… это наводит меня на очень печальные воспоминания. – Он похлопал по руке своего лорда-канцлера. – Благословляю тебя, Пасеваллес. Ты хорошо помогаешь мне в столь мрачное время.

– Благодарю вас, мой король. – Пасеваллес низко поклонился. – Я лишь делаю то, что положено верному слуге.


– Как наша девочка? – тихо спросила графиня Рона, ближайшая подруга королевы и верный советник трона.

– Задает вопросы о смерти, – ответил Саймон, наблюдая за внучкой, которая медленно рисовала овалы, следуя за орнаментом, выложенным плитками пола в коридоре. – Я рассказал ей все, что знаю, постарался убедить, что Идела в раю и там она снова увидит мать.

– Ей нужно подумать о чем-нибудь другом, – сказала Рона. – Я соберу детей, чтобы она с ними поиграла – это позволит ей немного отвлечься от мрачных мыслей.

– Не уверен, что у тебя получится, – сказал король. – Я никогда не встречал ребенка, которого было бы так же трудно отвлечь, как Лиллию.

Рона грустно рассмеялась.

– В этом смысле она похожа на свою покойную мать, – ответила графиня.

– И еще меня тревожит герцог Осрик. Он все время повторяет, что Иделу убили.

Рона махнула рукой.

– Вам не следует обращать на это внимания. Жесткие сильные люди вроде Осрика плохо переносят подобные события. Иногда они могут выжить, только что-нибудь сломав, а потом попытаться исцелить сломанное.

Саймон кивнул.

– В твоих словах что-то есть. – Он энергично тряхнул головой, словно освобождаясь от прилипшей паутины. – Мне нужно управлять королевством, дорогая Рона. Присмотри за ребенком, ладно? Меня пугает то, что она не плачет и продолжает разумно рассуждать – ведь ее мать только что умерла.

– Не следует плохо говорить о мертвых… – Рона огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что никто ее не услышит, – …но Идела никогда не была близка с Лиллией.

Саймон сотворил Знак Дерева.

– Пожалуйста. Просто присмотри за моей внучкой, графиня, и, пожалуйста, не говори ей ничего подобного.

Рона печально улыбнулась.

– Я бы никогда не сказала такое ребенку, ваше величество.

Когда графиня Рона увела Лиллию, ей пришлось отвечать на вопросы о разложении мертвых. Саймон вернулся в свои покои, где занимался делами королевства, когда ему не хотелось погружаться в суету Тронного зала, где собиралось множество придворных и просителей. Он чувствовал себя усталым и собрался немного вздремнуть, поэтому почувствовал раздражение, когда обнаружил вранна Тиамака, друга и советника, который его ждал.

– Как твоя внучка, Саймон? – спросил Тиамак. – Как она переносит горе?

– Лучше, чем я. – Он со стоном опустился на кресло. – Смерть Иделы лишила меня самообладания. Надо же так случиться, что именно сейчас Мириамель так от нас далеко. И мы отослали прочь Моргана! Мой бедный внук даже не знает, что его мать мертва!

– Ты отправил внука на встречу с ситхи, поручив ему важную миссию, и королева согласилась – хотя, должен признать, очень неохотно. Не стоит себя ругать.

Саймон вздохнул.

– А теперь герцог Осрик шатается по Хейхолту, от него несет вином, и он бредит, будто Иделу убили. Что будет дальше? Воскреснет дракон Эльстана и спалит всех нас? Или появится Прайрат, и его башня снова начнет светиться красным по ночам?

Тиамак постарался скрыть дрожь.

– Пожалуйста, ваше величество – Саймон, – не говори такие вещи. Я не верю, что ты способен изменить наши судьбы к худшему подобными разговорами, но сомневаюсь, что твоему богу или кому-то из моих нравится, когда им бросают вызов.

Король откинулся на спинку деревянного кресла. Тиамак устроился с противоположной стороны письменного стола.

– В любом случае, – сказал Саймон, – я не хочу, чтобы Осрик кричал про убийство в залах и коридорах моего замка. Ничего хорошего из этого выйти не может, люди начнут испытывать страх. Нам это совершенно не нужно, ведь многие и без того опасаются нападения норнов.

– Мы готовимся к их вторжению, – осторожно ответил Тиамак. – Однако мы ничего определенного не знаем об их планах.

– А теперь ты говоришь, как Пасеваллес. – Саймон нахмурился. – Осторожность, и еще раз осторожность, не нужно делать поспешных выводов. Неужели я один помню, что они собой представляют?

– Я так не думаю, Саймон. Многие вместе с тобой смотрели в глаза этому ужасу. И я не сомневаюсь, что все помнят.

Король раздраженно взглянул на своего советника.

– Ты хотел меня пристыдить, Тиамак?

Тиамак покачал головой, и Саймон увидел седину в темных волосах друга, которую прежде не замечал.

– Нет, правда, у меня и в мыслях такого не было, – ответил Тиамак. – Я и сам разочарован и встревожен, и у меня имеются собственные проблемы. Но я не стану тебя ими беспокоить. Лучше поговорим о важных делах королевства.

– О чем ты?

– С одной стороны, Саймон, к тебе одновременно обратились Северный альянс и Пердруинский синдикат, чтобы ты решил вопрос о судоходных правах в водах между Эркинландом и Наббаном. Графиня Иссола из Пердруина даже требует аудиенции.

Саймон снова застонал.

– Она уже здесь? Мне не нужно такое обострение обстановки.

– Тогда не принимай ее.

– Я и не стану. Милосердная Элизия, люди говорят, что она жестокое, упрямое существо, а мне это совершенно ни к чему. Что-то еще?

Тиамак указал на большую стопку лежавших на углу стола пергаментов.

– Все это, мой старый друг. Неужели ты их не заметил? Я положил пергаменты на стол, чтобы ты занялся ими утром.

– Я проснулся от того, что моя внучка тыкала меня пальцем в грудь. Просто не понимаю, что у меня за стража – ведь это было самое настоящее нападение, от которого они должны меня защищать. Она хотела пойти в часовню и помолиться, чтобы Идела не забыла день святого своей дочери, хотя она сейчас и на небесах, потому что мать обещала Лиллии новое платье в подарок.

Тиамак улыбнулся и кивнул.

– У твоей внучки сильная воля.

– У Изгримнура был друг по имени Эйнскалдир, который любил убивать врагов, как многие из нас любят ужин. У него была не такая сильная воля, как у Лиллии.

Улыбка Тиамака дрогнула.

– Кстати, ты мне напомнил. Я отложил это до того момента, пока мы не обсудим самые важные вопросы, но сейчас мне нужно с тобой поговорить. Я имею в виду смерть Иделы.

На этот раз стон Саймона был долгим и искренним.

– Клянусь милосердным богом, что теперь? Я признаю, что не любил ее так сильно, как следовало, но, надеюсь, был для нее хорошим свекром и относился к ней с уважением. Где я совершил ошибку?

– Речь не о вас, ваше величество – Саймон, просто у меня возникло несколько вопросов относительно ее смерти.

– И ты туда же, Тиамак?

– Только не надо на меня так смотреть, – со вздохом сказал Тиамак. – Такова моя обязанность советника, или секретаря, или кем там еще я являюсь, задавать вопросы от твоего имени и не принимать ответов до тех пор, пока не почувствую всю полноту правды. Но позволь мне задать первый вопрос – разве это не входит в мои обязанности?

– Да, да, конечно, – проворчал Саймон. – Милосердный Риаппа, ты такой же вредный, как Моргенес. Постоянно обрушиваешь на меня загадки и вопросы, пытаешься получить ответ, который тебе нужен, ведешь меня за кольцо в носу, точно тупое животное.

– Ты никогда не был животным, Саймон, – но Моргенес, на самом деле, хотел для тебя самого лучшего. Его метод обучения очень древний и проверенный.

– Я знаю, знаю. Я больше не кухонный мальчишка, Тиамак.

– По большей части нет, ваше величество.

Саймон нахмурился.

– Ты можешь дразнить меня, сколько хочешь, ведь я не такой король, который рубит людям головы за то, что они его разозлили.

– Я знаю, Саймон. Я знаю, как и многие другие, и все мы благодарим звезды, судьбу и даже богов за то, что ты и Мириамель совсем не такие правители.

– Если ты будешь продолжать говорить «Боги», а не «Бог», тебе придется беспокоиться не обо мне, а о Матери церкви.

– Она может быть замечательным родителем, но не является моей матерью, ваше величество. И сильным никогда не следует заставлять слабых молчать, или они докажут, что на самом деле сами являются слабыми. А теперь, хватит ли у тебя силы духа, чтобы выслушать меня, или тебе хочется продолжать жаловаться на то, как плохо все с тобой обращаются?

Саймон не выдержал и рассмеялся.

– Боже мой, какой же у тебя острый язык. Даже Моргенес не был так со мной жесток.

– Потому что в те времена ты был кухонным мальчишкой. А я советник короля. И ставки теперь намного выше.

Саймон махнул рукой.

– Ладно, ты победил, – заявил он. – Я буду кротким и тихим, слушая, как ты описываешь мои недостатки.

– Это не входило в мои намерения. Как я уже говорил, у меня есть вопросы относительно смерти Иделы. Во-первых, я не понимаю, что она делала на лестнице, ведущей на самый верхний этаж резиденции.

– А что тут такого? Она была матерью наследника. Принцесса Идела могла ходить куда угодно.

– Ты меня неправильно понял, – сказал Тиамак. – Я спрашивал, почему она была там? На верхнем этаже нет ничего, что могло бы ее заинтересовать. Там находятся пустые спальни, их используют довольно редко – только в тех случаях, когда во дворец прибывает большая группа гостей, – чего не происходило уже довольно давно, я должен добавить.

Саймон снова застонал.

– Ты обвиняешь меня в том, что в Хейхолте редко бывают гости? А я думал, это любимая песня Мири. Ты же знаешь, что такие приемы стоят дорого, они всегда хотят охотиться и участвовать в пирах, каждый вечер слушать музыкантов…

Тиамак откашлялся.

– Я ни в чем не собираюсь тебя винить, лишь интересуюсь, что Идела делала на лестнице между третьим и четвертым этажом.

– Но кто может это знать? Может быть, она встречалась с любовником. Но тогда до меня наверняка дошли бы слухи.

Вранн бросил на него пристальный взгляд.

– Слухи о том, что у нее были любовники, или что она встречается с ними в верхних покоях резиденции?

– О любовниках. И я не стал бы ставить это ей в вину, во всяком случае, после того, как прошел первый год. Да я и сам чувствовал бы себя лучше, если бы она не оставалась вечной вдовой моего сына. – Он повернул голову к Тиамаку: – Ты снова так смотришь на меня. Что я сделал теперь?

– Ничего. Но мы постоянно уходим в сторону, и я всегда знаю, что могу полностью рассчитывать на твое внимание лишь на короткий промежуток времени, а потом остальные королевские обязанности выливаются на тебя, как воды вышедшей из берегов реки, и мое дело к тебе уносит течением.

– Тогда говори быстрее – меньше упреков и ближе к делу, – проворчал Саймон.

Тиамак кивнул.

– Справедливо сказано. Я попросил горничных проверить комнаты наверху. Почти все оставались чистыми, словно ими не пользовались. Но одна – большая спальня в центре, где старая труба занимает всю стену – оказалась чище остальных.

Саймон приподнял бровь.

– Чище остальных?..

– Ни малейших следов пыли. Словно ее убирали значительно позднее, чем другие.

Король покачал головой.

– Но это мелочь, – сказал он.

– Вполне возможно. Однако никто из горничных не помнит, чтобы они или другие слуги наводили там порядок с ранней весны, когда ты и королева отправились в путешествие на север.

– Очень хорошо, но, если Идела встречалась там с любовником, она могла и сама приводить комнату в порядок. Она всегда была брезгливой. – Саймон немного помолчал, а потом ему в голову пришла новая мысль. – Ее нашел Пасеваллес. Ты хочешь сказать, что он мог быть ее любовником? И что он направлялся на встречу с ней?

Тиамак покачал головой.

– Мне нужно узнать побольше, прежде чем вовлекать кого-то в расследование по столь незначительным подозрениям. Более того, насколько мне известно, у Пасеваллеса никогда не было любовниц среди придворных дам – но я не стану утверждать, что мне известны все сплетни.

– Я и сам задумывался об этом, – признался Саймон. – Возможно ли, что он один из… ты знаешь… – Король покраснел. – Ну, тех, другого сорта.

Тиамак снова улыбнулся.

– Я понимаю, сир. И прошу вашего разрешения провести в замке расследование – очень аккуратное и осторожное, я обещаю – о принцессе Иделе и ее возможных любовниках, в особенности в последние дни.

– Но почему? Ты ведь не веришь в пьяную чепуху, которую несет ее отец? В то, что ее кто-то убил?

– Если честно, нет, потому что не вижу никакого мотива – никто не выигрывает от ее смерти. Но в случившемся есть нечто странное, к тому же она была членом королевской семьи. А любое преступление против твоей семьи – любое возможное преступление, я должен добавить, – представляет собой угрозу для тебя и королевы. И предотвращение и расследование подобных вещей, несомненно, есть часть того доверия, которое ты возложил на мои плечи.

– Наверное, так и есть. – Саймон опустил голову на высокую спинку деревянного кресла. – Я думал, что самые разные вещи пойдут не так, пока Мириамель находится на юге, но только не такое. И я даже представить не мог, что буду уставать, пытаясь выполнять все наши обязанности без нее. Мне ее не хватает, Тиамак. Мне ее ужасно не хватает.

– Нам всем ее не хватает, ваше величество, – сказал он. – Но я уверен, что вы ощущаете ее отсутствие острее, чем любой из нас.


Пасеваллес постучал в дверь покоев герцога Осрика.

– Позови герцогиню, – сказал он слуге, открывшему дверь.

– Но она спит, милорд!

– Это не имеет значения. Приведи ее немедленно.

Слуга ушел, качая головой, а у Пасеваллеса возникло желание вонзить кинжал в спину ленивого непочтительного глупца и оставить его на полу рыдать и истекать кровью.

«Терпение, – сказал он себе. – Мне необходимо тренировать терпение».

Он вернулся в коридор, где на ступеньках лестницы сидел герцог, закрыв лицо руками.

– Ваша светлость, – сказал Пасеваллес мягко, прикоснувшись к плечу герцога. Пусть Осрик и был пьян, но он оставался крупным сильным мужчиной, и едва ли Пасеваллес мог что-то выиграть, вызвав в нем гнев. – Ваша светлость, пожалуйста, встаньте. Ваша жена сейчас придет.

– Нелда? – Осрик пошевелился, огляделся по сторонам, а потом снова опустил голову и закрыл лицо руками, словно шея не выдерживала ее вес. – Что она здесь делает?

– Она приехала сегодня утром, ваша светлость. Вы сами ее встречали.

– Нет. Не хочу… чтобы она меня видела. Таким.

Пасеваллес сдержал вздох разочарования.

– Она уже идет, милорд. Вам лучше встать.

Герцогиня Нелда появилась в коридоре. Она была в ночном колпаке и роскошной ночной рубашке, несмотря на то, что ночь еще не наступила. Долгое путешествие из Вентмута отняло у герцогини много сил, а когда она увидела тело дочери, то с рыданиями отправилась в постель. Однако она выглядела более собранной и решительной, чем муж.

– Осрик? Осрик, что ты здесь делаешь? Вставай. Пойдем в кровать.

– О, моя дорогая, – простонал герцог, – что ты здесь делаешь?

– Что за вопрос? Я приехала рано утром, и ты бы прекрасно это знал, если бы не выпил так много. Пойдем. И да будет тому свидетелем Эйдон, нам и без того тяжело… – Она разрывалась между гневом и слезами. – Пойдем со мной. Тебе нужно прилечь. А я стану гладить тебя по голове.

В конце концов, Осрик позволил слуге и Пасеваллесу поставить себя на ноги и отправился в спальню. Пасеваллесу даже пришлось помочь герцогине стащить сапоги с Осрика, что вызвало у него отвращение, которое он с трудом скрыл. Ноги герцога были холодными и грязными, от них пахло застарелым потом.

– Благодарю вас, лорд Пасеваллес. – Тестообразное лицо герцогини Нелды выглядело так, словно она в любой момент могла лишиться чувств, но она постаралась улыбнуться. – Вы очень добры.

– Ужасный удар для всех нас, ваша светлость. – И он ушел, предоставив герцогине вместе со слугой укрывать мужа одеялом, но герцог Осрик уже громко храпел, вялый и тяжелый, точно дохлая треска.

Пасеваллес вернулся в свои покои, и ему пришлось трижды вымыть руки, прежде чем он избавился от запаха герцога.


Двадцать лет назад Пасеваллесу также пришлось несколько раз мыть руки, но тогда он находился совсем не в таких роскошных покоях. В тот день он стоял на коленях возле ручья в Кинсвуде и смывал кровь мертвеца с рук и одежды. Потом он покинул лес и направился в Эрчестер, где прошел по Главному ряду и через ворота замка вместе с торговцами и ремесленниками, направлявшимися в Хейхолт.

Как только он оказался внутри, Пасеваллес остановился, чтобы окинуть взглядом огромный двор замка, где умер его отец Бриндаллес во время последнего сражения войны Короля Бурь в Эркинланде. Даже в столь ранний час во дворе между внешней и внутренней стенами замка был полно слуг, солдат, торговцев и крестьян, но никто из них не обращал ни малейшего внимания на светловолосого юношу в рваной одежде, застывшего в тени массивной воротной башни.

Пасеваллес не знал, какие чувства он будет испытывать в том месте, где его отца зарубили норны, но после нескольких лет размышлений с удивлением обнаружил, что ничего не чувствует, если не считать глухой обиды. Его давно преследовал вопрос: почему кому-то Бог дал легкую и хорошую жизнь – но только не ему.

Так или иначе, Пасеваллес пришел в Хейхолт с определенной целью, однако он понимал, что ничего не добьется, если будет просто стоять и предаваться мрачным мыслям. Ему требовалась щель, в которую он мог проникнуть внутрь системы – человек, с которым ему следовало связать свою судьбу, сделавшись для него полезным и незаменимым. И еще этот человек должен был обладать могущественными друзьями.

Очень скоро он нашел идеального кандидата – отца Стрэнгъярда, кроткого одноглазого священника, связанного с Верховным королем и Верховной королевой. Сейчас священник отвечал за больницы и раздачу королевских денег тем, кто в них особенно нуждался. Благодаря воспитанию Пасеваллес умел читать, писать и хорошо говорить и быстро получил должность писца, работающего с бухгалтерскими книгами в кабинете лорда-канцлера замка, и постарался быть максимально полезным. Отец Стрэнгъярд вскоре полюбил юношу из Наббана, частично из-за того, что он продолжал сидеть над книгами даже после того, как остальные писцы уходили домой, а от свечи оставался лишь крошечный огарок. Иногда старый священник приносил ему чашу вина и рассказывал истории о жестоких и страшных днях войны, когда норны шли через Хейхолт по ночам, а безумный король Элиас с помощью ужасного Красного священника Прайрата почти сумел вернуть к жизни мертвого демона Короля Бурь.

Пасеваллес с интересом слушал рассказы Стрэнгъярда, а в ответ делился тщательно исправленными историями из своей жизни, о трагической ранней смерти отца и о том, как жестокий родственник лишил его отцовского наследства. Пасеваллес на протяжении большей части своей жизни тренировался перед зеркалом, поэтому научился надевать маску глубокой скорби, с едва заметной надеждой на лучшую жизнь – так должен выглядеть молодой человек, стремящийся сделать что-то полезное.

Стрэнгъярд всегда получал удовольствие от «наших разговоров», как он их называл, и вежливый трудолюбивый новый писец быстро стал одним из любимцев священника. Когда прошло несколько месяцев, Пасеваллес смущенно – во всяком случае, он выбрал для этого именно такое лицо – поведал, что был племянником барона Сериддана из Метассы и сыном человека, который героически изображал принца Джошуа во время великой битвы, где и погиб.

Стрэнгъярд был ошеломлен.

«Племянник Сериддана? Но это же значит, что ты – нет, не говори, я знаю его имя, клянусь, знаю – Бриндаллес! Ты сын Бриндаллеса! Но почему ты не говорил об этом раньше, юноша? Почему все сразу не рассказал?

– Я не хотел злоупотреблять вашим доверием и своим происхождением, – ответил старому священнику Пасеваллес. – Я рассчитывал показать, на что способен сам, как благородный сэр Флуирен из легенд. Кроме того, я не рыцарь, а мой отец был лишь младшим братом барона.

– И ты показал себя достойным молодым человеком! – заверил его Стрэнгъярд. – И в наши благословенные мирные дни нам больше не нужны воины. Нам требуются образованные молодые люди, готовые много трудиться, как ты, юноша, – именно такие, как ты!

Сведения о героической семье Пасеваллеса еще больше подняли его авторитет в глазах старого священника, и он стал быстро подниматься по служебной лестнице. А когда старый лорд-канцлер умер, отец Стрэнгъярд занял его должность, и вместе с ней к нему перешел благородный титул, который старый священник никогда не использовал и едва ли о нем помнил. Конечно, он взял с собой Пасеваллеса. И, когда Красная смерть забрала самого Стрэнгъярда, для короля Саймона и королевы Мириамель было совершенно естественным сделать Пасеваллеса, главного помощника Стрэнгъярда, лордом-канцлером. Он получил собственный титул вместе с доходом от баронства в Хьюэншире, и впервые с того момента, как умерли его отец и дядя, у него появились собственные деньги.

Некоторое время он наслаждался новой свободой, более качественной едой, вином и одеждой, получал удовольствие от взглядов, которые бросали на него люди, но вскоре этих приятных моментов стало недостаточно. Устав от напряженной работы, он некоторое время размышлял о жизни богатого дворянина, но маленький замок в ветреном и дождливом Эрнистире не казался ему привлекательным. В любом случае у него появились другие интересы, часть которых было лучше всего удовлетворять в большом городе вроде Эрчестера.

Новым источником идей для него послужили старые свитки, документы и книги, которые в большом количестве имелись в замке, многие из них никто не брал в руки в течение нескольких поколений. Из архивов и документов, которые он добывал другими способами, Пасеваллес узнал многое об истории замка и – что еще важнее – об истории того, что находилось под ним. А потом желание увидеть все собственными глазами пересилило осторожность, и он начал собственные исследования. И то, что он нашел, изменило все.


– Барон Пасеваллес! Милорд!

Крик вырвал его из воспоминаний, и он постарался придать лицу выражение полнейшего внимания – и только после этого повернулся. Герцогиня Нелда, одетая в более подходящее вышитое платье и туфли, поспешно шла за ним, раскачиваясь на ходу, точно перегруженная телега, запряженная волами.

– Да, ваша светлость? Все в порядке?

Она остановилась рядом с ним, стараясь восстановить дыхание.

– Герцог спит. Я хотела поблагодарить вас за помощь. Вы очень добры.

Он улыбнулся, пытаясь понять, что у нее на уме – Пасеваллес не верил, чтобы дородная герцогиня так спешила только для того, чтобы его поблагодарить.

– В этом нет необходимости. Герцог мой добрый друг.

Она явно колебалась.

– Вы ведь не станете рассказывать королю? – наконец решилась она. – Ну, о том, в каком виде мы нашли Осрика? Мой муж ужасно огорчен из-за нашей бедной Иделы!.. – На ее глазах появились слезы, и, чтобы остановить их неприятный поток, Пасеваллес положил руку на плечо герцогини.

– Это останется между нами.

Он не стал говорить ей, что королю уже известно о пьяном поведении герцога. Всегда полезно, когда кто-то оказывается в долгу перед тобой.

– О, благодарю вас. – Герцогиня все еще тяжело дышала. – Да благословит вас бог, милорд. У короля и без того множество проблем, ведь королева до сих пор в Наббане.

«Как интересно, – подумал он, – женщины всегда лучше справляются с неприятностями, чем мужчины». Сам Пасеваллес видел все, но, в целом, женщины замечали больше мужчин и умели лучше хранить новые сведения при себе. Как же использовать благодарность Нелды для собственной пользы?

– Эта тайна останется при мне, – заверил он герцогиню.

Она снова его поблагодарила и вернулась к спящему герцогу.

Пасеваллес долго смотрел ей вслед. Его лицо ничего не выражало, но он размышлял о тайнах, одолжениях и, как всегда, о том, что делать дальше.


Город Мермунд уже остался у них за спиной. Маленькая, красивая, точно шкатулка с драгоценностями, гавань и огромный шпиль храма святого Танкреда, который превратился в тонкий кончик кинжала, торчавший над крышами домов. Мириамель стояла у перил квартердека и смотрела на пену за кормой «Илиссы» и парящих в небе чаек, чей полет напомнил ей падающую листву на сильном ветру. Теперь, когда корабль выходил в открытый океан, Мириамель ощутила неожиданное чувство свободы, как если бы могла выбрать любое направление движения и уплыть от всех обязанностей и проблем. Море уходило в бесконечность, насколько было известно людям, и порой наступали моменты, когда ей хотелось оказаться как можно дальше в море – от забот Верховного престола.

«Но я не могу уплыть без Саймона. И не оставлю его одного, чтобы он разбирался с моими обязанностями. Он никогда не желал ничего, кроме меня, бедняга. Я же хотела получить и Саймона, и престол».

– Давайте уйдем отсюда, ваше величество. – Леди Шуламит и две другие компаньонки королевы вышли на палубу. Утро выдалось теплым, но Шуламит оделась так, словно вокруг бушевала жестокая буря, закуталась в толстый плащ, повязав сверху два шерстяных шарфа, один вокруг шеи, другой так, что он закрывал ее уши и нижнюю часть подбородка, делая ее похожей на грузную монашку. – Здесь небезопасно. Вокруг могут быть килпы! Смотрите, там! – Шуламит трясущейся рукой указала в сторону сияющего солнца.

Мириамель нахмурилась.

– Во-первых, килпы не заплывают так далеко на север, да еще в таких больших количествах. Во-вторых, даже, если это килпы, они не забираются на большие корабли, так что нам они не опасны. – Но тут на нее навалились мрачные воспоминания, кошмарные видения: воющие фантомы с широко разинутыми ртами.

«Но это случилось более тридцати лет назад», – сказала она себе. И только возвращение Короля Бурь сделало жутких морских существ беспокойными и опасными в те дни. И все же она посмотрела туда, куда показывала Шуламит, на водяные холмики, окруженные белой зыбью. Возможно, это морские выдры, которые часто перемещаются большими семьями. Килпы так не поступают. «Значит, не килпы. Все просто». Но Мириамель уже не чувствовала прежней уверенности, и это ей не нравилось.

– Пойдемте, ваше величество, – сказала Шуламит. – Должно быть, Дина уже приготовила еду. Вероятно, вы проголодались.

– Нет. Я еще немного погуляю по палубе. Сегодня приятный солнечный день, и я наслаждаюсь видом, но вы все замерзли. Спускайтесь, скоро я к вам присоединюсь. И не беспокойтесь. – Она улыбнулась Шуламит, но улыбка получилась вымученной – Мири не любила, когда за ней начинали ухаживать. – Обещаю, что не стану наклоняться над перилами – на случай, если килпы научились выпрыгивать из воды, как дельфины.

Когда ей наконец удалось убедить своих дам оставить ее на палубе одну, Мириамель вернулась к перилам квартердека и стала смотреть через прибрежные буруны в сторону бесконечных темно-зеленых пространств океана. Через час или два они выйдут в открытое море, на палубе станет холоднее, и волнение заметно усилится. Она решила, что не позволит никому испортить ей удовольствие от этого спокойного утра.

Мириамель стояла и смотрела, как синева постепенно становится темнее, и скорее почувствовала, чем услышала, что кто-то к ней подошел. Она повернула голову и увидела, что рядом стоит корабельный юнга, который ждет, когда она обратит на него внимание. Ему было не больше десяти лет, он замер с широко раскрытыми глазами и крепко сжатыми губами, словно боялся сказать что-нибудь предательское или еретическое в присутствии королевы. Эта мысль показалась Мириамель забавной.

– Ваш величество, – заговорил он, когда увидел, что она повернула к нему голову, после чего сделал странный полупоклон, словно и сам не знал, стоит ли продолжать. – Прошу прощения. Сообщение, вот что у меня. Я хотел сказать, что у меня есть сообщение. Для вас.

– Сообщение?

– Да, мадам.

Мириамель посмотрела на мальчишку, который не отводил от нее взгляда, ветер трепал его волосы, глаза оставались такими же широко раскрытыми.

– И в чем же состоит сообщение?.. – наконец спросила она.

– Он хочет, чтобы вы пришли его повидать. Он просил вам сказать… тайно. – И он огляделся по сторонам, хотя матросы «Илиссы» были слишком заняты подготовкой к выходу в открытое море, чтобы обращать внимание даже на своего монарха.

– И кто «он» такой? Капитан? – У Мириамель появилось новое предположение. – Может быть, эскритор Ауксис?

Мальчик выглядел встревоженным, словно забыл, кто из важных персон дал ему поручение.

– Нет, мадам. Я так не думаю, нет. Это один парень, ниски. Он в дыре. Хочет с вами поговорить, если ваше величество сочтет возможным. – Он нахмурился, а потом просветлел. – Нет, удобным.

– В дыре? О, так ты имеешь в виду Пост? Ниски Хоул? Расскажи мне, где это, и я туда пойду. – Однако Мириамель совсем не испытывала уверенности. Воспоминания о воющих килпах, карабкающихся на борт ее корабля, их пронзительная отчаянная песнь, теперь преследовали ее всерьез. – Я не знала, что у нас на корабле есть ниски.

– Он сел в Мермунде, да, там. Теперь мы берем их гораздо дальше на севере. – Мальчишка гордился тем, что обладает знаниями моряка, несмотря на свой малый возраст, но за его словами скрывалось нечто страшное. – Я покажу вам, где. Спасибо, мадам. Ваше величество, мадам.

– Очень хорошо. И как тебя зовут, юный сэр?

И вновь его глаза широко раскрылись. Он явно не понимал, почему она задает такой вопрос, и на мгновение ей показалось, что он собирается назвать фальшивое имя, но в конце концов страх или воспитание заставили его передумать.

– Хэм[1], ваше величество. Как задняя часть ноги. – Внезапно он сильно покраснел. – Не вашей ноги, конечно. Не вашего величества. Но чьей-то. – Он собрался повернуться, но передумал и так и остался стоять, совершенно ошарашенный.

Мири с трудом сдержала улыбку.

– Очень хорошо, сэр Хэм. Ты отлично доставил мне сообщение. А теперь веди меня к Посту Ниски, и получишь награду за услуги.


Хэм проводил ее к концу узкого прохода под полубаком. После того как мальчишка получил щедрое вознаграждение и поспешно убежал, Мириамель постучала в дверь, и ее пригласили войти.

Каюта оказалась маленькой, даже для корабля, и пустой, если не считать столика и лежавшего на нем мешка. Худощавый человек в сером плаще с капюшоном, склонившийся над мешком, выпрямился, когда она вошла. Он был ниже королевы ростом, из широких рукавов выглядывали длинные узкие пальцы, а еще Мириамель обратила внимание на загорелое лицо и огромные темные глаза. Если бы рост и форма тела не подсказали ей, что она смотрит на ниски, Мири бы поняла это, как только взглянула в отливающие золотом глаза.

– Вы оказали мне честь, королева Мириамель, – сказал он, но не стал кланяться или целовать ей руку, словно они были равными. – Простите, что не подошел к вам сам, но на корабле лучше не привлекать лишнего внимания. Меня зовут Ган Даха.

Мириамель удивленно на него посмотрела.

– Ваше имя похоже на имя ниски, которую я знала.

Он кивнул.

– Ган Итаи. Моя прапрабабушка.

Мири вдруг почувствовала, как ее наполняет чувство чего-то огромного, чему она даже не может найти слов.

– Она спасла мне жизнь, – сказала Мириамель.

– Я знаю, – ответил Ган Даха. – Это одна из самых гордых наших легенд.

Могучий поток воспоминаний не остановил неожиданно появившихся подозрений.

– Ган Итаи умерла вместе с «Облаком Эдне» в бухте Фираннос. Как могла ее семья узнать о том, что она сделала?

– Она не умерла – ну, не совсем умерла. Но, присядьте, пожалуйста. Даже смотрящий за морем не может заставлять королеву стоять. – Он улыбнулся, но не слишком искренне.

Затем Ган Даха подтолкнул к ней низкий стул, и его жест напомнил Мири, как она с его прапрабабушкой находилась в похожей тесной каюте, и королева едва сдержала слезы. Но она все еще не понимала, как Ган Даха мог узнать о том, что произошло с тем злополучным кораблем много лет назад – точнее, целую жизнь назад.

Прежде чем она успела задать первый вопрос, ниски поднял длинный палец.

– Сначала, вместо того чтобы играть в загадки, позвольте рассказать вам, что мне известно. Когда вы были молоды, то сбежали от своего отца, переодевшись простолюдинкой. Граф Аспитис взял вас на свой корабль «Облако Эдне», за который отвечала моя прапрабабушка – он был ее инструментом, как говорим мы, тинукеда’я.

Позднее вы узнали, что Аспитис являлся союзником вашего отца и планировал на вас жениться. Ган Итаи решила – и на то была не одна причина, – что не может этого допустить, и вместо того, чтобы песней заставить килп опуститься вниз, что является нашей обычной задачей, призвала их подняться вверх. И они в огромном количестве пришли на «Облако Эдне». Похож ли мой рассказ на правду, королева Мириамель?

– Да, да, очень похоже. Но откуда вы это знаете?

– Сейчас я вам расскажу. Когда подожженный и поврежденный корабль начал наконец тонуть, моя прабабушка твердо решила погибнуть вместе с ним – ведь она предала доверие и помогла уничтожить свой инструмент, пусть на то имелись веские причины. Но волна смыла ее за борт, и она не смогла вернуться на корабль, поэтому отдала себя морю. Но она не умерла – во всяком случае, не тогда. Позднее, в самом начале рассвета, другой корабль нашел умирающую ниски на поверхности моря. Но она успела рассказать свою историю смотрящему подобравшего ее корабля, и он поведал ее нашему народу, когда вернулся в Наббан. После того как вы и ваш король одержали победу, мы подумали о том участии, которое приняла в этом наша Ган Итаи, и стали гордиться ею. И вы нас не разочаровали – хотя мы не можем сказать того же самого о тех, кто правит теперь от вашего имени на юге.

Сначала Мириамель не знала, что сказать, ведь она так долго думала, что смерть Ган Итаи была быстрой и легкой, и на глазах у нее появились слезы.

– Она меня спасла. Она действительно меня спасла! – только и сумела выговорить Мириамель.

Ган Даха не пытался утешить королеву, он просто терпеливо ждал, когда она вытрет слезы.

– Я рассказал вам об этом не для того, чтобы вы испытали печаль, – наконец проговорил он.

– Все в порядке. Я в таком долгу перед Ган Итаи, что не в силах выразить это словами – и я бы не сумела ей отплатить, даже если бы она осталась в живых. Могу я что-то сделать для ее семьи? Мне бы следовало подумать раньше, попытаться найти ее родственников. – По щекам Мириамель снова потекли слезы, и она вытерла их рукавом платья. – Я в долгу перед вашей семьей, Ган Даха, и приношу извинения. Такова судьба монарха, ты всегда разочаровываешь одних и обманываешь других, хотя у тебя и не было подобных намерений.

«Я рассуждаю, как мой муж», – подумала Мириамель и снова почувствовала, как сильно по нему скучает.

– Нам от вас ничего не нужно, – ответил ниски, – во всяком случае, если речь идет о наградах и благодарности. Но старейшины хотят аудиенции с вами, когда вы доберетесь до Наббана. Они говорят, что это важно и для вашего народа, и для нашего. Вот почему они отправили меня в Мермунд, чтобы я пел для «Илиссы» и у меня появился шанс поговорить с вами. Я не рассчитывал, что мне будет сопутствовать удача и мое поручение будет выполнено так скоро. Вы готовы встретиться с ними в Наббане, не прикладывая особых усилий? Старейшины просили передать вам, что скрытность лучше открытости, во всяком случае, до тех пор, пока вы не услышите то, что они хотят сказать.

– Конечно, – ответила Мириамель. – Как я уже сказала, я в огромном долгу перед вами и вашим народом. Но как я узнаю, куда и когда мне следует прийти?

– Вам сообщат, когда придет время, – сказал Ган Даха, и его большие глаза заблестели, словно он подумал о чем-то забавном и неизвестном Мириамель. – Вам не следует удивляться. У нас есть способы связаться с вами даже в великом Санцеллане Маистревисе.


Когда Мириамель вышла из каюты ниски и вновь поднялась на полубак, она настолько погрузилась в давние воспоминания, что сначала не услышала, как кто-то ее зовет. Оказалось, что это Дина, хорошенькая молодая горничная, которая уже довольно долго искала королеву, и теперь ее круглое лицо раскраснелось, а вьющиеся волосы выбились из-под чепчика.

– Ваше величество, вот вы где! Я вас повсюду ищу! Капитан хочет с вами поговорить.

Мириамель закатила глаза. Не прошло и часа после того, как они вышли из порта, а ее уже гоняют с места на место, как волан.

– Неужели капитан рассчитывает, что я побегу к нему, как девка из таверны?

– Нет, ваше величество! Он здесь! Смотрите, вот он идет!

Капитан Фелиссо действительно быстро поднимался по лестнице, размахивая чем-то белым.

– Ваше величество, ваше величество, тысяча извинений – нет, сто тысяч, потому что мы не могли вас найти! – Фелиссо родился в Пердруине, и, как только начинал сердиться или волноваться, у него появлялся акцент, поэтому сначала Мириамель не поняла, что он говорит.

– Но я здесь, капитан. Я не упала с корабля в воду, и что бы мои леди ни говорили, едва ли мне могут угрожать килпы.

Он бросил на нее удивленный взгляд, но к нему тут же вернулась уверенность.

– Да, конечно, вы совершенно правы. Но я по-прежнему невероятно сожалею, что не мог вас найти, на случай, если вы захотите ответить. Но, к счастью, посланец еще на борту. Он приплыл на маленькой лодке и утверждает, что это важно.

– Кто утверждает? Должна признаться, я не понимаю, что вы пытаетесь мне сказать, капитан.

– Почти сразу после того, как наш корабль покинул порт, за нами вдогонку отправился посланец. Мы его увидели и подождали, пока он нас не догнал. У него послание для вас – от короля, так он сказал. От вашего мужа из Эркинланда, от самого короля!

– Да, мой муж король, тут не может быть ни малейших сомнений. – Мириамель с тревогой посмотрела на сложенный белый лист пергамента. – Могу я его взять, капитан, если он предназначен мне?

Фелиссо подпрыгнул, словно кто-то попытался ударить его топором.

– О, клянусь всеми святыми, ваше величество, конечно. Прошу меня простить. – Он низко поклонился и протянул письмо Мириамель.

Она узнала печать Саймона и его почерк, разборчивость которого, как и правописание, оставляли желать лучшего. Она прочитала первую строчку, потом вторую, потом обе сразу с самого начала. Ей показалось, что у нее внутри возникла дыра, и в нее ворвался холодный воздух.

– Ваше величество? – спросила Дина, которую испугало выражение лица Мири. – Вам нехорошо?

– Пожалуйста, ваше величество, могу я предложить вам руку? – сказал капитан. – Я надеюсь, вы не получили плохие новости.

– О, новости действительно плохие, – сказала она, но поняла, что говорит так тихо, что они вряд ли ее услышали. – Боюсь, так и есть, – сказала она громче. День превращался в нечто нереальное, сон, ошибку, из тех, что следует забыть и начать заново. – Мой муж пишет, что принцесса Идела, жена нашего сына и мать наследника Верховного престола, мертва.

Она оставила капитана стоять на палубе со словами соболезнования, а когда Дина попыталась что-то сказать, Мириамель отмахнулась от нее. Сейчас она не хотела ни с кем говорить.

Все. Ничего. Она чувствовала все и ничего. Мир, который она приветствовала сегодня утром, оказался совсем не таким, как она думала, и теперь Мириамель чувствовала себя потерянной в бескрайнем океане, мучительно далеко от дома.

### Глава 3. Невидимые


– Ты знаешь, как твой отец потерял руку, Дерра? – однажды спросила ее мать таким тоном, будто собиралась открыть страшную тайну.

Она часто так говорила, упоминая вещи, совершенно не связанные с темой предыдущей беседы, словно отвечала голосам, которые слышала только она.

– На войне, – ответила Дерра, тогда ее называли именно так. – Он сказал, что это случилось очень давно, еще до того, как он встретил тебя.

– Он потерял ее из-за женщины, – продолжала Воршева, словно ее дочь даже рта не открывала. – Из-за женщины, которую он все еще любит и память о которой хранит в своем сердце, как сокровище.

– Как можно говорить такие глупые вещи ребенку, – со смехом сказал ее отец, но на его лице появился гнев. – Я сражался, чтобы защитить жену своего брата. На наш караван напали, и ее убили, так что это печальная история. И, кстати сказать, ее убили тритинги – народ твоей матери.

Ее мать повернулась к нему:

– Но не мой клан! Мой клан сражался на стороне твоего отца!

Дерра перестала обращать на них внимание, потому что все это она уже слышала раньше. Она просила отца рассказать ей его историю до тех пор, пока он не согласился. Дерра не помнила, сколько ей было лет, когда она заметила, что ее отец не похож на других мужчин клана и что у большинства из них две руки. И с того момента ей ужасно хотелось узнать, как все произошло. Ее брат Деорнот, как ни странно, не испытывал подобного желания, он даже ушел от них, когда отец начал рассказывать свою историю.

Но Деорнот всегда был таким. Он не любил кровопролитие, даже в историях. Однажды, когда они были совсем маленькими, он ударил Сагру, мальчишку, который жил рядом с гостиницей их родителей, и разбил ему нос. Деорнот прибежал домой, спрятался под одеялом и отказывался из-под него вылезти даже после того, как Сагра пришел, чтобы позвать его поиграть.

Зато Дерра всегда любила истории. Ее не беспокоило, что у отца только одна рука или что он прежде был принцем, а потом решил перестать им быть, – эту историю ей часто рассказывала мать, иногда в качестве доказательства его любви к ней, а порой прямо в противоположном смысле, когда ей становилась невыносимой жизнь в этом «вонючем мокром месте!» – Кванитупуле, их доме, который находился на границе болотистого Вранна.


Думать о тех днях сейчас было странно, в особенности когда они остались так далеко в прошлом – и вовсе не из-за расстояния или ушедших годах. Длинная извивающаяся дорога, которая привела ее к этому убежищу в темноте, под огромной горой Наккига, дала ей возможность предаться отрывочным воспоминаниям, подобным бусинам от ожерелья.

Когда их отец не вернулся из путешествия, Воршева впала в отчаяние. После месяца яростных обвинений в адрес исчезнувшего мужа она приняла решение вернуться на север вместе с Деррой и Деорнотом – однако так и не рассказала, что собиралась сделать. Воршева продала гостиницу, которая называлась «Чаша Пелиппы», вместе с ее прекрасной репутацией за смешную сумму – даже Дерра, несмотря на то что ей было всего десять лет, понимала, что толстый купец их обманул, – и отправилась в путь, погрузив вещи на одну телегу.

Однако на дороге их захватили тритинги, которых более всего интересовал кошелек Воршевы, а потом они услышали, как она бормочет что-то на их собственном языке. И всего через несколько дней всю семью – забрав у них ценные вещи и монеты, оставшиеся после продажи гостиницы, – доставили к отвратительному отцу Воршевы, тану Фиколмию, правителю большей части Высоких тритингов. С этого момента жизнь Дерры изменилась от плохой к ужасной. Ее брата-близнеца Деорнота отослали жить в другой клан – ему даже не дали попрощаться с семьей. А Дерра и ее мать стали рабынями Фиколмия, им приходилось работать от восхода до заката вместе с другими женщинами в лагере ее деда.

Дерра могла бы смириться даже с такими ударами судьбы, но с каждым днем после того, как Деорнота отослали прочь, ее мать все больше теряла интерес к жизни. Под глазами Воршевы появились черные круги, а лицо исхудало – она заставляла себя есть. Более того, она перестала обращать на Дерру внимание и даже старалась ее избегать. Лишь добрая тетя Хьяра, единственное хорошее, что случилось с Деррой после исчезновения отца, пыталась объяснить ей, что Воршева не сердится, а вспоминает ее близнеца, своего исчезнувшего сына, и это разбивает ей сердце.

– Она вернется к тебе, – говорила Хьяра, – только дай ей время.

Но Дерра не могла так долго ждать. Каждый день ей казалось, что ее хоронят заживо. Ей даже не разрешали подходить к другим детям – дед считал, что она уже слишком взрослая для игр, когда нужно сделать столько работы.

И, что хуже всего, дед стал обращать на нее внимание в других смыслах – о чем Дерра даже не могла поговорить с матерью, поскольку та вообще не обращала на нее внимания, и даже с тетей Хьярой. И когда приставания старика стали невыносимыми – по ночам Дерра не могла спать, опасаясь, что дед придет в ее постель, она решила сбежать из лагеря, от чудовищного деда и молчаливой мрачной матери, которая вела себя так, словно потеряла обоих детей, а не одного…

Она остановилась, напуганная шумом подземного озера. Она шла, ни на что не обращая внимания, погрузившись в воспоминания, но звук напомнил ей, что она находится под землей города Наккига и, если попадется, ее ждет неминуемая смерть. Или что-то по- хуже.

Она постаралась полностью обхватить ладонью сияющую сферу, которая называлась ни’йо, и та превратилась в красную паутину между ее указательным и большим пальцами. Некоторое время она стояла и слушала. Раздался плеск. Возможно, это рыба, но из этого следовало, что она совсем близко подошла к берегу подземного озера. Насколько она знала, в других домах на берегу озера никто не жил, ведь они принадлежали богатым аристократам, совершавшим долгое путешествие сюда из центра города только во время фестивалей.

Но в доме клана Эндуйа, Кимабу, жена ее любовника и господина Вийеки, уже должна была сообразить, что Зои сбежала. Поэтому она не могла допустить, чтобы ее заметил какой-нибудь садовник или слуга, готовящий дом к прибытию богатого господина, – никто не должен был сообщить хозяевам, что видел смертную женщину возле озера.

Может быть, плеск означал что-то другое? В темных туннелях жили существа, о которых даже Вийеки избегал говорить, а он являлся Магистром ордена, который пробивал эти проходы.

Она присела и застыла в неподвижности. Теперь, когда она спрятала сферу, единственным источником света остались диковинные сияющие черви, висевшие над озером на нитях сверкающего шелка. Зои подумала о прежних днях, о первой своей жизни, когда ее называли Дерра, и на мгновение сумела представить, что эти блистающие существа – звезды на огромном небе над землями, которые она не видела много лет.

«Тритинги, – подумала она, – и Эркинланд, и последние дни в Риммерсгарде, с Росквой и Асталинскими сестрами. Огромное небо, простирающееся во все стороны, и горы, такие далекие, что кажутся тенями…»

Она снова услышала плеск, и ее сердце ускорило свой бег, но теперь она была практически уверена, что звук издала рыба или лягушка; страх стал отступать. Зои знала, что ей очень скоро следует начать думать о том, как поймать рыбу; еда, которую она захватила с собой из кладовой, скоро закончится. Она изо всех сил старалась растянуть свои запасы, хотя ей было трудно оценить, сколько прошло времени в темном доме в пещере, глубоко под землей, где она даже не осмеливалась развести огонь, опасаясь, что кто-то его заметит.

День за днем она жила в совершенно темном доме, в черной пещере, где мрак разгонял лишь призрачный свет червей, и постепенно у нее стало возникать ощущение, будто она оказалась в заточении в кошмарном сне, которому нет конца. Поэтому она начала ежедневно гулять вокруг озера в сторону богатого особняка, расположенного на некотором расстоянии от дома Вийеки. Судя по внешним украшениям и спирали на дверях, дом принадлежал высокопоставленному члену Ордена Песни.

Она бы никогда не осмелилась пересечь его порог, но владелец дома поставил чудесные водяные часы на границе своих владений. Часы представляли собой поразительную конструкцию, состоявшую из шестерней и желобов, а также нескольких каменных кувшинов с водой, но по циферблату, расположенному в центре самой большой шестерни, Зои могла определить, как меняются фазы луны в небе над горой, по другую сторону непостижимо огромной массы скал.

Тем не менее шум продолжал ее пугать, она решила отказаться от сегодняшнего визита к водяным часам и повернула обратно.

«Это темнота», – сказала она себе, медленно шагая обратно и продолжая сжимать сферу так, что только тонкие лучики света освещали ей путь. Она думала, что уже изучила все ее жестокие трюки, пока жила в Наккиге, но если жизнь в мрачном городе хикеда’я была тяжелой, то здесь было еще хуже.

«Но я могу выжить. Я должна».

Она говорила себе, что должна дожить до возвращения Вийеки. Если ее поймают, Кимабу позаботится, чтобы ее убили. Но даже это не имело значения по сравнению с настоящим ужасом: Кимабу будет мало уничтожить только Зои, она захочет избавиться еще и от Нежеру, незаконной дочери своего мужа.

Нежеру, ее дочь Нежеру, такая странная и такая красивая, свирепый маленький зверек с того самого момента, как она появилась на свет. Зои никогда не делала вид, что понимает своего ребенка, но это не мешало ее беспомощной любви.

«Я не позволю этой ведьме причинить вред моей дочери, – думала она, медленно поднимаясь по главной дорожке и шагая по скромной территории дома Вийеки. На мгновение нахлынувший гнев рассеял ее страхи. – Я умру, вцепившись в глаза Кимабу, если потребуется, зубами перегрызу ей горло».

Она настолько погрузилась в фантазии, что не остановилась послушать у двери, выходившей в сад, как поступала всегда. Она успела пройти половину коридора, когда услышала шум, доносившийся из кухни.

Шепот.

Зои остановилась так быстро, что едва не упала. Тысячи идей одновременно пронеслись у нее в голове – сюда явилась стража Хамака, искавшая ее, или воры, которые ее убьют, прежде чем ограбить дом Вийеки, может быть, мертвенно-бледные тени, поднявшиеся из глубин. Но шепот ли она слышала или что-то еще? Она помедлила еще немного, прислушиваясь с быстро бьющимся сердцем к звукам, не в силах различить слов – писк, щебет дребезжание маленьких существ, бегающих по каменному полу кухни.

«Крысы! О, Усирис и все остальные боги, что, если они нашли запасы моей еды?»

Зои нащупала одну из тростей Вийеки, стоявшую у стены, и медленно двинулась по коридору, стараясь бесшумно скользить по гладко отполированному полу. Чем ближе она подходила к кухне, тем более отчетливыми становились странные звуки; на мгновение ей показалось, что она улавливает ритм, нечто похожее на речь.

Она высоко подняла трость, распахнула дверь и подняла вверх ни’йо. Зои нажала на нее пальцами, сфера стала ярче, мгновенно осветив помещение.

Глаза. Гротескные формы, и глаза, обращенные к ней, – ходячий кошмар.

Зои ахнула и едва не выронила сферу. Стоявшие перед ней фигуры ожили, запищали и зашипели, и бросились во все стороны, чтобы избежать яркого света. Она разглядела глаза, руки, ноги, но уже через несколько мгновений существа разбежались по темным углам кухни или выскочили мимо нее в коридор, так что она не сумела сразу понять, кто побывал на кухне.

Одно не вызывало сомнений: это были не крысы, она видела лица. Смертные, как она сама? Нет. Хикеда’я? Нет. И в этот момент охватившей ее паники она даже не сумела подумать о молитве, хотя ей отчаянно хотелось обратиться ко всем богам одновременно.

От неожиданности Зои упала на спину; ее пальцы перестали сжимать сферу, и свет начал тускнеть. Она слышала скрежет и шорохи, но по мере того, как в кухне становилось темнее, шум слабел. А когда темнота стала полной, наступила тишина.

«Монстры», – такой была ее первая мысль, когда она вспомнила жутких существ, которых показал ей свет. Быть может, маленькие монстры, но как еще их можно назвать? Среди них было одно, похожее на голого ребенка с одной очень длинной конечностью, а у других она и вовсе не заметила рук или ног, еще она успела увидеть толстых, похожих на жаб существ с человеческой кожей и выпуклыми, но человеческими глазами. Однако детали уже начали исчезать из ее памяти – все произошло слишком быстро, слишком дико и странно, слишком неожиданно.

«Кто они такие? И почему эти жуткие существа оказались здесь? Я лишилась своего убежища».

Ее мысли были подобны лавине камней. Монстры все еще ее окружают! Она выпрямилась, почти уверенная, что вот-вот почувствует руки, хватающие ее за лодыжки, потом сжала и потерла сферу, пока та не засияла с новой силой, но в ее желтом свете кухня оставалась пустой и безмолвной.

Нет, не безмолвной, сообразила Зои через мгновение. На фоне своего неровного испуганного дыхания она услышала тихий невнятный стон, доносившийся из дальнего конца кухни. Что это за существа? Зои немного радовалась, что они были так же напуганы, как и она сама, но не слишком рассчитывала, что ситуация изменится.

«Мне следует немедленно отсюда уйти, – сказала она себе. – Кем бы они ни были, в доме мне совершенно точно будет грозить опасность».

Но Зои провела много дней, исследуя дом в темноте, и нашла потайные места для всех своих вещей, чтобы никто, неожиданно сюда вошедший, не узнал о том, что она здесь живет, пока он не поймает саму Зои. И куда она пойдет? Вероятно, в другой дом у озера, где, вполне возможно, полно безволосых пещерных крыс, или кем еще являются эти жуткие существа? Еще один фестивальный особняк, в котором, в отличие от домика Вийеки, может кто-то появиться в любой момент?

Она услышала шум, доносившийся из кирпичной печи, странный высокий звук, словно его издавало задыхающееся животное или собирался заплакать ребенок. Едва ли такие звуки могло издавать большое существо, поэтому Зои нащупала в темноте упавшую на пол трость и стала медленно и бесшумно вставать. Кухня была длинной – когда в доме появлялись хозяева, они приезжали вместе с большим количеством слуг и гостей, и здесь приходилось готовить еду для всех.

Зои шла по полированным плиткам в темноте, поражаясь тому, как много времени это занимает. Когда она уже почти подошла к печи, ее нога на что-то наступила, и всхлипывания сразу прекратились. Зои невольно вскрикнула и осторожно нащупала то, на что она наступила, – это была горбушка хлеба. Она нажала на сферу, чтобы стало светлее.

Тот, кто издавал странные звуки, продолжал молчать. Горбушка хлеба оказалась самым большим куском еды на полу; рядом валялись крошки и мелкие объедки. Охваченная ужасом Зои заметалась по кухне, уже не думая о том, что свет могут заметить снаружи, и распахнула шкаф, где хранились ее запасы хлеба, несколько больших караваев, которые помогли бы ей прожить в течение нескольких недель.

Ничего не осталось. Все исчезло. Несколько кусочков сушеных фруктов и колбасы валялось среди обглоданных корок, подтверждая то, чего она боялась больше всего, но она все равно вытащила корзину с крышкой, где хранились остальные запасы, и обнаружила, что все, кроме колбасы в воске и нескольких маленьких кусочков сыра, исчезло.

Зои с трудом сдержала крик ярости и горя. Все ее запасы, добытые с таким трудом и так тщательно спрятанные, пища, которой ей бы хватило до луны Небесного Певца, или даже Черепахи, пропали.

Теперь ей оставалось лишь вернуться в Наккигу или умереть от голода.

Ею снова овладела ярость. Она подняла ни’йо и осветила всю кухню, в том числе круглую кирпичную печь. Тот, кто спрятался внутри, продолжал издавать тихие стоны ужаса. Разгневанная, напуганная, раздираемая самыми разными чувствами, она опустила сферу к дверце печи, стараясь не подходить слишком близко – вдруг у того, кто там прячется, есть когти. Потом она распахнула дверцу печи.

Из глубины печи на нее смотрел ребенок, не человек и не хикеда’я, но не слишком далеко ушедший и от тех, и от других. Обнаженный, с огромными глазами ребенок с раздутым животом, без рта между носом и уходящим вниз подбородком, и с перерезанным горлом – жуткой раной посреди шеи.

Зои в ужасе отпрянула и едва снова не упала. Существо в печи издало тихий испуганный крик, но не попыталось сбежать. Зои снова наклонилась к открытой печи. Огромные глаза смотрели на нее, темные, как куски угля.

Зои разглядела со смесью удивления и отвращения, что это вовсе не рана на шее, а рот, который по неизвестной причине оказался на шее, а не на лице. Ей мгновенно вспомнилось все, что она слышала про демонов и монстров из сказок матери о чудовищах степей и истории валады Росквы, ее подруги и наставницы, предупреждавших о не знающих покоя существах, которые следят за живыми из-за полога смерти. Но тут противоестественный рот существа, сидевшего в печи, сморщился, потом открылся, оно издало крик ужаса, и Зои мгновенно превратилась в мать.

– Ничего, ничего, – сказала она, внезапно сообразив, что шум может оказаться для нее опаснее, чем диковинное маленькое существо. – Успокойся. Не кричи. – Сама того не заметив, Зои перешла на язык степей, повторяя слова матери. – Тише. Ночной Едок услышит.

И тут, словно доказательство ее правоты, Зои услышала странный неравномерный шум в коридоре – замп-пумс, замп-пумс, замп-пумс. И тот, кто так топал, не мог быть маленьким монстриком, как существо в печи, он казался более тяжелым, чем смертный или хикеда’я.

Охваченная ужасом Зои вспомнила про вторую дверь в кухне только после того, как она с шумом распахнулась. Она подняла сферу и сделала шаг назад. Огромное двухголовое существо из безумного кошмара стояло в дверном проеме. Оно выставило перед собой бесформенные руки, яростно взревело и бросилось вперед.

Сфера выпала из ослабевших пальцев Зои, и на мгновение ей показалось, что все вокруг начало метаться в воздухе, потом ни’йо упал на пол и погас.

Зои бросилась за ним, вытянув вперед обе руки, нашла сферу и выставила ее перед собой, как оружие, одновременно сжав, снова вызвав яркий свет. Огромное существо возвышалось над ней, но тут же со стоном отступило назад, словно свет был для него таким же болезненным, как огонь. Жуткий зверь принялся тереть глаза тыльной стороной массивного предплечья, и Зои отступила назад. К ней повернулось огромное лицо с плотно закрытыми глазами, причудливое и бесформенное, точно демоническая маска шамана степняков, вялый рот, обида и удивление мешались с непониманием, характерным для самых тупых животных.

– Не бойся, – сказал монстр со странным акцентом на хикеда’ясао, но вялый рот не пошевелился, словно подтверждая, что лицо – не более чем маска. – Мы не причиним тебе вреда.

Теперь Зои заметила, что вторая голова, такая же гротескная, как и первая, лысая и с круглыми, слегка косыми глазами, с интересом, как показалось Зои, наблюдала за ней, и, когда снова зазвучал голос, она поняла, что говорит именно она.

– Пожалуйста, больше не делай свет таким ярким, – попросило существо. – От него болят глаза у меня и у Дасы.

Зои собралась сделать свет максимально ярким, но голос звучал спокойно и убедительно, казалось, существо извиняется, и Зои заколебалась. Она отошла еще на пару шагов и только тогда сумела разглядеть, что на кухню вошло не существо с двумя головами, а два существа, и одно из них несло другое. Говорящая голова покачивалась на сморщенном, почти детском теле, ноги которого заканчивались обрубками в том месте, где должны находиться колени. Кивающая диковина удобно устроилась на сгибе мощной руки носильщика, одного из почти лишенных разума тинукеда’я, выведенных для служения, но у этого была высохшая нога, и Зои поняла происхождение странных звуков, которые слышала раньше.

Впрочем, она знала, что в Наккиге не могло быть носильщика калеки, не говоря уже о существе размером с ребенка, но без ног – хикеда’я никогда не оставили бы в живых таких уродливых существ. Даже Вийеки, самый добрый из всех хикеда’я, которых она знала, приказал бы их уничтожить.

– Кто вы такие? И что вы такое? – спросила Зои дрожащим голосом.

– Найа Ноз, – ответил изуродованный ребенок. – А это мой названый брат Даса. Он не говорит. – Распухшее детское лицо стало мрачным. – Мы Невидимые – но ты не должна беспокоиться. Наши младшие украли у тебя еду. Мы сожалеем, но они долго оставались без пищи, а последний урожай был очень плохим. Мы постараемся вернуть тебе то, что они забрали.

События дня получились такими шокирующими, что Зои могла только ошеломленно смотреть, как существо размером с ребенка позвало оставшихся Невидимых, которые стали выскакивать из-за печи и других потайных мест, испуганно поглядывая на Зои, промчались мимо нее, словно она была спящим хищником, а не жертвой их набега. Маленькие страшилки последовали за своими спасителями и через несколько мгновений исчезли в темноте. Зои захлопнула за ними дверь и, спотыкаясь, вернулась на кухню, чтобы собрать оставшиеся крохи еды, безмолвно рыдая и сгребая их в кучку, – они станут ее поздним ужином – быть может, последней трапезой за долгое время.


Нонао, секретарь, заменивший бедного Йемона после казни, был незаметным даже по строгим стандартам хикеда’я, но Вийеки все же увидел его, когда тот встал снаружи простой наклонной стены из ткани, служившей материалом для палатки магистра. Вийеки не стал поднимать взгляд и приветствовать своего секретаря, а продолжал читать потрепанный экземпляр «Пяти пальцев руки королевы» – казалось, полностью сосредоточившись на книге. Наконец даже терпение Нонао стало подходить к концу: он слегка пошевелился и перенес вес с одной ноги на другую.

Вийеки бросил на него быстрый взгляд, чтобы показать, что видит Нонао, и снова опустил глаза на книгу.

– Что ты хочешь? – спросил магистр.

– Бесполезный слуга просит вашего прощения, Верховный магистр, но прибыл родственник королевы, принц-храмовник Пратики.

– О, – Вийеки продолжал скользить глазами по тексту, который не слишком его занимал.

Как и все представители его касты, он запомнил знаменитый трактат наизусть еще до того, как стал взрослым.

– Вы не хотите его приветствовать, Верховный магистр?

– Конечно, хочу! Вот почему я вернулся к словам почтенного Ксохаби. Чтобы напомнить себе, чего от меня ждут, что является правильным. – Он поднял книгу, словно Нонао не видел ее раньше. – Ты читал «Пять пальцев»?

– Да, господин!

– Она полна мудрости. В ней содержатся советы на все случаи жизни. – Вийеки начал читать: – «Пять пальцев – есть инструмент королевы, Матери народа, они кормят, укрывают и защищают ее народ. Без знания этих инструментов и умения их использовать, без энергичной решимости действовать ради всеобщего блага, дворянин будет только мешать, а не помогать королеве в ее великой работе». Ты с этим, конечно, согласен, Нонао?

– Конечно, господин. Я живу, стараясь следовать этим мудрым словам, и они всегда присутствуют в моих мыслях, когда я служу вам и Всеобщей Матери.

– Хорошо, хорошо. – Вийеки продолжал игнорировать растущее беспокойство Нонао. – Каким же мудрым был великий Ксохаби! Ты только вслушайся, Нонао-тса, – элегантная простота его слов продолжает поражать, даже после стольких Великих лет! «Верность народу – есть первый палец. Если ты полностью не отдаешься своим людям, то становишься не лучше одинокого витико’я, живущего в пустошах, который охотится без стаи и умирает в одиночестве от голода». Как верно! Того, кто отказывается от своего народа, ждет одна судьба – смерть.

– Да, господин.

– И как много радости я извлекаю, возвращаясь к мудрости этой книги, сколько бы раз я ее ни перечитывал. Верность своему народу! Верность городу! Верность ордену и, конечно, нашей королеве и Саду, породившему нас!.. – Он покачал головой в ироническом изумлении. – Я слышал, что в этом тонком томике написаны все слова, которые необходимы для хорошей жизни. Я никогда не устаю от шедевра великого Ксохаби.

Нонао уже мучительно ломал руки, не в силах справиться с тревогой.

– Никто не почитает Ксохаби – или вас – больше меня, господин, пожалуйста, простите мою непростительную настойчивость…

Вийеки решил, что уже достаточно помучил слугу. Он не испытывал неприязни лично к Нонао, но Вийеки точно знал, что его новый секретарь сообщает о нем и его делах родственникам Кимабу, жены Вийеки, впрочем, как и многим другим. Найти честного и неподкупного кандидата на подобную должность было совершенно невозможно – таких во всей Наккиге днем с огнем не сыщешь, и ни у кого из них не хватало таланта и ума, чтобы хорошо выполнять работу чуть более сложную, чем намазывание масла на ломоть пуджа, – так что Вийеки вполне устраивал секретарь, которому он с самого начала не мог доверять.

«Однако мой старый наставник Яарик предупредил бы меня, что не следует обращаться с ним слишком плохо. Лучше иметь равнодушного врага, чем полного недовольства. И если я буду насмехаться над «Пятью пальцами» слишком явно, он об этом доложит кому следует», – подумал Вийеки. Книга была предметом почти религиозного поклонения среди дворянства, хотя Вийеки не сомневался, что многие из самых ярых ее сторонников относились к раболепной книге Ксохаби не лучше, чем сам Вийеки.

«Таким образом, мы сами делаем из себя лжецов, тем самым доказывая, что и Ксохаби – лжец».

Новая мысль вызвала у него внезапный страх. Неужели он сходит с ума, если столь еретические идеи так легко приходят ему в голову в последнее время.


Жертвы выстроились на краю лагеря, застыв в суровой неподвижности рядом со строителями Вийеки и остальной частью отряда, пока принц-храмовник вместе со своей свитой поднимались по склону холма в глубокой синеве ясной ночи. На лице Верховного магистра застыло выражение безоблачного удовлетворения – единственно возможное для аристократа в присутствии родственников королевы. Вийеки заметил, что принц-храмовник одет в полные доспехи, соответствующие его положению, поверх он накинул белый плащ с желтой окантовкой. У Его безмятежного высочества Пратики были длинные белые волосы без украшений, а кожа такой бледной, что казалось, будто она испускает сияние, точно воск горящей свечи, но глаза принца-храмовника, пусть и спокойные и почти скорбные, внимательно наблюдали за всеми.

Он принадлежал к королевскому клану Хамака, только более позднему поколению, чем большинство доверенных слуг королевы, более того, он был лишь немногим старше самого Вийеки. Верховному магистру довелось встречать принца-храмовника лишь несколько раз – до того, как он стал Верховным магистром, их круги общения практически не пересекались, но даже и после этого они редко оказывались на одних и тех же советах или приемах, но он не слышал ничего плохого о Пратики. Тем не менее принц прибыл сюда для того, чтобы оказать официальную поддержку – опрометчивому, по мнению Вийеки, – вторжению в земли смертных, и он понимал, что ему следует относиться к королевскому родственнику с вежливой осторожностью.

Вийеки удивило, что представитель правящей элиты Пратики прибыл в сопровождении всего одной Руки стражи Дракона Хамако и нескольких священников. Кроме того, он не стал излишне затягивать церемонию встречи. Первым к нему подошел Вийеки, который приветствовал Пратики с подобающим уважением, но избегая красивых речей, поскольку знал, что принц-храмовник их не любит. Слухи оказались верными – Пратики без особого энтузиазма смотрел на генерала Кикити, высокого и худого, точно аист, который пустился в длительные заверения в верности королеве и клану Хамака, за ним последовала Согейу и ее Орден Песни, которые приветствовали Пратики, прибегнув к древним и изысканным формулам.

– Я уверен, что вам предстоит гораздо более важная работа, чем обеспечение удобствами одного представителя церкви, – сказал Пратики, когда все закончили, – но я благодарю вас от имени Всеобщей Матери. А теперь все свободны. Мои слуги позаботятся о моем размещении. О, Верховный магистр Вийеки, вы не окажете мне честь и не согласитесь на короткую аудиенцию?

Это прозвучало интригующе, пусть и немного тревожно. Вийеки ждал, когда слуги поставят шатер принца-храмовника – у него оказалось больше сторон, чем у простого навеса Вийеки, но в остальном он был достаточно скромным. Затем Пратики отпустил всех духовных лиц.

– Как продвигается выполнение поручения королевы? – спросил он у Вийеки, когда они остались в шатре вдвоем.

– Я могу доложить лишь о незначительном прогрессе, принц-храмовник, – Вийеки старался тщательно формулировать слова. – Время для моих строителей еще не пришло. Но, конечно, каждый час и каждый день я делаю все, что в моих силах, чтобы служить Всеобщей Матери.

Генерал Кикити сказал Вийеки, что они начнут выкапывать гробницу легендарного Руяна Ве, Навигатора, героя народа тинукеда’я, чья могила оставалась в течение многих лет под крепостью, которую смертные называют Наглимунд. Она находится недалеко от их владений, в долине, но в данный момент крепость занимают несколько тысяч смертных, в основном хорошо вооруженные солдаты. Вийеки не знал, какие усилия потребуются, чтобы захватить Наглимунд, и не представлял, как они сумеют добраться до могилы, не прибегая к открытому сражению. Но он не собирался задавать подобные вопросы лорду из высокого клана Хамака.

– Конечно, – сказал Пратики, и по его губам пробежала едва заметная улыбка. – Я вовсе не имел в виду, что вам уже следовало все завершить, Верховный магистр. Я знаю, что вы верный сторонник королевы. Насколько мне известно, вы принадлежите к клану Эндуйа, старой достойной семье, известной своим служением трону.

Вийеки продолжал искать скрытый смысл в словах принца-храмовника.

– Вы очень добры, ваша светлость, – только и ответил он.

– Нам с вами предстоит часто встречаться, – сказал принц-храмовник. – И я знаю, что вы будете служить королеве мудро и мужественно. Я лишь хочу сказать, что иногда бывает трудно примирить нужды и желания разных орденов, и здесь возможно возникновение именно такой ситуации. Пожалуйста, без колебаний обращайтесь ко мне, если вам потребуется помощь или совет.

– Я буду думать о вас, как о самой королеве, дарующей мне время и внимание, которых я не заслуживаю.

Пратики кивнул, но, как показалось Вийеки, не был полностью удовлетворен ответом. Со своей стороны, Вийеки мог только удивляться, почему член королевской семьи прибыл сюда, в эти дикие места, в преддверии вой- ны со смертными. И зачем Всеобщей Матери нужны останки давно умершего тинукеда’я, пусть и такого знаменитого, как Руян Навигатор?

Он отвесил принцу-храмовнику поклон нужной глубины.

– Слава королеве, слава клану Хамака, – сказал он.

### Глава 4. Шторм


В его сне она стояла над ним. Он ее не видел, но ощущал присутствие, прямое и холодное, точно клинок меча. И еще он чувствовал ее опасный гнев, но ему показалось, что он направлен не на него – во всяком случае, он молился, чтобы было именно так.

«Ветра слишком сильны, – сказала она. – Они возвращают мои слова обратно, или их уносит в темноту, где они исчезают и забываются».

Морган знал, что спит, и ему ужасно хотелось проснуться, но что-то, казалось, давило на него, удерживало во сне, и он чувствовал себя беспомощным спелёнатым ребенком.

«Ты должен им сказать. Ты должен сказать им за меня. Ветра слишком сильны».

Он и прежде ощущал это гневное присутствие, но во сне не видел лица, лишь кружение теней и вспышки света, словно сквозь разбитое церковное окно, со скорбными святыми на осколках, печальные глаза, рыдающие, стонущие рты.

«Кто ты?» Он не произнес эти слова, но чуждое присутствие уловило его мысль.

«Ты знаешь меня, смертное дитя. Ты знаешь меня. Первая Бабушка знала твоего деда. Я чувствую в тебе ее прикосновение – и чье-то еще… вкус Моря Сна…»

А потом он проснулся, лишенный надежд и одинокий – потерянный, потерянный в бесконечном Альдхорте. На сей раз он не заплакал, у него просто не осталось сил, и Морган пожалел об этом. Все что угодно, лишь бы избавиться от холодной неизвестности, наполнявшей его сознание. Он не мог вынести мыслей об этом. Он знал, что лес пытается свести его с ума.


Жаркие, изматывающие дни, после которых приходили холодные ночи, каждая следующая такая же, лишенная надежды, как предыдущая. Морган мечтал о вине, бренди или даже слабом пиве, чтобы отгородиться завесой алкоголя от тяжелых мыслей. Он предавался воспоминаниям о кувшине или кружке, которые кто-то разлил в его присутствии. Ему так отчаянно хотелось выпить хоть чего-нибудь, кроме воды, что он бы с радостью вылизал грязный пол таверны «Безумная девица», чтобы добраться до пролитого вина. Голод исчез, но ему на смену пришло отвратительное расстройство желудка, от которого его сжимали судороги и опустошали снова и снова, хотя он давно должен был опустеть. А еще ему казалось, что его голова тлеет, точно горячий уголь.

«Ад – это отсутствие вина, – думал он. – Ад – это сухой рот и горящая голова».

После того как солнце несколько раз взошло и село, порочные желания стали отступать, но он по-прежнему чувствовал себя больным, и все тело у него ныло, словно после проигранной драки. И тем не менее он заставлял себя идти дальше, пытался придерживаться южного направления, но, хотя он больше не возвращался к началу пути, как в первый раз, каждый следующий день завершался одинаково – Морган оставался в густом лесу.

Он часто думал о том, чтобы выбросить все свои бесполезные вещи, которые на себе нес – меч, материнскую книгу Эйдона, смешные железки, которые дал ему Сненнек. И тяжелые доспехи? Разве они защищают от отчаяния? Разве спасут его от голода и постепенно ускользающего разума? Но, хотя он снял тяжелую кольчугу, Морган не мог ее выбросить, поэтому просто повесил ее на плечи и сделал вид, что когда-нибудь она ему понадобится. Какая-то часть его уцелевшего разума подсказывала: как только он начнет избавляться от бесполезных вещей, то уже не сможет остановиться и постепенно останется голым, за исключением нескольких тряпок, будет есть листья и траву и пить росу, точно спятивший отшельник. А когда он умрет, от него останется лишь скелет, и те, кто его найдет, не узнают, кем он был.

«Голый принц. Принц Костей. Морган Бессмысленный, последний в династии».

Но что-то не давало ему сдаться, и еще через пару дней, проведенных в лесу, дикое, безрассудное стремление к крепкой выпивке наконец потускнело до тупой боли, стало незначительным, но неизменным сожалением. Теперь голод и отчаяние превратились в его главных врагов. Он брел по тропам, протоптанным животными, или расчищал себе дорогу в подлеске мечом, постоянно заставляя себя двигаться вперед.

«Если я продолжаю шагать, значит, я не умираю», – говорил он себе, хотя и не был до конца уверен в том, что это правда.

И он шел и шел дальше, спотыкаясь. Проходили долгие дни, и он вспоминал, что однажды сказал ему дед: «Ты не узнаешь, что попал в историю, до тех пор, пока тебе не расскажет ее кто-то другой».

Попал ли он в такую историю? Или это лишь история его смерти? Быть может, что-то непредвиденное все изменит. Вдруг кто-то из эркингардов уцелел и теперь пытается его найти. Быть может, его бабушка и дедушка отправили отряд на его поиски.

«Да, быть может, – шептал мрачный голос. – Быть может, деревья начнут танцевать, а горы – петь».

Он продолжал спать на широких ветвях больших деревьев, дубов или ясеней, опасаясь хищников, которые могли разгуливать по лесу ночью, и научился просыпаться, прежде чем поменять положение, чтобы не упасть – никогда не забывая, что он находится высоко над землей. Наблюдатели с широко раскрытыми глазами, шепот неизвестных существ, сидящих на вершинах деревьев, окружавших его в первую ночь, по-прежнему иногда появлялись, но теперь их стало заметно меньше, он редко их слышал и лишь изредка видел лунные отблески в их глазах. Ему казалось, что и они постепенно потеряли к нему интерес.


«Сегодня пятый или шестой день? – недоумевал Морган, шагая вдоль почти высохшего русла ручья. – Или седьмой?»

Моргана напугало то, что он не знал ответа, и тогда он попытался вспомнить все, что с ним произошло, но дни были настолько одинаковыми, что у него ничего не получилось.

Он доел все свои припасы до последней крошки, и, хотя расстройство желудка прекратилось, боль в желудке только усилилась. Морган нашел ягоды бузины и боярышника, и они немного прогнали боль и голод, а на маленькой, залитой солнцем лесной поляне натолкнулся на яркие заросли одуванчиков и съел их все, цветы и листья. Сейчас он дожевывал последний, и неважно, что вкус у одуванчиков был совсем не таким, как у блюд, о которых он мечтал с того момента, как прошло расстройство – толстый бифштекс с кровью, горячие караваи хлеба, пудинги, пироги и ароматные сыры, – они слегка притупили его невероятный голод. Впрочем, в густом Альдхорте не стоило рассчитывать найти много любящих солнце одуванчиков, да и сезон ягод подходил к концу. Ко всему прочему Моргану никак не удавалось найти грецкий орех или каштан, как он ни пытался. Его знания о том, как прокормиться в лесу, были такими же скудными, как оставшиеся силы.

«Что ел дед, когда заблудился в лесу – в этом же лесу?»

Морган уже не в первый раз пожалел, что не слушал Саймона более внимательно, но ему и в голову не могло прийти, что с ним самим может произойти нечто подобное.

«Ты не узнаешь, что попал в историю, до тех пор, пока тебе не расскажет ее кто-то другой».

И он принялся напевать коротенькую песню:

«Морган умер с пустым желудком, с широко раскрытым ртом и зажмуренными глазами».

Ему слишком хотелось есть, чтобы смеяться.

«Неужели это все ты придумал, мой господин Бог? Ты решил постепенно унизить меня, шаг за шагом, пока я не откажусь от своего упрямства и не скажу, что мои бабушка и дедушка были правы? Ну хорошо, я ошибался во всем. Я глупец. Выведи меня к опушке леса или к хижине крестьянина. Пошли умирающего оленя, или еще лучше – лук со стрелами, чтобы я сам подстрелил какого-нибудь зверя».

Но Бог, Всемогущий Отец Мира, казалось, его не слышал, или, если и слышал, еще не был готов простить свое заблудшее дитя. Морган проглотил проклятия. Если ему требовалось Божье прощение, то такой момент наступил. Мысль о том, каким будет настоящий голод, ужасала Моргана. Воду ему даст утренняя роса, но скоро придет осень, а потом зима…

«Зима! – Он сам себя удивил. Морган уже начал думать о том, что не выберется из Альдхорта до начала зимы. – Но мне столько не прожить».


Наконец, во второй половине седьмого или восьмого дня, что-то изменилось, но не о таких переменах мечтал Морган. Небо сильно потемнело, деревья стали раскачиваться, в особенности верхние ветки, и Морган понял, что начинается летняя буря.

Плащ мог хоть как-то защитить его от дождя, и он не сомневался, что, если промокнет, вода и холод станут для него смертным приговором, поэтому принялся искать место, чтобы спрятаться от непогоды, но не рядом с деревом, ведь даже глупцы знают, что они притягивают молнию – особенно дубы, ветви которых имеют форму молнии. По мере того как вокруг темнело и ветер набирал силу, Морган почти забыл о голоде, таким сильным был его страх перед бурей.

Солнце находилось высоко в небе, но оно полностью скрылось за тучами, и в лесу стало темно, как вечером, а деревья, точно безумные, раскачивались на ветру. Упали первые капли дождя, словно кто-то принялся швырять в Моргана камни, и, хотя даже после стольких дней блуждания по лесу Морган был уверен, что месяц тьягар еще не закончился, стало холодно, как зимой.

Морган пошел вверх по склону, пытаясь найти сухое место, где он мог бы переждать бурю. Дождь уже в нескольких местах промочил его шерстяной плащ, и он стал тяжелее, чем кольчуга. По мере того как земля в лесу превращалась в грязь, его сапоги начали в ней застревать, словно злые дети бежали за ним и хватали за ноги. Один раз он даже потерял сапог, и ему пришлось сесть на землю и двумя руками вытаскивать его из липкой ловушки. Между тем небо становилось все темнее, а вой ветра более пронзительным.

Наконец Морган добрался до ясеневой рощи на скалистом склоне, где древние часовые охраняли известняковое обнажение пород, величиной с церковь. Крошечная гора под углом отходила от заросшего лесом склона, Моргану удалось отыскать расселину, в которой с трудом поместился, и он спрятался от дождя, хотя места было совсем мало, чтобы разжечь костер, к тому же хворост на земле быстро пропитывался водой. Морган сбросил кольчугу в сторону, затем снял плащ и сел на него. Поджав колени к груди, он смотрел, как водяной поток мчится по склону. Он так и сидел, дрожа, погрузившись в мрачные мысли, пока не наступила полная темнота, и он уже ничего не мог разглядеть дальше своих ног.

Ночью буря усилилась, стволы ясеней трещали, хлопали ветви. Ветер заносил брызги внутрь, и Моргану пришлось еще дальше забиться в расселину, чтобы не промокнуть. «Интересно, – подумал он, – что происходит с существами, шептавшимися в вершинах деревьев. Есть ли у них гнездо или нора для таких случаев? Они просто сидят на ветвях или прячутся в сухом теплом месте?» Прежде он никогда не думал о таких вещах, но сейчас ему показалось, что это важно.

«Если завтра я не сумею разжечь костер, то сойду с ума», – подумал он.


Порто и сержант по имени Левиас возглавляли небольшой отряд эркингардов, которые собрали продовольственный налог в ближайшем графстве Ливорт и возвращались в лагерь, где солдаты ждали возвращения графа Эолейра и принца после выполнения миссии у ситхи. Сбор продовольствия занял больше времени, чем они рассчитывали, потому что местный барон протестовал против любых реквизиций и даже гневно заявил, что поставит Верховный престол в известность о творящихся безобразиях, пока интендант эркингардов не продемонстрировал приказ, подписанный герцогом Осриком и королем.

– Если бы барону пришлось кормить целую армию вместо небольшого отряда, – сказал Левиас Порто, – у него бы случился припадок, и он свалился бы замертво. – Порто кивнул и рассмеялся.

Сержант Левиас был дружелюбным круглолицым мужчиной, для которого прошло уже десять лет после окончания юности. Порто нравилась его компания, к тому же он получал удовольствие от солнечного дня. Прошел уже месяц после того, как они покинули Хейхолт, и Порто нормально чувствовал себя в седле, если не считать, что изредка у него болели старые кости. Конечно, он беспокоился за Моргана, ведь принц и Эолейр провели в лесу уже много дней, но все в руках Бога, и от самого Порто ничего не зависело. Ему оставалось только ждать вместе с остальными эркингардами и рассчитывать на лучшее.

Отряд неспешно ехал вдоль берега реки, возвращаясь из Ливорта, потому что телеги были нагружены зерном, пивом и прочими полезными вещами. Внезапно они увидели первый дым, поднимавшийся над южным горизонтом, темный шлейф над заросшими травой холмами между ними и лагерем. Сначала Порто это не встревожило – какой военный лагерь без костров? – но почти сразу дым заметил и Левиас.

– Тут что-то не так, – сказал сержант, но и он не выглядел особенно встревоженным. – Слишком много дыма, и он какой-то темный. Должно быть, горит один из фургонов.

– Да поможет нам Бог, – сказал один из пеших солдат, помогавший тащить телегу. – Будем надеяться, что это не фургон нашего повара. Я мечтаю об ужине. Мы отлично поработали.

– Не упоминай имя Господа всуе, – сказал ему Левиас. – Жалобы твоего желудка Ему неинтересны.

– Дома я слышал такие же слова от священника. – Молодой солдат по имени Ордвайн наконец доказал, что и у него есть голос. – Но когда я громко пернул, Бог неожиданно проявил ко мне интерес, и священник вышвырнул меня из церкви!

Порто не удержался и громко расхохотался, но Левиас лишь бросил на солдата взгляд, полный отвращения.

– Наступит день, и ты научишься бояться Бога. Остается надеяться, что не слишком поздно.

Вместо того чтобы продолжить обмениваться шутками с сержантом, молодой Ордвайн посмотрел вперед, и его глаза внезапно широко раскрылись.

– Смотрите, сержант. Дым стал гуще.

Порто и Левиас одновременно посмотрели в указанном направлении – черная туча больше походила на грозовой фронт. Остальные солдаты замерли на месте, и даже возницы остановили фургоны, лица у многих стали белыми как мел.

Часть темной тучи оторвалась от основания и устремилась к ним через неровный луг. На мгновение Порто застыл от страха, его отбросило назад в земли норнов, в те времена, когда ужасная магия Белых Лис вызывала пожары, заставляла обрушиваться огромные камни и даже сдвигала горы. Но то, что мчалось в их сторону, было вовсе не тучей дыма, сообразил старый рыцарь через мгновение, а лошади – лошади эркингардов, объятые ужасом, с закатившимися глазами, их копыта сверкали под полуденным солнцем, и на многих все еще оставались попоны с королевскими символами Драконов Близнецов.

– Клянусь Эйдоном, что там произошло? – сказал Левиас, забыв собственное правило не использовать понапрасну имя Господа. – Неужели горит весь лагерь? Ордвайн, возьми всех остальных и отправляйтесь за лошадьми, не дайте им сбежать. Попытайся успокоить и запрячь – если они ускачут в степи, мы их никогда не поймаем. – Он повернулся к Порто: – Держитесь рядом со мной, сэр Порто. Здесь что-то не так!

Потом Порто плохо помнил то, что они увидели, когда галопом скакали в сторону дыма, если не считать нескольких мгновений, когда ему показалось, что мирная зеленая степь разверзлась и выплюнула демонов из Ада. Лагерь эркингардов осаждали воины в доспехах, около сотни оборванных, но хорошо вооруженных тритингов на быстрых лошадях. Эркингарды отбивались, прячась за фургонами, но они оказались в меньшинстве, и большинство утыканных огненными стрелами фургонов уже горело. Скакавшие точно ветер кочевники атаковали со всех сторон, и многие солдаты, которые рассчитывали, что их защищают лагерные палатки, гибли от пущенных им в спину стрел.

Левиас пришпорил свою лошадь, направив ее в сторону схватки, но Порто уже понял, что сражение закончено. Около половины эркингардов были убиты, остальные окружены, а нападавшие потеряли в схватке всего несколько человек убитыми и ранеными.

Порто прижался к спине своего скакуна и пришпорил лошадь, стараясь не отстать от сержанта Левиаса.

– Поворачивай назад! – крикнул Порто. – Поворачивай!

– Мы должны им помочь! – прокричал в ответ Левиас, и его голос почти заглушили шум сражения и громкие голоса.

– А кто поможет принцу? – закричал Порто, осаживая коня.

До лагеря еще было довольно далеко, половина фургонов уже ярко пылала, несколько только успели загореться. – Кто поможет наследнику престола, если мы будем мертвы?

Левиас натянул поводья, но через мгновение их заметили полдюжины вопящих всадников, которые тут же оторвались от основной группы. Левиас развернул своего скакуна и помчался к Порто, но тритинги быстро сокращали расстояние между ними, заплетенные бороды метались на скаку, разинутые красные рты исторгали боевой клич.

«Да это настоящий ад», – подумал Порто, разворачивая лошадь.

Стрелы пролетали мимо них, точно пчелы, и Порто знал, что лошади тритингов не знают усталости и очень скоро их догонят. Он крикнул Левиасу, чтобы сворачивал к лесу, только так у них оставались шансы на спасение, но уже через мгновение понял, что они находятся в нижней части течения Имстрекки и им придется форсировать полноводную реку.

Стрела пролетела так близко от Порто, что едва не задела кожу. Они перевалили через невысокий, заросший травой холм и поскакали вниз, но перед ними внезапно возникли новые всадники. На миг сердце Порто сжалось и едва не остановилось, однако он даже не успел обнажить меч, а они уже промчались мимо, навстречу тритингам, которые только что появились на вершине холма, и Порто понял, что это эркингарды – Ордвайн и остальные солдаты, посланные Левиасом за убегающими лошадьми, – и безмолвно возблагодарил Бога. По тому, как они держались в седлах, он понял, что это не кавалеристы – большинство прежде работали на фермах, – но он редко так радовался, увидев кого-то. С яростными криками Ордвайн и его товарищи врезались в отряд тритингов, преследовавших сержанта и Порто. Он не мог оставить их сражаться в одиночку, поэтому резко развернул своего скакуна, полный решимости дорого продать свою жизнь.

Когда два отряда сошлись, лошади начали вставать на дыбы или спотыкаться. Скакуны падали и давили своих всадников. Топоры и мечи со звоном ударяли по щитам, клинки скрещивались с клинками или вонзались в плоть. Кричали люди. Лилась кровь. Схватка между двумя холмами оказалась скоротечной и закончилась еще до захода солнца. К счастью для Порто, исход сражения оказался более удачным для его стороны, чем битва за лагерь.

Когда все закончилось, уцелели лишь Порто, Левиас – оба получили ранения, но не слишком серьезные – и два эркингарда, молодой Ордвайн и невысокий безбородый солдат по имени Фирман. Никто из тритингов, напавших на Порто и Левиаса, не увидит свои кланы, но едва ли это можно было назвать победой.

Они вернулись к лагерю и обнаружили, что армия кочевников ускакала, большая часть фургонов успела догореть, осталось лишь несколько источников огня, да и те больше напоминали пьяных, возвращающихся домой из таверны. Земля была усеяна трупами, но среди эркингардов и тритингов Порто не нашел тел троллей.

Все молчали, за исключением сержанта Левиаса, но из него изливался лишь бесконечный поток бессильных ругательств.


Когда из леса появились какие-то люди, но расстояние не позволяло определить их размеры, Порто обнажил меч, который только что убрал в ножны, и приказал Левиасу и оставшимся солдатам приготовиться. Но уже через несколько мгновений он заметил, что один из них едет не на лохматой лошади тритингов – его скакун был меньше и выглядел необычно, – Порто понял, что это белый волк, и опустил клинок. Он с облегчением приветствовал Бинабика и его семью, но эркингарды проявили меньше радости. Многие солдаты относились к канукам с суеверным страхом с того самого момента, как отряд покинул Эрчестер, и вот удача от них отвернулась.

– Я не надеялся увидеть вас живыми, – сказал Порто, когда тролли подъехали.

Бинабик спрыгнул с волчицы и оглядел дымящиеся остатки лагеря.

– Мы весь день входили в лес и выходили обратно, надеясь, что принц и Эолейр появятся где-то в другом месте. – Пока он говорил, его жена, дочь и крупный тролль по имени Младший Сненнек мрачно оглядывали лагерь.

Порто печально кивнул. Прошла почти неделя с тех пор, как ситхи забрали принца и Эолейра, и все в лагере тревожились из-за их длительного отсутствия. Только военная дисциплина заставляла сохранять сравнительное спокойствие.

– Остались только мы, – сказал Порто. – Будем молиться, чтобы степняки больше не вернулись.

– Вокруг полно тритингов и других степняков, они перемещаются большими отрядами, – сказал Бинабик. – Но почти все уже далеко отсюда. – Он показал в сторону невысоких гор на южном горизонте.

– Так ты говоришь, что степняки направляются в ту сторону? – Мысль о том, что придется снова сражаться, ужасала Порто.

Сила отчаяния, которая помогла ему выстоять в схватке с тритингами, покинула его, и теперь все мышцы и старые кости ныли от усталости.

– Нет, в другую сторону. – Бинабик прищурился, опустился на корточки и провел пальцами по смятой траве. – Все они направляются на запад, удаляясь от нашего лагеря. Каждый год, в конце лета, кланы тритингов собираются на общую встречу. Вероятно, на лагерь напал один из таких кланов. О! – Бинабик поднял с земли нечто, более всего похожее на комок грязи, и быстро очистил его о покрытую росой траву. – Смотрите, – продолжал тролль. – Обрывок плаща очень хорошей выделки.

Порто покачал головой.

– И что нам проку?

– Ну, носить его не получится, – мимолетно улыбнувшись, ответил Бинабик. – Но смотреть и думать можно. Смотреть внимательно.

– У меня уже не такое хорошее зрение, как прежде, – признался Порто.

– Тогда я тебе расскажу. Ткань сделана очень хорошими мастерами. Не широкими стежками, как говорят кануки об одежде, которую мы делаем летом, но по-настоящему качественная работа. Я не хочу сказать ничего плохого про одежду ваших солдат или повара и его помощников. Это плащ дворянина. Сискви! Квина! Помогите мне.

Трое троллей начали медленно расходиться в разные стороны от того места, где Бинабик нашел кусочек ткани, внимательно изучая грязную, покрытую многочисленными следами землю. Порто и остальные эркингарды недоуменно наблюдали за происходящим. Младший Сненнек, все еще сидевший верхом на своем крупном, коротко подстриженном баране, напоминал обиженного голодного ребенка, которого заставили выслушивать долгую молитву перед едой.

Сискви замерла на месте и позвала Бинабика.

Он низко наклонился и кивнул.

– Вот видите – это был граф Эолейр. Он находился здесь во время сражения или после него. Посмотрите, как здесь истоптана пропитанная кровью земля.

– Но где же тогда принц? – испуганно спросил Порто. – Добрый бог и милосердная Элизия, неужели принц Морган также здесь находился? О господи, он мертв?

Лицо Бинабика оставалось серьезным.

– Я молюсь всем моим предкам, что это не так. Но вам и вашим людям следует пойти туда, Порто. – Он указал в сторону дальнего конца разбитого лагеря, куда отступила часть эркингардов, чтобы попытаться оказать сопротивление врагу. – А мы будем продолжать поиски здесь. Осмотрите всех мертвецов. Я очень надеюсь, чтобы среди них не оказалось Моргана и Эолейра, но мы должны знать наверняка.


Порто стоял над последним мертвецом-тритингом, бледным худым мужчиной с длинными усами, похожим на утонувшего грызуна. Его живот был вспорот, и от него воняло. Бросив на него последний взгляд, Порто отвернулся, чтобы прийти в себя. Солнце уже почти исчезло на западе, и он видел, что туманная дымка поднимается над далекими лугами.

– Я принес обнадеживающие новости! – крикнул направлявшийся к ним Бинабик. – Но сначала расскажите, что вам удалось найти?

Порто сосчитал убитых с обеих сторон.

– Все эркингарды мертвы, так утверждает Левиас, не считая тех, кто отправился с нами в Ливорт. Кроме того, они убили всех слуг, главным образом мальчишек. – В Порто поднялась волна ненависти. Он уже успел забыть это чувство – жуткий обжигающий жар. – Но, благодарение Богу, среди мертвецов нет ни Эолейра, ни принца Моргана.

Бинабик облегченно вздохнул.

– Я скорблю по другим, но отсутствие принца и Эолейра делает то, что мне удалось обнаружить, более определенным. Давай посмотрим.

Он повел Порто и остальных по погружающемуся в темноту полю сражения. Они уже достаточно долго находились среди мертвецов, и у Порто появилось ощущение, будто они уже попали в загробную жизнь – словно они сами умерли и теперь лишь ждут, когда их товарищи поднимутся и присоединятся к ним в вечности.

Бинабик взял горящую ветку из костра, который разжег Младший Сненнек, и зашагал к той части луга, что во время сражения пострадала гораздо меньше и находилась ближе к лесу. Порто, обладавший более длинными ногами, чем большинство людей, возвышался над троллями, и ему приходилось делать маленькие шажки, чтобы не споткнуться.

– Здесь, здесь и еще там. – Теперь Бинабик вел их от лагеря в сторону брода, указывая на приметы, которые Порто едва ли смог бы разглядеть, даже если бы поднес к ним факел вплотную. – Следы выходят отсюда. – Он указал в сторону темной стены деревьев Альдхорта на противоположном берегу реки. – Следы двух человек, обутых в хорошие сапоги. Но еще до того, как они добрались до лагеря, что-то случилось – вот, здесь. – Он снова показал рукой, и Порто сумел разглядеть участок истоптанной земли. – Одна цепочка шагов снова ведет к лесу. Две ночи назад шел дождь. Ты помнишь? Эти следы остались после той ночи, как и все остальные, что мы видели, – или сразу после сражения.

Порто попытался осознать слова Бинабика.

– После сражения? И что из этого следует? И что означают две цепочки следов?

– Это значит, что один из них вернулся в лес, – вмешался Левиас, который стоял рядом и молча слушал Бинабика.

Бинабик кивнул.

– У тебя хорошие глаза, сержант. Я тоже так думаю.

– И в лес ушел принц Морган, – сказал Сненнек.

Бинабик снова кивнул.

– Теперь и я на это надеюсь. Если принц и Эолейр вышли из леса и увидели сражение, Эолейр, я полагаю, заставил принца вернуться в лес, единственное место, где у него был шанс спастись. Но кусок от плаща, на котором нет крови, и отсутствие тела Эолейра говорят мне – что, Сненнек?

– Что кто-то взял графа Эолейра в плен, – сразу ответил Сненнек.

– Да, – Бинабик кивнул. – А потому давайте молиться нашим предкам и богам, что оба еще живы – принц Морган в лесу, а Эолейр у тех, кто взял его в плен. – Он поднялся на ноги, поднес руки ко рту и позвал: – Вакана, hinik aia!

Казалось, волчица появилась мгновенно, язык вывален наружу, внимательные глаза смотрят по сторонам, она явно наслаждалась запахом крови и сгоревшей плоти, в отличие от людей. Тролль наклонился так, что его рот оказался рядом с ухом Ваканы, и Порто показалось, что они о чем-то тихо беседуют. Странная мысль, но она уже не казалась безумной – вожак троллей уже несколько раз показывал, что волк понимает его гораздо лучше, чем лошадь своего всадника.

Бинабик уселся верхом на волчицу, ухватился за густой мех на загривке, что-то сказал своей жене Сискви и так быстро умчался прочь, что только трава полетела во все стороны – тролль спешил к месту исходной атаки.

– Куда это он? – спросил сержант Левиас. – Он нас бросил?

– Тролли так не поступают, – ответил Порто.

– Мой муж сказал, что ему удалось что-то услышать, – объяснила Сискви. – Он поспешил туда посмотреть, а вам передал, чтобы вы следовали за ним, соблюдая осторожность.

Левиас обменялся взглядами с двумя другими эркингардами, и они, стараясь держаться вместе, направили лошадей в сторону восточного берега Имстрекки. По всему лугу валялись трупы, подобные разбитым статуям исчезнувшей расы. Левиас услышал крик, поднял голову, прищурившись в наступившем сумраке, и сумел различить Бинабика и его волчицу, направлявшихся к ним.

– Скачите ко мне! – крикнул Бинабик, когда приблизился. – И поспешите!

Когда остальные к нему присоединились, он развернул волка от реки, и они двинулись обратно по траве, вдоль группы мертвых эркинландских солдат.

– Видите? – спросил Бинабик. – Здесь прошел большой конный отряд тритингов – вот отпечаток подковы. – Он показал на полукруг в грязи. – Следы ведут на юго-запад, в сторону места, носящего название Холмы Духов, где собираются степняки.

– Я не понимаю, – признался Порто.

– Ты предлагаешь нам атаковать их таким маленьким отрядом? – спросил Левиас.

– Я лишь предлагаю сначала дослушать до конца, чтобы вы меня правильно поняли, – жестко сказал Бинабик. – Вы еще не все видели.

Они снова последовали за ним, и на этот раз он направился на восток, огибая орошенный кровью луг, пока они не нашли участок земли с множеством отпечатков конских копыт. Следы уходили в том же направлении, но слегка отклонялись в сторону.

– Что скажешь, дочь? – спросил он у самой маленькой из троллей.

Она опустилась на одно колено и коснулась травы.

– Это те, кто захватил графа Эолейра, – ответила Квина.

– Совершенно верно, – сказал Бинабик. Когда он увидел выражение лиц Порто и Левиаса, он скорчил гримасу. – Небольшой отряд – тритинги, захватившие Эолейра – проехал здесь. Я считаю, что они не хотели приближаться к более многочисленным силам, которые атаковали наш лагерь, но последовали за ними в сторону Холмов Духов.

– Ты хочешь сказать, что Эолейра захватил другой клан? – спросил Левиас.

Теперь он смотрел на троллей с огромным уважением.

– Такое вполне возможно. Далеко не все степняки одинаковы – некоторые даже не являются частью лошадиных кланов.

– Тогда мы должны последовать за ними, – сказал Левиас. – Может быть, у нас появится шанс подождать, пока они заснут, напасть на них и освободить графа Эолейра.

– А как же принц? – в смятении спросил Порто. – Как принц Морган? Разве ты не сказал, что он вернулся в лес? Мы не можем оставить его на растерзание волкам и медведям!

– Именно эту загадку нам и предстоит решить. – В свете факела Ордвайна Бинабик выглядел усталым и несчастным. – Нам нельзя бросать никого из них. Ни Моргана, ни Эолейра. – Он прижал кулаки к груди. – Но, как бы я ни боялся за графа Эолейра, я не могу оставить Моргана принца. Он внук моего истинного друга, и я поклялся его защищать.

– Как и я! – заявил Порто. – Я пойду с тобой.

– И мы, его охранники, – сказал Левиас. – Тролль прав, мы не можем бросить наследника престола.

– Но мы не можем оставить Эолейра тритингам, – продолжал Порто. – Сержант Левиас, ты возьмешь наших людей и пойдешь по следам тех, кто увел графа Эолейра. А я отправлюсь с троллями.

Бинабик покачал головой.

– Я сожалею, сэр Порто, но если Моргана не удастся найти рядом с границей леса, твоя лошадь не сможет следовать за нами по лесу. Я салютую твоему храброму сердцу, но тебе следует отправиться вместе со стражниками на поиски графа Эолейра. Вы высокие люди, и ваши лошади лучше приспособлены к открытым равнинам, чем густым лесам. Кроме того, я неплохо знаю лес, где живут ситхи, а вы – нет. Расстояния и направления там могут быть обманчивыми.

– Но принц!.. – начал Порто.

– У него будет больше шансов на спасение, если на поиски отправятся те, кто способен быстро перемещаться по дремучему лесу, – продолжал Бинабик. – И некоторые из нас являются опытными следопытами. Кроме того, отважный нос Ваканы нам очень пригодится.

Порто был недоволен.

– Сам лорд-канцлер Пасеваллес сказал, что я должен постоянно защищать принца! Я не могу оставить его и отправиться на поиски другого человека. Просто не могу. Тогда я предам оказанное мне доверие.

И, несмотря на искреннюю тревогу о принце, Порто не мог не думать об обещанном золоте, которое позволит ему спокойно прожить оставшиеся годы. Кто станет заботиться о солдате, слишком старом, чтобы сражаться, провалившем к тому же единственное задание?

Бинабик прервал разговор, который он вел со своей семьей, повернулся и посмотрел Порто в глаза. Старому рыцарю стало не по себе – странно ощущать угрозу со стороны такого небольшого существа.

– Добрый сэр Порто, мы все понимаем ваши переживания, – сказал ему тролль. – Никому из нас не хотелось бы делать такой выбор. Но, если вы отправитесь с нами, нам придется двигаться намного медленнее. Если вы не хотите присоединиться к сержанту Левиасу и последовать за Эолейром, то можете, не теряя времени, вернуться в Хейхолт.

– Вернуться в Хейхолт?

– Принц Морган заблудился в лесу, а граф Эолейр пленен тритингами, которые также убили множество королевских эркингардов, – об этом необходимо сообщить королю и королеве!

– Я не могу так поступить. – Порто покачал головой, ставшей такой пустой, что порыв ветра мог унести ее прочь. – Я не могу покинуть принца и Руку трона. Будет лучше послать в Эрчестер одного из стражников.

Бинабик задумался, а потом, продолжая хмуриться, засунул руку в сумку, надетую через плечо, и извлек из нее кусок высохшей и отполированной овечьей кожи.

– Сненнек, дай мне ветку. – Бинабик взял факел из рук Ордвайна и подержал в его пламени ветку – стражнику пришлось нагнуться, чтобы Бинабик мог до него достать, – а потом начал писать обожженным кончиком на гладкой коже. Это заняло довольно много времени, и Порто пришлось заставить себя проявить терпение.

– Вот, – наконец сказал тролль и протянул кусок шкуры Порто. – Пошли это с тем, кого выберешь. Пусть доставит королю и королеве. Я рассказал о том, что произошло. А теперь наши дороги должны разойтись.

– Но… – начал Порто, однако у него не нашлось никаких возражений против безжалостных доводов тролля. – Хорошо, – наконец сказал Порто, хотя ему казалось, что его сердце разрывается на куски, – если все должно быть именно так, я согласен.

– Ты действительно хороший человек, Порто, – сказал Бинабик. – Но сейчас нам больше нельзя терять время. – Тролль махнул своей семье, и они направили своих скакунов к лесу, вслед за его волком. – Удачи тебе и хорошей охоты, – сказал он рыцарю и трем эркингардам. – Пусть всем вам улыбнется удача и вы благополучно вернетесь домой.

Порто вдруг почувствовал не только печаль, ему вдруг показалось, что происходит нечто ужасное, непонятное, поднял руку, но так и не сумел вымолвить слов прощания.

«Что мы сделали? – подумал он. – У нас был большой сильный отряд – солдаты охраняли принца и одного из высших дворян Светлого Арда. А теперь от него остались лишь клочья, к тому же нас уносит в разных направлениях».

Тролли поехали на север, в сторону огромного леса, зрелище, которое при других обстоятельствах могло быть комичным – четверо маленьких коренастых людей верхом на баранах и волке, словно иллюстрация со страницы религиозной книги. Левиас и двое других солдат принялись обсуждать, что делать дальше, но их тихие, неуверенные слова напоминали Порто голоса испуганных детей в темноте.


Во сне Моргана выступ скалы стал в тысячу раз больше, превратившись в настоящую гору. И она заговорила с ним с вершины так, что он ее не видел:

«Другие сейчас не могут слышать меня, даже те, что разделяют со мной кровь. А почему меня слышишь ты?»

«Я не знаю. Я даже не знаю, кто ты!»

Какая-то его часть хотела взобраться на огромный камень, чтобы встать лицом к лицу с существом, преследующим его во снах, но он чувствовал ее могущество и возраст, и это его пугало.

«Ты знаешь меня, дитя. Я говорила с тобой в месте моего бессильного отдыха, и ты меня слышал. Но здесь, где я стою в дверном проеме, нет имен. Я не могу дать тебе то, чем не обладаю».

Морган резко проснулся, напуганный воем волков, доносившимся снаружи его каменного убежища, но через нескольких мгновений, когда сердце отчаянно забилось у него в груди, Морган понял, что ни одно животное не может издавать такие громкие звуки. То был ветер, поднявшийся до пронзительного воя, стона и визга, и даже лес казался напуганным. Деревья, которые он мог видеть, наклонялись и размахивали ветвями. Он слышал, как трещат ломающиеся ветки и как они падают на землю.

Первые лучи рассвета окрасили фиолетовое небо, чуть опережая восход солнца. Дождь слегка ослабел, но ветер продолжал задувать внутрь, подобно стрелам атакующей армии. Мгновение Морган благодарил богов за свое скромное убежище, но тут же начал беспокоиться о том, что с ним будет, если буря не прекратится, и вдруг услышал новый звук, пронзивший даже яростный гнев ветра.

Риииии! Риииии!

Никогда прежде Морган не слышал ничего похожего, звуки были не столько громкими, сколько чистыми, и он понял, что их источник находится где-то рядом. Казалось, это зов ястреба или какого-то мелкого животного, кричащего от ужаса в когтях хищника. Морган еще дальше забился в расселину. Он не хотел встречаться с тем, кто способен охотиться в такую погоду.

Морган уже начал забываться тревожным сном, когда его напугал громкий треск – казалось, упало сразу несколько ветвей или рухнуло целое дерево, не выдержав напора ветра. Он прищурился, пытаясь что-то разглядеть в тусклом рассветном воздухе, увидел переплетение ветвей ясеня, только что упавшего на землю рядом с его скалой, и среди веток и трепещущей листвы – нечто маленькое, круглое и плотное. Оно снова закричало:

– Риииии! Риииии! Риииии! – Но даже не пыталось выбраться из-под упавших ветвей.

Морган довольно долго – или так ему только показалось – наблюдал за переплетением веток. Пронзительные тревожные крики становились менее громкими, но не прекращались. Моргана охватило смятение – нет, он не боялся за себя, а из-за этих бедственных криков маленького испуганного существа, страдающего от боли. Однако он не шевелился, хотя каждый новый крик вызывал у него самого боль.

Когда ветер наконец начал слабеть, а стихающий дождь стал падать под более естественным углом, Морган выбрался из своего убежища. Весь склон известнякового отложения был усыпан ветками и грудами листьев, но упавшее с ними существо замолкло. Морган осторожно приблизился к нему, держа меч в руке. По мере того как он подходил все ближе, ему удалось разглядеть на земле огромную кривую ветку, которая увлекла за собой несколько других.

Он наклонился и увидел, что между ними застряло какое-то маленькое коричневое существо, все еще живое, потому что оно обратило на него свои темные с белыми полукружьями глаза. Затем существо начало биться, но было видно, что силы у него уже закончились и оно знает, что ему не удастся выбраться на волю после огромного множества неудачных попыток.

Существо было не больше человеческого ребенка, но Моргану не удавалось разглядеть его как следует – рыжевато-коричневый мех и участки розовой кожи, потому что большую часть покрывали листья и грязь. Морган кончиком меча приподнял одну из веток, а потом отломал ее у основания. Существо наблюдало за ним и не шевелилось, однако его широко раскрытые, полные слез глаза неотрывно следили за ним.

Довольно быстро Морган обрубил или сломал достаточное количество веток, чтобы освободить маленькое существо, и отступил в сторону, чтобы позволить ему убежать, но оно не шевелилось. Интересно, напугано оно или просто сильно пострадало. Морган огляделся по сторонам, но склон выглядел пустым, лишь повсюду валялись сломанные ветки.

– Рииии, – пропищало существо, и на этот раз Моргану показалось, что оно умирает.

Морган и сам не понимал, почему он так поступает, однако он медленно и осторожно убрал остальные ветки – и теперь смог полностью разглядеть маленькое существо. Он не очень хорошо разбирался в лесных зверях, но это животное показалось ему совершенно незнакомым, а когда Морган увидел тонкие розовые пальцы на передних лапах, он вздрогнул. Это, или нечто подобное, прикоснулось к нему, когда он в первый раз спасался в лесу от преследователей. Наверное, это один из сидевших на деревьях наблюдателей, которые следовали за ним по лесу.

Несмотря на почти человеческие руки, существо совсем не походило на обезьяну. У него была заячья губа и длинные плоские передние зубы, как у крысы или белки, но большие глаза говорили о том, что это достаточно разумное животное, а маленькие круглые уши, низко расположенные на голове, придавали сходство с человеком, такое же тревожное, как и розовые пальцы. Маленькая грудь быстро поднималась и опускалась, существо явно было охвачено ужасом, однако Морган опасался, что оно может его укусить, если он попытается ему помочь еще каким-то образом, поэтому он присел на корточки и продолжал смотреть на диковинное существо. Однако оно по-прежнему не двигалось.

Морган уже почти сдался, предоставив ему жить или умирать, но когда он встал, оно неожиданно оскалило зубы.

– ЧИК! – громко сказало оно, а потом добавило: – Риии! Риии! Риии! – напугав его так, что Морган отступил на шаг.

Он услышал шум среди деревьев, поднял голову, и ему показалось, что он увидел что-то красное, но уверенности у него не было.

– Чик! – снова крикнуло маленькое существо, и его голова закачалась из стороны в сторону, словно оно истратило последние силы.

Морган наклонился над ним, несколько раз намотав на руки плащ. Когда он поднял существо, отбросив в сторону последние ветки, оно зашипело и снова чикнуло на него, слабо сопротивляясь в его руках, но не попыталось укусить. Впрочем, Морган подозревал, что если бы у него осталось больше сил, оно бы так поступило. Даже сквозь ткань шерстяного плаща Морган чувствовал, как зверек дрожит, и уже не думая завернул его в плащ и положил на сгиб локтя. Он услышал новый шум над головой, но другие голоса не ответили на тихие рии-риии.

Морган отнес диковинное существо в расселину, завернув его в плащ так, чтобы голова оставалась на воздухе, а конечности были прижаты к телу, как у младенца в пеленках, устроился поудобнее в своем убежище и положил зверька на колени. Тот постепенно перестал сопротивляться, большие глаза закрылись, но грудь продолжала подниматься и опускаться под руками Моргана.

– Риииииии… – выдохнул зверек, а потом смолк, и теперь тишину нарушало лишь его тихое дыхание.

Морган прижал его к груди, чтобы согреть, и вспомнил те дни, когда его сестра Лиллия была ребенком – единственное, что помогало ему отвлечься от ужаса после смерти отца, это когда он держал ее на руках и смотрел в невинное лицо сестры.

На некоторое время он даже забыл о голоде.

### Глава 5. Бассейн


Они волокли, толкали и тащили живого связанного дракона вниз по склону горы, и даже с учетом того, что большая часть работы приходилась на Го Гэм Гара, задача казалась почти невыполнимой. Несмотря на то что гигант начинал трудиться за несколько часов до восхода солнца и заканчивал сильно после заката, к концу первого дня огромный связанный червь проделал совсем небольшой путь по склону. Тащить чудовищно тяжелое существо по неровностям, камням и впадинам было так тяжело, что Го Гэм Гар выбивался из сил, а дракон так стонал и хрипел от боли сквозь стянутые веревкой челюсти, что Нежеру даже начала его жалеть. Его глаза, каждый величиной с большую тарелку, в отчаянии закатывались, а из громадной пасти капала пена.

Певец Саомеджи старался действовать осторожно, когда засовывал кей-вишаа между массивными челюстями дракона. И находившийся в одурманенном состоянии огромный зверь извивался и стонал, словно ему снились жуткие кошмары. Нежеру прислушивалась к тому, как скрипят связывающие монстра веревки после каждого его судорожного движения, и не могла даже представить, что их всех ждет, если запасы кей-вишаа Саомеджи закончатся.

Впрочем, Нежеру и Ярнульф чувствовали себя ничуть не лучше. Днем они на носилках, сделанных из плаща Ярнульфа, несли обожженное и изуродованное тело командира Руки Мако. После получения чудовищно болезненных ожогов от крови дракона Мако весь день оставался без сознания, и о том, что он все еще жив, можно было догадаться только по редким стонам и едва заметным движениям. Нежеру изо всех сил старалась не обращать внимания на боль в сведенных судорогами пальцах. «Ярнульф не прошел, как я, подготовку Жертвы, – думала она. – Ему еще труднее переносить боль».

Лишь Саомеджи ничего не нес, когда они спускались вниз по склону, и его руки оставались свободными, чтобы держать в узде гиганта при помощи каменного хлыста, который причинял ему сильную боль и который Саомеджи постоянно держал при себе. Как и все Жертвы, Нежеру была научена склоняться перед властью. Но, будучи одной из участников экспедиции, которым удалось уцелеть, она не испытывала особого восторга, когда видела, что член их отряда – к тому же полукровка, как она сама! – освобожден от работы. Но до тех пор, пока Саомеджи контролировал гиганта, он был командиром, и неудовольствие Нежеру оставалось невысказанным.


Когда они наконец остановились, чтобы отдохнуть, Саомеджи приказал Ярнульфу отправиться на охоту и добыть им еду.

– И позаботься о том, чтобы принести достаточно дичи, чтобы мы смогли накормить гиганта и червя, Охотник. Остальные из нас могут довольствоваться малым, но оба животных должны остаться в живых.

Ярнульф нахмурился.

– Я едва держусь на ногах после того, как весь день нес Мако. Ты сам справишься с этой задачей, Певец. – Он показал на гиганта: – Посмотри, он почти полностью лишился сил. Сейчас он не представляет для нас опасности.

Саомеджи бросил на него холодный равнодушный взгляд.

– Ты бы не продержался даже одного дня в Ордене Песни, смертный. Остальные служители смеялись бы над таким глупцом, как ты. Никто не будет следить за гигантом, кроме меня, и теперь, когда командир Руки ранен, я тот, кто отдает тебе приказы. – Он повернулся к Нежеру: – А ты, Жертва, займись Мако. Дай воды. Я не думаю, что в ближайшее время ему потребуется пища, но он должен пить. Очисти его раны снегом, но будь осторожна. Позднее я его осмотрю – после того, как отдохну. А ты, смертный, – ты еще здесь? Я же сказал, отправляйся на поиски еды для нас.

Ярнульф колебался, на его лице появился гнев.

– Если ты произнесешь еще одно слово, я прикажу гиганту оторвать тебе голову. Для этого у него хватит сил.

Ярнульф повернулся и зашагал в лес.


Через несколько часов, когда Фонарь уже высоко поднялся в полуночное небо, а Волк устремился за собственным хвостом в сторону горизонта, Нежеру сидела на холодной земле и смотрела, как Ярнульф заканчивает превращать последнего снежного кролика и куропатку в уродливую мясную пасту с костями, мехом и перьями, чтобы пропихнуть ее в связанные челюсти дракона. Между тем оставленный на попечение Нежеру командир Мако спал. Его ожоги все еще оставались ярко-красными, но синевато-багровые куски кожи между ними уже приобретали тусклый оттенок смерти.

Саомеджи склонился над раненым командиром, чтобы вылить несколько капель какой-то жидкости из маленького кувшина в открытый рот Мако. Нежеру не поняла смысла его действий: не вызывало сомнений, что даже если командир переживет ужасные ожоги, он никогда не сможет снова служить королеве. Один его глаз исчез, осталась красная плоть вокруг пустой глазницы, щека превратилась в разорванные куски мяса, кровь дракона прожгла кожу до самых зубов, точно пламя свечи старый пергамент.

Ярнульф закончил кормить дракона, остановился возле них и посмотрел на Мако.

– Неужели мы будем нести его до самого низа? Он же практически мертв.

Саомеджи бросил взгляд на смертного, который можно было бы считать насмешливым, если бы не холод в глазах.

– Да, убедительно. Я знаю, как сильно ты любишь Мако.

– Меня не настолько волнует его судьба, чтобы я его ненавидел, если ты об этом, Певец. Но я хочу спуститься с горы до того, как закончится лето, станет по-настоящему холодно и придут ветры. Иными словами, мне нравится быть живым. Мако – это бремя, которое мы не можем себе позволить. Нежеру и я способны на многое…

Саомеджи резко поднял руку.

– Нет. Сейчас ты замолчишь. Я устал, у меня есть дела поважнее, которые следует сделать, и я не намерен слушать твою болтовню. – Он повернулся к Нежеру. – Жертва, завтра гигант, смертный и я срубим деревья, чтобы сделать сани, которые позволят нам тащить дракона, прикладывая меньше усилий. А ты останешься здесь, чтобы ухаживать за командиром и приглядывать за драконом.

– Я не Целительница, чтобы выполнять такую работу, – сказала она, стараясь сдержать ярость. – Я принадлежу к другому ордену.

– Ты будешь принадлежать к тому ордену, который я назову, – спокойно ответил Саомеджи. – Мой господин Ахенаби, а также ее величество королева Утук’ку – да правит она вечно – отдали мне приказ доставить живого дракона, чтобы они могли получить его кровь. Так что не сомневайся, если кто-то из вас встанет на моем пути, я с радостью убью всех вас, кроме гиганта, чтобы скормить ваши тела червю.

На этот раз Нежеру не стала смотреть в сторону Ярнульфа, опасаясь, что Саомеджи прочитает ее мятежные мысли, и постаралась превратить собственное лицо в застывшую маску.

– Я слышу королеву в твоем голосе, – произнесла она древние безопасные слова.


Когда первые лучи солнца осветили серое небо, Саомеджи повел Ярнульфа и гиганта из лагеря на поиски дерева, чтобы построить сани, оставив Нежеру с драконом и раненым командиром.

Сначала она очистила раны Мако снегом, а потом заново их перевязала, размышляя о том, что за последние несколько лун видела больше солнечного света, чем за всю предыдущую жизнь – и теперь он стал для нее привычным. В первые дни яркое сияние солнца делало окружающий мир каким-то размытым, мерцающим и белым, все сливалось в единое целое, она моргала и замирала на месте.

Но постепенно Нежеру привыкла, хотя постоянно ощущала, что находится в совершенно чужом мире, и дело было не только в ярком свете. Она лишилась уверенности, больше не верила тем, кто стоял выше ее на ступеньках лестницы между самой Нежеру и великой королевой. То, что еще недавно казалось ей прочным и вечным, теперь выглядело ужасающе ненадежным.

Саомеджи заявил, что у него есть право отдавать приказы, но Нежеру не верила в это безумное опасное путешествие по склону горы. Неужели он не понимает, что даже если они сумеют добраться до самого низа, уцелеют и сохранят дракона в живых, отыщут своих лошадей и присовокупят их силы к мощи гиганта, огромные размеры дракона не позволят им до наступления безжалостной зимы пересечь бескрайнюю заснеженную равнину, расположенную к востоку от Серого Южного леса?

Но, даже если их отряд переживет суровые холода, им не удастся сохранить жизнь связанному дракону на пустой равнине, не говоря уже о том, чтобы дойти до Наккиги. Ко всему прочему, Саомеджи рисковал не выполнить приказ королевы, заставляя их тащить бесполезного Мако.

Она сделала глубокий медленный вдох, чтобы успокоиться. Пригоршня снега растаяла в ее сжатом кулаке, и вода просочилась сквозь пальцы на спящего командира. Интересно, она разозлилась из-за этого поручения, потому что презирала Мако, или причина в том, что из-за него может пострадать миссия, порученная им королевой? Что случилось с гордой Жертвой, которой она была, если сейчас у нее возникают подобные сомнения?

Нежеру отбросила остатки снега, взяла новую пригоршню и начала втирать его в раны Мако, когда его глаз внезапно открылся.

– Ты не носишь ребенка, – тихо, хриплым голосом сказал он, так, что она едва смогла его расслышать. Его оставшийся глаз неотрывно смотрел на Нежеру, темный, точно горное стекло. – Нет ребенка. Они мне сказали.

Сердце Нежеру отчаянно забилось, но она вспомнила, что они одни. В любом случае, напомнила она себе, теперь нет необходимости делать вид, что в ней растет новая жизнь: полукровки вроде Саомеджи не имели права на ее тело, и она может заявить, что схватка с драконом убила то, что росло у нее внутри. Она сделала вдох и продолжила молча заниматься ранами Мако. Он негромко застонал, но не заговорил снова, а потом его глаз закатился, и только темно-пурпурный ободок его зрачка был виден из-под века. Она не обращала внимания на ужасную вонь от его ран, стараясь сделать все как можно быстрее.

Внезапно она почувствовала, как его челюсть задрожала под ее пальцами, а потом и все тело, и Нежеру показалось, что он умирает, возможно, просто из-за боли, которую испытывает от ее попыток промыть раны. Она бы дала ему немного кей-вишаа, но Саомеджи заявил, что порошка осталось совсем немного и его следует использовать для того, чтобы успокаивать дракона. К тому же Саомеджи постоянно носил порошок при себе.

Неожиданно Мако перестал дергаться. Нежеру старалась закончить обрабатывать его жуткие красные и пожелтевшие, словно воск, раны, но он снова заговорил:

– У мрака есть истинное имя. – Казалось, новый шепчущий голос не принадлежал Мако, да и манера речи была совсем другой. – Оно пронизывает безмолвные шепоты в тех местах, где звезды смотрят холодно и жестоко на все, что двигается и живет.

Сердце замерло у нее в груди, и она почувствовала себя маленьким животным, застывшим в тени совы.

– Это Небытие, – продолжал задыхающийся шелестящий голос. – Враг жизни. Они мне сказали. Освобождающая сила.

Нежеру огляделась по сторонам, надеясь увидеть приближающегося Саомеджи, но она все еще была одна на склоне вместе с Мако и неподвижным драконом.

– Все ждут, пока разные аспекты Матери Воронов станут единым целым. – Слова плыли, точно холодный пар его дыхания, словно ядовитый дым. – Она – это трое: Она, Ждущая Снаружи, Она, Стоящая У Двери, Она, Которая Никогда Не Входит. Она – это трое, и они должны стать единым целым. И только после того, как трое станут единым целым, начнется борьба между Развоплощением и Воплощением. Так сказали мне голоса. Голоса рыдали, как потерянные дети. Голоса…

Мако смолк.

«Во что я ввязалась?» – подумала Нежеру. Сердце продолжало так отчаянно биться у нее в груди, что она почувствовала боль, в ушах гудело; в этот момент она хотела только одного – ничего не знать. Она больше не являлась представителем славной армии Жертв, она превратилась в одинокую, потерянную вещь. Она парила в необузданном мраке, не имея никаких связей или возможности для понимания.

«Во имя Священного Сада, почему это происходит со мной? И во что я превращаюсь?» – думала Нежеру.


Пока Го Гэм Гар рубил деревья своим огромным топором, а потом очищал их от веток под постоянным угрожающим присмотром Саомеджи, Ярнульфу пришлось связывать приготовленные бревна в прочную платформу, способную выдержать огромный вес дракона. Он понимал, что веревка быстро закончится, но строительство саней волновало его сейчас менее всего.

Когда он обмотал стволы последней скользкой веревкой хикеда’я, зафиксировал ее надежными узлами, он начал спрашивать себя, не будет ли лучше просто убить сейчас Саомеджи, прикончить Мако и даже дать короткую и безболезненную смерть женщине Жертве Нежеру. Всего несколько лун назад он бы с удовольствием прикончил пять Когтей, но судьба уже убрала двоих из них, так что Ярнульфу даже не пришлось пальцем пошевелить. Но сейчас судьба стала выглядеть все более жадной, и Ярнульф не хотел умирать вместе с безумными хикеда’я.

«Мой Бог, мой добрый Спаситель, я не волнуюсь за собственную жизнь, но мне необходимо выжить, чтобы я мог делать Твою работу».

Теперь, когда он знал, что королева Утук’ку все еще жива, его прежняя решимость прикончить собственными руками как можно больше норнов выглядела, как план простофили. Хикеда’я готовились к войне – великой войне, судя по тому, что он знал. Погибнет огромное количество смертных, и порабощенный народ Ярнульфа также будет умирать, вынужденный сражаться за своих господ хикеда’я. Клятвы, которые он дал, чтобы отомстить за Отца, священника, усыновившего его, а также за собственную семью, теперь казались ему лишенными смысла. Единственное, что могло остановить чудовищную войну норнов с человечеством, – смерть их ужасной королевы. И триумфальное возвращение в Наккигу в компании с Когтями, сумевшими выполнить труднейшую миссию королевы, казалось единственной возможностью близко подобраться к лишенной возраста ведьме и уничтожить ее. Ярнульф не сомневался, что обязательно погибнет, но если ему будет сопутствовать успех, то когда он появится на дорогах рая, там запоют ангелы. Отец будет им гордиться. Его несчастный мертвый брат Ярнгримнур будет им гордиться. И сам Господь и Его святой сын Усирис будут им гордиться.

– Почему ты отлыниваешь от работы, смертный? – крикнул Саомеджи. Солнце уже заходило, и лишь сияющая лавандовая вуаль озаряла западную часть небес. Сосна за спиной мага отчаянно раскачивалась после каждого тяжелого удара топора гиганта. – Нам еще предстоит тащить сани к тому месту, где лежит дракон, но мы не сможем это сделать, пока ты не закончишь.

– Мы? – взревел гигант, сделав паузу между ударами. – Ты лживое дерьмо, Певец. Ты хотел сказать, что несчастный Го Гэм Гар потащит сани.

Ярнульф в преувеличенном разочаровании замахал руками.

– Я использовал всю веревку, которую ты мне дал, Певец, но сани не готовы. Если ты расскажешь, как делать веревку из воздуха, или, еще того лучше, пошлешь демонов, чтобы они принесли новую из Синей пещеры, пожалуйста, я буду рад тебя выслушать.

Саомеджи бросил на него мрачный взгляд.

– У меня есть еще. Я кое-что приберег. – Он повернулся к гиганту: – Продолжай работать, зверь, или почувствуешь то, что тебе не нравится. – Когда Го Гэм Гар снова взялся за топор, Саомеджи по снегу вернулся к незаконченным саням.

– Тебе следовало сообщить мне о нехватке веревки раньше, смертный, – сказал он. – Я принесу тебе то, что у меня осталось, но после этого тебе нужно будет сделать колышки с двумя головками, когда мы вернемся в лагерь.

– И чем, пальцами? Моим боевым клинком? Ты всем щедро раздаешь работу, Певец. Что еще ты от меня хочешь? Может быть, отнести тебя на плечах на вершину горы?

Если Саомеджи и задели слова Ярнульфа, он легко это скрыл, сохранив каменное выражение лица.

– На самом деле у меня есть еще одно задание для тебя, смертный. Пока я буду ходить за веревкой, ты можешь отправиться на охоту – и не пытайся отговориться усталостью, здесь не обойтись полумерами. Я не только не могу допустить смерти дракона, гигант не должен умереть от голода – пока нет, ведь мне нужна его сила. Но ты не настолько полезен, обладатель розовой кожи, и не находишься под защитой наших законов, как командир Мако и Жертва Нежеру. Если я буду вынужден уничтожить тебя, мы сумеем завершить нашу миссию без тебя. И не рассчитывай, что тебе удастся от меня сбежать, потому что гигант поймает тебя и прикончит еще до захода луны. А теперь иди.

Ярнульф представил, как было бы приятно вонзить клинок в снежно-белые одеяния Певца и в его черное сердце хикеда’я, но это были фантазии, которым он не мог предаваться. В ответ он лишь молча кивнул и отошел за своим луком и колчаном со стрелами, а также надел куртку, которую снял, пока работал.

«О мой Спаситель, – подумал он, и это было не столько молитвой, сколько жалобой, – мой любящий Господь, я знаю, Ты не можешь рассчитывать, что я хотя бы миг буду испытывать жалость к этим бесчеловечным существам, которые отрицают Тебя и убивают Твоих детей, но способен ли ты ослабить мою ненависть хотя бы немного, чтобы я не потерял терпение и не предал Твою великую работу?»


К середине следующего дня массивные сани были готовы. С ворчанием и шипением гигант сумел затащить на них огромное тело дракона, и они привязали к ним зверя остатками веревки Саомеджи. Теперь Нежеру хотела лишь пережить эту неудачную экспедицию и вернуться домой к своему народу. И, если только Певец не подвергнет их миссию фатальной опасности, она чувствовала себя обязанной подчиняться его приказам.

Прошло еще несколько дней, в течение которых они продолжали спускаться по нижним склонам горы. Погода ухудшилась, ветер слепил глаза, швыряя им в лица снег, а ночи были такими холодными, что Нежеру, несмотря на свою наследственность и подготовку, не могла нормально спать. Они каждый день тратили дополнительные часы, стараясь управлять тяжелыми санями на предательских склонах, часто решая инженерные проблемы, которые поставили бы в тупик даже ее отца, в распоряжении которого были бы его Строители.

Казалось, даже Саомеджи наконец понял, что холод приближающейся зимы играет против них.

– Нам нужны дополнительные люди, вас слишком мало, чтобы выполнить волю королевы, – сказал он однажды ночью, когда они сидели на открытом склоне вокруг маленького костра, единственная уступка Саомеджи жуткой погоде. – Будь с нами Кемме и Мако, мы бы уже шли по равнине.

– Но их нет, – заметил Ярнульф. – Кемме превратился в сломанный замерзший ком снега и остался далеко наверху, а состояние Мако не многим лучше. Тебе необходим член ордена Эхо, которого ты потерял в тот день, когда мы встретились, чтобы он обратился к кому-нибудь за помощью.

– Иби-Хай, – сразу сказала Нежеру, удивив саму себя.

Она едва его знала, но он был членом их Руки, и у него было имя. Быть может, страх навсегда исчезнуть в лишенных дорог пустошах заставил ее заговорить?

«Имеет ли значение, что наши имена останутся в памяти других? – спросила у себя Нежеру. – Мы ведь все равно будем мертвы. И не выполним волю Всеобщей Матери».

– Именно так, – сказал Ярнульф. – Если бы у нас было его зеркало или другие безделушки, которые таскают с собой Эхо, мы бы могли связаться с вашими хозяевами в Наккиге и рассказать им, какие проблемы у нас возникли.

– Как и все смертные, ты говоришь глупые и ненужные слова о вещах, в которых ничего не понимаешь, – голос Саомеджи был полон презрения. – Но ты невольно помог мне принять решение. Нам действительно вскоре потребуется помощь, еще до того, как зимние бури помешают добраться до Наккиги. И я думаю, что нашел способ ее получить.

– Что ты хочешь делать? – спросила Нежеру.

– Вам незачем знать об этом заранее – вы все увидите, когда придет время. – Певец посмотрел на Мако, который лежал на очищенном от снега камне, завернутый в свой плащ. – Как себя чувствует наш обожженный драконом раненый? У него появились признаки выздоровления?

Его вопрос удивил Нежеру.

– Выздоровления? Он находится на пороге смерти. Командир получил страшные раны, и я сомневаюсь, что он проживет еще несколько дней. Когда он приходит в себя, то лишь шепчет и поет. Он утратил разум.

– Поет? – Саомеджи впервые показал хоть какой-то интерес. – Это любопытно. Позднее я его осмотрю.


Через два долгих дня они, наконец, добрались до широких предгорий. Теперь склон стал более пологим, однако они по-прежнему выбивались из сил, в том числе и могучий гигант. Когда день заканчивался, Го Гэм Гар мог лишь есть и спать. Мако ехал на санях с драконом, практически не приходя в себя, день проходил за днем, но его раны не заживали и даже не зарубцовывались. Нежеру не сомневалась, что командир находится на пороге смерти, и хотела, чтобы он умер поскорее.

По мере того как они спускались все ниже, Саомеджи начал собирать круглые камни вроде тех, которые он наполнял огненным жаром и использовал в качестве оружия против смертных разбойников во время путешествия Руки к горе. Каждый собранный им камень – их было уже несколько дюжин – он прибавлял к растущей груде на санях, что невероятно злило гиганта, но Саомеджи не обращал внимания на его жалобы. Изредка Певец выбирал камень другого вида, с зазубренными краями и вставками более яркого прозрачного камня внутри, и складывал рядом с другими.


Наступила середина утра, когда Саомеджи остановил их, темные серые облака скрывали солнце, шел снег.

– Здесь, – сказал он. – Сегодня мы больше никуда не пойдем. Пришло время искать помощь, и мне предстоит трудная работа.

Нежеру не ожидала, что они разобьют лагерь задолго до наступлений темноты, и удивилась еще сильнее, когда Певец приказал гиганту копать яму посреди березовой рощи, лишившейся листвы.

– Что? – прорычал Го Гэм Гар. – Ты хочешь, чтобы я сломал себе не только руки, но и спину?

– Под снегом обычная почва, – сказал Саомеджи. – Да, она замерзла, но ты справишься. Разве ты не жаловался на тяжесть своей ноши? Неужели хочешь и дальше тащить дракона к королеве? Тогда копай, монстр, копай.

Солнце, укрытое пеленой облаков, стояло еще высоко, когда Го Гэм Гар закончил копать яму в мерзлой земле, и его огромные волосатые руки стали грязными и обильно кровоточили. Певец отослал его подальше от ямы и начал снимать камни, которые они привезли на санях. На глазах у Нежеру Саомеджи обошел по широкому кругу то место, где сидел Го Гэм Гар. Гигант смотрел затуманенным и недоверчивым взглядом, как Саомеджи, тихонько что-то напевая, расставил камни по широкому кругу вокруг гиганта, так что каждый находился не более чем в шаге от соседнего. Когда Саомеджи, продолжая петь все ту же тихую странную песню, закончил первый круг, он снова обошел его, на этот раз поднимая каждый камень и перемещая его к ближайшему, пока они не соударялись.

– Теперь мне нужно сделать важное дело, – сказал Саомеджи гиганту, когда закончил окружать его камнями. – Оно потребует почти всех моих сил. Но даже если я на мгновение потеряю внимание, монстр, не рассчитывай, что у тебя будет хотя бы шанс. Если что-то пересечет границу моего каменного круга, я сразу узнаю и не стану выяснять, кто это сделал, а сожгу его изнутри.

Го Гэм Гар смотрел на него из-под мощного нависающего лба.

– А что, если я не буду шевелиться, а круг пересечет что-то еще? Что, если через твой круг песни пролетит птица? – спросил гигант.

– Тогда, как только я пойму, что случилось, я приостановлю твое наказание. Я не хочу тебя убивать, если в этом не возникнет необходимости – до тех пор, пока мне нужна твоя сила.

Глаза гиганта вспыхнули, как зеленый болотный огонь, а потом его могучая рука потянулась к ближайшему камню, с очевидным намерением выбить мозги Саомеджи. Руки Певца были скрыты внутри рукавов, и Нежеру не заметила никаких движений, но через мгновение Го Гэм Гар рухнул на землю, словно сбитый могучим ударом, и остался лежать, стоная и дергаясь от боли.

– Ты останешься внутри круга до тех пор, пока я не позволю тебе его покинуть, – только и сказал Саомеджи, после чего повернулся спиной к бившемуся в судорогах гиганту.

Нежеру продолжала смотреть, как Саомеджи взял другие круглые камни и выложил ими дно ямы, выкопанной Го Гэм Гаром, после чего приказал Ярнульфу и Нежеру принести снега и закидать им камни в яме. Наконец Саомеджи сложил зазубренные камни так, что они образовали несколько странных фигур в центре ямы, и также засыпал их снегом.

– Теперь я требую от вас молчания, – сказал Саомеджи. – Не говорите со мной и не подходите, если вам дорога собственная жизнь.

Он приподнял свои одеяния и сел рядом с наполненной снегом ямой. Нежеру и Ярнульф продолжали на него смотреть, а Саомеджи опустил подбородок на грудь и запел.

В какие-то мгновения его песня становилась почти понятной Нежеру – ей казалось, будто она даже слышит искаженные версии слов «бассейн», «чешуя дракона» на языке хикеда’ясао, – но в другие моменты она воспринимала лишь странные гортанные ритмичные звуки, повторяющиеся снова и снова. Ярнульф пристально смотрел на нее, но на его лице застыло холодное выражение. Недовольная собственной реакцией, Нежеру почувствовала себя неловко и быстро отвернулась.

Песня продолжалась, над насыпанным в яму снегом начал подниматься пар, и сугроб стал постепенно оседать. Саомеджи нагревал камни, чтобы растопить снег, это не вызывало сомнений, но все остальное оставалось совершенно непонятным. Глаза Певца были устремлены в какую-то непонятную точку над сугробом и смотрели в пустоту, руки вытянуты вперед ладонями вниз в сторону поднимавшегося пара.

Когда снег в яме растаял и образовался бассейн с водой, над которым поднимался пар, Нежеру заметила едва заметный свет на поверхности – невозможные цвета, зеленовато-красный и пурпурно-желтый, кружащие в булькающих глубинах, точно светлячки. И еще она почувствовала, как что-то меняется вокруг нее, сжимается воздух, словно кто-то задерживает дыхание, и у всех окружавших их звуков, казалось, появилось таинственное эхо. Саомеджи начал заметно потеть, что крайне редко случается с полукровками; пот стекал по его длинному подбородку и капал в бассейн, но Певец не обращал на это ни малейшего внимания, погрузившись в состояние транса.

«Он делает Свидетеля, – внезапно сообразила Нежеру и сильно удивилась. Камни и чешуя, бассейны и костры – она слышала, как Иби-Хай несколько раз произносил молитвы, и теперь поняла, что пытался сделать Саомеджи. – Но как такое возможно? Не вызывает сомнений, что ни один из Певцов, за исключением, быть может, Ахенаби, не обладает такой силой! Даже подготовленный член ордена Эхо неспособен создать такой мощный инструмент из ничего!»

Внезапно застывший воздух стал еще более плотным, почти как лед или стекло. Мгновение Нежеру едва могла дышать, и это заставило ее выбросить все мысли из головы. Крошечные, почти невидимые волоски на ее руках и шее встали дыбом, конечности задрожали.

А потом он оказался здесь, внезапно, словно атакующий ястреб. Нежеру почувствовала холодное присутствие и в одно мгновение поняла, что Саомеджи пытается дотянуться до Лорда Песни, самого Ахенаби. Она даже отпрянула назад, словно боялась прикосновения древнего мага в маске, но это не имело никакого значения: он был повсюду одновременно, и Нежеру ощущала его присутствие – везде.

А затем Ахенаби заговорил, и, хотя Нежеру не слышала его слов в своих мыслях, она ощущала каждое из них, как если бы ее окутывал гниющий погребальный саван, а по лицу ползали пауки.

Она не поняла, что он сказал, не слышала ответов Саомеджи, но чувствовала, что они разговаривают, до нее доходили обрывки смысла – дракон, гора, королева в серебряной маске, – и она чувствовала что-то еще, поджидающее своего часа, темное и старое, становящееся все сильнее. Если Ахенаби казался дыханием на ее шее, это походило на ледяной порыв ветра в бесконечных белых пустошах за Наккигой. Если Ахенаби был смертельным врагом, это была сама Смерть, неумолимая и окончательная.

Шепчущий…

Знание пришло к ней не как слово или имя, но ощущение, и на глазах у нее появились слезы ужаса. Это была дыра во всей ткани бытия, высасывающая свет и жизнь.

А потом контакт закончился, и Лорд Песни вместе с ледяным присутствием, парившим у него за спиной, исчезли.

Саомеджи едва стоял на ногах, раскачиваясь, точно пьяница, перед ямой, над которой поднимался пар.

– Мой господин поможет нам завершить миссию, – сказал Саомеджи, и каждое следующее слово давалось ему с огромным трудом. – Он пришлет лошадей и воинов к подножию горы. Теперь я должен отдохнуть. Сегодня я сделал невероятную вещь. В будущем наш народ станет говорить об этом свершении с благоговением.

Слезы на щеках Нежеру превратились в лед. Она чувствовала себя пустой, словно что-то вошло в нее и вырвало все, что давало ей жизнь и надежду. Когда Саомеджи опустился на землю и заснул, она стряхнула слезы с лица тыльной стороной ладони, но еще долго не могла двигаться или говорить.

### Глава 6. Встреча с невестой


Эскритор Ауксис вошел в каюту Мириамель на «Илиссе», чтобы выразить ей свои соболезнования. Ее леди – все, кроме Шуламит, которая уже два дня страдала от морской болезни и сейчас стонала на своей узкой койке, – сбежали в дальнюю часть маленького помещения и стояли за королевским стулом, точно раскрашенные церковные ангелочки вокруг трона святой Элизии.

Мири совсем не чувствовала себя матерью бога, и вообще чьей-то матерью. Она ощущала огромную дыру внутри, поглощавшую все ее чувства к мертвой невестке.

– Ваше величество, – Ауксис опустился на одно колено и склонил красивую голову, чтобы поцеловать протянутую руку. – Я пришел, чтобы выразить соболезнования от лица Матери Церкви и разделить с вами собственную скорбь.

«Да, картина получилась бы красивой», – подумала королева, но эта мысль ее совсем не позабавила.

– Благодарю вас, эскритор. Пожалуйста, садитесь рядом со мной.

– Вы очень добры, ваше величество, но я не стану навязывать вам мое общество.

Она постаралась улыбнуться. Ауксис был высоким мужчиной, и ему пришлось наклоняться, чтобы не задевать потолок макушкой, – лишь Мири и ее леди могли тут стоять, не опасаясь удариться головой.

– И тем не менее. Вам ведь разрешается снимать головной убор? Боюсь, вы его испортите или испачкаете смолой.

Слова королевы застали Ауксиса врасплох, и он несколько мгновений пытался понять, не дразнит ли она его.

– Я вас понял, – сказал он. – Быть может, я присяду, пусть и ненадолго. Ваше величество очень добры. – Он опустился на стул, который тут же исчез под его величественными одеяниями. – Святой Отец, я уверен, пожелает, чтобы я выразил вам благодарность за то, что вы согласились продолжить путешествие в Наббан. Я уверен, он понимает, какую жертву вам пришлось принести.

– Не такая уж и большая жертва, – ответила она, странное настроение подтолкнуло Мириамель к честности, хотя ей не слишком нравился этот человек. – Завтра мы прибудем в порт Наббана. Даже если бы я сразу отправилась обратно, то не успела бы на похороны принцессы Иделы.

– Конечно, ваше величество. Но все же это ужасное время для вас.

– Еще ужаснее оно для моего мужа. Он должен заботиться о нашей внучке, которую следует утешить после потери матери, а также о народе Эркинланда.

Ауксис кивнул.

– А ваш внук, принц Морган?

Мири удивилась. Неужели дело в том, что она о нем не упомянула, или эскритора интересует что-то еще?

– Принц выполняет миссию по поручению Верховного престола, и это разбивает мне сердце – ведь он до сих пор не знает о кончине матери.

Ауксис скорбно покачал головой. И если он притворялся, то был превосходным актером, о чем Мири прежде даже не подозревала.

– Смерть всегда застает нас врасплох, но на всех нас проливается сияние Усириса, нашего Спасителя.

Мириамель решила принять поведение эскритора за чистую монету, во всяком случае, пока. Она нуждалась в помощи Ликтора и Матери Церкви для заключения мира между враждующими фракциями Наббана.

– О, вам не следует опасаться, ваше преосвященство – принцесса Идела была благочестивой эйдониткой. Она читала только религиозные трактаты, а книга Эйдона была ее постоянной спутницей, и сейчас она может рассчитывать на милость Господа нашего. – Мири сотворила Знак Дерева, и Ауксис присоединился к ней, пока она не успела завершить первого движения. – Если кто-то и может быть подготовлен к такой судьбе, то это она.

– Мое сердце радуется, когда я слышу такие слова, ваше величество. Это бальзам на души тех, кто остался на земле и знает, что любимые нами люди находятся рядом с Отцом небесным.

Мириамель устала от обмена банальностями, хотя инстинкт подсказывал ей, что следует продолжать в таком же духе.

– Вы очень любезны, что навестили меня, чтобы утешить соболезнованиями Церкви. Пожалуйста, не забывайте принцессу Иделу в своих молитвах.

Эскритор не только духовное лицо, но и придворный, понял, что пора уходить. Он встал, придерживая свой высокий головной убор, и отступил к двери.

– Для меня огромная привилегия говорить с вами, ваше величество. Я надеюсь, мы продолжим наше знакомство, вопреки вашей огромной занятости, когда доберемся до Наббана.

– Я уверена, что смогу положиться на безотказность ваших советов, – ответила ему королева.

«Безотказность, основанная на эгоистических соображениях», – подумала она, но тут же почувствовала, что не совсем справедлива. До сих пор эскритор делал все в полном соответствии с приличиями и долгом. И все же сейчас она никому не могла доверять, и, уж конечно, не одному из ведущих представителей Матери Церкви. И хотя в письме Саймона говорилось, что Идела умерла в результате ужасного несчастного случая, Мириамель восприняла это известие, как удар по защищенности и безопасности королевства – удар, который она почувствовала тем сильнее, что он случился во время ее путешествия в полную раздоров и противоречий опасную страну. Опасную даже для Верховной королевы? Об этом она сможет судить, когда почувствует и поймет настроения в Наббане.

«Как часто любил повторять мой дед: терпение – величайший инструмент короля. Терпение и хорошая память».


В тех случаях, когда герцогиня Кантия одевалась в полном соответствии со своим титулом и положением, а в ее зале для советов собирались радостно болтающие женщины, Джеса на краткий миг могла представить, что она вернулась домой, во Вранн. В день свадьбы женщины собирались в доме родителей невесты, чтобы помочь ей подготовиться к праздничным ритуалам.

Сегодняшнее собрание было почти таким же, и даже Джеса присоединилась к всеобщему веселью. Ведь она была подругой Кантии и ее спутницей с самого детства, и придворные дамы относились к ней так, словно она была одной из них. Но, несмотря на то что в зале царило возбужденное веселье, Джесе не хотелось много смеяться. Она видела, что ее госпожа чем-то раздражена, хотя и пытается этого не показывать. Даже широкая улыбка, часто появлявшаяся на лице Кантии, выглядела немного искусственной. «Интересно, – думала Джеса, – это заметил еще кто-то, кроме меня, или другие также достаточно хорошо знают герцогиню, чтобы испытывать тревогу».

Впрочем, все в этот день были взволнованы. Приплыл корабль королевы Мириамель, и утром королева прибудет в Санцеллан Маистревис. С тех пор как неделю назад стало известно о ее визите в Наббан на быстром торговом корабле, весь Санцеллан, как показалось Джесе, превратился в дерево, полное птиц, узнавших о змее, которая ползет вверх по стволу. Встревоженная Джеса спросила у Кантии, следует ли ей бояться королеву, но Кантия успокоила ее, что королева Мириамель очень добра и у нее хорошие отношения с Кантией. Герцогиня заверила ее, что суматоха в герцогском дворце вызвана лишь желанием произвести хорошее впечатление на королеву Мириамель.

Джеса почувствовала облегчение, но она беспокоилась о самой герцогине, которая уже много дней выглядела встревоженной, и это началось заметно раньше, чем пришло известие о визите королевы. Конечно, у Кантии имелись причины для тревоги. В городе продолжались беспорядки, погибли люди. Вражда между двумя партиями, личной гвардией герцога и «Буревестниками», сторонниками Далло Ингадариса, привела даже к разделению Доминиата, где собирались представители благородных семейств, чтобы вершить правосудие. Джеса каждый вечер слышала о событиях в городе из уст самого герцога – хотя он рассказывал о них жене, а не ей – когда она приносила маленькую Серасину к родителям, чтобы они пожелали девочке спокойной ночи.

Но Джеса думала, что ее госпожу волнуют не враждующие дворянские дома и беспорядки на улицах. Обычно герцогиня Кантия отличалась мужеством, она часто повторяла с мрачной улыбкой, что ее суровая мать научила дочь сохранять спокойствие при любых обстоятельствах. Джеса думала, что сейчас герцогиню тревожит нечто, сродни призракам, которые пугали народ в Лагуне Красной свиньи, тем, что по ночам выпивали из людей жизнь, как собака лакает воду.

«Будь я дома, я бы отправилась к одной из целительниц и попросила ее сделать амулет, защищающий от голодных призраков, а потом положила бы его под подушку моей леди», – подумала Джеса.

Конечно, многие представители народа Джесы жили в Наббане, в особенности рядом с портом – и, возможно, там есть целительница. Но как ее найти? У нее не было возможности покинуть Санцеллан Маистревис во время визита королевы – если только сама герцогиня не отправит ее с каким-нибудь поручением в город.

В последнее время Джеса выполняла много поручений герцогини, главным образом, разносила письма. К ее молчаливому, но искреннему удовольствию, несколько таких писем предназначалось виконту Матре, красивому смуглому мужчине (она всегда думала о нем именно так, только теперь сообразив, как долго ее окружают бледные лица), который спас Джесу, девочку Серасину и герцогиню, когда они оказались на улицах города во время волнений.

При других обстоятельствах Джеса могла бы заподозрить, что стала посредницей в запретном любовном приключении, но она не верила, что ее госпожа на такое способна. Кантия не демонстрировала обычного для таких случаев лихорадочного волнения любви, только глубоко спрятанную печаль, которая так тревожила Джесу, и герцогиня относилась к письмам Матре так же, как ко всем другим. Кстати сказать, она чаще писала старому уродливому Беллину Гермису, графу Виссы, чем красивому виконту.

А еще Джеса испытывала к себе отвращение, потому что, хотя и не верила в то, что герцогиня испытывает какие-то чувства к Матре, кроме дружбы и благодарности, ее переполняла ревность к их переписке.

«Виконт просил тебя перейти к нему работать, глупая девчонка, вот и все, – ругала она себя. – Может быть, он взял бы тебя в свою постель. Но ничего больше быть не могло. Неужели ты оставила бы свою подругу и ее дочь, милую Серасину, которых так любишь, чтобы стать игрушкой богатого мужчины?»

Когда герцогиня Кантия была одета и напудрена, она выставила своих дам за дверь.

– Я должна остаться одна, чтобы немного прийти в себя, – сказала она, усаживаясь на высокий стул. – Эти юбки такие жесткие. Послушай, Джеса, принеси мне мою милашку.

Однако одна из придворных дам Кантии осталась, она явно хотела поговорить с герцогиней, поэтому Джеса ждала. Кантия, понимая, что они не одни, сделала усталое лицо и только потом повернулась.

– Да, Миндия?

Молодая женщина колебалась.

– Дело в том, ваша светлость, что я слышала, как мой дядя, барон, разговаривал с одним человеком.

– Но я не священник, моя дорогая. Я не могу отпустить тебе грехи за подслушивание.

Леди Миндия покраснела.

– Дело не в этом. Просто я… он кое-что сказал. Он говорил о своих опасениях: граф Далло и его фракция намерены устроить беспорядки во время свадьбы брата герцога. Они что-то планируют, так я поняла, потому что там будет присутствовать королева Мириамель.

Кантия недоверчиво на нее посмотрела.

– На свадьбе Друсиса? На свадьбе, за которую Далло сам платит и от которой выиграет больше всех? Кто станет нарушать порядок во время такого праздника ради сомнительных целей? Я не верю, что это возможно.

– Тем не менее мой дядя сказал, чтобы его люди держали оружие наготове.

Герцогиня рассердилась и не скрывала своего гнева.

– Эта история из тех, которые могут привести к действиям, Миндия. Тебе бы следовало и самой это понимать.

– Прошу прощения, ваша светлость. Я лишь хотела, чтобы вы знали…

– И теперь я знаю. Я поговорю с мужем. Но я не хочу, чтобы эту историю узнал кто-нибудь еще. Обещай мне, что не станешь больше никому ее рассказывать.

Леди Миндия выглядела встревоженной.

– Конечно, герцогиня, – сказала она.

Джеса подумала, что ее обещание выглядит не слишком убедительно, и сильнее прижала Серасину к груди. Конечно, герцогиня была права, хотя – какими бы плохими ни были Ингадарины, им не выгодно устраивать волнения во время собственного праздника.

Когда Миндия ушла, Кантия протянула руки к дочери. Пока она держала ее на руках, одна из нянь привела сына герцогини, юного Бласиса, также одетого по случаю праздников в свой лучший костюм, однако мальчику он явно не нравился, словно он был не из шелка и бархата, а вызывающей зуд травы. Бласис, красивый мальчик с ясными темными глазами и высоким лбом, как и большинство детей его возраста, не интересовался встречами с важными людьми.

– А вот и другой мой милый ребенок, – сказала герцогиня, увидев сына. – Какой прекрасный молодой мужчина!

– Благодарю вас, ваша светлость, – сказала няня. – Однако он отчаянно сопротивлялся, когда его одевали, прошу прощения за то, что рассказала вам об этом.

Бласис нахмурился.

– Я хотел пострелять из лука, – заявил он.

– И ты постреляешь, мой отважный маленький сын, но сначала ты должен поприветствовать королеву. Она замечательная женщина и добрый друг Наббана. Ты знаешь, что она наполовину наббанайка?

Бласис посмотрел на свои новенькие туфли.

– Ну ладно. Уведи его и постарайся, чтобы он оставался чистым, во всяком случае, до того момента, пока его не увидит королева.

Когда увели ее сына, который изо всех сил старался поскорее испортить новенькие туфли, герцогиня посмотрела на Серасину.

– А вот наш маленький ангел, – сказала она, прижимаясь лицом к розовой коже ребенка. – От нее так чудесно пахнет! Я не знаю другого аромата, который с ним бы сравнился.

Джеса, которая была лучше знакома с менее приятными запахами маленькой девочки, только улыбнулась и покачала головой.

– Я тоже, ваша светлость.

Кантия бросила на нее внимательный взгляд.

– Тебя также что-то тревожит, Джеса? Только не говори мне нет – я слишком хорошо тебя знаю. – Она несколько раз быстро поцеловала ушко ребенка. – Выкладывай.

– Меня обеспокоило то, что сказала леди Миндия.

– Вот ты о чем? – Герцогиня вздохнула. – Ты слышала, что я ей сказала? Нет ни малейших причин для опасений. Да, кое-кто из «Буревестников» Далло может устроить беспорядки на улицах. Они воспользуются праздником, чтобы затевать драки, или даже устроят небольшие волнения в бедных кварталах. Выпивка заставляет крестьян шуметь и считать себя значимыми. Но, поверь мне, ничего страшного произойти просто не может.

Джеса постаралась скрыть отвращение, когда услышала слово «крестьяне». Разве она сама не была крестьянкой, пусть и немного иной, ребенком дикого вранна, а значит, в глазах большинства придворных не более чем обученным животным? Но она знала, что у Кантии доброе сердце, и герцогине никогда не понять, как некоторые слова способны ранить Джесу.

– Тогда почему дядя леди Миндии так встревожен? Почему его люди должны держать наготове оружие?

В голосе Кантии появился гнев.

– Из-за того, что у ее дяди, барона Сессиана, имеются собственные амбиции. Он бы с радостью превратил какую-нибудь обычную ссору в нападение, которое только он сможет остановить. Он хочет стать незаменимым человеком для моего мужа. Я думаю, что он спит и видит себя на месте Энваллиса, главного советника герцога.

– Но ведь Энваллис дядя герцога!

– Совершенно верно. Поэтому Сессиан ищет возможность показать собственную важность, готовится сражаться с фантомами, рожденными его амбициями, – так маленький Бласис стреляет из лука и говорит: «Я победил дракона!» – Кантия рассмеялась. – Ты так мало знаешь этих людей, Джеса. Они полны ветра и огня, но только в те моменты, когда ничем не рискуют.

Джеса почувствовала себя немного спокойнее.

– Вы уверены, миледи?

– Запомни то, что я тебе скажу: свадьба, пусть и довольно глупое событие, пройдет гладко. Ингадарины так счастливы, что могут связать себя с Друсисом, что будут игнорировать Санцеллан Маистревис, даже если начнется пожар и загорится земля, чтобы не останавливать церемонию.


Новость о смерти принцессы Иделы прокатилась по дворцу герцога Салюсера, опередив Мириамель. Когда она шла вдоль, как ей казалось, бесконечных рядов дворян, вышедших ее встретить во дворе, на ступеньках и в огромном открытом холле Санцеллана она услышала не меньше соболезнований, чем приветствий.

Почти весь предыдущий день Мириамель провела подавленная скорбью по своим внукам и гневом на себя за то, что подумала (и сказала, во всяком случае, Саймону) так много жестоких слов об умершей женщине. И еще ее тревожила мысль, что мужу придется в одиночку нести бремя смерти Иделы. Мири знала, что он болезненно воспринимает такие события, и ему не под силу снимать и надевать маску короля так же легко, как это делала она, ведь Мириамель выросла при королевском дворе.

«О, мой дорогой Саймон, как много я бы отдала, чтобы быть сейчас с тобой».

И вновь Мири ощутила стыд за то, что вынудила его остаться дома, а сама отплыла в Наббан. Да, здесь предстояло сделать важные вещи, но складывалось впечатление, что Бог напоминает ей, что нет обязательств более святых, чем семья и брак.

И когда перед ней никого не было, Мириамель незаметно сотворила Знак Дерева и вознесла безмолвную молитву Матери Бога.

«Элизия, стоящая над всеми смертными, Королева Неба и Моря, вступись за взывающую к тебе, и пусть твоя милость снизойдет на эту грешницу».


Большой колокол в Санцеллан Эйдонитисе, находившийся рядом, во дворце ликтора, пробил дважды, отмечая прошедший час, прежде чем Мириамель прошла мимо всех, кто делал ей добрые пожелания, искал ее внимания и просто удовлетворял собственное любопытство, и она вместе с ближайшими сторонниками смогла удалиться во внутренние помещения Санцеллан Маистревиса, чтобы немного отдохнуть. Она была рада снова увидеть герцогиню Кантию, которая сердечно расцеловала ее в обе щеки. Герцог Салюсер, пусть и более сдержанный в своем приветствии, произнес все правильные слова с восхитительной искренностью, и благодарная Мири отдала дань их сыну и дочери. Красивый и надменный брат герцога Друсис поцеловал ей руку и приветствовал, хотя она и почувствовала напряженность в его улыбке – очевидно, ее появление не слишком его обрадовало.

Теперь, когда ее окружали не только собственные солдаты, но и гвардия герцога, Мириамель почувствовала себя спокойнее и поняла, как сильно устала. Ей казалось, что ее платье сделано из дерева, у нее отчаянно болели ноги, но в зале не нашлось места, где она бы могла присесть. Пока ее придворные дамы возбужденно переговаривались между собой, показывая на хорошо знакомых Мири наббанайских графов и баронов, а также известных придворных дам, оценивая их достоинства и недостатки, королева отошла немного в сторону, чтобы взглянуть на большие картины, занимавшие высокую заднюю стену зала.

Три огромных портрета образовывали треугольник, одна из вершин которого находилась выше остальных. На внешних были изображены два величайших лидера Наббана – Тьягарис, в полных доспехах, со шлемом в руке и армией, марширующей у него за спиной, основал империю, Анитуллис, одетый скорее как ученый, чем воин, перешел в церковь Эйдона и заставил всех своих поданных последовать его примеру. Но Мириамель знала, что он охотно преследовал неверных, угрожая им пленением и смертью и не гнушаясь прибегать к помощи оружия. В руке он держал «Эдикт Геммии», декларацию, объявлявшую, что все жители Наббана должны перейти в Истинную веру.

В центре висел портрет Бенидривиса Великого, захватившего трон и положившего начало Третьего Империума. Он доминировал над двумя другими, поскольку, образно говоря, стоял у них на плечах, либо – что более вероятно, подумала Мири – из-за того, что являлся основателем нынешнего правящего дома. Художник снабдил бородатого патриарха свитком и мечом. «Интересно, что он использовал в первую очередь».

Пока королева изучала огромный портрет, она почувствовала чье-то присутствие за спиной и решила, что к ней подошла одна из ее придворных дам.

– Дайте мне еще немного времени, – не оборачиваясь, сказала Мири.

– Конечно, ваше величество.

Немного удивленная мужским голосом, она повернулась и обнаружила, что стоит лицом к лицу с графом Далло Ингадарисом. Она не видела его много лет, но не могла не подумать, что время обошлось с ним жестоко. Глава Дома Ингадарис стал полным, и, хотя носил узкую бородку, как юный денди, изысканный зеленый камзол и церемониальный шарф не скрывали огромный живот. Он выглядел, как разодетая жаба, другого сравнения Мириамель в голову не пришло.

– Ваше величество! – сказал он и низко поклонился, крякнув от усилий, и Мири скорее уловила запах, чем звук в шумном зале. Он жевал мяту, что стало некоторым облегчением. – Как я рад снова видеть вас, кузина, – если вы позволите мне дерзость так вас называть.

В одно мгновение прежняя неприязнь к нему вернулась.

– Конечно, можете, граф Далло. У меня в Наббане много кузенов, но лишь малая часть настолько же известны, как вы.

С круглого лица на нее смотрели маленькие проницательные глаза.

– Вы мне льстите, ваше величество. И я вам благодарен за то, что вы проделали такой путь, чтобы почтить своим присутствием скромное семейное торжество – в особенности в такое трагическое время.

Мириамель почувствовала что-то еще в его улыбке, отблеск какой-то собственной шутки. Неужели он что-то знает о смерти Иделы? Возможно ли, что он как-то к ней причастен?

«Это не имеет ни малейшего смысла, – выругала она себя. – Никакого. Не позволяй страху и болтовне озабоченных придворных подводить тебя к поспешным выводам».

– Моя невестка умерла, когда я была уже в пути – я узнала о ее смерти только после того, как мы вышли из гавани в Мермунде. И мне бы не удалось успеть к похоронам принцессы Иделы, даже если бы мой корабль сразу повернул обратно.

– И все же я знаю, как важна для вас семья, – впрочем, как и для всех нас. – Он снова поклонился. – И я догадываюсь, как бы вам хотелось сейчас оказаться рядом со своими близкими. Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы ваш визит был приятным. Я знаю, что одно ваше присутствие способно успокоить многих наших подданных, охваченных тревогой.

Мириамель посмотрела на графа, не уверенная в том, как его понимать, – являлись ли его слова лестью, или он преследовал другие цели?

– И почему же ваши подданные – точнее, подданные герцога – встревожены? – спросила Мириамель.

Далло сделал вид, что огорчен.

– Уверен, вы слышали множество историй, и, должен признать, что между глупыми горячими парнями и людьми герцога произошло столкновение. Но, уверяю вас, они действовали по собственной инициативе.

«Однако их знамя украшал знак альбатроса Ингадарина», – подумала Мириамель.

На мгновение все другие мысли исчезли, и она испытала огромное облегчение. Если бы она выросла в Наббане, а не была наполовину эркинландкой и королевой, этот толстый тип, который младше ее на десять лет, решал бы все важные вопросы ее жизни, как Глава дома ее матери. Она с трудом сдержала дрожь, но ей удалось сохранить хладнокровие, сделав глоток из чаши с вином.

«Но, к счастью, все сложилось иначе. И этот человек лишь жадный смутьян, а я королева на Верховном престоле, правящая Наббаном и другими народами».

– Я рада слышать, что вы противник подобных безобразий, милорд, – сказала королева. – И надеюсь, что, пока я здесь, мы сможем вместе добиться того, чтобы в Наббане снова можно было гулять по улицам, ничего не опасаясь, а подданные герцога снова были счастливы.

– Я охотно за это выпью, – ответил Далло, который поднял свою чашу и опустошил ее с почти неприличной поспешностью. В его позе и речи было нечто странное, но Мириамель никак не могла понять, что именно. – Я знаю, что у вас множество других дел, ваше величество, и многие люди хотят вас поприветствовать и пожелать вам всего наилучшего, – продолжал он, вытирая губы тыльной стороной ладони, – но могу я попросить вас о последнем одолжении?

«Неужели он понял, что я собиралась от него избавиться? – удивилась она. – Мириамель, твои умения управлять людьми заржавели в безмятежном Эркинланде».

– Я вас слушаю, граф Далло.

– Пожалуйста, позвольте познакомить вас с одним человеком. Это займет совсем немного времени, ваше величество. Могу я рассчитывать на ваше согласие?

– Конечно.

Она постаралась придать себе сил, сделав еще один глоток вина, слишком сильно разведенного водой, но все же превосходного. Вечером она пошлет одну из своих фрейлин, чтобы ей принесли кувшин такого же вина, она выпьет несколько чаш и проведет ночь без неприятных снов и сожалений. Пожалуй, лучше всего отправить Шуламит, решила она. Ей не помешает небольшая прогулка, ведь она столько времени провела в постели, страдая от морской болезни, пока они находились на борту корабля.

Сквозь толпу придворных, расступавшуюся перед ним, в ее сторону направлялся Далло Ингадарис. Вместе с ним шла хорошенькая, очень молодая темноволосая девушка. Сначала Мириамель лишь удивленно на них смотрела – быть может, Далло снова женился, но к тому моменту, когда они подошли к ней, поняла, кто это.

– Ваше величество, позвольте представить вам мою племянницу, леди Турию Ингадарис. Она выходит замуж за Друсиса, брата герцога – так что именно она стала причиной вашего визита.

Девушка, чьи огромная темные глаза напоминали оленьи, сделала глубокий реверанс и выпрямилась только после того, как Мири ее попросила. Турия взяла протянутую руку королевы и быстро ее поцеловала, и Мири ощутила прикосновение сухих губ девушки. Турия с нескрываемым интересом смотрела на Мириамель, и той показалось, что она не испытывала благоговения перед Верховной королевой.

Эта мысль вызвала следующую, но королева не хотела отвлекаться и отбросила ее в сторону.

– Очень рада познакомиться с вами, леди Турия, – сказала она. – Я желаю счастья вам и Друсису, и пусть ваша семья будет большой и здоровой.

– Благодарю вас, ваше величество. – Девушка была прелестной, в особенности рядом со своим похожим на жабу дядей, но Мири знала, что ей всего двенадцать, и она еще слишком хрупка для замужества, ей бы еще несколько лет играть в куклы в саду.

И все же, несмотря на хрупкое сложение и невысокий рост, будущая невеста вела себя со спокойным самообладанием взрослой женщины. «Возможно, – подумала Мири, – ее вырастили в соответствии с честолюбием, царящем в жестокой семье Далло».

– Теперь ты можешь идти, Турия, – сказал Далло, – если королева не против, я хотел сказать. Конечно.

– Я была рада с вами познакомиться, – сказала Мириамель Турии. – Надеюсь, мы еще поговорим, когда у меня будет больше свободного времени.

– Я бы очень этого хотела, – ответила девушка, но, несмотря на очаровательную улыбку, Мири ощутила какое-то скрытое равнодушие.

«Ну, лишь Господь и наш Спаситель знают, какими глупостями Далло и Друсис наполнили ее голову, – сказала себе Мири. – Я постараюсь оценить ее мысли, если у меня появится шанс, быть может, я сумею ей объяснить, что существуют и другие способы достижения цели, кроме тех, что известны Далло. Несмотря на молодость, она будет обладать определенной властью в Наббане во время правления Моргана и даже после его окончания. Было бы неплохо иметь союзника в Доме Ингадарис».

Когда Далло и Турия отошли, Мириамель, наконец, поняла, что ее так встревожило в поведении графа. Далло был могущественным человеком, но всего лишь дворянином. Он заключил сильный союз с Друсисом, братом и соперником герцога. И как лидер Дома Ингадарис, Далло наверняка знал, что Мири прибыла сюда, главным образом, из-за волнений в Наббане.

Но именно Мири, вместе с Саймоном, возложила корону на голову герцога Салюсера. И, хотя она так никогда бы не поступила, став королевой, Мириамель могла в любой момент найти повод и упрятать Далло в темницу. Он очень давно стал врагом Верховного престола, и все об этом знали.

Тогда почему он не выказал ни малейшего страха перед ней? Более того, вел себя с полнейшей уверенностью, словно сила на его стороне, а не на стороне королевы. И его племянница держалась так же – всего лишь ребенок, она смотрела на Верховную королеву, словно оценивала соперницу.

Эта мысль тревожила Мири до конца дня, но ее окружало множество придворных, ей пришлось исполнять официальные обязанности, и у нее не нашлось времени для серьезных размышлений. Когда она, наконец, сумела скрыться в просторных покоях, которые ей приготовили, Мири ощутила огромное облегчение и сильную жажду.

### Глава 7. Пыль


Тиамак запер дверь в покои, которые делил с женой, и сел за письменный стол. Телия находилась внизу, в саду, и, скорее всего, будет еще некоторое время с удовольствием заниматься своими растениями, но он не хотел, чтобы его застали врасплох она или слуги замка.

Он осторожно вытащил коробку из потайного ящика и поставил ее на стол, но не стал открывать сразу, а внимательно осмотрел со всех сторон. Ящичек из грушевого дерева был не длиннее стопы мужчины и почти такой же ширины, и его украшали сценки из старых историй – музыканты, танцоры и любовники на фоне природы. В такой шкатулке богатая женщина хранит украшения, однако принц Джон Джошуа прятал ее за секретной стенной панелью в своей библиотеке, из чего следовало, что в ней едва ли лежали ожерелья и броши. Зачем принцу прятать драгоценности в собственных покоях родового замка?

Шкатулка выглядела так, словно к ней не прикасались в течение семи лет, прошедших со смерти Джона Джошуа. Тиамак глубоко вздохнул, взял молоток и долото, нанес несколько сильных ударов, и ему удалось сломать замок. Затем он надел кожаные перчатки, которые использовал, чтобы брать раскаленный тигель, когда готовил лекарства, и только после этого открыл крышку. Он затаил дыхание, представив вдруг, что из шкатулки вырывается облако зла, как в легенде его народа про кувшин Дики, но ничего такого не произошло, если не считать просыпавшейся пыли.

Слуга нашел шкатулку через несколько дней после смерти Иделы, когда приводили в порядок покои, принадлежавшие ей и Джону Джошуа, и Тиамак был благодарен за то, что ее принесли ему, а не королю. Обнаруженная среди вещей принца аптекарем братом Этаном ужасная запрещенная книга Фортиса беспокоила Тиамака с самой весны. Он уже чувствовал себя предателем из-за того, что не рассказал Саймону и Мириамель о том, что у их сына имелась копия «Трактата об эфирных шепотах», но инстинкты подсказывали, что ему следует вскрыть шкатулку без свидетелей, чтобы об этом никто не узнал.

Более двух десятков лет назад обитатели замка запечатали башню Прайрата и сожгли все найденные там вещи, и среди них несколько печально знаменитых дорогих красных одеяний. В замке не нашлось бы ни одного человека, свободного от суеверного страха перед любыми вещами, принадлежавшими Прайрату – к их числу принадлежал и сам Тиамак, – но Тиамак не понимал, как принц Джон Джошуа нашел и почему сохранил эту книгу, и мог лишь молиться о том, что принц не обнаружил других вещей Красного священника.

Он изучал содержимое шкатулки, осторожно прикасаясь пальцем в перчатке к тому, что там лежало, и поначалу испытал облегчение. Хотя в коробке было полно разных предметов, среди них не оказалось книг, и ни один из них, в явном виде, не мог принадлежать Прайрату – только разные мелочи, более всего походившие на детские сокровища – кусочки драгоценностей, разноцветные камушки и другие не до конца понятные предметы, но в целом совершенно безобидные. А потом, на самом дне, он обнаружил деревянное резное кольцо. Тиамак достал его и некоторое время в недоумении разглядывал, но через пару мгновений его узнал, или так ему показалось, и по спине у него пробежал холодок, а еще через мгновение он понял, что ему стало трудно дышать.


День еще только начался, а Саймон уже устал от управления государством, в особенности от решения ничтожных вопросов. У мэра и члена городского управления Эрчестера накопилось много чего сказать, и они стремились сделать это одновременно. В голове у короля звенело.

– Вы можете сформулировать свои возражения несколькими словами, – наконец сказал он, – и выбрать, кто из вас будет говорить?

Томас Ойстеркэчер откашлялся. Он был похожим на шар мужчиной, сколотившим огромное состояние на торговле пивом. Ойстеркэчер стал мэром Эрчестера после выборов и «лорд-мэром» только благодаря тому, что вел себя соответственно, а также купил освободившийся титул Большого Элмера, барона Графтона, который умер, подавившись куриной костью, – наследников барон не оставил.

– Ваше величество, вы должны знать, что отцы города считают новый налог возмутительным, – заявил Ойстеркэчер.

– Какой новый налог? – возразил Саймон. – Пасеваллес заверил меня, что закон введен еще во времена короля Джона, но он не действовал. Теперь же начнет работать. Вы хотите получить защиту Верховного престола для Эрчестера и его порта? В таком случае кто-то должен заплатить за эту привилегию.

– Вы крадете у нас, чтобы отдать наши доходы крестьянам! – воскликнул один из членов городского совета, но Томас Ойстеркэчер бросил на него жесткий взгляд, а потом повернулся к королю.

– Простите моего коллегу, но с новым законом трудно согласиться, ваше величество, когда вы снижаете налоги для крестьян, а потом ожидаете, что наши купцы компенсируют недостаток денег, чтобы содержать армию, вопреки всем прежним традициям. Неужели вы не видите, что с нашей позиции это напоминает действия тирана Элиаса?

Тиран. Уже одно это слово заставило Саймона взреветь, словно медведь, но сравнение с Элиасом!.. Жалкие жадные людишки!

– Мы понизили налоги для крестьян, потому что многие из них практически голодают после нескольких бесснежных зим, а урожай в этом году был совсем ничтожным. – Саймон изо всех сил старался сохранять спокойствие. Он обсудил ситуацию с Пасеваллесом и был уверен в правильности занимаемой позиции. – А в последние годы гильдии Эрчестера с вашими тарифами и пошлинами забирают все больше и больше того, что производит рынок. Иными словами, вы повысили налоги, так что теперь вам придется платить больше ради всеобщего блага.

Конечно, подобные доводы не могли их успокоить. Саймону ужасно хотелось объяснить, что им угрожает серьезная опасность со стороны норнов, но эти сведения приходилось сохранять в тайне.

– Достаточно! – наконец сказал он, заставив всех смолкнуть. – Неужели вы забыли, что и недели не прошло с тех пор, как я похоронил невестку? – Он указал на свои траурные одеяния. – Вы полагаете, что я ношу черное, потому что мне нравится этот цвет? Уходите прочь и возвращайтесь, когда у вас появятся новые мысли, а не громкие жалобы. Вы знаете, что у меня есть все расчеты, так что не пытайтесь обманывать – не только у вас имеются счетоводы и клерки, способные управляться с числами.

Когда Ойстеркэчер и остальные члены совета ушли, недовольно перешептываясь, Саймон откинулся на спинку кресла и махнул рукой пажу:

– Вина, и налей в него поменьше воды, – сказал он, а потом повернулся к Тиамаку, который молча наблюдал за продолжительной дискуссией: – Иногда наступают моменты, когда я почти начинаю понимать Элиаса – ну, до того момента, как он сошел с ума. С такими людьми иногда помогают только жесткие меры.

Тиамак недовольно нахмурился.

– Я бы не хотел, чтобы вы говорили такие вещи, ваше величество.

– Я не говорю о том, что нужно их повесить, но было бы неплохо отделать ручкой от метлы, как делала со мной Дракониха Рейчел.

– Я понимаю, что вы имеете в виду, ваше величество, Саймон, но Хейхолт протекает, как корзина из тростника. Все, что вы говорите, рано или поздно возникает на Рыночной площади или в других местах, подальше, и люди начинают верить, что вы говорили не только про порку.

– Да провались оно все в ад, кто может такое вытерпеть? – Саймон сердито посмотрел на Тиамака. – Я не зря предоставляю Мири заниматься большей частью подобных дел. У нее получается лучше, чем у меня.

– Скажем так: ее меньше раздражает тот факт, что люди оказываются такими трудными, – предположил Тиамак.

Саймон долго на него смотрел.

– Тебя что-то тревожит. И вовсе не то, что я рявкнул на Ойстеркэчера.

Тиамак бросил на короля виноватый взгляд.

– Что вы имеете в виду? – спросил он.

– Я очень много лет тебя знаю, – ответил Саймон. – Так что не так?

– Даже если и так, я не стану беспокоить вас незначительными проблемами. Разбираться с ними моя задача, сир, и я должен ее решать, пока вы заняты куда более важными делами. – Тиамак махнул рукой, пытаясь показать, что все нормально, но выглядел он еще более обеспокоенным.

Саймон не хотел на этом останавливаться, но он устал и проголодался, а дневные дела только начались.

– Ну, тогда давай перекусим и поговорим о чем-нибудь веселом, а потом вернемся к этой ерунде. – Тиамак облегченно вздохнул, и Саймон снова задумался о причинах его тревоги. – Кстати, как твоя леди жена, она в порядке?

Тиамак кивнул.

– Очень занята собственными исследованиями и работой, но в остальном счастлива и здорова.

– А как твое здоровье? Ты в порядке?

– Да, ваше величество, и спасибо, что спросили.

Король бросил на него наполовину свирепый взгляд.

– Опять «ваше величество»? И это когда рядом никого нет?

Тиамак склонил голову.

– Мои извинения. Да, Саймон, моя жена и я здоровы, и спасибо за то, что спросили.


Телия писала письмо своему старому наставнику и другу, аббатисе ордена Латрия, но, заметив выражение лица Тиамака, отложила перо.

– Что случилось? Ты выглядишь так, словно увидел нечто ужасное, муж мой, – спросила она.

Он застонал и опустился на стул. Ему пришлось подниматься на четвертый этаж, и теперь у него болела нога.

– Так и есть. Во всяком случае, я чувствую себя именно так.

Она принесла ему чашу вина из лопуха.

– Вот, выпей, и поделись со мной своими тревогами.

Тиамак не планировал делиться с кем-нибудь своим открытием, но брат Этан, который нашел ужасную книгу, уехал, и бремя такого количества тайн стало его тяготить. Он принял быстрое решение и вознес молитву Тому Кто Всегда Ступает По Песку, чтобы потом о нем не жалеть.

– Подожди минутку, – сказал он. – Позволь принести то, что я хочу тебе показать.

Телия изучила содержимое шкатулки, которую принес Тиамак, разложив все предметы на куске ткани, на столе.

– Я не хотел, чтобы ты вместе со мной скрывала что-то от короля и королевы, но у меня появились сомнения относительно собственного здравого смысла.

– Что это такое? – спросила она, протягивая руку к трем сетчатым серебряным шарам.

Тиамак обнаружил, что они трещат, если их потрясти.

– Ничего не трогай! – сказал он громче, чем собирался.

Телия удивленно на него посмотрела.

– Почему такой тон? – удивилась она.

– Потому что мы до сих пор не знаем, что убило принца Джона Джошуа, и нам неизвестно, откуда взялись эти вещи – а они принадлежали принцу. Вот почему я надел перчатки.

– Ты считаешь, что это зло? – спросила Телия, слегка отодвигаясь от стола.

– Я не могу ничего сказать – и у меня нет ни малейшего представления о том, что они означают. Но в них может находиться причина его болезни. – Тиамак вздохнул и подвинул коробку немного ближе к себе. – Что касается серебряных шаров, я ничего о них не знаю. Колокольчики с конского седла? Бусины ожерелья? Но у меня есть для тебя вопрос. – Он указал в сторону предметов, лежавших на столе. – Ты когда-нибудь видела такой набор? Может быть, они относятся к времени Наббанайского Империума? Или даже к древнему Канду?

Телия бросила на него странный взгляд.

– Откуда мне знать?

– Потому что мне кажется, что это работа ситхи.

– Этот город построен на месте города ситхи. Вполне возможно, ты прав, – но что тебя так сильно тревожит?

Тиамак взял рукой в перчатке серое деревянное кольцо и поднес его к свету, чтобы Телия получше его рассмотрела.

– Здесь древняя резьба, но узор сохранился идеально. И обрати внимание на цвет. Я думаю, что это ведьмино дерево.

Телия прищурилась.

– В некотором смысле это очень красиво. Но я снова спрашиваю: почему это тебя тревожит?

– Потому что, как я тебе говорил, коробка была спрятана в кабинете Джона Джошуа. Спрятана, как и проклятая книга епископа Фортиса.

– Я уже говорила, что тебе следовало рассказать об этом королю и королеве, – заметила Телия.

Тиамак вздохнул.

– Я многое мог бы сделать, и, весьма возможно, мне следовало это сделать. Но причины, заставившие меня скрыть то, что мне удалось узнать, никуда не исчезли. Я не хочу тревожить Саймона и Мириамель новостями про их умершего сына, пока сам во всем не разберусь.

– У Джона Джошуа была запрещенная книга, – сказала Телия и пожала плечами. – Он спрятал коробку с побрякушками, которые, возможно, сделали ситхи. И то, и другое не выглядит таким уж необычным или невероятным для ученого принца, живущего на развалинах древнего города ситхи.

– Эта книга принадлежала порочному священнику Прайрату, который состоял в сговоре с норнами… и другими ужасными существами. Эти предметы – если их действительно создали ситхи, – где их нашел Джон Джошуа? Туннели под замком, во всяком случае, те, что ведут к древнему Асу’а, запечатаны еще в то время, когда Башню Хьелдина заполнили камнями и заперли более двадцати лет назад. Мы нашли все, что принадлежало Прайрату, и сразу уничтожили. Как мог Джон Джошуа добраться до этих вещиц?

– Но я все равно не понимаю, почему эта шкатулка так тебя тревожит.

– Дело не в шкатулке, дорогая жена, а в этом предмете. – Он снова поднял кольцо из серебристо-серого дерева. – Ты можешь предположить, что это такое?

Некоторое время она рассматривала кольцо.

– Рамка для маленького портрета, быть может? Или ручное зеркальце?

– Да, зеркало. Именно так. – Тиамак положил кольцо на стол. – Видишь тонкую трещину, как будто она появилась, чтобы что-то вытащить?

– Ты начинаешь меня пугать, муж мой. У тебя страшное лицо.

– Потому что мне самому страшно, – ответил Тиамак. – Ситхи использовали похожие зеркала, чтобы беседовать друг с другом – и, как мы предполагаем, руководствуясь теми сведениями, которые нам известны о Прайрате, такие зеркала, носящие название Свидетель, могут использоваться для разговоров с… вещами. Вещами, совершенно нам непонятными. Речь идет о темных, не имеющих имен призраках, про которых рассказывается в книге Прайрата – той самой, что Джон Джошуа также спрятал.

Телия довольно долго молчала.

– Ты думаешь, что он нашел зеркало ситхи, – наконец заговорила она. – Одно из тех, что называют «Свидетелями»?..

– Я боюсь, что так и было, – сказал Тиамак. – Хуже того, я опасаюсь, что изучение зеркала и привело его к гибели.

– Тогда ты должен поговорить об этом с королем. – В ее лице, как в зеркале, отразились напряжение и беспомощность, которые он чувствовал сам. – Ты должен! Если это правда, Саймон и Мириамель заслуживают ее знать.

– Я понимаю, – сказал Тиамак. – И это пугает меня более всего. – Он сделал еще один большой глоток вина из лопуха. – Бывает правда, которую лучше никому не знать, и тайны, которые не следует раскрывать. Но теперь я состою в Ордене Манускрипта, а с Бинабиком мы не увидимся еще несколько месяцев, поэтому все решения принимать мне придется в одиночку.

– Не только тебе, муж, – сказала она, встала, подошла к нему и обняла его за плечи. Тиамак отодвинул коробку подальше, чтобы она случайно ее не задела. – Ты не один в этом мире, продолжала Телия, прижимаясь щекой к его щеке, и Тиамак уловил аромат розмарина, лаванды и других растений. И от этого ему вдруг захотелось плакать. – Ты можешь разделить свое бремя со мной.

– И это пугает меня больше всего, – сказал он. – О, Телия, я не хочу, чтобы ты находилась рядом с такими страшными тайнами. Но я боюсь, что взял на себя слишком много, и теперь не в силах удержать все в своих руках.

### Глава 8. РиРи


Морган выплыл из глубокого сна без сновидений. Склон холма, где находилось его убежище, был усыпан сломанными ветками и горами мокрых листьев, подобно развалинам разоренных замков, но буря прошла, и ослепительно синее небо сияло между деревьями.

Когда Морган зашевелился, его движения напугали маленький теплый комочек, завернутый в его плащ, и он начал извиваться. Длинные пальцы потянулись вверх и тихонько потянули за усы, которые Морган не брил с того дня, как они покинули лагерь ситхи, и он вспомнил все события ужасной ночной бури.

Он немного развернул плащ, чтобы взглянуть на существо, которое держал на руках. Когда на него упал свет, маленький зверек стал издавать тихие звуки боли или тревоги – рии рии рии. Казалось, его беспокоила одна из передних лап.

Морган снова ощутил голод, и на мгновение ему показалось, что он смотрит на себя со стороны, заблудившийся голодный юноша, пытающийся подружиться с диким зверьком.

«Он размером с жирную курицу, – подумал Морган. – Или кролика, который помог бы мне продержаться несколько дней».

Но пока холодная часть его разума обдумывала это, другая пришла в ужас от такой идеи. Существо смотрело на него, заячий рот приоткрылся в тревоге, словно зверек понял его мысли. Его темные глаза были настолько похожи на глаза ребенка, с белой каемкой вокруг зрачка, что на Моргана накатила волна тошноты.

Это было безумием. Одна из тех вещей, о которых ему рассказал дед, когда кто-то слишком долго оставался в одиночестве. Скоро он начнет разговаривать сам с собой, быть может, даже с воображаемыми людьми.

– Я не стану, – сказал он вслух. – Я не позволю этому случиться.

Морган наклонился и поставил маленькое существо на землю, перед входом в расселину. Зверек посмотрел на него широко раскрытыми глазами, но не сделал даже попытки убежать или хотя бы отползти подальше.

– Ну, давай, – сказал он. – Беги к своему дереву!

Морган махнул рукой в сторону дерева, но зверек с тревогой смотрел на него широко раскрытыми глазами. Полный гнева, который питал глупый и отвратительный голод, Морган грубо подхватил маленькое существо – оно запищало от боли, – понес его по склону, поставил на сухое место и решительно пошел обратно к расселине, упрямо не оборачиваясь назад.

Когда Морган вернулся к своему убежищу в скале, он продолжал слышать плач зверька. Он не походил на вой брошенного щенка или мяуканье котенка, скорее, это были стоны на высоких тонах, и между каждым следующим «рииии!» Морган слышал всхлипывания, совсем как у человеческого ребенка, и волосы у него на затылке встали дыбом.

«Я должен отыскать еду», – сказал себе Морган. – И мне нужно убраться подальше от проклятого бесконечного леса. Я не могу позволить себе заботиться о каком-то животном».

Но в сознании Моргана возникла таинственная связь между существом, упавшим с дерева, и его сестрой; ему вдруг почти показалось, что он оставил плачущую Лиллию одну в лесу.

Когда Морган вернулся к поваленному дереву, он обнаружил, что маленький зверек тихонько свернулся на земле, пытаясь спрятать личико на животе, без особого, впрочем, успеха. На мгновение Моргану показалось, что зверек умер, и его сердце сбилось с ритма, хотя холодная часть его разума продолжала удивляться, почему ему не все равно. Но когда он поднял зверька, тот открыл глаза и мрачно на него посмотрел.

– Чик, – укоризненно сказал он, а потом добавил уже мягче: – Рииииии. Рии.

– Может быть, ты ночное существо, – сказал Морган. – Может быть, тебя следует отпустить в темноте. Но кто ты такой? – Он перевернул зверька на спину; тот несколько раз проворчал сердитое «чик» и принялся отбиваться ногами и извиваться. На животе у него Морган обнаружил два ряда сосков и ничего похожего на пенис. – Значит, ты она-Рии, а не он-Рии. – Он рассмеялся, а потом задумался – может быть, он сходит с ума? – Так что же ты за зверь? – Моргану никогда не доводилось видеть никого похожего на эту зверушку, в некоторых аспектах напоминавшую обезьяну – например, руки с пальчиками, но с конечностями и мордочкой, как у кролика или белки, и обрубком хвостика. – Что ты ешь? И что, о, милосердный бог, есть мне? – Морган нигде не видел кустов с ягодами, не узнавал никаких съедобных растений, а голод требовал, чтобы он сдался, лег под деревом и заснул. Но он понимал, какая ему грозит опасность.

«Вот так все и начинается, – сказал он себе. – Мне кто-то рассказывал – сначала испытываешь голод, а потом уже нет, и тебе просто хочется спать. Потом ты умираешь».

Наверное, это говорил дед. И тут он вспомнил – жуки! Кажется, дед как-то сказал, что питался в лесу жуками. Его сжавшийся желудок затрепетал – то ли от отвращения, то ли от голода, он и сам не знал.

Новый компаньон Моргана тянулся через его плечо, словно пытаясь что-то схватить широко разведенными руками. Морган повернулся и увидел нечто вроде ореха, растущего на соседнем кусте, раньше он его не замечал. Плод был размером с каштан и покрыт колючими, плотно прилегающими чешуйками. Зверушка снова помахала лапой, Морган сорвал плод с ветки и протянул зверушке, но она могла пользоваться только одной лапкой – другую ей приходилось прижимать к груди – и орешек или зернышко упало на землю. Морган недовольно наклонился и поднял его, а затем приложил к раненой конечности, а она придерживала его с другой стороны. Затем зверушка принялась грызть чешуйки длинными зубами, и вскоре ей удалось содрать существенную часть кожуры. Внутри оказался плод кремового цвета, похожий на орех, но запах от него шел скорее фруктовый.

Зверушка съела половину плода и выпустила его из лап, словно он перестал существовать. Морган поднял его, стер грязь и снял часть кожуры ногтем большого пальца. Запах оказался не таким сладким, как у ягоды, но Моргану он понравился. Тогда он откусил кусочек, вкус был нейтральным – во всяком случае, горечи Морган не почувствовал. Он подождал, чтобы проверить, не отравился ли, но когда прошло некоторое время и у него не возникло неприятных ощущений, если не считать прежней пустоты в желудке, Морган быстро очистил остаток диковинного плода и быстро его проглотил. Затем сорвал еще несколько штук, которые не утащили птицы и насекомые, съел еще один и предложил другой своей спутнице, но она, очевидно, насытилась, во всяком случае, от угощения зверушка отказалась.

– Наверное, мне следует дать тебе имя. Кто ты? Чик-Ри? РиРи?

Он решил, что будет называть ее РиРи, что звучало, как имя, но она была из чикри, ведь он видел и других таких же существ, быть может, даже ее семью. «Интересно, ищут ли они ее», – подумал Морган, и это заставило его вспомнить про Лиллию и своих родных, а ему совсем не хотелось о них сейчас думать. Он оставил зверушку на сгибе руки и отправился на поиски новой пищи.

Так у них возникло партнерство. Морган позволял зверушке выбирать плоды или растения, которые ей нравились, и в большинстве случаев оказывалось, что он и сам может их есть. С некоторыми ничего не получилось, как, например, с кистью красных ягод, которые РиРи радостно слопала, а Моргана после них вырвало через сотню шагов. Однако большая часть того, что она ела, оказалась съедобной, хотя далеко не все показалось ему вкусным.

Они вместе оборвали листья цветущего растения – у них оказался острый вкус, и рот Моргана наполнился слюной – а позднее отыскали дерево, плоды которого напоминали маленькие коричневые яблоки, но у них был вкус книжного клея, и они потрескивали на зубах, как соты. Желуди оказались слишком горькими, и Морган смог съесть лишь несколько, но рядом, в тени, он обнаружил небольшие травянистые стебли, которые РиРи принялась радостно поглощать, а Морган даже получил от них удовольствие, потому что они были влажными.

К тому моменту, когда они добрались до вершины горы над расселиной, солнце клонилось к деревьям на западе и поднялся ветер. Морган уже понял, что отсюда ему вновь откроется только лес, он видел широкую долину, дальше начиналась новая возвышенность, закрывавшая обзор, и он решил, что проведет следующую ночь в расселине, несмотря на то, что гроза прошла.

Когда они вернулись в прежнее убежище, Морган устроил нечто вроде постели для зверушки из своего плаща, а потом, после долгих поисков сухого хвороста, сумел развести костер на склоне возле входа в расселину. На ужин у него осталось лишь несколько чешуйчатых плодов, без мяса, которое он мог бы пожарить, или вина, чтобы избавиться от тревог, но впервые за последние несколько дней у него не болел живот. Сидя у костра и грея у огня руки, он вдруг почувствовал неожиданное умиротворение.

Морган вытащил книгу Эйдона, которую ему подарила мать, и в свете костра вслух прочитал один из гимнов церковного хора. Зверушка, заснувшая на его плаще, не обратила особого внимания на текст из Книги, но знакомые слова напомнили Моргану о том, как он сидел в часовне между матерью и отцом, слушая отца Нуллеса, и это воспоминание позволило ему быстро уснуть.


Квина считала, что Младший Сненнек самый лучший парень из всех, что ей довелось встречать в Минтахоке или в любых других горах Иканука. Он знал больше любого мужчины-канука его возраста, но мог – с некоторой помощью – признать, что знает далеко не все. А особенно Квину радовало, что он любил ее родителей так же, как она. Она и представить не могла, что сумеет найти того, кто будет так идеально ей подходить.

Впрочем, иногда возникали моменты, когда она испытывала очень сильное желание стукнуть своего нукапика большой тяжелой палкой.

– Конечно, именно мне следует бросать кости, – повторил он, наверное, в третий раз. – Это будет для меня отличной практикой.

– Но ты рассердишь моего отца, – предупредила Квина.

Как всегда, стоило Сненнеку взять что-то в голову, его было трудно убедить отступиться.

– Но у меня особый долг перед принцем Морганом…

– Твой особый долг состоит в том, чтобы слушать и учиться. – Квина испытывала облегчение, что может говорить на родном языке. Она устала от того, что лишь с большим трудом могла выражать свои мысли на языке жителей равнин. – И, насколько я вижу, этот твой «особый долг» есть нечто одностороннее. Принц Морган считает иначе. Теперь же твой долг – делать то, что говорит мой отец, Поющий…

– Никто не ценит твоего отца больше меня… – снова начал он.

– Квина, Сненнек, – позвал Бинабик с другой стороны лесного лагеря. – Я бросил кости. Идите сюда, нам нужно поговорить.

Ее мать Сискви ушла помыться в ручье, а Квина и Сненнек уселись на земле возле круга, начерченного Бинабиком. Ее отец смотрел на россыпь костей взглядом, который Квина так хорошо знала, разочарование в морщинах на лбу, прищуренные глаза. Он поднял руку, требуя тишины, – жест явно предназначался Сненнеку, которого переполняло желание что-то сказать. Волчица Вакана несколько раз их обошла, потом улеглась рядом с хозяином и положила огромную белую голову ему на колени. Бинабик погладил ее, но продолжал смотреть на россыпь брошенных в третий и последний раз костей.

– Первый раз кости сказали: Противоестественное рождение, – начал Бинабик. – Да, Сненнек, я помню, что у тебя уже выпадала такая комбинация, когда ты бросал кости для принца. Дай мне еще немного времени подумать, пожалуйста. – Он наклонял голову то в одну, то в другую сторону, глядя на пожелтевшие кости под разными углами. – Раз уж мы ищем Моргана, это имеет определенный смысл. Какую бы тучу ты ни увидел на его небе, Сненнек, она остается на его горизонте. Но у меня нет ощущения, что на этом история заканчивается.

– Однако такое может быть, – сказал Сненнек, который уже не мог сдерживаться. – Возможно, приближается время, когда что-то изменится, и он потеряет то, что ожидалось.

Бинабик сдержанно улыбнулся.

– Да. Такое может быть. – Он снова повернулся к костям. – Но второй бросок означал Нежданного гостя. И это кажется мне странным, ведь такой же редкий результат получился, когда я бросал кости для деда Моргана, короля Саймона, в те дни, когда мы только познакомились. Это было давно, в начале войны Короля Бурь.

– Что это значит, Отец? – спросила Квина, главным образом, чтобы помешать говорить Сненнеку.

Ее нареченному было просто необходимо понять: если ее отец выглядит беспристрастным, то из этого еще не следует, что он пребывает в хорошем настроении.

– Я не знаю, – признался Бинабик. – Но это такой странный результат, что после королевского броска я обратился к свиткам Укекука, которые ношу с собой, чтобы проверить, не забыл ли я что-то важное. Однако там говорится то, что я и так помню: связь с Не Отбрасывающей Тени, и предполагается, что есть или будет вмешательство со стороны непредусмотренной четверти. И все же это важно, так как второй бросок показывает, как мы можем улучшить наши шансы. – Бинабик улыбнулся. – Предсказание судьбы костями не является необратимым, дочь моя, но, как и катящийся вниз большой камень, обладает немалой силой. Чтобы изменить его направление, нужна удача и правильный выбор момента.

– Я согласен, Мастер, – сказал Сненнек.

Улыбка Бинабика слегка померкла.

– Я рад это слышать, Сненнек.

Квине не нравилось, когда ее отец и нареченный были недовольны друг другом. Она встала и принялась изучать границы поляны, избегая мест, где уже побывала Вакана, обнюхивала траву, топталась на месте или мочилась.

– Я слушаю, – заверила она отца и Сненнека. – Продолжайте, пожалуйста.

– Вот что вызывает у меня наибольшие сомнения, – сказал Бинабик. – Смотри – последний бросок костей: Развернутый Дротик, и я не вижу тут никакого смысла. Скажи мне, что тебе об этом известно, Сненнек.

Квина услышала, как ее возлюбленный сделал глубокий вдох, ведь ему наконец дали шанс высказаться о вещах, которые он изучал, и испытала благодарность к Бинабику, который его пожалел. Она подумала, что на самом деле могла извлечь урок из терпения отца: ведь существовала вероятность того, что она проведет существенную часть своей жизни недовольная мужем. Сненнек был добрым и умным, но слишком высокого мнения о себе. Ее отец даже иногда называл его «баран с косичкой», но только не в те моменты, когда думал, что она его не слушает.

– «Развернутый Дротик» может означать многое… – начал Сненнек.

– Да, – перебил его Бинабик. – Ты прав. Но расскажи мне о том, что имеет смысл для нас здесь и сейчас.

– Оно может означать, что наш враг ближе, чем мы предполагаем, и это важно сейчас, в особенности, если принца ищет кто-то еще.

– Хорошо. Продолжай.

– Это также может означать, что следует приготовиться, и те, кто собирается защищаться, оказались недостаточно внимательны, когда выстраивали оборону.

Бинабик нахмурился, но сейчас это лишь означало, что он погрузился в размышления.

– Да, Сненнек, ты прав, но я не думаю, что сейчас это существенно, и считаю проявлением слабости думать о том, чего нам следует бояться в ситуации, когда нас со всех сторон окружает опасность.

Если Сненнек и обиделся на возражения Бинабика, он не показал вида, и его ответ показался Квине обдуманным.

– Вы показали мне то, о чем я не подумал, Мастер.

Квина наклонилась, чтобы изучить сломанные ветки у подлеска, и послала своему нареченному безмолвную мысль о любви и гордости. «Хорошо сделано, Сненнеса. Ты учишься. Учишься, по-настоящему».

– Но на этот раз у меня нет никаких откровений, – сказал Бинабик. – Получился странный последний бросок. Складывается впечатление, что над принцем висит слишком много различных вариантов, как у мужчины, идущего с непокрытой головой по Галерее Сосулек в Минтахоке. – Он собрал кости и сложил их в мешочек. – Мы будем продолжать наши размышления, Сненнек. И если у тебя появится какая-то идея, поделись ею со мной без колебаний. – Бинабик вновь заговорил легко и непринужденно. – Но только если я не буду спать в этот момент.

Теперь, когда их разговор закончился, Квина позволила себе вмешаться.

– Идите сюда, пожалуйста, все. Я думаю, что вам стоит на это взглянуть.

Она отошла на несколько шагов от края поляны. По ее просьбе Бинабик остановил Вакану. Волчица повиновалась, но в ее взгляде читалась глубокая укоризна.

– Что ты заметила, дочь?

– Вот. – Она указала вниз, и ее отец присел на корточки возле едва заметной звериной тропы. – Взгляните сюда, здесь сломаны ветки. Тут прошел кто-то большой – не олень, но по размерам никак не меньше.

– Возможно, медведь, – быстро сказал Сненнек. – В этой части Альдхорта живет много медведей, они достаточно крупные и вполне могли сломать ветки.

– Любопытно, – сказала Квина. – Пройди на несколько шагов дальше и скажи мне, нареченный, носят ли медведи в этой части Альдхорта сапоги? – Она указала на очевидный след на земле. – И до того, как скажешь мне, что это оставил олень или корова, пожалуйста, обрати внимание на отметки, оставшиеся от подошвы – следы прошивки.

– Я их вижу, Квина, – сердито ответил Сненнек.

– Не вредничай, дочь, – сказал Бинабик. – Ты сделала замечательную находку. Кто-то, носящий сапоги, действительно проходил здесь. Ты нашла новый след, по которому мы пойдем дальше.

– У тебя всегда был самый острый взгляд, – сказал ей Сненнек, и в его голосе прозвучали лишь слабые нотки зависти.

– Благодарю, – ответила Квина.


После возвращения матери Квины, черные волосы которой были влажными, а глаза блестели от удовольствия после купания, они пошли по следу Моргана, временами его теряя, в особенности когда он шел по открытой и твердой земле, но при помощи носа Ваканы и глаз Квины всякий раз находили продолжение.

Близился вечер, солнце уже зависло над горизонтом, лес наполнился тенями, Вакана остановилась, тихо зарычала, и шерсть у нее на загривке встала дыбом. Бинабик успокоил волчицу, дал сигнал Квине и остальным остаться с Ваканой, а сам опустился на четвереньки и пополз вверх по склону. Он двигался медленно, стараясь не производить ни малейшего шума, и так, чтобы ветер дул ему в лицо. Вскоре он исчез из вида, но Квина еще не успела начать тревожиться, как Бинабик вернулся и показал, чтобы они следовали за ним и не шумели. Когда Вакана оказалась рядом с Бинабиком, он сжал рукой ее загривок, чтобы она оставалась с ним.

Перед самой вершиной холма он жестом показал, что им следует остановиться. Солнце уже почти скрылось, и небо быстро темнело. На дальней стороне склона вдоль густых зарослей ежевики бежали медведица и два медвежонка. Ветер неожиданно переменился, и через несколько мгновений медведица поднялась на задние лапы, чтобы осмотреться. Затем снова опустилась на четвереньки и повернулась в ту сторону, где прятались кануки. Квине стало страшно: медведица была крупной, почти такой же большой, как ледяные медведи у них дома. Кроме того, с ней были медвежата, что делало ее еще более опасной.

Оказавшийся рядом с ней Сненнек вытаскивал что-то из заплечного мешка.

– У меня есть как раз то, что нужно, – прошептал он. – Дротик, смазанный «глубоким сном».

– Убери, – резко приказал Бинабик.

Сненнек удивленно на него посмотрел, продолжая искать костяной дротик и духовую трубку, словно его руки еще не слышали того, что дошло до ушей.

– Но я буду осторожен. И займу позицию против ветра.

– Нет. – Бинабик нахмурился. – Убери оружие. Мы поговорим об этом позже.

Сненнек изо всех сил постарался скрыть обиду.

– Подожди, пока он объяснит, – прошептала Квина Сненнеку. – Он не говорит подобные вещи без причины.

Они смотрели, как медведица, так и не увидев прямой угрозы, повернулась и побежала в прежнем направлении, изредка останавливаясь, чтобы поесть ягод, а потом аккуратно шлепала зазевавшегося медвежонка, если он пытался забраться в заросли. Они довольно долго насыщались, пока не спустились вниз по склону в направлении, перпендикулярном к тропе, по которой шли тролли. Бинабик с облегчением вздохнул.

– Теперь я могу говорить, – сказал он. – Пожалуйста, поделись со мной своими мыслями, Сненнек. Ты собирался использовать дротик.

– Чтобы нас защитить – защитить Квину!

– «Глубокий сон», ты сказал, – напомнил Бинабик.

– Конечно. Что-то менее сильное лишь разозлило бы медведицу.

– Однако медведи ушли. И никто из них не был разозлен.

– Не загадывай ему загадки, муж мой, – сказала мать Квины. – Такое поведение нельзя назвать добротой.

Сненнек разочарованно поджал губы.

– Все могло обернуться иначе!

– В таком случае, мы бы не вели этот разговор.

Бинабик взмахнул своим посохом, и Квина увидела, что он разобрал его так, что получилась духовая трубка.

– У меня имелся собственный дротик, Младший Сненнек, но я не хотел его использовать. Ты можешь сказать, почему?

Сненнек устало покачал головой.

– Нет, Мастер. Я могу лишь гадать, а вы не любите, когда я так поступаю.

Бинабик улыбнулся, и его взгляд уже не казался таким недовольным.

– Я не против догадок, но они должны быть основаны на знаниях. Вот тебе знание. Если ты попадешь дротиком в медведя, он заснет, верно? И будет спать до захода солнца, а также проспит часть ночи.

– Да, наверное, так и будет.

Бинабик кивнул.

– А медвежата? Что будут делать они? Останутся на холоде, без защиты. Без медведицы они не смогут найти свою берлогу.

– Но через некоторое время она проснется.

– А что будет, если появится самец, пока она спит, Сненнек? Некоторые из них съедают чужих медвежат. – Теперь улыбка Бинабика стала озорной. – Конечно, нам этого не понять, но так уж устроен мир – подобные вещи случаются. Вот почему медведицы внимательно следят за медвежатами, кстати, поэтому же они никогда не приходят в места, где самая лучшая охота.

– Но они всего лишь медведи, – заметил Сненнек, не сумевший скрыть своего недовольства.

Казалось, Бинабик его пожалел.

– Ты очень умный юноша, и я не сомневаюсь, что когда-нибудь станешь превосходным Поющим, Сненнек, но ты еще многого не знаешь. Сейчас ты находишься в очень необычном месте, которое сильно отличается от нашего дома в Минтахоке.

– И вновь, мой добрый муж, – сказала Сискви. – Я прошу тебя не загадывать загадки Сненнеку. Помоги ему понять то, что видишь сам.

– Именно так я и пытаюсь поступать, любимая, – ответил Бинабик. – Мы находимся в Альдхорте, Сненнек, – кстати, тебе также следует это понимать, Квина, – здесь никто не может с легкостью забрать чью-то жизнь. Эта часть леса связана многими песнями ситхи, песнями, которые смущают чужаков и прячут хозяев леса от тех, кто их ищет. Им достаточно сложно противостоять даже при помощи знаний, полученных мной от Укекука и от самих ситхи.

– Но, – продолжал Бинабик, подняв палец, – в Альдхорте есть и более древние силы, древние… присутствия.

– Какие, например? – нетерпеливо спросил Сненнек, чьи обиды исчезли, уступив место пробудившемуся любопытству.

– Я не знаю. И я в любом случае не стану о них говорить, пока нахожусь здесь. Мы не у себя дома. Это не наше место. Мы здесь гости.

Нареченный Квины больше не выглядел расстроенным, лишь неуверенным.

– Вы хотели сказать, что если бы мы причинили вред медведям, с нами случилось бы что-то плохое? А если мы подстрелим на обед кролика или перепелку?

– Я хочу сказать, что забрать жизнь, чтобы поесть, это одно дело. А причинить вред животному из-за нетерпения или лени… ну, подозреваю, что к такому здесь могут отнестись по-другому.

– Вы постоянно это повторяете, Мастер, но я боюсь, что не понимаю вас. Кто мог бы отнестись?

– Если бы я знал, все было бы иначе. На самом деле, у меня есть лишь предчувствие и старые легенды. И они – легенды и мои предчувствия – подсказывают, что за исключением мелких животных и птиц для пропитания мы не должны причинять вред ничему, что нам не угрожает. – Бинабик немного подумал. – Быть может, будет безопаснее, если мы вообще никому не будем причинять вреда, даже для того, чтобы наполнить желудки. У нас ведь есть небольшой запас еды.

– Хлеб и сушеная рыба! – воскликнул Сненнек, который обожал тушеных кроликов и не смог скрыть ужас, появившийся у него на лице.

– Хлеба будет достаточно. Не думаю, что стражей леса волнует судьбы рыбы, мертвой с прошлого лета, – весело сказал Бинабик. – И я считаю, что такой пищи можно есть, сколько угодно.


Моргану приснился странный сон, в котором он был драконом в саду, где со всех деревьев и растений свисали драгоценные камни, блестящие на солнце, самоцветы, красные, как кровь, зеленые, как трава, оранжевые и желтые, яркие, точно золотые монеты. Во сне он знал, что сад принадлежит ему и только ему одному, но он лежал, свернувшись, посреди своих сокровищ, слушал шелест листьев и шорохи мелких животных. Кто-то пришел, чтобы его обокрасть, и он проснулся с быстро бьющимся сердцем и яростным желанием защитить свою собственность.

В первый момент, когда Морган еще окончательно не проснулся и глаза у него слипались, он услышал странные шорохи – в точности как во сне. Сначала он подумал, что маленькая РиРи куда-то ушла, но она свернулась в комочек у его живота, как и в тот момент, когда он заснул, а маленькая лапка крепко сжимала край его куртки. Он наклонился, выглянул из расселины, чтобы посмотреть, что за шум он услышал, и РиРи протестующе и сонно пробормотала: «Чик». А тот, кто издавал звуки, тут же убежал, и наступила тишина.

Морган еще больше высунулся наружу, придерживая РиРи, чтобы она не шумела, но не заметил ничего необычного. Тогда он положил ее на свой плащ и выбрался из расселины под слабые утренние лучи солнца и обнаружил небольшую кучку орехов и фруктов, аккуратно сложенную на склоне в нескольких шагах от входа в их убежище.

Морган опустился рядом с подношением на колени, пытаясь понять, что это значит. Он мог бы все унести в двух руках, но гроздья ягод и остро пахнущих орехов были разложены на листьях, словно крошечные слуги приготовили завтрак, пока он спал. И только тут он сообразил посмотреть наверх и увидел темные глаза существ, подобных РиРи, наблюдавших за ним с деревьев, но наблюдатели мгновенно исчезли из вида на более высоких ветках.

Он собрал подношение, потому что оно не могло быть ничем другим, и вернулся в расселину. Его предположение оказалось верным, РиРи взяла все, что он ей принес, и не просто без малейших подозрений, но и с очевидным удовольствием. Несмотря на еду, добытую ими вчера, Морган вновь почувствовал сильный голод и, хотя позволил РиРи сделать выбор, взял себе львиную долю. Некоторое время они молча ели, если не считать удовлетворенного ворчания РиРи и треска скорлупы, а воздух становился все более теплым, и лес начал просыпаться и оживать – защебетали первые птицы, потом загудели и застрекотали насекомые.

Существа, которых он назвал чикри, сделали ему подарок. В течение всей трапезы эта мысль согревала Моргана, и он чувствовал себя в безопасности. Лишь после того, как они закончили и РиРи с довольным видом принялась приводить в порядок свой мех на животе и руках, Морган сообразил, что, скорее всего, еда была выкупом, данью, которую платят крестьяне, чтобы убедить разбойников или лишившихся земли рыцарей пройти мимо, не причиняя им вреда.

«Они меня боятся, – понял Морган, а потом у него появилась еще более странная мысль: – Так мы живем в замке. У нас есть мечи, лошади и доспехи, и все отдают нам еду и золото. Мы думаем, что они нас любят, – но что, если это не так? Что, если никакой любви нет?»

Он вдруг вспомнил свой сон про дракона и вновь пережил свои чувства, когда лежал в оцепенении и с подозрением прислушивался к шуму сновавших вокруг маленьких существ.

«Неужели дома они так думают и о нас – люди, которыми мы правим? Не как о своих законных властителях, не как о спасителях, но как о монстрах, которых они должны убедить не убивать их и не есть?»

Мысль была неприятной, из тех, что быстро не исчезают.

### Глава 9. Аппетит


День на склоне холма подходил к концу. Растаявший снег в бассейне Свидетеля наконец перестал пузыриться и начал замерзать, превращаясь в лед. После создания Свидетеля и использования его для разговора со своим господином Ахенаби Саомеджи, полностью исчерпав свои силы, улегся под деревом, чтобы отдохнуть с закрытыми глазами. Го Гэм Гар, тащивший дракона весь день, а потом копавший глубокую яму, лежал на боку внутри каменной ограды из магических камней, сделанной Саомеджи. Гигант и сам походил на камень, массивный валун, покрытый грязным белым мхом, вот только его хриплое дыхание эхом разносилось по склону. Связанный дракон и израненный командир также затихли.

Нежеру сделала глубокий вдох, а потом выдохнула морозный воздух, все еще потрясенная проведенной Певцом церемонией создания Свидетеля, но благодарная за редкий момент, когда никто ничего от нее не требовал.

Ярнульф собрал свои лук и стрелы.

– Мне нужно пойти на охоту, – сказал он.

– Я пойду с тобой, – заявила Нежеру.

Он даже не попытался скрыть удивление.

– Правда? А как же твой подопечный Мако?

– На сегодня я сделала для него все, что могла, не добившись, впрочем, особых результатов. Я не понимаю, почему он все еще жив. – Она начала натягивать перчатки.

– А как же Саомеджи и гигант? – спросил Ярнульф.

– Если один из них проснется и прикончит другого, – сказала она, – будет меньше причин беспокоиться.

Ярнульф бросил на нее почти восхищенный взгляд.

– Ты изменилась, Жертва Нежеру. И теперь говоришь так, словно приняла Дар Дженати.

На Нежеру произвели впечатление слова Ярнульфа. Он упомянул слепого священника Дженати, одного из перворожденных в новой земле после побега из Сада, который произнес слова, ставшие знаменитыми: «Жизнь в темноте – это дар, ведь однажды темнота заберет всех, и то, что мы не сможем видеть, станет для нас наименьшей проблемой».

Такую ядовитую шутку она могла бы услышать от отца.

– Можешь думать все, что пожелаешь, Охотник, – ответила она. – Жертва практична, и у меня есть аппетит.


Они нашли небольшое озеро в седловине гор, в часе ходьбы от лагеря. На залитой лунным светом и покрытой рябью воде плавала стая гусей, и очень скоро каждый из них добыл по жирной птице. Более острые глаза Нежеру позволили ей сделать точный выстрел; Ярнульфу пришлось стрелять уже во взлетевшего гуся – его стрела попала в крыло, а потом он свернул своей добыче шею. Остальная часть стаи улетела к дальнему берегу озера, поэтому Нежеру и Ярнульф решили возвращаться в лагерь. На обратном пути им удалось подстрелить еще несколько кроликов, но когда они отыскали второго раненого зверька, начался снегопад.

– Нам лучше поспешить, – сказал Ярнульф, когда они нашли умирающее существо и положили его в сумку. – Очень скоро даже ты не сумеешь ничего разглядеть в такую метель.

– Я и сейчас вижу не слишком хорошо, – ответила Нежеру. – А нам предстоит пройти через участки склона, по которым мне совсем не хотелось бы идти вслепую. Я считаю, что нам следует отыскать укрытие и переждать метель. Вскоре небо очистится. Такие горные бури продолжаются недолго.

Ярнульф с сомнением на нее посмотрел.

– Саомеджи подумает, что мы сбежали.

– Но мы же не сбежали, – возразила Нежеру. – Он либо отправит гиганта на поиски, либо подождет, пока мы вернемся. У тебя ведь нет рабского ошейника, Мастер Охотник. Тебе не нужно бояться гнева Певца.

Он покачал головой.

– Да, ты изменилась, Жертва Нежеру. И я не уверен, что мне это нравится.

– А я не уверена, что меня это волнует. Держи глаза открытыми. Я помню, что здесь были пещеры, или просто глубокие выбоины в камнях, где-то впереди.

Они нашли глубокую расщелину, забрались в нее и уже изнутри стали наблюдать за снегопадом.

– Я хочу задать тебе вопрос, – наконец сказал Ярнульф.

– И зачем ты об этом сообщаешь, вместо того, чтобы просто его задать? – поинтересовалась Нежеру и почувствовала, как он затрясся, – Охотник смеялся.

– Наверное, рано или поздно я и сам узнаю на него ответ. Ты ведь не носишь ребенка, верно? Но ты сказала Мако, что беременна.

Нежеру удивилась:

– Откуда ты это знаешь?

– Мы путешествуем небольшой группой, день за днем. Я говорю на вашем языке. Тут нет особых тайн. Я видел, как Мако и другая Жертва Кемме обращались с тобой – осторожно, но без доброты. И я предположил, что они сдерживаются, потому что ты для них важна по какой-то причине, но не нашел никаких доказательств. Тебе давали поручения, которые ты могла выполнять, не напрягаясь в полной мере, но никто из них не пытался тебя оберегать. Я вырос среди вашего народа. Я знаю, как осторожно хикеда’я обращаются с женщинами, которые носят ребенка. Так что это показалось мне самой вероятной причиной.

Нежеру не понравилось, что он вновь сумел ее удивить, это и на мгновение ее настроение свободы.

– Тогда скажи мне, умный смертный, как ты узнал, что никакого ребенка нет? – спросила она.

– О, я слышал, как Мако говорил об этом, когда ты отходила от него, – ты же знаешь, он иногда бредит. Я не понял большую часть того, что он говорил, но однажды услышал такие слова: «Полукровка солгала. Ребенка нет – пока нет. Пророчество не исполнено».

– Пророчество? – искренне удивилась Нежеру. – Что за чепуха? С чего ты взял, что его бред имеет какое- то отношение ко мне? В мире существует множество полукровок.

Ярнульф бросил на нее проницательный взгляд.

– Да ладно, Жертва, с того момента, как кровь дракона его обожгла, Мако говорит только о двух вещах – о конце света и о тебе.

Если слова Мако имели какое-то отношение к ней, Нежеру не могла даже представить, что они могли означать.

Долгое молчание прервал Ярнульф:

– Почему ты сказала им, что носишь ребенка?

– Чтобы Мако оставил меня в покое. – Неожиданно Нежеру обнаружила, что ей нравится говорить свободно. – А теперь ты ответь мне на мой вопрос. Почему ты с нами?

– Ты знаешь, – сказал Ярнульф.

– Чтобы служить королеве? Лжец. Чушь и вранье. Мако знал это с самого начала, и я подозреваю, что Саомеджи тоже понимает. Позволь рассказать тебе, что думаю я. Ты по какой-то причине хочешь вернуться в Наккигу. Ты оскорбил кого-то могущественного или нарушил правило, но ты устал от ссылки.

Он медленно кивнул, и его лицо показалось Нежеру невероятно бледным в серебристой тени луны.

– Да, я устал от ссылки. – Он говорил очень осторожно. – Ты почти все поняла правильно. Но больше я ничего не скажу. Тем не менее я должен признать, что ты оказалась умнее, чем я думал вначале.

– А ты еще умнее меня. – Она почувствовала, что у нее внутри что-то плещется, и поняла, что хочет рассмеяться. Абсурдное желание, которого она не понимала, но не могла не признать его силу. – Значит, мы два врага, которые недооценили друг друга. Что дальше?

– Два врага? А я думал, мы сражаемся на одной стороне.

– Мы были искренни в этой пещере, в снегопад, смертный, Ярнульф. Тебе известно, что наши два вида могут быть только врагами, какие бы ни возникали временные союзы. Мы, хикеда’я, должны поработить или убить ваш народ, если мы хотим выжить. А вы должны смести нас с лица земли, чтобы уцелеть.

Ярнульф молчал, и они вместе наблюдали за танцующими в лунном свете снежинками. Наконец Нежеру придвинулась поближе, прижавшись к нему от бедра до плеча, и пальцем провела по контурам его лица.

– Такие похожие и такие разные, – сказала она. – Как ты думаешь, нас создала та же рука, раз у нас так много общего?

Его голос стал хриплым, почти злым, но он не отодвинулся.

– Я в этом сомневаюсь, Жертва.

– Ты кажешься невероятно уверенным. Как такое может быть? – Ее пальцы прошлись по его шее до воротника куртки.

Его кожа оказалась удивительно теплой! Как смертные могут обладать такой теплой кровью и при этом быстро замерзать?

– Что ты делаешь? – наконец спросил он.

– Прикасаюсь к твоей коже. Она не такая, как у меня. Разнообразие всегда интересно, разве не так?

– Что случилось с честностью? – спросил Ярнульф. – Я не думаю, что ты говоришь правду.

– Возможно, не всю правду.

Нежеру замолчала и задумалась. Она с растущим восхищением наблюдала за Ярнульфом уже много дней, но ее занимали не его человеческие качества, а то, что было характерно для хикеда’я – невероятная выносливость, желание сделать то, что необходимо, терпение в отношениях с гигантом и Саомеджи. Какой бы ни была его истинная цель, менее мужественный и сильный смертный не справился бы с трудностями, которые Ярнульф перенес за время этого путешествия, не говоря уже о том, что он несколько раз спас ее и других членов отряда.

«Он должен был стать Жертвой, – подумала Нежеру. – У него есть все, что необходимо, ум и цель, но неправильная кровь – смертная кровь. Как и моя, но без порции крови хикеда’я, компенсирующей слабость».

– Ты… интересуешь меня, – наконец заговорила она. – А после того как уже много дней Мако и Кемме не следят за мной, постоянно ожидая, что я совершу ошибку, я обнаружила, что мое любопытство только усилилось. «Аппетит», я сказала ранее. «Аппетит» – слово ничуть не хуже других. И я удивлена не меньше тебя, что нуждаюсь в дружбе – в определенного вида дружбе.

– Но это не… – Он смолк, когда ее пальцы коснулись его волос. – Не самый хороший план, Жертва, – спокойно сказал он. – Ни для одного из нас.

– Но мы не узнаем, пока не попробуем. Неужели смертные никогда не совокупляются, если не намерены зачать ребенка? И это так же лишено радости, как было со мной, полукровкой, которая должна позволять хикеда’я пользоваться своим телом?

Он бросил на нее странный взгляд, словно его удивляла любая демонстрация обиды по отношению к хикеда’я. И ее нынешнее настроение действительно необычно для нее, поняла Нежеру. Она чувствовала себя растерянной, и ее переполнял гнев с того самого момента, как Саомеджи обратился к Ахенаби за помощью, и их разговор наполнил ее собственные мысли и кровь. Все указывало на то, как мало она значит, и не является с точки зрения Ордена Песни и в их глазах истинным Когтем или даже Пальцем, скорее, представляется им одним из муравьев в муравейнике, которого можно использовать, принести в жертву и забыть.

Жертва. Смысл этого имени никогда не казался ей таким прозрачным. Она потратила всю свою жизнь, чтобы добиться права быть принесенной в жертву. Впрочем, тогда она безоговорочно верила тем, кто занимал более высокое положение, от самой королевы Утук’ку до Мако, командира Руки, сейчас же воспринимала происходящее с ней иначе.

Неожиданно Нежеру поняла, что они оба уже довольно долго молчат.

– И не льсти себе, смертный, вовсе не твои вопросы все изменили, смертный. Меня беспокоят мои собственные ответы на них, – сказала она.

– Ты погрузилась на такие глубины, что я перестал тебя понимать, Жертва Нежеру.

– Я и сама себя не понимаю. Это пугает меня и… возбуждает. – Она прислонилась спиной к каменной стене, но по-прежнему ощущала совсем рядом его ногу и тело. – Что делают смертные, когда занимаются любовью?

Она почувствовала, как он вздрогнул от удивления.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Ярнульф.

– Ты меня слышал. Моя мать говорит «заниматься любовью». Но я ничего похожего не заметила во время совокуплений с Мако или другими Жертвами, когда стала женщиной. Я не могу себе этого представить. – И она рассмеялась коротко и зло. – Так расскажи мне, как себя ведут смертные в такие моменты.

Он молчал несколько долгих мгновений.

– Я не из тех, кому следует задавать этот вопрос.

– Ты шутишь? Или ты действительно настолько невинен?

– Я не говорю, что сохранил невинность. Вот только тебе не следует задавать мне такие вопросы. – Он смотрел, как белые вихри кружат перед входом в пещеру, подобные пуху из разорванной подушки.

– Мне все равно, хорошо ты умеешь заниматься любовью или плохо, – наконец заговорила Нежеру. – Я уже сказала тебе, у меня есть аппетит – голод тела и кое-что большее. Голод духа, наверное. Я устала быть одна в этом мире, когда рядом находятся лишь те, кто меня презирают. Кем бы мы ни были по отношению друг к другу, врагами или обреченными союзниками, я не думаю, что ты меня презираешь.

– Нет. Нет, я не испытываю презрения к тебе, Нежеру. – Его голос был полон тревоги, и она никак этого не ожидала. – Но между нами не может быть истинной связи.

– Я не говорила об «истиной связи». Речь шла об «аппетите». Я хочу его удовлетворить. И отвлечься. А теперь покажи мне, что делают смертные. Вы соприкасаетесь ртами? – Нежеру наклонилась к нему, наслаждаясь его запахом, сильным и живым, но не неприятным, как у лошади после скачки. – Вы делаете что-то еще?

Мако мог лишь оседлать Нежеру и войти в ее тело, как завоеватель, овладевающий городом, которым не собирается править.

Мгновение Ярнульф сохранял неподвижность, а ее теплое дыхание касалось его щеки, потом медленно повернул к ней голову, и его губы коснулись ее щеки. Он прижал их к ее губам – сначала осторожно, и она почувствовала, что они у него сухие и холодные, но после нескольких биений сердца их губы согрелись.

В узком пространстве смертному было трудно пошевелить рукой, прижатой к ее боку, но свободная рука скользнула вверх по ноге Нежеру – медленно, словно он ее полностью не контролировал, – потом вдоль бедра к изгибу груди под ее рукой. Некоторое время они просто сидели рядом. Нежеру это показалось неудобным, но завораживающим. Она все детство провела в доме Ордена Жертвы, где между юными воинами редко возникала приязнь, а любые совокупления были быстрыми и тайными – всего лишь украденными мгновениями.

Хикеда’я из касты ее отца никогда не демонстрировали физическую привязанность при других – даже объятия считались неуместными, – так что это было совершенно новым для нее. Ярнульф, несмотря на участившееся сердцебиение и неровное дыхание, несмотря на остальные эмоции, казалось, мог сидеть так бесконечно долго, прижавшись губами к ее губам и обнимая ее одной рукой, как брат.

Она взяла его руку, поднесла к груди и стиснула его пальцы, словно показывала новой Жертве, как правильно держать рукоять меча. Когда она это сделала, его губы слегка приоткрылись, и они еще сильнее прижались друг к другу. От руки Ярнульфа груди Нежеру стало тепло, у нее появилось новое ощущение, заставившее ее невольно пошевелиться. Она шире приоткрыла губы и позволила языку коснуться языка Ярнульфа. И когда их рты слились, она почувствовала себя уязвимой.

«Странно, как странно, – подумала она. – Неужели именно это так ценят смертные – не сами ощущения, а принятие риска?»

Но и ощущения не заслуживали насмешек; давление пальцев на его руку, осторожно сжимавшую ее грудь, привело к тому, что она ощутила усиливающуюся тяжесть между ног – чувствительную, как начавший заживать синяк. Ей хотелось прижаться к нему, потереться об него – так трется о дерево медведь, и мысль об этом показалась ей такой смешной, что Нежеру едва не засмеялась. Сначала она развязала переднюю часть куртки, чтобы он мог касаться ее кожи, потом попыталась лечь и потянуть его на себя, но пещера была слишком маленькой, чтобы они могли полностью вытянуться.

Тем не менее она хотела, чтобы необычные ощущения продолжались, поэтому подняла руку и сжала пальцами его кисть – он внезапно ее отдернул, словно его поймали на месте преступления, – но его ладонь скользнула к ее животу и вниз, к тому месту, где сходились ноги, ее центру, чтобы почувствовать исходивший от нее жар, заставляя Нежеру извиваться и тереться о него всякий раз, когда они касались друг друга.

Но в тот момент, когда ее бедра сомкнулись на руке Ярнульфа, сжав его пальцы, он отдернул руку и отвернулся. Он даже попытался выбраться из пещеры, но она ему помешала, обняв двумя руками за пояс.

– Прекрати! – сказала она. – Что ты делаешь?

– Нет. – Он говорил с собой, а не с ней. – Нет. Нет. Этого не может быть.

– Чего не может быть? Совокупления? Разве тебе не нравится? Разве не этого ты хотел с самого начала?

Он отчаянно затряс головой.

– Нет. Я не хочу ничего подобного. Ты не знаешь.

– Не вставай, – сказала Нежеру.

– Я буду делать то, что я хочу, – то, что мне нужно!..

Но она почувствовала, как он немного расслабился, поэтому убрала руки.

– Не будь глупцом, смертный. Если ты не хочешь спариваться со мной, никто не станет тебя заставлять. Я думаю, что даже среди вашего народа женщина не должна просить кого-то лечь с ней.

Он постарался отодвинуться от нее настолько, насколько было возможно в узкой пещере. Казалось, он не испытывал отвращения, просто ему требовалось пространство между их телами, чтобы ясно мыслить. «Быть может, в смертных есть что-то еще, чего она не понимает», – подумала Нежеру. Возможно, должны быть соблюдены какие-то формальные правила перед спариванием? Религиозные ритуалы? Странно, как мало она знает о существах, которые являются злейшими врагами ее народа.

Но еще более странным было то, что она пыталась спариться с одним из них.

– Погода уже не такая плохая, – сказал он, не глядя ей в глаза. – Нам нужно возвращаться. Саомеджи будет недоволен из-за нашего долгого отсутствия. У него возникнут подозрения.

Нежеру понимала, что между ними больше ничего не произойдет, – во всяком случае, не здесь и не сейчас.

– Хорошо. – Она привела куртку в порядок, глядя на продолжавший падать снег. – Тогда веди нас.

«Я совершила какую-то ошибку, – думала Нежеру, следуя за ним. Несмотря на то что Ярнульф шел всего в нескольких шагах впереди, она едва видела его за снежной завесой. – Похоже, я чего-то не понимаю – быть может, я для него только Жертва, хикеда’я, представительница народа, поработившего его народ. Но сейчас я чувствую себя еще более разочарованной. И одинокой».


Сначала скрежет казался Зои лишь частью сна, но, когда она открыла глаза, темнота вокруг была настолько полной, что в течение нескольких мгновений она не знала, где находится, однако странные звуки не стихали, и она лежала, охваченная тихой паникой.

Наконец она окончательно пришла в себя, но скрип и скрежет продолжались. Зои повернулась, чувствуя, как в груди отчаянно колотится сердце, потом на четвереньках, по извилистому коридору, добралась к двери.

К тому моменту, когда Зои оказалась возле двери, скрип прекратился, поэтому она осторожно, стараясь двигаться бесшумно, наклонилась к замочной скважине, затаила дыхание и посмотрела наружу. В призрачном свете нитей червей, протянувшихся над озером, она разглядела массивный силуэт с двумя головами, и поняла, что это Найа Ноз и его безмолвный конь Даса. Она медленно открыла замок и отступила в сторону, чтобы огромный носильщик Даса смог войти внутрь.

– Что вам нужно? – громко прошептала она, когда дверь снова закрылась. – Зачем вы вернулись? У меня больше не осталось еды.

– Чтобы расплатиться, – сказал Найа Ноз.

– Расплатиться? – повторила Зои.

– Часть других Невидимых вернулась от воды – «озера», как вы его называете, – с хорошим уловом. – Он нахмурился, и на его детском лице появилось недоумение. – Пловцы. Пловцы, так, кажется, вы их называете. – Он помахал гибкой рукой из стороны в сторону.

– Рыба?

– Да. Рыба. Пловцы? Ты приглашена. Пойдем есть. – Он широко улыбнулся, но лицо его компаньона Дасы оставалось пустым, как ведро, из которого вылилась вся вода. – Ты с ней познакомишься.

Зои вновь почувствовала тревогу.

– С ней? О ком ты?

– О Госпоже Невидимых. Она о тебе знает. Мы ей рассказали.

– Я не понимаю, – сказала Зои.

– Тебе и не надо. Потому что она хорошая и добрая. Она наша Леди! И хочет с тобой встретиться. – Он снова улыбнулся и застучал маленькими ножками по широкой груди Дасы. – Соглашайся. Мы хотим исправить плохое, которое тебе сделали.

Мысль о том, чтобы куда-то идти, вызывала у Зои тревогу – все инстинкты подсказывали, что ей следует прятаться, держаться подальше от этих странных существ, – но если она не сможет найти еды возле озера Суно’ку, ей придется возвращаться в город и воровать. Кроме того, мысль о свежей рыбе была привлекательной – более того, ее желудок уже урчал в предвкушении.

– Ладно, – наконец сказала она. – Я пойду с вами. Но только ненадолго.


Она позволила Дасе довести себя до берега озера, а потом зашагала по следам носильщика, который шел по влажной границе суши и воды, где рос призрачный белый тростник. Массивное тело Дасы внезапно свернуло в сторону и исчезло в щели стены пещеры; Зои остановилась в недоумении. Но, когда подошла ближе, увидела, что это не щель, а туннель, уходящий вглубь горы вместе с широким рукавом озера, и осмелилась туда вой- ти. Испускающие свет черви также свисали здесь над водой со своих стеклянных нитей, и Зои сопровождал раскачивающийся лес маленьких холодных огоньков.

Некоторое время она следовала за носильщиком и Найа Нозом и вскоре оказалась в большой пещере, которую делил надвое канал, выходящий из озера, и каменный пол здесь был неровным, как взбитое масло. Но постепенно Зои сумела различить какое-то движение тут и там.

– Не бойтесь, братья и сестры, – обратился ко всем Найа Ноз. – Выходите! Это не враг, а друг.

Зои, все еще огорченной из-за потери своих припасов, не хотелось идти дальше, но ее отвлекло огромное количество существ, которые начали выползать из-за камней и из расселин в стенах. После того как она обнаружила не менее полудюжины воров в фестивальном домике, она решила, что Невидимых должно быть вдвое больше, но только в этой пещере находилось множество самых разных существ, все они были меньше Дасы и имели самые разные размеры и форму.

«Клянусь Усирисом Эйдоном и Дрором Громовержцем, – пораженно подумала она. – Как они умудряются здесь прокормиться? В особенности если учесть, что тут больше нет таких, как я, у которых можно красть еду?»

– И это весь ваш народ? – спросила она.

– Не весь, но многие, – сказал Найа Ноз. – Большинство! Некоторые ушли на поиски новой пищи. Но они знают, что сегодня у нас будет пир, поэтому скоро вернутся. – Найа Ноз взмахнул своими веретенообразными руками, его явно радовала мысль о предстоящем щедром угощении. – Остальные находятся в Покоях Леди, расположенных вон там. – Он махнул рукой туда, где поток и раскачивающиеся черви-светляки исчезали в темном овале в дальнем конце большей пещеры. – Она благословляет еду!

– Я надеюсь, что ее еще и готовят, – сказала Зои, но произнесла эти слова так тихо, что Найа Ноз их не услышал.

Вчера ей удалось поймать и съесть маленькую рыбку из озера Суно’ку, она испытывала такое нетерпение, что не понесла свою крошечную добычу в фестивальный домик Вийеки, чтобы не разжигать там огонь. Все лучше, чем голодать, но ей совсем не понравилось обсасывать косточки с клейкой плотью.

Невидимые испуганно расступались, когда Зои последовала за двумя проводниками, но их глаза неотрывно следили за ней. Существа, собравшиеся в пещере, также сильно отличались друг от друга, как и те, что разграбили ее запасы, они были самых разных размеров, одни почти такого же роста, что и Зои, другие – даже меньше, чем Найа Ноз. Цвет кожи варьировался от темного до бледного, а черты лиц говорили о родстве с хикеда’я или тинукеда’я – а в нескольких случаях сразу тех и других, – и почти у всех глаза были лучистого желтого цвета, если, конечно, они имелись. В остальном Зои не могла найти у них ничего общего, если не считать того, что их безжалостно вышвырнули из рабских бараков Наккиги.

По предложению Найа Ноза она уселась на плоский камень, лежавший у воды. Даса медленно опустился на колени рядом с ней. Его всадник спустился вниз, пользуясь главным образом жилистыми маленькими ручками, указал в дальний конец пещеры и радостно захлопал в ладоши.

– Смотри! Видишь, они идут! Пиршество начинается! – Он наклонился к Зои. – Не бойся – для тебя отложена специальная порция, из-за плохого, что сделали тебе наши младшие.

Зои наблюдала, как пара более крупных Невидимых подошла со свертком, похожим на рыболовную сеть, из которого что-то капало. Всякий раз, когда они останавливались, под их ношей образовывалась лужа, и сердце Зои сжалось. Ее надежды на то, что рыба будет приготовлена, не сбылись.

– О, так вкусно, – сказал Найа Ноз. – Пловцы – мое самое любимое.

– А все ваши люди говорят на хикеда’ясао, как ты? – спросила Зои, пытаясь не думать о холодной сырой рыбе. – Я не слышала, чтобы кто-нибудь что-то говорил?

– Некоторые могут. Но большинство нет или не будут. Многих сильно наказывали за то, что они производили шум.

– Наказывали? Кто? Откуда они вообще взялись? – засыпала его вопросами Зои.

– Леди расскажет тебе все что нужно, – ответил Найа Ноз. – Не бойся, она знает все, что можно знать о Народе и Невидимых, и все, что происходит в Бескрайнем и Вечном океане. – Но вот сейчас! – позвал он приближающихся Невидимых вместе с их сетью, из которой продолжала капать вода. – Давайте обслужим нашу гостью! Прямо здесь, а потом вы отдадите еду остальным.

Двое служителей с широко раскрытыми глазами, наполненными изумлением, смотрели на Зои, но избегали встречаться с ней взглядом. Оба были обнаженными, если не считать тряпок, скрывавших чресла, и такими ужасающе худыми, что наружу выступали ребра и бедренные кости – рядом с ними стройные грациозные хикеда’я казались бы перекормленными толстяками. Служители положили на землю сеть, и тут же из нее в разные стороны поползли влажные извивающиеся тени, и даже в тусклом свете пещеры Зои смогла разглядеть массивные тела и толстые хвосты – это были не рыбы.

– Поливаги, – выдохнула она, и у нее сжался желудок. – Головастики. Жабье отродье.

Найа Ноз улыбнулся, он не понял ее интонации.

– Нам повезло – так повезло! Они размножаются рядом с тем местом, где горячая вода выходит из-под земли.

Зои посмотрела на извивающиеся, почти безногие сгустки и поняла, что ей придется съесть несколько штук. Глупо отказываться, ведь она не представляла, когда сможет найти другую еду.

– Да будем благословлены мы и это угощение, – произнесла она молитву Асталинских сестер, которые научили Зои произносить ее перед каждой трапезой, но сейчас, взяв в руки пригоршню влажных извивающихся головастиков, она не сумела заставить себя испытать настоящую благодарность.


Последний головастик был ничуть не лучше, чем первый, но Зои не раз доводилось голодать, поэтому она проглотила влажную массу, стараясь не обращать внимания на то, как пловцы продолжают извиваться, направляясь к ее желудку.

– Сегодня нам сопутствовала удача! – сказал Найа Ноз. – Может быть, ее принесла нам ты. Но смотри, она выходит!

Все в пещере зашевелились, когда из соседнего помещения появилась маленькая процессия, суетливый парад причудливых форм, они вели за руку высокое существо, и, когда вновь прибывшая появилась в бледном свете святящихся червей, Зои не смогла отвести от нее глаз. Она не была калекой, как почти все здесь: наоборот, эта грациозная женщина выглядела как аристократка хикеда’я в расцвете сил, и лишь темные волосы и желтые глаза говорили о более сложной наследственности.

– Авасика! – воскликнул Найа Ноз, и все вокруг Зои подхватили его клич, издавая его самыми разными ртами, но с одинаковым благоговением, и повторяли это слово снова и снова, пока Зои не сообразила, что это не приветствие, а имя той, что уселась на круглом камне возле узкого спуска к воде.

И в тот же миг ее внутреннее достоинство превратило камень в трон.

– Идем, – сказал Найа Ноз. – Авасика хочет с тобой познакомиться.

Он вскарабкался на Дасу, который все это время терпеливо стоял на коленях, точно обычная лошадь, щиплющая траву, и они вместе повели Зои через пещеру.

– Ты можешь ей поклониться, – тихо сказал Найа Ноз, а когда они приблизились к камню, заговорил уже громче: – Авасика, Леди Невидимых, мы привели к тебе чужачку – одну из Народа.

Зои сделала неловкий реверанс. Она так и не научилась этикету за время пребывания у Асталинских сестер в Риммерсгарде или в детстве, проведенном в Кванитупуле и у тритингов, а пленившие ее хикеда’я ждали от рабов лишь послушания и молчания, поэтому ей оставалось надеяться, что она сумела выказать диковинной женщине достаточно уважения. Она подняла взгляд, чтобы посмотреть на реакцию Авасики, но обнаружила, что смотрит в золотые глаза, мелкие, точно вода на плоском камне.

«Неужели она слепа? Почему она так смотрит, словно меня не видит?»

– Я рада знакомству с вами, Леди Авасика, – сказала Зои, но темноволосая женщина ничего ей не ответила.

Найа Ноз, продолжавший сидеть на руках у Дасы, фыркнул.

– Она не станет говорить с тобой, о нет. Она не говорит. Во всяком случае, не для ушей, способных слышать.

Безмятежный взгляд Авасики обратился к Найа Нозу.

– Да, миледи, благодарю вас, – сказал он через мгновение, как если бы она произнесла какие-то вежливые слова. – Да, это она. Да, та самая. Дети украли ее еду. – Он энергично закивал. – Да, ей отдали нашу первую удачную добычу!

Зои в недоумении смотрела на остальных Невидимых, которые наблюдали за своей госпожой с очевидным восторгом. Быть может, они также ее слышали? Неужели лишь одна Зои оставалась глухой к словам Леди?

– Безмолвная принцесса говорит только со мной и несколькими другими, – с гордостью объяснил Найа Ноз. – Тебе не нужно стыдиться. Она приветствует тебя и хочет исправить ошибки своих детей.

– Ее детей? – не удержалась от вопроса Зои, оглядывая дюжины странных уродливых существ.

– Мы все ее дети, – с гордостью сказал Найа Ноз. – Не ее тела, но сердца. Она защищает нас – как и Мечтающий Лорд. – Он снова повернулся к Авасике. – Конечно, – сказал он, улыбаясь беззубой улыбкой. – Это большая честь, госпожа.

И действительно, как если бы все вокруг ее слышали, Невидимые стали подходить ближе, пока не окружили Зои со всех сторон так, что ей стало немного страшно.

– Леди просит меня, чтобы сегодня у нас был День Историй, – провозгласил Найа Ноз, и все заволновались, как обрадованные дети. – В честь гостьи госпожа расскажет историю о нашем народе, а я буду произносить ее слова вслух.

– Когда-то наш народ счастливо жил в саду, – начал он. – Повсюду росли самые разные деревья и растения, и жители ели все, что хотели, и делали все, что пожелают. Народ стал многочисленным, и в конце концов они построили себе огромный дом, который назвали Звезда, и жили в нем много лет в радости и мире.

Однако они не знали, что их со всех сторон окружали невидимые враги, которые их ненавидели, потому что до того, как появился Народ, сад принадлежал только им, и они его ни с кем не делили. И тогда наши враги послали огромных зверей, чтобы те напали на Народ – зверей воды, воздуха и земли, – но Народ был храбрым, он сражался и одержал победу. Враги разгневались еще сильнее и отправили против Народа еще более страшных существ – первых драконов, они натравили страшных червей на Народ, чтобы его уничтожить. Народ не сдавался, и в конце концов драконы потерпели поражение. А те черви, что спаслись, сбежали в самые дальние уголки сада, потому что боялись Народа.

У врагов больше не осталось страшных существ, чтобы натравить их на наш Народ, поэтому они выступили сами, но прикинулись смиренными и сделали вид, что хотят мира. Сначала Народ им поверил, и они вместе сделали Звезду еще более прекрасной и огромной, а Народ стал многочисленнее. Но его враг, который называл себя вао, ни одного мгновения не собирался жить с нами в настоящей дружбе. Они втайне планировали прогнать Народ из сада или уничтожить его. Шли годы, вао прикидывались союзниками Народа, а сами тем временем работали над созданием величайшей и ужасной магии, которую называли Небытие. Но, когда вао призвали Небытие из пустоты, они обнаружили, что не могут его контролировать, и Небытие стало поглощать сад, и даже Народ, несмотря на всю свою мудрость и мастерство, не смог его остановить.

Наконец стало очевидно, что Небытие поглотит все – сад и каждое дерево, растение и существо в нем, уничтожит Звезду, а в самом конце унесет все частички сада, и не останется ничего. И тогда Народ построил огромные корабли, надеясь, что сумеет избежать конца всего сущего, и направился на Неизвестный Запад. Они взяли с собой все, что сумели, от старого сада – и даже наших врагов, вао.

Восемь огромных кораблей доставили Народ сюда, на эту землю, где дни были короткими, как мгновения, а годы мчались мимо, точно мерцающее пламя. Народ снова занялся строительством, некоторое время вао работали вместе с ним, и возникло ощущение, будто они сумеют создать такой же идеальный мир, как потерянный сад. Но оказалось, что вожак вао продолжал плести заговоры против Народа и крал то, что ему не принадлежало. За это преступление его заковали в цепи, а его подданные стали сражаться с Народом, но потерпели поражение, и тогда вао отправились бродить по миру, навсегда лишившись дома, и все из-за собственного предательства.

Но Народ выжил. Народ всегда выживает. И до тех пор, пока мы будем хранить верность, Невидимые также выживут. Королева с серебряным лицом нас защищает. Мечтающий Лорд нас совершенствует.

И все возносят им хвалу. Всеобщая хвала! Невидимые послушно ответили, но, несмотря на то, что в пещере собралось довольно много существ, их голоса оставались слабыми, лишь чуть громче шепота.

– Всеобщая хвала!

«Триумф, о котором они говорили, как и защита Безмолвной Леди, выглядят хрупкими и ненадежными», – подумала Зои, если они не осмеливаются поднимать голос даже здесь, в глубинах земли.

«Если честно, Невидимые находятся ничуть не в лучшем положении, чем я», – решила Зои, но эта мысль не принесла ей удовлетворения. То, что рядом страдают другие, не делало ее собственные невзгоды легче.

Зои смутила и немного встревожила история Найа Ноза, да и пища, проглоченная ею, продолжала бунтовать в желудке, и она с трудом поднялась на ноги.

– Я должна идти, – сказала она.

Найа Ноз не скрывал огорчения.

– Но мы забрали у тебя много еды. Ты должна позволить нам как-то с тобой расплатиться.

– Я обещаю, что мы еще встретимся. И благодарю вас за гостеприимство. – Она отвесила короткий поклон Авасике, которая наблюдала за ней с застывшим лицом деревянной куклы. – Спасибо, Леди. Я желаю вам и вашему народу здоровья и удачи.

– Мы тебя проводим, – сказал Найа Ноз, но Зои от него отмахнулась.

– Я найду дорогу. Наслаждайтесь вашим пиром.

И только после того, как она снова оказалась на берегу озера Суно’ку, пройдя тем же путем вдоль каменного побережья и пытаясь не обращать внимания на голоса лягушек, напоминавшие ей о неприятной трапезе, Зои внезапно поняла одну из деталей истории, которая ее встревожила.

Невидимые, очевидно, повторяли некую версию истории хикеда’я – Потерянный Сад, город, носивший название Тзо, или «Звезда», и Великую Серебряную Королеву, которой могла быть только сама Утук’ку. Но сами они не были хикеда’я. Интересно, кто такой Мечтающий Лорд и почему его имя показалось ей знакомым?

Ответ пришел к ней только после того, как она добралась до фестивального домика и вошла внутрь.

«Мечтающий Лорд… может быть, они имели в виду безумного родственника королевы, лорда Джиджибо? Его называли “Мечтатель”».

Вийеки говорил ей, что Мечтатель обладает не меньшим количеством тайн, чем Ахенаби и весь его Орден Песни. Но почему столь могущественный хикеда’я, как странный родственник королевы, станет интересоваться несчастными и уродливыми Невидимыми?

Она не могла найти ответа, и, когда пришло время сна, Зои преследовали воспоминания о пустых глазах.

### Глава 10. Знакомое лицо


Сэр Элин, внучатый племянник графа Эолейра, был благодарен всем богам Эрнистира за то, что они сохранили ему жизнь, но его не вполне устраивала роль, которую ему отвели, – пленника Серебряных Оленей короля Хью.

В башне Дунат не нашлось настоящей темницы, но имелась большая кладовая, лишенная окон, с тяжелой дверью и прочными железными запорами, именно здесь держали Элина и его людей после того, как их взял в плен барон Курудан и его Серебряные Олени. Курудан уехал в Эрнисдарк с большей частью своих воинов, решив, что ему не следует принимать необратимых решений – и лучше посоветоваться с королем Хью. Он оставил дюжину солдат под началом лейтенанта Самреаса, чтобы те присматривали за Элином и остальными пленниками.

Самреас ясно дал понять, что предпочел бы отрубить им головы и похоронить тела где-нибудь в ближайшем лесу, и Курудану пришлось постараться, чтобы сохранить жизнь Элину и его людям. Элин ненавидел даже мысль о капитуляции, но численность отряда барона превосходила их в три раза. Если бы Элин и его люди погибли в этих глухих местах, послание от дяди Элина, Эолейра, никогда не попало бы к графу Мурдо, и никто не узнал бы, что Элин и его спутники видели весьма необычную встречу Серебряных Оленей с Белыми Лисами, самыми страшными врагами людей.

«Я благодарю вас и славлю, владыки мира, – молился он. – И без малейшего стыда принял бы от вас любую помощь, которую вы согласились бы мне предложить».

Один из охранников постучал в дверь и крикнул, чтобы пленники отошли подальше от нее, и тогда они получат еду. Элин, не обращая внимания на разгневанные лица своих соратников, знаком показал своим людям, что им не следует оказывать сопротивление. Его оруженосец Джарет и еще несколько человек, находившиеся рядом с Элином с самого детства, несмотря на долгие дни заключения и боль от кандалов, были готовы в любой момент поднять восстание и продолжали выполнять его приказы, отступили от двери. В кладовую вошли три охранника. Двое несли котелок, окутанный паром, хотя запах был не самым аппетитным. Третий держал в руках ведро с водой и чашки, которые он отдал одному из пленников. Каждый получил чашку с водой, а когда все напились, им разрешили наполнить те же чашки не слишком густой похлебкой.

Элин принялся за еду, думая о том, что не может определить, что положил повар в котелок: кролика, белку или крысу.

– Мне кажется, там даже есть немного мяса, – сказал Джарет. – Кому-то следует сосчитать людей – вдруг кого-то не хватает.

Стражники лишь усмехнулись и отступили к двери. Затем она захлопнулась, и они услышали скрежет закрывающегося засова.

Пока пленники заканчивали трапезу, молодой Эван, подтаскивая за собой цепь от кандалов, подошел и сел рядом с Элином. Он был самым молодым в отряде, но уже не раз успел показать свой ум. Когда юноша устроился возле стены и поднес к губам чашку, Элин у него спросил:

– Разве эйдониты не произносят молитву перед каждой трапезой? – Элин лишь недавно, в тот день, когда их захватили в плен, узнал, что Эван является последователем этой религии.

– Да, но нам нет необходимости произносить ее вслух, – юноша вытер рот пальцами, облизал их и бросил на Элина странный взгляд. – Вы меня ненавидите?

– Что? С какой стати? – удивился Элин.

– Потому что я еретик. Эйдонит.

Элин покачал головой.

– Но ты также гражданин Эрнистира. Нашу страну окружали приверженцы Эйдона задолго до правления Тестейна – хотя на наших землях их не так уж много. Я не стану делать вид, что разбираюсь в вашей религии, но ты всегда служил мне честно и верно, Эван. И не важно, сколько у нас богов – много или один-единственный, – люди остаются людьми. Некоторые совершают добрые поступки, другие – злые. И то, как они себя называют и во что верят, не имеет такого уж существенного значения.

Юноша скупо улыбнулся.

– Вы человек очень широких взглядов, лорд Элин.

Элин улыбнулся в ответ, радуясь возможности погрузиться в приятные воспоминания.

– Причиной тому мой дядя, граф Эолейр, – мой двоюродный дедушка, если уж быть точным, – чье поручение мы выполняли перед тем, как нас схватили Олени Курудана. Слова, которые я только что произнес, принадлежат ему, вот только в его устах они звучали более изящно, чем у простых солдат вроде нас. Но я сразу почувствовал в них истину и с тех пор никогда не забывал.

Эван осторожно огляделся по сторонам. Другие пленники ели и о чем-то спорили без особого энтузиазма людей, лишенных свободы. Эван подвинулся поближе к Элину.

– А как вы отнесетесь к тому, что один из Серебряных Оленей эйдонит?

Элин проглотил остатки жидкой похлебки.

– Мы говорим о вере или о чем-то еще?

– Я о Финтане, самом молодом из Оленей. Он несчастлив с Куруданом и его людьми, ему не нравится то, что они делают. Он считает, что сделка с Белыми Лисами ничем не отличается от договора с Великим Искусителем.

– Великим Искусителем? – переспросил Элин.

– Принцем Глубин, врагом Бога.

Элин кивнул, хотя никогда не понимал веры эйдонитов.

– Значит, Финтан несчастлив.

– Более того, он считает неправильным, что людей из Эрнистира, не совершивших никаких преступлений, держат под замком, – и ему не нравятся разговоры о том, что нас нужно попросту убить, потому что мы представляем для них… неудобство.

– Меня такие разговоры также совсем не радуют, – ответил Элин. – Но откуда ты это все знаешь?

– Он разговаривает со мной через дверь, когда приходит его черед нас охранять. – Эван кивнул в сторону железной решетки. – Но только в тех случаях, когда другие охранники уходят.

– И он сам начал с тобой разговаривать? Делиться с тобой предательскими мыслями – ведь его товарищи отнесутся к таким словам именно так?

Эван покачал головой:

– Он видел, как я однажды сделал Знак Дерева, когда нас кормили, и понял, что у нас с ним одинаковая вера. У нас есть пословица: «Любой незнакомец, который верует, мой брат».

«Вопреки приказам, вопреки крови», – подумал Элин. Подобные мысли показались ему опасными, как дворянину – мысли о тайном братстве между незнакомцами, способном уничтожить закон и порядок. Но сейчас он не мог позволить себе об этом думать. Он оглядел своих людей, побледневших и с тоской в глазах после многих дней взаперти.

– Ты думаешь, что мы можем рассчитывать на его помощь?

Эван колебался.

– Да, я так думаю. Он благочестивый человек. Я считаю, что вам следует с ним поговорить.

– Мне? Но я не принадлежу к вашей вере.

– Нет, но он знает вас, благодаря вашей репутации, – он слышал, что вы достойный и надежный человек, сэр Элин, и я это подтвердил. Вы можете обещать ему защиту, если он нам поможет. А я лишь один из ваших солдат. Вы наш господин.

– Ну, не так уж я хорош. Боюсь, что как командир я был не на высоте. В противном случае, мы бы не оказались в таком положении. – Однако Элин знал, как поступил бы на его месте дядя Эолейр, поэтому прогнал все сомнения. – Конечно, я с ним поговорю. Предупреди меня, когда он будет на страже, и мы посмотрим, есть ли у нас шанс отсюда выбраться.


Разбойникам, захватившим Эолейра, потребовалось шесть дней, чтобы пройти через земли Высоких тритингов и оказаться среди Луговых тритингов на Танемуте. Путешествие получилось для Эолейра тяжелым, ведь большую часть времени он провел со связанными руками, сидя в седле вместе с Хотмером, но, если не считать насмешек и нескольких жестоких шуток, разбойники выполняли приказ своего командира Агвальта и не причиняли ему вреда. Они вполне прилично его кормили, пусть и не слишком регулярно, и, хотя Хотмер был не самым остроумным собеседником, он мог иногда и поболтать, если Эолейр не приставал к нему с разговорами о семье, которую разбойник бросил в Новом Гадринсетте.

– Конечно, я слышал про Танемут, – сказал Эолейр, когда они пересекали заросшую травой вершину холма, вновь восхищаясь бесконечным небом и огромными пустынными просторами равнин, раскинувшихся перед ними, – но я думал, что там собираются только тритинги, принадлежащие к кланам. А половина людей в отряде Агвальта даже не тритинги.

Хотмер сплюнул, но ему хватило вежливости сделать это так, чтобы ветер не отнес плевок в лицо графа.

– Люди собираются у Кровавого озера со всех лугов – там бывает очень много народа. Это самая большая встреча в году. – Хотмер пожал плечами. – Они приходят туда, чтобы продавать и покупать, находят невест, узнают новости. Там устраивают скачки, борьбу и другие состязания, некоторым удается прославить свое имя. Кроме того, туда съезжаются торговцы из Кванитупула и даже Наббана.

– Но… я не хочу никого оскорбить, в том числе и ваших солдат из отряда Агвальта – вы не торговцы, не принадлежите ни к одному клану и находитесь вне закона.

– Мы свободный отряд. – Казалось, Хотмер обиделся.

Эолейра удивило, что человек, который вез с собой связанного пленника, не сделавшего ему ничего плохого, и собирался получить за него выкуп, обиделся, когда ему сказали, что он «вне закона».

– Я сказал, что у меня и в мыслях не было никого обидеть, – повторил Эолейр.

– Луга не место для дорог и законов. – Хотмер вытащил из кармана кусок сушеной жевательной кожи и предложил Эолейру, но тот вежливо отказался. – В Новом Гадринсетте все иначе, – сказал Хотмер и принялся энергично жевать жесткую кожу. – Кланы переходят с места на место, иногда люди переходят из одного клана в другой. Или вовсе остаются в свободном отряде, как мы. Всем нужно как-то жить.

– Значит, у вас не возникает проблем между кланами во время таких встреч?

Хотмер коротко рассмеялся, и Эолейр почувствовал, как затряслась спина тритинга.

– Проблемы? Ты хотел сказать драки? – Он снова рассмеялся и поднял руку, показывая длинный кривой шрам, который шел от начала указательного пальца под браслеты до самого локтя. – Воин из клана Косули оставил мне такую память за то, что я пытался – как ему показалось – украсть его женщину. Я оставил ему кое-что похуже, прежде чем нас растащили.

– А ты пытался? – поинтересовался Эолейр. – Украсть его женщину?

Хотмер пожал плечами:

– Я сказал, что ей жилось бы лучше с таким мужчиной, как я. Правда ему не понравилась.

Эолейр покачал головой:

– Значит, там бывают драки.

Хотмер ухмыльнулся.

– Конечно, эрнистирец. Неужели люди в ваших городах никогда не дерутся после того, как выпьют? Никогда не убивают друг друга из-за глупых разногласий?

Эолейр не нашел, что ответить.


Бескрайние просторы Лугового Тритинга постепенно перестали быть пустынными, как зыбучие пески Наскаду. Эолейр видел фургоны и пеших тритингов, возникавших со всех сторон. Сначала это казалось настоящим хаосом, но постепенно поток начал двигаться по утоптанной дороге к месту Большой встречи. Некоторые крупные кланы выглядели, как большие города, пришедшие в движение, фургоны шли один за другим, точно разноцветные бусины на длинной струне, растягиваясь до самого горизонта. Многие сидели на крышах, на своих вещах, связанных в странные бесформенные узлы, возвышавшиеся так, что их высота оказывалась больше длины фургона. Сами повозки были невероятно яркими и разноцветными, украшенными резьбой, знаменами и лентами. Эолейр с трудом сдерживал удивление и улыбку, глядя на самые эффектные фургоны, заполненные красивыми вещами, поверх которых сидели один или даже два маленьких ребенка, подобно покорителям гор, достигших вершины.

«Такое впечатление, что кто-то взял множество деревянных резных украшений из Таиги и поставил их на колеса», – подумал Эолейр.

Но если повозки не могли не радовать глаз, то всадники, которые их охраняли, производили совсем другое впечатление. Эолейр увидел еще более устрашающих тритингов, чем грабители Агвальта; огромные, покрытые шрамами мужчины с изогнутыми мечами, похожими на косы, с лицами и руками, так плотно покрытыми татуировками, что они казались почти черными. Многие подвешивали к седлам что-то похожее на человеческие скальпы, другие похвалялись еще более отвратительными трофеями: на шее одного мрачного великана Эолейр разглядел ожерелье из сморщенных человеческих рук. В таких случаях Эолейр старался сразу отводить глаза. Его уже не удивляло то, что люди делали друг с другом, но это еще не значило, что подобные вещи ему нравились.

Эолейру, сидевшему за спиной Хотмера, оставалось лишь следить за равновесием, и он внимательно изучал парад кочевников, более скромные повозки торговцев из Кванитупула, фургоны хирки, торгующих лошадьми, которые иногда превосходили украшениями даже передвижные дома самых могущественных танов тритингов. Но граф провел большую часть жизни во дворцах и среди придворных, поэтому спокойно смотрел по сторонам и все запоминал.

Эолейру было трудно оценить численность тритингов, в особенности, пока он находился на дальних границах сборища. Главные дороги, по которым двигались фургоны, были уже совершенно разбиты, справа и слева шли следы других фургонов, пытавшихся избежать самой глубокой грязи. Навстречу направлялись сотни и сотни фургонов, и даже по самым грубым прикидкам получалось, что внутри или поверх каждого находится как минимум одна женщина и несколько детей.

Если подсчитать фургоны и учесть, что каждый сопровождало не менее двух всадников, получалось, что здесь собралось более тысячи обитателей лугов – и это только те, кого он мог видеть, не считая тритингов, растянувшихся вокруг озера.

Около пяти тысяч всадников возле Танемута, такой была его первая прикидка – вооруженных, закаленных в боях мужчин, умевших сражаться. «И только любовь кланов к войнам между собой позволяет Наббану существовать», – подумал Эолейр. И Эркинланду, если уж на то пошло.

«Пусть Мурхаг Однорукий продолжает наполнять их сердца гневом друг против друга, – молился Эолейр. – Пусть они обманывают друг друга и воруют чужих женщин направо и налево. Но пусть остаются сильными, в противном случае, наббанайцы смогут нас захватить».

– А куда именно мы направляемся? – спросил Эолейр.

Они уже почти добрались до вершины холма, но Хотмер не стал отвечать, пока они не оказались на самом верху, где он вытянул перед собой руку.

– Туда, – сказал он, как всегда, не расходуя лишних слов. – Кровавое озеро.

Склон, заросший соснами и другими деревьями, уходил вниз, насколько хватало глаз, зеленая трава обрамляла зеркальную чашу озера, и, хотя оно и не было цвета крови, вода в нем имела красноватый оттенок, и Эолейр решил, что его дно содержит много железа. Удлиненное рыжеватое озеро походило на зеркало богатой леди, брошенное и забытое, а представшая глазам Эолейра картина напомнила ему долину Кьюмни, расположенную к востоку от его дома, что вызвало у него неожиданную ностальгию.

«Увижу ли я когда-нибудь свои родные места?»

Травянистые берега озера почти всюду находились в тени ив, берез и других деревьев – именно там и расположились многочисленные люди и фургоны, издалека похожие на разноцветные пятна. Когда Эолейр смотрел на тритингов, которые разбили лагерь на берегу озера и дальше, на опушке леса, в нескольких местах вплотную подходившего к берегу, он сделал новую оценку численности собравшихся здесь людей.

«Не менее десяти тысяч мужчин, способных держать в руках оружие? Это больше, чем может собрать весь Эркинланд».

Как и большинство людей, живущих в городах, Эолейр задумывался о тритингах только после того, как они где-нибудь на границе совершали очередной набег. Обычно в нем участвовала небольшая группа всадников, появление которых означало грабеж и насилие. Лишь дважды за последние годы от них исходила более серьезная угроза, во время Первой и Второй войн тритингов, и в обоих случаях нашлось достаточное количество кланов, пожелавших выступить на стороне горожан, что приводило к тому, что большая часть сражений проходила на лугах.

Король Джон заключил сделку с Фиколмием, могущественным таном Высоких тритингов, где принц Джошуа и встретил свою будущую жену – Воршеву, дочь тана. Еще через несколько лет другой разгневанный вождь клана начал восстание в западной части владений Луговых тритингов, и королю Саймону, герцогу Осрику и их союзникам пришлось направить против повстанцев целую армию, чтобы помешать кочевникам разграбить юго-восточную часть Эркинланда.

Обитатели лугов постоянно враждовали между собой. Казалось, будто они соревнуются, какой клан сумеет быстрее предать остальных. На этот раз тан по имени Рудур из клана Черного Медведя стал победителем. При помощи Рудура восстание, которое могло представлять огромную опасность, удалось подавить, потери среди эркинландцев были приемлемыми для всех, кроме Саймона и Мириамель, которые, конечно, скорбели о своих погибших; и Саймон решил, что в будущем должен найти более эффективные способы борьбы с тритингами.

«Ведь если они наконец объединятся, – сказал король, – мы не сможем отбросить их обратно в степи».

Эолейр был склонен с ним согласиться.

«Но сейчас, – подумал граф, – глупые дворяне из Наббана во главе с Друсисом бряцают оружием и ежедневно говорят о том, что следует «отбросить прочь варваров», продолжая строить все новые поселения и фермы на территориях, принадлежащих тритингам. Слава всем богам, что у герцога Салюсера больше разума, чем у всех остальных вместе взятых. В особенности, если норны вновь станут угрожать нам на севере».

Эолейр ненадолго задумался о том, что произойдет, если их зажмут в клещи между луговыми варварами и Белыми Лисами, и содрогнулся под жарким солнцем, словно у него началась лихорадка.


По традиции чужакам разрешали собираться только на восточном, сильно заросшем лесом берегу озера, где тени лежали все утро, а земля постоянно оставалась заболоченной и влажной. Все торговцы, а также гости с не совсем понятными целями, вроде Агвальта и его разбойников, размещались под деревьями и, по общему соглашению, игнорировали друг друга. Разбойники и лишенные кланов воины – многие из которых нанимались в кланы во время междоусобных разборок или кровной мести, а в остальное время нападали на путешественников, и те, кто жили на границе лугов, – устраивали пиры, пили, хвастались друг перед другом своими подвигами до поздней ночи и приводили к себе оказавшихся невостребованными женщин. Торговцы с запада и юга вели себя намного скромнее и старались проворачивать сделки, не привлекая к себе внимания, чтобы побольше заработать во время Танемута, после чего они незаметно возвращались в Кванитупул, Вранн или нижний Эркинланд, сохранив жизнь и доходы.

Почти все места вокруг озера были заняты лагерями, а главная дорога (лишь немногим шире обычной тропы) настолько заполнена фургонами и всадниками, что Агвальту с его людьми потребовалось довольно много времени, чтобы добраться до затененного восточного берега озера. Из-за того что их банда была малочисленной и не входила ни в один из кланов, Агвальту приходилось уводить своих людей с дороги в лес, чтобы пропустить более крупные отряды, двигавшиеся навстречу. К тому времени, когда они преодолели половину пути вокруг Кровавого озера, небо стало темнеть.

Тут появилась еще одна большая группа, и отряду Агвальта вновь пришлось углубиться в лес. Во многих лагерях уже горели костры, и дым наполнял воздух, еще сильнее ухудшая видимость. От аромата жарящегося мяса рот Эолейра наполнился слюной. Он рассчитывал, что сегодня его трапеза окажется лучше, чем обычная жидкая каша, которой его кормили в пути; ему даже представились кролики – разбойникам удалось подстрелить несколько штук. Он молился, чтобы ему достались хотя бы пара кусочков, потому что отчаянно нуждался в более существенной еде.

Ужин с ситхи, пусть и весьма странный, сейчас представлялся Эолейру настоящим чудом, и он подумал, что, возможно, ему не доведется больше участвовать в чем-то столь же приятном.

Он лениво запоминал эмблемы на некоторых фургонах, амулеты и флажки в руках всадников, увидел эмблемы кланов Зубра, Лиса и Куропатки – все из Высоких тритингов, насколько он помнил. Однако здесь же были и кланы Журавля и Хорька, которые, по предположениям Эолейра, живут возле озера Тритингс, ближе к Наббану.

Внимание Эолейра привлекла пара больших, ярко разукрашенных фургонов, причем конец переднего был привязан к передку заднего, и тянула их двойная упряжка лошадей. Бока фургонов украшала нарисованная золотая лошадь, тотем из тронного зала Хейхолта: клан «Мердон» – клан Жеребца, старые союзники Престера Джона по Первой войне тритингов. На глазах у Эолейра одна из женщин, сидевших наверху двойного фургона, наклонилась вперед и что-то крикнула вознице. Ее седые волосы были подстрижены коротко, словно в наказание, но Эолейр почувствовал что-то в ее красивых лаконичных чертах, и это произвело на него впечатление, от которого он никак не мог избавиться. Он высунулся из-за спины Хотмера, чтобы рассмотреть женщину получше, но большой фургон свернул в сторону и скрылся за деревьями. Он не сомневался, что уже видел это лицо раньше.

– Да укусит меня Багба! – неожиданно сказал он вслух, и так громко, что вздрогнул не только Хотмер, но и лошадь разбойника заржала и принялась гарцевать на месте. – Это же сама Воршева – жена Джошуа, – или я слепец! Хотмер, следуй за фургоном.

– Ты сошел с ума, эрнистирец?

– Нет, я знаю эту женщину!

Хотмер даже не посмотрел в ее сторону.

– Мы следуем за Агвальтом, а не за какой-то неряхой, поразившей твое воображение!

Как ему объяснить? Что он должен сказать, чтобы они хотя бы к нему прислушались? И все же даже через двадцать с лишним лет он практически не сомневался, что Воршева жива и здорова и находится от него на расстоянии всего лишь полета стрелы.

– Агвальт! – позвал он. – Агвальт, пожалуйста! Скажи Хотмеру, чтобы он отвез меня к женщине, которая только что проехала мимо! Это важно для всех нас.

Предводитель разбойников, ехавший впереди, раздраженно посмотрел на Эолейра.

– Зачем, эрнистирец? Неужели ты думаешь, что мы должны кормить тебя и еще помогать окунать твой ским в местные воды?

– Я говорю правду! Это очень важно – король Эркинланда наградит тебя так, как ты и не мечтал! – Эолейр кричал, понимая, что теряет время, а фургон увозит Воршеву все дальше, и скоро ее уже будет не отыскать среди огромного количества тритингов. Быть может, она уже покидает Танемут! – Именем Верховного престола я приказываю тебе оказать мне помощь!

Агвальт пнул свою лошадь под ребра и подъехал к Хотмеру и Эолейру. Предводитель разбойников наклонился вперед, его молодое лицо оставалось странно спокойным и внимательным, после чего отвесил графу пощечину, от которой тот свалился со спины лошади. Связанные руки не позволили Эолейр смягчить падение, и он ударился о землю так, что у него перехватило дыхание.

Агвальт соскочил с седла и присел на корточки рядом с Эолейром. Лицо предводителя разбойников оставалось невозмутимым, но Эолейр заметил его холодные и какие- то безжизненные глаза. Он никогда прежде не видел Агвальта таким и вдруг осознал, насколько опасным является его положение.

– Больше никогда не пытайся отдавать мне приказы, – голос Агвальт снизился почти до шепота. – Я уверен, что твой король заплатит за тебя выкуп, даже если у тебя не останется ни рук, ни ног. А ты умен, тут у меня нет сомнений, я уверен, что ты умеешь писать и читать, так что сумеешь передать новости даже и без языка. Если ты хотя бы еще один раз так заговоришь со мной, то вернешься к своему королю лепечущим идиотом. Ты меня понял?

Эолейр все еще не мог перевести дыхание, поэтому просто кивнул. Через мгновение Агвальт вытащил нож, и его кончик оказался на щеке Эолейра, рядом с глазом.

– Я не слышал ответа, эрнистирец. Ты меня понял?

– Да. – На большее у Эолейра просто не хватило дыхания.

– Хорошо. – Агвальт вскочил в седло с ловкостью кошки и повернулся к своим людям, которые с интересом и удовольствием наблюдали за наказанием Эолейра: – Дорога снова свободна. Вперед!


В конце концов план побега удалось реализовать даже успешнее, чем Элин рассчитывал, а Отец Небесный Бриниох и все другие боги позволили им справиться, не пролив ни капли крови.

Эйдонит Финтан согласился с предложением Элина и, когда в следующий раз оказался в карауле, пока остальные Серебряные Олени обедали, подал молодому Эвану сигнал. Элин и остальные постарались расслабиться и ждали помощи. Когда второй охранник отошел облегчиться, Финтан быстро отпер дверь большой кладовой и передал им ключ от кандалов. Как только Элин освободился от оков, он спрятался за дверью вместе со своим оруженосцем Джаретом, остальные заняли заранее обговоренные позиции.

Когда вернулся второй охранник, громко жалуясь на то, что его уже второй раз назначили в караул во время обеда, Финтан вместе с ним подошел к двери под тем предлогом, что один из пленников кажется ему больным. Когда охранник принялся вглядываться в темноту – кладовую освещал лишь один тусклый факел, – Элин резко распахнул дверь, и они вместе с Финтаном и Джаретом затащили сопротивлявшегося стражника внутрь. Пока Элин стоял над ним, к ним подбежали остальные, и несколько рук зажали ему рот, а заодно и глаза, что не удивительно, ведь их так долго держали в заточении.

– Свяжите его покрепче. И не забудьте про тугой кляп, во всяком случае, до тех пор, пока мы не доберемся до остальных. Продышаться он сможет потом.

– Постарайтесь ему не навредить, – сказал Финтан, который уже начал сомневаться в правильности принятого решения.

– Никто не пострадает, если не встанет на нашем пути, – сказал Элин, – даже Самреас, хотя я бы с радостью пронзил мечом предательского ублюдка. А теперь оттащите его в угол и привяжите к чему-нибудь – я не хочу, чтобы он вытащил изо рта кляп и поднял тревогу. А потом следуйте за мной. И постарайтесь не шуметь. Двигайтесь беззвучно.

После того как они крепко связали охранника, Элин и его люди прошли по узкому коридору к оружейной, где с помощью ключей Финтана получили возможность вернуть свои мечи и остальные вещи.

Перед главным залом они немного помедлили. Элин знал, что внутри не более полудюжины человек, еще двое дежурят на крепостной стене, где коротают ветреный вечер, однако они находились слишком близко, поэтому Элин знаками показал своим солдатам, что им следует подождать. Довольно скоро один из Оленей вышел в коридор. Он был без шлема и в неполных доспехах и продолжал что-то отвечать пьяным голосом тем, кто остался в зале, потом дверь за ним закрылась, и он с большим опозданием осознал, что темный коридор полон вооруженных людей. Элин решил, что здесь не стоит проявлять осторожность, поднял свой меч и, когда солдат открыл рот, собираясь закричать, сильно ударил его в лоб рукоятью.

Олень не произнес ни звука, но меч Элина задел за каменную стену. Все застыли в ожидании, напряженно прислушиваясь, но больше никто не вышел из зала.

Когда они связали за спиной руки потерявшего сознание солдата, Элин прислушался – внутри продолжалось веселье, солдаты громко смеялись и переговаривались.

«Надеюсь, вы успели насладиться трапезой, – подумал Элин. – Потому что следующая будет у вас не скоро».

Он поднял руку и подал сигнал.

Они распахнули двери и вбежали в зал. Люди Курудана сидели за длинным столом, кости кроликов и мелких птиц грудой валялись перед ними, в камине пылало пламя. Самреас оказался быстрее других, он успел вскочить на ноги и обнажить меч, когда стрела расщепила спинку его стула, задрожав между животом и рукой. Краем глаза Элин увидел, что Эван уже готов выпустить следующую.

– Сложить оружие! – приказал Элин Оленям. – И тогда вы будете жить. Но если вы не опустите мечи, то умрете. Выбор предельно прост.

Самреас быстро осмотрелся по сторонам, прикидывая шансы на победу. Половина его солдат все еще потрясенно сидела на своих местах, и люди Элина быстро их окружили с алебардами в руках. Самреас нахмурился.

– Вы предаете короля Эрнистира, – заявил он.

– Неужели? – Элин шагнул вперед и поднес клинок к шее Самреаса. – Так утверждаешь лишь ты. И, если честно, многие придворные хотели бы узнать, чем вы тут занимаетесь.

Самреас сохранял спокойствие.

– Мы выполняем приказы короля.

– Ты следуешь приказам Курудана. Я не видел королевской печати, подтверждающей, что вы можете держать нас в плену, в то время как я выполняю важное поручение для Верховного престола.

– Верховный престол – это ложь! – выкрикнул один из Серебряных Оленей. – Чужестранные собаки не должны нами править!

Элин покачал головой.

– Так вот каков мотив вашего предательства? Впрочем, это не имеет особого значения. Ты сложишь оружие. Самреас? – Эван шагнул вперед, готовый в любой момент сделать еще один выстрел из лука.

Тут Самреас заметил молодого Оленя Финтана, и его губы искривились.

– Значит, это правда, негодяй эйдонит, – ты предаешь не только короля, но и старую веру!

– Не говори с ним, – сказал Элин. – Убери меч в ножны или умри.

После коротких колебаний похожий на ястреба воин бросил свой меч на пол.

– Вас всех за это повесят.

– Или вас сожгут за помощь Белым Лисам, – сказал Элин и повернулся к своим людям: – Свяжите их, пусть каждым пленником займутся двое. – Он снова посмотрел на своих врагов. – Раз уж вы предоставили нам темницу, мы ответим вам тем же.

Когда все Серебряные Олени были связаны, Элин и остальные солдаты опустили оружие и отвели новых пленников в кладовую, где их уже поджидал один охранник, пытавшийся высвободиться из своих пут. В коридоре оставили только Самреаса, пока Эван и Джарет закрывали тяжелую дверь и запирали ее большим ключом.

– Вы можете оказать своему собрату Серебряному Оленю услугу и вытащить у него кляп, – сказал Элин пленникам, кивнув в сторону первого охранника. Тогда он сможет вам объяснить, как оказался в таком печальном положении. Ну а мы отправимся дальше по своим делам.

– И оставите нас голодать? – воскликнул один из Оленей. – Тогда уж лучше убейте!

– О нет, вы не успеете умереть от голода – во всяком случае, если Самреасу на вас действительно не наплевать. – Элин слегка ткнул в Самреаса острием меча. – Пошли, лейтенант, или как ты себя называешь. Ты будешь нас сопровождать, по крайней мере некоторое время.

Они направились к выходу, а вслед им полетели проклятия новых пленников.

– Значит, племянник благородного Эолейра – убийца, но не хочет в этом признаться, – усмехнулся Самреас.

– Не суди других по себе. – Элин улыбнулся. – У тебя будет достаточно времени, чтобы понять суть моей мести.


Самреаса возмутило, когда его пленили и связали, как обычного вора, но он пришел в полную ярость, когда его бесцеремонно подняли и бросили на живот поперек седла Элина.

– Финтан, – сказал Элин, – складывается впечатление, что теперь ты с нами. Возьми своего друга эйдонита Эвана, приведите оставшихся лошадей Серебряных Оленей и свяжите их вместе. Даже если Олени каким-то образом сумеют выбраться на свободу, они не догонят нас пешком.

– Закрой рот, – сказал он лежавшему лицом вниз Самреасу, который продолжал сулить им страшные кары. – Если не хочешь наглотаться пыли.

Они спустились в долину и направились в сторону главной дороги. Элин хотел как можно дальше отъехать от Башни Дунат, поэтому они скакали быстро. Когда отряд добрался до главной дороги, они повернули на север, в сторону замка Карн Инбарх, резиденции графа Мурдо.

– Продолжаешь исполнять поручения своего дяди? – с издевкой спросил Самреас, хотя задыхался. – Ему не помогут его интриги. Король Хью уже давно ему не доверяет.

– В таком случае у короля Хью плохие советники. Я подозреваю, что в этом следует винить барона Ку- рудана.

Самреас с трудом сдержал смех, хотя его положение было крайне неудобным.

– Ты ничего не знаешь. Ты понятия не имеешь о том, что происходит, – и что будет.

– Как и ты, – ответил Элин. – Я могу отрубить твою предательскую голову, так что советую тебе договориться с богами, пока есть такая возможность.

Пленник впал в мрачное молчание.

Они ехали уже два часа, и, когда солнце стало садиться, Элин остановил отряд и помог Самреасу спуститься с лошади, но обошелся с ним достаточно жестко; воин с лицом ястреба с проклятьями упал на землю, как мешок с мокрым бельем, и остался лежать, продолжая ругаться. Элин жестом попросил своего оруженосца Джарета развязать пленника, и тот повиновался, с сомнением посмотрев на своего господина. Самреас встал, растирая запястья, и начал осматриваться, выбирая момент для бегства.

– Вот, – сказал Элин, бросив Самреасу тяжелую связку ключей. – Ты можешь пешком дойти до Башни Дуната и, если тебе не наплевать на своих товарищей, отпустить их, пока они не начали голодать. Мы забрали ваших лошадей, поэтому, если вы не решите пешком идти в Эрнисдарк, предлагаю вам дождаться возвращения Курудана. Я уверен, что он будет рад вас видеть. – Он махнул рукой своим людям, чтобы они продолжали движение, а потом и сам развернул лошадь.

Что-то пролетело всего в нескольких дюймах от головы Элина, задело о ветку дерева и упало в густые кусты терновника. Элин развернул своего скакуна к Самреасу, который стоял и злобно на него смотрел.

– Ты забросил ключи в терновник. – Элин с насмешливым сожалением покачал головой. – Не думаю, что ты получишь удовольствие, доставая их, но так тому и быть. Прощай, Самреас. Я не могу сказать: «Передай мои наилучшие пожелания Курудану», а все, что я о нем думаю, я скажу ему при следующей встрече.

– Я убью тебя задолго до того, как ты снова увидишь барона, – выкрикнул Самреас.

Элин махнул своим людям, они сорвались с места, и он поскакал за ними.

### Глава 11. Ведро угрей


Герцог и герцогиня предоставили Мириамель самые большие покои в новом крыле Санцеллана Маистревиса. В качестве временного тронного зала, где она могла принимать посетителей, Мири выбрала красивую солнечную комнату с высоким и широким окном и резной золоченой мебелью, сделанной из южного ореха.

– Здесь чудесно, – сказал граф Фройе, с восхищением глядя на сине-золотые драпировки на стенах. – Надеюсь, вам будет удобно, ваше величество.

– Конечно, милорд, благодарю вас.

Мириамель нравился Фройе. Те, кто плохо его знали, думали, будто он капризный и рассеянный, но ей было хорошо известно, что он внимательный наблюдатель и прекрасно разбирается во всех тонкостях жизни обоих Санцелланов, герцогского Маистревиса и Ликтора эйдонитов – «два ведра извивающихся угрей и интриг», как однажды удачно назвал их сам Фройе.

Посланник Верховного престола в глубине души был философом и наблюдал за обоими дворцами так же, как прилежный алхимик изучает новую необычную смесь, – и его больше интересовали знания, чем правота одной из сторон. Однако сейчас он был явно обеспокоен состоянием дел в Наббане, и это сразу встревожило королеву.

– Боюсь, я отнял у вас слишком много времени, ваше величество, – вежливо заговорил граф. – Полагаю, я не сообщил вам ничего нового. Но я бы предпочел сказать слишком много, чем слишком мало, – уж такие нынче времена.

– Так вы действительно считаете, что ситуация настолько серьезна? – спросила королева.

– Боюсь, что так, моя королева. Кстати, да! Я проявил нерадивость! Я оставил в прихожей друга, который хотел с вами поговорить. Это виконт Матре, он надежный сторонник Верховного престола, но, когда вы сюда прибыли, его здесь не было, так что вы еще не встречали виконта.

Мириамель кивнула. Она помнила, что Пасеваллес упоминал о том, что виконт может быть ей полезен, в том случае, если ей будет угрожать опасность.

– Конечно. Я слышала о нем добрые слова от лорда-канцлера.

– Могу лишь их повторить. Матре показал себя добрым другом Верховного престола.

За виконтом отправили слугу, и через несколько мгновений Матре вошел в зал.

– Ваше величество, вы оказали мне любезность, согласившись принять, – сказал он с быстрым и глубоким поклоном.

Он застыл, а потом опустился на колени, чтобы поцеловать ей руку.

«Тебе нравится, как ты выглядишь», – подумала Мири.

Впрочем, у него имелись на то все основания. Матре был красивым мужчиной, высоким, хорошо сложенным, с сильными правильными чертами лица и кожей теплого цвета каштанового дерева. Он явно постарался привести себя в порядок, но не смог скрыть того факта, что он все еще в той одежде, в которой прибыл во дворец: край его плаща был в пятнах грязи. Но, быть может, он специально подчеркивал некоторую небрежность?

– Встаньте, виконт, – сказала она. – Нет нужды для избыточных формальностей. В Эркинланде известно о ваших достойных поступках.

– Благодарю вас, ваше величество, – ответил он. – Я верный слуга Верховного престола. – Виконт встал. – Более того, именно по этой причине я и попросил вас об аудиенции.

– Тогда говорите, виконт, я вас слушаю.

Он кивнул.

– Конечно, вы знаете, что я союзник герцога Салюсера – верный союзник.

– Да, конечно, – с улыбкой ответила Мири. – И я не вижу здесь ни малейших противоречий.

– Я уверен, что граф Фройе – и другие – уже подробно рассказали вам о противоречиях, разделяющих нас в Наббане. И я убежден, что герцог сделал все, что в его силах, чтобы сохранить мир, и это в то время, как главная угроза исходит от его брата Друсиса.

«О, Друсис, – Мири мысленно вздохнула. – Святая Элизия, дай мне сил! Можно подумать, что я сегодня слышала недостаточно упоминаний его имени».

– Вам тоже есть, что о нем сказать, милорд?

Он улыбнулся и покачал головой. Мириамель подумала, что многие женщины почувствовали бы себя польщенными, если бы такая улыбка была обращена к ним.

– Не о Друсисе, ваше величество, во всяком случае, не о нем самом. – Его лицо стало серьезным. – Меня тревожит, что за этим стоят не только Друсис и Далло Ингадарис.

– За чем именно? – спросила Мири.

Матре сделал неопределенный жест рукой.

– У меня не хватает мудрости, чтобы объяснить, ваше величество. Те, кто строят заговоры с целью увеличения своей власти в Доминиате и под Протекторатом.

– И что вы имеете в виду, виконт?

– В последнее время происходит очень много всего, причем практически одновременно, и люди узнают об этом гораздо быстрее, чем им бы следовало. Мне трудно объяснить… – Он с досадой нахмурил гладкий лоб. – Простите меня, что я рассказываю вам о земле, где родилась ваша мать, но те из нас, кто здесь живут, привыкли к борьбе за власть между хонсей – благородными домами, – которая никогда не прекращается. И, конечно, у каждого есть шпионы в других домах, но обычно это слуги или им подобные. Большинство умелых игроков стараются не говорить ничего важного вне круга самых доверенных лиц.

– Все это не является большим секретом, виконт Матре, – сказала она. – Хорошо известно, что в Наббане давно укоренилась опасная привычка держать все в тайне.

– Да, но сейчас времена стали еще опаснее – и мне кажется, что все так же серьезно, как перед войной Короля Бурь, – хуже, чем в любые другие времена, до того, как вы с мужем взошли на Верховный престол.

– Ближе к делу, пожалуйста, виконт, – сказал Фройе. – Мы очень ценим ваши советы, но после вас королева должна принять еще несколько человек, а день уже подходит к концу.

– Мои извинения, ваше величество. – Матре снова поклонился. – Вот мои тревоги, собранные вместе. Я опасаюсь, что кто-то из ближайших союзников герцога не просто не заслуживает доверия, но и рассказывает обо всем, что происходит в Санцеллане Маистревисе, представителям Дома Ингадарис. Если бы шпионил кто-то из слуг, я бы не стал беспокоиться – ни один слуга не в состоянии быть в курсе всех значимых деталей. Но кто-то из членов внутреннего круга – Матра са Дуос! А это уже реальная опасность.

Мириамель не удержалась и огляделась по сторонам, словно кто-то мог прятаться за одним из гобеленов, но в комнате присутствовали только они трое и ее собственные эркингарды, стоявшие за дверью.

– У вас есть конкретные подозрения, милорд, или это лишь общее опасение?

– Я не стану оговаривать дворян Верховного престола, основываясь лишь на косвенных подозрениях, которые у меня есть в данный момент. Но прошу вас помнить о моем предупреждении и соблюдать осторожность, обращая внимание на то, кто может вас услышать в те моменты, когда идет обсуждение каких-то тайных и важных вопросов.

– Иными словами, никому не верить?

– Да, за единственным исключением вашего соотечественника, графа Фройе, – сказал Матре и поклонился посланнику. – И, конечно, самому герцогу.

– Я вас поняла. – Мири стало не по себе. – Она уже пожалела, что вернулась в Наббан. Ведро с угрями? Скорее, с ядовитыми змеями. Она с трудом улыбнулась. – Благодарю вас за предупреждение, милорд.

– Я к вашим услугам, ваше величество. – Матре поклонился, а потом бросил на нее смелый взгляд. – И к услугам вашего мужа, естественно. Мы все жалеем, что король Саймон не сумел приехать вместе с вами.

– Вы даже не представляете, как об этом жалею я, – сказала Мириамель, и в этот момент истина собственных слов оказалась настолько жестокой, что у нее закружилась голова.


После того как Фройе и виконт ушли, Мириамель некоторое время сидела и читала «Промисси» из книги Эйдона, встревоженная по причинам, которые и сама не сумела бы объяснить. К ней зашли несколько ее фрейлин и принялись уговаривать свою королеву чего-нибудь поесть, но она отослала их прочь. Внутри у нее все сжималось, и ей не хотелось есть и слушать их болтовню.

Вскоре один из герольдов вошел из передней и объявил, что пришел дядя герцога, маркиз Энваллис. Мириамель знала Энваллиса еще до того, как Салюсер унаследовал трон, и, хотя сейчас ей никого не хотелось видеть, не стала отказываться от встречи с ним – обычно маркиз знал много забавных сплетен. Кроме того, она уважала его мудрость; Мириамель не раз думала, что из него получился бы лучший герцог, чем Салюсер или его умерший отец, Вареллан. Но способности всегда пасуют перед кровью, в особенности по мужской линии, а Энваллис не был прямым наследником.

– Пригласите его, – сказала королева.

Одним из любимых фокусов маркиза была одежда – он всегда выглядел как безобидный старик, в домашних тапочках и теплой шали даже в жаркий день. Он вошел, шаркая, медленно и неуклюже поклонился, потом приблизился к Мириамель, чтобы поцеловать ее протянутую руку.

– Ваше величество, – сказал он, – вы совсем не постарели.

Она рассмеялась.

– С того момента, как вы видели меня в большом зале два дня назад, полагаю? – Мири рассмеялась. – До тех пор, пока не начнут вешать людей за чрезмерную лесть, вы останетесь самым коварным человеком юга, милорд. Пожалуйста, присаживайтесь и поговорите со мной.

Энваллис рассмеялся.

– Печально, ваше величество, но я не могу, хотя очень надеюсь, что у нас очень скоро будет время для долгого разговора. Мне не хватает вашей компании – как и вашего мужа. Он всегда заставлял меня смеяться.

Она почувствовала, что ее улыбка получилась немного кривой.

– Мы все скучаем по Саймону – я имею в виду короля, конечно. Но почему вы не можете остаться?

Он пожал плечами:

– Настали напряженные времена, моя королева, и многочисленные обязанности – пусть и не такие обременительные, как ваши, да дарует вам Бог терпение, требуют моего внимания. И эта аудиенция, вместо того чтобы доставить мне удовольствие, лишь необходимость выполнить роль посла.

– Посла? От кого? – удивилась Мириамель.

– Вы скоро все поймете, ваше величество. – Энваллис вытащил что-то из своего камзола.

Это была книга Эйдона, совсем не новая, если судить по внешнему виду, с потертым во многих местах кожаным переплетом и пожелтевшими страницами.

Мириамель не удержалась от удивленного смеха.

– Вы очень добры, Энваллис. Вы тревожитесь о моей душе? Как видите, у меня есть собственный экземпляр книги, который лежит у меня на коленях.

– О, это не обычный экземпляр, ваше величество, – мой собственный. И вы поймете, почему он особенный, когда его прочитаете. Но, пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы остаться в одиночестве, когда возьмете его в руки, во всяком случае, настолько, насколько возможно для королевы. – Он бросил на нее взгляд, который Мириамель не смогла понять. – А теперь прошу меня простить. Я обращусь в обычном порядке с просьбой об аудиенции, и тогда мы сможем поболтать и посмеяться над всеми, кто вокруг нас и кто, несомненно, заслуживает насмешек.

Когда Энваллис ушел, Мириамель сидела и размышляла о странности его визита. Она взяла книгу и открыла ее, но не смогла понять, что в ней такого особенного. Наконец, пролистав несколько страниц, Мири обнаружила сложенный кусок пергамента, жесткого и нового.

Послание не было подписано и оказалось коротким.

«Вы приглашены в главный зал Гильдии Смотрящих на Море». Далее стояли дата и время – завтра, в полдень. «Захватите с собой столько стражников и придворных, сколько пожелаете для собственного спокойствия и безо- пасности. Все будет готово для встречи».

Некоторое время Мириамель смотрела на послание, ничего не понимая. Но потом вспомнила, что Гильдия Смотрящих на Море это другое название ниски.


Джеса только закончила укладывать маленькую Серасину спать в углу. В огромной спальне было полно женщин, все они окружали маленького мальчика, сына герцога и герцогини, который находился в ярости из-за того, что его одевали в бархат в такой теплый день.

– Мне он не нравится, – заявил Бласис, пытаясь стащить с себя камзол, который пыталась застегнуть одна из фрейлин. – Сними его.

– Пожалуйста, не вертись, мой маленький лягушонок, – со смехом сказала его мать. – Ты так великолепно выглядишь!

– Хочу играть с солдатиками, – ответил Бласис, мрачно нахмурившись. – Не желаю видеть королеву. Я уже ее видел! Она сказала, что я хороший молодой человек. – Он произнес эти слова, словно они были ужасным оскорблением.

– Но ты такой и есть, – сказала ему герцогиня. – Даже несмотря на то, что вертишься и вырываешься.

– И как вы когда-нибудь будете носить доспехи, если не можете без капризов надеть красивый камзол? – спросила леди Миндия. – Доспехи намного тяжелее.

– Да, – принялся терпеливо объяснять Бласис, словно беседовал с полным идиотом. – Но тогда у меня будет настоящий меч.

Джеса подошла к герцогине Кантии.

– Миледи? Могу я сходить на рынок?

– Зачем? – удивилась герцогиня. – Еще очень много всего нужно сделать, а обед начнется всего через несколько часов. И как же Серасина?

Джеса указала на кроватку.

– Она спит, миледи. Я вернусь до того, как она проснется.

Кантия не выглядела довольной, но тем не менее кивнула.

– Если тебе нужно. Но не задерживайся. И будь осторожна! В наши дни на улицах полно головорезов. Серасина будет безутешна, если тебя потеряет!

«А вы, миледи? – подумала Джеса. – Вы будете по мне скучать?»

Но она знала, что это злая, эгоистичная мысль, и незаметно ущипнула себя. Все, что она имела в этом мире, Джеса получила от герцогини – одежду, еду, жизнь в великолепном богатом дворце, не говоря уже о Серасине, маленькой красивой девочке, которую Джеса иногда воспринимала как собственную дочь. Ей не следовало быть неблагодарной.

Джеса взяла сумку из потайного места, после чего пересекла огромную прихожую, где сновало множество людей, слуг и придворных, все выглядели занятыми и встревоженными, словно Санцеллан Маистревис был объят невидимым пламенем. Джеса похлопала по кошельку и услышала успокаивающий звон монет. Когда она выполняла поручения герцогини, иногда ей давали мелкие монетки люди, которым она приносила письма Кантии, и она их старательно собирала для редких моментов свободы.

День выдался чудесным, жару позднего солнца тьягара смягчил ветер с океана. По дороге, идущей вдоль подножия горы, катились потоки людей с самым разным цветом кожи. Джеса никак не могла привыкнуть к двум вещам в Наббане: огромному количеству народа и вони на улицах, где собирались грязь и отходы от людей и животных, к ним примешивались сложные запахи рынков и магазинов, а также сильные ароматы духов – так пытались заглушить окружающую вонь. Иногда Джеса хотела, чтобы ее нос стал таким же слепым, как глаза Старого Горахока на ее далекой родине.

Она не могла задержаться здесь надолго – в большом зале покоев герцогини сегодня было слишком шумно, чтобы Серасина проспала больше часа, – поэтому Джеса сразу направилась к рынку и к прилавкам, находившимся в менее популярном, лишенном тени юго-западном конце, где разложили свои одеяла вранны. У нее на родине уже почти наступило время фестиваля Ветра, и, хотя вранны Наббана очень скромно отмечали свои праздники, те ее соплеменники, которые могли себе это позволить, покупали обновки для фестиваля, и сейчас на одеялах должны были лежать груды разноцветной одежды.

Джеса не собиралась на пир фестиваля Ветра. Она сомневалась, что Кантия ее бы отпустила, даже если бы Джесу пригласили, но ей нравилось думать, что она однажды вернется в лагуну Красной Свиньи, чтобы продемонстрировать своей семье и соседям, какой стала маленькая девочка, которую они отослали прочь из родной деревни. А разве она сможет показать, что процветает во дворце герцога всего Наббана, без красивого платья?

Джеса медленно прошла мимо дюжины мест, где продавали яркую одежду, возле каждого из которых сидел мужчина или женщина вранн. Кое-кто из них сдался на милость палящего солнца и спал, сидя, скрестив ноги и накрыв голову листом или каким-то предметом одежды, чтобы защититься от жары и мух. На одном из импровизированных прилавков, последнем в ряду, внимание Джесы привлек рулон блестящей ткани, красно-желтой, точно пламя, с ярким рисунком темно-красного и коричневого цвета по краю.

Он показался Джесе таким великолепным, что она едва не рассмеялась. Могла ли она представить себя в таком красивом, ярком платье? Что подумали бы жители деревни, увидев ее в нем? Они бы сказали, что она выглядит, как королева или как любовница богатого жителя материка? Нет, не подойдет. Но ей нравилось представлять такое платье. А что, если герцогиня даст ей поносить одно из своих чудесных ожерелий – с алыми камнями, сияющими, точно угли в костре? Джеса станет самым удивительным существом, когда-либо побывавшим в лагуне Красной Свиньи! Пусть кудахчут старухи. Пусть мужчины болтают, закрывая рты ладонями. Они никогда ее не забудут, это наверняка.

Хозяйкой тканей оказалась старая женщина, худая и коричневая, как шнур из сыромятной кожи, которая внимательно наблюдала за Джесой, словно опасалась, что та схватит ткань и убежит.

«Неужели она не видит, как я одета, – ведь такое носят только во дворце? И это платье надевала сама герцогиня!»

– Добрый день, матушка, – с улыбкой сказала Джеса, переходя на язык враннов.

Выражение лица старой женщины не стало более доброжелательным, однако она кивнула и ответила на наб- банайском.

– И тебе, дочь.

– У вас очень красивые вещи, – сказала Джеса.

Женщина снова кивнула, словно ее собеседница сказала нечто очевидное.

– Мой сын владеет хорошим магазином в Кванитупуле и присылает мне эти вещи. Женщинам материка они нравятся.

Интересно, купила ли здесь хоть одна женщина с материка хоть что-нибудь. Джеса даже представить не могла, чтобы одна из леди герцогини Кантии надела что-то такое яркое.

– Не сомневаюсь, – сказала Джеса, наклонилась и осторожно коснулась яркой ткани. – Я никогда не видела ничего подобного с тех пор, как оказалась в Наббане.

Женщина ничего не ответила, но, когда Джеса выпрямилась, она увидела, что хозяйка тканей изучает ее очень внимательно, слегка приоткрыв рот.

– Я тебя знаю, – неожиданно сказала женщина.

Джеса удивилась.

– Прошу прощения, матушка?

– Я тебя знаю, девочка. Ты живешь в Большом Доме.

Так вранны называли Санцеллан Маистревис. А второй дворец, Санцеллан Эйдонитис, носил название «Дома Бога».

– Верно. – Она не скрывала гордости. – Я няня дочери герцогини Кантии.

Но старая женщина покачала головой.

– Плохо. Это плохо.

Джеса была поражена.

– Что вы сказали?

– Это плохое место. И плохое время. Послушай старую Лалибу, девочка. Спроси у любого, меня все знают. – Она развела костлявые руки в стороны. – Они знают, что Лалиба всегда говорит правду.

– Какую правду? Что вы хотите мне сказать?

Лалиба огляделась по сторонам, наклонилась вперед и стала так похожа на змею, приготовившуюся к атаке, что Джеса отпрянула. Женщина продолжала пристально на нее смотреть, но теперь ее покрасневшие глаза вызывали у Джесы ужас.

– Если ты меня не послушаешь, оно заберет и тебя! – заявила Лалиба. – Большой Дом сгорит изнутри. Я это вижу! Многие умрут.

Джеса забыла о тканях и самоцветах, повернулась и помчалась обратно в Санцеллан Маистревис. Потом она заметила, что люди, мимо которых она пробегает – по большей части вранны, – смотрят на нее с любопытством, поэтому заставила себя перейти на шаг, но ей ужасно хотелось поскорее оказаться в безопасности за толстыми стенами дворца.


Герцогу Салюсеру совсем не понравилось приглашение ниски.

– Смотрящие на Море? Зал гильдии находится едва ли не в самом плохом месте Порты Антиги.

– У меня есть стража, ваша светлость, – и довольно многочисленная, – заметила Мириамель. – И в Эрчестере у нас имеется гавань, не говоря уже о Мермунде, где я провела детство. И я прекрасно понимаю, кого я там встречу.

Герцог нахмурился.

– Я имею в виду совсем другое, ваше величество. Речь идет не о нападении, а о возможности заболеть. Там очень грязно, а ниски – ну, у них несколько раз была эпидемия чумы.

За прошедшие столетия чума охватывала многие поселения на берегу, как на юге, где жили ниски, так и на севере, где они появлялись редко, поэтому Мириамель считала маловероятным то, что именно ниски являлись причиной распространения болезни.

– Я отношусь к ним с уважением, ваша светлость. Одна из них спасла мне жизнь.

Герцог больше не стал возражать.

– Конечно, я не могу с вами спорить, ваше величество. Но, если вы должны туда отправиться, возьмите карету – например, мою, если пожелаете. Я не хочу, чтобы вы и ваши люди шли пешком в столь нехорошее место. Там царят вероломство и опасность – настоящее гнездо угрей.

Мири ужасно позабавило, что он использовал почти такую же фразу о Порте Антига, как Фройе, когда описывал два Санцеллана.

– Благодарю вас, но я воспользуюсь собственной каретой, хотя бы для того, чтобы занять делом моего кучера. Я буду осторожна. И постараюсь держать глаза широко открытыми – обещаю вам.


Несмотря на тревогу герцога, Мири обнаружила, что район порта выглядит весьма оживленным, во всяком случае, на окраине. Улицы были заполнены самыми разными людьми – купцами, мелкими торговцами, моряками, проститутками, а также теми, кто на них работал или имел с ними дело. По большей части они вели себя достаточно грубо, и Мири вспомнила Мермунд, куда до сих пор мечтала вернуться, хотя после того, как ее детство закончилось, она никогда не жила там продолжительное время. Но по мере того как карета катила дальше между холмами, улицы становились менее оживленными. Самые крупные корабли, торговые каравеллы и грузовые баржи заходили в Порта Нова, расположенную в лиге отсюда, с другой стороны города.

Старая гавань Порта Антига была построена еще во времена императоров или даже раньше. В дни Второго Империума дворяне Наббана, постоянно недовольные ниски и их нежеланием торговаться – иными словами, они отказывались брать то, что им предлагали дворяне, тут у Мири не было никаких сомнений, – убедили императора построить новый порт. Теперь в Порту Антигу заходили только рыбаки и самые бедные купцы.

Ниски, однако, отказались покинуть свой древний дом и перебраться поближе к новому порту. И когда дворяне и торговцы обнаружили, что они все еще отчаянно нуждаются в услугах гильдии Смотрящих на Море, чтобы защитить свои корабли от хищных килп, им пришлось открыть паромное сообщение между Порта Нова и старой гаванью, чтобы ниски могли добираться до кораблей, которые они периодически соглашались оберегать.

«Из этой истории можно извлечь урок», – подумала Мири, вот только она не очень понимала, какой именно. Упорство и постоянство являлись его существенной частью – и даже богатство и многочисленные права, полученные от рождения, в конечном счете склонялись перед ними.

Мерный стук копыт по мостовой стих, и карета остановилась. Дом гильдии не производил особого впечатления – ветхое двухэтажное здание, построенное, главным образом, из дерева, тянулось вдоль главной улицы между двумя пирсами, впрочем, крышу украшали резные морские существа и диковинные рыбы. Мири подумала, что это место существенно отличается от других домов в округе. На улицах было много ниски, но большинство куда-то спешило по своим делам. Мири обнаружила, что ей трудно отличать мужчин от женщин, потому что все они носили похожие тяжелые морские плащи с капюшонами, даже в теплую погоду.

– Здание выглядит так, что оно может обрушиться во время следующего шторма, – мрачно заметил сэр Юрген. Молодой рыцарь явно не одобрял гильдию ниски. – Разве им не следовало бы вас встретить, ваше величество?

– Трудно добиться взаимопонимания, если заставить их выйти и преклонить колени на улице, – сказала Мириамель.

– Какого взаимопонимания вы хотите добиться? – спросил Фройе, и королева почувствовала в его вопросе искренний интерес и решила ответить.

– Того самого взаимопонимания, которое привело к этому приглашению, – сказала Мири. – И не забывайте, что я в большом долгу перед Смотрящими на Море.

Фройе кивнул, но Юрген не знал этой истории.

– В самом деле, ваше величество?

– Да, Юрген, и однажды я тебе все расскажу. Но сейчас мне нужно войти, потому что я слышу удары полуденного колокола.

Группа ниски, занимавших высокое положение – так решила Мири, – одетых в такие же тяжелые плащи, но из более дорогих тканей и менее приглушенных цветов, уже ждала ее в вестибюле. Мириамель была приятно удивлена, когда самый молодой из них выступил вперед и снял капюшон.

– Приветствуем вас, ваше величество, – сказал он. – Вы оказали нам честь своим визитом.

– Ган Даха. Рада снова видеть тебя. – Мириамель оглядела зал с высоким потолком, стены которого украшали не картины или гобелены, как во многих других местах, а резные деревянные фигуры, которые напомнили Мири те, что висели в Таиге, в Эрнистире, если не считать того, что здесь она не могла догадаться, кого они изображали. Она начала улавливать какую-то систему, но ее размышления прервал Ган Даха, который поклонился, а затем протянул руку.

– Позвольте мне вести вас, – сказал он. – Старейшины ждут в Зале для Бесед, внизу. Боюсь, приглашение распространяется только на вас, ваше величество, но не на ваших солдат. – Он печально покачал головой. – Мой народ очень серьезно относится к таким вещам. Мы храним наши тайны столетиями, и, хотя мы с радостью разделим их с вами, уважаемая королева, существуют определенные ограничения. Я приношу свои извинения.

– Это нелепо! – возмутился Фройе. – Королева никуда не ходит без эркингардов!

– Тогда мы с сожалением должны признать, что напрасно пригласили сюда королеву, – сказал Ган Даха. – Допустит ли Церковь Усириса солдат в личную часовню ликтора? Не беспокойтесь, королеве Мириамель ничего не грозит, пока она находится здесь. Это я вам обещаю.

– Вы не можете так поступить, ваше величество. – Сэр Юрген думал, что произнес эти слова шепотом, но не принял во внимание свой гнев, и они прозвучали настолько громко, что несколько ниски сделали шаг назад. – Я не могу отпустить вас одну, с этими… людьми. Ваш муж не простит мне, если с вами что-то случится. А я никогда не смогу простить себя.

Мириамель посмотрела сначала на него, потом на графа Фройе и снова повернулась к Ган Дахе:

– Могу я взять с собой одного стража? Мой муж приказал сэру Юргену быть моей личной охраной.

Ган Даха задумался, прикрыв большие глаза тяжелыми веками. Затем он поднял взгляд.

– Думаю, такое возможно. Но ваш страж должен хранить молчание. И, если он причинит кому-то вред, стараясь защитить вас, старейшины будут очень разгневаны. Разгневаны моим решением, я спешу уточнить, – но никак не вами, ваше величество.

– Очень хорошо. Ты все слышал, Юрген? – Мириамель постаралась сдержать улыбку, глядя на серьезное лицо рыцаря. – Ты можешь пойти со мной, но должен хранить молчание и не пытаться никого убить, не спросив предварительно меня.

Рыцарь посмотрел на Фройе, потом окинул взглядом зал, словно проверял, не появились ли в нем убийцы.

– Для меня имеют значение лишь ваши желания, моя королева.

– Хорошо, – сказала Мириамель. – Фройе, прошу прощения, но я должна оставить вас здесь на некоторое время вместе с остальными эркингардами.

– Как долго вас не будет, ваше величество? – спросил граф, который был заметно расстроен.

Мири посмотрела на Гана Даху, чье загорелое лицо сохраняло невозмутимость.

– Вероятно, это займет час, – ответил он. – Иногда старейшины не сразу приступают к делу, но они знают, как драгоценно ваше время, уважаемая королева.

– Хорошо, – сказала Мири. – Мы договорились. Ведите меня.

Ган Даха взял факел из канделябра на стене и повел Мириамель и Юргена через незаметную деревянную дверь, выходившую в узкий лестничный колодец с незаконченными деревянными стенами, посеревшими под многолетним натиском морского воздуха. Они спустились на несколько этажей, и Мири заметила, что деревянные стены превратились в грубо обработанный камень, и поняла, что они покинули зал гильдии и спускаются к скальному фундаменту Порты Ан- тиги.

На следующей ступеньке Юрген остановился.

– Это какой-то трюк? – резко спросил он. – Лестница никогда не кончается?

– Я же сказал вам, что старейшины ждут нас внизу. – Казалось, Гана Даху позабавил его вопрос.

Даже Мири почувствовала некоторую неуверенность, следуя за ниски, пока они не добрались до самого низа. Ган Даха провел их через следующую дверь, и они оказались в помещении, совсем не соответствовавшем ожиданиям Мириамель.

Огромное пространство было вырублено в камне мыса, на котором стояла Порта Антига. Вдоль основания стен свет факела Гана Дахи выхватил следы резца, но дальше поверхности оказались безупречно ровными и украшенными картинами. Мири показалось, что она видит существ с большими глазами и диковинные, бесформенные, поднимавшиеся вверх по стене корабли, которые появлялись на уровне глаз и уходили вверх к окутанному тенями потолку.

Но самым странным оказалось огромное украшение, свисавшее с потолка, изящный изогнутый предмет длиной почти во все помещение – такой большой, что Мири приняла его за хребет невозможно огромной рыбы или кита. Он сиял в свете факела, идеально гладкий, словно каждый его дюйм с любовью полировали тысячи рук. Юрген смотрел на него с разинутым ртом.

– Что это такое? – спросила Мири.

– Его называют Спар, – ответил Ган Даха. – Единственный оставшийся обломок громадного корабля, который доставил наших предков в Джина-Т’сенэй перед тем, как его поглотило море. – Вы ведь знаете о восьми кораблях, ваше величество?

– Тех, на которых прибыли ситхи и… – мгновение она вспоминала правильное имя ниски, которым они себя называли, – …и тинукеда’я из страны, где они прежде жили.

– Да, из Потерянного Сада. – Ган Даха кивнул, и мгновение они смотрели на сияющее дерево. – Красивая вещь, не так ли?

– И такая огромная!

– Как и все Восемь кораблей – так гласит легенда, – сказал Ган Даха. – Они были большими, как города. А теперь давайте пойдем к старейшинам.

Его слова еще не успели стихнуть, как в дальнем конце огромного каменного зала засиял свет, и только тогда Мири увидела стол, за которым сидело некоторое количество фигур.

«Неужели они только сейчас зажгли светильник? – подумала она. – И ждали меня, сидя в темноте?»

Она ощутила легкую суеверную дрожь.

За длинным грубым столом сидело почти две дюжины ниски. Ган Даха представил их, но имена пролетели мимо сознания Мириамель шорохом незнакомых звуков, и лишь последнее привлекло внимание.

– …А это Ган Лаги, старейшина моего клана, – закончил Ган Даха, указав на приземистую морщинистую женщину. Глаза старейшины были большими и тусклыми, как у морской черепахи, и она лишь едва заметно наклонила голову в сторону королевы.

– Благодарю вас за то, что посетили нас, королева Мириамель, – хрипло сказала старая женщина-ниски на вестерлинге. – Добро пожаловать под Спар.

– Для меня это честь, – сказала Мири. – И я буду вечно благодарна вашему клану. Я никогда не забуду Ган Итаи, и мне бы хотелось что-то сделать, чтобы почтить ее память.

– Вы чтите ее память уже тем, что относитесь к нам серьезно, – сказала Ган Лаги. – Мы знаем, что у вас мало времени, и те, что пришли вместе с вами, вскоре начнут волноваться. – Старая ниски бросила быстрый взгляд на сэра Юргена, который, казалось, погрузился в странный и тревожный сон, переводя взгляд с собравшихся ниски к могучему Спару, а потом снова на Смотрящих на Море. – Нам пора поговорить о вещах, о которых вы должны узнать по желанию моего народа.

– Вы правите всеми ниски? – спросила у нее Мири.

– Я? Правлю всем народом? – Ган Лаги покачала головой. – Я никогда не правила даже собственным кланом. Они просят у меня советов, и я их даю. Иногда они даже показывают мудрость и следуют им.

Мири услышала, как у нее за спиной тихонько фыркнул Ган Даха.

– Очень хорошо. И какой же совет вы хотите дать мне?

– Не совсем совет, ваше величество. Возможно, предупреждение.

Мири почувствовала, как напрягся Юрген и приблизился к ней на дюйм.

– Я вас слушаю, – сказала Мириамель.

– Вы знаете часть нашей истории, я полагаю. Моя родственница Ган Итаи рассказала ее вам, когда вы с ней находились на «Облаке Эдны».

– Да, она поведала мне о вас, тинукеда’я, но в моей памяти осталось совсем немного. Однако я узнала больше от ситхи.

– Зида’я не всегда говорят о нас правду, – кисло сказала Ган Лаги, – но сейчас это не имеет значения. – Ее глаза сохраняли проницательность, хотя она была совсем дряхлой. – Для вас важно знать, что тинукеда’я обладают даром прозрения и понимания. Иногда нам открываются некоторые вещи до того, как это становится достоянием других смертных. Иногда мы даже видим дни, которые еще не пришли, для этого у нас есть возможности, которыми не владеют наши хозяева кейда’я.

– Кейда’я? – удивилась Мириамель.

– Старое название племени, от которого произошли зида’я и хикеда’я – те, кого вы называете ситхи и норны. Но даже в тех случаях, когда мы видим, что может случиться, наша раса детей Океана не всегда этому верит. – Часть старейшин принялась издавать печальные стоны.

– Боюсь, я не совсем вас понимаю, – призналась Мири.

– Все впереди, – обещала Ган Лаги. – В стародавние времена, еще до возникновения Наббана, многие из нас жили в островном городе Джина-Т’сенэй. Мы предвидели грандиозную катастрофу, которая ждала остров, и предупредили наших хозяев, но те не поверили нам; вот почему бесчисленные кейда’я погибли, когда начала трястись земля. Море проглотило Джина-Т’сенэй, на севере могучий Кементари также ушел под воду, и все его колонны и стены обратились в прах. К тому времени, когда ваш дед вырос здесь – на Варинстене, как его называют смертные, – от великого города бессмертных Кементари остались лишь легенды и руины. Но многие тинукеда’я сумели спастись после двух катастроф и осесть здесь, на побережье.

– Я кое-что знаю о тех временах, но не более того, – сказала Мириамель.

– История не так важна, – продолжала Ган Лаги. – Я рассказала ее вам только для того, чтобы вы поняли: мы, тинукеда’я, можем предвидеть будущие события, знание о которых скрыто от других. Это важно, потому что в последнее время многих наших людей посещали видения и они слышали голоса.

– Видения?

– Да, и голоса. Обычно они приходят к нам во сне, называют тинукеда’я нашими древними именами и всегда призывают нас на север. Такие сны видят не только провидцы и глядящие за горизонт. Они посещают многих, в том числе и жителей Наббана, у которых есть немного крови ниски, не всех, конечно.

– Голоса, призывающие вас на север? – удивленно спросила Мириамель. – Но что именно они говорят?

Ган Лаги энергично покачала головой, и капюшон частично соскользнул на плечи, открыв редкие седые волосы и грубую, почти чешуйчатую кожу шеи и щек.

– Голоса редко используют слова, королева Мириамель, так что мне трудно ответить на ваш вопрос. Они вкладывают идеи в наши головы, о свободе от земных горестей или о великой цели – сны у каждого разные. Но смысл всегда один и тот же: Идите на север! Вас призывают! И призывы очень сильны, очень… убедительны. Конечно, большинство из нас им не верит – я не верю категорически, ведь с севера к нам пришло много зла. Но мы чувствуем, что вы с мужем должны знать о снах, которые нас посещают. – Она сделала простой жест, разведя руки в стороны, словно обнимала остальных ниски, две дюжины широко раскрытых глаз молча смотрели на нее. – Только вам мы можем верить.

– Но зачем вас призывать? Вы думаете, что королева норнов хочет, чтобы вы за нее сражались? – спросила Мириамель.

Ган Лаги пожала плечами:

– Мы не знаем. Когда сны только начались, мы послали нескольких наших родичей на север на разведку, но никто из них не вернулся. Все покрыто тайной, но мы посчитали, что вы должны знать, что нам известно. Больше мне нечего сказать. – Ган Лаги едва заметно склонила голову – получился почти поклон. – Остальные старейшины и я благодарим вас за то, что почтили нас своим присутствием.

Ниски не склонны к придворной болтовне. Разговор был закончен, и Ган Даха повел Мириамель и Юргена через огромный зал обратно к лестнице. Мири была озадачена и встревожена странным предупреждением, и только после того, как они подошли к последнему пролету, поняла, что все это время Юрген молчал.

– С тобой все в порядке, Юрген? – спросила она.

Он ответил не сразу, и они успели подняться на несколько ступенек.

– Я поклялся вас защищать, ваше величество. Мне известно все то хорошее, что сделали вы и король Саймон, и я слышал о множестве странных вещей, которые вам довелось увидеть. Но не уверен, что до сегодняшнего дня в них верил.

Мириамель позабавили слова Юргена, несмотря на тревогу, которую она испытывала после разговора с ниски.

– А теперь ты веришь? – спросила Мири.

– Я должен поблагодарить вас, ваше величество. – А потом, к ее удивлению, он попытался опуститься на колени на узких ступеньках лестницы.

– Встань, Юрген, пожалуйста.

Он встал. Она видела, как покраснели его щеки, когда Ган Даха распахнул дверь и они вошли в зал гильдии.

– Я прошу прощения, ваше величество, – сказал рыцарь. – Но я хочу вас поблагодарить. Я спрашивал себя, смогу ли когда-нибудь увидеть нечто столь же удивительное, как то, что довелось пережить вам и королю. И вот теперь увидел. Я… я не знаю, что еще сказать.

– Я рада, что доставила тебе удовольствие, – сказала Мириамель, – но я надеюсь, что ты никогда не увидишь куда менее приятные вещи, с которыми пришлось столкнуться Саймону и мне. – Фройе и стражники уже спешили к ней навстречу, и на лице графа появилось нескрываемое облегчение. – Я каждый день мечтаю забыть многие из них.

### Глава 12. Кровь и пергамент


«Семнадцатый день тьягара, год 1201 от Основания.

Мой дорогой лорд Тиамак, приветствую вас. Надеюсь, Бог даровал здоровье вам, вашей леди и нашим королю и королеве.

Я пишу вам из Кванитупула, куда добрался два дня назад после морского путешествия. Казалось, наш корабль останавливался в каждом порту каждого острова и на каждом дюйме побережья. Сейчас я сижу в обеденном зале гостиницы, которая когда-то называлась «Чаша Пелиппы», а теперь – «Добро пожаловать в гавань», совершенно обманчивое имя…»


Брат Этан поднял голову и посмотрел в сторону входной двери, откуда доносился шум.

– Ты куда собрался, Мади?

Его проводник, который пересек зал с необычной для себя ловкостью, повернулся к Этану с выражением глубокого разочарования на лице.

– Что вы имеете в виду, отец Этан, мой дорогой? Я собирался выйти на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. Вы же видите, какой сегодня жаркий день. Бог нас любит, но я потею, как ломовая лошадь.

– Не думаю, что ты такой уж мокрый, в особенности если подумать о твоем рте и горле. Бог ненавидит пьяниц, Мади. – Этан бросил на него строгий взгляд. – Но я останусь здесь и намерен писать письмо еще некоторое время, а для тебя у меня пока нет поручений. Если хочешь, можешь идти. Но возьми с собой детей. – Он махнул рукой в сторону Плекто и Парлиппы, которые лежали на полу, разморенные от жары и после преследования несчастного гостиничного трехногого пса.

Собака показывала им зубы и рычала, но вставать не собиралась, как и дети.

– Но отец Этан, – возразил Мади, – им будет намного полезнее понаблюдать, как вы работаете, – праведный человек, совершающий достойные дела. Я стараюсь их правильно воспитывать, в особенности рассказами о Боге Усирисе, Древе Казни и тому подобном, но они меня не слушают.

Он старательно сотворил Знак Дерева на груди своей не слишком чистой куртки.

Действительно ли Мади учил детей религиозным догматам, оставалось вопросом открытым. Этан не раз слышал, как Мади обещал своим детям, что Бог их убьет, если они не будут поступать так, как он им говорит, – но едва ли Этан мог возражать, оба маленьких существа отчаянно нуждались в исправлении. Когда он остановился в Репра Вессина, Этан наткнулся на них на площади, где они занимались обычной работой. Завязав ногу Парлиппы так, чтобы из-под рваной одежды выглядывала только одна нога, Плекто умолял прохожих помочь своей несчастной сестре-калеке парой монеток.

– Быть может, немного позже мы почитаем вместе книгу Эйдона, – сказал Этан. – Я думаю, мы сможем извлечь полезный урок из истории о «Мамарте и лжецах». Но сейчас забери своих детей с собой, чтобы я мог спокойно поработать.

Мади покачал головой.

– О, это так трудно, отец Этан. Ужасно трудно.

– В последний раз тебе повторяю, я не «отец», а «брат» – брат Этан. Я принадлежу к ордену Сутрина.

– Прекрасный орден, – с надеждой сказал Мади. – Благотворительность, доброта, милостыня для бедных – чудесные вещи, благослови вас Бог и сохрани.

Этан бросил на него суровый взгляд.

– Я знаю, что ты не потратил и половины монет, которые я дал тебе вчера в этой комнате, так что даже не пытайся просить еще.

Мади вышел в дверь, продолжая качать головой, и его дети последовали за ним.

– Путешествия должны прибавлять человеку мудрости и великодушия, – бросил он через плечо. – Что случилось с благородной душой, с которой я познакомился на причале в Эрчестере? Я боюсь перемен, которые в вас происходят, брат.


«Вы оказались правы, милорд, когда сказали, что во время путешествия я увижу вещи, которые меня изменят и которые я запомню навсегда. Когда мы обогнули мыс и я впервые увидел Наббан, я был удивлен и не мог не подумать о Святом Велтире из нашей Книги Пророков, впервые увидевшем огромное количество белых башен, – тогда он сказал: «Вот город, великий, как нация, огромный, точно море. Живущие здесь люди должны быть могущественными и еще больше нуждаться в слове Божьем, чем в любом другом месте перенаселенной земли».

В районе старой гостиницы Джошуа, где мы сейчас остановились, все выглядит, как в любом месте побережья Кванитупула. На самом деле, из-за множества каналов, плавучих домов и хижин на сваях, уходящих в болота, почти все побережье города находится на границе топей.

Гостиница, которой когда-то владел Джошуа, за прошедшие годы поменяла четырех хозяев и дважды получала новое имя, насколько мне удалось выяснить, но не исключено, что были и другие. Весь вчерашний день я потратил на поиски старейших обитателей улицы, чтобы проверить, действительно ли данное заведение звалось «Чаша Пелиппы», ведь теперь это название практически забыто.

Ныне им владеет мужчина столь худой и с таким кислым выражением лица, что я восхищаюсь каждым, у кого нет такой задачи, как у меня, и кто решает здесь остановиться. Но ни старый скряга, ни кто-либо другой не сохранили сколько-нибудь полезных воспоминаний о принце, его жене и детях, не говоря уже о том, куда они отсюда ушли, хотя одна старая женщина поведала мне, что помнит мужчину, у которого было «такое же имя, как у сына старого короля», и еще она сказала, что он был «красивым, высоким парнем». Конечно, можно предположить, что у него не только было такое же имя, но также недоставало руки. Вероятно, я слишком многого жду от обычных людей, у которых хватает собственных забот.

Я боюсь, что, хотя мои поиски начались здесь, в Кванитупуле, след давно остыл, чтобы пытаться по нему идти. Если быть честным, мой дорогой друг и наставник, я даже не уверен, что смогу отослать это письмо, пока мы не окажемся в более цивилизованных землях, где мне удастся отыскать оказию, которая доставит письмо Верховному престолу, в Эрчестер.

Кванитупул – самое странное место из всех, что мне довелось видеть, впрочем, я не сомневаюсь, что вы и без меня это знаете. Здесь живут представители всех известных народов, вранны и наббанайцы, островитяне с далекого юга, и все они носят самые разнообразные одежды, многие, чтобы защититься от яростного солнца, надевают похожие на корзины для зерна шляпы с широкими полями, сплетенные из тростника и украшенные перьями или даже змеиной кожей. Люди тут живут в гармоничном согласии и не мешают другим, однако у всех одна задача: избавить путешественников от последних монет. Из-за склонных к воровству детей Мади и кванитупулианцев – или их нужно называть кванитупулийцами? – я потратил гораздо больше взятых с собой денег, чем следовало. Мне страшно даже подумать о том, что будет, когда Мади попадет в такие роскошные места, как Наббан и Пердруин. Должен признать, что его знание местных диалектов и тех мест, где нам уже довелось побывать, оказалось очень полезным для нашей миссии, но он и его семья иногда приводят меня в отчаяние.

И последняя мысль перед тем, как я отправлюсь на поиски корабля, отчаливающего в Эркинланд, чтобы отправить вам мое послание, милорд. Я внимательно перечитал письма принца Джошуа, и в последнем из них он пишет, что направляется к леди Файере в Пердруин, чтобы она рассказала ему то, что ей известно о «неких эфирных шепотах». Как вы думаете, он имел в виду ту вещь, о которой мы оба знаем, но которую я не могу здесь назвать? Возможно ли такое или проклятая штука просто пожирает мой мозг? Я спрашиваю вас в надежде, что вы убедите меня в бредовости моих предположений. Так или иначе, но эта вещь занимает все мои мысли. Быть может, я напрасно вижу врагов и призраков в каждой тени?»


Тиамак аккуратно сложил письмо и засунул его за пояс своего одеяния. Сейчас его мысли были заняты другим, и он решил перечитать письмо позднее. Но у него определенно складывалось впечатление, что Те, Кто Наблюдают И Придают Форму, теневые силы, управляющие жизнью его народа, пытаются сказать ему, что он больше не может держать в тайне от короля существование ужасной книги Фортиса. И шкатулка, которую он нашел в библиотеке принца Джона Джошуа, стала дополнительным доводом.

Однако именно это он совсем не хотел делать.


– Пожалуйста, ваше величество, попытайтесь не гневаться…

– Гневаться? Какой там гнев, я в ярости! – Лицо Саймона покраснело, глаза широко раскрылись, Тиамак никогда не видел, чтобы король был так недоволен. Даже Томасу Ойстеркэчеру не удавалось вызвать у него такое возмущение. – Ты обнаружил, что у моего сына была одна из самых страшных книг в Эйдондоме – книга, принадлежавшая самому Прайрату! Как ты осмелился скрыть от нас эту находку?

В голове Тиамака проносилось множество объяснений, но он молчал, лишь опустился на колени на твердый и холодный каменный пол.

– Что ты творишь? – Гнев короля смешался с неудовольствием совсем другого рода. – Встань, клянусь Усирисом, или вставай на колени на ковре. Я не тиран! Но я разгневан, и у меня есть на то все основания!

– Да, вы правы, сир. – Но Тиамак упрямо стоял на коленях. – И я прошу прощения из самых глубин моего сердца. Я принял решение, считая, что так будет лучше для Верховного престола – и в твоих интересах, Саймон. Теперь я об этом сожалею.

– О чем ты говоришь, какие такие мои интересы? – Гнев короля был огненным, но редко продолжался долго, однако, когда речь шла о его сыне Джоне Джошуа, он становился непредсказуемым. Они с Мириамель до сих пор испытывали страшную боль от потери, несмотря на то, что уже прошло много лет. – Как ты мог подумать, что скрыть существование этой книги может быть в моих интересах? – Саймон продолжал свирепо хмуриться. – Клянусь Деревом, поднимайся с пола и говори со мной!

Тиамак так и поступил, но нарочито медленно, преувеличивая свою слабость. Он не любил напоминать Саймону о своих физических недостатках – Тиамаку, как и королю, не нравилось, когда его жалели, – но иногда ему приходилось прибегать к последним средствам. После того как Тиамак уселся на стул, он некоторое время молчал.

– Посмотри на себя, Саймон, – наконец заговорил Тиамак. – Ты дрожишь, едва не плачешь от ярости. Вот почему я не хотел рассказывать тебе о книге. Я не знал, что она означает, и не хотел причинять сердечную боль тебе и королеве, пока не узнаю больше. И вовсе не потому, что пытался тебя обмануть или облегчить свою работу, но из-за того, что мы друзья.

Саймон долго смотрел на него, нахмурив брови, словно подозревал какой-то обман. Наконец он откинулся на спинку кресла и хлопнул рукой по подлокотнику.

– Я всегда хочу знать, Тиамак. – Его голос все еще был полон ярости, но теперь она мешалась с печалью. – Да простит меня Бог, Джон Джошуа был для нас всем.

– Я знаю, – со вздохом ответил Тиамак. – И мне было больно скрывать что-то о нем от тебя и королевы. Но я скрыл от вас, что обнаружил «Трактат об эфирных шепотах», исключительно из-за того, что не хотел, чтобы вы вновь погрузились в пучину горя. Это бремя королевского советника, Саймон, – решать, что рассказывать вам, а что – нет, добавить ли новое бремя к тому, что вы уже и без того несете на своих плечах, а что оставить для своих. – Он протянул Саймону шкатулку. – У меня есть еще кое-что, и я не осмеливаюсь держать свою находку в тайне и дальше.

Саймон, с опаской взял шкатулку, словно это был ядовитый зверь.

– Она также принадлежала Прайрату?

– А ты ее не узнаёшь? – спросил Тиамак.

Саймон посмотрел на резную инкрустированную поверхность и стер пальцем собравшуюся на ней пыль и грязь.

– Да, клянусь Богом, узнаю. Мири подарила ее нашему сыну, когда у него появилась первая борода. В коробке лежала бритва, точильный камень, ароматные мази, кусочек губчатого камня с юга, чтобы приглаживать бакенбарды, ну и подобные вещи. Должно быть, ему это все понравилось – он был чисто выбрит до самых последних лет… – Саймон смолк, и его глаза наполнились слезами.

«Тот, Кто Всегда Ступает По Песку, – подумал Тиамак, – направь меня на безопасный путь, потому что сейчас на кону стоят куда более важные вещи, чем чувства этого доброго человека».

– Открой ее, пожалуйста. Но, прошу, ни к чему не прикасайся.

Саймон открыл крышку и посмотрел на содержимое шкатулки.

– Что это? Похоже на мусор.

– Я полагаю, это вещи ситхи, которые твой сын отыскал в глубоких подвалах замка.

– Под замком? – Король выглядел ошеломленным. – Но когда он мог там побывать?

– Я не знаю. Но ты ведь помнишь, как много времени ты потратил в молодости на изучение замка, а у тебя тогда не было тех привилегий, которыми обладал принц. И где еще он мог отыскать эти вещи? – Тиамак указал на странные большеглазые лица, вырезанные на обломках камней. – Они похожи на дваров или двернингов, которые, предположительно, построили замок Асу’а для своих бессмертных хозяев, – продолжал Тиамак. – Серебряные колокольчики или бусины и другие предметы также изготовлены ситхи. Но больше всего меня тревожит эта безобидная на вид вещь. – Он протянул руку, взял сломанную рамку так, чтобы защитить пальцы краем рукава, и поднял ее, чтобы показать Саймону. – Я думаю, это могло быть зеркалом ситхи, хотя стекла здесь больше нет. И не просто зеркалом, а Свидетелем, как они его называют. Одно время ты носил с собой такое, так что и сам знаешь, на что они способны…

– Боже мой! Боже мой! – Саймон сотворил Знак Дерева. – Как ты думаешь, Джон Джошуа пытался его использовать? Может быть, это?.. – Он сжал руки в кулаки и поднес их к вискам. – Я не могу рассказать этого Мири о нашем сыне. Она придет в ужас – ее сердце будет разбито!

– Сейчас еще слишком рано строить предположения, Саймон, но именно по этой причине я решил, что должен тебе все рассказать. Именно о таких вещах говорится в «Эфирных шепотах».

– Мерзкая книга! Книга Прайрата! – Король снова покраснел и принялся дергать себя за бороду, словно собирался ее оторвать. – Будь проклят этот жалкий волшебник! И будь проклят король Элиас за то, что привел его сюда! Каким-то образом книга попала к нам из проклятой башни священника. Нам следовало разрушить ее после окончания войны, не оставив камня на камне, и посыпать землю солью! – Он выпрямился. – Ну, сейчас еще не поздно! Я уничтожу проклятую штуку!

– Но проблема никуда не исчезнет, Саймон, – напомнил ему Тиамак. – Если мы уничтожим Башню Хьелдина, откроются прорытые под ней туннели, идущие под всем Хейхолтом – и кто знает, какие существа, пойманные красным священником, тогда освободятся? Кто знает, какие яды он создал или нашел? Какие ужасные заклинания? – Тиамак покачал головой. – Замок является нашим домом и местом, где находится Верховный престол, но он стоит на руинах величайшего дворца ситхи. Под подвалами скрывается нечто странное и страшное, и я считаю, что уничтожать башню слишком опасно, это будет очень неосторожным поступком.

Костяшки пальцев Саймона побелели, так сильно он сжал подлокотники кресла.

– Я не хочу слышать об «осторожности». Возможно, именно она убила моего сына!

Прежде, чем Тиамак успел что-то ответить, дверь в покои Саймона отворилась, и вошли герольд и стражник. Однако их опередила леди Телия, стремительно подошедшая к королю и Тиамаку. Она даже не сделала реверанса.

– Прошу прошения, ваше величество, – сразу начала она, – но к моему мужу прибыл гонец, который утверждает, что в сторожевой башне лежит мертвец, который принес послание, где говорится, что отряд принца был атакован.

– Отряд принца? – в недоумении переспросил Саймон. – Моего внука?

Как только Тиамак увидел выражение лица жены, он вскочил на ноги.

– Он в безопасности? – спросил Тиамак. – Принц Морган в безопасности?

– Я ничего не смогла понять, – призналась леди Телия. – Но гонец также сказал, что герцог Осрик утратил разум.

После стояния на коленях нога Тиамака все еще болела, поэтому он взял жену за руку и заковылял вслед за Саймоном, который уже оказался у двери.


Осрик стоял у сторожевой башни и выл, как волк.

– Они его убили! Дикари его убили!

– Ради бога, успокойте его, – сказал Саймон сэру Кенрику и вдруг почувствовал, что его собственный разум держится на тонкой паутинке. – Даже если случилось самое ужасное… – Несколько мгновений он не мог продолжать, но потом сглотнул и снова заговорил: – Что бы ни случилось, мы не можем допустить, чтобы лорд-констебль кричал как безумец, на глазах у всех. Это может вызвать у людей ужас.

– Складывается впечатление, что люди уже знают, ваше величество. – Кенрик указал в сторону толпы по другую сторону ворот, откуда дюжина бледных встревоженных лиц смотрела в сторону сторожевой башни. Появление короля не успокоило, а лишь усилило ужас; некоторые принялись кричать и спрашивать Саймона, что случилось. Он подошел к воротам, растолкав стражников, застывших в смущенном молчании. Тиамак и его жена следовали за королем, позволив высокому Саймону прокладывать дорогу.

Полдюжины других стражников и цирюльник-хирург собрались вокруг мужчины, лежавшего на одном из столов, где стражники обычно ели. Телия и Тиамак встали рядом с Саймоном, чтобы посмотреть на мертвеца. Телия сочувственно вздохнула.

На молодом солдате была рваная и грязная накидка эркингарда, вот только белый дракон на одной из сторон Священного Дерева настолько пропитался кровью, что драконы на эмблеме стали алыми близнецами.

– Боюсь, уже слишком поздно, ваше величество, – сказал цирюльник-хирург, когда Тиамак шагнул вперед, чтобы пощупать запястье и шею в надежде найти пульс. – Вы и сами видите, что он потерял слишком много крови. Должно быть, он проехал немало миль с этой раной.

– Да, бедняга мертв. – Тиамак посмотрел на разинувших рот солдат. – Кто его нашел? – резко спросил он. – Он успел что-нибудь сказать? – В первый момент никто не ответил.

– Да обрушит на вас Бог свой праведный гнев! – крикнул Саймон, который испытывал такой ужас, что изо всех сил сдерживался, чтобы не ударить кого-нибудь. – Вы слышали лорда Тиамака – отвечайте! Кто нашел этого человека?

– Он… он въехал в Эрчестер, – сказал солдат, один из трех в сине-голубой форме городской стражи. Он говорил неуверенно, словно опасался, что его обвинят в убийстве. – Люди видели, что он ранен, и стали ему кричать, но он не остановился. Он доскакал по главной улице до площади, где упал. Мы принесли его сюда. Мы сожалеем, ваше величество. Мы пытались ему помочь.

– Он успел что-нибудь сказать? – снова спросил Тиамак. – Что вы слышали?

– Он едва мог говорить, – ответил солдат. – Пока мы его несли, он рассказал, что на их отряд напали тритинги – жители лугов, застали врасплох, и все эркингарды были убиты.

– Ты уверен, что он сказал именно так? – спросил Саймон, сердце которого билось так быстро, что ему показалось, будто его голова стала пустой и сейчас упадет на землю, точно срубленное дерево. – Проклятье, Осрик, прекрати кричать, я ничего не слышу! – Он повернулся к солдату, который осмелился заговорить. Должно быть, король производил устрашающее впечатление, и солдат отшатнулся от него, точно напуганный ребенок. – Проклятье, говори!

Саймон уже собрался позвать капитана Кенрика, чтобы он, если потребуется, увел Осрика в сторожевую башню, но понял, что Кенрик стоит рядом с ним и смотрит на бледное лицо мертвеца.

– Я его знаю, ваше величество, – сдержанно сказал капитан гвардии. – Это Ордвайн из Вестворта. Он входил в отряд принца Моргана и лорда-камергера, графа Эолейра.

– Да сохранит всех нас Бог, – тихо сказал Саймон. Его лихорадило, голова стала обжигающе горячей, а ледяной ком в груди с каждым мгновением становился все тяжелее. В сознании у него повторялась одна и та же мысль: Мириамель будет во всем винить его, и совершенно справедливо. – Что я наделал? Сэр Кенрик, пожалуйста, уберите отсюда всех, кроме солдат, которые принесли эркингарда.

Тиамак повернулся к цирюльнику-хирургу:

– Помоги мне снять с него кольчугу.

Многолетний советник Саймона не поддался ужасу, которым, казалось, были объяты все остальные.

Саймону отчаянно хотелось что-то сделать, что-то изменить, но даже король не в силах вернуть к жизни солдата, если он мертв. Оставалось только ждать и молиться о том, что произошла ошибка. И он стал молиться, но это казалось столь же полезным, как попытки ребенка построить стену из песка, чтобы остановить прибойную волну.

С помощью хирурга и другого солдата Тиамак снял кольчугу и рубашку с Ордвайна. Когда они сняли доспехи, его голова упала назад и с жутким глухим звуком ударилась о стол. Несколько оставшихся солдат выругались из-за столь непочтительного отношения к мертвецу, но страдания Ордвайна уже закончились. Тиамак посмотрел на огромную рваную рану на груди, рядом с правой рукой.

– Какой в этом смысл? – Осрик оказался рядом с солдатами, пока Кенрик заставлял уйти остальных нежеланных свидетелей. Герцог выглядел смущенным, на мгновение гнев Саймона немного привел его в себя. – Варвары тритинги убили моего внука, – сказал он, но в его голосе тут же снова появилось отчаяние. – Нам следовало сжечь их много лет назад. О Бог, милосердный Бог!

– Кенрик, возьми несколько солдат и отведи лорда-констебля в его покои. Если он будет сопротивляться, скажи, что это королевская воля. Дай ему выпить чего-нибудь крепкого, и пусть остается в своих покоях, пока я не отменю свой приказ. И не позволяй герцогине Нелде уговорить тебя его выпустить. – Саймону и самому хотелось уйти, но он знал, что сейчас должен быть сильным – сильным ради Мири, ради всех, кто нуждается в короле, какие бы ужас и скорбь ни грозили остановить его сердце. Никогда в жизни Саймон не чувствовал себя таким одиноким, как в этот момент.

Тиамак исследовал раны пальцами, но потом остановился, чтобы закатать рукава, хотя манжеты уже запачкались в крови. Леди Телия стояла рядом с ним, собирая обрывки рубашки, по мере того, как Тиамак вытаскивал их из раны, и, хотя она была встревожена, ее лицо оставалось почти таким же спокойным, как у мужа.

– Думаю, рана нанесена стрелой, – сказал Тиамак, продолжая изучать грудь мертвеца. – Отверстие слишком маленькое для копья или меча. Однако стрелу выдернули. Сам Ордвайн, насколько я понимаю, чтобы продолжать двигаться дальше. – Тиамак задумчиво кивнул. – Несчастный смельчак. – Он повернулся к стражникам Эрчестера: – Мы все еще ждем ответа. Подумайте хорошенько. Что он вам говорил?

– Что на них внезапно напали тритинги, милорд, – сказал солдат, который ответил на первые вопросы. – И что эркингардов почти полностью зарезали – так он сказал, «зарезали» – лишь немногие спаслись…

– Некоторые все-таки спаслись? – у Саймона появилась надежда, хотя он понимал, что это глупо.

– Я думаю, его сопровождал еще один солдат, – вмешался стражник, который побежал в замок, чтобы сообщить новость. – Когда мы подняли его в самом начале, он сказал: «Они нас догнали, – так он сказал. – Они убили Фирмана».

– Фирман также был в отряде принца, – сказал первый стражник. – Фирман, сын Остлера, так его все называли.

Тиамак закончил изучать рану и принялся искать другие повреждения.

– Вы сказали, что он проехал через город. Кто-нибудь, найдите его лошадь и приведите сюда.

В этот момент к ним подошел капитан ворот Нирулаг, седой старый солдат с аккуратно подстриженной бородой, который явно жалел, что все пропустил.

– Вы слышали лорда Тиамака, – сказал он двум своим людям. – Приведите лошадь, пока ее не украли.

Тиамак держал правую руку Ордвайна, сжатую в окровавленный кулак, и пытался разжать мертвые пальцы, но у него не получалось.

– Мне нужна помощь, – сказал он, но, когда один из солдат шагнул вперед, покачал головой. – Телия, я бы предпочел, чтобы мне помогла ты. Мягко. Он еще не застыл, но перед смертью крепко сжал пальцы.

Не обращая внимания на кровь, леди Телия помогла разжать пальцы мертвеца и достать смятый комок, почти полностью ставший красным. Тиамак взял его и положил на стол.

– Пергамент, – сказал он. – Нет, что-то более грубое. – Он принялся осторожно распрямлять красный комок. – Тут что-то написано, – добавил Тиамак. – Но посередине большая дыра.

Саймон подошел к нему.

– Зачем он это сделал? – спросил король.

– Я не думаю, что это сделал он, ваше величество. Наверное, он нес послание на груди, под доспехами, и их пробила стрела. Поручение имело для него такое огромное значение, что он вырвал стрелу, чтобы сохранить послание.

– Храбрый человек! – сказал Саймон, с трудом сдерживая слезы, которые он потом уже не сможет остановить. – Мы похороним его, как героя. Но что это? Скажи мне, Тиамак, что там сказано?

– Один момент, ваше величество, – ответил Тиамак. – Письмо разорвано и сильно испачкано кровью, и я не хочу его окончательно испортить – видите, большая его часть уничтожена. Остались только обрывки, – сказал он жене. – Возможно, нам удастся прочитать отдельные слова.

– Что там говорится?

Почти все заметно вздрогнули от гнева в голосе Саймона, но Тиамак не собирался спешить.

– Во-первых, мне нужна чистая белая тряпица, – сказал он. – И нож. Похоже, я оставил свой у себя в комнате.

Саймон с трудом сохранял молчание, пока солдаты искали подходящий кусок ткани – такие вещи не так просто найти у ворот Нирулаг. Наконец один из стражников прибежал с белой рубашкой, какие надевают под доспехи.

– Она новая – жена только что ее сшила, – с тоской сказал он, когда Тиамак ее забрал.

– Ладно, – прорычал Саймон, – мы дадим тебе другую.

Тиамак разложил рубашку на той части стола, где не было крови, и аккуратно расправил на ней скомканное послание. Затем другой половиной рубашки надавил сверху на письмо – солдату, отдавшему рубашку, оставалось лишь грустно на нее смотреть.

Теперь, когда часть крови впиталась в ткань, Саймон сумел разглядеть буквы. Это был не тщательно выделанный, гладкий пергамент, которые используют для написания посланий при дворе, а кусок кожи с неровными краями. Саймону уже доводилось такие видеть, и он узнал маленькие жирные руны, хотя никогда прежде ему не доводилось видеть, чтобы они были написаны в такой спешке.

– Я узнаю руку, – сказал Саймон. – Это Бинабик, слава Богу, быть может, он жив. Но что он написал?

Тиамак прищурился.

– «Атакованы тритингами на опушке леса» – такова первая часть, но дальше идет кусок текста, поврежденного стрелой. Телия, ты можешь разобрать, что написано дальше?

Его жена наклонилась над посланием Бинабика.

– «Принц», вот что написано перед самой дырой. А затем «Эолейр», так мне кажется. Значит, письмо от тролля? У него очень странный почерк – никогда не видела ничего подобного. – Телия поджала губы, внимательно изучая послание. – С другой стороны сказано: «захвачен тритингами, возможно, для…». – Она покачала головой. – Дальше не могу разобрать.

Саймон почувствовал, как сердце начинает оттаивать у него в груди, пусть и совсем немного.

– Выкуп, – сказал Саймон. – Я знаю руку Бинабика. Это «выкуп». То есть он написал, что Эолейр и принц захвачены в плен, а не убиты? Слава Всемогущему Богу, если так!

– Да, – сказала леди Телия, – я считаю, что вы правы, ваше величество. «Выкуп». Ниже дыры я могу прочитать: «и моя семья следует за ним. Мы не…». Больше я ничего не могу прочитать.

– Вы уверены, что это писал Бинабик? – спросил Тиамак, а потом рассмеялся, коротко и безрадостно. – Я глупец. Конечно, он – кто еще в отряде путешествовал вместе с семьей?

– Значит, Бинабик и его родственники живы – быть может, Морган также уцелел. – Саймон не мог вспомнить, когда его чувства были так перепутаны. Сначала ужас, потом появление надежды – а несколько мгновений назад казалось, будто все кончено. – И граф Эолейр тоже – да хранит Бог и его святой сын их всех! Они в руках луговых варваров. Все оказалось не так ужасно, как я боялся. Я скажу герцогу Осрику, что мы не должны сдаваться. – И тут ему в голову пришла новая мысль, и отчаяние мгновенно вернулось. – Но… О милосердный Эйдон, я же должен написать королеве и сообщить ей мрачные новости.

### Глава 13. Жизнь в кронах деревьев


Благодаря периодическим подношениям таинственных существ, живших на деревьях – Морган подозревал, что это семья РиРи, – и того, что он находил с помощью маленького зверька, ему хватало, чтобы избавиться от постоянного голода. И все же не проходило и часа, чтобы он не вспоминал про настоящую еду, огромные куски говядины или оленины, красные и сочные, или пироги с сыром, с корочкой, хрупкой, точно лед при первых заморозках.

«Ты так сильно скучаешь о том, чего не можешь получить…»

Морган также думал о вине и бренди. В первые дни в лесу жажда спиртного была такой сильной, что он боялся сойти с ума. Но ему постоянно приходилось яростно рубить стволы деревьев мечом, а потом долго его точить, и тогда мысли о столь недостижимых вещах отступали, однако все же периодически его преследовали.

Во сне он часто снова становился ребенком, переносился в то время, когда был жив его отец, а у матери всегда хватало времени на маленького сына. Он снова бегал по бесконечным коридорам Хейхолта, где все казалось ему огромным, ползал по коврам или холодным камням, которые всегда были ближе ему в детстве, чем стены или потолки, территория, доступная лишь взрослым. Иногда он не превращался в маленького Моргана, а становился каким-то животным, бегущим по земле в лесу, перебирающимся через огромные корни или стволы упавших деревьев. И его всегда кто-то преследовал, подстерегал, прячась в тенях и, несмотря на отчаянные усилия, ему никак не удавалось оторваться от врагов.

Однажды посреди такого сна Морган проснулся почти в полной темноте, в своей расселине под кронами деревьев, и обнаружил, что РиРи исчезла.

Несколько первых мгновений все смешалось в его сознании: Морган из сна, убегающее животное, ребенок Морган, заблудившийся и скучающий по пропавшим родителям. Потом обрывки сна отступили, и он вспомнил, где находится и что произошло. Он собрался вылезти из расселины, когда новый звук заставил его застыть на месте.

Хныканье. Оно доносилось откуда-то с верхней части склона, где деревья клонились к гранитному склону, ставшему ему временным домом.

Морган осторожно обошел огромный валун, неровная земля и заросли кустарника создавали лабиринт теней, пятнавших землю из-за того, что звездный свет просачивался сквозь кроны деревьев, и наконец услышал тот же звук. Он добрался до высокого бука, который рос рядом с валуном, и уже не сомневался, что видит маленькое тельце РиРи, сжавшеея в комок на ветке возле ствола, на высоте в три или четыре его роста.

Маленькое существо повернулось и посмотрело на него – и два бледно-желтых диска вспыхнули в звездном свете. Морган уже открыл рот, чтобы отругать ее за то, что она забралась туда, откуда не может сама слезть, но потом ему пришло в голову, что РиРи пыталась присоединиться к своим сородичам, но слабость или рана, заживавшая слишком медленно, ей помешала.

«Она хочет вернуться к своему народу, как я к своему…» – подумал Морган, хотя знал, что смешно думать о животных, как о «народе». Он уже собрался позвать РиРи, когда услышал шорох ветвей у себя за спиной. Мгновение он думал, что это родичи РиРи пришли забрать ее с собой, но шум был слишком громким: что-то большое прокладывало дорогу через густой кустарник и ветви деревьев, быстро приближаясь к Моргану.

Он посмотрел наверх и увидел, что РиРи находится в полнейшей панике, но понимал, что даже если подпрыгнет, то не сможет достать до самых нижних ветвей дерева. Озираясь по сторонам в поисках других путей к спасению, он услышал, как в панике произносит проклятия, словно это говорит кто-то другой, и сообразил, что оставил меч в расселине.

Большой зверь в кустарнике снова двинулся вперед, и Морган услышал треск сломавшегося молодого деревца, оно упало и оказалось на участке, залитом звездным светом, – и Морган понял, что непонятный зверь находится всего в дюжине шагов от него. Кто это может быть? Волк? Медведь? Или кто-то еще более опасный, чудовище из страшных историй, которые любят рассказывать слуги…

– Заберись на какое-нибудь дерево, идиот! – сказал он себе вслух.

Тот, кто скрывался среди деревьев, услышал его, на мгновение наступила тишина, а потом треск ломающихся ветвей стал громким и ритмичным.

Морган не мог забраться на дерево, на котором сидела РиРи, или найти другое, где мог бы спрятаться. Теперь, когда у него не оставалось выбора, Морган повернулся и начал карабкаться вверх по каменистому склону.

Он сделал ужасный выбор: Морган это понял, как только ухватился за первый выступ скалы; стена уходила вверх под таким углом, что с тем же успехом он мог попытаться взобраться на нос большого корабля. И хотя ему удалось подняться на несколько шагов, всякий раз отыскивая опору для босых ног, после каждого следующего склон становился все круче.

Наконец послышался особенно громкий хруст, и большой зверь выскочил на поляну перед скалой. В тусклом звездном свете Морган сумел разглядеть нежданного гостя – им оказался медведь с темно-серой шкурой, по меньшей мере, вдвое больше самого Моргана. Когда медведь заметил Моргана на скале, он остановился и поднялся на задние лапы, широко разведя в стороны передние лапы, и Морган увидел серые полоски на каждой из передних лап – когти, длинные, как ножи для чистки овощей.

Когда медведь тяжелой поступью направился к скале, Морган повернулся к нему спиной, чувствуя, как отчаянно колотится сердце в груди, а руки вспотели. Кусок камня отделился от скалы, и Морган едва не рухнул в раскрытую пасть зверя. Однако ему удалось удержаться на одной руке и найти ногами дополнительную опору. Тем не менее он все еще висел на скале, точно паук на потолке.

Медведь на четвереньках подошел к основанию скалы, снова встал на задние лапы и щелкнул зубами. Его огромная голова находилась так близко, что Морган уловил сладковатый запах его дыхания. Морган никак не мог найти руками следующий выступ, за который мог бы ухватиться, и понял, что не сможет долго оставаться в таком положении. Он видел только один шанс к спасению – согнуть ноги, продолжая держаться одной рукой. Колени и руки у него так сильно дрожали, что на несколько кошмарных мгновений ему показалось, что его план не сработает и он потерпит поражение еще прежде, чем попытается претворить его в жизнь. Тогда Морган собрал все оставшиеся силы, резко распрямил ноги и, расставив руки в стороны, прыгнул со скалы.

Ему удалось ухватиться за нижнюю ветку бука, он начал соскальзывать вниз, но сумел удержаться. Медведь под ним рычал и в бессильной ярости размахивал огромными лапами. Задыхаясь, Морган сумел подтянуться и закинуть на ветку ноги, все тело у него дрожало, но он соскользнул по ветке вниз, к стволу, после чего стало легче, и он стал подниматься вверх. РиРи его ждала, тихонько испуганно повизгивая.

А внизу нетерпеливо топал медведь, рыча и жалуясь на судьбу. В какой-то момент ему даже удалось немного забраться вверх по стволу, и сердце Моргана снова отчаянно забилось, – но медведь оказался слишком тяжелым и свалился вниз. РиРи смолкла, и довольно долго Морган слышал лишь хриплое дыхание медведя.

Через некоторое время Морган задремал на ветке рядом с РиРи. Он не свалился вниз, хотя ему несколько раз снилось, будто он летит на землю, и он просыпался, так сильно сжимая пальцами ветку, что они начинали болеть. Он не мог уснуть по-настоящему, да и не хотел. Наконец, после нескольких тревожных часов, наступил холодный сырой рассвет. Морган проснулся и обнаружил, что медведь ушел.


Морган понимал, что пора уходить. Перед тем как сдаться, медведь вытащил большую часть его вещей из расселины и разбросал по склону. И хотя съестного зверь там не нашел и не причинил особого вреда, если не считать царапин и следов от зубов на кожаном кошельке и сапогах, Морган не сомневался, что он вернется, и решил, что теперь будет безопаснее спать на деревьях, и неважно, что это ужасно неудобно.

Морган сделал постель для РиРи из сложенного плаща и устроил ее в самой дальней части расселины, а сам принялся собирать свои вещи, но неожиданно задумался, глядя на кольчугу и меч. До сих пор пользы от них не было никакой, хотя он несколько раз использовал клинок, прорубаясь сквозь густой кустарник. Но сейчас, держа их в руках и вспоминая детские мечты о битвах, вместо того, чтобы использовать клинок в качестве импровизированной косы, он не мог их оставить. Меч принадлежал его отцу, Джон Джошуа получил оружие в тот день, когда стал рыцарем, и меч перешел к Моргану по наследству после смерти отца. Джон Джошуа ни разу не обнажал клинок в гневе – в отличие от короля Саймона, его сын никогда не выказывал желания вести жизнь воина, но Морган высоко ценил свое оружие.

«Какой сын оставит отцовский меч в лесу? И какой принц способен на такой поступок?»

А что, если в следующий раз ему придется сражаться с медведем, а не прятаться от него? Нож, полезный при других обстоятельствах, здесь не поможет.

Поэтому, несмотря на то, что меч лишь мешал, а не помогал, Морган убрал его в ножны и пристегнул к поясу. Но доспехи совсем другое дело. Они не давали тепла по ночам, а в жаркие летние дни Морган от них только уставал. Он повесил кольчугу на ветку дерева – флаг, удостоверяющий: «Принц Морган здесь был», для всякого, кто его ищет, хотя он уже давно решил, что, даже если кто-то и пытался его найти, они давно сдались.

Когда он подобрал остальные разбросанные мелочи и засунул их в кошель – испачканную книгу Эйдона, моток веревки и железные кошки, предназначенные для подъема в гору, которые ему подарил Младший Сненнек. Они были достаточно тяжелыми, к тому же Морган подумал, что едва ли ему придется в лесу взбираться на что-то покрытое льдом, если только он не останется здесь до зимы – мрачная перспектива, о которой он не хотел думать, – и он уже собрался их выбросить, но тут ему в голову пришла новая идея. Она выглядела настолько безумной, что он даже рассмеялся, но чем больше разглядывал железные шипы, тем более интересной она ему представлялась.

Он надел их, хотя ему удалось это сделать только после нескольких попыток, он далеко не сразу вспомнил правильный порядок, который ему показали Квина и Сненнек. Наконец он завязал их на своих сапогах и неуклюже зашагал к дереву, где они с РиРи провели предыдущую ночь.

Теперь, когда Морган мог вонзать шипы, торчавшие из подошв, в кору, он обнаружил, что ствол все равно слишком скользкий, ему удалось подняться всего на несколько футов, после чего собственный вес потянул его вниз. Он снял шипы и неуклюже, охваченный разочарованием, соскользнул на землю. Но тут он вспомнил, как забирался на разные здания в Хейхолте и как использовал специальное снаряжение.

Морган вытащил моток веревки и нашел подходящий камень, вокруг которого сумел надежно ее обвязать. Вернувшись к дереву, он раскачал веревку и бросил камень так, чтобы веревка несколько раз обвилась вокруг ствола. Теперь у него появилась возможность упираться ногами с шипами в кору, одновременно удерживая при помощи веревки вес тела.

После нескольких неудачных попыток, во время одной из которых он больно стукнулся задом о землю, ему удалось залезть по гладкому стволу бука до того места, где он уже мог ухватиться за нижнюю ветку. Он спустился вниз – двигаясь назад, что оказалось еще труднее, – а потом повторил попытку. В третий раз он сумел ухватиться за нижнюю ветку так быстро, что завопил от радости, и эхо разнеслось между деревьями. РиРи выбралась из расселины и посмотрела на него удивленными, широко раскрытыми глазами, продолжая придерживать больную переднюю лапку. Наверное, она не понимала, почему он вопит и радуется, сидя на ветке, до которой она могла добраться без малейших усилий.

– Я живу на деревьях! – закричал Морган, и на мгновение ему было все равно, что он сообщил это самому себе.


Следующие дни оказались самыми странными и счастливыми в жизни Моргана за долгое время. РиРи становилась все сильнее, она охотнее лазала на деревья самостоятельно и теперь надолго оставляла его, отправляясь на поиски деликатесов, отыскать которые могла только она. Но теперь Морган мог следовать за ней, и они часто проводили долгие часы на ветвях. Морган обнаружил, что может легко привязывать себя к стволу и спать, не опасаясь падения. Он все еще испытывал голод, ему не удавалось выбраться из леса и не хватало человеческой компании, но зато, если забраться достаточно высоко по тонким веткам до заката, больше не приходилось тревожиться из-за хищников, выходивших на охоту по ночам.

Казалось, РиРи устраивает их новая жизнь, и она стрекотала, призывая Моргана посмотреть, что ей удавалось отыскать, или сворачивалась на нем отдохнуть, когда уставала. Он не мог следовать за ней повсюду, и порой, когда РиРи перепрыгивала с одного дерева на другое и ветки оказывались слишком тонкими, чтобы выдержать его вес, Моргану приходилось спускаться с одного дерева и забираться на соседнее. Они двигались медленно. Морган отказался от попыток найти выход из леса, и ему стало все равно. Они выбирались из расселины только для того, чтобы отыскать новую еду и не умереть от голода.

Очень скоро Морган понял, что семейство РиРи держится рядом с ней и ее странным неуклюжим спутником. Теперь чикри уже его не боялись, ведь он проводил много времени на деревьях, и, хотя они держались на некотором расстоянии, он мог наблюдать за их жизнью. Первое воссоединение РиРи с родней он наблюдал с особой радостью. Они все прыгали и терлись друг о друга, даже прижимались носами, а одна из них явно не хотела отпускать РиРи обратно к Моргану, и он решил, что это ее мать. Когда-то и его собственная мать вела себя так же, стараясь не выпускать его из вида, особенно в первые месяцы после смерти отца.

Теперь он сожалел о том страхе, который вызвал у маленьких зверьков, когда они увидели, как их дитя уносит великан Морган, вероятно, для того, чтобы съесть.

По мере того как шли дни в лесу, чикри почти перестали бояться Моргана и подходили к нему все ближе и ближе, пока на дереве, где он сидел, не собиралось множество маленьких пушистых зверьков. Морган насчитал в стае около двух дюжин чикри, и чем больше он за ними наблюдал, тем очевиднее становилось, что РиРи еще совсем детеныш. Почти все остальные были в полтора раза крупнее ее, и на их шкурках он не видел продолговатых пятен, как у РиРи. И в то время как РиРи и еще парочку маленьких чикри переполняло любопытство и озорство, зверьков постарше интересовали только еда и отдых.

Стая, частью которой снова стала РиРи (хотя она по-прежнему держалась рядом с Морганом) начала двигаться в одном направлении, хотя и не слишком быстро, отдыхая к вечеру примерно в полумиле от того места, откуда они начинали свой путь. Когда Морган попытался увести РиРи в другую сторону, остальные чикри принялись его ругать, а когда он не стал ей мешать, она последовала за своими родичами.

Морган перестал пытаться ориентироваться по солнцу – слишком много раз он возвращался к месту, откуда стартовал, – и он уже не сомневался, что ситхи наложили заклинание на эту часть леса, однако чикри упорно двигались в северо-западном направлении, во всяком случае, так Моргану казалось. Отец однажды рассказал ему, что у многих животных есть тропы, по которым они проходят каждый сезон, в точности, как дороги у людей, но часто эти тропы остаются невидимыми для глаз, и Морган решил, что чикри просто следуют по древней тропе сбора пищи.

Его вполне устраивала их компания, хотя иногда приходилось прикладывать усилия, чтобы не отставать. Чикри не спускались с вершин деревьев без необходимости, а в тех редких случаях это происходило лишь для того, чтобы полакомиться чем-то особенно вкусным, вроде ежевики или спелых орехов, но потом они стремительно возвращались на деревья.

Однажды они оказались около яблони, стоявшей среди ясеней, точно одинокое яйцо кукушки в гнезде черных дроздов. Яблоки были маленькими и кислыми, но их вкус заставил Моргана затосковать о доме. Он запас несколько яблок под рубашку, и даже немного всплакнул, пока ел одно из них ночью, а РиРи что-то тихонько бормотала во сне, лежа у него на животе.

Однако самым странным было то, какими живыми оказались кроны деревьев. Морган никогда прежде не думал о деревьях, он лишь взбирался на них, как делают все дети, обычно с определенной целью, украсть особенно понравившийся плод или спрятаться от наставника, которому и в голову не приходило посмотреть наверх, когда он отправлялся на поиски нерадивых учеников. Раньше Морган думал, что в кронах деревьев водятся только птицы и белки, а на верхушках вообще никого нет, лишь листья трепещут на ветру. Теперь он узнал, что здесь существует целый мир, и ему казалось, что никому, кроме него, о нем неизвестно.

Сначала он обнаружил, что существуют дюжины разных деревьев, кроме самых известных, вроде ясеня, дуба, бука и вяза. И каждое отличается от другого, в особенности с точки зрения того, насколько просто на него забраться и насколько хорошую защиту оно дает. Некоторые, например грабы с серебристой корой, казалось, сами подставляют свои надежные ветки, точно ступеньки, расположенные через удобные промежутки. У буков была твердая скользкая кора. Некоторые заманивали его на высоту, а потом не пускали на вершину, где он видел самые привлекательные плоды, фрукты или орехи, которые ему никак не удавалось достать.

Однажды старая груша соблазняла его плодом, который вырос на самой вершине, но ветки оказались с шипами и, еще того хуже, хрупкими словно хворост. Морган расцарапал ноги и живот и в течение всего следующего дня хромал – веревка не дала ему упасть, но он больно ударился о ствол. Но обиднее всего было то, что груша, которую он все же сумел сорвать, оказалась неспелой, он сумел откусить несколько кусочков, а потом ужасно себя чувствовал в течение многих часов.

Морган никогда не мог представить, сколько разных животных, птиц и жуков строят себе дома или проводят большую часть дня на деревьях. Он видел змей, оплетавших верхние ветки, зеленых и блестящих, точно влажная трава, и саламандр, с довольным видом сидевших в дождевых лужах, собиравшихся в тех местах, где от сломанных ветвей оставались впадины в стволах. Кроны деревьев были маленьким миром, и теперь в нем появился по крайней мере один заблудившийся принц.


Квина стояла на четвереньках и изучала множество следов на поляне перед гранитным обнажением пород. Она подняла упавший лист, подцепив его кончиком ножа.

– Это хороший знак, – сказала она. – Нам повезло, что случилась буря, когда он находился здесь, и на влажной земле остались глубокие следы. Я вижу отпечаток ноги принца Моргана поверх медвежьего, и он выглядит более поздним, но ничего нельзя утверждать наверняка, ведь здесь множество других следов, в особенности куникуни. Дочь Гор! Эти животные – а я не раз их видела – маленькие, но, мне кажется, здешние крупнее тех, что живут на деревьях возле Озера Голубой грязи.

Бинабик изучал кольчугу Моргана, висевшую на ветке дерева.

– Странным являются вовсе не куникуни, дочь, а то, куда направился принц. Тут множество его следов, из чего следует, что он некоторое время оставался здесь, а за пределами поляны мы совсем ничего не нашли.

– Ну, мы хотя бы знаем, что его не унес медведь, – сказала Сискви, которая успела развести небольшой костер. – Тогда остались бы какие-то знаки.

– Думаю, ты права, – ответил Бинабик, – за что я тебя благодарю. Я не вижу никаких свидетельств борьбы. Полагаю, прошло несколько дней с тех пор, как он здесь был. Но как он мог уйти, не оставив никаких следов? Такое впечатление, что принц Морган научился летать.

– Да, загадка, – сказала Квина, которая опустила лицо так близко к земле, что почти касалась ее носом. Она подняла голову, услышав тихий смех Сненнека. – Что ты там делаешь? И что тут такого смешного?

– Я вспомнил, как ты заговорила на вестерлинге с принцем. «О, Морган принц, это ужасная лужа», – так ты сказала. – Сненнек с довольным видом потыкал палкой в огонь. Бинабик решил, что они остановятся на день, чтобы как следует изучить скалу и лагерь Моргана, и разрешил Сненнеку пойти на охоту и приготовить ужин, и теперь нареченный Квины сложил несколько птиц на виноградные листья. – «Лужа», – повторил Сненнек и рассмеялся.

– Не все из нас провели так много часов, изучая язык жителей равнин, – нахмурившись, ответила Квина. – Некоторые из нас занимались изучением более важных вопросов, например, учились читать следы.

– Поющий должен уметь говорить с теми, кто не принадлежит к его племени, – последовал надменный ответ. – И мое хорошее владение их языком много раз помогало нам во время этого путешествия и позволило подружиться с многими жителями равнин – даже с крухоками!

– О да, крухоки тебя полюбили, – сказала Квина. – В особенности те, что пытались пробить тебе голову. – Она помахала ножом перед собой. – Не забывай, даже мочевой пузырь овцы, туго надутый воздухом, можно опустошить одним ударом клинка.

Сненнек сделал вид, что поражен в самое сердце, упал на спину и принялся размахивать руками и ногами в воздухе. Вакана, волчица Бинабика, недовольно заворчала.

– Ой! Ой! – закричал Сненнек. – Моя нареченная проткнула меня и выпустила весь воздух! Ой! Спаси меня, Бинабик, – у твоей дочери острые когти.

Квина закатила глаза.

– Неужели все мужчины такие глупцы? – спросила она у матери. – А после свадьбы они становятся хуже или лучше?

– Я думаю, что твой отец выбрал Младшего Сненнека, чтобы он стал будущим Поющим, потому что они во многом похожи, – сказала ей Сискви. – Оба любят придумывать шутки, которые кажутся смешными только им.

Бинабик нахмурился и тряхнул головой.

– Могу ли я напомнить тебе, жена, слова моего наставника, Укекука? Однажды он сказал мне: «Есть только одно существо на земле, более смешное, чем женщина».

– И кто же это?

– Мужчина, естественно. – Бинабик закончил изучать кольчугу Моргана и снова принялся расхаживать по поляне перед гранитным склоном. – Боюсь, мне придется забраться наверх. Не исключено, что именно так Морган ушел отсюда, а потому не осталось никаких следов, вот только склон мне кажется слишком крутым.

Сненнек встал и отряхнулся.

– Моих птиц можно будет приготовить только после того, как костер догорит до углей. Я хорошо умею лазать по горам. Позволь мне это сделать.

Бинабик махнул рукой.

– Если хочешь. Только не отвлекайся на разговоры о своем мастерстве, чтобы не затоптать там следы.

– А зачем нам вообще забираться на скалу? – спросил Сненнек, обойдя ее сбоку так, что Квина перестала его видеть. – Здесь рядом растет дерево, – продолжал Сненнек. – Я думаю, что на одну из его веток можно забросить веревку, а оттуда перебраться на вершину скалы. Быть может, именно так и поступил принц Морган. – Сненнек принялся разглядывать ствол. – Посмотри сюда, Квина, здесь что-то странное. Ты когда-нибудь видела, чтобы дятлы оставляли такие дыры?

Квина подошла к нему.

– Нет, совсем не похоже на дыры, которые оставляет дятел, о Будущий-Поющий. Дятел делает круглые дыры, результат множества ударов клювом. А здесь только одни узкий разрез, словно кто-то ударил ножом. – Квина посмотрела на двойной след на коре. Потом перевела взгляд на Сненнека, который снова принялся хохотать. – Что с тобой такое? Неужели мое упоминание о ноже заставило тебя думать о том, что ты чудом избежал удара, мой возлюбленный овечий мочевой пузырь?

– Нет, вовсе нет. Просто я понял, как поступил Морган и почему мы не можем найти его следов вокруг. Подожди меня здесь. – Он поспешно подбежал к своему стреноженному барану Фалку, который неспешно поедал влажную траву, и принялся рыться в седельной сумке. Потом он вернулся к Квине и кое-что ей показал. – Вот, посмотри, – сказал он, – а потом скажи, что твой нукапик мудр, как никто другой.

И он помахал в воздухе железными кошками, так что кожаные ремни разлетелись во все стороны, а потом приложил их к стволу. Квина увидела, что шипы идеально вошли в отверстия в стволе.

– Клянусь Крыльями Киккасута, я думаю, ты прав! – сказала Квина. – Папа, мама, идите сюда!

Бинабик и Сискви принялись разглядывать следы от шипов.

– Умная догадка, Младший Сненнек, – сказал Бинабик. – Теперь понятно, почему на земле не осталось следов. – Он покачал головой и посмотрел вверх на высокие ветки. – Но как нам теперь его искать?

– Вакана его учует даже без следов, – предположила Квина. – Прошло несколько дней после того, как он ушел, но волчица сможет уловить его запах, если мы выйдем немедленно.

– Но мои птицы! – с горечью воскликнул Сненнек. – Угли уже почти готовы!

– Заверни их и возьми с собой, может быть, когда мы разобьем лагерь, у нас будет возможность ими насладиться, – сказал Бинабик. – На закате Морган наверняка устраивается на отдых – должно быть, он научился путешествовать вместе с куникуни, но едва ли станет прыгать с ветки на ветку в темноте. Так что Квина права – нам нужно выходить прямо сейчас.

Сненнек с огорченным видом завернул каждого лесного голубя в дополнительные листья, а потом аккуратно сложил их в седельную сумку, словно устраивал похороны для крошечных, но очень близких друзей.


Морган проснулся посреди глубокой ночи, но не сразу сумел понять, что его разбудило. Со всех сторон его окружали спавшие на ветках чикри, а РиРи устроилась на ветке, где Морган привязался к стволу. Но что-то было не так, и только тут он понял, что слышит тихий голос – но, нет, сообразил он чуть позже, скорее голос пел или скандировал, – а затем Морган посмотрел в небо и понял, что звезды стали совершенно незнакомыми.

Он смотрел на незнакомые очертания созвездий – и не находил Посох, Рогатого Филина или Светильник, или даже небесные формы зимы, по которым он мог бы определить, что это земное небо, – теперь он уже был убежден, что спит. Поющий голос продолжал что-то бормотать, но не внизу, как ему показалось сначала, или даже не на соседнем дереве, но внутри его головы. Морган еще больше уверился в том, что спит, хотя не мог вспомнить ни одного столь же реального сна.

Постепенно он начал различать слова в музыкальной коллекции звуков, как если бы они торжественно проходили мимо него, кутаясь в плащи, а потом сбросили их, чтобы показать свой истинный облик. По мере того как он стал понимать слова, до него вдруг дошло, что он уже слышал этот голос раньше, но на сей раз он разговаривал не с Морганом, а с самим небом.

«О звезды нашего дома!» – говорил голос, и одна эта фраза вдруг наполнила Моргана такой горечью утраты, что он едва не заплакал. Одиночество пронизывало его, словно ветер, разгуливавший между деревьями.

«О звезды исчезнувшей страны, которую не видела даже моя бабушка! Здесь, в этом чужом месте, я вижу лишь ваши очертания, о которых она поведала мне в словах, мыслях и песне! Я прошу тебя даровать мне силу истинного света, будь то небесные фонарики погибшей земли или призраки Потерянного Сада!

Я вижу Пруд и Живоглота, и Излучину Реки. Так они, наверное, озаряли Тзо, город, названный в честь их света, когда он впервые открылся их глазам так много лет назад! Клинок, Колодец, Танцовщица, Протянутая Рука – все утрачены! Сияют ли они где-то в других местах, или навсегда померкли, когда Небытие забрало Сад».

Морган не мог пошевелиться, он лишь слушал и смотрел на незнакомый свет. Если это был сон, ему никак не удавалось проснуться, как он ни пытался, а потому ему оставалось лишь отдаться голосу, который эхом звучал у него в голове и становился все более пронзительным и печальным. Постепенно Морган сообразил, что слышит не отдельные слова, а идеи: каким-то непостижимым образом голос говорил на незнакомом языке, звучали непривычные мелодии, но Морган понимал почти все.

«Но почему я скорблю именно так? – произнес голос у него в голове. – Никто меня не слышит. Мой возлюбленный исчез, мой народ для меня потерян. Мои дети и дети моих детей недоступны, я поймана между одним миром и другим, между жизнью и тем, что бывает потом. Почему я скорблю? Таков наш удел, таков путь Народа – слишком поздно понять то, что им следовало знать с самого рождения. Бабушка, я была не права, когда не обращала внимания на твои слова. Голоса лгут, пока ложь не становится правдой».

Именно в этот момент Морган наконец понял, кого он слышит. Прежде она говорила с ним в его снах, и он был так сильно напуган, что старался о них не думать, опасаясь, что сходит с ума. Но теперь Морган вспомнил слова. Казалось, они принадлежали другой жизни, в пещере, куда он вошел вместе с Эолейром и двумя ситхи, Адиту и ее братом.

«Все голоса лгут, кроме тех, что шепчут, – сказала она тогда, и Морган услышал, хотя ее губы не двигались, а дыхание не несло слов. – И этот украдет мир». – Морган уже не сомневался, что голос принадлежит матери Адиту и Джирики, которую он видел лежащей на границе смерти, укутанную саваном из бабочек.

Голос продолжал, становясь все тише:

«Значит, не может быть позволено ни вернуться обратно, ни двигаться дальше, и никто меня не услышит в мире боли.

И так закончится Ликимейя и-Брисейю но’э-Са’онсерей, погаснет, как свеча…»

– Ликимейя! – произнес Морган вслух и обнаружил, что сидит на ветке, где несколько часов назад заснул, пытаясь освободиться от веревки, которая мешала ему взлететь и промчаться над кронами деревьев в сторону незнакомых звезд.

Спавшая рядом РиРи проснулась и с тревогой смотрела на Моргана. Звезды над верхушками деревьев все еще казались вытянутыми и чужими, но уже превращались в ночные огоньки, которые он знал. Фонарь вновь парил высоко в небе, чуть наклонившись вперед, словно летел в бездонную пропасть, но был все той же знакомой звездой, знаменовавшей приход лета всю его сознательную жизнь. Разбудивший его голос исчез, словно свеча и в самом деле погасла.

Морган потряс головой и притянул к себе РиРи, его сердце билось быстро, а по щекам текли слезы, причин которых он не до конца понимал. Несмотря на теплое маленькое тело и темные пятнышки других чикри на соседних ветвях вокруг во мраке ночи, Морган почувствовал себя самым одиноким человеком на свете.

### Глава 14. Глоток вина из морошки


– Всеобщей Матери. – Принц-храмовник Пратики окунул палец в вино, поднес его к губам и тихонько на него подул.

Вийеки проделал те же самые движения.

– Всеобщей Матери.

– И Белому Принцу, которого мы чтим сегодня, – добавил Пратики.

– И Белому Принцу, – эхом повторил Вийеки.

Получить приглашение выпить вина из морошки вместе с родственником королевы и отпраздновать с ним День Друкхи считалось огромной честью, но Вийеки не чувствовал себя счастливым. С одной стороны, он получил поручение от самой королевы, ясно давшей ему понять, что он будет ведущей фигурой в этой миссии, но ситуация складывалась странная и не приносила ему удовлетворения. Генерал Кикити и его солдаты готовились атаковать замок смертных Наглимунд, но Вийеки и его строители были здесь только для того, чтобы копать. А теперь, по неизвестной Вийеки причине, сюда прибыл принц-храмовник Пратики. Вийеки не испытывал к нему особой неприязни, но прекрасно понимал, что его оттесняют в сторону еще одним способом. Тем не менее Вийеки знал, что жаловаться не следует.

– Вы проявили ко мне доброту, предложив разделить этот день с вами, ваша светлость.

Пратики небрежно пошевелил пальцем, отбрасывая слова Вийеки. Он великолепно, с достоинством держался и в честь праздничного дня уложил длинные белые волосы, как древний воин-священник, перевязав косы ленточками из птичьей кожи, так что в результате он больше походил на статую, чем на живого хикеда’я. И все же, несмотря на то что за долгие годы Вийеки слышал о Пратики только хорошее, это не имело существенного значения в смертельно опасном мире политики Наккиги.

– Ну, и как вы проводите время в этой глуши, Верховный магистр? – спросил Пратики. – Должно быть, вам тяжело ждать, когда Жертвы выполнят свою часть королевской миссии?

– Все было вполне терпимо. Я думал о проблемах, с которыми мы можем столкнуться, когда придет время для моих строителей. И, конечно, я читаю «Пять пальцев», потому что мудрость этой книги никогда не стареет.

– Конечно, – ответил Пратики, однако по его лицу промелькнула тень.

Даже дворяне вроде Вийеки с трудом угадывали мысли членов клана Хамака – родственники королевы особенно любили сохранять загадочность, но на мгновение ему показалось, что Пратики разочарован.

«Неужели он пытается спровоцировать меня на какую- нибудь глупость? – подумал Вийеки. – Неужели кто-то при дворе строит против меня козни?»

Возможно, принц-храмовник почувствовал смущение Вийеки и сменил тему. Они беседовали о всяких мелочах, о любимых местах в Наккиге, об общих знакомых – их оказалось совсем немного, ведь они вращались в разных кругах, о придворной жизни. Вино из морошки оказалось превосходным, очень древней выдержки; даже лучше того, что завещал Вийеки его старый наставник Яарик как напоминание о важной встрече, во время которой они так же наслаждались превосходным вином. Но это было еще более горько-сладким, в нем чувствовался легкий привкус дыма, кремния и даже сланца, окутанный сладостью ягод, точно косяк быстрой серебряной рыбы, и Вийеки получал настоящее удовольствие.

Вийеки знал, что ему следует отказаться от второго бокала, потому что крепкое вино уже ударило ему в голову, подталкивая к тому, чтобы расслабиться в присутствии, как ему казалось, настроенного на праздничную волну Пратики. Однако Вийеки слишком хорошо знал, как приходится расплачиваться за подобное легкомыслие: он видел, как друзей его отца казнили за остроумные замечания, которые позднее сочли предательством. Он согласился на второй бокал – стремление к осторожности всегда следует соизмерять с необходимостью не обижать собеседника, обладающего огромной властью, – и теперь Вийеки лишь периодически прикасался губами к восхитительному напитку.

– Меня нередко поражают неприкрытые амбиции некоторых придворных, когда они говорят вещи или совершают поступки, позволяющие им поглубже забраться в чужие карманы или поцеловать еще одни благородные ноги, – сказал Пратики, тряхнул головой и коротко улыбнулся, после чего принялся рассказывать длинную забавную историю про жадность и двуличие кое-кого из придворных.

Вийеки улыбался или с отвращением качал головой в нужные моменты, но тревога мешала ему внимательно следить за рассказом. Он спрашивал себя, не следует ли ему извиниться и уйти, пока их разговор не затянулся слишком надолго; у него имелось множество причин не оскорблять Пратики, но его удивило желание принца-храмовника вести такие длинные разговоры. Вийеки начал тосковать по тишине.

– Но вы ведь знаете, как все устроено, Верховный магистр Вийеки! – сказал Пратики. – И видите, какими надутыми глупцами являются многие придворные. Как там сказал поэт?

«Мои мозги лежат в моем кошельке,
Вы слышите, как они звенят.
Серебро – вот что я есть.
Серебро – вот о чем я думаю».

Эта цитата показалась Вийеки знакомой, но разговор был прерван безмолвным появлением одного из стражей принца-храмовника. Как только он оказался внутри палатки, солдат в змеином шлеме вытянулся и застыл в неподвижности, словно его заморозил порыв ледяного ветра.

Пратики коротко кивнул. Получив формальное разрешение на существование, страж сделал извиняющийся жест.

– Жертва генерал Кикити просит об аудиенции, ваша светлость.

– Конечно, пусть войдет, – сказал Пратики, но бросил на Вийеки быстрый взгляд, словно хотел сказать: «А вот один из тех глупцов, о которых я только что упоминал».

Если генерал Кикити и относился к категории глупцов, Вийеки приходилось признать, что он таковым не выглядел; генерал был непривычно высоким и обладал резкой красотой – внимание сразу привлекал костлявый нос, больше похожий на клюв, знак принадлежности к одной из древнейших семей.

– Добро пожаловать, генерал, – сказал Пратики, когда Кикити опустился перед ним на колени. – Встань! Желаю тебе хороших новостей в День Друкхи. Я надеюсь, что позднее ты сможешь выпить со мной немного вина – нам нужно многое обсудить.

– Я слышу королеву в вашем голосе, – ответил Кикити, бросив быстрый взгляд на Вийеки. Генерала не слишком обрадовало, что магистр находится в шатре принца-храмовника и они беседуют наедине. – Для меня это будет честью, ваше высочество, и нам действительно нужно многое обсудить. Наши остальные силы прибыли и заняли свои позиции. Мы готовы начать покорение крепости смертных.

И вновь Вийеки отчетливо понял, какое незначительное место он занимает в глазах Кикити и Певца Согейу. Кикити даже не приветствовал его, а прямо объявил об атаке на смертных – то есть о начале новой войны, даже не сделав вид, что его интересует мнение Вийеки и что он обладает хоть какой-то властью. Приказы королевы, полученные Вийеки, становились бессмысленными.

«Бессмысленными. – Поразительная мысль. – Неужели королева солгала? Возможно ли такое? Может быть, другие искажают и попирают ее слова или она сама произносит вещи, которые лживы, и прекрасно это знает?»

Новое знание оказалось таким шокирующим, что у Вийеки даже закружилась голова. Несмотря на обещание, данное самому себе, он сделал большой глоток вина из бокала горного хрусталя и с удовлетворением отметил, что сердце у него начало биться ровнее по мере того, как напиток проникал все дальше, оказывая на него действие холодного огня.

– Прошу прощения, генерал Кикити, – неожиданно заговорил он, набравшись смелости под воздействием изысканного вкуса вина и знаменитых капель кей-ми, которые, по слухам, добавляют в каждую бочку виноторговцы Ордена Сборщиков. – Вы сказали, что прибыли наши оставшиеся силы. Я впервые об этом слышу. Могу я спросить, откуда они прибыли и кто ими командует?

– Конечно, вы можете спросить, Верховный магистр, – ответил Кикити тоном, отрицавшим смысл произнесенных им слов. – Их прислали из фортов Северо-восточной армии, которой командует генерал Энсьюм.

– Северо-восточная армия? – Вийеки никогда о ней не слышал. – Но почему они не сопровождали нас с самого начала? – Он повернулся к принцу-храмовнику: – Прошу прощения за столь бесцеремонное вмешательство, ваша светлость. Возможно, генералу и мне следовало бы вести этот разговор в другом месте. Мы позорим себя, оскверняя ваше гостеприимство в столь священный день.

Пратики позабавили слова Вийеки, и он поднял к губам бокал, чтобы сделать большой глоток, наслаждаясь вкусом вина.

– Ни в коем случае, продолжайте, Верховный магистр, – сказал Пратики.

Кикити заговорил с холодной вежливостью:

– Мои офицеры и я уже некоторое время следим за крепостью смертных. Мы решили, что нам необходимы дополнительные силы, чтобы обеспечить быстрый и полный успех миссии королевы.

Что означало: пленных не будет, догадался Вийеки, – никто из смертных не сумеет спастись, чтобы сообщить о нападении на крепость. Быть может, Северо-восточная армия является отрядом специально подготовленных убийц.

– Вот оно как, – сказал Вийеки. – Всем известно, что Орден Жертв отличается предвидением и мудростью. – Он встал и поклонился Пратики. – Премногие благодарности за ваше время и советы, ваше высочество. – И чтобы Кикити было о чем подумать, добавил: – Я тщательно обдумаю ваши слова о мотивах тех, кто утверждает, будто они достойны доверия. Ваши мысли весьма поучительны. – Затем он повернулся и отвесил совсем небольшой поклон Кикити, подчеркнув разницу занимаемого ими положения, пусть даже складывалось впечатление, что в этой глуши он не имел никакого веса. – И добрых известий в ваш День Друкхи, генерал. Пожалуйста, передайте офицерам мои самые лучшие пожелания – пусть их никогда не покидает расположение королевы.

И только теперь, когда он покинул шелковые границы шатра Пратики и остановился посреди ветреного склона, по колено в высокой траве, Вийеки понял, почему цитата принца-храмовника так его встревожила.

«Он процитировал отрывок виршей – «Мои мозги, мой кошелек» – но они написаны Шан’и’асу, чьи работы запрещены королевой». Вийеки это не так уж и удивило. Он знал, что среди высшей аристократии иногда нарушают правила, установленные королевой, чтобы показать свое могущество и гордость. Но для принца-храмовника странно произносить такие слова в присутствии незнакомца, перед которым ему нет никакого смысла демонстрировать свою смелость.

«Я могу быть Верховным магистром ордена, но по сравнению с Пратики не имею ни малейшего значения. Мой магистерский титул может быть в любой момент передан кому-то другому, и я сомневаюсь, что кто-то в клане Хамака заметит перемены. Так зачем же Пратики цитировал Шан’и’асу? Хотел ли он дать мне понять, что является моим союзником или потенциальным союзником? Или пытался заставить совершить ошибку и произнести предательские слова? И, если нет, то каковы его цели?»

Впрочем, нельзя исключать, что у принца-храмовника не было никаких целей, и он просто один из могущественных аристократов, которым нравится нарушать правила, кажущиеся им несущественными, в то время как самого сановника защищает его кровь.

Вийеки стоял неподвижно и молча, наблюдая, как серебряные в свете луны тучи плывут по пурпурному небу. Теперь, когда спустились сумерки и передвижения армии хикеда’я стали практически незаметны из крепости, расположенной в долине, в лагере на склоне холма кипела бесшумная жизнь. Жертвы Кикити выходили из палаток и старались уничтожить все следы своего пребывания, особенность расы Вийеки еще с тех давних лет в новых землях, когда народ Вийеки оставался малочисленным, а драконы были повсюду.

«Но тогда мы сражались для того, чтобы себя защитить. И только в тех случаях, когда другого выхода не существовало, чтобы сохранить нашу расу. А теперь нам предстоит сражение за что-то другое. Неужели мы ищем реванша? Неужели кто-то во дворце королевы верит, что мы способны победить смертных?»

Но то были вопросы, на которые не существовало ответов. Вийеки вернулся в свою палатку и приказал секретарю и слугам собрать его вещи, чтобы приготовиться к предстоящим переменам. Он чувствовал, что не дождется предупреждения Кикити и его офицеров, когда им предстоит покинуть лагерь, и не удивился бы, если бы, проснувшись на следующий день, обнаружил вокруг пустой склон.


В следующие дни Зои разделила еще несколько трапез с Невидимыми. Головастики оказались еще не самым неприятным блюдом, но кое-что ей понравилось, в особенности масса белых грибных гроздей, которые назывались пещерными сосульками. Она бы предпочла это приготовить, но из-за того, что Невидимые не разводили костров, собратья Найа Ноза поглощали все холодным и сырым. Каждую ночь Зои снилось, как она наслаждается сухим поджаристым хлебом пуджу, но была вынуждена признать, что Невидимые изо всех сил старались компенсировать урон, который нанесли ее припасам голодные малыши.

Во время трапез она услышала другие истории Найа Ноза, полные расовой гордости хикеда’я и восхищения чистотой происхождения, которые, казалось, не имели ничего общего с уродливыми существами, слушавшими их, затаив дыхание. И Зои никак не могла понять, почему Невидимые до сих пор остаются здесь и живут, как дикие животные в глубине горы, под городом.

– Ты рассказываешь замечательные истории про Народ, – наконец сказала она Найа Нозу. – Но я не понимаю многих вещей.

Существо, похожее на ребенка, сидевшее на широких коленях Дасы, как на троне, и напоминавшее маленького короля, ответило Зои с легким снисхождением:

– Все истории правдивы.

– Я не сомневаюсь. Но… принадлежите ли вы к Народу? – Она развела руки в стороны, указывая на странных существ, рассевшихся вокруг них, чтобы послушать очередную историю. – Разве это все про вас?

Хотя другие никогда не говорили с Зои, она не сомневалась, что некоторые из них понимали ее язык хикеда’я, потому что они дружно застонали. Зои испугалась, что сказала что-то оскорбительное, но у Найа Ноза на лице появилось странное выражение – не гнев, а глубокая печаль.

– Увы, – сказал он. – Мы Несовершенные. Мы Разрушенные и Изуродованные, мы – ошибки. Но с помощью Бога Мечты однажды мы станем настоящими мужчинами и женщинами нашего Народа, и тогда перестанем прятаться.

Зои с первого дня знала, что Невидимые рассказывают самим себе версию истории хикеда’я, но их уродство было слишком очевидным, чтобы они могли стать Детьми Облака или хотя бы тинукеда’я. Измененные Дети Океана принимают различные формы, но, насколько знала Зои, их функции и внешность заранее определены. И она ни разу не встречала таких гротескных существ, как Невидимые. Почему им разрешили жить?

Они также говорили о Лорде-Мечтателе, который их спасет. Возможно, они имели в виду странного родственника королевы, лорда Джиджибо, но почему именно его почитали сломленные и изуродованные Невидимые? Почему он собирал уродливых и презираемых детей своего народа? Благотворительность не казалась правильным ответом.


Даже несмотря на регулярную помощь Невидимых, Зои приходилось искать новые возможности добывать для себя еду. Ей не нравился вкус мха, лишайника или других растений, которые Невидимые собирали на берегу озера, но она внимательно наблюдала за рационом Найа Ноза и его людей, поэтому у нее редко возникали проблемы с желудком. Она даже сделала сеть из старого ковра, который нашла в одной из комнат фестивального домика, и ей удалось поймать несколько маленьких рыбок.

В первый раз она так проголодалась, что съела их целиком, но по мере того, как лучше научилась ловить рыбу, она начала относить добычу в дом Вийеки. Зои тщательно ее чистила, а потроха закапывала в саду, потом съедала ее сырой, добавляя немного оставшейся у нее соли. В такие моменты она даже испытывала удовлетворение.

Проходили дни и недели, течение времени в этом месте, лишенном солнца, измерялось лишь ее ежедневными визитами к далеким водяным часам. Иногда Зои разделяла трапезы с Невидимыми, но они были слишком странными, чтобы она могла с ними подружиться. Большую часть дня она проводила в темноте и безопасности фестивального коттеджа, часто дремала или вспоминала другие времена, Кванитупул, где провела детство, или фургон деда, больше похожий на тюрьму, чем на дом. И еще ей снились годы, проведенные с Асталинскими сестрами, сначала счастливые, но закончившиеся ночью ужаса.


Когда ей было тринадцать и ее еще звали Дерра, она сбежала из клана Жеребца, от ужасного старого деда Фиколмия, от его постоянной жестокости и нежеланных прикосновений. Ей пришлось покинуть мать, но между ней и Воршевой возникла пропасть, которая постоянно росла, и это помогло ей принять решение.

Ускользнуть из лагеря деда было совсем не просто, и Дерра планировала свой побег от Первой Зеленой Луны до Третьей – всю весну. Она выбрала самую спокойную лошадь в загоне, годовалую кобылу Сефстред, и начала незаметно кормить ее остатками пищи.

Кража лошади считалась серьезным преступлением: ее дед и остальные тритинги считали, что кража самого ценного их имущества равносильна нападению на них самих, и если бы ее поймали, то она бы подверглась жестокой порке – в самом лучшем случае. Возможно, ее бы даже казнили, поэтому, когда наступила ночь побега, Дерра выскользнула из фургона и пробралась в загон. Она двигалась медленно и бесшумно, точно мед, вытекающий из сот.

Она выбрала ночь, когда загон охранял самый ленивый тритинг из клана Жеребца – как она и рассчитывала, он спал. Зои не знала, какое суровое наказание за нерадивость ее ждет, если она сбежит, но ее это не слишком волновало. Почти все мужчины клана Жеребца относились к ней, как к рабыне, и только то, что она была внучкой тана, защищало ее от изнасилования, но не могло избавить от вожделения и приставаний.

Она отправилась на север на украденной лошади, перешла вброд широкую Умстрейю, текущую вдоль опушки леса, и свернула на запад, в сторону Эркинланда; она знала, что там родился ее отец, и его «неблагодарные друзья» (как их всегда называла ее мать) жили в большом замке под названием Хейхолт. Наконец она добралась до столицы Эрчестер и была поражена размерами города, вонью и постоянной, кажущейся бессмысленной суетой жителей, но стража замка Хейхолт всякий раз не впускала ее внутрь, когда Дерра пыталась туда войти.

Деньги от продажи Сефстред подходили к концу, и тогда она предложила свои услуги владельцу гостиницы, в которой остановилась. Так она начала работать прислугой в таверне и даже могла стать его любовницей, если бы захотела, или любого из посетителей таверны. Она была красивой девушкой, и с этим соглашались все, кого она знала, – все, кроме самой Дерры, – ей не нравился ястребиный нос, унаследованный от матери. Позднее ей всегда казалось странным, что именно ее нос невероятно нравился Вийеки, и он всегда о нем упоминал, когда говорил о ее красоте – он часто повторял, что именно нос делает ее похожей на хикеда’я.

Через несколько месяцев работы в таверне ее уговорил перейти к себе на службу богатый торговец мехом по имени Хервальд, который нанял Дерру в качестве служанки и няни для детей в помощь жене, шумной, гордой в своем невежестве, но доброй женщине по имени Леола. Дерра много месяцев провела у них в доме, и они однажды взяли ее с собой в путешествие в Риммерсгард, чтобы купить меха в рыночном городе Хадстад. Путешествие на север оказалось удивительным опытом: никогда прежде Дерра не видела столько снега или гор, разве что издалека, и не могла представить, как люди живут в таком холодном, неприветливом месте. Однако очень скоро ей предстояло это узнать.

Торговец Хервальд потерпел серьезные убытки, когда купил запрещенный лисий мех, а потом обнаружил, что лисьи шкуры были лишь на самом верху, а вниз ему подбросили шкурки крашеных крыс и других мелких вредителей. Хервальд мог бы не узнать об обмане до возвращения в Эркинланд, но они попали в сильный дождь, который смывал краску, стекавшую на дорогу за фургоном до тех пор, пока кто-то не подъехал к ним предупредить, что из их повозки течет кровь.

Хервальд пришел в ярость – он то проклинал судьбу, то плакал, но было уже слишком поздно что-то менять: торговцы, у которых он купил фальшивый мех, не являлись членами гильдии и уже давно сбежали с выручкой. В следующей гостинице он просто продал Дерру, даже ничего ей не сказав, трем торговцам мехами, опоздавшим к сезону и стремившимся побыстрее распродать свой товар.

Торговцы мехами, бородатые, непривычно молчаливые мужчины из Виндирторпа, расположенного к западу от Риммерсгарда, заставляли ее много работать и плохо кормили, но хотя бы не приставали. Причиной тому было родство, которое каким-то образом их всех связывало, и Дерра являлась общим приобретением – вложением капитала. Один из них взял с собой жену и маленьких детей, но жена заболела и не могла заниматься ребенком.

Дерра так и не узнала всех подробностей, но кое-что ей рассказала жена, когда чувствовала себя настолько хорошо, чтобы разговаривать: торговцы были мрачными людьми из дальних каменистых земель, где до сих пор водились драконы и злобные тролли, и не имели обыкновения вести разговоры с женщинами и служанками.

Но после того как Дерра пробыла с ними немногим больше недели, женщина проболталась, что братья-торговцы намерены вернуться в далекий Виндирторп и Дерре придется последовать за ними.

Мысль о том, чтобы стать кухонной рабыней у мужчин, которые не слишком отличались от ее деда и тритингов, привела Дерру в ужас, поэтому однажды ночью она сбежала.

Жители Хадстада ничем не отличались от других эйдонитов, но большинство из них были бедными, и теперь, когда рыночный сезон закончился, найти работу стало почти невозможно. Дерре подали несколько корочек хлеба, и она провела две ночи под крышей в холодной деревянной церкви, но спас ее совет церковного сторожа. Он рассказал ей о женском монастыре, который находился рядом с городом; сторож сказал, что монастырь носит название Святой Асты.

Почти весь холодный зимний день Дерра потратила, чтобы туда добраться, и к тому времени, когда подошла к большому старому дому, едва держалась на ногах от холода и усталости. Она так сильно дрожала, что почти не могла говорить. Несколько женщин, старых и молодых, одетых в простые платья, привели ее в большую кухню, где пылал и потрескивал огонь. После того как ей вручили тарелку с горячим бульоном, который для замерзшей молодой женщины показался подобным жидкой огненной магии, ей выдали простую одежду, шерстяное одеяло и указали место для ночлега.

Последнее, что они успели ей сказать перед тем, как отвели в комнату, где уже спали несколько других женщин, и указали на пустую кровать, – что добрый церковный сторож ошибся: они не монахини.

«Да, это Асталинский орден, – пояснила одна из пожилых женщин. – Но мы не занимаемся религией и не являемся частью Матери Церкви».

На всякий случай Дерра произнесла все молитвы, которые помнила, как эйдонитов, так и тритингов, и даже заговор против Той Что Заберет Нас Всех – ее научили ему в Кванитупуле, после чего погрузилась в целительный сон.

Утром, после простого завтрака, разделенного с несколькими дюжинами других женщин, которые беседовали друг с другом негромко, но весело, Дерру привели для разговора с основательницей Ордена, валадой Росквой, женщиной лет семидесяти с обветренной кожей и коротко подстриженными волосами под льняным чепцом. Она окинула новенькую взглядом с головы до ног и спросила, как ее зовут.

– Дерра, госпожа.

– Дерра. – Росква кивнула и улыбнулась. – Звезда. Я видела, что ты придешь, но я не знала, кто ты! Теперь мне это известно.

Дерра не знала, как отвечать.

– Ну, дитя, ты отправилась в путешествие? Тебя кто-то обидел или на тебя напали? Может, ты просто заблудилась?

Дерре пришлось немного подумать, чтобы ответить. Она отправилась на поиски отца, во всяком случае, так она себе сказала. Но кроме того сбежала из клана Жеребца и от матери, а потом позволила жизни нести ее дальше, и шансов найти отца становилось все меньше.

– Пожалуй, я заблудилась, – наконец сказала Дерра.

– Ну, теперь ты что-то нашла. – Росква издала звук, который в устах более молодой женщины можно было бы счесть хихиканьем. – И ты совершенно определенно нашла место. Хочешь здесь остаться?

– Да! О да! – Тут Дерре даже не пришлось обдумывать ответ. С тех пор как отец покинул семью, она почти не видела доброты и только сейчас поняла, как сильно о ней мечтала. – Да, валада Росква. Я буду работать очень старательно, если смогу остаться. Я умею хорошо работать.

Старая женщина снова улыбнулась.

– Называй меня Росква. «Валада» это титул, и я далеко не всегда согласна, что его заслуживаю. – На этот раз она рассмеялась, однако Дерра снова не поняла причины ее смеха. – Мы еще поговорим позже. А теперь пойди и скажи Агниде – женщине, которая тебя ко мне привела, – что ты останешься с нами на некоторое время, и она возьмет тебя под свое крыло.

Дерра почти ничего не знала об ордене, к которому присоединилась, и чем больше видела, тем больше вопросов у нее возникало, но она ни разу не усомнилась в своем выборе, и у нее не было на то причин.

Дерра несколько лет прожила с Асталинскими сестрами, многому научилась в искусстве целительства и стала хорошей ткачихой, а также получила ответы на большинство вопросов. Двести лет назад дворянка из Наббана, которую звали Аста из Турониса, отреклась от своих обетов и покинула монастырь, где прожила большую часть жизни. Но вместо того чтобы выйти замуж или как-то еще осчастливить свою семью, Аста посвятила свою жизнь созданию убежищ для женщин. Первый Асталинский дом появился возле далекой наббанайской деревушки, но к моменту смерти основательницы ордена в стране уже была дюжина таких домов, а один из них возник даже у подножия холма Редентурин.

С тех пор орден набирал силу, и дома открывались по всему Эркинланду и Варинстену, его представительства появились даже в некоторых районах Риммерсгарда и Эрнистира. Дом Росквы стал одним из первых на дальнем севере, и женщины приходили сюда со всего Риммерсгарда. Большую часть того, чем они питались, они выращивали сами, но основные доходы получали от производства тканей: когда Дерра в первый раз увидела огромный амбар, полный ткацких станков, она была поражена их количеством – по меньшей мере, две дюжины, – и все они тихонько, мерно постукивали, потому что за каждым работали Асталинские сестры.

Она не могла даже представить, что такое возможно – живущие вместе женщины, которые не должны ничего спрашивать у мужчин. И это заставило ее разум постоянно работать, размышлять о вещах, которые ей раньше даже в голову не приходили. В конце концов, хотя Асталинские сестры сохранили ей жизнь и даже исцелили сердце – Дерра и сама не понимала, что он было разбито, – но главным, что она вынесла за время, проведенное здесь, стало осознание того, что иногда мир оказывается совсем не таким, каким кажется. И даже столь неизменное понятие, как гора, не постоянно.


И все, конечно, закончилось в худшую ночь ее жизни.

Асталинские сестры так долго жили возле Хадстада, что люди в рыночной деревне стали считать их настоящим религиозным орденом. Сельские жители иногда приходили к сестрам, если заболевали или когда нуждались в советах относительно лекарств для домашнего скота или детей, и, конечно, фермеры приносили шерсть своих овец, чтобы из нее им сшили одежду. Некоторые жители деревни периодически начинали выказывать недовольство, даже шептались о колдовстве – люди в этой части Риммерсгарда очень религиозны, но они видели добро, что делали сестры. Ну, и у них были деньги, которые приносило ткачество.

И вот, когда Дерра и остальные однажды проснулись поздней ночью новандера от криков «Пожар!», внутри уже находились вооруженные люди, Асталинских сестер застали врасплох. Но кричащие, вооруженные топорами мужчины не были горожанами или жителями деревни, в дом ворвались скалияры – разбойники.

Дерра так и не узнала, что стало причиной рейда – скалияры были язычниками и не раз нападали на монастыри эйдонитов или они просто выбрали беззащитных женщин. Едва ли это имело значение. К тому времени, когда Дерра выбралась из дома, многих более молодых сестер разбойники вытащили наружу за волосы и побросали на седла своих коней. Пожилых женщин, пытавшихся им помешать, убивали.

Дерра побежала в сторону ближайших деревьев, стараясь держаться в их тени и соблюдать осторожность, чтобы разбойники ее не заметили. И последнее, что она увидела, – место, где она прожила столько счастливых дней, жилище валады Росквы и других сестер, яростно пылало, в небо летели искры и поднимались клубы дыма.

Впрочем, осторожность не помогла Дерре. Примерно через час ее поймали разбойники, которые прошли по следам ее босых ног в снегу, а потом подхватили и бросили поперек седла, как и других Асталинских сестер.

Она запомнила совсем немного из месяца, проведенного в лагере скалияров, в далеких западных пустошах Риммерсгарда, но совершенно сознательно: когда она что-то вспоминала, все картинки были окрашены в серые, черные и кроваво-красные цвета. Ее изнасиловали несколько разбойников, а потом обращались, как с самой ничтожной из рабынь. Ей бросали обглоданные кости, как собаке, и избивали без всяких на то причин.

Дерра впала в полное отчаяние, жила в постоянном ужасе и стала планировать последний побег, на этот раз она собиралась повеситься на веревке, сделанной из собственного платья, но ей помешал патруль хикеда’я, случайно обнаруживший лагерь разбойников. Сражение было ужасным, по большей части, бесшумным, если не считать криков смертельно раненных скалияров, но крови вокруг было столько, что снег в лунном свете казался черным, а не белым.

Норны оказались самыми странными людьми из всех, что видела Дерра, бессмертные существа, о которых она слышала только из рассказов отца. Солдаты с мертвенно-бледными лицами унесли ее и других плененных женщин в Наккигу, и все они оказались в рабских бараках. Когда ее вели через огромные ворота с бронзовыми петлями в темный город, находившийся за ними, Дерра поняла, что новые хозяева будут еще более страшными, чем подлые скалияры, и в ее сознании снова и снова повторялась одна и та же мысль: «Ничего хорошего не может случиться в таком месте. Ничего – и никогда. Моя жизнь закончена».

Но самым удивительным было то, что она ошиблась.

### Глава 15. Среди жителей лугов


Сержант Левиас срезал знак эркингардов со своей накидки, и на ткани осталось лишь несколько темных пятен. Кроме того, он сбросил верхнюю одежду на землю, чтобы выглядеть, как обычный солдат, не имеющий постоянного командира. Теперь он мало отличался от множества других мужчин, разгуливавших по окраинам огромной территории, на которой собрались тритинги.

Порто также проделал несколько дыр в одежде, сняв с нее эмблему Дерева и Дракона.

– Я ненавижу себя за это, – печально сказал он. – Я до сих пор испытываю гордость, когда вспоминаю тот день, когда начал служить Верховному престолу.

Левиасу даже не пришлось специально пачкать лицо, на нем и усах сержанта остались следы многодневного путешествия и ночлегов под открытым небом на лугах Высоких тритингов.

– Однако не беспокойся, ты по-прежнему на службе, – сказал сержант, стряхивая грязь с бороды. – Мы все еще люди, верные Верховному престолу. Но теперь мы шпионы и не должны привлекать к себе внимание.

Порто посмотрел на живот своего товарища, немного великоватый для бедного наемника, но ничего не сказал. За проведенные с эркинландером дни он успел его полюбить. А еще он в какой-то момент подумал, что довольно долго, в основном, проводил время с рыцарями Астрианом и Ольверисом – и принцем Морганом, конечно, – и успел разучиться делать что-то полезное, он пил с ними и слушал их шутки, объектом которых, как правило, являлся он сам, хотя это его не слишком огорчало: он много лет провел в одиночестве после смерти жены и ребенка и был счастлив любой компании, верил, что даже самые жесткие проделки Астриана являются обычным казарменным юмором.

«Клянусь Богом, если бы я избегал всех, кто смеялся над моим ростом, фигурой или пьянством, мне пришлось бы стать отшельником в самом дремучем лесу».

Мысли о дремучем лесу напомнили ему о пропавшем принце, и Порто стало страшно.

«Молю тебя, Господь наш Усирис, наш Спаситель, помоги троллям найти живого и здорового Моргана и привести его к королю и королеве».

Они с сержантом остановились, чтобы изменить свой внешний вид, на вершине одного из холмов, окружавших Кровавое озеро на востоке. С места, где они стояли, открывался прекрасный вид на бурлившую внизу толпу, которая сверху больше походила на блох, снующих в долине, или на город без улиц и домов.

– Как же их много! – сказал Порто. – Кто бы мог такое предположить?

– Тот, кто участвовал в войне с ними, – ответил Левиас, вытиравший грязные руки о рукава. – Я не участвовал, но слышал рассказы отца.

– Твой отец был солдатом?

– Да, как и я. Эркингардом. И гордился этим. Он и его товарищи держали оборону перед Имстреккой, когда Луговые тритинги решили, что уже одержали победу, – сотни всадников устремились в атаку и кричали как демоны, но отважные Деревья и Драконы сумели их остановить. Тритинги едва не схватили короля Саймона во время того сражения, вы же знаете. Но разве ты в нем не участвовал? У тебя, надеюсь, ты меня простишь, вполне подходящий возраст.

Порто покачал головой.

– Да, я воевал с Луговыми тритингами, но за Вареллана, отца Салюсера. Нас отправили против южных тритингов вдоль нашей границы, и, поверь мне, мы участвовали в большом количестве сражений. Нам сказали, что мы догоним тех, кто будет ехать на пони, и нанесем по ним удар, в результате они окажутся зажатыми между нами и эркинландцами. Позднее я начал понимать, что мы лишь помогали Вареллану отбросить тритингов к границе с Наббаном, и восставшие на севере ничего не знали о нашей войне.

– Подобные вещи меня не касаются, – весело заявил Левиас. – Я иду туда, куда скажут, и делаю то, что приказывают, и, конечно, верю в Бога. Планы королей и министров – не мое дело.

«Но именно планы королей и министров определяют – жить таким людям, как мы, или умереть», – подумал Порто.

Он все еще с горечью вспоминал Вареллана, хотя герцог Наббана давно умер. Тысяча солдат из Пердруина воевала под знаменами Вареллана, но менее половины вернулось домой, их принесли в жертву, чтобы удержать земли аристократа из Наббана. Это стало одной из причин, по которым Порто повлекло на север, к королю Саймону и королеве Мириамель, которые думали о защите всех своих граждан, а не только богатых.

Левиас вытер нож о штаны, а потом посмотрел на свое отражение на клинке.

– Ну, теперь мы выглядим, как настоящее отребье. Не пора ли спуститься вниз и присоединиться к их празднику?

– Они собираются здесь именно для этого? Ради фестиваля? – спросил Порто.

Левиас спрятал нож в ножны.

– Я уже говорил, что почти ничего про них не знаю, и могу опираться только на слухи. Каждый год кланы съезжаются сюда, к этому озеру и горам, которые считают священными. Они торгуют с чужаками, обмениваются невестами и лошадьми, разрешают споры, приносят жертвы своим диким богам. Это единственное время, когда они собираются вместе, за исключением тех случаев, когда умирает кто-то из великих вождей – «шан», как они их называют. Но у обитателей лугов уже много лет нет такого лидера, как не было его во время последней войны. Вот почему нам нет нужды беспокоиться из-за их огромной численности. Единственные, кого таны тритингов ненавидят больше, чем жителей городов, это другие таны. Они постоянно друг друга обманывают, и у каждого тана столько поводов для кровной мести, сколько у пса блох. А теперь пойдем, сэр Порто. – Он закинул на плечи мешок и повел вниз лошадь по узкой, извивающейся тропе. – Сейчас нам следует думать не о танах, а о графе Эолейре.

Порто последовал за ним, стараясь не обращать внимания на боль в коленях, которая возникала после каждого шага вниз. Думать об Эолейре – правильная мысль, но поможет ли это его найти среди тысяч тритингов, ненавидящих людей из городов.


– Боже мой, – прошептал Левиас, снова начавший упоминать имя Господа всуе, – ты ее видишь? Она выставила наружу половину своих сисек! А я думал, что тритинги не выпускают своих женщин из фургонов.

Порто вслед за сержантом повернулся посмотреть на широкобедрую женщину тритингов, которая уверенной походкой прошла мимо них, демонстрируя всем огромный вырез.

– Может быть, она пытается найти мужа, – предположил Порто.

– Я слышал, что тритинги иногда берут несколько жен. – Левиас наклонился ближе, потому что теперь их со всех сторон окружали обитатели лугов. Вдоль грязных обочин выстроились фургоны, некоторые совсем скромные, другие роскошные, точно дворцы на колесах, рядом с большинством имелись временные загоны с лошадьми и домашним скотом. – Они попирают законы Бога, – продолжал Левиас. – Интересно, согласилась бы моя жена, упокой Господь ее душу, делить меня с другой женщиной?

– Она бы подумала, что тебя хватит на всех, так мне кажется, – сказал Порто.

Левиас посмотрел на него.

– Шутка! – сказал сержант и усмехнулся. – Порто Суровый пошутил. Не лучшим образом, но все равно… – Его внимание привлек большой фургон, с грохотом кативший по центру дороги, управлял им гримасничавший бородатый мужчина, которого совершенно не беспокоило, задавит он кого-то или нет. Левиас и Порто отскочили в сторону, но их окатило грязью из-под колес.

– Мы могли просто подождать, пока проклятые фургоны позаботятся о нашей маскировке, – проворчал Левиас, стирая большую часть грязи с колен и щиколоток.

– Как ты думаешь, где могут быть разбойники? – спросил Порто.

– Ну, это нам предстоит выяснить. Я понятия не имею, – ответил Левиас.

В одном они совершенно точно не сомневались: сделать это будет очень нелегко. Они находились почти в городе, где собралось огромное количество людей, и ни один из них никогда не бывал в таких местах. Насколько хватало глаз, начиная от подножия гор и до озера, по берегам раскинулись лагеря разных танов, повсюду виднелись колеи, оставленные колесами фургонов, а также широкие полосы грязи, совсем как на главной улице Эрчестера. Над землей плыли клубы дыма множества костров, отчего глаза у Порто начали слезиться. В этот безветренный день дым в некоторых местах был таким густым, что видимость ограничивалась дюжиной шагов.

Еще одно кусачее насекомое село на руку Порто. Он одним ударом его раздавил, и на рубашке остался кровавый след – оставалось надеяться, что кровь принадлежала кому-то другому. Летающие гады тучами носились вокруг озера – громадные слепни, комары и прочие мерзкие существа, которых ему не доводилось видеть прежде. Пока Порто изучал останки ужалившей его твари, он услышал крики неподалеку – оказалось, что два тритинга устроили схватку прямо в грязи и обменивались ударами, а вокруг собирались зрители, всячески подбадривая соперников.

– Где бы ни находился граф Эолейр, мы должны найти его как можно быстрее, – сказал Порто. – Мне тут не нравится. – Им навстречу проехала семья на маленькой повозке. Дети смотрели на двух чужестранцев так, словно впервые видели подобных им людей, и на их лицах появилось куда больше недоверия, чем любопытства. – Нас окружает десять тысяч врагов.

– Книга Эйдона говорит нам: «Даже если я среди врагов, я буду повторять Твое имя в своем сердце, о мой Господь, Хранитель Небесного Сада, и все со мной будет хорошо».

Порто ничего не ответил. Он по собственному многолетнему опыту знал, что, когда к тебе подступают люди с мечами и топорами, имя Господне в твоем сердце не сможет тебя защитить. Смерть слишком большого числа любивших Бога людей стала тому подтверждением.


Они шли дальше по широкой грязной тропе, исполнявшей роль дороги, вдоль северного побережья озера, фургоны теснились очень близко друг к другу, повсюду находилось столько разных людей, что Порто казалось, будто он находится в городе. Он видел темнокожих враннов, чьи фургоны иногда были такими же роскошными, как у некоторых тритингов. Другие тащили все, чем владели, на собственной спине, в том числе и товары для продажи. За многими брели их семьи, и даже самые маленькие дети несли какие-то вещи размером с них самих. Всякий раз, когда Порто замечал человека, не похожего на тритинга, или темнокожего торговца вранна, он старался проследить, откуда они появились и куда направляются.

Он знал, что не только обитатели лугов и разбойники приходят в Танемут, но солдаты и смутьяны со всего Светлого Арда, многие из которых спасаются от закона. Они нанимались в кланы тритингов, которые планировали напасть на своих соседей или сами опасались нападения. Такая работа никогда не бывала продолжительной, ведь сезон кровной вражды имел ограничения по времени, но худшие наемники из соседних стран приходили сюда, чтобы заработать, а заодно и бежать от закона.

«То, что необходимо всем нам, – признал для себя Порто. – Разве я поступал иначе, оставаясь с лордами, которые платили за мой меч? Еще несколько ночей, когда меня находили пьяным или сбежавшим с поста, да простит меня Бог, сколько раз я мог лишиться лорда и стать одиноким рыцарем, в особенности в худшие мои годы, и оказаться здесь, чтобы продать свой меч. Очень усталый и старый меч».

Но все получилось иначе. И сейчас он внимательно смотрел по сторонам. Торговцы из Наббана старались находиться только в тех местах, которые предназначались для рынка. Чужаки, многие с многочисленными шрамами, собирались на восточном конце озера, у подножия тех самых гор, с которых спустились Порто и его спутник.

– Если бы мы знали, как здесь все устроено, то не стали бы обходить проклятое озеро, – проворчал Левиас, стирая пот со лба.

Порто ничего не ответил, глядя в сторону западного берега озера – туда, где собирались кланы тритингов, – и ближайшей горы, о которой сержант ему рассказывал утром, на ее вершине стоял старый камень, который тритинги называли Молчун, являвшейся их священным местом.

На берегу озера, под западными холмами, раскинулся самый большой лагерь, забитый фургонами, переполненный людьми и животными, – их было так много, что Порто даже не пытался считать. Мимо прошли два торговца из Наббана, и из их разговора Порто узнал, что это лагерь Рудура Рыжебородого, тана клана Черного Медведя, и Средних тритингов; Рудур находился ближе всех к тому, чтобы называться правителем тритингов.

«Может быть, Эолейр там, – подумал Порто. – Совсем недалеко от места, где мы сейчас стоим. Бинабик сказал, что его могли захватить собиравшиеся в Танемут разбойники, которые не являлись членами никакого клана, но разве можно знать наверняка, когда на земле такое множество следов? И даже если тролль прав, разбойники вполне могли отвести графа к этому Рудуру, рассчитывая оказать ему услугу».

Но, бросив еще один взгляд на две дюжины крупных, хорошо вооруженных воинов, охранявших лагерь, Порто пришел к выводу, что, даже если Эолейр находится там, у них с Левиасом вряд ли появится шанс его освободить.

«Если он еще жив», – подумал Порто, который все больше сомневался в успехе их миссии. Он даже подумать не мог, какими многочисленными окажутся тритинги, собравшиеся возле озера, и каким опасным будет это место для двух солдат из Эркинланда.

Когда они проходили мимо входа в огромный лагерь клана Черного Медведя, Порто заметил, что у изгороди, идущей вдоль берега озера, собираются люди, точно зрители, ожидающие парада.

– Посмотри на них, – сказал он Левиасу. – Как ты думаешь, они собрались посмотреть, как Эолейра приведут к тану Рыжебородому? Впрочем, мы все равно ничего не сможем сделать.

– Может быть, – ответил Левиас. – Давай отыщем безопасное место и посмотрим, что будет дальше. В любом случае узнаем, здесь ли он.

Порто не казалось, что собравшаяся толпа ждет казни, скорее они рассчитывают не на такие смертельные развлечения. Впрочем, он плохо понимал мотивы поведения тритингов, которые больше любили кровавые состязания и жестокие наказания, чем жители городов. Ни Порто, ни Левиас не говорили на языке обитателей лугов, хотя Порто все еще помнил несколько слов с тех пор, как сражался у берегов озера Тритингов. Однако здесь хватало чужаков, говоривших на наббанайском языке и вестерлинге, и вскоре Порто уже понял, что предстоит встреча и переговоры – Рудур призвал одного из вождей кланов, быть может, чтобы наградить или наказать.

Солнце, окутанное алым сиянием, исчезло за холмами, и толпа возбужденно зашумела.

– Ты высокий, но не такой уж большой! – закричал кто-то на наббанайском языке.

Послышались новые насмешки, и сначала Порто не понял, над кем потешаются зрители, но тут увидел, как к лагерю клана Черного Медведя приближается темноволосый мужчина, возвышавшийся над толпой собравшихся. Он был бледным для обитателя лугов, но одет как вождь – в меха и кожаные ожерелья, а его поза указывала на то, что он не обращает внимания на несущиеся из толпы оскорбления. За ним следовала дюжина всадников, большинство с эмблемами клана Жеребца, одного из самых сильных среди Высоких тритингов, а также еще несколько человек, но Порто не сумел понять, к какому клану они принадлежат. Все они были вооружены, но оружие осталось в ножнах или на поясе, когда они приблизились к воротам.

Молодой мужчина, ехавший рядом с вождем, привстал на стременах и что-то крикнул стражникам, стоявшим по другую сторону тяжелых деревянных ворот. Через мгновение они отворились, воины клана Черного Медведя разошлись в стороны и пропустили темноволосого мужчину и его отряд. Гости проследовали к самому большому фургону и разноцветным шатрам, стоявшим вокруг него, в задней части лагеря.

– Рудур поставит его на место, нужно только немного подождать, и все это увидят, – сказал кто-то на наббанайском. – Рудур никому не позволит взлететь выше, чем он.

Порто повернулся, чтобы посмотреть на мужчин у себя за спиной, и увидел троих в грязной одежде, которая наверняка была безупречно чистой, когда они отправились в путь.

– А кто это только что въехал в лагерь? – спросил Порто у бородатого мужчины. – Вождь клана Жеребца?

Купец бросил на него быстрый подозрительный взгляд, но ответил:

– Его зовут Унвер – он тан северных кланов, который хочет занять более высокое положение. Судя по всему, он уже успел сделать себе имя, и Рудур хочет встретиться с ним лицом к лицу. – Купец прищурился и посмотрел в темноту. – А кто ты такой, друг? Я тебя не узнаю.

– Мы наемники, – ответил Порто. – Ищем работу.

– Возможно, нам понадобятся такие люди. – Купец окинул его придирчивым взглядом с головы до ног. – Однако я должен сказать, что вы не самые впечатляющие наемники из тех, что мне доводилось видеть. Ты, сэр, очень стар, а твой спутник слишком толстый. Вы оба не можете рассчитывать на полную плату.

Левиас зашевелился.

– Что он говорит? – спросил он.

– Они хотят нас нанять, – ответил Порто, который отнесся к происходящему с юмором.

– Тогда скажи им, что нам не нужна их вонючая работа. – Похоже, Левиас узнал слово «толстый».

– Мой спутник благодарит вас за предложение, но мы уже нашли работу, – Порто вновь перешел на наббанийский. – Но, пожалуйста, ответьте еще на один вопрос. Почему так много людей собралось, чтобы посмотреть, как тан встречается с Рудуром? Должно быть, такие встречи бывают довольно часто?

– На самом деле, нет, – ответил купец, а потом огляделся по сторонам и понизил голос: – Этот тан Унвер… кое-кто утверждает, будто шан вернулся.

Порто уже доводилось слышать этот титул – он означал: великий король, тан над всеми танами.

– Неужели правда? – спросил Порто.

– Да хранит нас Эйдон. – Купец сотворил знак Дерева на груди, широко и многозначительно, а на его круглом лице появилась искренняя тревога. – Нам лучше молиться, чтобы это было не так, – в противном случае все наши города сгорят.


Раздосадованный Эолейр, настроение которого становилось все хуже, закутался в плащ и наклонился к огню. Он радовался, что лето еще не закончилось, но уже давно отвык спать на земле, и его слабое старое тело и хрупкие кости давали о себе знать. Кроме того, кусачие насекомые, живущие у озера, казалось, имели что-то личное против него. А хуже всего было то, что с завязанными запястьями он не мог почесать укушенное место. Только разговор мог отвлечь его от печальных мыслей, но длиннобородый Хотмер был не слишком болтливым.

– И почему все так заинтересовались встречей Рудура Рыжебородого с каким-то таном? – снова спросил Эолейр, потому что в первый раз так и не получил ответа.

Вечером большая часть отряда Агвальта покинула лагерь, чтобы насладиться удовольствиями, которые мог предоставить Танемут. Несколько человек отправились в лагерь клана Черного Медведя, расположенного у подножия священных гор, – их заинтересовали слухи о Рыжебородом и новом тане клана Жеребца.

Хотмер сделал большой глоток из меха, а потом предложил его Эолейру, который умудрился сделать пару глотков, несмотря на связанные запястья.

– Ничего интересного, – сказал разбойник, а потом, после некоторых размышлений, добавил: – Я ненавижу этих людей.

Эолейр не сразу его понял.

– Тритингов? – уточнил он. – Но разве ты сам не из их числа?

Хотмер сердито фыркнул.

– Но я не из кланов. И не из тех, кто родился в Гадринсетте.

Эолейр решил пока не отвлекаться на последние слова Хотмера.

– Но кто такой этот Энвер и почему все о нем говорят?

Хотмер сплюнул в огонь и некоторое время смотрел, как шипит плевок.

– Унвер, а не Энвер. Потому что поговаривают, что он шан.

Эолейр слышал это слово, но очень давно, еще во времена своей молодости.

– Что-то вроде военачальника?

– Избранный богом, – сказал Хотмер. – Он должен объединить все кланы. Говорят, что знаки следуют за ним, как птицы за крестьянином, сажающим зерна. – Он вздохнул и сделал еще один глоток из меха. – Дерьмо и больше ничего.

Это было заметно больше, чем Эолейру обычно удавалось вытянуть из Хотмера.

– Иногда мне кажется, что боги не особо интересуются нашей жизнью, в отличие от того, что принято считать, – заявил Эолейр. – Неужели они слушают каждую молитву? Выполняют ли они пожелания одного человека и отвергают другого? Мой народ считает, что боги спорят и даже сражаются между собой, как люди. Как ты думаешь, такое может быть?

– Не знаю. Мне все равно. – Хотмер замолчал, погрузившись в собственные мысли, он больше не хотел разговаривать.

Эолейр уже собрался перебраться туда, где все спали, когда к ним подошел Главарь разбойников Агвальт, который вернулся из того места, где выпивки было более чем достаточно. Светловолосый разбойник остановился и посмотрел на Хотмера и Эолейра.

– Ты не гасила костер ради меня, мама? – спросил он у Хотмера. – Ты приготовила мне лепешки на горячих камнях?

Хотмер ничего не ответил. Вождь повернулся к Эолейру:

– Вот. Дай мне твои руки.

Граф не доверял пьяной болтовне разбойника, к тому же в последнее время он двигался не слишком быстро, что рассердило Агвальта.

– Клянусь сожженными пальцами Тасдара, поторопись! Ты заставляешь меня пожалеть о своей доброте.

Когда Эолейр наконец протянул к Агвальту руки, тот развязал узел, и веревка упала на землю.

– Вот так. Мы ведь не хотим, чтобы твои руки почернели и отвалились, верно? Мы ведь собираемся получить за тебя хорошую сумму золотом. Ну, давай, разотри запястья. Твоя свобода продлится недолго.

– Тем не менее благодарю. – У Эолейра появилось ощущение, что его руки кто-то колет невидимыми иголками.

– Если хочешь продемонстрировать свою благодарность, не делай ничего, что заставило бы меня пожалеть о моей доброте. Я бы предпочел получить выкуп за целого тебя, но возможны и другие варианты. Мы друг друга поняли?

– Да, поняли.

Однако Агвальт не уходил, он продолжал стоять на месте, слегка покачиваясь.

– Я видел так называемого шана, – заявил он. – Он въехал в лагерь Рудура с дюжиной воинов из клана Жеребца, надменный до последнего предела. Он глупец. Рудур съест его, как весеннего ягненка, и выплюнет кости.

– Вы не верите, что он шан?

Агвальт вновь обратил свое рассеянное внимание на Эолейра.

– Разве бывало когда-то, чтобы те, что называли себя шанами, оказывались ими? – спросил он.

– Я слышал легенды о тане, который сумел объединить племена, – сказал Эолейр.

– Ты имеешь в виду Эдизеля. Да, его называли шаном. – Агвальт рыгнул и вытер рот кулаком. – Он умер во времена моего прапрапрадеда – его убил собственный сын и стражи после очередной проигранной вой- ны обитателям городов. Ну и какой он был после этого шан? Агвальт снова рыгнул. – А теперь дай мне свои руки, граф Над Как-там-тебя, я свяжу их снова, чтобы ты не вздумал учинить какое-нибудь безобразие. – Агвальт перевел слегка затуманенный взор на Хотмера. – Ты за него отвечаешь, жеребец.

Хотмер презрительно фыркнул.

– Это не мой клан.

– Тогда тебе следует радоваться, что ты нашел таких замечательных спутников, как мы. Когда ты живешь в лугах, опасно оставаться одиночкой, нужно, чтобы кто-то прикрывал тебе спину. – Агвальт хлопнул Хотмера по плечу, достаточно сильно, чтобы тот крякнул, неприятно улыбнулся Эолейру, а потом побрел в сторону лагеря.

### Глава 16. Два Санцеллана


Его святейшество Видиан II, ликтор эйдонитской церкви, невысокий мужчина на десять лет старше Мириамель, обладатель веселой улыбки, которую он использовал, как дикобраз иголки, чтобы держать людей на расстоянии, был похож на умеренно успешного лавочника, если бы не дорогие одеяния, изящно расшитые серебром и золотом. А здесь, в собственных покоях, в глубинах Санцеллана Эйдонитиса, ликтор носил черную ермолку вместо одной из высоких шляп, чтобы сделать вид, решила Мири, что это просто встреча старых друзей, которые – так уж случилось – являются едва ли не самыми могущественными людьми Светлого Арда.

– Я так рад, что у нас появилась возможность поговорить, ваше величество, – сказал Видиан, поглаживая существо, сидевшее у него на коленях и почти скрытое складками тяжелой мантии. – Я рад снова видеть вас при более благоприятных обстоятельствах.

Мириамель попыталась улыбнуться, но у нее не получилось. Семь лет назад ликтор Видиан прибыл в Эркинланд на похороны Джона Джошуа, и, хотя в тот момент она испытывала благодарность к ликтору, сейчас это воспоминание было для нее тяжелым.

– И я тоже рада, – наконец удалось ответить ей. – Жаль только, что я не могу провести с вами сегодня больше времени.

– О да, конечно, свадьба. – Видиан слегка подвинул кучку меха и жира у себя на коленях, и Мири удалось разглядеть очень маленького бульдога с выпуклыми глазами и выдающейся вперед нижней челюстью. – Мы бы хотели там побывать, не так ли, Фракси? – Он поднял глаза и увидел, что Мири смотрит на собаку. – Его полное имя Феракс, потому что он невероятно свирепый. – Ликтор улыбнулся и почесал подбородок собаки. – В любом случае я сожалею, что не смогу участвовать в сегодняшних празднествах, но мне не позволяет моя немощь. – Он указал на свою распухшую левую ногу, лежавшую на подушке. – Подегрис, так называют ученые люди эту болезнь, но всем остальным она известна как «подагра». Пожалуйста, не думайте, что причина моего недомогания избыточное употребление горячительных напитков, ваше величество. Вы можете спросить эскритора Ауксиса, если не верите мне, – я воздержан, как цветок, пьющий только воду.

Мири знала, что не физическая немощь является истинной причиной, по которой Видиан намеревался пропустить свадьбу графа Друсиса и Турии Ингадарис. Связи ликтора с дядей невесты Далло были хорошо известны, поэтому ликтор хотел хотя бы формально дистанцироваться от церемонии, гораздо более выгодной для Ингадарисов, чем для Бенидривисов.

– Я не сомневаюсь, что вы огорчены, ваше святейшество, – сказала Мириамель.

– Но, ваше величество, вы же не собираетесь уходить? У вас ведь есть карета, не так ли? До поместья Далло совсем недалеко. Позвольте мне попросить отца Фино принести еще вина – во всяком случае, для вас. Меня радует, что хотя бы кто-то может насладиться вещами, которые мне недоступны.

«Например, похоронить собственного ребенка?» – подумала Мири, которую потряс неожиданно накативший на нее прилив гнева. Откуда взялся этот внезапный порыв ярости? Видиан не был святым, но и монстром Мири его не считала, и он казался искренне опечаленным, когда умер Джон Джошуа. Она постаралась скрыть замешательство, промокнув губы салфеткой.

– Я бы с радостью, ваше святейшество, но боюсь, не смогу остаться. Часы пробили совсем недавно, и скоро мне пора уходить.

– Конечно, как пожелаете. – Видиан выглядел разочарованным. Он поднял собственную чашку, сделал глоток и печально посмотрел на королеву. – Должен признать, что вода с шалфеем – не тот напиток, что был создан для мужчин. Но я думаю, что Бог хочет моего смирения, используя болезнь, чтобы напомнить мне: ничто не стоит твердо на Его Земле, если Он это не поддерживает. – И, словно бы для того, чтобы компенсировать собственные лишения, ликтор предложил кусочек хлеба Фракси.

Глаза бульдога так гротескно выпучились, когда он глотал угощение, что Мири испугалась, как бы они не лопнули.

– Мне действительно пора уходить, – повторила она.

Видиан кивнул и улыбнулся, но принялся рассказывать историю о том, как Фракси коварно гавкнул на секретаря ликтора, и тот от испуга перевернул чернильницу.

Мириамель росла как дочь принца, теперь же занимала королевский трон. Она редко беспокоилась, если ей приходилось заставлять кого-то ждать, но свадьба Друсиса и Турии Ингадарис имела не просто огромное значение, ее сопровождало множество весьма неприятных чувств. Мириамель начала думать, что Видиан совершенно сознательно пытается заставить ее опоздать.

«Еще одна странная идея, – сказала она себе. – Я совсем недавно вернулась в Наббан, но уже повсюду вижу заговоры».

Где-то высоко над ними колокол башни святого Танато пробил полчаса, но ликтор Видиан продолжал болтать, словно сойка на ветке.


Джеса не чувствовала такого возбуждения и страха с тех пор, как держала на руках Бласиса сразу после того, как Кантия его родила. Джеса не могла дождаться начала свадьбы, тот факт, что она будет принимать в ней участие, вызывал у нее трепет, и девушку радовало, что после главного пира она и остальные слуги смогут устроить собственный праздник. Но ей было страшно находиться в огромном доме графа Далло, настоящей крепости, защищенной высокими стенами, где собралось множество солдат, одетых в цвета «Буревестников» Ингадариса. И все же, пусть и в окружении врагов герцога, Джеса говорила себе, что ничего не может случиться с герцогиней или с кем-то из ее окружения, пока та находится в доме графа.

В зале собрался весь цвет Бенидривисов, кроме самого герцога Салюсера, который отправился на север с визитом в семейные владения в Ардивалисе. Джесе казалось странным, что герцог не будет присутствовать на свадьбе собственного брата, пусть они и смотрели на многие вещи по-разному, но она знала, что Салюсер был мудрым и справедливым человеком, поэтому пришла к выводу, что тот все сделал правильно. Вне всякого сомнения, герцог не опасался того, что могло здесь произойти, в противном случае он бы не позволил приехать на свадьбу жене и двум своим детям.

«Глупая девчонка, – сказала она себе. – Не забывай, здесь королева Мириамель – королева всех земель! Ничего плохого просто не может случиться». Но королева еще не приехала после визита к ликтору в Санцеллан Эйдонитис, и герцогиня Кантия начала тревожиться.

– Я обещала, что дождусь ее, – сказала герцогиня. – Где она может быть? Зачем вообще его святейшество пригласил ее в тот день, когда происходит столько других событий? – Она отмахнулась от одной из фрейлин, попытавшейся поправить вуаль на ее шляпке, которая сползла на правую сторону лица Кантии, придавая ему странное выражение. – Не сейчас, Миндия! – сказала она. – Бласис, оставайся здесь с сестрой и Джесой. Я не хочу, чтобы ты испачкал костюм до того, как начнется свадьба.

Мальчик посмотрел на нее с нескрываемым отвращением, но подошел поближе к Джесе и Серасине. Джеса редко видела сына герцога – теперь с ним занимались наставники-мужчины, но она его любила, хотя мальчик был ужасно избалованным. Она не сомневалась, что в лагуне Красной свиньи Бласиса уже несколько раз сбросили бы с крыши в воду за такие гримасы.

– Наша добрая леди, вот и она! – сказала Кантия, приподнявшись на цыпочки и выглядывая в окно, выходившее на лужайку перед большим домом.

Она повернулась и поспешно села, стараясь успокоиться, как если бы целый час просидела без движения, что, как прекрасно знала Джеса, совершенно не соответствовало истине.

Королева в окружении нескольких фрейлин, за которыми следовала пара эркингардов, стремительно вошла в комнату.

– Клянусь, что за годы, что прошли с тех пор, как я вышла замуж и стала королевой, мне не доводилось столько ездить в карете, как здесь, в Наббане. – Она уже успела сбросить плащ. – Простите меня, герцогиня. Я опасалась, что вам придется ждать еще дольше – булыжная мостовая испортила мою прическу и сбила в сторону головной убор. Я ужасно выгляжу.

Когда фрейлина Кантии бросились к королеве, чтобы привести в порядок ее волосы, маленькая Серасина проснулась и начала тихонько ворочаться. Девочка проголодалась, но герцогиня отослала кормилицу с каким-то другим поручением, поэтому Джеса намочила палец и засунула его Серасине в рот вместо соска. Она надеялась, что кормилица скоро вернется, ведь никто не хочет, чтобы ребенок плакал во время свадьбы. Во Вранне такое считалось совершенно нормальным, на любых праздниках, но в Наббане считалось плохой приметой.

Джеса посмотрела на Серасину и поцеловала ребенка в маленький круглый лоб. Как такое чудесное существо может не приносить удачу?

– Прошу прощения за то, что вам пришлось ждать, герцогиня, – сказала Мириамель, пока фрейлины суетились вокруг нее, точно пчелы над клевером. – Я без конца повторяла: «Ваше святейшество, скоро начнется свадьба…», а он отвечал: «Конечно, конечно. Вы знаете, что я руководил церемонией на свадьбе графа Далло? Как обидно, что я не смогу сделать то же самое для своей племянницы, но моя нога, вы же понимаете…», и так далее и тому подобное. Я уже начала опасаться, что он меня никогда не отпустит. – Но Джесе показалось, что королеву встревожило кое-что посерьезнее, чем наскучивший ликтор.

– Его святейшество любит поболтать. – Кантия старалась говорить небрежно, но не вызывало сомнений, что ей не терпелось поскорее спуститься вниз. – Теперь все в порядке, ваше величество? Мы можем идти?

Королева Мириамель оглядела Кантию, одетую в светло-синее праздничное платье, потом перевела взгляд на свое, темно-зеленое. И нахмурилась.

– Я похожа на сосну, – сказала она. – Однако не существует такого закона, который запрещал бы сосне быть королевой, так что мы можем идти.


Королева Мириамель пошла первой, и ее выход предваряли лишь два эркингарда и их капитан, молодой серьезный северянин с прямой спиной, которого, как Джеса слышала, звали сэр Юрген. За ними шествовала герцогиня Кантия, а также ее ближайшие друзья и родственники, далее – оставшаяся королевская стража и фрейлины обеих аристократок. Сэр Юрген, который потратил немало сил, чтобы выучить все коридоры и повороты, провел всю компанию через огромный особняк. В одно из широких, полностью распахнутых окон на нижнем этаже, чтобы впустить внутрь тепло и свет чудесного летнего дня, они увидели, что остальные гости уже собрались в великолепном саду графа Ингадариса. Джеса даже успела разглядеть юную Турию Ингадарис, ожидавшую в беседке вместе с эскритором Ауксисом в золотых одеяниях начала церемонии. Джеса подумала, что невеста еще совсем ребенок, худенький и маленький.

– Благодарение всем святым, – тихо сказала герцогиня у нее за спиной, – они не начали без нас.

– Они бы не осмелились, – сказала королева. – После того как я тряслась по бесконечным жутким булыжникам? Мне бы пришлось приказать отрубить им всем головы!

Несмотря на чудовищный смысл этой фразы, у Джесы не было полной уверенности, что королева шутит. Звучали ее слова вполне серьезно.

Вся компания спустилась по узкой винтовой лестнице в открытую аркаду, соединявшую одну часть огромного дома Далло с другой. Ступеньки уходили вниз с каждой стороны аркады – одна дорожка уходила вправо, Джеса решила, что она должна вести к главному входу в дом, другая шла к роскошному зеленому саду графа. Серасина на руках у Джесы снова начала хныкать, и, когда королева Мириамель внезапно остановилась у начала ведущих к саду ступенек и подняла руку, Джеса уже не сомневалась, что ее сейчас отругают. Но сэр Юрген повернулся – он уже успел спуститься на несколько ступенек – и мгновенно оказался рядом с королевой, положив руку на рукоять меча.

– Ваше величество? – сказал он. – Что?..

– Тихо, – сказала она. – Кто-то идет.

Юрген склонил голову, а герцогиня, остальные стражники и фрейлины резко остановились, наталкиваясь друг на друга.

– Ваше величество, – спросила одна из фрейлин, – почему мы не идем дальше?

– Помолчите. – Королева Мириамель продолжала держать руку поднятой вверх, как священник, благословляющий толпу, но ее лицо внезапно стало напряженным и очень усталым. – Я слышу звон мечей.

Теперь уже все услышали топот ног, и Джеса могла лишь молча стоять, прижимая маленькую Серасину к груди, но сердце билось так быстро, что она боялась, ребенок это почувствует.

Из-за угла дома появилась группа мужчин, не менее дюжины, и они сразу направились к аркаде, где остановились королева и ее сопровождение, явно приготовившись к схватке – несколько человек были вооружены мечами, остальные – дубинками и жуткими копьями. Сердце Джесы устремилось к горлу, мешая ей дышать.

– Встаньте у меня за спиной, ваше величество, – сказал Юрген.

Но королева проигнорировала его слова.

– Стойте! – произнесла она так громко, что маленькая Серасина испуганно заплакала.

Отряд вооруженных людей замедлил шаг, увидев множество людей в аркаде, но после единственного слова королевы замер на месте.

– С дороги! – крикнул мужчина с темной бородой и блестящими глазами.

– Ваше величество, – едва слышно прошептал Юрген, но королева даже не посмотрела в его сторону.

– Господа, я не вижу ваших приглашений на церемонию, – громко продолжала королева. – Быть может, вы покажете их моей страже, и тогда мы сможем вместе пожелать всего наилучшего невесте и жениху.

– Если вы не уберете отсюда свою задницу, то мы пройдем сквозь вас, миледи, – заявил бородатый мужчина, поджав губы. – И сквозь ваших стражников.

– Сэр Юрген, – сказала Мириамель, – дайте мне ваш меч.

На мгновение рыцарь потерял дар слова.

– Ваше величество? – наконец пробормотал он.

Она вытянула руку, продолжая смотреть на бородатого мужчину. Даже Джеса видела, что для Юргена отдать меч было все равно что добровольно согласиться на то, чтобы ему отсекли руку, но он вытащил клинок из ножен и протянул королеве рукоятью вперед. Две группы застыли друг напротив друга, придворные и стражники с одной стороны, наемные убийцы с другой.

– Я Мириамель, – заговорила королева медленно, но очень четко, – дочь Верховного короля Элиаса, внучка Верховного короля Престера Джона. Сейчас я Властительница Верховного престола. Если у кого-то из вас хватит мужества атаковать свою королеву, подойдите и сделайте это. И я обещаю, что, кто бы это ни был, он не уйдет, не пролив собственной крови.

– Ваше величество, нет! – закричала Кантия, но королева обратила на нее ничуть не больше внимания, чем на Юргена.

– И я вижу, что по крайней мере один из вас носит крест Короля-Рыбака, – продолжала королева, глядя на одного из убийц, чья туника распахнулась, открыв эмблему герцога. Часть наемников смотрела на нее так, словно у них на пути встало мифическое чудовище, и даже бородатый вожак выглядел смущенным. – Стража, оставьте его в живых, чтобы ни случилось. Королевские палачи выяснят, имеются ли у него основания носить этот символ. – Она повернулась к своим солдатам: – Вы меня слышали? Взять его живым. Мы не сможем заставить его кричать, если он будет мертв.

Мгновение все находилось в неустойчивом равновесии, как на рыночных весах. Джеса незаметно отступала назад, собираясь повернуться и сбежать с ребенком.

– Кто эти люди, мама? – спросил маленький Бласис, стоявший рядом с герцогиней.

А затем равновесие было нарушено. Мужчина с крестом Бенидривинов под плащом внезапно повернулся и бросился бежать, через несколько мгновений к нему присоединилось большинство его товарищей. Бородатый успел лишь прокричать проклятие и со всех ног помчался за остальными.

– Чего вы ждете, сэр? – сказала королева Юргену, возвращая меч. – Я отведу леди в безопасное место. Идите и поймайте этих типов. Возможно, у нас нет королевского палача, но я все равно хочу, чтобы человек с крестом герцога уцелел и был допрошен.

Юрген находился в полнейшем замешательстве, но у него хватило присутствия духа собрать своих людей и поспешить за сбежавшими наемниками, крикнув на бегу, что ему нужна помощь. Через несколько мгновений они исчезли, и Джеса услышала встревоженные крики, доносившиеся снизу, из сада.

Джеса поняла, что дрожит, словно ива на сильном ветру, и села на ступеньку, укачивая маленькую Серасину. Она прижимала ребенка к груди и тихонько ей напевала, все еще не в силах поверить в то, что произошло у нее на глазах. Все случилось так быстро!

Кто-то наклонился над ней. Джеса подняла голову и увидела королеву. Ее лицо было бледным.

– Не бойся, – сказала она. – Она справится лучше, чем мы. В таком возрасте дети мало что понимают и почти ничего не помнят. – Королева Мириамель сделала глубокий хриплый выдох. – О, Боги, у меня ужасно дрожат колени. Угрожать наемникам мечом, который я не держала в руках уже много лет! И о чем только я думала? А теперь подвинься, дитя. Мне нужно сесть рядом с тобой, иначе я упаду. Проклятое жесткое платье!


После церемонии граф Далло Ингадарис подошел к Мириамель. Хозяин замка выглядел неподдельно огорченным, но в Наббане лишь очень немногие могли занять высокое положение и не уметь убедительно лгать.

– Ваше величество, – сказал он, – мне рассказали о вашем отважном поступке, и я благодарю вас от всего сердца. Лишь всезнающему Господу известно, что собирались сделать те люди.

– Вам нет нужды меня благодарить, – ответила Мириамель. – Я поступила так, как считала правильным в тот момент. Иногда головорезы испытывают благоговение перед силой и титулами.

– Какое мужество. – Он удивленно покачал головой. – Ваш муж – наш король – будет вами гордиться.

– Мой муж назовет меня идиоткой, – сказала она и невольно рассмеялась. Сейчас Мири хотелось только одного: вернуться в Санцеллан Маистревис и забраться в постель – ей дорого обошелся героический поступок, – но она твердо решила досидеть до конца пира и только после этого уехать в одной карете с герцогиней Кантией. – И он будет совершенно прав.

– Я должен с сожалением сообщить, что большинство наемников сбежало, – сказал ей Далло. – И несколько убиты. Мы во всем разберемся, ваше величество, я обещаю.

– Пожалуйста, держите меня в курсе, милорд.

В другой части сада юная невеста Турия принимала поздравления. Ее мужа, Друсиса, нигде не было видно. Молодая женщина выглядела такой хрупкой, что Мири неожиданно ее пожалела.

«Ей придется многому научиться. Очень многому», – подумала Мириамель.

Далло снова поблагодарил королеву и вернулся к гостям. Глядя вслед массивному, но легкому на ногу графу, Мири спросила у себя: действительно ли он настоящий злодей, или дают о себе знать демоны ее детства.

«На самом деле, – сказала себе Мири, – в этом городе никому нельзя доверять».

Она вдруг поняла, как сильно ей не хватает подруги Роны, которая посмеялась бы вместе с ней над очевидной неискренностью придворных Наббана.

Сэр Юрген незаметно подошел к большому церемониальному креслу, на котором сидела Мири, и поклонился, но прежде, чем он успел заговорить, королева подозвала графа Фройе. В каждой руке Фройе держал по чаше с вином и одну из них предложил королеве, но она сразу отказалась. Тогда он протянул ее Юргену, тот с радостью ее принял и осушил залпом, словно давно ждал возможности утолить жажду.

– Я слышал, что сказал Далло, – тихо начал Юрген. – Да, несколько наемников убито, но их вожак сбежал, и ни у кого из убитых не нашлось под плащами знаков Бенидривин.

– Но вы ведь также их видели, верно? – спросила королева.

– Да, ваше величество. Король-Рыбак, ясно, как божий день.

– Значит, их послал тот, кто находится на службе у Салюсера, или они действовали от собственного имени… или кто-то хотел, чтобы мы так подумали, – предположила Мириамель.

– Вы считаете, это было фальшивое знамя, ваше величество?

Фройе также понизил голос, в результате посреди сада, где играла музыка и дети бегали по дорожкам с украденными лентами, Мири почувствовала себя заговорщицей.

«О, Наббан, – мрачно подумала она, – как быстро ты вовлекаешь нас в свои сети!»

– Да, я думаю, что это возможно, – сказала она. – Здесь ничего нельзя принимать на веру. Впрочем, бывает, хоть и очень редко, что вещи оказываются именно такими, какими кажутся на первый взгляд.

Юргена ее ответ так потряс, что его шепот получился слишком громким.

– Но зачем графу Далло устраивать нападение на собственный дом?

– Чтобы свалить вину на своего врага – брата союзника, конечно, – быстро ответил Фройе. – Но мы ведь не знаем этого точно, ваше величество, верно?

– Верно. Но, как здесь говорят, никогда не рассчитывай на то, что не столкнешься с предательством, когда поднимаешься на Пять Холмов. Так меня учила моя тетя Нессаланта, и я на всю жизнь запомнила ее слова. – Мири мрачно улыбнулась. – Она это знала совершенно точно, да будет Господь тому свидетелем, – жуткая была старая сука, неизменно склонная к предательству. – Она повернулась к сэру Юргену. – Кому-то удалось выяснить, как они сумели попасть в поместье?

– Одни ворота были открыты, а охрану оглушили, – ответил Юрген.

– Вероятно, один или двое головорезов незаметно перелезли через стену, успокоили охрану, после чего открыли ворота и впустили остальных. – Мириамель задумалась. – Вот только странно, что люди, решившиеся на кровавое предательство, не перерезали охранникам горло, чтобы те не подняли тревоги. И как такому количеству удалось сбежать, когда вы их преследовали, Юрген? А ведь вам помогали солдаты графа, шум был такой, что они наверняка его услышали, и люди Далло не могли не появиться, чтобы выяснить, что происходит.

Рыцарь смущенно опустил глаза.

– Нам не повезло. Как раз в тот момент, когда наемники бросились к воротам, появился еще один дворянин со своей свитой, и все перемешалось. Все кричали и ругались. К тому времени, когда удалось разобраться, все, кроме двух головорезов, вскочили на лошадей и ускакали.

– Лошади? – удивилась Мириамель.

– Они были спрятаны на склоне, за стеной, – сказал сэр Юрген.

– Значит, сюда ворвались пьяные смутьяны, которые пришли, чтобы испортить свадьбу, – заметил Фройе. – Все тщательно спланировано.

– Быть может, даже лучше, чем мы сейчас думаем, – сказала Мириамель. – А как зовут дворянина, который опоздал?

– Он с островов. Вы его видели. – Юрген смутился из-за того, что не сумел узнать имени.

– Виконт Матре? – Это показалось Мириамель странным. – Уж очень не вовремя он там появился.

– Ваше величество, – вмешался шокированный Фройе. – Заверяю вас, виконт Матре заслуживает доверия ничуть не меньше, чем я! Все годы, что я с ним знаком, он является стойким приверженцем Верховного престола. Более того, он совсем недавно спас герцогиню Кантию во время уличных волнений.

– В любом случае, ваше величество, – продолжал сэр Юрген, – как мог кто-то знать, что наемники встретят вас и обратятся в бегство? – Он покраснел. – Прошу прощения, но должен признаться, что решил, будто вы утратили разум, когда попросили мой меч. Я даже подумал, что вы сейчас спрыгнете со ступенек и атакуете разбойников, точно существо из древних легенд.

Мири рассмеялась, но теперь, когда ее кровь остыла, мысль о несостоявшейся схватке ее пугала.

– Это был блеф, капитан, просто блеф, – сказала королева. – То, чему я научилась у народа моей матери. Никогда не признавай слабость, никогда не показывай страх и не отступай от собственной лжи, даже если все видят тебя насквозь. – Она вздохнула. – Возможно, вы правы относительно Матре, Фройе. Должна признать, что с того самого момента, как я сюда приехала, мне повсюду мерещатся заговоры. – Она подняла взгляд и поочередно посмотрела на своих собеседников. – Даже сейчас я подозреваю, что все в этом саду, глядя на нас, пытаются угадать, о чем мы беседуем.

– Как ни печально, ваше величество, вероятно, вы правы, – сказал Фройе.

– Тогда отложим разговоры до возвращения в Санцеллан Маистревис. Я смогу лучше представить себе всю картину, когда увижу, как герцог Салюсер отреагирует на новости.

– Он узнает об этом до возвращения из Ардивалиса, ваше величество, – сказал Юрген. – Но вы не верите, что герцог может стоять за нападением?

– Мой добрый капитан, – немного резко ответила Мириамель. – Неужели вы меня не слушали? Если вы хотите приносить мне какую-то пользу, вы должны начать подозревать здесь всех, в противном случае вас найдут с ножом в спине, а мне придется искать другого защитника. Во всем Светлом Арде нет страны, где больше предателей, чем в Наббане, и так было задолго до того, как император Крексис повесил нашего Бога вниз головой на Дереве Казни.

Сэр Юрген и граф Фойе одновременно сотворили знак Священного Дерева.

«И пусть Он поможет мне вернуться в Хейхолт, и пусть мои внуки уцелеют, – подумала она. – Как я жалею, что согласилась сюда приехать».

### Глава 17. Запах ведьминого дерева


Полуденное солнце скрыли мрачные грозовые тучи, когда Ярнульф и остальные наконец вернулись в пещеру, расположенную у подножия горы, где они оставили лошадей. Ярнульфу тот день казался таким далеким, точно он был в другой жизни.

Го Гэм Гара несколько раз заставили тащить сани с тяжелым драконом вверх по склону, когда им приходилось преодолевать препятствия во время спуска, в результате гигант был измучен до предела. Когда они добрались до каменного карниза рядом с пещерой, Го Гэм Гар отпустил сани и застонал так громко, что у Ярнульфа заболели зубы, а потом лег на землю и моментально заснул.

Саомеджи находился всего в нескольких дюжинах шагов с магическим жезлом в руках, заставлявшим гиганта быть покорным, но Ярнульф обошел его по большой дуге. Огромное существо злилось и выглядело усталым в течение нескольких дней. Да, Го Гэм Гар боялся наказания, но это не остановило бы вспышки внезапного гнева, и даже скользящий удар руки гиганта мог привести к сломанным ребрам или к чему-то похуже.

Ярнульф переступил через массу влажной земли, скопившейся у входа в пещеру, и вошел внутрь, где с облегчением увидел, что все лошади живы. Кемме больше никогда не понадобится его конь, и едва ли умирающий Мако снова сядет в седло, но настроение у Ярнульфа улучшилось. Его белая лошадь, Солт, выглядела костлявой, почти призрачной, в пещере воняло мочой и навозом, но он и его скакун сумели уцелеть после долгого и смертельно опасного подъема. Ярнульф мог даже поверить, что его жизнь вернется в обычное русло.

«Однако это обычное русло ведет к смерти, – мрачно напомнил он себе, – так или иначе. Защити меня, Господь, чтобы я смог выполнить Твою волю».

Нежеру вошла в пещеру вслед за ним. Их глаза встретились, но Ярнульф отвернулся. Она подошла к своему коню, потрогала его ребра и живот, потом наклонилась к нему и прошептала в ухо несколько слов на хикеда’ясао.

«Почему отвернулся именно я? – удивился Ярнульф. – Если здесь кто-то грешен, так это хикеда’я, которые одного за другим забрали всех членов моей семьи, а также убили семью отца. И я не сделал ничего плохого этой бесстыдной женщине – она сама предложила мне себя, как обычная смертная шлюха».

Да, его сознание утверждало, что он прав, но что-то внутри ставило эту уверенность под сомнение. Всякий раз, когда Ярнульф смотрел на женщину-полукровку, он испытывал стыд, как будто именно он совершил что-то плохое.

Он вывел Солт из пещеры мимо связанной туши дракона, который, как и Мако, теперь существовал в постоянном полусне. Было странно смотреть на такое огромное существо, видеть, как его грудь, размером с рыбацкую лодку, поднимается и опускается, а дыхание с хрипом вырывается из связанных челюстей.

«В каком необычном мире я живу, если такое чудовищное существо больше не вызывает у меня удивления!» – подумал Ярнульф.

Нежеру вышла из пещеры и заметила, что Ярнульф смотрит на огромный полузакрытый глаз дракона.

– Как ты думаешь, им снятся сны, Королевский Охотник?

Он все еще не мог на нее посмотреть.

– Им снится, что они нас съедают, Жертва Нежеру. Пожирают все, что передвигается на двух или четырех ногах. – Он не смог скрыть горечи в своем голосе. – Но тебя они оставят напоследок, ведь ты самая нежная из нас.

Он отвел свою лошадь к тому месту, где заметил небольшой участок зеленой травы, и предоставил ей утолить голод, а сам присел рядом отдохнуть. Саомеджи вытащил Мако из гамака на санях, положил без особой заботы едва живого хикеда’я на землю и поднял голову.

– Что ты делаешь, Охотник? Разве ты не смотрел на небо? Ты должен добыть нам еды, пока не началась буря.

Несмотря на презрение Саомеджи, Ярнульф понимал, что Певец прав – до наступления ночи осталось совсем немного времени, а ему нужно было сделать кое-что важное. Когда Саомеджи отошел, Ярнульф сел прямо, закрыл глаза и обратился внутрь себя, и довольно скоро перестал слышать окружающие звуки и даже порывы холодного ветра.

«Мой Господь, мой Искупитель Усирис Эйдон, услышь мою молитву. Я полон смятения, но я хочу лишь одного: исполнить Твою волю. Должна ли умереть еще и женщина Нежеру? Одна из них, рабыня Королевы Ведьмы, но я верю, что сумел открыть ей глаза. Она теперь не такая, какой была, когда я ее встретил, – Нежеру задает вопросы, а иногда даже думает самостоятельно. Теперь далеко не каждое ее слово направлено на восхваление ее королевы».

У него получилась очень странная молитва. Ярнульфу вдруг показалось, что он торгуется с Богом, что было ошибкой непомерной гордости.

«Ее отец могущественный человек. Разве не следует сохранить ей жизнь, чтобы она однажды обратила свои вопросы не только к нему, но и к другим людям своего народа? Кто знает, когда и как прорастет подобное зерно? Или она должна умереть? Господи, я слаб. Я глуп. Я почти забыл о своей клятве. Но в последний момент я открыл глаза свету. Помоги мне сейчас. Пошли знак. Должна ли она жить или ей следует умереть? Прости меня, о Господь, потому что я хочу сохранить ей жизнь, но боюсь, что в таком случае она станет угрозой для Твоего дела».

Закончив молитву, он еще немного посидел молча, чувствуя холодный ветер на щеках, надеясь получить указание Господне.

– Ты только посмотри, ленивый смертный, посмотри! – слова Саомеджи нарушили тишину. – Тени уже легли на гору. Ты должен отправиться на поиски еды для червя. И если ты подождешь еще немного, то не сможешь найти дорогу обратно, и мне придется послать за тобой гиганта, чтобы он оторвал тебе руку.

Ярнульф открыл глаза и увидел, как перед ним танцуют снежинки, точно пепел от огня, но никто не пытался развести костер. Снежинки летели вниз из черных мрачных туч, собиравшихся у них над головами.

– Хорошо, – сказал он. – Я пойду. Жертва Нежеру, присоединишься ли ты ко мне? Вдвоем, в две пары глаз, мы сможем быстрее найти добычу.

Она взглянула на Ярнульфа, ее лицо оставалось неестественно неподвижным, но глаза смотрели внимательно, словно она пыталась понять, о чем он думает.

– Если ты займешься ранами Мако, Саомеджи, – наконец ответила она.

– Да, да, – сказал Певец. – Идите. Но поспешите вернуться обратно!


Существовала ли странность, которую она ощущала, но не могла понять, только в Ярнульфе, спрашивала себя Нежеру, или дело в общих чертах, присущих смертным? Если исключить ее собственную мать, она не имела опыта общения с Детьми Заката, но долгое путешествие позволило ей проводить много времени в компании Охотника.

Сначала ей показалось, что они часто оказываются вместе по его инициативе; позднее она и сама стала создавать подобные ситуации. Частично из-за того, что он оказался ближе всего к ее понятию надежного спутника, – что, на самом деле, невероятно ее удивляло. Но вот чего она никак не могла понять – почему он не захотел с ней совокупляться. Она не была отталкивающей или уродливой: иначе ее соперницы среди Жертв не раз указали бы ей на это. И вряд ли для смертных акт совокупления мог быть необычным – в противном случае, они бы не распространялись по всему миру, словно голодные насекомые, поглощая все, что попадалось у них на пути. Его отказ не имел ни малейшего смысла.

Но какое бы препятствие ни стояло между ними, смертный не спешил о нем говорить, и они уже час охотились в молчании. Они сумели поймать несколько кроликов и горного козла, но снегопад резко усилился, и Ярнульф оглянулся через плечо на склон холма, по которому они только что поднялись.

– Жертва Нежеру, – сказал он, – твои глаза лучше моих. Ты видишь следы лошадиных копыт за нами?

Это был странный вопрос. Она оглянулась.

– Несколько. Большинство уже скрыл снег. Ты боишься, что мы не сумеем отыскать обратную дорогу? Когда ты со мной, тебе не стоит об этом волноваться.

– Да, конечно, – сказал он. – Тебя учили читать следы. И убивать врагов королевы.

– Естественно, – ответила Нежеру. – Чему еще меня могли учить? Почему ты такой странный… Ярнульф? – Имя прозвучало непристойно в ее устах. Она не помнила, чтобы когда-нибудь произносила его вслух. – Все из-за того, что я пригласила тебя со мной спариться? Тогда ты можешь успокоиться. Для меня все обстоит так, словно этого никогда не было.

Он повернулся, чтобы посмотреть на нее, а потом похлопал лошадь по шее. Снегопад усиливался.

– Ты действительно хочешь услышать правду? – спросил он после небольшой паузы. – Мне помнится, что она тебе не очень нравилась.

– То была твоя правда, а не моя. Я не боюсь тех слов, что ты способен произнести. Зачем мне тревожиться о том, что думает смертный?

– Не все хикеда’я ненавидят смертных, – сказал он. – Твой отец любил твою мать настолько, что у них родился ребенок.

Нежеру была поражена. Однажды ее отец, когда она рассердилась на безнадежную сентиментальность матери, признался, пусть и неохотно, что он относится к Зои не просто как к служанке или женщине для постельных утех, которую забрал из рабского барака. Как Ярнульф мог об этом знать или он просто удачно угадал?

– Ладно, – наконец заговорила Нежеру, – расскажи мне о своей «правде», Ярнульф. Скоро мы снова окажемся среди хикеда’я, и у меня не будет возможности попирать законы своего народа. Так что говори.

– Тогда слушай внимательно, – начал Ярнульф. – Большая часть того, что я тебе рассказывал, правда. Я вырос в рабских бараках замка Белой Улитки, расположенного у подножия горы. Мой брат умер от холода, мою мать и сестру забрали хикеда’я, наши хозяева. Я научился владеть мечом у великого мастера Ксока, который тренировал меня, как аристократ горностая, чтобы его можно было погладить и кормить с руки. – Нежеру показалось, что лицо смертного стало таким жестким и лишенным выражения, что он вполне мог быть такой же Жертвой, как она, словно Ярнульф спел Песнь Смерти. – Когда я стал достаточно взрослым, то сбежал, и после того как с трудом выжил в пустошах за пределами Наккиги, я встретил скалияров, разбойников из Риммерсгарда, с которыми мы сражались на пути к горе. Их Главарь Дирмундур – тот, кто, как ты заметила, меня узнал – сделал меня слугой. – Он увидел выражение ее лица и усмехнулся.

– Не думай, что я убил старого друга, чтобы сохранить свою тайну, Жертва Нежеру. Дирмундур был жестоким, вечно пьяным зверем и использовал меня всеми возможными способами. Однако не всегда это была боль. Он обучил меня вещам, которых не знал даже Ксока, вероломству и засадам, показал, как прожить в дикой местности, как пользоваться плодами трудов других людей, ведь именно так и живут скалияры – грабежами и разбоем.

Но однажды я сбежал и от них и направился на восток, в равнины Риммерсгарда, где воровал у смертных фермеров, прятался в лесах и полях. После множества ночей, проведенных под открытым небом, я стал ненавидеть холод, поэтому начал перемещаться все дальше на юг, чтобы найти страну, где сияет солнце.

Между тем ветер усиливался, снег стать падать косо, Ярнульф направил свою лошадь в подветренную сторону от скалы, и Нежеру последовала за ним.

– Давай подождем, когда стихнет ветер, – сказал он, соскакивая на землю. – Возможно, ты не так чувствительна к холоду, как я. Солнце уже зашло, снег занес наши следы, так что ничего не изменится, если мы подождем еще немного.

Нежеру не чувствовала его настроения и не понимала намерений, но не видела никакого вреда в том, чтобы немного отдохнуть, поэтому спрыгнула с лошади и уселась рядом с ним, прислонившись спиной к скале, и у нее возникло ощущение, будто весь мир стал ее креслом. Она чувствовала, что Ярнульф еще не закончил свой рассказ, поэтому молча ждала продолжения, пока лошади пытались найти траву под слоем выпавшего снега.

– Наконец я добрался до Эркинланда на юге Фростмарша, где моя жизнь изменилась. Я остановился в довольно крупном городе с рынком и несколькими церквями, и теперь к моим кражам прибавилась еда, которой со мной делился добрый сторож одной из церквей, и там, наконец, меня нашла судьба. Именно тогда я встретил Отца.

Нежеру была удивлена.

– Ты встретил своего отца в Эркинланде?

Он покачал головой, и на его худом загорелом лице появился призрак улыбки.

– Нет, я лишь так его называл. Он был священником-эйдонитом, и от него я узнал основные догматы учения. За исключением церковного сторожа и нескольких горожан, он стал первым человеком, который проявил ко мне доброту. Я стал его спутником, и мы путешествовали из одного города в другой, просили милостыню, а он цитировал Книгу Эйдона. Иногда даже читал проповеди, но у него подобное желание возникало далеко не всегда. Перед тем как мы с ним встретились, он пережил ужасное испытание, и иногда я слышал, как Отец плакал по ночам. Когда я наконец набрался мужества, чтобы спросить, он рассказал мне, что вся его семья погибла, их убили солдаты королевы в серебряной маске. – Он не смотрел на Нежеру. – Твои соплеменники.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Потому что это правда, Жертва Нежеру. Потому что я обещал говорить правду, и я исполню свое обещание – именно сегодня. – Он засунул руку в карман куртки, чтобы защитить ее от холода, но поднял другую, словно собирался произнести клятву. – А теперь послушай меня, Жертва, ведь то, что я сейчас скажу, касается непосредственно тебя.

Через несколько лет, потеряв Отца, я дал клятву, что посвящу свою жизнь тому, чтобы отплатить за добро, которое он мне дал, и прежде всего за его величайший дар. Дело в том, что через Отца я обрел Усириса Эйдона, который избавил всех смертных от гнева Бога, приняв смерть на Дереве Казни.

– Так ты эйдонит? – Нежеру смутил и встревожил не сам рассказ, но неосторожное стремление Ярнульфа поведать ей все, словно его жизнь уже подошла к концу. – Этого не может быть. Ты же Охотник Королевы.

– Я никогда не был Охотником Королевы. – Он вытащил руку из кармана и ударил ее ладонью по лицу, а потом обрушился на нее всем телом, прижав к земле.

Нежеру попыталась закричать от ярости из-за его предательства, но сильный аромат чего-то сладкого и неприятного заполнил ее ноздри, запах давно умершего в запертой комнате существа, ставшего пылью. Сладкий аромат священного ведьминого дерева заполнил ее ноздри, она больше не могла не вдыхать удушающие пары, как бы сильно ни сопротивлялась. Нежеру пыталась оттолкнуть руку Ярнульфа от своего лица, но он сидел на ней, не давая высвободиться.

Она попыталась поднять руки, чтобы выцарапать ему глаза, но не могла, потому что уже практически не чувствовала конечностей. Ее движения и мысли стали замедляться, и борьба уже казалась чем-то несущественным, чем-то, происходившим совсем далеко, да и голос Ярнульфа стал быстро отдаляться.

– Так вот, я поклялся Богу, что отомщу за кражу семей Отца и моей, уничтожая каждого хикеда’я, которого встречу. Но потом я узнал от умирающего гиганта, что королева смерти еще жива…

Больше Нежеру ничего не слышала. Мир вокруг исчез, и она погрузилась в пустоту.


Сначала она почувствовала, что ее что-то отделяет от черноты, и на первое время этого было вполне достаточно. Потом, когда к ней вернулись воспоминания, она начала сражаться, чтобы вырваться.

Ее клятва вернулась к ней прежде, чем имя, но потом возникло и имя. Медленно, словно надевая старую, хорошо знакомую одежду, Нежеру возвращалась в себя, хотя ее мысли все еще оставались медленными и неуклюжими, словно разум был залит медом.

Кей-вишаа. Она все еще ощущала тошнотворно-сладкий вкус во рту и носу.

«Где он мог его взять? И зачем использовал на мне?»

Она лежала на животе, и что-то удерживало ее так прочно, что она не могла пошевелиться – от коленей до шеи. Ее лицо прижималось к чему-то грубому – к плечам лошади, неожиданно сообразила Нежеру. Лошади Ярнульфа, судя по запаху. Она повернула голову, насколько было возможно, и обнаружила, что привязана к седлу и к шее лошади и что ее удерживают тугие кольца серебристой веревки хикеда’я.

– Я не знаю, способен ли Саомеджи отследить лошадей Наккиги – твою лошадь – при помощи своих навыков Певца. – Ярнульф сидел у нее за спиной, и его голос эхом отдавался у нее в ушах, словно исходил из глубокой дыры. – Вот почему ты получила мой самый ценный дар – Солта, моего верного друга и спутника. Он сумел довезти меня до самого севера.

Нежеру попыталась ответить, но ее язык оказался распухшим и бесполезным, словно рот стал деревянными ножнами. Когда ей наконец удалось заговорить, она сама с трудом понимала произнесенные слова.

– Почему… ты…

– Называй это милосердием эйдонита.

Он в последний раз натянул веревку, и Нежеру почувствовала, что та коснулась ее спины, а потом завязал узел. Она видела лишь его руки и часть лица.

– Ты сказал… ты не королевский…

– Охотник, – закончил он. – Да, верно. Но это последняя правда, которой я с тобой поделюсь, Жертва Нежеру. Я думаю, у тебя хватит ловкости, чтобы через некоторое время освободиться, но мы уже будем далеко. Я желаю тебе удачи – ну, в некотором смысле.

Она попыталась освободиться, но веревки были намотаны много раз и сильно затянуты.

– Но почему? Почему?

– Сделай глубокий вдох, Жертва. – Теперь она больше не видела Ярнульфа. – Позднее ты меня поблагодаришь. Прощай, старый друг. – Нежеру ощутила ярость – как он мог осмелиться назвать ее «старый друг», но Ярнульф крикнул: – Лауп, Солт! – Должно быть, он хлопнул лошадь по заду, потому что та прыгнула вперед, словно преодолевая препятствие.

Было уже слишком поздно делать глубокий вдох; лошадь скакала вперед, и с каждым мгновением Нежеру теряла часть воздуха из легких.

Нежеру старалась не опускать голову, чтобы видеть, куда они скачут, но она отчаянно кружилась, и Нежеру едва могла думать, а теперь еще ее подбородок ударял по шее лошади, как молоток о теплую волосатую наковальню. Она постаралась слегка приподняться и сделать вдох, пока лошадь скакала вниз по склону.

«Столько узлов… и так много слоев паутины».

Она не понимала этой мысли, кей-вишаа все еще оставался в ней. Копыта лошади оглушительно грохотали, и она слышала лишь бесконечный рев. Постепенно все стало расплываться, и Нежеру снова соскользнула в темноту.


Возвращение Ярнульфа из темноты ускорила острая боль в щеке, но он как-то понял, что дело не в зубе или заживающей ране, но повторяющаяся снова и снова резкая боль, которая усиливалась по мере того, как он возвращался из тьмы к свету.

– Говори, смертный глупец! Где она?

Из-за кей-вишаа, который вдохнул Ярнульф, бледное лицо Саомеджи, склонившееся над ним, казалось огромным, как луна, и он не мог отвести от него взгляда. Что-то в нем было таким странным – золотые глаза, точно маленькие солнца, но разве солнца могли оказаться на луне? – Ярнульф едва не рассмеялся.

Тени у него в голове начали рассеиваться, словно дым. Еще один сильный удар по щеке.

– Отвечай!

– Прекрати! – Ярнульф чувствовал себя слабым, как ребенок. – Что произошло?

– Не прикидывайся невинной овечкой. Что с Нежеру? Где она?

Ярнульф застонал и перекатился на бок, чтобы избежать новых ударов.

– Я не знаю. Не знаю! – Он попытался встать на четвереньки, но мир вокруг раскачивался слишком сильно, и после слабой попытки отползти в сторону он снова опустился на землю.

Звезды у него над головой подсказали, что наступил вечер, из чего следовало, что он был без сознания два или три часа.

Певец сжимал нийо, потускневший до слабого сияния, которое высвечивало черные кости Саомеджи под розовой кожей руки.

Неожиданно Саомеджи яростно взревел и схватил что-то, лежавшее на земле рядом с Ярнульфом – разорванный кусок ткани, поднял его и принялся изучать в свете камня, потом поднес к носу и осторожно понюхал.

– Кей-вишаа – будь он проклят! Я заметил, что часть моего запаса исчезла, но думал, что просто потерял немного, когда находился в трансе. Пусть она проведет столетия в холодных, темных залах, предательская сука.

Ярнульф, не думая, облизнул губы и почувствовал необычную сладость во рту, язык начало покалывать. Он приподнялся, чтобы сплюнуть на землю.

– Я стоял на коленях и доставал камешек из копыта ее лошади, – сказал Ярнульф, и его голос прозвучал так невнятно, словно он весь вечер пил вино. – А потом… я не знаю.

Красивое лицо Саомеджи побледнело от ярости, отчего обведенные темными кругами золотые глаза стали еще более чуждыми.

– Должно быть, она планировала это с того момента, как я создал Свидетеля, – сказал он. – Но почему? – Он долго смотрел на Ярнульфа. – Вы с ней договорились? Она тебя предала?

Мысли Ярнульфа все еще оставались такими невнятными и спутанными, что он просто покачал головой.

– Я вынимал камешек из копыта…

– Да, да, я слышал. Только смертный может подпустить кого-то так близко к себе, не ожидая опасности.

Ярнульф сел. Он знал, что должен вести себя, как всегда, если хочет убедить Саомеджи в своей невиновности.

– Отличная шутка от Когтя Королевы, которого я спас после того, как мы разбили лагерь поверх гнезда фури’а. – Он застонал и прижал руку к голове. Кей-вишаа все еще продолжал действовать на него, он чувствовал себя больным, разбитым и очень глупым. Просто удивительно, как быстро Нежеру сумела прийти в себя. – А где гигант?

– Помолчи!

Саомеджи вскочил и прокричал имя Го Гэм Гара, и откуда-то ниже по склону раздался ответный рев.

Метель почти прекратилась, но землю и одежду Ярнульфа покрывал слой снега. Он встряхнулся и неуверенно поднялся на ноги. Он понял, что ему повезло. То немногое, что он помнил о свойствах кей-вишаа – сильном яде, сделанном из пыльцы ведьминового дерева, – рассказал ему Ксока много лет назад. Если бы смесь Саомеджи оказалась немного сильнее или Ярнульф вдохнул чуть больше после того, как прогнал Нежеру, он мог замерзнуть до смерти до того, как пришел в себя.

На склоне появился гигант, который топтал молодые деревца, оказавшиеся у него на пути.

– Снег все скрыл, – прогрохотал он. – Он притупил все запахи – ее, а также лошади. Там нет ничего такого, чтобы старый Гэм почувствовал голод, а я люблю есть лошадей больше всего остального, не считая человеческой плоти.

Саомеджи посмотрел на него с отвращением.

– Подними этого глупца и посади его на лошадь. Я не хочу надолго оставлять Мако одного, даже в пещере. Ну а что касается Нежеру, сейчас она сумела сбежать от нас, но в конце пути ее ждет казнь за предательство. Скоро смертные исчезнут, весь мир станет Наккигой, и ей будет негде прятаться. – Он повернулся к Ярнульфу. – Какая- то часть вашего народа избежит уничтожения – в рабах всегда есть нужда, но среди них не будет глупых или слабых. Если я не буду в тебе нуждаться, ты не уйдешь отсюда живым.

– И я желаю тебе хорошего дня, – мрачно сказал Ярнульф. Все еще продолжая покачиваться, он с удивлением огляделся по сторонам. – А где моя лошадь?

Он почти не услышал, как за спиной оказался гигант, пока огромная рука не сомкнулась у него на поясе. Ярнульф внезапно оказался в воздухе, а потом Го Гэм Гар посадил его на серую лошадь Нежеру.

– Она ее украла, – сказал Саомеджи. – Ты сказал, что вынимал камень из копыта ее лошади. Возможно, она не хотела рисковать – вдруг ее лошадь захромала бы, или подумала, что мне будет труднее отыскать скакуна смертного. – Он покачал головой, и его лицо снова превратилось в застывшую маску. – Можно подумать, я стану тратить время на поиски жалкой беглянки. Она будет исключена из Ордена Жертвы, а ее имя станет проклятием для всех. Мне даже немного жаль ее отца – такое унижение для бедного магистра Вийеки.

Они двинулись в сторону заснеженных холмов.

«Я пошел на большой риск, отослав ее прочь, – сказал себе Ярнульф. – Чтобы она избежала мести, которую я планирую для других. Стоило ли оно того?»

Лошадь рысью шла по неровной поверхности холма, Ярнульфа тошнило, в голове пульсировала боль.

«Скорее всего, я никогда этого не узнаю, – сказал он себе. – Пока не настанет час моей смерти, когда я наконец предстану перед Создателем и получу ответы на все вопросы».

### Глава 18. Горящее поле


– Перед тем как войти в тронный зал, – сказал Саймон Тиамаку, – я бы хотел перекинуться с тобой парой слов. Меня беспокоят множество проблем, но я чувствую, что в голове у меня образовалась дыра, и мой разум мне изменяет.

Тиамак кивнул.

– Конечно, Саймон.

Прежде чем они успели сказать что-то еще, герольд объявил о том, что пришел Пасеваллес. Саймон пригласил лорда-канцлера в комнату для совещаний, не заметив тревоги, появившейся на лице Тиамака.

– Заходи и садись, лорд Пасеваллес, скоро мы перейдем к обсуждению накопившихся вопросов. Выпей вина, подозреваю, что сегодняшняя работа вызовет у нас жажду. – Он махнул рукой одному из слуг.

Тиамак попытался привлечь его внимание многозначительным взглядом, но Саймон его проигнорировал.

«Неужели он до сих пор считает себя единственным советником? – Саймон был все еще недоволен вранном, скрывшим от него важную новость. – Норны опять становятся угрозой, мой бедный внук попал в плен к тритингам. Наступили слишком опасные времена, чтобы мои советники ссорились, как дети, из-за моего внимания».

– Меня интересует несколько вопросов, лорд Тиамак, – сказал Саймон, – но я боюсь, что весь день уйдет на обсуждение Моргана и тритингов. Удалось ли тебе и твоему другу что-то узнать о кухонном работнике, который пытался убить графа Эолейра?

Тиамак покачал головой, но он выглядел встревоженным.

– Вы имеете в виду лорда Энгаса. Он сам из Эрнистира и утверждает, что нападавший лишь повторяет старые легенды о демонах и Морриге…

– На данный момент это известное безумие среди эрнистирцев, – перебил его Саймон. – Ну, теперь, когда его заперли, он никому больше не причинит вреда. Мне бы не хотелось наказывать безумца, но человек, едва не ставший убийцей, не может разгуливать на свободе. – Он повернулся к Пасеваллесу: – У тебя есть какие-то срочные вопросы, милорд, в противном случае я бы закончил сначала беседу с лордом Тиамаком? – Пасеваллес покачал головой.

– Я могу подождать, сир. – Он поднес чашу с вином к губам.

– Хорошо. И еще одно, Тиамак. Я думал о нашем предыдущем разговоре. – Умоляющий взгляд вранна начал его раздражать. – Относительно Джона Джошуа, я уверен, ты его помнишь. Нам следует исследовать туннели под дворцом, а не просто искать причины того, что произошло с моим сыном.

Саймон замолчал из-за громко стука. Пасеваллес уронил чашу, и вино выплеснулось на пол.

– Прошу прощения, ваше величество! – Он быстро опустился на колени, чтобы поднять чашу, словно опасался, что его начнут упрекать за то, что он прервал разговор.

– Ничего страшного, милорд, – сказал Саймон, махнув рукой. – Убери это и принеси лорду Пасеваллесу другую чашу. – Он снова повернулся к Тиамаку: – Я думаю, нам нужно изучить замок и выяснить, существует ли возможность спуститься к старым руинам ситхов, которую мы упустили. Если так, все входы должны быть запечатаны. Может быть, Пасеваллес сумеет оказать помощь. Мы можем использовать эркингардов – тех, которых не отправим разбираться с тритингами.

– Я бы хотел поговорить об этом позднее, ваше величество. – Тиамак выглядел не менее расстроенным словами Саймона, чем Пасеваллес, разливший вино.

– Хорошо, – не стал возражать Саймон. – Но мы не можем откладывать надолго. Что, если норны направятся на юг? Я не сомневаюсь, Белые Лисы знают, что находится под Хейхолтом, лучше, чем мы. – Он допил свою чашу и встал. – А теперь, господа, давайте перейдем в тронный зал. Боюсь, мы больше не можем избегать наших союзников.


«Сейчас мне как никогда не хватает Мири», – подумал Саймон.

Пленение Моргана являлось одной из проблем, для решения которых так необходимо знание власти и умение ее использовать. Саймон прекрасно понимал свою ограниченность в данном вопросе.

«Она бы сразу выделила самое главное».

Он оглядел Пелларинский стол, за которым собрались члены Малого совета. Графиня Рона обладала опытом и дружила с его женой, но ее голос был здесь единственно разумным. Новое лицо, отец Боэз, сидел рядом с ней, тихий, худой молодой священник, который казался старше своих лет. Боэз занял место архиепископа Джервиса, отвечавшего, среди прочего, за раздачу милостыни, и весьма неохотно открывал рот на Малом совете. А Джервис стал эскритором.

Чего никак нельзя было сказать о графе Роусоне, который говорил без умолку, но едва ли мог предложить что-то полезное. Союзник Роусона, барон Эворик, а также другие аристократы, владеющие большими земельными наделами, разделяли точку зрения Роусона – их всех следует оставить в покое, чтобы они могли отправлять своих крестьян пораньше в могилы и защищать свои охотничьи угодья от браконьеров.

«Не дай бог какой-нибудь бедняк застрелит оленя в личном лесу лорда Эворика, чтобы накормить семью, хотя сам барон никогда там не бывает. Мири бы наверняка сказала, что я всегда защищаю интересы простых людей, какое бы преступление они ни совершили, забывая о правах аристократов».

Но больше всего Саймона беспокоил герцог Осрик. После того как он несколько дней подряд бродил по коридорам замка, обещая всем страшные кары, точно эйдонитский пророк, оказавшийся среди дикарей, чтобы объявить о гневе Господнем, герцог, наконец, принял ванну и побрился. Кроме того, он выглядел практически трезвым, но Саймону казалось, что взгляд герцога остается отстраненным, и в то же время в нем клокочет ярость, куда более страшная, чем обычные скорбь и гнев. Однако Пасеваллес сказал, что герцог пришел в себя, и даже Тиамак всячески настаивал на том, что Осрик должен участвовать в заседании Малого совета.

Саймона не беспокоили громкие пожелания Осрика наказать луговых варваров за то, что они осмелились тронуть его внука Моргана, – он бы и сам хотел совершить нечто дерзкое и неожиданное ради внука. Вообще, Саймон был не из тех, кто советует другим проявить терпение – обычно эту роль играла Мириамель, а Саймон к ней не привык. Однако он более всего боялся совершить поступок, который мог поставить под угрозу жизнь Моргана.

«И я боюсь за Эолейра. – Проблемы становились все более сложными, и Саймон вознес безмолвную молитву: – Помоги мне, Господь. Помоги мне, Усирис Искупитель. Дай мудрости выбрать правильный путь. Дай силу соблюдать осторожность, если сейчас нужна именно она…»

– А кого еще, кроме герцога, можно послать – следует послать? – громко спросил барон Эворик, привлекая внимание Саймона к разговору. Барон был тучным бородатым человеком с родимым пятном цвета портвейна на носу и щеками, придававшими ему вид горького пьяницы. – Ведь в плен попал его внук. К тому же он лорд-констебль.

– Обязанности лорда-констебля состоят в том, чтобы защищать Хейхолт и престол, – заметила графиня Рона.

– Но наследника захватили варвары! – воскликнул Эворик. – Разве это не стоит рассматривать как нападение на престол?

При других обстоятельствах Саймон согласился бы с бароном – неслыханный случай, – но сейчас короля беспокоили не обязанности Осрика, а состояние его духа. Он склонился перед неизбежным.

– Герцог хочет высказать свое мнение, – сказал Саймон. – Поделитесь с нами своими мыслями, герцог Осрик.

Осрик провел рукой по бороде, все еще остававшейся влажной и курчавой после недавно принятой ванны.

– Прежде, чем я что-то скажу, ваше величество, я должен принести свои извинения вам и Верховному престолу.

Саймон приподнял бровь.

– И по какой же причине, милорд?

– Вы знаете причину, ваше величество. Я был не в себе. Мое горе после смерти дочери, потом Морган – а теперь еще и это! – Он сжал пальцы в кулак, потом медленно их разжал. – Я себя опозорил. Ко всему прочему, я слишком много пил, как сказала моя жена. – Он смущенно улыбнулся. – Очень много раз и очень громко. И я приношу свои извинения, прежде чем мы продолжим разговор.

Саймону не нравилось вести подобные разговоры в присутствии всего Малого совета.

– Естественно, вы получаете мое прощение, ваша светлость. Мы все скорбим и понимаем, что ваше горе, как и горе вашей жены, самое тяжелое.

Тиамак одобрительно кивнул королю. Пасеваллес продолжал внимательно наблюдать за Осриком.

– В таком случае, если я прощен, ваше величество, – продолжал герцог, – я хочу просить у вас разрешения взять большой отряд и отправиться к луговым тритингам, чтобы спасти нашего внука. Я обещаю, что не подведу вас. Не подведу Эркинланд.

Саймон откинулся на спинку кресла, не зная, что ответить. Сидевшие за круглым столом члены совета молча переглядывались.

– Не молчите, сэры и леди, – наконец заговорил Саймон. – Вы – мой Малый совет. Вы слышали слова лорда-констебля. Поделитесь своими мыслями.

В течение следующего часа большинство членов совета поддержали Осрика – что было не удивительно, – ведь Осрик сидел рядом с ними. Когда Саймон объявил небольшой перерыв, чтобы члены совета могли посетить уборную, а слуги принести новые фрукты и сласти, Тиамак прошептал Саймону на ухо:

– Вы не хуже меня видите, что Осрик, пусть он помылся и подровнял бороду, все еще находится в плохом состоянии, и едва ли скоро будет в порядке.

Саймон испытывал раздражение. Если кому-то и следовало просить прощения, то самому Тиамаку, у которого имелись собственные грехи.

– Морган не только мой внук, но и Осрика, – сказал Саймон. – Я бы сам отправился за ним, если бы мог.

– Вопрос не в его правах, а в готовности к подобной миссии, – ответил Тиамак.

– Пожалуйста, не читай мне лекции. Я стараюсь изо всех сил.

Когда все снова заняли свои места, Пасеваллес попросил у Саймона разрешения говорить.

– Перед тем как мы примем решение, кого отправить на переговоры с тритингами, – начал Пасеваллес, – не следует ли нам сначала решить, что будут делать солдаты, которые отправятся туда вместе с нашим посланником?

– Они будут защищать его светлость, герцога, – ответил Тиамак. – И дадут понять, что для нас это очень серьезный вопрос. Что еще может произойти с парламентером?

– Но зачем нам платить выкуп варварам и ворам? – возмутился барон Роусон. – Нам следует предать мечу как можно больше варваров. И тогда они сразу захотят переговоров. Если Осрик недостаточно хорошо себя чувствует, я сам с гордостью поведу отряд эркингардов, ваше величество. Можете не сомневаться, я достойно покараю мерзавцев.

Мгновение Саймону казалось, что он не сможет совладать с охватившим его гневом, наклонится через стол, схватит Роусона за горло и вытащит его из кресла.

– А что, если варвары захотят нам отомстить и убьют принца, милорд? – потребовал ответа Саймон. – Что, если они убьют моего внука, наследника Верховного престола? Кого тогда постигнет кара?

Роусон некоторое время шевелил губами, сообразив, что зашел слишком далеко.

– О, конечно, сначала мы должны обезопасить принца, ваше величество. Тут не может быть ни малейших сомнений. Я говорил о том, что будет потом.

Очевидно, граф так не думал, но Саймон понимал, что если он продолжит дискуссию, то начнет кричать и – не исключено – уже не сможет остановиться.

– В любом случае никто не станет нападать на луговых тритингов, пока принц не окажется в безопасности. И граф Эолейр. Если это кому-то непонятно, выскажитесь сейчас. – Он мрачным взглядом обвел всех, кто сидел за столом. – Хорошо. – Саймон посмотрел на Пасеваллеса. – Вы уже закончили, милорд?

– На самом деле, ваше величество, у меня есть предложение. Не имеет значения, кого послать – и я согласен с большинством, что лучше всего подойдет герцог Осрик. Но мы должны иметь в запасе две стратегии. Что, если варвары не захотят вести переговоры? Или если среди них не окажется тана, наделенного полномочиями над теми, кто захватил принца Моргана и графа Эолейра? Что, если вашего внука увезли в какое-то другое место?

– Что, если, что, если!.. – Саймон заставил себя перевести дух. – У вас есть какие-то предложения, милорд, или вы просто пытаетесь заставить нас почувствовать себя беспомощными?

Пасеваллес кивнул, очень серьезно и сосредоточенно.

– Возможно, у меня есть план, сир. Дело в том, что два эркингарда некоторое время приглядывали за принцем Морганом по моей просьбе. Но они не отправились вместе с ним на переговоры с ситхи, поэтому мы можем использовать обоих.

– Использовать? Как использовать? – удивился Саймон. – И о ком вы говорите?

– Я говорю о сэре Астриане из Пуанса и его друге, сэре Ольверисе, двух рыцарях из Наббана, – сказал Пасеваллес. – Они много лет воевали на юге, участвовали в многочисленных столкновениях на границе с варварами после Второй войны с тритингами. К тому же Астриан неплохо говорит на языке тритингов.

– Что вы имели в виду, когда сказали, что они присматривали за Морганом? – спросил Саймон. – У меня сложилось впечатление, что именно они сбивали его с правильного пути!

– Внешность может быть обманчива, ваше величество, – сказал Пасеваллес. – Я буду счастлив все вам объяснить после окончания совета.

– Но что вы предлагаете? – спросил Тиамак. – Надеюсь, вы не хотите поставить кого-то из этой парочки во главе миссии?

– Нет, нет, – энергично покачал головой Пасеваллес. – Но, когда наши люди отправятся в поход, наша армия – и она должна быть достаточного размера, чтобы показать серьезность наших намерений, и тритинги поняли, что им будет дорого стоить, если они позволят себе нас обмануть, – не должна стать единственным инструментом. Если мы пошлем с ними двух рыцарей из Наббана, они могут самостоятельно проникнуть в расположение луговых тритингов, сделав вид, что они наемники. Более того, возможно, у них появится шанс найти место, где держат принца, и его освободить – и престолу ничего не придется платить.

– Меня не интересует цена, – сказал Саймон. – Но твоя идея представляется мне удачной.

Начавшаяся дискуссия продолжалась еще час, но король постепенно терял интерес даже к тому, что говорили его ближайшие советники. Саймон понял, что подсказывал здравый смысл, и не видел причин в дальнейших задержках.

– Достаточно, – наконец сказал он и подождал, когда все за столом замолчат. – Вот что мы сделаем. Мы пошлем отряд эркингардов и надежных солдат к реке Лестфингер, на восточной границе. Герцог Осрик и капитан Закиель дадут мне рекомендации о составе отряда. Во главе встанет Осрик. – Саймон замолчал, Осрик сотворил Знак Дерева и громким шепотом благословил Саймона. – Герцог и его отряд разобьют лагерь на нашем берегу реки и потребуют переговоров с Рыжебородым или с тем, кто сейчас говорит от лица тритингов. И, как и предлагает Пасеваллес, Астриан и его друг тайно пересекут реку и углубятся в земли тритингов, чтобы побольше узнать о том, где держат принца. – Он замолчал и максимально жестко посмотрел сначала на Пасеваллеса, потом на Осрика. – Пока принц Морган находится в плену, не может быть и речи о начале военных действий с тритингами без моего одобрения – даже если вам придется написать мне и ждать ответа. – Вам понятно, ваша светлость?

Герцог Осрик принялся энергично кивать.

– Конечно, ваше величество, и благодарю за доверие. Я выполню ваш приказ. Не беспокойтесь, я не стану рисковать жизнью нашего внука.

– А я повторю те же слова Астриану и Ольверису, мой король, – согласился Пасеваллес. – Они будут руководствоваться только вашими указаниями.

– Хорошо. – Впервые за последние дни Саймон не чувствовал себя измученным и не хотел поскорее покончить со своими обязанностями. Да, то, что Морган попал в плен, ужасно, но у него появилась возможность принимать решения и действовать. – Возвращайтесь ко мне завтра в это же время, доложите, сколько людей вы хотите взять с собой, Осрик – и вы, капитан Закиель. Его светлости потребуется ваша помощь при составлении отряда. – Затем ему в голову пришла новая мысль. – И нам нужно найти золото. Пасеваллес, ты должен помочь Осрику и Закиелю собрать деньги. Возможно, придется увеличить налоги. – Он огляделся по сторонам. – Вы готовы на дополнительную ношу?

– Вам нужно только попросить, король Саймон, – неожиданно заговорила графиня Рона, – и мы будем готовы. Мы все хотим только одного: вернуть домой принца и защитить Верховный престол.

– Женщина из Эрнистира выразила наши мысли, – заговорил граф Роусон, как всегда, попытавшись снова оказаться в центре внимания.

– Рад слышать, – сказал Саймон, изо всех сил стараясь скрыть гнев, который он испытывал практически ко всем.

Вероятно, отсутствие Мири делало весь мир каким-то неправильным.

«Наш Повелитель ангелов, – начал молиться Саймон, – пожалуйста, позволь вернуть Моргана живым и здоровым, чтобы он мог ее встретить, когда она вернется! Пожалуйста, Элизия, Матерь Божья, яви милосердие такому несчастному грешнику, как я, приведи нашего внука домой! Я построю для тебя еще один храм или буду кормить голодных… или сделаю и то, и другое! Только дай мне знак».

Саймон встал, чтобы показать, что совет закончен. Часть из собравшихся вокруг Пелларинского стола выглядела встревоженными, и Тиамак больше других, но Саймон не мог позволить себе ставить под сомнение уже принятые решения. Нужно было что-то делать, и он не представлял, как смог бы отказать Осрику и не сделать его командиром отряда. Но если руководить герцогом и держать его на коротком поводке – он справится. Саймон знал, что он сделал разумный выбор – выбор короля.

Но он постарался избежать Тиамака, когда выходил из Тронного зала.


– Ты уже должна возвращаться, – сказала Эйдонита. – Так говорит няня Лоэс.

– Нет, не должна, – ответила Лиллия.

Эйдонита, ее любимая подружка, иногда вела себя так, словно это она была принцессой.

– Должна! Она сказала, что ты должна идти прямо сейчас, – повторила Эйдонита. – Она сказала, что ты совсем не поела каши.

– Я думала о своей маме, – сказала Лиллия. – Ты же знаешь, она умерла. Прямо там.

Эйдонита с ужасом посмотрела на винтовую лестницу и энергично сотворила Знак Дерева.

– Тебе нельзя здесь находиться, Лиллия! Леди Рона сказала, что ты не должна даже подходить к лестнице.

Лиллия закатила глаза.

– Я должна спускаться и подниматься по этой лестнице каждый день, глупышка. Не прикидывайся дурочкой. И леди Роны здесь сегодня нет. Она все утро провела с моим дедом.

– Но у меня будут неприятности! – Эйдонита не смогла скрыть страх. – Няня сказала, чтобы я привела тебя обратно.

– Я приду, когда буду готова, – заявила Лиллия. – Скажи ей, что я молюсь за мамину душу. Давай, иди. У тебя не будет неприятностей, если ты скажешь, что я молюсь.

Эйдонита явно не была так же уверена, как Лиллия, но она повернулась и поспешила обратно к лестнице, к главному залу резиденции, где дети оказались в заточении.

«Все, кроме меня, – подумала Лиллия. – И я не побегу обратно только из-за того, что так сказала няня».

Она не солгала подруге – ну, не полностью. Лиллия действительно пришла на лестницу, потому что именно здесь умерла ее мать, во всяком случае, так ей говорили. И все здесь ее завораживало, частично из-за того, что она всякий раз испытывала сильные чувства, когда сюда попадала или думала о том, что тут случилось. Она испытывала печаль и страх, но хотела об этом думать – словно в голову к ней забралось нечто такое, что ужасно хотелось почесать. Раньше Лиллия временами ужасно сердилась на мать, и ей даже хотелось, чтобы Идела куда-нибудь исчезла, а потом так и случилось. Неужели из-за ее желания?

«Но я также хотела, чтобы она была со мной хорошей и дала мне рубиновое ожерелье. Но ни того, ни другого так и не произошло».

Все это сбивало ее с толку и расстраивало.


Лиллия вернулась в свою спальню, расположенную на третьем этаже, чтобы забрать куклу. Она немного походила на ее мать, хотя волосы были другого цвета; Лиллия хотела, чтобы кукла поскользнулась на лестнице, как ее мать, а потом упала, хотя и понимала, что глупая старая Лоэс и даже тетушка Рона скажут, что это будет плохим поступком. Но когда Лиллия выходила из своей комнаты, она услышала шаги на лестнице, поэтому остановилась и выглянула в щель, опасаясь того, что за ней пришла няня.

Однако оказалось, что это всего лишь лорд Пасеваллес. Он шел так тихо, словно не хотел, чтобы кто-то его услышал, поэтому Лиллия осталась за дверью, наблюдая, как он миновал двери в королевские покои и начал подниматься вверх по лестнице на последний этаж, где находились только пустые комнаты.

Лиллия понимала, что няня Лоэс не осмелится ее ругать, если она будет вместе с лордом Пасеваллесом, поэтому оставила куклу и вышла в коридор третьего этажа, чтобы встретить его, когда он начнет спускаться вниз. Может быть, если она у него спросит, он расскажет ей, что случилось с ее матерью, потому что женщины, которые за ней присматривали, никогда этого не сделают. Впрочем, она вскоре поняла, что Пасеваллес не собирается возвращаться, и решила подняться на верхний этаж и отыскать его.

Лиллия осторожно шла по ступенькам, но не потому, что пыталась не шуметь, – она думала о том, как поскользнулась ее мать, и пыталась понять, в каком именно месте это произошло. Лиллия хмурилась и размышляла о том, каково это – упасть с такой крутой лестницы, когда ее голова оказалась на уровне лестничной площадки четвертого этажа, и то, что она увидела, заставило ее замереть. Лорд Пасеваллес стоял на коленях перед открытой дверью в дальнем конце коридора и очень низко держал свечу, внимательно изучая пол в комнате.

Лиллия подумала, что он что-то уронил, но вдруг почувствовала тревогу, хотя и не понимала, в чем ее причина. Просто ей показалось… что она видит нечто тайное. Она отступила назад на пару ступенек и прислонилась к стене, внезапно почувствовав, что начала задыхаться.

Потом она услышала кряхтение, которое донеслось из коридора над ее головой, и решила, что Пасеваллес поднимается на ноги. Лиллия не хотела, чтобы он подумал, что она за ним шпионит – впрочем, до некоторой степени, так и было, – поэтому повернулась и быстро спустилась по оставшимся ступенькам, стараясь ступать бесшумно. Как только она оказалась на втором этаже, и еще не выходя на его площадку, Лиллия увидела, что внизу собрались дети. Эйдонита, без особого успеха, пыталась организовать игру; Лиллия подумала, что у нее это получилось бы лучше. Она почти забыла про лестницу и Пасеваллеса, поэтому, когда рука Пасеваллеса легла на ее плечо, она подпрыгнула от удивления и вскрикнула.

– Ты меня напугал!

Лорд Пасеваллес улыбнулся.

– Прошу прощения, принцесса Лиллия. Я был наверху и искал старшую горничную. Это твои шаги я слышал на лестнице?

– Нет. – Лиллия и сама не поняла, почему солгала.

Она была принцессой всего замка – почему бы не подняться по лестнице, если ей этого захотелось?

– Понятно. – Пасеваллес кивнул. – Я подумал, наверное, ты представила, будто я великан-людоед или король грабителей – и шпионила за мной, чтобы узнать правду о моих ужасных деяниях. – Он произнес эти слова легко и насмешливо, но она чувствовала, что здесь что-то не так.

– Не выдумывай всякие глупости, – сказала она. – Я просто следила за детьми внизу. Мне не нравится игра, в которую они играют.

– И давно ты здесь? – спросил Пасеваллес.

Он определенно ее подозревал, и Лиллия задумалась о том, что он делал на последнем этаже резиденции и было ли это как-то связано со смертью ее матери. Может быть, лорд Пасеваллес пытается выяснить, как ее мать упала с лестницы, но не хочет ей говорить.

– Нет, я только что сюда пришла, – сказала ему Лиллия.

Пасеваллес продолжал играть в шпионов или делать вид, что играет.

– Ну, если бы я действительно был королем разбойников, вроде Фланна, или огромным страшным великаном-людоедом, – медленно проговорил он, – ты не хотела бы узнать, что я бы сделал со шпионом, если бы я его поймал?

– И что же?

– О, что-то очень, очень плохое. – Он наклонился так, что его лицо оказалось совсем рядом с лицом Лиллии. – Но тебе ведь это неинтересно, верно? Потому что ты хорошая девочка и не шпион. Разве не так, принцесса?

Он снова улыбнулся и поклонился. Затем, не дожидаясь ответа, повернулся и быстро спустился вниз, в главный зал.

«У него есть тайна, – подумала Лиллия и ощутила возбуждение и легкую тревогу, которая возникала всякий раз, когда она понимала, что другие не одобрят то, о чем она думает. – И я хочу ее узнать. Потому что никому не позволено иметь секреты от единственной принцессы всего замка».

### Глава 19. Шаги


После того как Морган столько времени блуждал по Альдхорту, он начал понимать, почему ситхи называли свои лесные поселения «Маленькими лодками», а город, который оставили, – «Лодкой в Океане Деревьев». Огромный лес действительно походил на океан.

Он стоял на верхних ветвях громадного ясеня, возвышавшегося над остальными деревьями, подобно церковному шпилю над деревней, а могучий ствол потрескивал на ветру. Морган чувствовал, что к нему вот-вот придет понимание какой-то очень важной истины. Казалось, перед ним раскинулась огромная часть леса, но он видел лишь его поверхность, бесконечный морской ландшафт из сотен самых разных растений, среди которых, тут и там, мелькало раннее золото листьев позднего лета.

Снизу все, что находилось наверху, было для него такой же тайной, как и то, что находилось в глубинах океанских вод. И отсюда, сверху, земля и все тропинки оставались для него такими же загадочными.

Порывы ветра ласкали кроны деревьев, как рука – мех кошки.

«Всю свою жизнь я наблюдал лишь внешнюю сторону вещей и думал, что вижу их целиком. Всю свою жизнь я видел лес, но никогда не думал о том, что в нем происходит в каждый момент времени – каждое существо живет своими заботами, каким бы маленьким оно ни было, каждое дерево и растение стремятся к солнцу».

В голове у него роилось множество новых идей, но ему было не с кем ими поделиться. Как человек, живущий один, узнает, что не сходит с ума? И вновь Морган подумал, что утратил разум – как еще он мог услышать во сне слова умирающей ситхи? Иногда он спрашивал себя: могли ли испытывать похожие чувства его дедушка и бабушка во время Войны Короля Бурь – происходят важные события, а люди слишком незначительны, чтобы понимать такие грандиозные вещи.

Морган надеялся, что, взобравшись на высокий ясень с серой корой, он получит представление о том, где может находиться конец леса, но даже отсюда видел лишь бесконечные кроны деревьев, которые, как ему казалось, уходили во все стороны, до самого конца мира.

Морган знал, что древний лес не может продолжаться бесконечно, но сейчас ему было очень трудно в это поверить. Лес для него стал всем.


Дни шли, и один не слишком отличался от другого, если не считать мелких событий жизни с семьей РиРи. Чикри не были людьми, они не могли излечить от боли одиночества, ставшей постоянной спутницей Моргана, но ему нравилось, что они невероятно веселые и очень разные.

Передняя лапка РиРи полностью зажила, и она снова носилась вверх и вниз по стволам и перепрыгивала с ветки на ветку вместе с другими молодыми чикри, да так резво, что Морган уставал, если просто наблюдал за ними. Он начал узнавать ее постоянных партнеров по играм, и теперь уже не сомневался, что взрослая чикри, которую он назвал Полоска, является матерью РиРи.

Он заметил, что Полоска была самой занятой чикри, она набивала рот разной едой, так, что у нее раздувались щеки, а потом делилась с РиРи и другими молодыми зверушками. Сначала Полоска относилась к Моргану с огромным недоверием и всячески старалась удержать РиРи, когда та к нему приближалась, но маленькая чикри не обращала внимания на предупреждения, и постепенно, очень неохотно, Полоска приняла его. Она даже иногда приносила ему орехи или еще какое-нибудь угощение, словно он был еще одним малышом, который не в состоянии самостоятельно заботиться о себе.

Самцы стаи находились на дальних подступах, исполняя роль часовых, и предупреждали остальных громким пронзительным щебетом и визгом, как только на горизонте появлялась опасность. У Моргана сложилось впечатление, что главной угрозой для родичей РиРи были рыси, хотя кошки с пучками на ушах не умели так же стремительно перемещаться по деревьям, как чикри. Но на земле они двигались быстрее, а размером заметно превосходили маленьких чикри. Однажды Морган и остальные чикри в смятении наблюдали, как рысь загнала в ловушку, а потом убила одного из молодых чикри. Остальные кричали и бросали вниз скорлупки орехов и палочки, но кошка лишь вжимала голову в плечи, готовясь к прыжку. Она атаковала малыша, придавила одной лапой его спину, моментально перегрызла шею, а потом унесла поникшее тело в кусты, равнодушная, точно сборщик налогов, которого Морган однажды видел из окна кареты дедушки, когда тот уносил вещи семьи бедняков.

Лишь позднее Морган сообразил, что он не чикри и во много раз больше рыси, и у него есть меч. Конечно, он находился слишком далеко, чтобы спасти маленького чикри, но мысль о том, что он просто смотрел и ничего не сделал, еще долго вызывала у него стыд.

Морган переместил ножны за спину, чтобы меч не мешал ему лазать по деревьям. Ремень превратился в импровизированную упряжь и натирал спину, но Морган не был готов отказаться от отцовского меча, одной из немногих вещей, связывавших его с прошлой жизнью, и он считал, что если его лишится, то станет настоящим обитателем леса, к чему он и без того был уже близок.

Скучающий, разочарованный и голодный – ему уже изрядно надоели орехи и листья, Морган периодически спускался на землю, чтобы поймать кролика, а потом, как человек, разводил костер и лакомился мясом, пока чикри следили за ним с деревьев. Несмотря на опасения Моргана, смерть и превращение в еду существа, которое не так уж сильно от них отличалось, не вызывало у них тревоги: стая наблюдала за ним широко раскрытыми глазами и нюхала поднимавшийся вверх дым, словно это лишь еще одна странность гигантского чикри, как и в тех случаях, когда он стоял на ветке и мочился или привязывался к стволу перед тем, как улечься спать. Но это было важно для Моргана. Он все еще оставался человеком. Да, он заблудился и лишился друзей, и едва ли оставался принцем – но он еще не стал животным.


Морган сидел на одной из нижних веток, которая находилась на расстоянии не более чем в два его роста от земли, что после множества дней, проведенных на деревьях, уже не казалось существенным. Рядом с ним Полоска ухаживала за непокорным юным чикри с таким энтузиазмом, что Морган начал опасаться: еще немного, и она оторвет бедняге усы. РиРи устроилась на земле, под Морганом и лакомилась грибом, который нашла растущим на бревне, ее маленькие ловкие ручки поворачивали шляпку, и она откусывала по кусочку. Как и всегда, Морган испытывал голод, но он на горьком опыте убедился, что ему нельзя есть все, что подходит для чикри. Последний раз, когда он попробовал гриб, принесенный Полоской, ему было так плохо, что он весь вечер просидел на ветке, избавляясь от содержимого своего желудка, хотя съел лишь маленький кусочек.

Один из самцов чикри забрался на ветку, высоко над Морганом, наклонившись вперед против ветра, словно матрос на мачте. Солнце уже почти исчезло за деревьями – там, где по прежним представлениям Моргана находился запад; рыжеватый мех маленького зверька сверкал в лучах солнца, точно живое пламя. В этот день стая наелась досыта, преодолев значительное расстояние во время своего направленного на север таинственного путешествия по лесу; и он знал, что скоро наступит время сна. Морган испытывал диковинное удовлетворение, но через мгновение понял, что хочет избавиться от этого чувства, и даже мгновения простого счастья наполняют его тревогой.

«Я превращаюсь в одного из них», – подумал он.

Он посмотрел на РиРи, напомнив себе, что для того, чтобы сохранить свою личность, должен расстаться с РиРи и ее стаей. И тут он заметил движение внизу. Он смотрел, сначала не понимая, что привлекло его внимание, и уже собрался отвести взгляд, но в последний момент увидел нечто длинное возле бревна, на котором устроилась РиРи.

Это была змея, очень крупная гадюка, каких ему не доводилось встречать ни в Кинсвуде, ни на полях вокруг Эрчестера – серо-черное тело толщиной с его предплечье, длина не меньше роста Моргана. Змея на удивление быстро двигалась к РиРи, скользила по листве легко и бесшумно, точно нитка, которую вытаскивают из ткани. Морган закричал, попытавшись предупредить РиРи, но она лишь взглянула на него и снова принялась за еду. Змея остановилась и отвела голову назад, изогнув тело, словно извивающаяся горная тропа. Ее язык то высовывался изо рта, то исчезал. РиРи наконец заметила угрозу и застыла на месте, держа остатки гриба перед собой.

Морган спрыгнул вниз с ветки, неудачно приземлился, зацепившись за бревно, тут же вскочил на ноги, его рука метнулась к плечу, и он выхватил меч из ножен, а змея изогнулась угрожающей дугой, раскрыв розовую пасть, приготовившись к атаке. Морган неудобно схватился за рукоять, но изо всех сил взмахнул мечом, и гадюка получила удар плоской частью клинка. РиРи взвизгнула от ужаса и бросилась к ближайшему дереву, Морган же не отводил глаз от змеи. На боку у нее остался кровавый след после его неудачного выпада, в остальном она не пострадала и продолжала снова и снова делать выпады головой в его сторону.

Морган перехватил рукоять и атаковал мерзкую тварь слева, чтобы остановить змею. Ее голова металась из стороны в сторону, выбирая момент для нападения, и он продолжал наносить удары. Наконец, после четвертого или пятого выпада, клинок рассек гадюку пополам, и куски ее тела разлетелись в разные стороны, продолжая извиваться на земле.

Чувствуя отвращение и страх, Морган продолжал наносить все новые удары, пока не рассек тело гадюки еще на несколько кусков, которые наконец перестали извиваться. Сначала у него промелькнула мысль о том, чтобы ее съесть, но потом он решил, что она полна яда. Морган кончиком меча стал подцеплять куски тела и один за другим забросил их в кусты, а затем оторвал несколько тополиных листьев и тщательно вытер лезвие. Его отец был слишком скромным и практичным, чтобы придумать имя для меча, и брал его в руки только во время торжественных церемоний, но Морган решил, что теперь клинок должен получить имя.

– Теперь ты будешь называться Потрошитель Змей.

Морган вдруг понял, что собственный голос показался ему слишком громким и каким-то незнакомым. Он убрал меч в ножны и с трудом забрался на дерево, обнаружив, что отчаянно дрожит. РиРи, Полоска и остальные члены стаи смотрели на него и тихонько благоговейно стрекотали, словно были кроткими горожанами, которым угрожал дракон, а Морган оказался великим сэром Камарисом. В этот замечательный момент он едва не свалился с дерева.


Прошло еще несколько дней – в быстром чередовании теней и солнца. Морган уже давно потерял счет месяцам и уже не слишком отчетливо представлял мир за пределами леса. Анитул? Септандер? Даже сами эти слова почти потеряли смысл. Теперь его время измерялось движением и сном, тихими шорохами чикри, когда они устраивались на ночь, и возбужденным писком малышей, которые будили Моргана, забираясь к нему на грудь, чтобы сообщить поразительную новость о том, что солнце снова встало.

Стая продолжала упорно двигаться на север. Одним из радостных результатов путешествия стало то, что они покинули беспокойные пределы сонного мира ситхи, и теперь Морган мог верить теням и определять по ним направление, но он уже не представлял, в какой части огромного леса – территории, сравнимой с целой страной, – он находится, поэтому продолжал следовать за чикри, а те, в свою очередь, подчинялись странному плану, которого Морган не мог понять.

Несколько раз он пытался изменить направление движения стаи или сам уходил в другую сторону, но через несколько часов его находила РиРи и принималась тревожно верещать, пока он не сворачивал обратно и не присоединялся к стае – очевидно, она считала, что только в таком случае они будут в безопасности.

Постепенно и лес становился другим, на смену пологим, заросшим деревьями склонам, расположенным на границе с землями тритингов, пришли крутые горы, вершины которых венчали сосны и ели, и их ветви находились так близко друг от друга, что Моргану стало трудно на них взбираться. Он начал спрашивать себя, где закончится этот долгий марш. Если он будет оставаться с маленькими зверьками достаточно долго, то доберутся ли они когда-нибудь до границы леса, или – как он опасался – они двигаются по огромной петле, и та со временем приведет его к южным границам леса, когда сменится время года? Он больше не боялся голода, но подобная пища не слишком его устраивала, к тому же, он не хотел прожить так всю жизнь.

«Я человек, – снова и снова повторял он себе, словно и сам в это не совсем верил. – Я не белка и не птица. Я не могу вечно жить на деревьях. Я нужен многим людям».

Конечно, первой в этой воображаемой группе людей была его сестра Лиллия, которая не знала отца, а мать, и это испытал на себе сам Морган, не проявляла особого интереса к своим детям. Он говорил себе, что только ради сестры обязан попытаться вернуться домой. Но как? Подобные мысли появлялись и исчезали каждый день, и постепенно уходили в область философии, как, например, вопрос о том, из чего сделаны звезды, и рядом не стоял с такими важными проблемами, как накормить себя и не отстать от чикри.

Морган не мог постоянно следовать за стаей, и часто ему приходилось идти по земле существенную часть утра или всего дня, прежде чем появлялась возможность забраться на деревья. Но он все увереннее чувствовал себя наверху. Его тело становилось сильным в тех местах, в которых раньше было слабым, о чем он даже не подозревал. Спина, плечи, бедра и даже руки бугрились мускулами от постоянного лазанья по деревьям. Руки, давно не знавшие мозолей – результата тренировок с мечом, постепенно исчезнувших после бесконечного сидения в тавернах, – стали жесткими, точно кора деревьев. Он мог висеть на одной руке высоко над землей, пока искал подходящее место для другой, чтобы забросить тело на ветку, в то время как еще несколько недель назад такая задача представлялась ему невероятно трудной. А теперь, хотя он и не мог соперничать с чикри, он закидывал веревочную петлю вверх так быстро, что поднимался вдоль ствола почти так же уверенно, как белка. Чикри, прежде с тревожным интересом или даже жалостью наблюдавшие за его мучениями, больше не обращали на него внимания, и Морган невероятно собой гордился.

И все же он не раз спрашивал у себя, какая польза может быть принцу от умения мастерски лазать по деревьям? В особенности если он единственный принц – точнее, единственный человек, – оказавшийся в ловушке в сердце огромного леса.

«Однажды кто-нибудь найдет мои кости на дереве, – иногда говорил себе Морган. – И я стану загадкой для философов, вот и все. Таким будет оставленное мной наследство».

Подобные мысли вызывали уныние, поэтому в иные дни он предпочитал думать поменьше.


Больше Морган не слышал голоса Ликимейи во сне, хотя часто о ней вспоминал. Он не мог понять, как спящая ситхи – если это действительно была она, а не какой-то фантом, созданный его собственным безумием, – могла говорить с ним, и почему она выбрала именно его. Быть может, причина в том, что он к ней прикасался? Но ситхи прямо дали ему понять, что не особенно берут в расчет его дедушку и бабушку, смертных правителей Светлого Арда, и в таком случае, как его собственный титул мог иметь какое-то значение?

Однажды ночью он уснул после долгого изнурительного дня и проснулся в темноте, все еще крепко привязанный к стволу липы, устроившись в корзине из ветвей. Пока он спал, встала луна, и теперь висела, плоская и полная, над вершинами деревьев, точно огромное желтое яйцо, и Морган смотрел на нее сквозь ветки, на которых вечером сидели чикри, приводившие в порядок свой мех и готовившиеся отправиться спать, но сейчас все они были пусты. Он остался один.

Морган сел и начал развязывать страховочную веревку, когда услышал оглушительное гудение, доносившееся сверху, точно шмель размером с дикого кабана висел в воздухе где-то неподалеку. Лунный свет был достаточно ярким, и Морган видел ветки возле вершины дерева, согнувшиеся под весом почти всех чикри из стаи, обильный урожай круглых мохнатых плодов. Те чикри, которых он смог разглядеть, сидели неподвижно и молчали, хотя низкое гудение не прекращалось, и Моргану пришло в голову, что они забрались на самый верх, когда заметили какого-то хищника. Любопытство и тревога победили осторожность, и он начал подниматься к ним по стволу, не пользуясь веревкой, так как ветки служили удобными ступеньками.

После того как он взобрался максимально высоко – ветки, расположенные выше, уже не выдержали бы его веса, – Морган увидел, что все члены стаи собрались на двух ветвях, а над ними, будто священник, произносящий мансу, сидит одинокий чикри, которого принц называл Серый, потому что большая часть его меха приобрела именно такой цвет. Серый вел себя гораздо осторожнее, чем другие, молодые любили его иногда подразнить, пока он не прогонял их прочь сердитыми чиками.

Но сейчас никто и не думал его дразнить. Как и их старшие родственники, молодые чикри с благоговением смотрели на Серого, продолжавшего издавать низкое гудение, которое услышал Морган. В нем было что-то от громкого урчания кота, хотя звук поднимался и опускался, чего никогда не случается с мурчащими котами. Более того, Морган уловил ритм, похожий на песню или молитву, и подумал о священнике, благословляющем свою паству.

Затем Серый смолк, и после долгой паузы остальные чикри принялись мурчать в ответ, почти хором, и Моргана это так поразило, что он едва не свалился с дерева. У него возникло ощущение, что он узнал тщательно скрываемый секрет, как если бы чикри только прикидывались простыми лесными животными, и теперь оказалось, что они совсем другие существа.

Серый снова загудел. Остальные ответили. Морган довольно долго их слушал и пришел к выводу, что ему никогда не понять, что все это значит. Несколько чикри посмотрели в его сторону, когда он начал спускаться вниз по стволу, но почти сразу потеряли к нему интерес. Все их внимание было сосредоточено на Сером и его песне лунного света и леса.

Морган вновь привязался к дереву и под доносившееся сверху гудение заснул. Ему снилось место на луне, где живут только чикри, питающиеся лунным мхом и лунными ягодами в стране изобилия, где на них никто не охотится и где Морган обрел счастье, став одним из них.


И, словно для того, чтобы напомнить ему, что даже такое странное лето не может продолжаться вечно, в лесу появились туманы. Теперь каждое утро Морган просыпался в мире тусклой серой пелены, появлявшейся под кронами, а в некоторые дни она не исчезала до тех пор, пока солнце не оказывалось в зените. Олени и другие животные возникали, словно по воле волшебника, а потом столь же быстро бесследно исчезали. Иногда Моргану приходилось спускаться на окутанную туманом землю, потому что он не мог следовать за чикри, перебираясь с одного дерева на другое, и у него возникало ощущение, что он ныряет в бесцветное море.

«Становится холоднее из-за приближения осени? – размышлял он. – Или причина в том, что мы движемся на север?»

Чем дольше продолжалось их путешествие, тем больше, как казалось Моргану, спешили чикри: стая останавливалась все реже и почти никогда не ночевала на одном и том же месте дважды. Порой ночами Морган слышал, как молодые тихонько ворчали, потому что днем оставалось слишком мало времени на поиски пищи. Казалось, их никто не преследовал, а по мере того, как они поднимались все выше и выше в горы, еды становилось меньше, место лиственных деревьев заняли вечнозеленые, но что-то продолжало толкать чикри вперед.

«Или вести их», – сказал себе Морган.

Он все чаще стал задумываться о том, что пришло время выбрать собственный путь. Морган многому научился у маленьких животных, но, если они направляются к белым просторам Риммерсгарда, там ему точно не выжить. В отличие от чикри, у него не было меховой шкуры, лишь старый потрепанный плащ и одежда, которую он не снимал с тех самых пор, когда все пошло не так. Его сапоги начали протираться в тех местах, где он привязывал кошки для лазанья по деревьям, а мысль о том, что он будет оставаться в лесу, когда пойдут осенние дожди, не говоря уже о зимних снегопадах, приводила его в ужас.

Чикри начали долгий подъем в той части леса, где доминировали крутые скалистые горы, и каждый день приносил Моргану новые опасности. Естественно, здесь отсутствовали дороги, а в большинстве мест даже звериные тропы, поэтому ему приходилось самому находить путь, если он спускался с деревьев. Много раз, когда он догонял стаю, у него возникало ощущение, что Серый и другие чикри устали его ждать. Только РиРи все еще считала, что его присутствие важно, и когда он, спотыкаясь, добирался до дерева, где чикри расположились на ночлег, приходила к нему, чтобы пригладить его волосы и брови, тихонько бормотала что-то, словно ругала любимого, но глупого старого родича.


Наконец они добрались до места, куда Морган уже точно не мог последовать за ними – к узкой долине с высокими сланцевыми стенами, которая вытянулась с юга на север. Моргану она сразу не понравилась: в долине клубился такой густой туман, что она вполне могла быть вратами в потусторонний мир, а ее западная сторона состояла из почти вертикальных утесов. Он надеялся, что стая отыщет другой маршрут, но Серый и остальные чикри направились прямо в долину. Хуже того, они не стали двигаться вдоль долины, а сразу направились к западной стене, где на крутых склонах росли деревья. Морган в смятении смотрел, как маленькие зверьки взбираются по соснам и елям, росшим на почти вертикальных стенах, перепрыгивая с одного дерева на другое.

Морган знал, что не сможет влезть наверх по смыкавшимся ветвям сосен, более того, дальше, когда ему придется лезть по деревьям, растущим на осыпающемся сланце, это путешествие станет для него еще более опасным. Морган понимал, что даже если сумеет перепрыгнуть с одного дерева на другое, падение станет для него смертельным – он пролетит до самого дна долины. Ко всему прочему, он не знал, какова длина долины, и подъем мог занять несколько дней.

Пока чикри забирались вверх по деревьям, растущим почти на вертикальной стене, Морган отвернулся. Ему придется пройти вдоль долины, даже если она населена исключительно голодными медведями.

К удивлению Моргана, чикри заметили, что он остался внизу и направляется в другую сторону, и принялись щебетать и тревожно чикать на него, но он не обращал на них внимания, продолжая спускаться в долину. Когда он оказался в самом низу, кто-то взобрался по его спине, запутался в плаще, заставив Моргана потерять равновесие, и он упал на влажную землю.

Это была РиРи, и, когда он высвободил ее из плаща, на маленьком личике появилось выражение, какого он никогда не видел прежде, губы растянуты, глаза широко открыты.

– Чик, чик, чик! – Она принялась прыгать вокруг него, пока он поднимался на ноги, и все ее движения говорили о страхе и переживаниях.

– Оставь меня в покое, – сурово сказал Морган, когда встал. – Я не могу подняться на эти скалы. А ты иди. Я встречусь с вами с другой стороны. – Он показал рукой, но она продолжала его ругать, и он понял, что спорит с существом, которое его не понимает.

Морган наклонился, чтобы ее успокоить, но она прыгнула ему на руки и вцепилась в него, оцарапав сквозь тонкую ткань.

– Перестань, РиРи! – Но она его не отпускала, цепляясь за него еще сильнее.

Однако Морган оторвал ее и бросил на землю, немного грубее, чем он рассчитывал, но он ужасно устал, не особенно хотел идти в то место, которого чикри явно избегали, и не собирался брать с собой маленькую РиРи.

– Возвращайся к своим, – сказал он ей. Маленькое существо присело, глядя на него с такой обидой, что Морган почувствовал стыд, словно только что сбил с ног ребенка на улице. – Я обещаю, что мы встретимся на той стороне, РиРи. Догоняй остальных.

Он повернулся к ней спиной и зашагал в клубящийся туман. Последнее, что Морган услышал, был отчаянный сигнал тревоги:

– Риииии! – предупреждение, решил он, или горестный плач.


Время едва перевалило за полдень, но Морган углубился на несколько сотен шагов, когда солнце вместе с чикри остались у него за спиной; темнота опустилась внезапно, точно удар хлыста, и воздух потерял тепло позднего лета. Туман, сгущавшийся после каждого следующего шага, создавал странные призрачные формы, то и дело возникавшие перед ним, но он продолжал шагать вперед. Впрочем, не только это заставило сердце Моргана забиться быстрее, а самого его обнажить меч, висевший за спиной. В долине царила противоестественная тишина – он не слышал пения птиц, стрекота насекомых или шелеста ветра в кронах деревьев. Даже широкая река, которая спокойно текла посередине долины, казалась расплавленным стеклом, без единого шепота или всплеска. Лишь тусклый блеск воды и танцующий туман – в остальном долина выглядела пустой, словно разграбленная гробница.

Один раз ему показалось, что он слышит какой-то шум за спиной, он вдруг понял, что надеется и одновременно боится, что РиРи поледовала за ним, но когда остановился и обернулся, то не услышал ничего, кроме стука собственного сердца и приглушенного барабанного боя пульсировавшей в венах крови.

Неровные стены долины, возвышавшиеся с двух сторон, состояли из почти вертикальных глыб сланца, похожих на стопку пергаментов, поставленных на ребро. Вершины гор повсюду были зазубренными и сломанными кусками сланца: а сама долина оказалась такой узкой, что создавалось впечатление, будто чьи-то руки раздвинули землю в стороны, точно два занавеса. Даже деревья на берегу реки казались неестественными, стволы росли под какими-то странными углами, корни переплелись, образуя над влажной темной землей лабиринт, как если бы они сошлись друг с другом в невозможно медленной и древней битве.

Большая часть растений казалась Моргану странной, черную траву венчали серые сережки, с деревьев гроздьями свисал бледно-желтый мох, похожий на шерсть больной овцы. У некоторых деревьев была пятнистая серебристая кора и блестящие, как сгустки смолы, темные плоды. Морган даже не мог себе представить, какой голод он должен был бы испытывать, чтобы осмелиться попробовать один из таких плодов, хотя скромный завтрак из орехов давно остался в прошлом.

И тут движение на берегу реки, немного впереди, заставило его остановиться, но когда Морган вгляделся внимательнее, он облегченно вздохнул – существо было совсем маленьким, но его вид вызвал у него тошноту. Морган решил, что это саламандра, или нечто похожее, с множеством ног, как у сороконожки. Существо медленно ползло по открытой земле, каждая нога двигалась отдельно, пальцы сжимались, а потом исчезали в черной траве.

Пока Морган стоял и разглядывал мерзкую тварь, земля у него под ногами задрожала, но так слабо, что он мог бы подумать, будто ему это только показалось, если бы сережки на черной траве не начали раскачиваться. Морган снова зашагал вперед, поглядывая на стены, опасаясь обвала.

Туман продолжал сгущаться, стало темнее, и небольшой участок неба, который Морган все еще видел, начал из синего цвета становиться сумеречно-пурпурным. Морган выругал себя за глупость – не следовало входить в долину, не подумав о том, как он будет ее пересекать. У него все еще оставалось огниво, и он мог попытаться развести костер, однако сомневался, что сумеет найти на сыром берегу, в этом бесконечном море тумана, сухое дерево для факела. Мысль о том, что он останется здесь, когда ночь полностью вступит в свои права, заставила Моргана ускорить шаг. Внезапно ему ужасно захотелось выбраться из мрачного узкого ущелья – он уже давно не испытывал таких сильных желаний.

Затем земля снова дрогнула у него под ногами – на этот раз заметно сильнее. Морган споткнулся и едва не упал, и ему пришлось опереться о заросший мхом камень. Мох обжег пальцы, и он так поспешно принялся вытирать руку, что третий толчок застал его врасплох, и через мгновение он оказался в грязи на земле. Змея – длинная, как его нога, – при полном свете дня, она, возможно, оказалась бы разноцветной, но сейчас он уловил лишь оттенки серого и пурпурно-черные цвета – выползла из травы рядом с ним и исчезла так быстро, что он даже не успел схватиться за лежавший рядом меч.

Морган вскочил на ноги и посмотрел на стены долины, теперь он уже не сомневался, что там начался обвал, но увидел лишь каскад падавших вниз маленьких плоских камней, отчего густой туман начал волноваться.

Бууум! Четвертый толчок оказался самым сильным, и его сопровождал звук, подобный раскату грома. Когда Морган снова начал подниматься на ноги, он вдруг сообразил, что каждый толчок походил один на другой, только они становилось громче. Как шаги. Как приближавшиеся к нему шаги.

Весь покрытый грязью и ослепленный туманом, Морган почувствовал, как что-то просвистело мимо его уха, словно пролетел шершень. Через мгновение он увидел стрелу, дрожавшую в стволе ивы, склонившейся над водой, – стрела пролетела на расстоянии ладони от Моргана. Пока он ошеломленно озирался по сторонам, еще два оперенных древка промчалось мимо него с шипением, похожим на свист хлыста гуртовщика, и все три стрелы образовали почти идеальную линию на гладкой коре ивы.

Морган, сжимая бесполезный меч в руке, со всех ног побежал в туман, подальше от лучника. Его мысли метались и путались – он мог думать только о следующей стреле, которая попадет ему в спину и тогда для него все и навсегда закончится, здесь, в жуткой болотистой долине.

В этот момент послышался пятый мощный толчок, как если бы на землю опустилась нога величиной с дом. Морган потерял равновесие и покатился в воду, выплеснувшуюся на берег и затопившую черную траву. Морган на четвереньках, отчаянно пытаясь найти опору, продолжал скользить вперед по траве, грязная вода попала ему в глаза, он поднял голову и увидел нечто совершенно невозможное.

Что-то невероятно огромное медленно двигалось к Моргану по долине. В густом тумане оно походило на громадный кусок отколовшегося каменного утеса, обретшего жизнь. Морган слышал, как ломались стволы деревьев по мере того, как к нему приближалось чудовищное существо, с оглушительным треском разлетались в щепки деревья размером с Фестивальный дуб. Он почти ничего не видел сквозь густую пелену, разве что две ноги, а над ними окутанное тенями туловище шириной с нос большого корабля.

Морган снова повернулся и побежал обратно, его больше не беспокоили стрелы. Огромное тело было таким ужасным, что Морган уже не мог думать ни о чем другом, только о спасении, только о том, чтобы оказаться как можно дальше от гигантского, пожиравшего мир чудовища.

Он бежал до тех пор, пока не увидел вход в долину, треугольник света в окружении жемчужного тумана, но громоподобные шаги, как ему казалось, приближались, а он не мог сохранять равновесие на дрожащей земле. Морган успел сделать еще несколько неуверенных шагов, потом упал, но попытался подняться, чтобы продолжать двигаться дальше, – выход из долины был уже совсем рядом! – но измазанные жидкой грязью конечности отказывались действовать слаженно. Он уже не мог мыслить разумно и пополз дальше на четвереньках, как раненое животное, уже не сомневаясь, что это бесполезно и через несколько мгновений его растопчет невозможное существо – так человек давит каблуком муравья.

И тут кто-то схватил его сверху. Живот Моргана сдавило так, словно его сжимала своими кольцами жуткая змея, он задохнулся и погрузился в клубящийся туман.

## Часть вторая. Осенний холод

> Что это за земля?

> Времена года здесь сменяются так же быстро,

> Как ученый муж переворачивает страницы.

> Весна становится летом, лето – осенью,

> А потом зима воспламеняет весну.

> Год в этой стране подобен горящему огню,

> Вспыхивающему и умирающему снова и снова.

> Навсегда поглощая себя.

> Бенхая из Кементари


### Глава 20. Летняя роза


– Не имеет значения, что думаешь ты или я, – пожал плечами Фремур. – Унвер делает то, что хочет, и никого не слушает. Он всегда был таким.

Целая жизнь, прожитая среди мужчин ее клана, должна была подготовить Хьяру к словам Фремура, но она почувствовала, как ее охватывает гнев.

– Но ты же его друг! Неужели тебе все равно? Если Унвер окажется во власти Рудура Рыжебородого, его ждет смерть.

Фремур изобразил осторожное равнодушие. Хьяра рассчитывала, что молодой тан, сидевший рядом с ней, будет отличаться от других мужчин, но теперь у нее создавалось впечатление, что она неправильно поняла те несколько слов, которыми они успели обменяться.

– Друг? – сказал Фремур. – У Унвера никогда не было друзей. И из того, что я больше других подхожу под эту категорию, еще не следует, что нас связывает дружба. – Наконец, к ее огромному облегчению, она увидела в нем гнев и даже толику страха. – Разница между Унвером и Рыжебородым состоит в том, что Унвер-шан имеет честь, которая для него превыше всего остального – даже дружбы. – Он почти умоляюще посмотрел на нее. – Тебе наверняка и самой это известно, – продолжал Фремур. – В конце концов, он сын твоей сестры.

– Да, сын сестры, но я знала его, только когда он был ребенком. И едва ли лучше знаю свою сестру Воршеву. Она намного старше меня, и, когда я росла, она уехала в город с принцем Джоном Джошуа. Когда она покинула лагерь нашего отца, я подумала, что она одержала триумфальную победу – встретила мужчину, который о ней будет заботиться и хочет от нее чего-то большего, чем фургон, полный кричащих детей. А потом через много лет она вернулась с лицом, темным, точно туча, и принесла с собой близнецов. Мой отец отослал Деорнота – так тогда звали Унвера – и сказал нам, что будет избивать нас всякий раз, если мы станем упоминать его имя. – Хьяра все еще помнила, как после того дня Воршева практически замолчала, словно заклинание превратило ее в камень. – Наш отец, – с горечью добавила она. – Я рада, что он мертв.

– Ну вот, – с жестким смехом сказал Фремур. – Все-таки Унвер кое-что для тебя сделал – убил старого монстра Фиколмия.

– Я знаю гораздо меньше, чем ты думаешь. – Она огляделась по сторонам, но никто из клана Жеребца не обращал на них ни малейшего внимания, у всех имелись собственные планы на короткий, но очень важный фестиваль у Холмов Духов. В Танемуте было множество вещей, которые могли заинтересовать любого, и никого не волновали тихие разговоры других – они хвастались, торговали лошадьми, пили джерут со старыми друзьями или врагами, бродили между навесами торговцев и пытались найти дорогу обратно в свой лагерь. И все же Хьяра понизила голос: – Унвер убил моего мужа Гардига, да. – Она помолчала, вспоминая, и перед ее глазами стали всплывать подробности того удивительного и странного дня. – Унвера вели духи, тут не может быть ни малейших сомнений. Я все видела собственными глазами.

– Я знаю про Унвера и духов, – с чувством согласился Фремур, и его слова повисли в воздухе.

– Значит, ты меня понимаешь, – наконец заговорила Хьяра. – Но Унвер не убивал моего отца – это сделала моя сестра Воршева. И я также видела это собственными глазами.

Фремур выглядел удивленным, даже ошеломленным, и в этот момент она поняла, что он все еще очень молод, каким бы холодным и жестоким воином он ни хотел казаться, в нем еще не исчезла способность чувствовать.

– В самом деле? – спросил Фремур.

– Она поклялась, что однажды это сделает.

– В таком случае, почему люди считают, что его убил Унвер?

– Потому что он позволил им так думать. Теперь, когда Фиколмий мертв, никто не станет выступать против него, поэтому он взял преступление Воршевы на себя. Кроме того, все ненавидели моего отца, и почти все были счастливы, когда узнали, что он мертв. Но им бы совсем не понравилось, если бы стало известно, что женщина посмела поднять руку на собственного отца. Если другие члены клана Жеребца узнают правду, мою сестру отдадут на съедение волкам.

Фремур рассмеялся, и теперь пришел черед удивляться Хьяре.

– Ха! – сказал Фремур. – Ну, они ничего не узнают от меня. Как она его убила?

– Вонзила кухонную вилку ему в горло, а нож в грудь. Он плохо умер, но я и пальцем не пошевелила, чтобы ему помочь. – Она не осмеливалась рассказать этому почти незнакомцу об ужасных вещах, которые совершал ее отец, и постаралась скрыть свою ярость, накинув на плечи шаль, хотя вечер все еще был теплым. – Но все это уже не имеет отношения к нашей тропе, тан Фремур.

Он снова рассмеялся, но теперь его смех прозвучал иначе.

– Тан. Я никак не могу привыкнуть. На самом деле, после того как суд закончился, я сомневался, что меня будет так называть хоть кто-нибудь. Мой клан плохо ко мне относится, как, впрочем, и к Унверу.

– Но сейчас они следуют за тобой. И друг ты, или нет, но тебе необходимо помешать Унверу отправиться в лагерь Рудура Рыжебородого. Все на суде говорили об Унвере и о том, что он сделал! Рудур Рыжебородый не может позволить такому сопернику покинуть Холмы Духов живым. А потом всех нас, всех, кто пришел с Унвером, убьют или сделают рабами.

Фремур взял Хьяру за руку. Она была удивлена и благодарна молодому человеку за его прикосновение. Муж много лет относился к ней, как к племенной кобыле, но и прежде никогда не вел себя с ней по-человечески.

– Я не могу его остановить, Хьяра, – медленно заговорил Фремур. – Он полон духов, и ни один человек не способен убедить его отказаться от принятого решения, в особенности если речь идет о его чести. – Фремур покачал головой. – Все мужчины во всех кланах знают, что Рудур его пригласил. Если Унвер не пойдет, каким бы разумным ни был такой выбор, они станут говорить, что он боится Рудура.

– Кого интересует, что говорят другие? – почти закричала она, но тут же понизила голос: – Неужели лучше сохранить честь и умереть, чем остаться в живых?

– Для некоторых да. – Фремур снова взял Хьяру за руку и сжал ее ладонь, а потом поднялся с бревен, на которых они сидели. – И пусть я перестану быть таном, когда потускнеет последняя Желтая Луна, я тан сейчас и должен позаботиться о том, чтобы мои люди были завтра в безопасности.

– А ты сам? – спросила Хьяра и едва не возненавидела себя за то, как много значил для нее его ответ. Она едва знала молодого парня, который должен был смотреть на нее, как на стареющую вдову. Нуждаться в ком-то значило проявить слабость. Среди людей, как и среди животных лугов, слабые особи неизменно привлекают хищников. Этот урок Хьяра получила от своего ужасного отца и отнеслась к нему очень серьезно. – Будешь ли в безопасности ты сам? Или последуешь за Унвером в его дурацком смертельном желании сохранить честь?

– Он спас мне жизнь, – сказал Фремур. – Честь нужна не только для того, чтобы находить свою смерть, ты же знаешь. Твоя сестра вела себя в соответствии с собственными понятиями о чести, когда убила Фиколмия, так мне кажется, – и я кое-что о нем слышал. Мы все должны делать то, что в наших силах, чтобы продолжать жить внутри собственной кожи.

Она не осмелилась посмотреть на него, только опустила глаза и кивнула.

– Пусть в таком случае за тобой присмотрит Гроза Травы. – Тут Хьяра вспомнила, что он не принадлежит к ее клану. – И Журавль… – начала она, но не сумела вспомнить правильное имя духа.

– Пронзающий небо, – сказал он, и на его губах появилась улыбка. – Да, я надеюсь, что все духи будут приглядывать за нами завтра. Не отказывайся от надежды, леди. Я видел, как волки окружили Унвера, и видел, как вожак стаи отдал ему дань уважения. Он не такой, как другие люди.

«Как и ты, Фремур, сын Хурвальта, – подумала она, глядя ему вслед. – Вот почему боюсь, что твою смерть от рук Рыжебородого буду оплакивать одна лишь я».


Члены кланов стояли вдоль дороги, протоптанной тысячами копыт в пыли, чтобы посмотреть на Унвера и его спутников, проезжавших мимо, в сторону лагеря Черного Медведя в конце озера. Среди мужчин тут и там попадались женщины и дети, словно это был праздничный день, и Фремур видел возбуждение на большинстве лиц. Стала ли тому причиной печальная известность Унвера Длинные Ноги, которого они наблюдали во плоти, или перспектива стать свидетелями того, как Рудур Рыжебородый убьет соперника, – кто знает? Многие что-то кричали, когда они проезжали мимо – главным образом, насмешки, – однако слышались и другие возгласы: «Передайте Рыжебородому, что мы хотим получить обратно наши пастбища!» или «Рудур вор!», словно они рассчитывали, что Унвер и его отряд, состоявший из дюжины человек, сможет решить их проблемы.

Фремур пришпорил лошадь и догнал Унвера, который ехал с небрежной грацией и холодным невозмутимым взглядом – казалось, он высечен из дерева.

– Мы поступаем глупо, отправляясь в лагерь Рыжебородого, – тихо сказал Фремур Унверу. – Если у тебя есть план, то хотя бы поделись им со мной. Только я один был на твоей стороне с самого начала.

– У меня нет стороны.

Фремур безмолвно выругался. События последней луны сделали Унвера еще более неразговорчивым, если такое вообще возможно.

– Рудур Рыжебородой думает иначе. Он убьет меня и моих людей так же спокойно и равнодушно, как и тебя, – заявил Фремур.

– Он меня не убьет. Мы его гости.

Но в том, как Унвер произнес эти слова, было скорее равнодушие, чем вера. И это никак не успокоило Фремура. Все утро ему казалось, что змея сжимает его внутренности – с каждым мгновением все сильнее.

К ним, отталкивая других зевак со своего пути, протиснулся мужчина, крупный, очень пьяный и молодой, его усы все еще больше напоминали пух.

– Эй, Длинные Ноги! – закричал он. – Эй, Унвер! Ведь тебя именно так зовут, верно? «Никто»! И ведь так оно и есть!

Унвер так резко повернул свою лошадь, что парню пришлось отскочить назад. Унвер наклонился с седла, точно ястреб, увидевший нечто маленькое и полное крови, бегущее по траве. Молодой тритинг не ожидал такой реакции и продолжал ошеломленно на него смотреть, неподвижно застыв на месте и широко раскрыв глаза.

– Никто не называет меня «Никто», если они сами не стали кем-то, – сказал Унвер. – А ты?

Молодой парень не мог ответить. Унвер кивнул, словно они пришли к согласию, и снова повернул лошадь к лагерю Рудура.

Когда они подъехали к воротам, которые клан Черного Медведя выстроил для Танемута, Фремур оглянулся на людей, следовавших за ними.

– Где Гездан Лысый? – спросил он. – Он сказал, что будет здесь.

Люди клана Журавля пожали плечами.

Унвер спешился, привязал свою лошадь к ограде и пошел по траве к огромному шатру Рудура, его спутники также привязали лошадей и последовали за ним. Фремуру приходилось делать большие и быстрые шаги, чтобы не отставать от Унвера, но он был полон решимости сразу вступить в схватку, если до нее дойдет, пусть этот день и станет последним в его жизни. Унвер вернулся за ним, хотя мог спокойно оставить его умирать. Фремур не мог отплатить за жизнь чем-то меньшим, чем жизнь, которой он был готов рискнуть.

Шатер Рудура был огромным, но занимал лишь малую часть лагеря клана Черного Медведя. В центре стоял большой навес, длина и ширина которого достигали двадцати шагов, спереди оставался открытый вход. Фургоны Рудура служили импровизированными стенами. Большое знамя со знаком Лесного Ворчуна, тотема клана, висело на фургонах, поставленных сзади, и возникало впечатление, что мужчина на высоком стуле дожидался гостей прямо внутри красной зубастой пасти. Еще полдюжины мужчин сидели у его ног; грубые бородатые воины, таны своих кланов, признающие главенство Рудура. Фремур знал всех, по крайней мере по репутации, и не мог представить, чтобы добровольно обнажить меч против кого-то из них – если только он не решил бы свести счеты с жизнью.

Мужчина, сидевший на стуле, Рудур Рыжебородый, был одновременно похож и не похож на своих сторонников, хотя толстые золотые нарукавные украшения и золотое ожерелье на шее показывали, что он не простой член клана. Рудур не мог похвастаться особым ростом или слишком массивным телом, но мышцы на татуированных руках были натянуты, как бечева. У него был тонкий нос и узкие глаза, словно появившиеся на голове после быстрых ударов ножа, но их не наполняла угроза, в отличие от глаз танов, сидевших у его ног. Наоборот, он наблюдал за приближением Унвера с полуулыбкой и холодным вниманием охотника. Рудур не был ни молодым, ни старым, быть может, на десять лет старше Унвера, и в его знаменитой рыжей бороде седина пробивалась лишь с двух сторон от подбородка.

Фремур видел, что часть мужчин и даже женщин заняты делами в лагере, но других вооруженных воинов клана Черного Медведя не заметил, и никто не стоял и не глазел на гостей, как делали обитатели лугов, когда Унвер и его спутники ехали к лагерю. Неужели Унвер Длинные Ноги им совсем неинтересен? Или они боятся насилия? Возможно, именно по этой причине не приехал Гездан, хотя и дал обещание?

– О, вот и он, – громко сказал Рудур, когда они подошли ближе. Он обладал голосом шамана, и создавалось впечатление, что каждое произнесенное им слово имеет больше значения, чем если бы люди его услышали из уст кого-то другого. – Унвер из клана Жеребца пришел выразить мне свое почтение. Или ты Санвер? Я слышал, что когда-то ты носил именно это имя. Мне даже говорили, что у тебя есть имя обитателя города, хотя я его не помню. Так ты из клана Жеребца или клана Журавля? О тебе много болтают всякого разного – задают вопросы, – но, быть может, ты расскажешь – кто ты на самом деле?

– Я то, что ты видишь, – ответил Унвер. – И пришел не для того, чтобы выразить тебе почтение, хотя и не намерен выказывать неуважение, Рыжебородый. Я пришел из-за того, что ты меня позвал.

– Да, все так, все так! – Казалось, Рудуру понравился ответ, и он даже улыбнулся, но его глаза оставались холодными. – Я подумал: «Танемут пройдет, а я не увижу того, о ком здесь столько говорят?» И вот ты здесь.

– Да, – согласился Унвер. – Я здесь.

Прошло несколько мгновений, в которые двое мужчин молча изучали друг друга.

– Выпей со мной чашу вина, – наконец предложил Рудур.

Он хлопнул в ладоши, и тут же из его огромного шатра появились три женщины, каждая несла в руках серебряный поднос изящной работы, и сразу становилось понятно, что он взят из дома какого-то Наббанайского аристократа. Однако Рудур не позволил женщинам себя обслужить, он наклонился вперед, взял чашу и один из кувшинов, налил вина и сделал большой глоток. Затем он налил Унверу и всем сидевшим у его ног танам, и те опустошили свои чаши, ни единым жестом не показав удовольствия.

– Не бойся, – сказал Рудур, – здесь нет яда, лишь хорошее красное вино с южных холмов.

Унвер взял свою чашу, мгновение смотрел на нее, а потом сделал глоток и на мгновение задумался.

– Вино? – спросил он. – Неужели ты отказался от джерута, который пили твой отец и дед?

Рудур рассмеялся.

– Ты назвал меня мягкотелым из-за того, что я пью напитки Наббана? Намекаешь, что я перестал быть истинным членом клана из-за того, что сделал аристократок Наббана своими постельными рабынями?

– Если ты влюбился в одну из них и отвернулся от своего народа, то да – ты перестал быть истинным членом клана.

– Ха! – Рудур опустошил свою серебряную чашу и взмахнул ею, показывая, что хочет еще. Одна из женщин поспешно подошла и наполнила чашу. – Прекрасная шутка, друг Унвер, от того, кто сам лишь наполовину принадлежит клану!

Унвер пожал плечами:

– Я не в ответе за свою кровь – или за решение моего отца вернуться к обитателям городов, когда я был молод. Я прожил свою жизнь как член клана, снова и снова совершал набеги… и пил джерут. – Он вернул чашу одной из женщин, которая посмотрела на Рудура и, только получив разрешение, взяла ее из рук Унвера. – Твоя выпивка слишком слаба для моего желудка. Я подожду чего-нибудь более подходящего, что будет мне по вкусу.

Рудур кивнул, словно оценил меткий выстрел из лука.

– В таком случае мы больше не станем тратить время на любезности и поговорим о других вещах. Я слышал, ты называешь себя шаном, утверждаешь, будто пришел новый Эдизель.

Фремур почувствовал, что его люди напряглись, точно тетива натянутого лука, а один или двое положили ладони на рукояти мечей.

– Я называю себя человеком, – ответил Унвер. – И я не виноват в том, что какие-то люди обо мне говорят, как и в том, что в моих жилах течет кровь обитателей городов.

– Значит, ты не возрожденный шан? – спросил Рудур. – Ты не претендуешь на этот титул.

– Я ни на что не претендую.

– В таком случае ты должен ответить обвинителям, как любой другой член клана. – Рудур хлопнул в ладоши; женщины забрали подносы и поспешно удалились в шатер, а Рудур снова хлопнул в ладоши.

– Вольфраг!

У мужчины, вышедшего из шатра, одетого как шаман, была черная с проседью борода длиннее, чем у Рудура, которая достигала пояса. Чуть ниже висков на обеих щеках были вытатуированы звезды, а на лбу – широко раскрытый глаз.

– Слушаю тебя, тан танов, – сказал шаман низким грохочущим голосом, который вполне мог принадлежать недовольному быку.

– Приведи еще одного гостя, – сказал Рудур.

Вольфраг кивнул, вернулся в шатер и через мгновение вышел с мужчиной с татуировкой клана Журавля. Мужчина посмотрел на Унвера, Фремура и их спутников, но сразу отвел глаза.

Фремур тут же вскочил на ноги.

– Гездан Лысый! Что ты делаешь? Ты нас предал?

Полдюжины танов тут же поднялись на ноги. Воины, стоявшие за спиной Унвера, последовали их примеру, изогнутые клинки покинули ножны. На мгновение казалось, что кровопролитие неизбежно, но Рудур встал и обвел всех взглядом.

– Что с вами случилось? – спросил он. – Неужели вы забыли пути нашего правосудия? Гездан из клана Журавля будет говорить, а вы его послушаете. Ни один клинок не напьется крови под моей крышей. Он поджал губы и свистнул, и четыре десятка воинов клана Черного Медведя внезапно выскочили из-за фургонов и из шатра Рудура. Очевидно, они все время там прятались и ждали сигнала. Фремур безмолвно проклял сначала свою глупость, а потом глупость Унвера. Все четыре десятка были вооружены луками, они сделали несколько шагов в сторону Унвера, а потом наложили стрелы на тетиву и приготовились стрелять.

– А теперь, – продолжал Рудур, – все будут сохранять мир и спокойствие, чтобы выслушать Гездана.

– Мир? Будь ты проклят, Рыжебородый! – закричал Фремур, в этот момент гнев победил в нем страх. – Мы твои гости.

– И, если вы никому не причините вреда, вы тоже никак не пострадаете, – ответил Рудур. – Каждый человек имеет право на защиту в собственном лагере. Если кто-то из вас сдвинется с места, мои люди вас убьют.

Гездан Лысый явно не рассчитывал, что ему придется довести до конца свое предательство в присутствии тех, кого он предал. Он начал запинаться, отвечая на вопросы Рудура, и одному из танов Рудура пришлось подойти к нему и приставить нож к ребрам, чтобы он говорил четко и внятно.

– Я спрошу еще раз, – сказал Рудур и показал на Унвера. – Ты знаешь этого человека?

Гездан кивнул.

– Это Унвер Длинные Ноги. Он убил нашего тана Одрига и жениха на свадьбе во время празднования, после чего назвал себя таном клана Журавля.

– Лжец! – воскликнул Фремур. – Унвер лишь защищался, и оба поединка были честными!

– Вороны помогли Унверу победить! – заговорил один из людей Фремура. – Духи были за него, как за шана Эдизеля. Мы все это видели!

– Молчать, – приказал Рудур. – Я тан, который вершит здесь правосудие. И я объявляю, что Унвер теперь вне закона и не является истинным членом клана. Он не может считаться гостем, ведь он пришел ко мне под фальшивым именем и прикрываясь лживыми объяснениями. Свяжите его.

Пока остальные воины клана Черного Медведя держали на прицеле отряд Фремура, несколько других подошли, стянули запястья Унвера за спиной, а затем связали их сыромятным ремнем.

– А теперь поклонись Рудуру, – сказал тот, кто завязывал узел. – Склонись перед таном танов.

Унвер сплюнул на землю.

– Я прежде поклонюсь королю демонов.

– И очень скоро тебе представится такой шанс. – Рудур кивнул.

Один из его воинов поднял меч, и Фремур отчаянно бросился вперед, уже не думая о туче смертоносных стрел, которые понесутся в его сторону. Но вместо того чтобы убить Унвера, воин ударил его по голове тяжелой рукоятью, Унвер потерял сознание и рухнул на траву.

– И ты называешь свое предательство правосудием? – закричал Фремур. – Нападение на приглашенных гостей под твоим кровом? Духи лугов тебя накажут!

Рудур посмотрел на распростертое тело Унвера, и по его губам промелькнула тень улыбки.

– Это и есть правосудие, – ответил он. – А что до духов, – Фремур, по прозвищу Кролик, мы увидим, что Лесной Ворчун и остальные считают правдой. Я не стану поступать жестоко и не прикажу обезглавить этого лицемера, пусть он того и заслуживает как убийца. Нет, сами духи будут его судить.

– Что за чепуху ты несешь? – резко спросил Фремур, но тут он кое-что вспомнил, и ледяной узел у него в желудке сжался еще сильнее.

– Ты веришь, что он шан, – сказал Рудур так громко, чтобы его услышали все. – Он не пытался переубедить тех, кто так его называл, хотя мало что сделал, чтобы заслужить этот титул. Шан Эдизель и многие другие до него, утверждавшие, что Небеса на их стороне, проходили испытание Летней Розой и Длинной Ночью. Только Эдизель их пережил. Так что мы устроим Унверу Длинные Ноги такую же проверку, и духи небес решат его судьбу. – Он повернулся к шаману: – Вольфраг, решающий час уже пришел?

– Он наступит очень скоро, о тан танов, – прогрохотал бородатый шаман.

– Хорошо. – Рудур потянулся, как человек, которому слишком долго не давали заняться по-настоящему важным делом, а потом посмотрел на распростертого на земле Унвера. – Полейте его водой и поставьте на ноги. Его отведут туда, где те, кто выкрикивали его имя, смогут увидеть собственными глазами, какую судьбу уготовили ему духи. Они думают, что Унвер Длинные Ноги – это вернувшийся шан? Пусть посмотрят, как ему понравится поцелуй Летней Розы.


Два открытых фургона, окруженных конными воинами Рудура, ехали по главной дороге лагеря, шедшей вдоль берега озера, чтобы Рыжебородый мог показать всем своих пленников. Фремура и остальных последователей Унвера посадили во второй фургон, и они сидели на сырых досках, связанные и натыкавшиеся друг на друга на каждой выбоине. Унвер находился в первом фургоне, он так и не пришел в сознание, Рудур стоял над ним. Из-за того, что рядом с Унвером находился тан танов, толпа ограничивалась лишь оскорблениями и угрозами, зато Фремуру и его спутникам доставались не только проклятия, но и комья грязи и навоза.

«А где мои остальные Журавли? – думал Фремур. – Неужели они все предатели, как Гездан Лысый? И где Жеребцы Унвера? Неужели Рыжебородый не боится спровоцировать схватку?»

Но, когда он вытер глаза от грязи и оглянулся, он увидел, что весь клан Черного Медведя и сотни членов других кланов, поддерживавших Рудура, идут за фургонами, выстроившись по двенадцать воинов в ряд, и Фремур понял, почему Рудур Рыжебородый не боится показать всем, что он сделал.

Проход по петле вокруг озера занял часы под жарким полуденным солнцем, и к тому времени, когда они вернулись в лагерь Рудура, возникло впечатление, что за ними следует весь Танемут. Теперь Фремур и его люди лежали в фургоне, забрызганные грязью и оглушенные громкими проклятьями. Фургоны миновали лагерь Черных Медведей и направились к подножию самой большой священной горы, носившей имя Молчун, в честь безымянного духа, который создал человечество на вершине горы в дни до начала времен.

Лошади фыркали, грязь летела из-под копыт, а два фургона медленно поднимались по извивающейся дороге. Толпа, подобная муравьям, перебирающимся через упавшее бревно, тянулась вслед за ними вдоль склона. Все были охвачены нарастающим возбуждением из-за того, что им разрешили подняться на склон священной горы. Караван остановился рядом с вершиной на большом естественном плоском участке земли, заросшем травой. В центре высился массивный вертикальный камень – по легенде именно здесь впервые собрались духи, чтобы узнать, какие места им предстоит занять в мире, созданном Молчуном. Часть людей Рудура выехала вперед, чтобы водрузить деревянный шест перед священным камнем; внутри у Фремура все похолодело, когда он его увидел.

В этом месте с незапамятных времен приносили в жертву врагов кланов. После окончания войны с обитателями каменных городов здесь ни разу не устанавливали шест для казни, но Рудур, похоже, решил показать всем обитателям лугов, что он единственный тан танов.

Несколько воинов из клана Рудура забрались в фургон, подняли Унвера и отнесли к шесту. Он уже пришел в себя и начал сопротивляться, но их было слишком много. Они сорвали с него рубашку и прижали лицом к шесту. Несколько воинов сжимали каждую его руку, другие разрезали веревки на запястьях и лодыжках, а потом завели руки за шест и снова их завязали, и теперь он мог лишь стоять, прижимаясь животом к голому дереву с обнаженной спиной.

Рудур осмотрел пленника, подошел к краю плато, где собралась толпа зрителей перед строем мрачных воинов клана Черного Медведя, и остановился. Многие толкались и кричали, чтобы получить более удобное место и все увидеть.

– В прежние времена, – начал Рудур, – имелось средство для тех, кто пытался забрать чужое, будь то лошади или титул шана. Это средство называлось Летняя Роза. – Он повернулся и махнул рукой: – Принеси ее, Вольфраг.

Бородатый шаман выступил вперед, держа в руках тонкие ветки такого темно-зеленого цвета, что они казались черными даже в свете жаркого полуденного солнца. Рудур взялся за один конец связанного веревкой пучка, толстого, как запястье мужчины, и поднял его в воздух. Длинные ветви доходили почти до его колен.

– Дикие розы, благословленные Молчуном, выросли на Его горе, – продолжал Рудур. – Достойное наказание для того, кто вложил свое имя в уста духов.

Фремур знал, что ветви диких роз вымачивают в солевом растворе до тех пор, пока они не становятся гибкими и прочными, как заплетенная в косу плеть. Однако это совсем не делало шипы мягче, рассказывал ему отец, более того, они становились острыми и прочными, точно рыболовные крючки.

– Вот что думают духи о тех, кто лжет от их имени, Унвер, лишенный клана, – громко заявил Рудур, чтобы его услышали все. – Вот каков их гнев! – И он взмахнул ветками, обрушив их на обнаженную спину Унвера.

Унвер даже не вскрикнул, но его мышцы сжались под ударом, как кулак, и на мгновение ноги перестали его держать, однако узлы на запястьях не позволили упасть. В некоторых местах по спине у него потекла кровь, но в других шипы вошли глубже, и тонкие ручейки побежали вниз, к ногам.

– Сто ударов Летней Розой! – прокаркал Рудур, и толпа взревела, как животные, которые с нетерпением ждут кормежки. Фремуру показалось, что он слышит разрозненные проклятия, направленные в адрес Рыжебородого, но они тонули в море одобрения. – Так мы проверим его права. Шан Эдизель выжил – и ты, вне всякого сомнения, должен быть ничуть не хуже!

– Но это лишь древняя легенда! – закричал Фремур, которому, наконец, удалось подняться на ноги и встать внутри фургона.

Другие воины клана Журавля попытались заставить его опуститься вниз, но у них ничего не получилось.

– Ты называешь историю нашего народа всего лишь легендой, Фремур-Кролик? – Рудур покачал головой, продолжая помахивать ветками роз. – Ты так сильно завидуешь предателю, что хочешь к нему присоединиться? Мы можем поставить рядом еще один шест.

– Если тебе нравится история, Рыжебородый, – крикнул Фремур, – вспомни, что произошло с теми танами, кто предал Эдизеля! – Если бы его люди не были связаны, они бы заткнули ему рот руками, но они могли лишь пытаться сбить его с ног, но он продолжал кричать: – Вспомни, что духи сделали с предателями!

Рудур кивнул тому, кого Фремур не мог видеть, и через мгновение чья-то большая рука схватила его за шею и ударила головой о перила фургона. Все вокруг превратилось в черный водоворот, он упал на спину, и ему показалось, что на него рухнула целая гора.

Фремур беспомощно лежал на полу фургона, и до него донеслись слова, произнесенные Рудуром:

– Когда я в следующий раз услышу твой голос, Журавль, ты присоединишься к глупцу со слабой кровью.

Порка продолжалась. Фремур слышал, как Рудур предложил своим доверенным танам по очереди поучаствовать в наказании, но ему больше ничего не удавалось увидеть, потому что снова подняться на ноги он не сумел. И только к тому моменту, когда Рудур наносил последние удары, ему удалось встать. Унвер, который вскрикнул лишь однажды, уже не мог издавать никаких звуков, он лишь бессильно висел на связанных запястьях, а его спина превратилась в жуткую кровавую массу глубоких борозд и обрывков кожи. Даже толпа притихла.

– Снимите его, – приказал Рудур. – Вольфраг, он жив?

Шаман склонился над Унвером и поднес небольшой блестящий предмет к его лицу.

– Он еще дышит, тан танов.

Рудур рассмеялся.

– Значит, духи решили, что он страдал недостаточно. Они сами хотят принять участие в наказании! Привяжите его к шесту.

Унвер не сопротивлялся, когда его изуродованное окровавленное тело снова привязывали к шесту. Теперь Фремур уже слышал проклятия, обращенные к Рудуру, которые доносились из толпы.

– Одной из женщин Унвера не понравилось развлечение, – сказал Рудур, обращаясь к другим танам. – Или она начала искать нового мужчину.

– Я сама тебя убью, трус! – крикнула женщина, и Фремур услышал, как другие пытаются ее остановить. – Ты не Медведь, Рудур, – ты выхолощенный бык! Ты отдал свои яйца людям из городов много лет назад!

Слова женщины не понравились Рудуру, но настроение толпы изменилось, и теперь стало не так просто заставить ее замолчать.

– Я добился мира, сука, – мира для всех кланов! Я спас наши земли!

– Каждый день обитатели городов забирают часть наших земель! – раздался из толпы другой голос. – Люди Наббана вытесняют нас из мест, где жили наши отцы!

– Молчать! – взревел Рудур. – Мяукающие дети, вы ничего не знаете. Если ваши крики не прекратятся, мы напоим эту священную землю еще и вашей кровью.

Он рявкнул приказ танам, и некоторые из них взяли своих людей и начали проталкиваться сквозь толпу, отталкивая и даже раздавая удары, когда кто-то не успевал отступить в сторону достаточно быстро, но люди стояли слишком плотно, и очень скоро воинам Рудура пришлось остановиться.

Казалось, Рудур Рыжебородый сообразил, что спектакль продолжался слишком долго. Он подошел к самому краю плато и посмотрел вниз на толпу, пока те, кто находился рядом, не погрузились в тревожное молчание. Солнце уже опустилось за округлую верхушку Молчуна, и для большинства зрителей он превратился лишь в темную фигуру, похожую на первые попытки духов сделать людей.

– Унвер, лишенный клана, провисит здесь всю ночь, – провозгласил Рудур, а потом подошел к пленнику, сползшему к основанию шеста.

Рудур приподнял голову Унвера, и ему понравилось то, что он увидел на его лице, потому что Рыжебородый рассмеялся.

– Похоже, кровь уже засыхает, – заявил тан танов. – Так не пойдет. Мы хотим, чтобы дикие существа Холмов Духов узнали, какой дар мы им преподнесли – наше жертвоприношение. – Он наклонился, вытащил длинный нож из ножен, висевших на поясе, и рассек кожу на щеках и лбу Унвера, а потом сделал три горизонтальных разреза на груди. Несмотря на длительную порку, все порезы снова начали кровоточить.

Рудур выпрямился.

– Холм духов будет окружен вооруженными людьми, – сказал он, и его голос прокатился над притихшей испуганной толпой. – Всякий, кто попытается принести предателю воды или что-нибудь еще, будет убит. Только духи решат, жить ему или умереть! А теперь расходитесь! Возвращайтесь в свои лагеря! Завтра на рассвете мы увидим результат испытания.

Прошло совсем немного времени, и фургон, в котором находились Фремур и его люди, двинулся вперед, развернулся и начал спускаться вниз. Фремур успел увидеть застывшую темную фигуру Унвера у шеста, стоявшего у основания огромного камня, по его груди текла тонкая струйка крови. Он казался мертвым, точно панцирь раздавленного жука.

### Глава 21. Среди Боевых Сорокопутов


Наконец Нежеру пришла в себя, связанная, ставшая жертвой предательства и плохо соображающая. Она была привязана к седлу, ее лицо прижималось к шее лошади Ярнульфа, а от стука копыт у нее путались мысли. И с каждым мгновением она все больше удалялась в неизвестность.

Нежеру пыталась освободиться от веревки, но у нее ничего не получалось. «Пусть Ярнульф и предатель королевы и Наккиги, но узлы завязывать он умеет», – с горечью подумала Нежеру. Лошадь продолжала скакать вперед, и Нежеру отчаянно напрягала руки, не обращая внимания на боль, начав долгий процесс освобождения.


Белая лошадь перешла на легкий галоп к тому времени, когда Нежеру сумела высвободить одну руку. Ее лицо все еще прижималось к потной спине Солт, и Нежеру начала двигать рукой взад и вперед, взявшись за петлю веревки для устойчивости. Почти сразу она обнаружила ком под ее витками, стала пытаться засунуть туда руку и через некоторое время сумела добраться до него кончиками пальцев. Ей потребовалось довольно много времени, чтобы его нащупать, но к тому моменту, когда ее пальцы сомкнулись вокруг него, Нежеру поняла, что это ее нож, который все еще оставался в ножнах. Ярнульф постарался пристроить его так, чтобы она сумела до него добраться, – должно быть, смертный не сомневался, что со временем она сумеет его вытащить. Из чего следовало, что он оставил ей путь к спасению.

«Он действительно безумен». Мысли смертного, во всяком случае, этого смертного, оставались за пределами понимания Нежеру.

Она перерезала веревки, которыми Ярнульф привязал ее к седлу, и теперь смогла сесть прямо. Не обращая внимания на страшную боль во всех мышцах, она схватилась за бледную гриву и потянула ее к себе, пока лошадь не остановилась и не встала на дыбы. Через мгновение Нежеру уже свалилась на землю в кольцах разматывающейся веревки.

Нежеру упала и сразу перекатилась на спину. Дюжину биений сердца она просто лежала, смотрела на темнеющее небо и пыталась дышать. Она слышала, как лошадь нервно переступает с ноги на ногу, потом она повернулась и помчалась через лес, продолжая выполнять приказ своего господина даже после того, как исчезла ее ноша. Нежеру попыталась встать, но у нее дрожали ноги, словно они превратились в ветви ивы, она сумела сделать всего несколько шагов и упала на колени, прижалась лбом к земле и оставалась в такой позе, пока мысли у нее не прояснились. Когда Нежеру снова подняла голову, она уже не слышала стука копыт сбежавшей лошади.

Нежеру вспомнила, что у нее на лице все еще остаются следы кей-вишаа после нападения Ярнульфа, поэтому взяла пригоршню земли и листьев и протерла подбородок и щеки. По мере того как действие кей-вишаа слабело, она подползла к тому месту, где упала, чтобы забрать веревку, и увидела, что под ней лежит еще кое-что – меч в ножнах.

Она сразу узнала ножны; руны, вырезанные на клинке из ведьминого дерева, только подтвердили то, что она уже поняла.

«Холодный Корень, знаменитый меч Мако, – восхитилась она. – Клинок самого генерала Суно’ку! Клянусь Кровью Сада, смертный отдал мне еще и его!»

Ошеломленная Нежеру присела на корточки. Она не знала, где находилась, и не могла понять, почему Ярнульф так с ней обошелся, но у нее внезапно появилось ледяное предчувствие, что после этого ничто в ее жизни не будет прежним.


Через три дня и три ночи, проведенных в лесу, Нежеру так и не поняла, почему смертный Ярнульф ее похитил. Впрочем, теперь это уже не имело значения; она хотела только одного: найти остальных, обвинить Ярнульфа в предательстве и позаботиться о том, чтобы он получил достойное наказание. Нежеру даже надеялась, что ей позволят сделать это лично – отделение гнусной головы Ярнульфа от шеи станет единственной приятной вещью с тех пор, как она покинула Наккигу. Однако Нежеру не знала, как далеко его лошадь успела ее унести и в каком направлении она скакала, – горы покрывали куски белого гранита, на котором не осталось следов даже для тренированного взгляда Когтя. Так что ей приходилось лишь надеяться, что она все еще находится у подножия Урмшейма, неподалеку от Саомеджи и гиганта, но положение солнца и ночных звезд указывало на то, что она оказалась далеко к югу от любого места, которое помнила, – а теперь еще и лишалась лошади.

Она понимала, что от нее потребуются колоссальные усилия, чтобы догнать своих спутников до того, как они встретятся с отрядом, который Ахенаби обещал послать из Наккиги, поэтому Нежеру заставляла свое покрытое синяками тело двигаться с максимально возможной скоростью. Она перелезала через упавшие деревья и перепрыгивала с одного плоского участка на другой, подобно горным козлам, обитавшим на самых непроходимых склонах Урм- шейма. Нежеру испытывала голод и вспомнила о небольшом запасе пуджу в кармане куртки. Однако долгая скачка на лошади Ярнульфа привела к тому, что он раскрошился, превратившись в порошок, и ей пришлось глотать его мелкими сухими порциями. Это помогло немного восстановить силы, но она не осмеливалась тратить время на охоту, ведь в таком случае она лишалась шанса догнать остальных и свести счеты со смертным охотником.

Нежеру быстро шагала вдоль подножия горы, стараясь вспомнить все, что привело к предательству Ярнульфа. И каждая загадка, которую она пыталась решить, приводила к новым, слой за слоем, что ее невероятно злило. Смертный часто пытался сбить ее с толку вопросами, на которые не существовало разумных ответов. Она поклялась, что получит их от самого Ярнульфа – если его так действительно зовут – истинным, проверенным временем способом Жертв, с клинком у горла, перед тем, как она его прикончит.


Первое, что увидела Нежеру, открыв глаза, был пурпур рассвета, но его цвет показался ей горьким. Потеряно слишком много времени. Кей-вишаа все еще оставался в ее крови: стоило ей остановиться на отдых, как она погрузилась в невероятно глубокий сон, и теперь поняла, что она проспала много часов.

Но прежде чем она успела привести в порядок свои разбегающиеся мысли и подняться, чтобы снова двинуться в путь, рука сжала ее боевую косу, и что-то острое прижалось к ее горлу.

– Не двигайся, дезертир, – спокойно сказал голос на хикеда’ясао, – или твой приговор будет приведен в исполнение здесь и сейчас.

Нежеру осталась лежать неподвижно, но ее сердце забилось с облегчением. Она нашла своих спутников – быть может, даже солдат, отправленных навстречу Саомеджи и плененному дракону!

– Я не стану оказывать сопротивление, – быстро сказала она. – И я не дезертир. Я Королевский Коготь, выполняющий поручение Королевы. Позволь мне сесть, и я подниму руки, чтобы ты убедился, что я не держу оружия.

– Ты не держишь оружия в данный момент, – произнес голос у ее уха. – Но у тебя есть меч, которого ты недостойна, и я вижу у тебя еще один клинок на поясе. Жди, пока мои товарищи-разведчики присоединятся ко мне, и не двигайся, или я пущу тебе кровь. – Острый конец у ее горла надавил сильнее, и она почувствовала боль, как от укуса слепня. – Сиди и молчи.

Через несколько мгновений к ним беззвучно приблизились еще две тени из-за деревьев. Они были одеты в бледные одежды, покрытые грязью и сосновыми иголками. Нежеру невероятно радовалась, что ее нашли, но испытывала стыд – ее сон оказался таким крепким, что обычные Жертвы сумели ее окружить, даже не разбудив. И все же, после всех испытаний, через которые прошла ее Королевская Рука, она испытывала облегчение, увидев хикеда’я, исполнявших свои обязанности с изяществом и сноровкой.

Первый разведчик кивнул, показывая, что она может сесть, но не отпустил ее волосы и продолжал держать нож у горла.

– Я Королевский Коготь Нежеру, Жертва из Руки командира Мако, – сказала она. – Почему вы обращаетесь со мной, как с врагом?

– Отвечай, только когда тебя спросят, – сказал ей разведчик. – Что ты делаешь здесь, рыская возле крепости Черного Фонаря?

Нежеру не узнала названия и медленно повернулась к разведчику. Его кожа была белой, как кора березы, но черная полоса шла от одного виска к другому, окружая глаза, точно маска, но по форме его лица Нежеру угадала, что он такой же полукровка, как она.

– Кто ты, Жертва?

Он дерзко посмотрел ей в глаза.

– Я Разведчик Ринд, из легиона Сей-Джок’кочи – мы Боевые Сорокопуты.

– Вас послали встретить нашу Руку? – спросила Нежеру.

Он покачал головой.

– Больше никаких вопросов, Жертва. Наш командир решит твою судьбу. – Он встал и вернул тонкий бронзовый нож в ножны, прикрепленные к грязному рукаву куртки. – Вставай и иди за нами. У обоих моих спутников есть луки. Если будешь двигаться слишком быстро, через несколько шагов получишь полдюжины стрел.

– Я не собираюсь убегать.

Она поднялась на ноги и пошла рядом с Риндом, двое других разведчиков бесшумно шагали сзади.


Дни Зои, проходившие возле подземного озера, тянулись долго, и ей ничего не оставалось, как предаваться воспоминаниям. Она часто думала о своей дочери Нежеру, но после того как прошел год с тех пор, как она в последний раз ее видела, Зои больше ничего о ней не знала, поэтому мысли о ней больше походили на оплакивание. Она также думала о Вийеки, который сначала был лишь ее господином, а потом стал чем-то большим – почти мужем, пусть хикеда’я его круга и с презрением отнеслись бы к такой идее. Но Вийеки отличался от других хикеда’я, за что она была очень, очень благодарна.

Когда он выбрал ее из нескольких рабов, присланных в его распоряжение хозяином бараков, Вийеки задавал странные вопросы смертным женщинам: снятся ли им сны или бывали ли они к югу от Риммерсгарда. Вероятно, ответы Зои понравились ему больше других – да, снятся и очень яркие, сказала она ему; и да, я бывала в Кванитупуле. Про сны она не сказала всей правды – с тех пор как она попала в плен к скалиярам, а потом к хикеда’я, Зои обычно засыпала, точно падала в пропасть, а просыпалась, как тонущий человек, тянущийся к свету. Ее сон наводняли тени, злые голоса, огромные открытые пространства, по которым она шла и шла, но все быстро исчезало, стоило ей проснуться. Тем не менее она была готова сказать или сделать все что угодно, только бы покинуть грязный рабский барак, а придумывать сны для эксцентричного изящного аристократа показалось ей совсем небольшой ценой, которую пришлось бы заплатить.

Казалось, ответы Зои удовлетворили лорда Вийеки, и после длительных молчаливых раздумий он наконец выбрал ее и отослал остальных в холодные бараки. Отвергнутые рабыни даже не подняли головы, когда их уводили обратно.

– Итак, – сказал Вийеки, – ты знаешь, почему ты здесь? Ты молода, но не слишком, я думаю. Еще раз назови свое имя.

– Дерра.

– Звучит плохо. Мы это еще обдумаем. Пожалуйста, сними одежду и брось на пол – от нее избавятся. В соседнем помещении есть ванна. Ты знаешь, что это такое?

Ей с огромным трудом удалось сдержаться и скромно кивнуть. Она так долго оставалась грязной, что уже и не могла вспомнить, когда мылась в последний раз, а мысль о горячей воде была столь же приятной, как о том, чтобы снова увидеть солнечный свет.

Конечно, вода не была горячей или даже теплой. Так она получила первый из многих уроков от аристократов хикеда’я: они предпочитали купаться в ледяной воде, стекавшей со снежных шапок многочисленными ручейками, хотя у них имелись и горячие источники – бурлящие, пенящиеся потоки курсировали по Наккиге, точно кровь по венам. Хотя хикеда’я презрительно относились к горячей воде, они использовали мыло, точнее, странный слоистый камень, исполнявший те же функции. И, несмотря на то что Зои не смогла долго оставаться в невероятно холодной ванне, ей все же удалось соскрести грязь с кожи.

Надеть ей было нечего, и она вернулась в главное помещение, где ее поджидал Вийеки, обнаженной. С ее точки зрения он был молодым человеком лет тридцати или даже меньше, но она уже успела достаточно много узнать о бессмертных, чтобы понимать, что он мог прожить несколько сотен лет. Эти мысли ее пугали – даже и сейчас, – и Зои отбросила их прочь, полная решимости оставаться здесь, в тепле, так долго, как только будет возможно.

Когда они в первый раз занимались любовью, или «спаривались», как говорил Вийеки, оказалось, что это совсем не так больно и унизительно, как опасалась Зои. С тех пор как она попала в Наккигу, Зои побывала в постелях нескольких хикеда’я, и большинство из них вели себя небрежно и равнодушно, используя ее, как необходимый, но скучный инструмент. Вийеки от них отличался. В тот первый раз, да и потом, он относился к ней не просто как к резервуару, останавливался, чтобы посмотреть ей в лицо, вдохнуть запах кожи и даже нежно потереться щекой о шею – самое близкое к поцелую действие, которое ей довелось испытать в роли постельной рабыни…

Зои вынырнула из воспоминаний, услышав, что кто-то скребется возле двери, очень тихо, но именно так, чтобы привлечь ее внимание. Она приглушила свет кристальной сферы и ощупью вышла в коридор. Не будь этот звук знакомым, она бы спряталась, но Зои уже знала, что его производят маленькие пальцы Найа Ноза, значит, Невидимый стоит у ее двери.

Тем не менее она выглянула в глазок величиной с палец. Сияние червей в пещере высветило высокий двухголовый силуэт, который она ожидала увидеть, маленькое существо держали огромные руки Дасы. Она открыла дверь максимально тихо и жестом поманила их внутрь, но они остались стоять на месте.

– Мне жаль, друг, – произнес Найа Ноз неожиданно несчастливым голосом, когда двухголовая форма отступила в сторону, вперед вышел еще кто-то, и на лицо Зои упала длинная тень.

Она едва успела сделать шаг назад, когда что-то обхватило ее шею, а потом с внезапной и почти небрежной жестокостью ее дернули вперед, так что она моментально оказалась на четвереньках.

– У меня нет слов, чтобы передать свою скорбь, – пробормотал Найа Ноз. – Он бы убил весь мой народ – всех Невидимых. Нам пришлось выдать тебя ему. Даже Леди Авасика согласилась.

Ошейник был удушающе тесным, и сначала Зои даже не могла сглотнуть. Ее шею захлестнула петля рабского ошейника на шесте, длинном пруте с петлей на конце. Она попыталась повернуть голову и слегка ослабить ошейник, но ее ослепила яркая вспышка света – ни’йо в руке незнакомца. Когда к Зои вернулась способность видеть, она обнаружила, что ее пленил кто-то высокий, одетый в черное, костлявый и мрачный, как хикеда’я, несмотря на красную кожу – еще один смертный, как и она сама.

Он поднес зажженную сферу к ее лицу, чтобы лучше разглядеть пленницу.

– Ты та, кого называют Зои, собственность клана Эндуйа. – И это не было вопросом.

– Нет, – наконец сумела вымолвить она. – Я сбежала из рабских бараков.

Зои знала, что попытка побега из рабских бараков карается быстрой смертью.

Мужчина с застывшим лицом даже не попытался опровергать ее поспешную ложь, но потянул за шест с петлей, ей пришлось встать, чтобы не задохнуться, а он повел ее в сторону двери. Найа Ноз, как и остальные Невидимые, решила Зои, находятся здесь, чтобы увидеть, как ее жизнь обменяют на их будущее.

– Трусы! – закричала она, но мужчина заставил ее смолкнуть, слегка повернув шест, чтобы петля сильнее сдавила ее шею.

Она не носила рабский ошейник с тех пор, как Вийеки снял его после первых дней, проведенных в его клановом доме. Она забыла, какой это ужас, и дело не только в неприятных ощущениях, а в постоянном знании, что она кому-то принадлежит, что даже ее жизнь является чьей-то собственностью, и от нее могут избавиться в любой момент.

Зои спрашивала себя, удастся ли ей отвлечь этого мрачного мужчину настолько, чтобы вырвать шест из его руки, пока они поднимаются по одной из крутых лестниц обратно к верхним уровням Наккиги. Покончить с собой, спрыгнув с лестницы, сейчас представлялось ей лучшим вариантом – во всяком случае, это будет ее собственный выбор.

– Прошу простить меня за то, что я заговорила, – сказала она, стараясь, чтобы ее голос звучал смиренно, – но я испытываю любопытство. Если мне уже ничего не осталось, могу я хотя бы его удовлетворить. Кто вы такой?

– Я Королевский Охотник. – Он тащил спотыкавшуюся Зои все дальше и дальше от фестивального домика, через пещеру, а потом вверх по извивающимся коридорам.

К ее разочарованию, Зои поняла, что он выбрал путь, идущий по туннелям и предназначенный для повозок и фургонов, с закрытыми сторонами и пологими склонами.

– Королевский Охотник – но вы же смертный! – сказала она.

Некоторое время он шел молча, сильно натягивая ошейник.

– Ты невежественна, – наконец заговорил он. – Большинство Королевских Охотников смертные. Зачем хикеда’я опускаться до того, чтобы гоняться за беглыми рабами? Рабы могут отыскать других рабов.

– Значит, ты такой же раб, как я?

– Я нахожусь по другую сторону палки с петлей, очевидно, это не так. – Однако она в первый раз услышала живые интонации, какой-то след человеческого чувства, пусть оно и было лишь отвращением. – Так что не рассчитывай на сочувствие, женщина. Я не стал бы главным Охотником королевы в нижних пределах, если бы у меня оно было. А теперь молчи и не пытайся меня отвлечь. Мы пошли по пути повозок, чтобы у тебя не было шансов покончить с собой. – Он почувствовал, как она споткнулась, и, когда снова заговорил, Зои уловила ядовитую нотку его удовлетворения. – Все глупцы одинаковы.


Зои так долго находилась почти в полной темноте, что к тому моменту, когда они добрались до улиц Наккиги, освещенных тусклыми фонарями, ей показалось, что она попала в город смертных – таким ярким казалось ей все вокруг. Аристократы хикеда’я и солдаты на улицах не обращали на нее ни малейшего внимания, когда Охотник вел ее за собой. Однако рабы смотрели на Зои, большинство старались делать это незаметно, лишь некоторые провожали ее долгими взглядами – вне всякого сомнения, благодарили своих богов, с тоской подумала Зои, что не их тащит за собой на привязи Охотник.

А тот с мрачным лицом вел ее по пригородной части Района Жатвы, мимо длинных и узких зданий складов, где хранились собранные грибы и другие съестные продукты. И с каждым шагом Зои становилось все страшнее. Когда они наконец свернули на улицу Павших и приблизились к караульному помещению у входных ворот поместья клана Эндуйа, она едва держалась на дрожавших ногах.

Охотник привел ее в клановый дом Вийеки, но Вийеки в нем не было. Здесь ее могла ждать только жена магистра, Кимабу, красивое чудовище, которое будет с радостью ее мучить за то, что она осмелилась подарить ее мужу ребенка, в то время как жена хикеда’я этого сделать не сумела. Зои попыталась вырваться, но едва заметный рывок шеста лишил ее равновесия, и она ударилась головой о внешнюю каменную стену. Она начала оседать на землю, но ее вновь заставили подняться на ноги коротким движением шеста.

Зои казалось, что она уже не в силах испытывать стыд, но, увидев лица стражников клана Эндуйа, которых она узнала, в то время как они вежливо смотрели на нее, словно никогда не встречали прежде, окончательно потеряла последние надежды. Пока Охотник обменивался с ними несколькими словами, она отчаянно дрожала, словно проснулась и обнаружила, что кошмар не закончился.

Один из стражников исчез в доме, а еще через несколько мгновений наружу выплыла леди, словно из детской сказки, ее прозрачное светло-зеленое платье развевалось, точно лесной туман, а лицо являло ледяную безупречность, будто она сошла с картины великого художника. Когда Кимабу увидела Зои, ее несравненные губы слегка дрогнули в подобии улыбки, холодной, но наполненной удовлетворением.

– Миледи, – сказал Королевский Охотник. – Перед вами сбежавшая рабыня Зои, принадлежащая дому лорда Вийеки?

– О да. О да, вне всякого сомнения. – Кимабу посмотрела на Зои, словно перед ней поставили изысканное блюдо. – И она ужасно плохая рабыня. Но не беспокойся – я придумала для нее множество достойных наказаний. Множество. – Кимабу протянула руку с длинными пальцами, и ее движения были изящными и выверенными, но ее выдал блеск сияющих глаз. – Передай ее мне прямо сейчас, Охотник, – я не могу дождаться, когда смогу с ней поговорить. Тебе нужна плата? Я скажу своему клерку, чтобы он отвел тебя в комнату для расчетов…

– Нет, миледи, вы не можете получить ее сейчас, – ответил охотник, удивив обеих женщин. – Больше от вас ничего не требуется – вы подтвердили, что это рабыня Зои. Она не может здесь оставаться. Она не ваша пленница.

Выражение лица Кимабу стало ледяным, и верхняя губа слегка приподнялась, словно она собиралась вцепиться Охотнику в горло.

– Что за чушь из уст еще одного смертного раба? Мой муж Верховный магистр Вийеки отсутствует – он отправился выполнять миссию Королевы Утук’ку. В его отсутствие я управляю делами нашего клана.

Охотник вновь поклонился.

– Да, я раб, миледи, но это существо теперь пленница королевы – Всеобщая Мать лично приказала мне ее найти. Вы готовы отменить приказ королевы? Думаю, нет.

Он оставил Кимабу заикаться от смущения, а сам повел Зои прочь.

Сначала у Зои промелькнула надежда, пусть и совершенно невероятная, что Охотник солгал и хочет сохранить Зои для себя. Она с облегчением подумала, что изнасилование и смерть теперь может стать худшим, что ее ожидает, – конечно, это ужасно, но намного лучше, чем остаться в руках Кимабу. Пока они поднимались по широкой лестнице на верхний уровень, приближаясь к лабиринту, который и был королевским дворцом Омейо, а потом прошли через огромные резные врата, Зои поняла, что Охотник сказал ей правду о Королеве Утук’ку, и она отказалась от всех надежд.


Даже верхом – Нежеру ехала за спиной Ринда со связанными запястьями – у них ушло почти два полных дня, чтобы добраться до лагеря Боевых Сорокопутов, и это оказалось лишь первым сюрпризом.

Без всякого предупреждения разведчик Ринд остановился и спешился на маленькой поляне у заросшего лесом склона. Он вытянул губы, издал пронзительный звук, и почти сразу кусок скалы, казалось, наполовину вросший в землю, стал подниматься вверх, открыв другую Жертву, которая им управляла. Нежеру пришлось опуститься на четвереньки и вползти в открывшийся туннель. Ей показалось, что вход в лагерь уж слишком тщательно замаскирован, возможно, это означает, что земли смертных расположены совсем рядом. Они действительно довольно далеко продвинулись на восток. Однако Нежеру никогда не слышала, чтобы лагеря хикеда’я находились так далеко от Наккиги.

Проход оказался значительно более просторным, чем ожидала Нежеру, и вскоре она уже встала на ноги, а по туннелю могли идти два или даже три Жертвы в ряд. Ринд и его спутники подтолкнули ее вперед. Тут и там сквозь отверстия в потолке в туннель проникал свет. Когда Нежеру посмотрела вверх, она увидела сложное сооружение из палок и листвы, закрывавшее отверстия, чтобы помешать тем, кто находился снаружи, что-то увидеть. Пока они шагали по туннелю, Нежеру успела заметить, что они пересекали и другие проходы, почти столь же просторные. Судя по всему, здесь провели колоссальные подземные работы, к тому же, стены и потолки были хорошо укреплены. Мимо них прошло много солдат Жертв, и, хотя они бросали на нее любопытные взгляды, никто не заговорил. Один раз они едва не столкнулись с двумя солдатами на перекрестке, но те лишь молча разошлись в стороны, чтобы их пропустить.

«Они получили приказ соблюдать молчание», – сообразила Нежеру.

Когда они достигли цели путешествия, оказалось, что это не просто лагерь, а настоящая крепость, рассчитанная на долговременное пребывание на территории врага. Нежеру понимала, что лошадь Ярнульфа унесла ее довольно далеко, но неужели почти к самым землям смертных? Но даже если так, она никогда не слышала о большом подземном форте, расположенном так далеко от Наккиги, не понимала Нежеру и причин, по которой его построили.

Нежеру подвели к двери, явно сделанной в Наккиге и привезенной сюда. Ринд оставил ее в туннеле вместе с двумя разведчиками, а сам вошел внутрь, но довольно быстро вернулся и жестом предложил ей войти.

Нежеру оказалась в неожиданно большой комнате, выкопанной в земле и обшитой деревянными досками. Офицер Жертва стояла возле широкого стола (еще одно изделие из дерева, слишком изящное, чтобы его могли сделать здесь) и смотрела на собрание абстрактных предметов из дерева, расставленных группами на развернутом гобелене. Она не подняла головы. Ринд, вошедший вместе с Нежеру в освещенную лампой комнату, остался молча стоять у двери.

Нежеру сразу поняла, что перед ней не обычный офицер, а командир целого подразделения, следующий ранг у Жертв после генерала. Комнату освещало несколько небольших ламп, вокруг стола стояли стулья, говорившие о том, что здесь недавно закончилось заседание военного совета.

Казалось, командир не торопится обратить внимание на Нежеру, она медленно перемещалась вдоль стола, разглядывая деревянные предметы с разных направлений. Она была стройной и находилась в хорошей физической форме, а ее возраст можно было определить лишь по истончившейся коже. Однако она держала левую руку под странным углом к груди, словно получила ранение.

Наконец командир остановилась, выпрямилась и обратила взгляд жестких, угольно-черных глаз на Нежеру.

– Ты утверждаешь, что являешься Когтем Королевы, – сказала она без всякого вступления.

– Я не просто утверждаю. Я Жертва Нежеру, одна из Когтей королевы, под командой вождя Мако. Меня похитили из моего лагеря… – Она заколебалась, ей не хотелось признаваться, что с ней сумел справиться простой смертный. – Если вы поможете мне вернуться к моей Руке, то выполните волю королевы.

– Я всегда выполняю только волю королевы, – сказала офицер. – Не нужно напоминать о моем долге, Жертва. Ринд?

– Да, командир Джуни’ата?

– Найди этой Жертве место для отдыха, если она в нем нуждается, но ей не следует покидать территорию форта без моего приказа ни при каких обстоятельствах. Ты меня понял?

– Но у меня есть приказ! Мы выполняем королевскую миссию! – Нежеру не могла поверить, что даже самый уверенный в себе офицер станет рисковать стать объектом недовольства королевы, не получив полной информации. – Вы даже не спросили у меня, какое у нас было задание!

Джуни’ата повернулась, и в результате стало видно нечто странное и желтое между перчаткой и рукавом. Джуни’ата перехватила взгляд Нежеру, поправила плащ и опустила рукав. Сначала Нежеру не поняла, что она сейчас видела, но потом сообразила, что предплечье командира это не плоть, а моржовая кость.

– Гигант забрал мою руку, – сказала Джуни’ата, но она больше не смотрела на Нежеру: ее внимание было снова захвачено деревянными предметами, стоявшими на гобелене. – Откусил все, что ниже плеча. Однако после того, как я его убила, из кости его ноги мне сделали новую руку. – Офицер тряхнула головой, словно хотела все повторить, только сделать свою работу лучше. – Разведчик Ринд, уведи пленницу. Я работаю.

– Слушаюсь, командир.

– Пленницу? – Нежеру с трудом сдерживалась и старалась говорить спокойно. – Я выполняю миссию по поручению самой королевы! Как вы можете вмешиваться?

Командир Джуни’ата подняла на нее взгляд, пустой, точно разбитый кувшин.

– Любой может сделать подобное заявление. Мы выясним, как все обстоит в действительности. Если ты говоришь правду, Жертва, тебе позволят вернуться к своей Руке. Если солгала, то получишь наказание за нарушение клятвы. – Она сделала небрежный жест рукой, Ринд взял Нежеру за руку и вывел из комнаты.

– Она жесткий, но справедливый командир, – негромко сказал разведчик. – И пусть тебя защитит Сад, если ты ей солгала.

Нежеру ничего не ответила. Она по опыту знала, что холодная дисциплина Ордена Жертвы будет соблюдена, что бы она ни делала или говорила.

### Глава 22. Туманная долина


Что-то сжало грудь Моргана так сильно, что он не сумел даже закричать от ужаса, из его горла вырвался лишь тихий писк, и он вознесся к небесам.

Он висел в воздухе, беспомощно размахивая руками и ногами, со всех сторон его окружал туман, скрывавший не только землю, но и кроны деревьев, и ему казалось, будто он плывет в белом вихре потустороннего мира. Когда первое удивление прошло, он сообразил, что его сжимают не гигантские пальцы, а веревка, петлей охватившая грудь, и, пока он отчаянно пытался от нее избавиться, она постепенно перемещалась вверх – и не давала ему рухнуть вниз с фатальной высоты.

Морган перестал сопротивляться. Его руки были прижаты к телу чуть выше локтей, и в мозгу вдруг возникла кошмарная картина: петля поднимается вверх – до самой шеи. Несколько долгих мгновений он мог думать только о публичной казни вора на виселице, установленной на площади Брейкстафф в Эрчестере. Несчастного повесили неудачно, и он долго извивался и дергался, как рыба, которую вытащили из воды, пока не умер. Наставник Моргана (позволивший молодому принцу исследовать вместе с несколькими стражниками рыночную площадь) пытался увести его, но Морган навсегда запомнил болтавшиеся в воздухе ноги.

Он посмотрел в сторону деревьев, но листья скрывали того, кто сумел его поймать.

Затем ветки затрещали, и дерево содрогнулось, как будто молот величиной с луну ударил в землю. Пока Морган по большой дуге раскачивался взад и вперед, он сообразил, что веревка, на которой он болтался, точно свинцовый груз, наименьшая из его проблем.

Это существо… гигант!..

Он продолжал приближаться к Моргану – чудовищно огромное существо, которое туман и преломлявшийся свет сделали совершенно не похожим ни на что знакомое Моргану. Чудовище казалось слишком большим, чтобы быть реальным – но было настоящим – и подходило все ближе. Наконец оно остановилось. И в эти мгновения неподвижности Морган сумел разглядеть нечто в косматой шкуре существа – во всяком случае, в нижней ее части, потому что все остальное скрывал клубящийся белый туман. От его ног падали тени размером с силосную башню.

Морган затаил дыхание и постарался замереть, хотя сердце отчаянно колотилось у него в груди. Он молился Богу Усирису и его матери Элизии, чтобы гигант не заметил его, висевшего, точно толстая куропатка, украшающая дверь в фермерский дом. В мучительно долгие мгновения все вокруг застыло, кроме самого Моргана, продолжавшего тихо раскачиваться. Затем массивная тень повернулась и удались обратно в глубины каньона, и каждый его громоподобный шаг сопровождал треск ломавшихся стволов молодых деревьев.

Веревка на груди Моргана натянулась, и он снова начал подниматься, задевая ветки, пока не увидел другой ее конец, тянувшийся к мощной ветке – ее держал кто-то в плаще с капюшоном. Пленивший его человек подтянул Моргана еще выше, потом осторожно начал перемещать в сторону, пока принц не почувствовал, как что-то уперлось ему в бок. Это оказалась широкая ветка. Его опустили, и он оказался на ней верхом. Некто в капюшоне потянулся вперед и одним быстрым движением руки, так что Морган даже не успел за ним уследить, развязал удерживавшую его веревку. Неожиданно получивший свободу Морган потерял равновесие, замахал руками и схватился за ветку.

Капюшон спрыгнул вниз и уселся рядом с ним, причем так легко, что ветка даже не дрогнула. Его ловкость навела Моргана на мысль, что это может быть ситхи, но следующая получилась куда более тревожной: «Или один из знаменитых Белых Лис».

Прежде чем Морган успел положить онемевшие пальцы, которые сильно покалывало, на рукоять ножа, незнакомец в плаще прижал прохладную ладонь к его губам; и он сразу почувствовал удивительную силу изящных пальцев, которой никак не ожидал. Морган попытался высвободиться, но ладонь продолжала прижиматься к его рту, а другая рука – из чего следовало, что он или она перестал держаться за ветку – больно дернула Моргана за ухо, совсем как рассерженный учитель нерадивого ученика, и указала на клубившийся под ними туман.

Морган снова открыл рот, но, когда рука сжала его сильнее, наконец понял, перестал сопротивляться и попытался дышать легко и бесшумно. Он догадался, что должен появиться кто-то еще, тот, кто его искал или вытащил наверх его, или их обоих.

Прошло много времени, и Морган уже подумал, что его неведомый спаситель в капюшоне ошибся, но в тот самый момент, когда принц собрался рискнуть и шепотом задать вопрос, он увидел в тумане какие-то фигуры внизу, всего в нескольких дюжинах ярдов от дерева, на котором они прятались. Фигуры двигались безмолвно, тени, точно призраки, но они не были фантомами. Морган затаил дыхание так сильно, что у него начала гореть грудь.

Никогда прежде он не видел живых норнов, но сразу понял, что три существа на земле не могут быть никем другим: их невероятно бледные волосы, лица и руки, казалось, источали свет в наступавших сумерках. Они были в доспехах, сделанных, как решил Морган, из лакированного дерева, в руках держали черные луки. Казалось, они чувствовали себя как дома в этом диком лесу. Их шаги оставались бесшумными, а движения изящными и точными. Морган не сводил с них взгляда, и в какой-то момент один из норнов остановился, склонил голову набок, словно к чему-то прислушиваясь, и Морган почувствовал, как воздух в его легких превращается в обжигающий пар. Дюжина быстрых ударов сердца – две дюжины! Ему был необходим воздух, но он не осмеливался сделать вдох. Оставшиеся два норна замерли как статуи. Наконец тот, кто остановился первым, возобновил движение. Через несколько мгновений норны скрылись в тумане, пройдя мимо выхода из долины и даже не бросив в его сторону взгляда.

Моргана отчаянно трясло, и он испугался, что свалится с ветки. Он сделал наконец так долго сдерживаемый выдох и тут же втянул в себя новую порцию великолепного воздуха. Его спаситель откинул с лица капюшон.

– Ушли. Нам повезло. Тебе повезло, – услышал он и посмотрел на своего спасителя.

Он оказался прав – это действительно был ситхи с золотыми глазами, золотой кожей и длинными белыми волосами, заплетенными в простую косу. Сначала он не мог понять мужчина или женщина перед ним, но изящество черт лица убедило, что его спасла женщина-ситхи.

– Кто вы? – спросил он.

Она с любопытством взглянула на него.

– Неужели ты меня не узнаешь? Ты и твои товарищи так долго несли меня от самого вашего дома.

– Так ты та, что была больна? Точнее, отравлена?

– Да. Моя мать дала мне имя Танахайа. А ты Морган, внук хиккастайя, и я рада наконец с тобой познакомиться.

Прежде он видел ее ужасно бледной и без сознания, и такой смертельно больной, что не мог на нее смотреть, потому что эта картина напоминала ему последние дни его отца. Более того, она казалась настолько близкой к смерти, когда он в последний раз ее видел, что сейчас с трудом мог поверить, что перед ним именно она. И, что еще больше приводило его в замешательство, – она сумела с легкостью поднять его вес на большую высоту.

– Танахайа, – сказал он, вслушиваясь в звучание ее имени.

Но в его устах оно прозвучало плоско и приземленно. Морган вдруг представил, какой безумной показалась бы любому такая картина: он сидит высоко на ветке и обменивается любезностями с ситхи после встречи с невероятно огромным чудовищем и тремя демонами, которые прошли под ними и могли легко его прикончить.

– А что это было за огромное существо? – неожиданно спросил он. – Гигант?

– Не тот вид, с которым ты знаком, – не тот, кого смертные называют гюне. Существо, живущее в Туманной долине, отличается от них и очень не любит, когда его тревожат. Он убивает всех, кто нарушает его покой. Только смертный мог попытаться войти в долину – мой народ знает, что это запретное место.

– И кто наложил запрет?

Она покачала головой:

– Какое это может иметь для тебя значение? Запрет наложили еще во времена Амерасу, Рожденной на Корабле, или даже еще раньше. Но не слово наших старейшин запрещает нам туда входить – раздавленные и сломанные тела тех, кто забрел в долину по ошибке, служат достаточным предупреждением.

Морган знал, что больше никогда близко не подойдет к этому месту. Более того, он был готов убраться отсюда как можно скорее, чего и не стал скрывать.

– Пока еще нет, – сказала Танахайа. – Разведчики хикеда’я все еще где-то рядом. Мы останемся здесь до наступления ночи.

– Хикеда’я. То есть норны, не так ли? – спросил Морган. – Ведь это были норны.

– Да, твой народ называет их норнами, а нас – ситхи. Но я не знаю, что они здесь делают, так далеко от собственных земель. Думаю, они уже день или два выслеживали тебя.

Внутри у Моргана все похолодело.

– Выслеживали меня? Почему?

– Откуда мне знать? Я понятия не имею, почему они вообще здесь появились. Однако я заметила их первой и пошла за ними, пока не нашла тебя, поэтому и решила, что они охотились за тобой. – Только теперь она уселась на ветке поудобнее рядом с ним. – Ты даже не представляешь, как сильно тебе повезло, что я нашла тебя раньше, чем они. Я думаю, их сбил с толку твой запах. Ты больше не пахнешь как смертный, теперь твой запах напоминает запах тех тинукеда’я, с которыми ты путешествовал.

Моргану потребовалось некоторое время, чтобы переварить такое количество новых слов.

– Хикеда… хикейа, тинкедайя. Все эти дай’я! – Я не знаю, что значат твои слова. А тинка… последнее, что ты сказала? – И тут ему в голову пришла новая идея. – Ты имела в виду чикри? Маленьких животных, с которыми я передвигался по деревьям?

Танахайа решительно покачала головой.

– Они не животные, они тинукеда’я.

– Ты все время повторяешь это слово. – Морган смутно помнил, что где-то уже его слышал, быть может, в одном из рассказов деда. – Ты говоришь о существах, которые живут на деревьях? Мне кажется, они похожи на белок.

– Я никогда не видела тинукеда’я в таких примитивных и похожих на животных формах, но они все равно оборотни, заверяю тебя. – Она положила руку ему на ногу. – Ты весь промок от тумана. Я думаю, прошло достаточно времени, и мы можем спуститься вниз. У меня есть убежище, где мы оба будем ночью в безопас- ности.

Прикосновение ее руки произвело на Моргана странное впечатление – он уже давно не испытывал ничего подобного.

– Промок? Вы, смертные, умираете, если сильно промокаете, не так ли? – сказала Танахайа. – У вас начинается лихорадка, и вы умираете.

– Нет, если мы промокнем лишь немного.

– И все равно. – Она снова привстала на ветке, балансируя на ней с легкостью птицы. Морган затаил дыхание – ситхи была невероятно грациозной, – и его собственные, таким тяжелым трудом приобретенные навыки лазанья по деревьям казались совсем примитивными. – Твой народ спас мне жизнь. Я не могла допустить, чтобы ты погиб, не попытавшись помочь.

Она спустилась на землю первой, спрыгнув в конце с высоты десять локтей и приземлившись на землю, не потеряв равновесия. Несмотря на недели, проведенные на деревьях, Морган не мог с ней соперничать, однако постарался изо всех сил, чтобы не выглядеть как обычный неуклюжий смертный.

– Что у тебя на ногах? – спросила Танахайа, когда они оказались на земле.

– Их сделал тролль Сненнек. Они предназначены для ходьбы по льду, но я использовал, чтобы лазить по деревьям, – объяснил он с некоторой гордостью.

– Странно, – только и сказала она. – Иди за мной.

Моргану только и оставалось, что постараться не отставать.


Ситхи привела его в пещеру в скалах, находившуюся сбоку от входа в Туманную долину.

– Мы не можем развести костер, – сказала она после того, как Морган вошел вслед за ней внутрь. – Хикеда’я почувствуют запах дыма, если они еще где-то недалеко.

Морган оглядел пещеру. Она представляла собой небольшое пространство между крупными валунами, но вход закрывали заросли дрока. Он подумал о РиРи и ее стае и ощутил короткую боль утраты.

– Оборотни, – сказал он вслух, вспомнив, как Танахайа назвала чикри. – Что это значит?

– Ты знаешь о ниски, обитающих на севере? Смотрящих за морем?

– Да, я их видел.

– А о дварах, которые живут в глубинах гор? – спросила Танахайа.

Слово показалось Моргану знакомым, но он не был уверен.

– Может быть.

– Тогда ты знаешь, кто такие тинукеда’я, – продолжала она. – Их называют оборотни, потому что они приспосабливаются к жизни в определенных местах и постепенно меняются.

– Но те существа на деревьях – они животные!

– Должна признаться, что я никогда не видела тинукеда’я, которые так отличались бы от других оборотней своей формой и размерами, но, клянусь моим призванием ученого, что перепутать эти глаза и голоса нельзя ни с чем.

Морган вспомнил ночь, когда обнаружил, как чикри слушали своего старейшину, и ту странную дрожь, которую ощутил, увидев, с каким благоговением они ему внимали. Животные? Волшебные существа? Это было для него уже слишком, и он понял, что слишком устал и не может думать без усилий. Морган снял ремень с мечом, использовал ножны в качестве подушки и закутался в плащ.

– Мне нужно закрыть глаза, – сказал он. – Всего на несколько мгновений.

– Тогда поспи, смертный. – Моргану показалось, что он уловил в ее голосе что-то похожее на нежность – то, чего он ни разу не слышал в разговорах с другими ситхи – возможно, за исключением красавицы Адиту. – Я посторожу твой сон.


Во сне дерево, на котором он сидел, было полно поющих ангелов, похожих на дымку почти неразличимых очертаний. Их нежные, лишенные слов голоса наполняли кроны, и ему хотелось лишь одного: слушать их бесконечно, но какое-то большое существо шевелилось в полнейшей темноте внизу, оно искало певцов, и только он об этом знал. Морган попытался позвать их и предупредить, но у него перехватило горло, и, как он ни пытался, не мог произнести ни звука.

– Тише, – раздался голос около уха Моргана, и он почувствовал, что кто-то держит руку у его рта.

Он перестал сопротивляться, открыл глаза и увидел в мягком утреннем свете, который просачивался сквозь кустарник, закрывавший вход, окутанную тенями пещеру и камни самых разных цветов. И вспомнил, где находится.

Танахайа убрала руку от его рта.

– Ты плакал во сне. А этого не стоит делать, когда хикеда’я где-то рядом.

– Я сожалею. – Он чувствовал, как остатки сна рассеиваются, точно туман в той странной долине. – Мне приснилось… то огромное существо.

– Великан Туманной долины. – Она кивнула. – Я не удивлена. Мы в числе тех немногих, кто его видел и уцелел.

– А что ты видела? Что это было?

Танахайа сделала движение – так змея сбрасывает кожу, и Морган решил, что она пожала плечами.

– Ничего, кроме тени, – сказала она. – Туман был слишком густым.

– Но что это было? – повторил Морган.

– Лучше подумать о том, что нам предстоит делать дальше. В этом огромном лесу есть и другие опасности, кроме великанов.

Морган почувствовал себя наказанным и неожиданно разозлился. Разве он столько времени не выживал в лесу в одиночку? И он вновь вспомнил, как Джирики свысока говорил с ним, словно он несмышленый ребенок, а потом презрение ко всем смертным покрытого шрамами вождя Кендрайа’аро, даже к внукам королей и королев.

«Да, она меня спасла, – подумал Морган. – Но из этого еще не следует, что я должен любить ситхи».

Но по мере того как рассеивалось влияние сна, уходило и раздражение. Впервые за долгое время Морган подумал, как сейчас было бы замечательно выпить чашу вина. Нет, пожалуй, не чашу, а целый бочонок, причем спокойно и не спеша. Но вместо этого – с ситхи или без нее – он все еще оставался в огромном лесу и не знал, как его покинуть, и к тому же у него по-прежнему болел живот.

– У нас есть какая-нибудь еда? – спросил он.

Казалось, Танахайю позабавили его слова.

– Ничего из того, что ест твой народ, я думаю, но вот хлеб и немного меда, они завернуты в листья, рядом с тобой.

Морган набросился на угощение, как зверь, поглощая его с такой скоростью, что он едва почувствовал великолепный вкус сладкого меда. Как только еда была съедена, Морган почувствовал, что готов начать все снова.

– Мы, смертные, тоже едим хлеб и мед. – Он облизнул остатки меда с губ, а потом проверил бороду – не осталась ли там крошек. – Это было хорошо. А еще есть?

– Я отдала тебе то, что съела бы сама, – сказала Танахайа, но в ее голосе он не услышал раздражения. – Я не рассчитывала, что у меня будут гости.

– Я также не рассчитывал стать чьим-то гостем. – От такого количества разговоров у Моргана немного заболела голова, но его возбуждала мысль, что рядом есть существо, способное ему отвечать. – Почему ты меня спасла?

– Почему? Какой странный вопрос. Но ведь твой народ спас меня, не так ли?

– Наверное.

– Когда я вышла из Х’ран Го-джао, то сразу заметила твой след на опушке леса, однако он уходил в противоположном направлении от того места, куда тебя отвел Джирики. Я не знала причин, по которым ты повернул – и сейчас не знаю, хотя видела костры в лугах, и могу догадаться, что там произошло, – и я не могла оставить тебя умирать в лесу в одиночку. Это было бы недостойным поступком после того, как твой народ отнесся ко мне.

– Я не умирал. Мне удавалось находить съедобные вещи. Я жил с чикри.

– Если ты имеешь в виду тинукеда’я, которых я видела, то я должна тебе поверить. Быть может, Джирики и Адиту были правы, когда говорили, что ваш народ представляет собой нечто большее, чем думаем мы, зида’я.

И вдруг в мыслях Моргана всплыл голос Ликимейи, но принц не стал делиться своими воспоминаниями с Танахайей. Да, она его спасла, но он не знал и пока не верил ситхи, как бы хорошо его дедушка и бабушка к ним ни относились.

«В любом случае, не думаю, что разумно рассказывать ей про мои сны, – подумал он. – Почему я? С какой стати монарх ситхи станет говорить со мной, смертным? Да еще во сне? Я оставлю эту историю при себе, во всяком случае, на данный момент. В конце концов, я принц и сам могу принимать решения».

– Ты все еще голоден? – спросила Танахайа. – Сейчас сезон для голубиных яиц. Я могу найти их для тебя.

– Ваш народ ест яйца?

Она мягко улыбнулась, словно что-то вспомнила.

– Иногда, но только в тех случаях, когда они еще не готовы стать птенцами.

– А как вы узнаете, что они скоро вылупятся? – спросил Морган.

– По запаху, конечно. – Она бросила на него странный взгляд. – Возможно, дело в том, что все перебивает твой собственный запах, Морган. Он очень… острый.

Он слегка отодвинулся, думая о меде и хлебе, но его воображением завладели яйца, которые произвели на него изрядное впечатление.

– Ты сказала, что норны не могли найти меня из-за запаха, значит, это хорошо, верно?

– Может быть. Но сейчас, когда мы путешествуем вместе, я не чувствую другие запахи – только тебя. Так что мне нужно решить, что для нас выгоднее: чтобы ты оставался невидимым для наших врагов или моя способность определить их близость.

– Значит, мы путешествуем вместе? – спросил Морган.

– Если только ты сам не знаешь, как отыскать путь домой, Морган из Эркинланда, думаю, да. К тому же я направляюсь к жилищу твоих дедушки и бабушки, чтобы исполнить поручение друзей, которые дали его мне много лун назад. Так что, думаю, для тебя будет разумно путешествовать дальше со мной.

Моргану вдруг показалось, что свет, проникавший в пещеру, стал нести больше тепла, а цвета нового дня заиграли невероятно яркими красками.

– Да, я хочу вернуться домой, клянусь божественными ангелами. Да, я пойду с тобой. – И тут он кое-что вспомнил. – И спасибо тебе, Танахайа, за то, что ты мне помогаешь.

Она кивнула.

– Кстати, какой сейчас месяц? – Морган понимал, что слишком много говорит, но ему ужасно нравилось, что у него теперь есть собеседник, и совсем не хотелось снова молчать, хотя он и чувствовал, что Танахайа предпочитает тишину. – И какой день?

Она слегка нахмурила гладкий золотой лоб.

– Я не помню названия девятого месяца на вашем языке – кажется, «септандер»? По моим подсчетам сегодня одиннадцатый день Луны Небесного певца.

– Септандер? – Они с Эолейром расстались с эркингардами, чтобы отправиться к ситхи, в начале месяца тьягар. – О милосердная Элизия, неужели я провел в лесу так много времени? Два месяца?

– Это достойный поступок, прожить в лесу так долго без посторонней помощи. Ты можешь собой гордиться. И твой народ обязательно будет тобой гордиться.

– Да, наверное. – Однако Морган не был в этом до конца уверен. Он вполне мог представить, что скажут его дедушка и бабушка, когда он вернется с новостью, что лишь ему удалось уцелеть, весь отряд эркингардов и граф Эолейр мертвы, а их миссия потерпела неудачу. – Может быть.

– Нам нет смысла тратить дневные часы на разговоры в пещере, – сказала Танахайа. – Я подозреваю, что ты бы предпочел путешествовать днем, и так нам будет легче избежать встречи с разведчиками хикеда’я. Пора отсюда уходить.


По мере того как воздух становился теплее и они поднимались по скалистым склонам, образующим северную сторону Туманной долины, им приходилось прикладывать заметные усилия, часто помогая себе руками. До вершины им удалось добраться незадолго до полудня. Они остановились, и Морган стащил железки, помогавшие ему лазать по горам; Танахайа, взбиравшаяся босиком, сняла висевшие на поясе мягкие сапоги, чтобы снова их надеть. Даже при ярком солнечном свете Туманная долина была заполнена клубящейся белой пеленой, и Морган облегченно вздохнул, когда понял, что ничего не сможет увидеть. Морган поднялся на ноги и подумал о том, где сейчас могут находиться чикри в этих опасных местах, и снова ощутил тревогу за малышку РиРи.

Теперь, когда большая часть трудного подъема осталась позади и он больше не опасался падения с высоты, по мере того, как они шагали дальше по лесу, события прошлого дня снова и снова проходили перед его мысленным взором. Несмотря на то что Танахайа явно предпочитала идти молча, Морган не мог удержаться от новых вопросов.

– Почему здесь норны? Они так же атаковали отряд дедушки и бабушки, когда те выходили из Элвритсхолла. Что Белые Лисы делают так далеко от своей горы, или где там еще они живут? Они собираются с нами воевать?

– Их присутствие – дурной знак, – согласилась Танахайа. – Джирики и Адиту рассказывали, что произошло с караваном твоих дедушки и бабушки, и я поняла, что должна вернуться в Хейхолт. Происходит нечто странное – страшное, так я думаю, – и мне уже очевидно, что Дети Рассвета и Дети Заката должны объединиться против общей угрозы.

– Дети Рассвета. Это значит?..

– Мой народ, ситхи – зида’я. А твой народ называют судхода’я – Дети Заката.

– Но почему «Заката»?

Он не видел ее лица, но ему показалось, что Танахайа устала отвечать на вопросы.

– Потому что этот мир больше подходит вашему народу, чем нам, – только и сказала она.

Через час они подошли к еще одному длинному склону, заваленному буреломом, и Морган услышал шум ревущей воды.

– Что это? – спросил он.

– Мы снова вышли к руслу Декусао, реки, вытекающей из Туманной долины. Вы называете ее «Темная теснина». Самое подходящее место, где ты можешь помыться.

– А я думал, что ты считаешь мой запах полезным, – проворчал Морган.

– Я сказала, что должна подумать, и я подумала – тебе следует помыться. – Теперь она говорила, как графиня Рона, или одна из других суровых женщин из замка. Морган невольно отшатнулся – общение с ними никогда не приносило ему ничего хорошего. – Да, – продолжала она строго, – запах защищает тебя от носов разведчиков хикеда’я, но не позволяет мне чувствовать другие запахи, а кроме всего прочего, я только что поняла, чем ты так сильно пахнешь… как ты называешь лазающих по деревьям тинукеда’я?

– Чикри.

– Да, чикри, – я поняла, что существа, пожирающие обитателей деревьев, волки и медведи, должны всюду чувствовать твой запах. А я не хочу сражаться с медведем.

– Но я сражался! Я сражался с медведем! – Морган уже собрался изложить улучшенную версию встречи, где подчеркивалась бы его храбрость и находчивость, но по причинам, которые и сам не смог объяснить, просто рассказал правду. – Он едва меня не прикончил. Вот почему я начал передвигаться по деревьям. Ну, и еще из-за РиРи.

– РиРи? – Танахайа повторила имя, когда они вышли из осиновой рощи, и Морган наконец увидел реку, слишком широкую для имени Темная теснина, местами желтовато-зеленого цвета, и черную, точно смола, в более глубоких местах. – Что еще за РиРи?

Морган объяснил, как познакомился с маленьким существом, а потом жил вместе со стаей.

– Странно, – сказала Танахайа и повела его по склону к песчаному берегу реки. – Вся твоя история. Но ты хорошо поступил.

– И я могу показать тебе много разной еды, которую можно есть!

– Мы поедим позднее. А теперь, думаю, это подходящее место, чтобы помыться, – здесь довольно тихая заводь. Ты сможешь смыть вонь со своей кожи.

– А ты уверена?..

– Да, – жестко ответила Танахайа.

Морган сел на песок, снял пояс и меч, сбросил плащ, стянул рубашку и тут только обратил внимание на то, что Танахайа за ним наблюдает. Морган не страдал от излишней скромности – бесчисленные солдаты, слуги и немалое число девушек из таверн видели его обнаженным, – но что-то в ситхи смущало его.

– Ты будешь на меня смотреть? Я в состоянии вымыться сам.

Танахайа взглянула на него, словно не поняла, что Морган имел в виду, потом рассеянно кивнула и отошла дальше вдоль берега реки, пока не исчезла из вида.

Река была широкой, а течение быстрым, но Танахайа выбрала излучину, где течение замедлялось из-за камней и образовалось нечто вроде неглубокого пруда, сравнительно спокойного у берега. Морган снял оставшуюся одежду и вошел в реку. Вода оказалась такой холодной, что он выругался и отступил к берегу, но собрался с духом и мужественно двинулся вперед, пока вода не дошла ему до пояса. У него тут же возникло ощущение, что вся нижняя часть его тела оказалась в снегу.

И все же, когда первый шок от холода прошел, он почувствовал огромное желание поскорее смыть с кожи накопившуюся за многие недели грязь. Более того, в какой-то момент ощущение вновь обретенной чистоты было таким приятным, что он запел одну из песен Джека Мундвода, которые так любил его дед. Однако стоило ему пропеть несколько громких слов, как он вспомнил про терпеливых, смертельно бледных норнов, следовавших за ним, точно хищные коты, и он тут же смолк.

Он нигде не видел Танахайи, поэтому выбрался на берег, взял свою одежду и снова вошел в воду, чтобы ее постирать. Морган очень постарался, но скоро понял, что полностью привести в порядок вещи уже невозможно. И все же ему было приятно сознавать, что удалось избавиться от большей части блох, пауков и прилипших листьев. Закончив стирку, Морган огляделся по сторонам, чтобы развесить вещи и просушить их, но солнце уже зашло за вершины деревьев, и берег реки оказался в тени. Тогда он снова вошел в воду и добрался до плоских камней, куда еще падали солнечные лучи. Он уже укладывал свои штаны на пару подходящих камней, когда услышал, как кто-то поет.

Морган не узнал мелодии и, хотя смог уловить отдельные слова, смысла их понять не сумел. Должно быть, это Танахайа, сообразил он. Морган зашел в воду еще глубже, пока не добрался до пары высоких камней, торчавших из реки так, будто их кто-то специально там поставил. Теперь он уже видел Танахайю, стоявшую в реке. Она также мылась, зайдя в воду по бедра, и Морган залюбовался ее золотой кожей.

С одной стороны, он хотел предупредить ситхи, что видит ее, но все произошло слишком быстро. И еще его охватило странное ощущение, когда он смотрел на тело ситхи, о которой раньше не думал как о женщине. Морган почувствовал, как в груди у него что-то зашевелилось. Танахайа не обладала женскими формами, которые ему особенно нравились, пышной грудью и широкими бедрами; несмотря на длинные влажные волосы, Танахайа больше походила на мальчика: гибкая спина с гладкими мышцами, длинные ноги и маленький зад. Но она была грациозной в каждом своем движении – о, какое изящество, – и вода реки, струившаяся по коже, казалось, отражала каждый падавший на нее солнечный луч, окружая сияющими сполохами радуги.

Морган не думал, что зашумел, но Танахайа каким-то образом его услышала и повернулась. Она не стала прикрывать тело, и Морган не заметил в ее лице удивления – она даже не выглядела смущенной, лишь посмотрела на него с отстраненным интересом, с каким купальщик смотрит на появившегося оленя или белку. Потом снова отвернулась, но не для того, чтобы спрятаться, а просто вернулась к своему прерванному занятию. Морган побрел обратно по мелководью, чтобы найти не такое проблемное место для сушки одежды – не из-за Танахайи, а ради себя.


– Сколько времени нам потребуется, чтобы добраться до Хейхолта? – спросил он вечером того же дня, когда они разделили скромную трапезу из вареных желудей и листьев одуванчика.

– Я не знаю ответа, Морган. Более того, я думаю сначала отвести тебя в другое место.

Ему это совсем не понравилось.

– Что ты имеешь в виду? Куда именно?

Покончив с едой, она посмотрела на него долгим внимательным взглядом. Она ничего не сказала о его появлении рядом с местом ее купания, и ему самому не хотелось об этом говорить, но казалось, что его невольное любопытство встало между ними, во всяком случае, для него.

– То, что я тебя нашла, уже изменило многое. Я полагаю, что твои дедушка и бабушка, и все остальные, считают, что ты потерялся.

– Но ведь так и есть, пока мы не выйдем из леса, – напомнил он, почувствовав некоторое раздражение.

– Я отдала тебе большую часть одуванчиков, – ответила она. – Ты ворчал на своих друзей чикри за то, что они принесли тебе недостаточно лесных орехов?

– Нет, извини.

Но на самом деле он не чувствовал за собой вины. Как долго, прежде чем он сойдет с ума от голода, ему придется есть дрянь, которую разумный крестьянин выпалывает на своем огороде?

– В любом случае, – продолжала Танахайа, – я должна рассказать своим друзьям, что я тебя нашла. Джирики и Адиту смогут как-нибудь сообщить это твоей семье, но даже если нет, будут рады, что с тобой все в порядке. Кроме того, им нужно знать, что я видела разведчиков Жертв совсем рядом. В Туманной долине.

Моргану было приятно слышать, что не все ситхи хотят его смерти. И все же мысль о том, чтобы отправиться в любое другое место, кроме дома, заметно омрачила облегчение, которое он почувствовал, когда Танахайа утром рассказала ему о своих планах.

– Спаси нас Бог, ты ведь не собираешься отвести меня обратно в поселения ситхи? До них ведь очень далеко, и они нам совсем не по пути!

Танахайа снова мимолетно улыбнулась.

– Если проанализировать твои блуждания по лесу, выяснится, что ты не самый лучший следопыт, когда речь идет о правильном выборе направления. Вуаль Са’онсеры поймала тебя и не отпускает.

Если Танахайа имела в виду безумное непостоянство солнца и звезд, то Морган совсем не хотел об этом говорить.

– Я заблудился не специально.

– Верно. Нет, я не собираюсь вести тебя к Х’ран Го-джао. Лишь немного изменив направление движения, мы доберемся до Цветущих холмов по пути к твоему дому. Там находится дом моего учителя Имано, которого я не видела очень, очень давно.

– Значит, мы отклонимся в сторону ради посещения твоего старого друга?

Теперь в ее взгляде Морган увидел только раздражение. Очевидно, с легким удовлетворением решил Морган, ситхи не такие уж бесчувственные, какими хотят казаться.

– Ты совсем не слушал то, что я говорила? – сказала она мягко, будто имела дело с обидчивым ребенком. – Я хочу рассказать тем, кто должен знать, что я тебя нашла, и что воины хикеда’я рыщут в великом лесу, чего не бывало прежде. Мой учитель Имано создаст Свидетеля. Ты знаешь, что это такое?

Он уже собрался сказать – да, конечно, знает, потому что его дед ему о нем рассказывал, но сообразил, что сейчас едва ли сможет вспомнить хотя бы одну деталь из рассказа короля Саймона.

– Совсем мало, – только и сказал он. – Это что-то вроде волшебного зеркала?

Танахайа сделала знак рукой – Морган впервые его увидел, – быстро сложила ладони, словно приготовилась к молитве.

– Я никогда не понимала, что ваш народ называет «волшебством», потому что вы используете это слово для того, чтобы описать не только невозможное, о чем речь идет в детских сказках, но и вещи, которые зида’я делают каждый день, даже те, кто не прошел обучение. Да, Свидетели, в особенности маленькие, часто бывают зеркалами, но их роль могут выполнять предметы самых разных размеров – «Камни, чешуя, бассейны и костры», как гласит поговорка.

– Я никогда не слышал такой поговорки, – признался Морган.

– Все дело в том, что ты еще слишком… молод. – Она колебалась перед выбором последнего слова. – Свидетель дает возможность беседовать с теми, кто находится очень далеко, при этом голоса не переносятся по воздуху. Но для нас важно лишь то, что я смогу при помощи Свидетеля Имано поговорить с Джирики и Адиту и рассказать им о том, что узнала.

Она бросила на него еще один суровый взгляд, ее золотые глаза оставались внимательными, как у ястреба, и на мгновение Морган почти почувствовал страх.

– Ты все понял? Или будешь и дальше продолжать со мной спорить?

– Да, да, я согласен. – Он постарался сохранить лицо, ведь Танахайа его спасла. – Пожалуй, это имеет смысл.

– Так и есть, поэтому завтра мы направимся к моему учителю. – Она помолчала. – И если ты не будешь доедать листья, это сделаю я.

### Глава 23. В погребе


К тому времени, когда Мириамель добралась до внутренней части Санцеллана Маистревиса, которую многие его обитатели называли подвалом, хотя прошло более столетия с тех пор, как его использовали для этих целей, – вокруг королевы и ее охраны собралась толпа смущенных советников, каждый из которых пытался ей объяснить, что туда идти не следует – то есть именно в то место, куда она направлялась. Пара часовых с пиками в форме Короля-Рыбака стояла по обе стороны тяжелой двери с мощным засовом. Как только они увидели Мириамель, то сразу встали перед дверью и опустили пики.

Сэр Юрген встал перед королевой.

– Уберите оружие, глупцы! Как вы смеете угрожать самой королеве Мириамель?

– Но герцог сказал, что сюда никто не должен входить, – заявил более смелый часовой.

– Значит, я никто? – спросила Мириамель, стараясь не давать воли гневу. – Или все-таки я кто-то? Подумайте хорошенько перед тем, как отвечать, потому что вас услышат эркингарды, верные слуги Верховного престола.

Часовые переглянулись, потом посмотрели на охранников Мириамель, которые выглядели вполне способными избавиться от двух часовых. Наконец один из них поднял руку в перчатке, громко стукнул кулаком в дверь, затем отодвинул засов и отступил от двери. Юрген шагнул вперед между людьми герцога и распахнул дверь; Мири последовала за ним через порог.

Все выглядело так, как она и предполагала: мужчина был прикован к шесту, стоявшему в центре помещения с низким потолком. Он буквально висел на цепях, опустив подбородок на грудь, рядом стояли два тюремщика в капюшонах. Тлеющие угли в жаровне озаряли одну часть тела узника жутковатым красным цветом, но Мириамель почти сразу поняла, что головешки здесь не только для освещения: три металлических инструмента лежали на краю жаровни и нагревались.

Герцог Салюсер, сидевший на стуле в дальнем конце погреба, встал – и на его лице появилось нескрываемое удивление.

– Ваше величество! Что вы здесь делаете?

Мириамель посмотрела на каменные стены, с которых свисали цепи и различные устройства, предназначенные для того, чтобы причинять боль и вред человеческим телам.

– Мне бы самой следовало задать этот вопрос вам, ваша светлость. – Она посмотрела на разбитую, покрытую синяками голову пленника и лицо с засохшими пятнами крови. – В особенности если все, что вы делаете, совершается от моего имени и от имени моего мужа. Я вижу, что пока вы еще не успели причинить этому человеку вреда, который нельзя исцелить, и за это благодарю Господа. А теперь снимите с него цепи.

Салюсер покачал головой, наполовину рассерженный, наполовину не знающий, как реагировать.

– Ваше величество, я понимаю, что вы огорчены, но этот человек не ваша забота.

Мириамель бросила на него суровый взгляд.

– И ты осмеливаешься мне такое говорить, Салюсер? – Она изо всех сил старалась сохранять спокойствие. – Кто посадил тебя на трон? Кто сделал так, что все эти годы Бенедривины оставались в Санцеллане Маистревисе? Мой дед Джон мог отправить в ссылку всю твою семью или поступить еще более жестоко, после того, как разбил Адривиса, но вместо этого он вручил вам бразды правления. Нет, я думаю, что это меня касается. – Она сделала еще один шаг вперед. Еще несколько солдат герцога стояли в тени, их было столько же, сколько солдат Мириамель, которые вошли в помещение и теснились у нее за спиной, но даже сейчас разгневанная Мири не могла себе представить, что солдаты Наббана окажут им сопротивление.

Она наклонилась к пленнику.

– Кто ты такой? – спросила Мириамель.

– Он преступник, ваше величество, – сказал герцог. – Именно по этой причине он находится здесь, потому что не желает назвать имена своих сообщников.

Мири сурово посмотрела на герцога, а потом повернулась к окровавленному мужчине:

– Говори. Только правду. Твое имя?

– Ювис, миледи, – прохрипел он. – Прозванный сыном портного.

– Этот человек знает о бандитах, которых наняли, чтобы они напали на свадебных гостей и свалили вину на Дом Бенидривин, – гневно сказал Салюсер. – Он защищает их из-за того, что некоторые приходятся ему родственниками. Пожалуйста, ваше величество, не вмешивайтесь.

– Я вмешалась на свадьбе, и именно по этой причине ваша жена и дети все еще живы, герцог. – Она изо всех сил старалась не поддаваться гневу. – Если вы думаете, что действительно знаете имена тех, кто спланировал нападение – нападение, которое так и не случилось, не забывайте, – арестуйте их. Получите информацию от них, а не от него. Дюжины людей поклялись мне, что он виновен лишь в том, что его кузен преступник. Его жена и пятеро детей плачут и молят Господа спасти их отца от герцога-чудовища.

– Но ваше величество… – Салюсер старался оказаться между Мириамель и пленником, как будто надеялся, что, скрыв причиненный несчастному урон, сможет что-то изменить. – Я знаю, что иногда правосудие может быть уродливым – и мягкое сердце женщины не в состоянии перенести…

Мириамель резко подняла руку, чтобы остановить герцога, при этом она так стиснула зубы, чтобы не закричать, что прикусила щеку.

– Давайте выйдем отсюда и поговорим, только мы с вами, милорд, – сказала Мириамель, когда ей удалось немного успокоиться.

Не дожидаясь его согласия, она решительно зашагала к двери и так резко ее распахнула, что ударила часового, который подслушивал. В результате она сбила с его головы шлем, похожий на суповую тарелку.

– Войди внутрь, – велела Мири второму часовому, пока первый ползал по полу, пытаясь поднять шлем.

– Да, идите внутрь, – сказал Салюсер, пытаясь сохранить контроль над происходящим.

Когда дверь за часовыми закрылась, Мириамель снова подняла руку. Ноздри герцога раздувались, но он молчал.

– Вы знаете что-нибудь о человеке, которого пытали, кроме того, что сообщил ваш доносчик?

– Что вы имеете в виду? – спросил Салюсер и лишь в последний момент вспомнил, что следует добавить: – Ваше величество.

– Меня интересует, почему вы не поговорили с местными жителями, прежде чем схватить Ювиса прямо в его мастерской и притащить сюда. Ведь тогда вы бы знали, что Ювиса уважают соседи. Уважают все, кто его знают. Граф Фройе выяснил это, задав всего несколько вопросов, – портной Ювис является стойким сторонником герцога Салюсера и Верховного престола. Его кузен, сведения о котором вы хотите получить пытками, позор семьи. Вы могли арестовать дюжины других людей и допросить их, но почему-то выбрали именно того, кто защищал вас перед всеми остальными.

– Но доносчик…

– …мог лгать, мог ошибаться или просто сказать вам первое, что пришло ему в голову, потому что он боялся, что сам попадет в руки палачей.

– У меня нет выбора, ваше величество. Мы не можем позволить Ингадарисам избежать наказания за предательство – послать наемников и убийц на свадьбу, подвергнуть опасности мою семью…

– В вас говорит не желание докопаться до истины, а гордость, Салюсер. – Королева произнесла эти слова негромко, но не сомневалась, что он услышит каждое. – Если вы не в состоянии принять и боитесь того, что люди будут распространять о вас лживые домыслы, вам следует отречься от короны герцога уже сегодня. Таково неизбежное бремя правителя.

– Но Далло Ингадарис хочет…

– Пожалуйста, перестаньте вынуждать меня перебивать вас, милорд. Здесь дело вовсе не в глупейшем предубеждении, что женщина не переносит вида крови. У меня вызывает дрожь то, что вы идете на поводу у Ингадарисов. Если вы будете отвечать на каждую провокацию агрессией, станете применять насилие, улицы Наб- бана окажутся в огне еще до наступления дня Святого Граниса. Неужели вы не понимаете? Граф Далло хочет, чтобы вы так поступали, пока невинные люди не начнут испытывать страх, в ответ на убийства последуют другие убийства, а ваши подданные перестанут верить, что вы способны их защитить. И все это время, не произнося ни единого слова, он предлагает им вашего брата вместо вас. Неужели вы еще не сообразили? Даже если вы сумеете добраться по цепочке до Далло, вам никогда не удастся доказать, что Друсис имел к этому хоть какое-то отношение. И после жестокой схватки между вами и хонсой Ингадарис преимущество получит ваш брат.

Мириамель почти задыхалась, когда закончила свою речь.

«Посмотри на меня, – думала она. – О Саймон, мы уже старые, но они так ничему и не научились. Как нам помешать им уничтожить ту малую толику добра, которую мы оставим после себя, превратив все в руины».

Салюсер сглотнул, ему совсем не хотелось продолжать разговор на высоких тонах, чтобы их услышали.

– Чего вы от меня хотите, ваше величество? Что мне нужно делать?

– Я хочу, чтобы вы советовались со мной перед тем, как предпринимать подобные шаги, – ответила Мириамель.

– Но вы же не останетесь надолго в Наббане, ведь свадьба уже состоялась. – Однако герцог не выглядел так, словно отъезд королевы его огорчал.

– Я пробуду здесь достаточно долго, чтобы вам помочь. Именно это я и пытаюсь сделать, герцог Салюсер, понимаете вы меня или нет. – Она немного помолчала. – Вы должны отпустить этого человека. И принести ему извинения.

– Извинения? – Его глаза раскрылись так широко, словно Мириамель потребовала, чтобы герцог станцевал с пленником.

– Да. И вам следует поручить самым разумным из ваших слуг распустить слух, что Ювиса подставил один из наемников Далло, – и это месть за то, что сын портного не поддерживает Ингадаринов.

Салюсер помолчал, в первый раз задумавшись о чем-то, кроме собственного раздражения.

– Вы думаете, люди поверят?

– В любом случае это будет еще один слух – вот только смысла в нем намного больше для тех, кто знает, что Ювис один из ваших сторонников. Позвольте им сделать за вас вашу работу. Приведите его в порядок, дайте день отдохнуть и отправьте домой с кошельком, полным золота. Вы ведь не нанесли ему непоправимого урона, не так ли?

Герцог затряс головой, как обиженный ребенок.

– Нет. Его практически не трогали, только заковали и оставили несколько синяков.

– Ему повезло, как и нам, – сказала Мириамель. – Но не забудьте про извинения, прошу вас. – Она немного подумала. – Когда он сможет ясно мыслить, скажите ему: вы не знали, что он является вашим верным сторонником в Портновском квартале, и вы ужасно сожалеете о своей ошибке. Его арест стал результатом подлых интриг его врагов среди Буревестников.

– Наверное, это самый лучший вариант, если то, что вы сказали, соответствует истине, – признал герцог.

– Я начинаю действовать только после того, как мне становится известно столько, сколько необходимо. – Мириамель постаралась не показать горечи, которая ее переполняла. – Вам следует найти более практичный метод борьбы с графом Далло и вашим братом, чем те, что вы используете сейчас.


С того самого момента как она увидела королеву, сумевшую напугать дюжину вооруженных мужчин, которые тут же сбежали, Джеса испытывала к ней благоговение. В этой чужой стране, где женщины прячутся за вуалями и делают вид, во всяком случае, на людях, будто понятия не имеют, что такое насилие и занятия любовью, королева напомнила ей о ее детстве во Вранне. Однажды Джеса видела, как ее мать, маленькая пухлая женщина, вооруженная деревянной суповой ложкой, преследовала пьяного рыбака, который явился на их семейную пристань с претензиями к ее отцу.

«Радуйся, что моего мужа нет дома! – кричала ему вслед ее мать, а остальные женщины стояли в дверных проемах своих домов и смеялись. – Он бы не дал тебе уйти с одним лишь синяком под глазом!»

Нет, королева Мириамель совершила более смелый и опасный поступок. Но Джеса уже некоторое время не видела подобного проявления силы духа, и это напомнило ей, как много странных вещей она стала принимать как должное.

А еще она испытывала робость, и, когда королева вместе с графом Фройе посетила герцогиню Кантию, Джеса унесла ребенка в соседнюю комнату, но оставила дверь открытой. Она изо всех сил старалась успокоить Серасину, у которой резался зуб, и она не могла заснуть. Джеса слышала большую часть того, что говорилось, но жесткий голос Мириамель заставил ее подойти к двери с ребенком на руках.

– Кантия, я думаю, что пришло время тебе уехать в Домос Бенидриан.

– Я не понимаю, ваше величество. – Герцогиня говорила тихо, но Джеса услышала упрямство в ее голосе. Кантия пыталась удержать юного Бласиса на коленях, мальчик вырывался, пытаясь соскочить на пол. – Это наш город. И люди здесь наши поданные, и мы всегда делали для них добро. Почему мне следует их бояться?

– Во-первых, никогда не совершай ошибку – из того, что тебе не говорят ничего плохого в лицо, еще не следует, что у тебя за спиной не ведутся совсем другие разговоры.

Джеса видела, что граф Фройе молча пытается привлечь внимание Мириамель, но королева не замечает его попыток.

– Именно сейчас тот момент, – продолжала Мириамель. – Далло Ингадарис и брат твоего мужа говорят о тебе много разных вещей, и не только в Доминиате, где их могут слышать все. Их слуги отравляют рынки и торговые гильдии по всему Наббану историями о том, как герцог не заботится о своих подданных, которых грабят и убивают тритинги.

– Но это неправда! – запротестовала герцогиня.

– Правда не имеет ни малейшего значения, Кантия. Об этом я и пытаюсь тебе сказать. Твой муж уже совершил ряд ошибок – мне очень жаль, Фройе, но не надо так махать руками, – сурово сказала она своему послу. – Я должна это сказать. Кантия, герцог позволил Далло хитростью и предательством вывести себя из равновесия. Подумай, что произойдет, если банда разбойников нападет на тебя и твоих детей. Герцог потеряет терпение и не думая нанесет ответный удар, город будет сожжен. И ты уже не сможешь чувствовать себя в безопасности даже в Санцеллане Маистревисе.

Джесу ужасно напугали слова королевы, она почувствовала, как холодок пробежал у нее по спине, и сильнее прижала к себе маленькую Серасину, Джеса испугалась за девочку – испугалась за всех. Получалось, что старуха на рынке была права! Большой Дом сгорит изнутри…

Кантия начала вставать со стула, словно вооруженные грабители уже стояли у двери ее покоев.

– Вы пугаете меня, ваше величество.

– Вот и хорошо. Страх – первый шаг к мудрости.

Бласис, который все еще оставался в плену материнских рук, начал плакать, а его лицо покраснело. Пытаясь высвободиться, он ударил мать по колену.

– Прекрати! – Кантия хлопнула его по руке. – Ты делаешь мне больно! Бласис, что с тобой случилось?

– Даже в тех случаях, когда дети не понимают все, что сказано, – предположила королева, – они чувствуют, когда люди разгневаны или напуганы. – Она подошла к Кантии. – Могу я его взять?

Герцогиня удивилась, но протянула сына королеве.

– А известно ли тебе, Бласис, – начала Мириамель, нежно обнимая мальчика, – когда-то у меня был такой же мальчик, как ты? – Он с недоверием посмотрел на нее. – Иногда я пела ему песни. Ты знаешь, что такое рыбка желаний?

Он отвернулся, покачал головой и нахмурился.

– Так ты не знаешь? – Голос королевы, несколько мгновений назад такой суровый и мрачный, стал легким и веселым. – В самом деле? Потому что это волшебная рыбка.

– Рыбки плавают, – заявил Бласис, как если бы кто-то пытался с этим спорить.

– Вне всякого сомнения. И люди их ловят. Но если ты поймаешь волшебную рыбку и отпустишь ее, она исполнит одно твое желание. Ты знаешь, что такое желание?

Теперь Бласис с некоторой неохотой слушал и перестал вырываться.

– Нет, – сказал он.

– Это значит, что ты можешь о чем-то попросить, а потом кто-то тебе даст то, что ты хочешь.

– Медовое пирожное?

– Да, ты можешь попросить медовое пирожное, если хочешь. Или лук со стрелами.

– Лук есть. И стрелы тоже.

– Ну, разве ты не счастливый молодой человек? Так вот, когда мой сын был маленьким, я пела ему песню, которой научилась у своей няни. Она про волшебную рыбку желаний. Хочешь ее услышать?

Королева Мириамель не стала дожидаться ответа, а наклонилась над мальчиком и запела негромким мелодичным голосом:

О, маленькая волшебная рыбка,
Что ты мне дашь, твоя жизнь – за желание?

Она изменила голос для рыбки, сделав его пронзительным и забавным, и даже Бласис не удержался от улыбки.

Пожалуйста, брось меня обратно в реку,
А я дам тебе все, чего пожелает твое сердце.

О, маленькая рыбка, которую я вытащил из воды,
Что, если я попрошу о сыне и дочери?
Я дам тебе девочку и мальчика, таких красивых,
Что все прибегут на них посмотреть.

Бласис совсем перестал вырываться, но продолжал хмуриться и тянуть Мириамель за рукав, однако складывалось впечатление, что он слушает. Королева снова прижала его к себе и запела:

О, маленькая рыбка, которую я вытащил из воды,
Что, если я захочу пригоршню серебра?
Я дам тебе такие богатства, что сбежится толпа,
Чтобы просить тебя о милостыне, когда ты приедешь в город.

О, маленькая рыбка, которую я поймал в своей лодке.
Что, если я захочу замок со рвом?
Я дам тебе замок большой и могучий,
И ты будешь в нем в безопасности всю жизнь.

О, маленькая рыбка, которую я принес на берег.
Что, если я захочу тысячу других вещей?
Все твои желания будут выполнены,
Если ты вернешь меня обратно в воду…

В песне было еще много куплетов о том, как рыбка желаний спаслась от кастрюли с кипящей водой, но в конце концов рыбак отпускает ее в воду, попросив лишь о благословении. К тому моменту, когда Мириамель закончила петь, Бласис совершенно успокоился и стал сонным. Мириамель вернула его герцогине. Ребенок тесно прижался к матери, сжав в кулачок прядь свободно спадавших на плечи волос Кантии, и закрыл глаза.

Королева с любовью посмотрела на него, но Джесе показалось, что она видит следы слез в глазах Мириамель, и удивилась.

– Ты должна забрать своих милых детей и уехать, Кантия, – тихо сказала королева. – Отправляйтесь в безопасное место. Послушай ту, которая слишком хорошо знает, что дети важнее всего остального.

– Ваше величество. – Граф Фройе терпеливо ждал, пока королева закончит песню, отчаянно пытаясь – пусть и тщетно – скрыть раздражение. – Могу я поговорить с вами наедине?

– Граф, вы хороший человек. – Несмотря на то что королева продолжала говорить тихо, в ее словах послышался металл. – Я ценю вашу мудрость и осмотрительность больше, чем вы можете представить. Но то, что сейчас здесь происходит, касается только женщин. Речь идет о безопасности детей герцогини Кантии. И я не хочу слушать то, что скажет мужчина. Мы встретимся с вами позже. Вы можете быть свободны.

Граф низко поклонился, сначала герцогине Кантии, потом королеве. Когда он ушел, в комнате надолго воцарилась тишина.

– Вы действительно считаете, что нам грозит серьезная опасность? – спросила герцогиня.

– Надеюсь, что нет, однако надежда – это слабый доспех, – ответила королева. – Так часто повторял мой дедушка – и был прав. Любое насилие, любой слух, любые беспорядки на улицах идут на пользу Далло, потому что они провоцируют хаос, а для большинства людей наилучший способ борьбы с хаосом – новый правитель. Сильный правитель. Твой муж разумный человек, но его не считают сильным – в отличие от его брата Друсиса.

– Но я не могу поверить, что здесь нам грозит опасность – только не в Санцеллане, нашем доме.

К удивлению Джесы королева опустилась на колени рядом с герцогиней и взяла ее за руку.

– Клянусь любовью нашего Искупителя, я не хотела тебя напугать, миледи, а лишь предупредить. Я уже видела подобные вещи прежде, в особенности во время правления моего отца – да простит Господь его преступления. Город может превратиться в кипящий котел, и те, кто стремится к хаосу, будут снова и снова разжигать пламя, пока все вокруг не закипит. И тогда будет слишком поздно сожалеть об ожогах.

Джеса наклонила голову к крошечному круглому личику Серасины и принялась нашептывать что-то бессмысленное и успокаивающее, она вдруг испугалась за ребенка как никогда прежде. А что, если женщина-вранн была права? Изменится ли что-нибудь, если Джеса попросит герцогиню послушаться королеву? Обратит ли Кантия внимание на ее слова или отошлет прочь за то, что она осмелилась говорить как подруга, а не служанка? И кто тогда защитит Серасину?

«Я люблю эту маленькую девочку, – подумала она, внезапно почувствовав, какие сложные чувства связывают ее с семьей герцогини. – Я должна о ней позаботиться. И, если случится что-то плохое, она будет нуждаться во мне. Я не могу рисковать».

Теперь Мириамель уже стояла; в своем жестком серо-золотом платье она вдруг стала похожа на куклу, сделанную из плетеного тростника.

«Тот Кто Всегда Ступает по Песку, – начала молиться Джеса, – пожалуйста, сделай так, чтобы герцогиня поверила ей так, как верю я!»

– Более всего я тревожусь о твоих детях, Кантия, – сказала королева. – У тебя красивые и сильные сын и дочь. Они будущее Наббана и дома герцога. Твой муж останется и будет охранять порядок – или попытается это сделать, и не имеет значения, чем все закончится, но я хочу, чтобы ты обдумала возможность отъезда в твой дом, расположенный на холме Антигин, или вообще покинула город.

После того как королева ушла и стих грохот тяжелых шагов ее стражи, Джеса с удивлением обнаружила, что герцогиня плачет.


Мириамель не хотелось встречаться с графом Далло в Садах Велии, но у нее не оставалось выбора. Она не боялась за собственную безопасность в центре Санцеллана Маистревиса, когда дюжина ее людей расположилась за деревьями и на тропинках, идущих вдоль разросшейся живой изгороди, а также сотня солдат герцога находилась на расстоянии слышимости. Ей не нравилось то, что невозможно было понять, сможет ли еще кто-то услышать их разговор. Сад был разбит для Велии Гермис, жены императора Аргениана, и занимал большой участок земли на месте прежнего императорского дворца, но деревья посадили вдоль дорожек так тесно, что видимость была ограничена несколькими шагами во всех направлениях.

При других обстоятельствах Мири радовалась бы возможности провести некоторое время в саду, настоящем шедевре своего рода, с дюжиной укромных уголков и длинных дорожек в тени айвы и других фруктовых деревьев – и даже журчащим ручьем с прозрачной водой, который протекал через сад, благодаря специальной системе насосов, и делал его в еще большей степени похожим на кусочек дикой природы. Но сейчас Мириамель спрятала последнее письмо мужа в корсаже своего платья, оно прижималось к ее груди, как нож, и королева чувствовала себя слабой и очень встревоженной.

Саймон тщательно подбирал слова, даже слишком, но факты оставались предельно ясными: отряд эркингардов, сопровождавший Эолейра и их внука Моргана, был атакован тритингами, в живых осталось всего несколько человек, и это в самом лучшем случае, Морган попал в плен и за него потребуют выкуп. Мири оставалось лишь молиться, чтобы бородатый Главарь луговых тритингов, получивший такой неожиданный приз, понимал, насколько важен Морган. Она знала, что Саймон выплатит любые деньги, чтобы вернуть внука, но Мириамель чувствовала себя ужасно из-за того, что сейчас находится так далеко от Хейхолта.

Она вертела золотое обручальное кольцо на пальце, жалея, что не существует волшебного кольца из детских сказок, которое моментально доставило бы ее к любимому. Однако Мириамель знала, что та магия, которая заключена в кольце переплетенных золотых драконов – нежное волшебство любви и брака, – не перенесет ее даже на дюйм от скамейки, у которой она стояла. Ей оставалось ждать еще более страшных писем и ужасных новостей, прилетающих к ней одна за другой, как птицы плохих предзнаменований.

«Сначала Идела, теперь Морган, – думала она, и прячущийся в тени страх вдруг стал более понятным. – Наша семья? Это просто ужасные несчастные случаи или кто-то нацеленно наносит удары по нашей семье? Но кто?»

Она опустилась на скамейку, с благодарностью принимая тень, столь необходимую в этот жаркий день. Мириамель не могла отбросить посетившую ее тревожную мысль, в особенности сейчас, когда ей предстояла встреча с человеком, который с радостью расправился бы со всей ее семьей.

«Мне следует сегодня же отправиться в Эркинланд. – И она впервые за долгие часы, прошедшие с того момента, как Фройе принес ей письмо Саймона, перестала чувствовать себя беспомощной. – Мне следует послать за своей каретой и уехать прямо отсюда в порт. С хорошим попутным ветром я буду дома через две недели».

Однако она не могла – во всяком случае, сейчас. Ей предстояло довести до конца несколько важных дел, а Саймон уже и сам принял ряд важных решений. Нет, она должна быть королевой – да, королевой – и делать то, в чем нуждаются ее подданные, как бы сильно ни болело ее сердце, как бы она ни боялась ближайшего будущего.

– Ваше величество! Вы оказали мне большую честь. Я знаю, что вы очень заняты. – Граф Далло появился из-за поворота тропинки, слишком неожиданно, чтобы это было случайностью, – должно быть, он ее ждал.

Мириамель позволила ему подойти и поцеловать руку. Далло был одет очень изысканно и модно, как и всегда, но одежда не соответствовала его жабообразному облику. Мириамель постаралась ответить ему улыбкой.

– У меня всегда найдется время для верных подданных, граф, – в особенности когда они также являются членами моей семьи, – ответила она.

– О, теперь вы оказываете мне еще большую честь! Во всем Наббане не найдется ни одного Ингадарина, кто не гордился бы тем, что один из представителей нашей семьи сидит на Верховном престоле. – Он улыбнулся, наслаждаясь преувеличенной лестью.

Мириамель могла бы ему подыграть – оба знали, что все это чепуха, но сегодня она не была настроена на дворцовые интриги.

– Могу я что-то сделать для вас, кузен, или это просто визит вежливости?

– О нет! – Далло сделал вид, что пришел в ужас от такого предположения. – Нет, ваше величество, я не стал бы отнимать ваше время пустыми разговорами, ведь я знаю, что многие хотят встречи с вами. Но ранее я говорил о чести, и честь потребовала, чтобы я попросил об аудиенции.

– Честь? – Неужели он решил сделать вид, что она каким-то образом его оскорбила, или будет жаловаться на Салюсера?

Разногласия между ними настолько серьезны, что сейчас уже нет никакого смысла в мелких претензиях.

– Конечно! Несколько дней назад моя племянница вышла замуж за брата герцога. Однако в моем поместье произошло ужасное событие, испортившее весь день. Если бы не поразительная храбрость вашего величества, один лишь Бог знает, какие ужасные преступления могли быть совершены против моих гостей. Моя честь требует, чтобы я отблагодарил вас лично, моя королева. Вы спасли мое достоинство, и, возможно, много жизней.

Его слова застали Мириамель врасплох.

– Я сделала то, что сделала бы любая королева на моем месте, когда жизни моих подданных угрожала опасность.

– О, мне кажется, вы преуменьшаете то, что сделали. Не вызывает сомнений, что по всему Наббану сейчас только об этом и говорят – все и повсюду! Королева-воин, как Ксаксина из древних легенд! Наббан сгорает от любопытства.

Его лесть начала вызывать у Мириамель раздражение.

– Ксаксина была женой императора, насколько я помню, – или, если уж быть совсем точной, вдовой императора. Но в остальном я вас поняла и благодарю. – Она вдруг почувствовала, как сильно устала, и сейчас ей хотелось только одного: удалиться в свои покои с письмом мужа и спокойно перечитать его, надеясь найти среди с трудом нацарапанных строк толику надежды, которую она могла упустить.

Далло быстро поклонился, словно кто-то вдруг ослабил ниточки, управлявшие марионеткой.

– Я вижу, вы озабочены другими проблемами. Простите меня за то, что я попытаюсь еще раз воспользоваться вашей добротой, ваше величество, но моя племянница ждет. Она хочет лично вас поблагодарить.

Мириамель хотела отказаться, но в этот миг голубь вспорхнул с ближайшего дерева, опустился на дорожку и запрыгал по ней.

«Священная птица Элизии, – подумала Мириамель. – Птица прощения… птица мира».

– Конечно, – сказала она.

Далло махнул рукой, и из-за кустов появился слуга, которого Мириамель прежде не видела.

– Передайте моей племяннице, что она может подойти, – сказал Далло.

Когда слуга зашагал обратно по дорожке, Мири подумала о том, как граф и слуга сумели проникнуть в сад, а ее охрана ничего не заметила.

Она увидела яркую вспышку света – появились два солдата, шедшие по обеим сторонам от маленькой Турии, одетой в коричневое бархатное платье, отделанное драгоценными камнями.

«Далло охраняет эту девочку, как самоцвет», – подумала Мириамель.

Один из ее собственных эркингардов вышел на дорожку вслед за Турией и вопросительно посмотрел на королеву, словно только сейчас их заметил. Она кивнула ему, показывая, что все в порядке, и он отступил назад.

Турия молча ждала, когда Мириамель к ней повернется, а потом сделала глубокий реверанс.

– Благодарю вас, ваше величество, – сказала она, – за то, что сделали безопасным день моей свадьбы. Благодарю вас за все.

Она говорила без особой внутренней убежденности, как ребенок, выполняющий указания старших родственников, – в некотором смысле, так и было. Мириамель даже немного пожалела девочку, но во взгляде Турии, устремленном на королеву, было нечто вызывавшее тревогу, а не сочувствие. Мириамель могла представить, как воспитывали девочку в Хонса Ингадарис под не слишком приятным главенством Далло.

– Приветствую вас, миледи, – ответила Мири, – хотя, думаю, что моя роль преувеличена.

Теперь, когда она начала, Мири предстояло довести до конца весь ритуал. Она пригласила Турию присесть на скамейку рядом. Пока Далло и охранники стояли рядом, она вовлекла девочку-невесту в неловкий светский разговор.

– Я рада, что все прошло хорошо, леди Турия, – наконец сказала Мири, показывая, что им пора заканчивать разговор, который ни одной из них не доставлял удовольствия. – И, конечно, желаю вам счастья в браке.

– Прошу прощения, ваше величество, – сказала девочка, – но теперь я графиня Турия.

Мириамель не ожидала такого поворота.

– Конечно, – наконец сказала она. – Я не хотела вас оскорбить. Я желаю вам и вашему мужу графу счастья.

Турия сложила руки на животе, словно пыталась его защитить, и на мгновение Мири подумала, что девочка, возможно, уже беременна.

– Как долго вы еще пробудете с нами, ваше величество? – спросила Турия.

Мири сразу подумала, что этот вопрос велел ей задать дядя.

– Да, – вмешался Далло. – Мы рады вашему присутствию, но нам известно, что у вас множество дел дома, и все требуют вашего присутствия.

«Он знает, – подумала Мири. – Теперь во всем Наббане известно, что случилось с Морганом, хотя я сама узнала только что. Слишком много моряков приплывает сюда с севера, чтобы можно было долго что-то скрывать».

Мириамель постаралась нацепить на лицо безмятежное выражение.

– Не беспокойтесь, милорд, я останусь с вами достаточно долго, чтобы успеть подписать соглашение с ликтором.

Именно это держало ее в городе, несмотря на ужасные вещи, происходившие дома, обещание, которое они сумели вытянуть из ликтора Видиана, в обмен на ее присутствие на свадьбе. Мириамель знала, что никакой документ не сможет прекратить борьбу за власть, кто бы ни поставил на нем подпись, но это был важный публичный жест, который ясно даст понять, какого исхода борьбы между Королем Рыбаком и Буревестниками Далло ждет Верховный престол.

– О, это для нас большое облегчение, – сказал Далло. – Беспорядков в городе стало заметно меньше после вашего приезда.

«А вы лжец, сэр», – подумала она.

– Могу я задать еще один вопрос, ваше величество? – спросила Турия, поворачиваясь к королеве, и ее личико в форме сердца напомнило Мириамель лицо ребенка, выпрашивающего конфету.

– Конечно, графиня.

– Когда появились те люди и вы встали перед ними… вам было страшно?

В первый раз в голосе Турии появился неподдельный интерес, а глаза с тяжелыми веками вдруг стали блестящими и любопытными.

– Испугалась ли я? – Мири взвесила несколько различных ответов, но посчитала, что наступил важный момент, и решила сказать правду. – Да, конечно. Прошло много времени с тех пор, как я в гневе поднимала меч, и, хотя моя охрана хорошо подготовлена и отличается смелостью, разбойники превосходили нас числом. Поэтому, да, мне было страшно. Но, как вам скоро предстоит понять, мужество состоит не в том, чтобы не испытывать страха, а в том, что нужно выполнять свой долг, даже если все внутри у тебя дрожит от ужаса.

– Королева очень мудра, – сказал Далло. – По-настоящему мудра.

– Благодарю вас, ваше величество, – сказала Турия, делая еще один реверанс. – Я правда очень хотела знать.

Наконец Далло, его племянница и слуги – оказалось, что еще несколько человек находилось в саду, – ушли вместе со стражниками.

Мириамель снова повернула кольцо, тоскуя о муже, ее храбром кухонном мальчишке и ближайшем друге. Наб- бан, главный источник крови ее семьи, место, где все казалось более громким, ярким и, как правило, опасным, теперь стал больше походить на тюрьму.

### Глава 24. Яма теби


Чем дольше Нежеру находилась в крепости Черного Фонаря, тем труднее ей было справляться с удивлением, которое вызывало у нее все вокруг. Подземный лабиринт туннелей был настолько огромным, что ей требовалось немалое время, чтобы дойти от того места, где она ночевала, в одном из крыльев спального корпуса, до центрального зала с низким потолком, где она получала ежедневную порцию хлеба пуджу и сушеную рыбу. И чем больше она наблюдала, тем больше дочь магистра строителей убеждалась, что камнебуров – многоногих зверей из глубин земли – привезли сюда из Наккиги, чтобы они делали всю работу.

Но она не находила ответов на главные вопросы – почему это сооружение такое огромное и зачем оно было построено именно здесь? Насколько Нежеру знала, форт находился в регионе, расположенном между двумя великими лесами на внешних границах территории смертных, примерно в сотне лиг от владений хикеда’я. Что же до солдат под командованием Джуни’аты, их присутствие также оставались для нее тайной. Нежеру учили истории Ордена Жертвы, но она никогда не слышала о легионе Боевых Сорокопутов, однако сейчас оказалась среди них.

Она вспомнила слухи о рекрутах, которых тщательно отбирали и которые проходили подготовку отдельно от остальных Жертв, и не давали клятву вместе с ними. Она решила, что, если такие воины существуют, их должно быть больше, чем в обычных отрядах Жертв, отобранных ранее из других Орденов или даже самим дворцом. Ордена Певцов и Священников и даже часть более могущественных кланов аристократии часто набирали рекрутов из новых Жертв, пока те еще не до конца пришли в себя после испытания в Ящике Джедада. Однако Сорокопуты были не просто новыми рекрутами, но многочисленным и хорошо подготовленным боевым соединением, занявшим огромную крепость, о которой Нежеру никогда не слышала… в совершенно диком месте. И с тех немногих замечаний, которые ей удалось услышать, легион Сей-Джок’кочи являлся частью чего-то большего – «Северо-восточной армии», как ее называли, доселе неизвестной Нежеру.

– Мы делаем самую важную работу для Королевы, – вот все, что ответил ей разведчик Ринд, когда она у него спросила.

– Я тоже выполняю поручение Королевы. – Нежеру совсем не нравилось, что с ней обращаются, как с невежественным новичком Жертвой. – Остальные Когти и я прошли значительно дальше и множество раз рисковали жизнью ради Всеобщей матери – и успешно выполнили ее поручение. И мне не нравится, когда от меня что-то скрывают.

Ринд почти улыбнулся, но покачал головой.

– Я восхищаюсь твоей отвагой, Жертва, но поверь мне – ты не хочешь, чтобы кто-то узнал, что ты задаешь слишком много вопросов. Только не в крепости Черного Фонаря.

Других ответов она не получила, командир Джуни’ата не стала напрямую обвинять ее в шпионаже, но Нежеру прекрасно понимала, что за ней внимательно следят.

«Скоро Саомеджи встретится с другими нашими людьми, – утешала себя Нежеру. – Если им навстречу послали Жертв, то среди них должны быть Эхо. И тогда Джуни’ата узнает правду – что нас послала в горы сама королева, а могущественный лорд Ахенаби поблагодарил нашу Руку за кости Хакатри, когда мы их принесли. Быть может, после этого они будут относиться ко мне с уважением».

Но ее все еще занимал Ярнульф – что случилось с ее товарищами? Что, если он их всех убил? Без Саомеджи и пойманного дракона некому будет подтвердить ее историю, и Джуни’ата может сделать вывод, что Нежеру просто дезертир, а тот, кто пытался избежать исполнения своего долга в Ордене Жертвы, заканчивал очень, очень плохо.


Через некоторое время ей разрешили сопровождать разведчиков, когда они отправлялись на патрулирование, но никогда не поручали ничего серьезного и запрещали отходить от Ринда. Нежеру испытывала разочарование, ведь ее обучали чтению следов, но старалась сохранять внешнее спокойствие и делать то, что положено хорошей Жертве. Командир разведчиков не усложнял ей жизнь, но, хотя Нежеру уважала Ринда как командира, она не могла относиться к нему как с союзнику. У нее больше нет союзников, поняла Нежеру, даже в собственном ордене.

Но почему она больше не чувствовала себя в полной мере частью собственного народа? Быть может, причина в вопросах Ярнульфа? Теперь она знала, что смертный предатель, тогда почему она сомневалась во всех остальных командирах хикеда’я, кроме самой Королевы? Слова Ярнульфа или какая-то другая причина подорвали ее прежде несокрушимую веру в Орден Жертвы. Нежеру боялась, что больше никогда не сможет вернуть себе прежнюю уверенность в правильности того, что делала.

Большую часть времени Нежеру и остальные разведчики ходили вокруг крепости Черного Фонаря, территория которой занимала лиги и лиги гористых, заросших лесом пространств. Несколько раз они даже встретились с другими разведчиками Жертвами из соседних фортов, а однажды с небольшим отрядом из расположенной поблизости цитадели, носившей название Безмолвной, они разговаривали только жестами – в то время, как Ринд и его разведчики обычным образом. К тому моменту, когда две группы разошлись в разные стороны, у Нежеру появились сомнения: а умеют ли разговаривать солдаты из крепости Безмолвной, и, если нет, какие преимущества можно извлечь из существования отряда немых воинов.

– Они молчат, – объяснил ей Ринд, – потому что их учат воздерживаться от любых разговоров, пока они на службе, даже тогда, когда находятся далеко от тех, за кого отвечают.

– И за кого они отвечают? – спросила Нежеру.

– Каменные жуки, за которых они отвечают в крепости Безмолвной, большие и опасные, ведь они жуют камень челюстями. И еще они боятся любого шума.

Прежде Нежеру слышала эти слова всего несколько раз, но они подтвердили, что тоннели строят «каменные жуки», как издавна называли массивных камнебуров, живших в глубинах Наккиги.


Нежеру стало еще больше не по себе после того, как разведчики однажды вечером столкнулись со смертными, группой из трех или четырех семей, мужчин, женщин и детей, отправившихся на добычу орехов и корней на заросшие лесом склоны. Поскольку отряд Ринда скрывал кустарник, и смертные их не заметили, Нежеру думала, что Жертвы отступят; но лидер прошептал команду, и разведчики сняли с плеч луки и приготовили стрелы. Ринд махнул рукой, стрелы полетели в цель, и каждая настигла свою жертву. Испуганные и потрясенные смертные стали разбегаться в разные стороны. Некоторые, так и не заметив врага, бежали прямо на них.

Следующий залп привел к тому, что упало еще несколько смертных. Затем Жертвы побежали вверх по склону с наводившей на уцелевших смертных ужас быстротой – уже через несколько мгновений оказались среди них и принялись быстро перерезать горло беглецам. С начала нападения до его конца прошло не более пары дюжин ударов сердца.

Когда снова установилась тишина, разведчики стояли среди тел, стараясь понять, кто из смертных уцелел; старик попытался отползти в сторону, но его мгновенно пронзил меч Ринда. Пока Нежеру разбиралась в запутанном клубке своих чувств – конечно, это были враги, пусть и не воины, однако мертвые женщины и дети, лежавшие на земле, вызывали у нее тревогу – один из разведчиков негромко присвистнул.

Высоко на склоне горы находился еще один ребенок, как если бы он возвращался к остальным в тот момент, когда разведчики их атаковали. Нежеру подумала, что это девочка, но потрясенное маленькое личико было таким грязным, а волосы спутанными и неухоженными, чтобы она могла быть хоть в чем-то уверена. Маленькая фигурка мгновение стояла на месте, разинув рот, а потом повернулась и побежала.

Ринд поднял лук и прицелился. На мгновение у Нежеру возникла безумная мысль попытаться его остановить, но она промолчала. Один из разведчиков что-то пробормотал, остальные рассмеялись, потом тетива лука запела, и ребенок упал, разбросав руки и ноги в разные стороны. Маленькое тело скатилось на несколько шагов вниз и остановилось. А еще через мгновение длинная летняя трава, смятая падением, распрямилась.

«Почему Ринд не колебался, как когда-то я? – Нежеру переполняли удивление и стыд. – Что не так у меня внутри, если я не способна поступать правильно? И, если бы я получила такое же задание, выполнила бы я его или нет? Любой маленький смертный может вырасти и стать убийцей наших людей.

И все же, стрелять в маленького ребенка!.. – Она не могла понять собственных чувств, и это ее рассердило. – Почему мне стало так трудно ненавидеть врагов?»


Ярнульф, Саомеджи и беспомощный Мако провели большую часть дня, спускаясь по длинному скальному отрогу, который стал плоским от сошедшего вниз камня и льда много столетий назад. Склон был недостаточно крутым, чтобы облегчить спуск Го Гэм Гару, и он весь день только и делал, что стонал и жаловался. Когда они добрались до конца скального отрога и гигант увидел, что и дальше спуск будет столь же трудным, он глухо застонал, и Ярнульф почувствовал, как его собственные ребра завибрировали. Потом Го Гэм Гар отпустил сани и сел на землю с таким видом, словно он уже никогда не поднимется и больше не сделает ни одного шага.

– Вставай, животное! – приказал Саомеджи. – Осталось совсем немного. Или я должен тебя наказать?

– Ты сказал, что мы встретим твоих проклятых хигдайя сегодня, – задыхаясь прорычал гигант. – Они смогут стащить чудовище вниз отсюда, потому что мне конец. Накажешь меня еще раз – и я умру. Я не стану тащить сани дальше.

Лицо Саомеджи оставалось таким же невозмутимым, как всегда, но Ярнульф видел, что его переполняет ярость. Саомеджи поднял красный кристаллический прут, и гигант забился в судорогах с широко разинутым ртом, а его огромный серый язык беспомощно трепетал от боли.

– Однажды старый Гэм оторвет твою голову от плеч и проглотит ее, – прохрипел гигант.

Саомеджи вновь и вновь посылал боль на Го Гэм Гара, и Ярнульф подумал, что он и в самом деле собирается убить гиганта, но тот лишь корчился и выл. Саомеджи посмотрел вниз, сощурив свои диковинные золотые глаза. Из-за деревьев выходили солдаты хикеда’я, сначала совсем немного, потом несколько дюжин, все молчаливые, как кошки. Женщина Жертва в шлеме командира крикнула:

– Мы пришли, как обещали, Певец.

– Рад вас видеть, командир, – крикнул в ответ Саомеджи.

– Ты можешь наказать гиганта позднее, – сказала она. – Мы пришли, чтобы помочь донести вашу ношу в наш лагерь.

Саомеджи спрятал кристальный прут в складках одеяния, оставив гиганта стонать на земле. Когда бледнокожие Жертвы поднялись на холм и приступили к работе, безмолвные, точно термиты, Ярнульф постарался держаться поближе к Певцу. Его уже заметили солдаты, но удостоили лишь презрительными взглядами, и он не хотел, чтобы его застали врасплох в одиночестве, если кто-то из них решит, что он раб, которого следует наказать.

Множество воинов, лошадей и веревок позволили довольно быстро спустить дракона на следующее плато и продолжить движение вниз. Ярнульф уже различал хорошо замаскированные очертания лагеря хикеда’я, разбитого на поляне в лесу; там находились еще несколько дюжин солдат Жертв. Огромный шестиколесный фургон стоял в центре поляны, слишком большой, чтобы его можно было спрятать. Фургон, выкрашенный в такой темно-красный цвет и казавшийся почти черным, украшали символы, которые Ярнульфу, обладателю глаз смертного, не удавалось разглядеть в сгущающихся сумерках. Восемь крупных боевых козлов пощипывали сухую траву на поляне, поглядывая на вновь прибывших своими глазами-щелочками, и их не напугал даже связанный дракон, которого подтащили к краю поляны.

Дверь фургона распахнулась, и в сумеречном свете появилась высокая фигура. Ярнульф сразу понял, кто это, и сердце у него забилось сильнее, а кожа стала холодной и липкой, когда высокое существо повернулся к Саомеджи, и стала видна маска из сморщенной кожи, обрамленная капюшоном.

– Ты наконец вернулся, алтарник, – сказал голос, подобный шороху мертвого тела, которое тащат по гравию.

– Да, великий Ахенаби, Лорд Песни.

– Но ты вернулся, потеряв часть членов твоей Руки, которые были с тобой в замке Горькой Луны.

– Наше задание было опасным, господин. – В ответе полукровки Саомеджи прозвучала странная нота, определенная горечь, даже Ярнульфу она показалась лишней в разговоре хикеда’я с тем, кто занимает более высокое положение. – Но мы добились успеха.

– В самом деле? В таком случае, тебя следует поздравить. И что же вы мне доставили? – Ахенаби спустился по ступенькам фургона и направился в сторону плененного дракона. – Зверь выглядит так, словно он умирает. Мертвый червь для меня бесполезен, алтарник.

– Он не умирает, господин. Ценой больших усилий мне удалось сохранить ему жизнь. – Теперь в голосе Саомеджи слышалась боль. – Мы поймали его высоко в горах и сумели доставить сюда.

Гигант Го Гэм Гар фыркнул – он сидел на земле и смотрел в сторону Саомеджи, и тот бросил на него холодный взгляд.

Ахенаби сделал небрежный жест, и несколько Певцов в капюшонах выступили вперед.

– Позаботьтесь о звере, – сказал он им. – И сохраните ему жизнь, если хотите уцелеть сами. – Его глаза сощурились в отверстиях маски, когда он увидел неподвижное тело Мако на санях. – А это еще что такое?

– Мако, командир нашей Руки. Его обожгло кровью дракона.

Казалось, это заинтересовало Ахенаби, который подошел, чтобы взглянуть на изуродованное лицо Мако.

– Зачем вы принесли его назад, рискуя успехом миссии? – Только сейчас он заметил Ярнульфа, который старался держаться за спиной Саомеджи. – И что это за существо? – Его глаза превратились в черные щели. – Зачем ты привел с собой смертного раба? И где ты его нашел?

– Это не обычный раб, а Охотник Королевы, – ответил Саомеджи. – Наш Эхо, Иби-Кай, был убит стаей фури’а, неподалеку от замка Горькой Луны, вскоре после того, как мы с вами расстались. Мы взяли смертного в качестве проводника, чтобы он помог нам добраться до восточных гор, где обитают драконы.

Ахенаби долго смотрел на Ярнульфа, потом жестом предложил ему подойти. Ярнульф повиновался, как в кошмаре, словно понимал, что у него нет никакой возможности сопротивляться власти Лорда Песни и что через несколько мгновений все его тайны будут раскрыты.

«Моя смерть будет невыносимо медленной… и невыразимо болезненной…»

– Господин, – сказал Саомеджи. – Пожалуйста, прошу вас проявить терпение, но я должен упомянуть еще об одной вещи, понимая, что времени у нас нет. Вождь Мако умирает.

Ахенаби был явно недоволен тем, что его отвлекли, но на мгновение отвел взгляд от Ярнульфа.

– И какое мне до него дело?

– Я принес его обратно, полагая, что он может быть еще полезен вам и королеве.

– Полезен? – Смех Ахенаби был подобен палке, которой быстро провели по частоколу. – И какая польза может быть от этой сломанной вещи нашей Всеобщей Матери?

– Командира Мако обрызгала драконья кровь – вы видите, насколько сильно, однако он все еще жив. Он был прославленным воином и уничтожил множество врагов королевы.

– И что с того?

– Я подумал… – Теперь, когда момент настал, Саомеджи начал сомневаться. – Быть может… как новое оружие мести королевы…

– Говори уже, – резко приказал Ахенаби.

Саомеджи сделал глубокий вдох.

– Быть может, Яма Теби?

Мгновение взгляд черных глаз из-под маски оставался пустым. Потом, медленно, Лорд Песни начал кивать.

– Яма Теби!.. – прохрипел Ахенаби. – Клянусь Покинутым Садом, это идея! Но командир Жертва еще жив.

– А разве это помешает Слову Воскрешения довести дело до конца? – спросил Саомеджи, который вновь обрел уверенность. – Возможно, оно станет еще более сильным?

Ярнульф понятия не имел, о чем они говорят, но был счастлив, что Ахенаби перестал обращать на него внимание; он отступил на несколько шагов в сторону Саомеджи, а Лорд Песни подошел к Мако и встал над ним.

– Слово Воскрешения, использованное на живом существе? Оно вызовет у него такую боль, по сравнению с которой ожог драконьей кровью будет сплошным удовольствием.

– Да, – сказал Саомеджи. – Я уверен, что так и будет, Мастер. Но Мако более всего на свете мечтал служить нашей королеве. Мы сможем сделать из него могущественное оружие против наших врагов.

Ахенаби снова кивнул.

– Яма Теби. Это хорошая идея, и ты отлично все продумал, алтарник Саомеджи. Я тобой доволен.

Он подозвал несколько своих Певцов и приказал им отнести носилки с Мако в его фургон.

– И выкопайте яму, – сказал он. – Она должна быть шириной в рост командира и такой же глубокой.

Теперь, когда Ахенаби отвлекся на что-то другое, Ярнульф почувствовал огромное облегчение, но не мог не испытать разочарования из-за Мако. Он бы с радостью убил командира множество раз, но видел, какую ужасную боль ему причиняет драконья кровь, а если Яма Теби будет еще хуже, тогда Ярнульф не был уверен, что он хотел бы такой судьбы даже для своих злейших врагов.


Всю ночь до него доносились странные звуки из фургона Ахенаби, стоны, визг и даже хриплое кваканье, которое вполне могли издавать гигантские лягушки. Один раз он услышал отчаянный плач, похожий на вой горного ветра, хотя царило полное безветрие; позднее ему показалось, будто темноту у него над головой наполнил шорох кожистых крыльев.

«И если я переживу этот ужас, то лишь для того, чтобы встретить собственную смерть, – думал он, и все вдруг показалось ему холодным и бессмысленным, точно пустой свет далеких звезд. – И все же моя жертва, с божьей помощью, не станет напрасной. – Он начал молиться. – Пожалуйста, Господь, сделай так, чтобы моя смерть принесла добро моему народу. Пожалуйста, позволь моей смерти стать тем, чем никогда не была жизнь».

Из-за того, что он не мог спать – не осмеливался, – Ярнульф подполз поближе к тому месту, где прислужники Ахенаби приковали гиганта. Ярнульф видел, как блестят глаза Го Гэм Гара, очевидно, и он не спал.

– Ты ведь не пытаешься сбежать от хикеда’я, – прогрохотал гигант. – Помни, ты должен мне два одолжения, однажды я скрыл твое отсутствие, а потом никому не рассказал о том, что ты сделал, когда нас окружили смертные на горе.

– Я не собираюсь сбежать, – прошептал Ярнульф. – И ничего не забываю. Я выполню свое слово.

– Но не так, как певец Саомеджи, – прорычал Го Гэм Гар, и призрачный шум пронесся над лагерем. – Он сказал, что сохранит жизнь командиру Мако, но послушай!..

– Я не думаю, что он нарушил свое слово, – сказал Ярнульф. – Но есть более страшная судьба, чем смерть, и я подозреваю, что Мако очень скоро об этом узнает.

Еще один хриплый крик нарушил тишину ночи. Казалось, его издал командир Жертв, который вернулся к жизни лишь для того, чтобы капитулировать перед полнейшим безумием.

– И они называют мой народ зверями, – сказал гигант.


Где-то в сумеречные часы между полуночью и рассветом Ярнульфа вывел из состояния дремоты звук шагов, что случалось крайне редко среди хикеда’я, а потому прервало его неприятные сны и заставило проснуться.

– Они выходят, – сказал гигант. – Помалкивай.

Ярнульф перекатился немного в сторону и стал изучать лагерь и то, что происходило около длинного черного фургона Ахенаби. Небольшая группа Певцов в привычных одеяниях вынесла что-то, закутанное в большой кусок ткани, и отправилась вместе со своей ношей к заранее приготовленной глубокой яме. На мгновение все еще не сбросивший остатки сна Ярнульф вспомнил, как хикеда’я вытаскивали из бараков умерших рабов, пока остальные спали.

Ахенаби и Саомеджи следовали за процессией, но молодой Певец свернул в сторону и подошел к тому месту, где лежали Ярнульф и гигант.

– У нас получилось, – сказал Саомеджи, когда приблизился к ним, и удовлетворение в его голосе было очевидным, как у ребенка. – Мой господин и я превратили Мако в нечто более великое, чем он когда-либо был, – оружие, которое заставит врагов королевы трепетать от ужаса.

Го Гэм Гар смотрел на Певцов, которые под безмолвным надзором Ахенаби опустились на колени и начали тихо петь над завернутым телом.

– Выглядит так, словно ты его убил раз и навсегда, – прогрохотал гигант.

Саомеджи рассмеялся. Он был практически пьян от усталости и триумфа.

– Мако жив, но он становится другим. А три дня в земле изменят его еще сильнее.

– Три дня?.. – сказал Ярнульф, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

– Ну, обычно именно столько времени требуется Яме Теби, чтобы завершить работу. Яма и Слово Воскрешения используются для того, чтобы вернуть жизнь в мертвое тело, во всяком случае, на какое-то время. Но заклинание никогда не использовали на тех, кто еще жив. – Ярнульф услышал усмешку в голосе Саомеджи. – Я даже представить не могу, какую боль испытает наш благородный командир!..

Завернутый в ткань Мако вдруг начал дергаться и кричать, когда его опускали в яму, хотя голос командира был странным образом приглушенным и искаженным, и Ярнульф едва его слышал даже с расстояния в несколько шагов.

– Почему его голос звучит так странно? – спросил он.

– Потому что его рот набит тисовыми ягодами, сушеными лилиями и другими могущественными растениями, а губы зашиты, – объяснил Саомеджи с удовольствием мастера, описывающего безупречно сделанную работу. – Его тело смазывали обжигающим маслом, пока оно не затвердело, так олово укрепляет медь, превращая ее в священную бронзу. Теперь темному чреву земли осталось завершить сделанное нами, и Мако родится заново. И будет служить нашей королеве, как ни одно другое существо.

Помощники Ахенаби продолжали петь тихими голосами, одновременно наполняя яму с Мако землей, чтобы похоронить его заживо, хотя он продолжал сопротивляться даже после того, как она полностью его накрыла. Лишь благодаря огромным усилиям Ярнульфу удалось сдержать тошноту. Го Гэм Гар что-то с отвращением ворчал, потом отвернулся и вытянулся, словно снова собрался спать.

Ярнульф заставил себя вспомнить свою великую задачу. Весь этот ужас и многое другое, пережитое им, будет не зря, если он добьется успеха.

– Ты говорил о королеве, Саомеджи, – сказал Ярнульф. – Но когда мы ее увидим? Когда вернемся в Наккигу?

Певец повернулся к нему, и даже в темноте Ярнульф увидел подозрение в его глазах.

– Зачем тебе это знать?

– Чтобы получить награду, естественно, – быстро ответил Ярнульф. – Ты ведь помнишь, я самыми разными способами вам помогал в этой миссии. Я хочу награду и чтобы мои заслуги признала сама королева. Это будет честь, которой позавидуют все другие охотники.

– Смертный глупец. – Но недоверие Саомеджи заметно отступило. – В любом случае мы не пойдем в Наккигу.

Певцы уже заканчивали забрасывать землей Яму Теби; Мако перестал сопротивляться. В неожиданно наступившей тишине Ярнульф попытался скрыть удивление и разочарование:

– Не пойдем в Наккигу?

– Нет, Охотник. – И Саомеджи рассмеялся. Впервые с того момента, как Ярнульф его увидел, Певец казался всем довольным. – Потому что королева – наша священная правительница, живой Сад и Всеобщая Мать, – сами прибудут к нам.


Нежеру чувствовала себя странно, когда получила непривычную для себя возможность ничего не делать. Она не знала, куда девать такое количество свободного времени, и обнаружила, что начинает впадать в летаргическое состояние, когда ложится в кровать, чтобы убить долгие часы между патрулями. Кроме того, ее обуревали сомнения в себе.

«Неужели я действителньо так слаба, как мне кажется? Неужели моя кровь настолько испорчена кровью моей смертной матери? Или, – и эта мысль ее ужасала, – некоторые вещи, которые рассказал мне смертный, меня поразили потому, что я увидела в его словах правду?»

Нет, не глупости относительно Эйдона, конечно, или других смертных культов, о которых он болтал, но вопросы, заданные про саму Нежеру: «Почему именно ее выбрали для этой миссии?» Она знала множество других Жертв, обладавших куда более серьезным опытом – многих возмутило, когда она стала Когтем, а после того, как оказалась в Руке прославленного командира Мако для выполнения важного задания самой Королевы Утук’ку, недовольство только усилилось.

Нежеру была превосходным бойцом, одним из лучших в своем наборе и возрасте, но в глубине души она прекрасно понимала, что на ее месте могли оказаться дюжины других Жертв. Она принадлежала к семье средней аристократии, и ее отец был Верховным магистром, но многие Жертвы имели больше оснований для благосклонности Ордена.

Когда она лежала, погрузившись в свои тревожные мысли, Нежеру услышала шум и открыла глаза – рядом с ней стоял Ринд. На мгновение ее смутил его пристальный взгляд – быть может, он захотел совокупиться с ней. Нежеру и сама не знала, как к этому относиться, – командир разведчиков являлся полукровкой и не мог ее заставить, но она не была уверена, что отказала бы ему.

– Экспедиция, Жертва Нежеру, – только и сказал он. – Ты мне нужна. Пойдем со мной.

– Сколько сейчас времени?

– Последняя лампа ночного дозора только что закончилась.

Нежеру молча последовала за ним в сторону главных ворот форта по подземным туннелям, высеченным в камне. В тех местах, где проступала земля, свод поддерживали сети из плетеного паучьего шелка. В сторожевой башне их уже ждали Ва’ани и Джиндеджо, два самых надежных солдата Ринда, и Нежеру почувствовала гордость за то, что ее выбрали четвертой для рискованной вылазки. Они взяли оружие, вышли через туннель в темноту и оказались среди высокой, влажной от росы травы, а потом зашагали дальше по невидимым тропам, известным лишь разведчикам. Нежеру двигалась также бесшумно и легко, как и остальные. Они довольно долго шли за Риндом, пока не оказались рядом с границей между Черным Фонарем и ближайшим южным фортом, в роще старых лип, с увядшими, казавшимися в тусклом свете наступающего рассвета почти бесцветными, листьями.

– Здесь мы остановимся, – сказал Ринд. – Будем ждать.

Нежеру огляделась по сторонам, но не заметила ничего необычного в роще или за ее пределами. На мгновение ей вдруг стало страшно, что Ринд заставит ее совокупляться со всеми ними, хотя это совсем не было в его характере. Прошло некоторое время, ничего не происходило, и Нежеру догадалась, что они встречают разведчиков или гонцов из соседнего форта, и позволила звукам и запахам раннего утра омыть ее – мимо пробежал кролик, задевший куст, раздался неожиданный шум и свист на далеком дереве, запах миллионов листьев, нагревающихся в лучах встающего солнца.

– Покажи мне твой меч, – сказал Ринд.

Внезапность его приказа удивила Нежеру, но она вытащила клинок из ножен и протянула его на ладонях. Он взял его, сжал рукоять, сделал несколько быстрых взмахов, пробуя балансировку.

– Красивое оружие. Один из старых клинков, сделанных из ведьминого дерева, а вовсе не грубое бронзовое оружие, которым пользуемся мы, разведчики.

Нежеру уловила что-то странное в его голосе, и ей стало не по себе.

– Меч принадлежал Мако, командиру нашей Руки, – сказала она. – Он очень старый. Мако говорил, что когда-то он принадлежал самому генералу Суно’ку.

– Холодный Корень, – сказал Ринд, продолжая изучать клинок. – Да, я о нем слышал, а кто нет? Но почему он у тебя, Жертва Нежеру?

– Мако получил очень серьезное ранение во время выполнения миссии королевы, поэтому меч ему больше не нужен. Смертный, укравший меня из лагеря, оставил клинок со мной, хотя я и сама не понимаю, почему он так поступил. Но я уже все это рассказывала командиру Джуни’ате. Когда ты поговоришь с моими товарищами, то узнаешь, что я сказала правду.

Ринд покачал головой, и на мгновение она увидела ужасные вещи.

– Нет, Жертва. Наши Эхо поговорили с твоими людьми. Твои товарищи говорят, что ты лжешь. Они сказали, что ты украла меч и дезертировала.

Вспышку яростного гнева тут же обуздал дикий страх.

– Нет, я не лгу! Должно быть, они поверили Ярнульфу – смертному, предателю смертному! Но он врет! Он пытался заставить меня отказаться от верности нашей королеве, а когда у него ничего не получилось, он меня обманом увел из лагеря, потом связал и посадил на своего коня. Я все это уже объясняла!

Но в тот момент, когда она шагнула вперед, чтобы забрать меч – ее меч, каким бы способом он к ней ни попал, в награду за него она получила только страдания, – товарищи Ринда схватили ее за руки с двух сторон, заломили их за спину и заставили ее опуститься на колени.

– Я хотел верить тебе, Жертва Нежеру. – Лицо Ринда превратилось в жесткую маску, которую она видела уже много раз у отца, а также у командиров Ордена Жертвы. – Я полагаю, что смертный мог тебя обмануть. Обещал ли он тебе свободу? Привязанность? Но командир твоей Руки сказал, что ты преступница, и лорд Ахенаби, находившийся рядом с ним, потребовал тебя вернуть. Так что будь благодарна за то, что я лишь случайно подслушал приказ, а не отдал его сам.

– Благодарна? – Ее сопротивление приводило лишь к тому, что еще немного, и ее плечевые суставы будут вывернуты. – Благодарна, за что? – У нее вдруг появилась отчаянная надежда – может быть, Ринд позволит ей сбежать?

– За то, что я не отдам тебя в руки подлых палачей из Ордена Песни, – сказал он. – Они растянут твои страдания на годы. Но я дам тебе шанс быстрой смерти и расскажу им, что ты нарушила мой приказ и мне пришлось тебя убить. А теперь склони голову.

Ва’ани и Джиндеджо приподняли ее руки, заставив наклониться вперед, к самой земле.

– А из-за того, что Холодный Корень гораздо острее, чем мой жалкий клинок, – продолжал Ринд, – я окажу тебе честь, использовав священное оружие Суно’ку.

Мысли Нежеру толпились и метались. Она пыталась вспомнить все, чему ее учили, но боль в плечах была ужасной, а ее лицо прижато к влажной от росы траве. Она почувствовала, как оба разведчика сильнее сжали ее руки, должно быть, Ринд уже поднял меч Мако для смертельного удара. Не обращая внимания на боль, она стала клониться вправо, в сторону Джиндеджо, и ей удалось так сильно его толкнуть, что он потерял равновесие. Ее резкое движение застало Ва’ани врасплох, и он не успел перехватить ее руку. Когда Нежеру падала на Джиндеджо, она перенесла весь вес на правую ногу и нанесла удар левой, вложив в него все оставшиеся силы. Нежеру понимала, что у нее есть только один шанс попасть в цель – в случае промаха все будет кончено.

Удар носка ее сапога пришелся под колено Ва’ани. Он не закричал – он был разведчиком, а их учили соблюдать тишину, – однако ахнул, нога подогнулась, и он упал. В тот же миг Нежеру снова толкнула Джиндеджо, чтобы он потерял равновесие, одновременно стараясь развернуть его так, чтобы он оказался на пути возможного удара меча Ринда. На мгновение она оказалась защищенной от клинка Мако, обхватила Джиндеджо руками и развернула его так, что он оказался над ней.

Разведчики были хорошо подготовленными бойцами, но Нежеру тренировалась бесконечными часами в Кровавых Пределах, чтобы стать лучшей среди Жертв. Пока она боролась с Джиндеджо, ей удалось нащупать нож у него на поясе и вытащить его, а затем вонзить ему в шею. Нежеру все еще находилась под ним, поэтому она согнула ноги и отшвырнула окровавленное тело в сторону Ринда, которому пришлось отскочить назад, чтобы избежать столкновения. Краем глаза она заметила, как Ва’ани с трудом поднимается на ноги, пытаясь обнажить меч. Ей пришлось сделать выбор, поэтому она лягнула Ва’ани по здоровому колену и перепрыгнула через него. Когда он снова с тихим стоном упал, Нежеру изо всех сил ударила его ногой по голове и вырвала из слабеющей руки меч.

Теперь она, тяжело дыша, стояла с коротким бронзовым мечом против Ринда.

– Ты глупец, – сказала она, и ее голос стал таким хриплым от страха и ярости, что она сама с трудом его узнавала. – Я Коготь Королевы. Даже если бы я была виновна в тех преступлениях, в которых ты меня обвиняешь, тебе все равно не убить меня. – Но во многом это был блеф; Нежеру задыхалась, ноги едва ее держали, а Ринд был вооружен более длинным и прочным мечом.

– Если ты невиновна, пойдем со мной, и ты сможешь принять правосудие своего народа, – сказал Ринд, продолжая медленно приближаться к ней. – Конечно, тебе придется ответить за бедного Джиндеджо, но я расскажу, как все произошло.

– Справедливость моего народа? – Она едва не рассмеялась. – Лорд Ахенаби по какой-то причине хочет получить мою голову, тут нет никаких сомнений, а его не интересует справедливость – для него важен лишь Орден Песни и его собственное могущество. – И когда Нежеру произносила эти слова, она почувствовала в них правду.

Она не доверяла Лорду Песни и всем, кто утверждал, будто служит Королеве. Она слышала, как отец рассказывал множество отвратительных историй про Ахенаби, и, хотя она не хотела в них верить, даже в те невинные дни ей было трудно считать отца лжецом.

– Я пытался вести себя с тобой честно… – начал Ринд.

– Так всегда говорят перед тем, как совершить что-то ужасное, – перебила его Нежеру, все еще не восстановившая дыхание. – И я не стану стоять и беседовать с тобой, пока не подоспеют твои товарищи. Защищайся.

И она перешла в атаку, а ее клинок принялся плести фигуры Танца Жертвы.

Ринд принял ее первый смертельный удар на клинок Холодного Корня, меч Нежеру издал фальшивый звук, и она поняла, что если он слишком много раз столкнется с Холодным Корнем, то бронзовый меч Ва’ани сломается и она останется безоружной. Она снова атаковала, заметно увеличив скорость, стараясь использовать все оставшиеся силы, чтобы одержать быструю победу. Она наносила рубящие удары и делала стремительные выпады, а потом отступала, ускользая от контратак. Командир разведчиков оказался очень неплохим фехтовальщиком, а более прочный и длинный меч делал его опасным противником.

Когда Нежеру ушла в сторону, одновременно отводя его меч, ее клинок едва не зацепился за гарду Холодного Корня, она почувствовала что-то под ногой. Она бросила быстрый взгляд вниз и увидела окровавленный нож Джиндеджо; его тело лежало тут же, и она поняла, что Ринд попытался заставить ее споткнуться об него и потерять равновесие.

У Нежеру остался только один шанс, и она воспользовалась им, практически не думая: подцепила носком сапога нож и подбросила его в воздух, чтобы схватить левой рукой. И, прежде чем Ринд успел отреагировать, сделала выпад ему в лицо, а когда он поднял Холодный Корень, чтобы отразить ее атаку, Нежеру успела сжать рукоять ножа и вонзить его в ногу Ринда.

Нежеру отскочила назад, приготовившись перейти к обороне, но ей удалось задеть что-то важное, и кровь уже полилась по ноге Ринда. Она снова перешла в атаку. Его движения становились все более неловкими, и вскоре ей удалось приблизиться к нему и нанести удар плоской стороной клинка по голове, после чего он потерял сознание и рухнул на землю.

Тяжело дыша, Нежеру вырвала Холодный Корень из руки Ринда, но не могла оставить командира разведчиков истекать кровью и умереть. Проклиная себя, она быстро проверила двух других Боевых сорокопутов. Ва’ани так и не пришел в себя, а Джиндеджо был мертв.

«Ты меня вынудил, но я все еще тебя уважаю, – подумала она. – Ты поступал так, как считал правильным. Ты старался исполнить волю Королевы».

Нежеру сняла пояс Джиндеджо и перетянула бедро Ринда, чтобы остановить кровотечение.

– Теперь ты можешь выжить, – сказала Нежеру. – И, если ты меня слышишь, знай, что я проявила милосердие по отношению к тебе – в большей степени, чем ты ко мне.

А потом она повернулась и зашагала прочь, следуя вдоль границы между двумя фортами, направляясь на юг, туда, где не было крепостей Жертв.

«Теперь я стала врагом для всех, – подумала она. – Как для смертных, так и хикеда’я. И все они хотят моей смерти».

### Глава 25. Король волков


Фремура разбудил болезненный тычок тупого конца копья в живот. Пока он лежал, задыхаясь на грязной соломе в загоне Рудура Рыжебородого, его ткнули снова.

– Вставай, или я выпущу тебе кишки другим концом, щенок, – сказал воин, державший копье.

Фремур оттолкнул его в сторону и встал. И сразу все вспомнил – пленение Унвера и свое собственное тяжелое положение, но вдруг понял, что ему все равно. Он либо был прав, когда принял решение следовать за высоким воином, либо ошибся. Но он не станет унижаться и умолять о пощаде.

Он получил еще один удар тупым концом копья.

– Убери от меня копье, или я заставлю тебя его сожрать, – сказал Фремур.

На лице воина появилась злобная усмешка. Он развернул копье, направив его острый конец в живот Фремура.

– Только я сначала покажу тебе, как выглядят твои кишки, тан Усы.

– Прекрати, – послышался другой голос. – Нет ничего плохого, если мужчина покажет немного огня. – Подошедший к ним воин, который стоял немного в стороне и наблюдал, как будили остальных пленников, шагнул вперед и с презрительной улыбкой окинул взглядом Фремура с головы до ног. – Однако Виборд прав. Настоящий тан должен иметь бороду.

– У меня не было времени на поиски невесты на Танемуте, – сказал ему Фремур. – Приглашение Рудура… было неожиданным.

Мужчина рассмеялся. Он был больше своего подчиненного, обладал крепким мускулистым телом, а большую часть его лица покрывали ритуальные шрамы и татуировки. Кроме того, у него отсутствовала половина зубов, и одна щека немного ввалилась.

– Значит, клан Журавля? – сказал он. – Вы озерные птицы. Я вас знаю. Вы хорошие разведчики, но, как только начинается серьезная схватка, вы встаете на крыло.

– Просто развяжи мне руки и дай мой меч, и я покажу тебе, что такое огонь. – Фремур еще раз посмотрел на размеры воина и свидетельства многочисленных схваток, в которых тот уцелел. Пожалуй, это было глупое хвастовство с его стороны.

Однако мужчину его слова забавляли, а не злили.

– Тогда вставай, тан Усы. Меня зовут Одобрег, я тан клана Барсука и близкий родственник Рудура. У тебя острый язык, щенок, но я не убиваю тех, кого избили и бросили в грязь. Вставай.

– Чтобы меня прикончил Рудур? Я бы предпочел, чтобы это произошло сейчас и мне не пришлось бы смотреть, как он бахвалится и куражится.

– Не думай, что ты знаешь, чего Рудур хочет или планирует. – И вновь Одобрег скорее развлекался, чем злился. – Он настолько умен, что озерному человеку его не понять. Он назвал тебя гостем и сказал, что ты будешь жить, – и только выскочка, наполовину обитатель каменных городов, должен оказаться за оградой. Если ты встанешь сейчас, то после того, как твой клан поклонится Рыжебородому, мне пригодится мужчина с острым умом и мужеством.

Фремур поднялся и остался стоять со связанными за спиной руками, все тело у него болело, и он едва держался на ногах, как только что появившийся на свет жеребенок.

– А когда Унвер убьет Рыжебородого, тан Одобрег, мне, быть может, пригодишься ты.

Воин, разбудивший Фремура, зарычал от ярости, но Одобрег отреагировал иначе, закинул голову назад и расхохотался.

– Хорошо! Это было очень хорошо! Ладно, маленькая озерная птичка, я предлагаю тебе пари. В конце этого дня тот, чей вождь будет мертв, склонится перед другим и предложит свою шею для меча или рабского ошейника.

Фремур с трудом сдержал гнев, услышав, с какой легкостью Одобрег сбрасывает со щитов Унвера, но он не видел того, что довелось видеть Фремуру.

– Что ж, договорились, – сказал он и позволил отвести себя к воротам загона вместе с остальными пленниками, – мы заключили пари.

– О, тан Усы. – Одобрег продемонстрировал остатки передних зубов. – Я буду получать удовольствие всякий раз, когда ты станешь приносить мне джерут в серебряной чаше. Я сделаю тебя еще одним сыном, которого приучу к повиновению и вежливости.


На этот раз собравшаяся толпа была даже больше, чем накануне вечером. Похоже, многие дожидались наступления утра неподалеку от лагеря Рудура. Жеребцов Унвера, Фремура и его Журавлей привели заранее, им пришлось ждать, пока Рудур соизволит появиться.

– Наступил ли уже решающий час? – громко спросил он, словно ему только сейчас пришло в голову уточнить время. – Тогда мы должны пойти посмотреть, как духи обошлись с шаном Никто.

Послышался смех, в особенности со стороны людей клана Рудура, но Фремур видел недовольные лица в толпе, а некоторые не скрывали гнева. Рыжебородый никогда не был популярен, но он заключил сделку с обитателями каменных городов, в результате которой в течение многих лет те не посягали на земли тритингов. Однако в последнее время многое изменилось, и, пожалуй, единственное, что объединяло жителей лугов, так это презрение к обитателям городов с их стенами и оружием. Кроме того, Фремур догадывался, что некоторые в толпе знали, что Унвер исполнил ряд старых пророчеств, и ненавидели Рудура за попытку уничтожить появившуюся у них надежду.

Но, хотя Фремур внимательно всматривался в лица, надеясь увидеть признаки слабости положения Рыжебородого или его непопулярности, он понимал, что все это не будет иметь значения, если Унвер мертв. Он может стать персонажем будущих легенд, одной из потерпевших крушение надежд, каких немало бывало в истории тритингов, но едва ли это принесет хоть какую-то пользу тем, кто решил пойти за Унвером.

«Если я это переживу, то стану тем, кто поворачивает вертел с жарящимся мясом для Черных медведей, – подумал он, чувствуя, как у него в животе разгорается беспомощное пламя гнева, – рабом. Бедную Хьяру отдадут одному из приспешников Рудура, и тот будет ничуть не лучше, чем ее жестокий первый муж, которого убил Унвер».

Процессия под предводительством Рудура и шамана Вольфрага быстро увеличивалась по пути к границе лагеря и Холмам Духов. Довольно скоро они добрались до основания самого высокого холма Духов, где их поджидали воины Рудура.

– Вы охраняли холм всю ночь? – громко спросил у них Рудур. – Оставили ли вы Унвера Длинные Ноги наедине с духами, которые, как он утверждает, его выбрали?

– После того как Унвера избивали Летней Розой до тех пор, пока он едва не умер! – закричал Фремур, но Рудур не стал обращать на него внимания.

Между тем стражи поклялись, что даже мышь не могла мимо них проскочить.

– Ну, тогда либо духи приходили к нему в самой разной форме и поклонились ему – или они явились, но не были добры. – Рудур расхохотался собственной шутке.

Фремур знал, что шансы, что Унвер выжил после такой ужасной порки, невелики, но после того как его, окровавленного, связанного и без всякой защиты оставили одного – Фремур не сомневался, что он умер. В священных холмах охота запрещалась, и по ночам волки, медведи, а иногда дикие кошки свободно бродили по заросшим лесом склонам.

Рудур вел тритингов по извилистой тропе. Фремур видел на лицах у некоторых мрачное выражение, их настроение было таким же, как у Фремура, другие считали, что им предстоит веселое зрелище. Но даже самые шумные смолкли, когда процессия приблизилась к огромному камню и деревянному шесту с неподвижной фигурой Унвера. Фремур сразу заметил, что земля вокруг него щедро пропитана кровью, и почувствовал, как его охватывает отчаяние. Подбородок Унвера упирался в грудь, ноги он вытянул перед собой, и все открытые участки кожи покрывала коричневая корка запекшейся крови.

А потом Унвер поднял голову и посмотрел на Рудура, и его глаза сияли под коричневым лбом и спутанными окровавленными волосами.

Движение не было случайным, скорее Унвер напоминал человека, который глубоко погрузился в свои мысли, а теперь сообразил, что с ним кто-то разговаривает, но это ошеломило приблизившуюся толпу, как удар грома, а Фремура наполнило острой, почти болезненной радостью. Унвер выжил! Многие останавливались и кричали, потрясенные зрелищем, представшим их глазам. Даже Рудура Рыжебородого то, что Унвер выжил, захватило врасплох: Фремур видел, как тан танов споткнулся. Однако Рудур не был глупцом, хотя сейчас, вне всякого сомнения, проклинал себя за то, что не отрубил Унверу голову, вместо того, чтобы попытаться сделать его примером для остальных.

Настроение толпы внезапно и совершенно определенно изменилось. Так или иначе, но Рудур не был глупцом, и он, конечно, это также почувствовал. Вопреки всему Унвер пережил ночь, но, если Рудур это примет и освободит его, то легенда Унвера обретет новые цвета, а репутация Рудура пострадает.

Рудур махнул рукой Вольфрагу, чтобы тот не отставал. Охваченные любопытством обитатели лугов последовали за ними, Фремура и других пленников толпа несла за собой, точно ветер клочки сена, хотя страх перед Рудуром или духами этого места заставил толпу остановиться на почтительном расстоянии от пленника и окровавленного шеста.

– Вижу, ты сильнее, чем я предполагал, – сказал Рудур. – Как жаль, что ты безумен – ведь ты мог стать хорошим таном для своего клана. Давай, должно быть, ты испытываешь жажду после долгой ночи, а я никогда не отличался жестокостью. – Он сделал жест, и Вольфраг снял крышку с украшенной резьбой коробки, которую принес с собой, и все увидели золотой кувшин и две большие золотые чаши. – Налей ему чашу вина, шаман, – громко сказал Рудур, чтобы все его услышали. – Я не хочу, чтобы говорили, будто Рудур плохо угощает гостей.

Вольфраг, чье бородатое лицо сохраняло неподвижность, налил вино в чашу и передал ее Рудуру. Унвер, чье лицо превратилось в кровавую маску, не произнес ни единого слова, лишь не сводил мрачного взгляда с тана танов.

– Выпей, – сказал Рудур, поднося чашу к губам Унвера. – В мире слишком мало милосердия.

– Нет! – закричала женщина. – Не прикасайся к вину! Это яд!

Фремур увидел мать Унвера, Воршеву, пробивавшуюся сквозь толпу. Как только ей удалось оказаться на свободном пространстве, она побежала к шесту, но не к сыну, а к Рудуру, и ее пальцы были изогнуты, как когти. Несколько охранников успели схватить Воршеву, но ее пальцы лишь совсем немного не достали до лица Рудура.

– Клянусь Полночным Ворчуном! – крикнул Рудур. – Неужели вы не в силах остановить женщину?

– Трус! Лжец! – Лицо Воршевы искажала ярость, она казалась безумной. Ее платье было разорвано на плече, один из рукавов остался в толпе. – Ты собрался отравить его на глазах у всех кланов!

Рудур сильно ударил Воршеву, и ее отбросило на руки мужчин, пытавшихся удержать взбунтовавшуюся жен- щину.

– Держите суку от меня подальше! – Рудур повернулся к толпе. – Нет конца лжи кланов Журавля и Жеребца. Вы слышали, как сука заявила, что я собрался его отравить. – Он поднял чашу, сделал большой глоток и вытер рот рукой, ударившей Воршеву. Затем Рудур снова поднес чашу к губам Унвера. – Я не стану предлагать еще раз, – предупредил тан танов.

Унвер нашел в себе силы ударом ноги выбить чашу из рук Рудура. Фремур был поражен, что он сумел это сделать после всего того, что ему пришлось перенести. Золотая чаша с глухим ударом упала на каменистую землю, и вино расплескалось широким полукругом, прежде чем чаша остановилась.

– Я устал от тебя, Длинные Ноги, – голос Рудура все еще оставался громким, но теперь в нем появилось то, чего Фремур не слышал раньше – холодная ненависть. Еще немного, и тан танов будет выглядеть глупцом, чего ему совсем не хотелось. – Я устал от твоих притязаний – ты позволяешь своей шлюхе-матери за тебя сражаться, женщине, которая впустила в свою постель обитателя каменного города. Да, я знаю, кто она такая. – Он указал на шамана. – Налей мне еще одну чашу, шаман. – Он взял вторую чашу из рук Вольфрага и поднял ее вверх. – Так будет честно. Унвер Длинные Ноги останется здесь отдыхать, но мне еще предстоит спуститься вниз. – Многие его приспешники рассмеялись шутке Рудура, когда он сделал большой глоток и причмокнул губами. – Я не глупец, чтобы тратить хорошее красное пердруинское вино на предателя.

– Он не потратил его зря – Унвер отдал его духам! – закричал кто-то из толпы.

Рудур повернулся, пытаясь понять, кто позволил себе над ним смеяться.

– В таком случае пусть духи позаботятся о нем. Он останется здесь, привязанным к шесту до тех пор, пока не умрет. Я уверен, что обитающих тут зверей распугали люди, которые пришли к священным холмам вчера. Унвер останется здесь на три дня – и всякий, кто придет, чтобы ему помочь, навлечет на себя мой гнев. Он утверждает, что является чем-то больше, чем человек. Так пусть докажет это.

Рудур уже собрался уходить, когда Воршева, которую все еще удерживали несколько человек, начала кричать, кивая в сторону шеста:

– Духи уже приходили! Смотри, мой народ! Смотри на землю! Пусть каждый увидит сам!

Один из людей Рыжебородого закрыл ей рот ладонью, но удивленная толпа уже начала двигаться к шесту, чтобы посмотреть на землю вокруг Рудура и Унвера. Сначала воцарилась неразбериха, совсем немногие находились достаточно близко, чтобы что-то разглядеть, но Фремур наконец понял, что имела в виду Воршева, и почувствовал, как сердце радостно забилось у него в груди. Он не мог показать – из-за связанных за спиной рук, но ему удалось сделать пару шагов вперед.

– Она права! – закричал он. – Она права! Посмотрите на землю! Посмотрите на следы! Ночью сюда приходили волки!

И тогда толпа рванулась вперед уже по-настоящему, некоторые даже упали на четвереньки. Те, кто оказался в первых рядах, остановились в нескольких шагах от круга отпечатков лап в грязи возле шеста, к которому все еще был привязан Унвер.

– Волки приходили! Такие же следы я видел в Озерном крае! – крикнул Фремур, и, хотя он понимал, что его могут остановить ударом меча или топора, он не мог молчать. – Воющие на луну приходили к нему ночью – их послали духи! Унвер – король волков!

– Он говорит правду! – вскричал кто-то. – Смотрите, к нему приходили волки! В точности, как к Великому Эдизелю! – Кто-то шагнул вперед к шесту, к которому был привязан Унвер, словно собрался его освободить.

Рудур взревел, показывая своим людям, чтобы те оттеснили толпу от шеста, и несколько его воинов бросились вперед, обнажив мечи и подняв топоры. Толпа отшатнулась, но большинство зрителей охватил гнев, некоторых потрясло увиденное, а те, кто еще не успел понять, что произошло, продолжали напирать вперед. Еще через несколько мгновений Рудуру и его людям пришлось бы начать убивать. Рыжебородый встал спиной к Молчуну, и его воины окружили его, подняв оружие.

– Я убью каждого, кто поднимет против меня руку, – закричал Рудур, глядя в толпу, его глаза вылезли из орбит, красная борода так ощетинилась, что казалось, будто подбородок охвачен пламенем. – Я даю слово, а Рудур Рыжебородый всегда выполняет свои обещания… всегда…

Его голос неожиданно стал не таким громким.

– Всегда… – повторил он и замолчал, чтобы сделать вдох. – Я… – Рудур огляделся по сторонам, словно он забыл, где он находится.

Он заморгал, еще раз поднял меч и открыл рот, собираясь сказать еще что-то, потом, задыхаясь, сложился пополам и упал на землю, словно брошенная седельная сумка, содрогнулся и затих.

– Вино было отравлено! – крикнул кто-то. – Он выпил яд, предназначенный для шана!

Несколько мгновений толпа молчала, пораженная и смущенная падением Рудура. Шаман Вольфраг опустился рядом с ним на колени, заглянул во все еще открытые глаза, затем прикоснулся к венам на шее и повернулся к ближайшим соратникам Рудура, которые стояли ошеломленные, как домашний скот во время грозы.

– Он мертв, – пронесся над толпой низкий голос Вольфрага. Шаман резко поднялся на ноги, развел руки в стороны, так, что его одеяния подхватил ветер, и заговорил еще громче: – Рудур Рыжебородый мертв! Духи заговорили! Унвер из клана Жеребца невиновен во всех предъявленных ему преступлениях!

Толпа оглушительно зашумела, кто-то кричал, охваченный суеверным страхом, другие – от радости. Повсюду начались драки, несколько помощников Рудура повернулись и бросились бежать, за ними устремились другие воины, чтобы их нагнать и наказать. Казалось, все обезумели.

– Перережьте мои веревки! – потребовал Фремур. – Пустите меня к Унверу! Кто-нибудь, освободите меня! Я должен быть рядом с ним!

К нему подошел мужчина, которого Фремур раньше не видел, и разрезал веревки широким ножом. Не дожидаясь своих товарищей, Фремур прыгнул к шесту, где Унвера уже окружили мужчины и женщины, не сводившие с него широко раскрытых глаз.

– Отойдите! – крикнул Фремур, расталкивая толпу. – Дайте мне к нему подойти!

Он попросил нож и быстрыми ударами рассек веревки, которыми Унвер был привязан к шесту. Затем он и еще несколько человек помогли пленнику подняться на ноги. На шесте осталась засохшая кровь и обрывки кожи, но Унвер не издал ни единого стона. А когда Фремур и мужчины попытались его поднять, зарычал и махнул на них рукой с глубокими следами веревок.

– Я пойду на собственных ногах, – сказал он, хотя ему едва хватало дыхания.

Его спина выглядела ужасно, порезы от ножа на лице и груди снова начали кровоточить, и Унвер постоял несколько мгновений, готовясь сделать первый шаг. Некоторые зрители повернулись и побежали вперед, чтобы криком донести новость до тех, кто не видел всего, что произошло.

– Он жив! А Рудур мертв из-за собственного предательства! Шан жив! Он вернулся!

Унвер сделал несколько неуверенных шагов, и Фремур попытался подставить ему плечо, если уж он не хочет, чтобы его несли, но Унвер даже не посмотрел в его сторону. Его налитые кровью глаза были устремлены куда-то вдаль, зубы были стиснуты в жесткой ухмылке боли. Наконец Фремура, который и сам едва стоял на ногах, оттеснили желавшие прикоснуться к Унверу. Фремур поискал глазами Воршеву, Хьяру или кого-то из клана Журавлей, но увидел, что его окружают незнакомцы из разных кланов тритингов, некоторые начали петь старые песни, другие кричали, что древнее пророчество исполнилось.

Фремур продолжал следовать за возбужденной толпой, но к нему подошел бородатый воин, на лице которого застыла решимость, но Фремур был слишком измучен, чтобы драться, и приготовился к тому, что незнакомец ему отомстит: впрочем, теперь это не имело значения. Шан вернулся, и все видели доказательства словам Фремура. И никто уже не мог отнять у него истину.

Но вместо того чтобы наброситься на него, бородатый мужчина опустился перед ним на колени, и тут только Фремур узнал Одобрега из клана Барсука.

– Чего ты хочешь? – спросил Фремур.

Одобрег вытащил кривой меч из ножен и протянул его Фремуру.

– Человек, лишившийся чести, ничто. Я пошел на глупый спор и проиграл, но духов интересует лишь одно: верен ли мужчина своему слову. Я готов склонить голову, чтобы ты ее отсек.

Фремур посмотрел на него и сверкающий меч, затем протянул руку и потрепал Одобрега по плечу.

– Убери меч в ножны. Ты человек чести. Теперь твой клан и мой клан стали единым целым – мы все принадлежим шану Унверу.

Одобрег посмотрел на Фремура, и его застывшее лицо изменилось, на нем появились сомнения и страх.

– Что произошло здесь сегодня? – спросил он почти жалобно. – В каком безумии мы участвовали?

– Это не безумие, а судьба. – Никогда еще Фремур не произносил слов, в которых был так уверен, и в этот момент он чувствовал себя, как шаман, словно его голосом говорили духи. – Мир снова будет нашим, как когда-то. Мы покинем империю травы с нашими храбрыми всадниками и будем сражаться до тех пор, пока весь мир не преклонит колени перед новым шаном. И мы с тобой будем в самом сердце событий.


Безумие пронеслось по Танемуту, Агвальт и его разбойники ничего не могли сделать, кроме как расставить часовых и стараться держаться поближе к кострам своего лагеря, расположенного в конце озера; граф Эолейр все еще оставался их пленником, и вовсе не имел никакого выбора. То, что произошло возле камня, носившего имя Молчун, прокатилось по лагерю, точно волна, уничтожившая древнюю Геммию.

Через несколько часов, когда зашло солнце и на огромном небе начали зажигаться звезды, до Эолейра со всех сторон доносились звуки хаоса, люди бегали взад и вперед, рассказывали друг другу противоречивые истории, кричали от радости и ужаса, спорили, веселились и плакали. Однажды он даже услышал звук тяжелого удара, как если бы перевернулся большой фургон – в броске камня от него. Эолейр видел, как в нескольких местах разгорается пламя за кольцом деревьев, где разбили лагерь пленившие его разбойники, и впервые за все время порадовался, что он ценный пленник, а не свободный человек, потому что складывалось впечатление, что за пределами лагеря началась война.

– Кто-то направил их гнев против чужаков, – сказал Хотмер, с мрачной сосредоточенностью точивший меч. – Если нас найдут, то разорвут на куски.

– Не будь глупцом, – сказал Агвальт. – Я не в первый раз вижу подобное безумие. Поверь мне, это как-то связано с Рыжебородым и его желанием править всеми. Может быть, он уничтожил другого претендента и теперь они празднуют.

И тут раздался громкий визг – казалось, он доносился от того места, где ярко полыхал фургон на фоне пурпурного вечернего неба. Вопль все длился и длился, пока не смолк.

– Что бы там ни случилось, не все пребывают в праздничном настроении, – сказал Эолейр.

– Ба. – Агвальт сплюнул в костер. – Ты ничего не знаешь о жителях луговых земель, человек короля. Так веселятся свободные всадники. Убийства и изнасилования их любимые развлечения.

«Не слишком ли ты собой гордишься, если ты сам вне закона и один из них? – подумал Эолейр, но оставил эту мысль при себе, продолжая смотреть в танцующее пламя. – Я никогда не рассчитывал на спокойную жизнь в последние годы своей жизни. Но клянусь Бриниохом и всеми богами, не хотел провести их среди убийц и безумцев. Я не хочу умереть возле озера в пустых лугах, чтобы стать кормом для мух».

– Мне нужно выяснить, что происходит, – неожиданно заявил он. – Мой король захочет знать.

Агвальт посмотрел на него и снова молча сплюнул в огонь. Плевок попал на камень и зашипел.

– Я лишь прошу тебя взять меня с собой, когда ты снова отправишься к ним, – продолжал Эолейр. – Свяжи мне ноги и руки, это неважно. Ты сказал, что хочешь получить за меня выкуп, а у меня обязательства перед Верховным королем и королевой. Они захотят узнать о том, что здесь происходит.

Агвальт ухмыльнулся.

– Мы никуда тебя не поведем, пожиратель кроликов, так что не пытайся играть в лису. Ты не принесешь нам пользы, если тебе перережут горло.

– Ты же сказал, что намерен получить за меня выкуп…

– Кусок за куском, если ты не заткнешь свой рот. – Взгляд Главаря разбойников был убийственным, но Эолейр решил, что за ним скрывается страх перед начавшимся вокруг безумием. – И король не будет знать, что ты мертв, пока я не пришлю ему твою голову.

Эолейр больше ничего не сказал, но почувствовал удовлетворение: ему удалось внедрить Агвальту идею, словно зерно. Если повезет, она даст ростки позднее, и тогда у него появится возможность использовать их плоды.

Вскоре к костру вернулся еще один разбойник. Он проигнорировал вопросы своих товарищей и сразу уселся рядом с Агвальтом.

– Что ты видел? – резко спросил Главарь.

– Что я видел? – разбойник покачал головой. Ему потребовалось некоторое время, чтобы подыскать нужные слова. – Чего я не видел? Они бегают там как бешеные, точно лошади, застигнутые пожаром. Брат сражается с братом, члены одного клана бьются между собой. Трижды я видел, как они дерутся насмерть с мечами и топорами в руках, и никто вокруг даже не смотрит в их сторону, потому что они заняты тем, что творят собственное зло.

– Проклятье, но в чем там дело? – нетерпеливо спросил Агвальт.

– Тот, кого звали Рыжебородым, мертв. Я не знаю, как – никто из тех, с кем я разговаривал, ничего толком не может объяснить, – но это как-то связано с тем, кого зовут Унвер, только теперь все называют его шан.

– Чума на всех них, – проворчал Агвальт. – И, если Рудур мертв, он это заслужил – пытаться подмять под себя все кланы и одновременно лизать задницу Наббану. Народ фургонов думает, что жить станет лучше, – пустые мечты.

– Но почему они все дерутся между собой? – спросил Эолейр.

Агвальт презрительно фыркнул.

– Они не все дерутся, – ответил он. – Клан Унвера и его друзья наверняка празднуют, их новые союзники пытаются его убедить, что они с самого начала его поддерживали. – Молодой разбойник снова сплюнул в огонь. – То, что ты сейчас слышишь, называется безумием перемен – время вспомнить старые обиды и решить их привычными методами, не дожидаясь мудрых решений клановых старейшин. Полагаю, они думают, что это и есть свобода. – Он нахмурился.

– Всякий раз, когда какой-нибудь новый выскочка заявляет о себе, люди фургонов приходят в неистовство, превращая луговые земли в опасное место для честных разбойников. Стоит ли удивляться, что я выбрал лучшую жизнь. – Его лицо просветлело. – И все же, если мы будем держаться от них подальше, они не станут нас искать. Сегодня ночью они будут убивать ненавистных родственников со стороны жены, воровать женщин и лошадей соседей, а не искать чужаков.

Эолейр восхищался тем, как чутко Агвальт чувствует опасность и возможную выгоду, но не мог успокоиться. Он не раз видел, как группы рассерженных людей превращались в вооруженную обезумевшую толпу, уничтожающую и сжигающую все на своем пути. Возможно, пьяные члены кланов не станут искать чужаков, чтобы расправиться с ними, но у них наверняка найдется какой-нибудь повод для ненависти, если они натолкнутся на отряд Агвальта.

– Чудовищно, – тихо проговорил Эолейр.

– Да. Внутри мы все такие, – сказал Агвальт. – Но сегодня раздают не только смерть. Когда начнется Зеленый сезон, родится много детей, и далеко не все против воли женщин. Я говорил о свободе, сейчас ты слышишь, какие звуки она издает, граф обитателей каменных городов, так что вспоминай об этом, когда будешь повторять, что любишь ее, как это делает большинство людей твоего народа. Слушай внимательно.

Разбойники потушили костер, предпочитая темноту незваным гостям, и по очереди стали охранять лагерь. И по мере того как ночь приближалась к рассвету, Эолейр изо всех сил старался не обращать внимания на вопли, стоны и раскаты хохота – казалось, веселились демоны, – ржали лошади и плакали дети.

«Если бы я верил в эйдонитский ад, – подумал он, глядя на далекие холодные звезды, – то мог бы поклясться, что я туда уже попал».


Порто не стал уходить далеко, чтобы выяснить, что происходит: то, что он видел вокруг, было слишком страшным и опасным. Но к тому моменту, когда он вернулся в лагерь, Левиас сражался не на жизнь, а на смерть.

Два воина клана заставили его встать спиной к дереву и отбиваться от атак. Один держал поводья лошадей, словно Левиас застал их за кражей. Оба бородача явно перебрали спиртного, но молодость и большие размеры с лихвой это компенсировали, и не вызывало сомнений, что они просто играют с Левиасом, прежде чем его убить.

– Ты очень похож на шпиона, – сказал один из них на ломаном вестерлинге. – Ты из Наббана, верно? Тебя послал герцог обитателей каменных городов?

Левиас не стал тратить дыхание на ответ, но держал меч перед собой, отбивая небрежные удары, которые его противники ему наносили.

– Не так, – сказал второй воин, который казался более пьяным. – Не так. Накипь из Наббана. – Он сделал выпад, Левиас отшатнулся назад, ударился спиной о ствол и лишь в последний момент мечом отвел в сторону кривой клинок. Однако вражеское острие задело грудь сержанта, и его рубашка окрасилась кровью, казавшейся черной в тусклом свете костра.

Порто выругался, поднял меч и изо всех сил побежал вперед, стараясь рассчитать момент удара.

Менее пьяный тритинг услышал его первым, но повернулся с опозданием и лишь успел выпучить глаза, когда меч Порто ударил его на палец выше воротника кожаных доспехов. Делать по вечерам было нечего, и Порто множество раз точил свой клинок, поэтому он практически полностью отрубил голову врагу. Тот сделал неверный шаг в сторону и рухнул на землю.

Второй тритинг увидел, что его напарник упал, и успел повернуться, чтобы отбить следующую атаку Порто. Он очень много выпил – Порто уловил запах рвоты на его одежде, – однако тритинг был все равно быстрее старого рыцаря, и Порто оставалось лишь молиться, что Левиас вступит в схватку и вдвоем они сумеют справиться с оставшимся врагом. Но Левиас не пришел к нему на помощь, и Порто с трудом, собрав все свои силы, защищал свои самые уязвимые места. Его противник сообразил, что обладает преимуществом молодости, и усилил свои атаки.

Порто пришлось отступать, он не мог опустить свой меч, а потому с трудом удерживал равновесие, вскоре споткнулся и упал, но Левиас так и не вмешался в схватку. Более того, когда Порто, уже сидя на земле, стал отползать назад, он увидел, что Левиас опирается спиной о дерево, а его рубашка почернела от крови.

Охваченный отчаянием Порто схватил пригоршню земли, вскочил на ноги и швырнул ее в лицо своего врага. Тот отскочил назад, пытаясь вытереть глаза, а потом повернулся и побежал в темноту между деревьями.

Порто с трудом опустился на колени рядом с Левиасом.

– Ты жив? – хрипло спросил он. – О Господи, неужели они тебя убили?

– Пока нет, – едва слышным шепотом ответил Левиас. – Но только не из-за того, что плохо старались.

Порто выругался, но он понимал, что не может ничего сделать с ранами Левиаса – только не здесь. Он осмотрелся по сторонам в поисках лошадей, но они сбежали во время схватки.

– Тебе придется потерпеть, – сказал он Левиасу. – Я должен тебя передвинуть. Постарайся закрыть рану руками.

Он осторожно перевернул Левиаса на бок, потом ухватился за плечи и потащил его подальше от лагеря. Порто опасался, что сбежавший тритинг вернется с друзьями, поэтому, несмотря на уставшие мышцы и обжигающую боль в спине, он волок по земле Левиаса, который стонал и вскрикивал, через заросли деревьев и овраги, пока не нашел узкую расселину, где смог, наконец, уложить раненого сержанта. Затем Порто постарался заложить ветками вход в лощину, чтобы его никто не заметил.

– Как ты? Ты меня слышишь?

Порто снял рубашку и налил воды на ту часть, которая выглядела более чистой. Когда он отыскал рану, то увидел, что она довольно длинная и сильно кровоточит, но не слишком глубокая; Левиас сохранил все свои внутренности. Это следовало считать удачей.

– Возьмет ли меня мой Бог к себе прямо сейчас? – Глаза Левиаса были устремлены не на рану, а на листву над головой. – Я устал… так устал. Я уже готов.

– Еще нет, клянусь Искупителем. Не сейчас. – Порто принялся рвать свою рубашку и связывать полосы, стараясь сделать их достаточно длинными, чтобы перевязать массивный живот сержанта. Но потом он остановился, сообразив, что сначала ему потребуется мох. Пока звезды кружили над ними в невидимом небе, Порто просто сжимал края раны своего друга. Снова и снова, пока слова не потеряли смысл даже для него самого, он повторял, что Господь заберет его, когда придет время, но клялся, что оно наступит не сейчас.


Спина Унвера выглядела так ужасно, что Хьяра с трудом могла на нее смотреть, но Воршева резким окриком, голосом, подобным натянутой струне, заставила сестру оставаться на месте.

– Не будь ребенком. Вот, налей меда и пива в чашу и перемешай, чтобы получилась паста. Я уже почти закончила промывать раны.

Унвер лежал лицом вниз на одеяле в большом шатре, который всего несколько часов назад принадлежал Рудуру. Фремур со своими людьми захватили его вместе со всем лагерем в качестве добычи после поражения Рыжебородого, потому что не осталось достаточного количества воинов клана Черного Медведя, чтобы защитить свою собственность, – только женщины, дети и рабы. За границами лагеря воцарился хаос, тритинги всех возрастов кричали, точно звери в горящем амбаре, но Воршеву ничто не могло отвлечь от сына.

– Хорошо, а теперь передай мне чашу. И сделай еще бинтов – нет, сначала подушечки для припарок, затем мы наложим повязки.

В шатер вошел Фремур, все еще грязный и покрытый кровавыми царапинами.

– Что ты там видел? – спросила Воршева, не поднимая головы.

– Разве ты сама не слышишь? – ответил Фремур. – Многие верят в то, что Унвер – шан. Но не все. Некоторые сражаются из-за этого. Другие просто воспользовались шансом и занялись грабежом.

– Все мужчины глупцы, – заявила Воршева.

– Несомненно, – ответил он. – Но там полно женщин с ножами, которые срезают кольца с пальцев мертвецов.

Хьяра подумала, что глаза Фремура кажутся пустыми. Такой день и такая ночь могут изменить кого угодно, но увидит ли она когда-нибудь снова доброту, которой она так восхищалась, столь редкую среди других мужчин. Неужели и она умрет этой ночью, ведь очень многим сегодня не суждено увидеть рассвета.

### Глава 26. Неудачная шутка


Карн Инбарх, замок графа Мурдо, был построен на вершине гранитного утеса, вздымавшегося над речной долиной. Перед Элином, стоявшим наверху центральной башни, открывался прекрасный вид на мили во всех направлениях. На извилистых берегах реки выстроились дома, достаточно, чтобы считать поселение городом, далее раскинулась долина, заросшая дубами, кленами и буками; рощи высоких сосен возвышались над остальными деревьями, точно стрелы в колчане. Последние янтарные лучи заходящего солнца порождали множество теней, придававших окружающему миру особенную четкость; каждый лист казался отдельной картиной, даже если находился среди множества других. Глядя на буйство зелени в долине, Элин решил, что почти может представить, что чувствовали боги, когда своими бессмертными глазами смотрели вниз на бескрайнюю землю и видели ее чудеса.

Но никогда ему еще так не хотелось поскорее покинуть это место.

– Вы не спуститесь вниз, чтобы выпить еще одну чашу вина со мной, юный сэр? – В дверном проеме, скрестив руки на груди, словно защищаясь от холодного ветра, атаковавшего высокую башню замка, стоял граф Мурдо.

Элину всегда казалось, что Тестейн Великий, наверное, выглядел, как Мурдо с его массивной фигурой, и лысой головой, и такой густой коричневой бородой с проседью, что казалось, будто она растет во все стороны. Глаза под пышными бровями сохранили проницательность, и, хотя прошло много лет со времен его расцвета, Элин подумал, что не хотел бы скрестить с ним мечи. Но Мурдо был хорошим человеком, и только это имело значение в большинстве случаев, хотя трону Эрнистира следовало доверять далеко не всегда. Если бы у Элина и его родственника графа Эолейра остался только один союзник на всем свете – а у Элина начало складываться именно такое впечатление, – он бы хотел, чтобы им оказался граф Карн Инбарха.

– Конечно, милорд. – Элин повернулся спиной к золотому концу дня.


– Значит, мне не удастся вас уговорить? Я послал доверенного человека к Ниалу, графу Над-Глеса, который на нашей стороне. Он и его жена графиня Рона неизменно поддерживают вашего дядю графа Эолейра и Верховный престол.

– По правде говоря, я внучатый племянник Эолейра, но он, во многих отношениях, был для меня в большей степени отцом, чем мой настоящий отец, пусть боги даруют несчастному покой. – Элин покачал головой. – И я бы хотел, чтобы вы убедили меня остаться, милорд. Но, хотя я без колебаний доверяю вам свою жизнь и жизнь моих людей, я не верю, что какой бы то ни было гонец добьется успеха, – только не с такой страшной и важной новостью.

– Я все еще не могу заставить себя в это поверить. Неужели наш король Хью… внук короля Ллута заключил договор с Белыми Лисами… – Мурдо недоуменно покачал головой, сжав руки в кулаки.

– Если бы вы проводили больше времени при дворе, милорд, – сказал ему Элин, – я не стану вас винить за то, что это не так, – вы бы знали, что удивительным является не сам факт подобной глупости или невероятного зла, но его огромные размеры. Король Хью всегда отличался переменчивым нравом – он может находиться в состоянии бурной радости, и уже через мгновение впадает в черную ярость, однако в последнее время у него появились и другие странности. А проклятая женщина – Тайлет, вдова графа Глен Орга, – все только усугубила.

– Да, до меня доходили самые разные слухи, – сказал Мурдо, наклонившись вперед в своем кресле и протянув руки к огню, – но я думал, что так всегда бывает, когда речь идет о женщине с прошлым, пусть и самым обычным, когда она становится близка с королем.

– Вы недалеки от истины. Такие люди, как вы и Эолейр, поддерживавшие право Инавен править вместо Ллута, знали, что злые сплетни будут сопровождать любую женщину, осмелившуюся войти в коридоры власти. Но это тот самый случай, когда сплетни оказались правдивыми. Я убежден в том, что Тайлет является воплощением зла и, сознательно или случайно, склонила Хью к темным практикам.

– Но поклонение Матери воронов!.. – В голосе Мурдо послышалась боль. – Как можно было забыть про страшные вещи, совершенные ее слугами? Почему аристократия Эрнистира оставалась в стороне и позволила кошмару снова повториться? Если король заключил союз с норнами, то лишь в том случае, если его туда привел этот омерзительный культ!

– И вновь я думаю, что вы правы, милорд. Когда я в последний раз видел графа Эолейра, он был сильно встревожен из-за того, что увидел и услышал в Таиге. На самом деле, я не нарушу своих клятв, если расскажу вам, что видел его, когда доставил послание от вдовствующей королевы Инавен и сообщил, какие ужасные вещи происходят в Эрнисдарке, – я знаю, потому что королева сама говорила мне о них. Весьма возможно, это имеет прямое отношение к тому, что произошло со мной, когда меня едва не прикончил гигант у северной границы Эркинланда по пути к вам.

Мурдо застонал.

– Да хранит нас Бриниох – гигант, оказавшийся так далеко на юге! – сказал он. – Неужели возвращаются страшные времена? И зима похоронит всех нас?

– Я не могу сказать, что нам предстоит пережить ужасы смертельной погоды Короля Бурь, но знаю, что норны при желании способны вызвать бурю. Я сам это видел еще до того, как от Башни Дунат повеяло темной магией. – Элин сделал глоток вина из чаши.

Огонь, согревавший ноги, отличное красное вино графа – казалось, у него были все основания здесь задержаться. Его люди были измучены после пребывания в плену и долгого пути к Карн Инбарху. Им потребуются новые лошади, они загнали своих, когда спешили добраться до Мурдо, чтобы еще кто-то узнал о предательском договоре короля Хью с норнами.

– По меньшей мере, – сказал ему граф, – вы должны позволить мне снарядить ваших людей и снабдить их припасами, как просил меня в письме ваш дядя. Я считаю своим долгом исполнить все, что он еще планировал для вас, а также сообщить о его сомнениях относительно короля Хью. Я добавлю ваши слова к истории Эолейра и расскажу, что готов их подтвердить. Я знаю вас с самого детства, Элин, и вы ни разу не дали мне причины усомниться в том, что вы честный человек.

– Я не так хорош в том, чтобы излагать правду столь же искусно, как граф Эолейр, – со смехом ответил Элин. – Именно по этой причине я с самого детства знал, что из меня не получится министр или посол, как он, – и мне следует найти такое место в жизни, где прямота не является помехой.

Мурдо похлопал его по плечу, но лицо графа оставалось печальным.

– Я люблю прямых людей, – признался Мурдо. – Общение с ними позволяет экономить время на попытки понять, что у человека на уме и чего он хочет. Берегите себя и своих людей, сэр Элин. Эрнистир нуждается в таких людях, как вы, в особенности когда мы оказались в столь тяжелой ситуации. – Он вздохнул. – Я был уверен, что трудные времена остались в прошлом, во всяком случае, спокойной жизни хватит на мой век и моих сыновей.

– Я и сам на это надеялся, – ответил Элин. – Похоже, нашим надеждам не суждено сбыться.

– Тогда отправляйтесь, юноша, с благословения всех богов. Когда вы уедете?

– Боюсь, что на рассвете. А теперь я должен сообщить своим людям, что после стольких испытаний время вина и пиршеств слишком скоро заканчивается.

– Похоже, для каждого из нас, – сказал Мурдо, глядя в свою чашу.


Последняя Желтая луна совсем потускнела, и наступило время роста Красной луны: Танемут заканчивался. Когда разбойники везли Эолейра по дороге вокруг озера в сторону большого лагеря, он видел, что некоторые кланы уже уехали, быть может, из-за беспорядков, начавшихся после смерти Рудура, но многие остались. После долгих лет изучения нужд простых людей, чего часто не делали их правители, Эолейр испытывал некоторое недоумение; казалось, те, кто еще не покинул берега Кровавого озера, настроены более воинственно, чем прежде, – они напоминали Эолейру корабли, которые поднимает и объединяет прилив. Судя по всему, они верили, что их новый лидер, Унвер, поведет их к великим победам. Эолейр не мог не опасаться перемен, войны и смертей, похоже, неизбежных для всех земель Верховного престола.

Однако нельзя было исключать, что новый вождь тритингов, которого они называли шан, как и Рудур, мог думать, что лучше жить в мире с обитателями каменных городов, чем развязать большую войну. У Эолейра остались плохие воспоминания о последней Войне тритингов, хотя в ней участвовало лишь полдюжины западных кланов, совершавших рейды и грабивших вдоль границ Эркинланда. Тем не менее королю Саймону, его рыцарям и солдатам пришлось вступить в жестокие сражения, чтобы с ними справиться. Тритинги воевали не так, как другие армии, – атакуя по команде и принося в жертву пехоту, чтобы подготовить момент для главного удара кавалерии. Нет, у них была только кавалерия, опытные воины на быстрых лошадях, способные не только метко стрелять из луков с седла, но и смертельно опасные в рукопашном бою. Он молился, чтобы Верховному престолу не пришлось снова с ними воевать. Все сводилось к одному вопросу: что за человек шан Унвер?

«Похоже, очень скоро я это узнаю, к лучшему или худшему», – подумал он.

Не прошло и недели после гибели Рудура Рыжебородого, как новый лидер послал за Агвальтом, его отрядом и пленником, графом Эолейром.

У Эолейра имелось много причин опасаться встречи с ним. Этот Унвер мог ненавидеть эрнистирцев, Верховного короля и Верховную королеву. Мог приказать пытать обитателя каменного города, чтобы развлечь своих людей. А Эолейр был бессилен ему помешать, связанный, он снова ехал за спиной Хотмера, как слишком старая и никому не нужная невеста. Нет, веревки не имели значения: между ним и свободой стояли разбойники Агвальта и тысячи разгневанных тритингов. Эолейр понимал, если он и выберется отсюда живым, то не с помощью бегства.


Старый лагерь Рудура теперь принадлежал Унверу, и его охранял покрытый шрамами и татуировками воин, который отступил в сторону, чтобы пропустить Агвальта и его людей в ворота. Несколько часовых отвели их в открытый загон перед большим полосатым шатром, также принадлежавшим Рыжебородому.

Эолейру и разбойникам пришлось ждать довольно долго, пока к ним не вышел из шатра на удивление молодой и стройный мужчина с эмблемой клана Журавля.

– Я Фремур, сын Хурвальта, – сказал он. – И тан клана Журавля. Шан Унвер все еще не исцелился от ран, нанесенных ему Рудуром Рыжебородым. Любой другой человек уже умер бы, но Унвер очень силен. Тем не менее он до конца не поправился, поэтому шан поделился со мной своими мыслями и уполномочил разобраться с вами. Кто из вас Агвальт?

Молодой Главарь разбойников был не старше Фремура и сейчас задумчиво смотрел на него, возможно, пытался понять, что сделал юнец, чтобы заслужить право говорить от лица шана. Эолейр понимал сомнения Агвальта: Фремур не выглядел как воин, заработавший свое место силой оружия, и у него все еще был гладкий подбородок неженатого мужчины.

– Я Агвальт, – наконец сказал разбойник. – Я поздравляю шана в связи с его победой над Рудуром.

Фремур бросил на него холодный взгляд.

– Унвер не искал схватки и в любом случае не считает себя победителем. Так всегда бывает с истинным шаном. Так или иначе, но ты пришел к шану Унверу не по своей воле, а потому давай пропустим пустые слова и поговорим о том, что вас сюда привело. – Он махнул рукой, в дальней стороне загона распахнулась дверь стоявшего у ограды фургона, и оттуда появились двое дородных воинов, которые наполовину подталкивали, наполовину тащили третьего мужчину со связанными, как у Эолейра, руками. Когда они подошли ближе, двое воинов поставили пленника перед ними на колени.

– Ты его узнаешь? – спросил Фремур.

Агвальт посмотрел на мужчину.

– Я его первый раз вижу, – сказал он. – Он утверждает, что знаком со мной?

Фремур не стал отвечать на его вопрос. Возможно, он и был молод, но Эолейр уже увидел в нем суровый и решительный нрав, незаметный в первый момент, некую уверенность, характерную только для самых праведных.

– Это Огда Раздвоенная Борода, тан клана Фазанов. Именно его люди атаковали ваш отряд, лорд Эолейр.

– Это был не мой отряд, – ответил Эолейр, стараясь, чтобы его голос прозвучал спокойно и уверенно. – Эркингарды Верховного престола выполняли миссию по поручению нашего короля и королевы. Мы ни разу не ступили на земли тритингов и оставались на берегу реки, которую вы называете Умстрейя. Нападение на нас является ничем не оправданным убийством.

– Шан Унвер с этим согласен, – сказал Фремур. – И какие бы претензии ни имел новый шан к Верховному престолу, известие о том, что Фазаны Огды перешли границу наших земель, чтобы напасть на королевские силы, его разгневало – как и те случаи, когда отряды Наббана вторгались на наши земли и атаковали наш народ. – Фремур посмотрел на него взглядом, полным многолетней ненависти, и Эолейр не мог не вспомнить, что находится в окружении жестоких потенциальных врагов. Он подумал, что, если у него появится шанс на переговоры, ему следует провести их так же осторожно, как при королевском дворе. – Солдаты Наббана повели себя недостаточно разумно и не отступили после вторжения, – продолжал Фремур, и его голос стал жестче, – более того, они остались на чужих землях и начали строить деревни на территориях, полученных нами у наших предков.

– Пожалуйста, передайте шану, что Верховный король и Верховная королева, будь они здесь, согласились бы с вашими претензиями и отнеслись с сочувствием к высказанному вами неудовольствию.

Эолейр почувствовал, что стоявший рядом с ним Агвальт был явно недоволен из-за того, что его исключили из разговора. Эолейр надеялся, что здравый смысл поможет Главарю разбойников держать язык за зубами, пока не выяснится, чего хочет шан. До сих пор им очень везло, и Эолейр надеялся, что так будет и дальше.

– Ты предлагаешь Огду в обмен на графа Эолейра, Руку Короля? – громко спросил Агвальт, с презрением глядя на темнобородого мужчину, стоявшего перед ними на коленях. – Меня он не интересует. И помни, не мои люди атаковали отряд графа Эолейра. Мы появились позже и взяли его, как добычу на пустом поле боя.

– О, – с усмешкой сказал Фремур, – я забыл, что ты не принадлежишь ни к одному из кланов. Тебе плевать на честь – ты хочешь получить золото.

Фремур снова поднял руку, и на этот раз уже из шатра вышел высокий, длиннобородый воин в развевающемся плаще. Он шел медленно – и так же, как Фремур, не сомневался в своем положении и привилегиях, – и все ждали, когда он к ним подойдет. По ожерелью и костяным украшениям Эолейр понял, что это шаман тритингов.

– Вольфраг, ты принес дар шана?

– Шаман! – неожиданно быстро заговорил пленный Огда. – Скажи, что я выполнял приказ Рудура. Ведь именно ты передал мне его слова!

– Молчи, Раздвоенная Борода. – Фремур лягнул Огду по ребрам, потом примерился и ударил его еще раз.

Тот со стоном упал на землю.

Шаман не ответил, словно Огда, тан Фазанов, не заслуживал его слов, и молча протянул кожаную сумку Фремуру, который взял ее и отдал Агвальту.

– Здесь двадцать золотых императоров, – сказал Фремур. – Таково предложение шана, и это щедрая цена. Я советую тебе согласиться.

Разбойники за спиной Агвальта зашептались – двадцать императоров были большой суммой – и их Главарь шагнул вперед, чтобы принять выкуп, потом открыл сумку и заглянул внутрь. Легкий масляный отблеск упал на нижнюю часть его лица, после чего Агвальт закрыл сумку, но сохранил бесстрастное выражение.

– За что шан отдает золото?

– За аристократа, обитателя каменных городов. Он нужнее шану, чем тебе.

Сердце Эолейра забилось быстрее. Значило ли это, что Унвер намерен получить за него выкуп от Верховного престола? Тогда он не только сможет благополучно вернуться в Эркинланд, но и заключить другие сделки с новым вождем равнин. Его мысли дипломата уже гудели, как пчелы в клевере, и Эолейр пытался представить, что можно сделать в новой ситуации. Конечно, напомнил он себе, Унвер мог просто отослать его голову королю и королеве, чтобы показать, что трогать тритингов не следует.

Однако Агвальт был не из тех, кто легко отступает, даже если ему предлагают сумму, достойную принца.

– Я думаю, что от Верховного престола я мог бы получить больше. Зачем мне отдавать мой трофей? И не предлагай в обмен жалкое существо на земле. Ведь это он напал на обитателей каменных городов, а не я. Мне на него наплевать.

– Я рад это от тебя слышать, – сказал Фремур. – Потому что Огда Раздвоенная Борода не предназначался тебе в дар. Шан хочет, чтобы свершилось правосудие. Вот что дарует истинный шан – правосудие. – Неожиданно стройный тан наклонился, схватил пленника за волосы и приподнял его голову так, что обнажилось горло. – Граф Эолейр, вы получаете право отомстить за гибель ваших людей.

Эолейр покачал головой:

– Я не могу так поступать от имени моих короля и королевы. Пошлите убийцу вместе со мной в Эркинланд…

Фремур улыбнулся тонкой шутке.

– Люди кланов никогда не были трусами с холодными сердцами. И какие бы преступления они ни совершали, мы не отправляем наших воинов на суд обитателей каменных городов. Судьба Огды Раздвоенной Бороды уже решена истинным шаном.

И в следующее мгновение его изогнутый меч отсек голову Огды одним точным ударом. Из шеи несчастного несколько мгновений бил фонтан крови, а потом тело медленно упало вперед. Голова прокатилась по траве и остановилась в шаге от тела, глядя в небо широко раскрытыми глазами.

Агвальт дернул себя за бороду, окинул взглядом тело, как человек из укрытия смотрит на быстро темнеющее небо.

– Мы принимаем предложение шана, – сказал он.


Сэру Элину и его измученным людям потребовалось несколько недель, чтобы пересечь огромное пространство долины Инискрич. Когда они добрались до северного Эркинланда, там стояла отвратительная погода, и дальше они двинулись вдоль когда-то могучей реки Нарта, теперь превратившейся в скромную речушку, петлявшую вдоль подножия горного хребта, который носил название Вильдхельм.

На тринадцатый день путешествия, вскоре после полудня, когда жаркое солнце оказалось у них за спиной, Элин наконец увидел высокие стены Наглимунда, сверкавшие, точно самоцвет в диадеме, под гребнем известняковых гор. Лебединое знамя принца Джошуа, развевавшееся над башнями (пусть сам Джошуа уже десятилетиями здесь не правил) рядом со знаменем Верховного престола с драконами-близнецами, наполнило их радостью и дало новые силы. Все путешествие Элин опасался, что замок могли занять Белые Лисы.

– Здесь мы отбили нападение норнов, – сказал он вслух. – Или они направлялись еще куда-то.

– Ни одна армия, находящаяся вдали от дома, не допустит такой ошибки и не оставит за спиной непокоренную крепость противника, – сказал его оруженосец с уверенностью, от которой шея у Элина зачесалась.

– Я слышал слишком много рассказов графа Эолейра о войне Короля Бурь, чтобы чувствовать уверенность, когда речь идет о белокожих дьяволах, – сказал Элин.

– Но вы сами говорили нам, что они бессмертны только с точки зрения возраста – и их можно убивать, как обычных людей.

Элин тихо вздохнул.

– Я не хотел, чтобы ты боялся скрестить с ними оружие, Джарет. К тому же сейчас об этом речь не идет, я имел в виду то, как странно работает их разум и какие необычные фокусы они могут устраивать. – Он обернулся, чтобы взглянуть на своих людей, рассеянно сосчитал их и тут только понял, что одного солдата не хватает. – Где Эван?

– Он немного отстал, сэр Элин, – ответил один из солдат, находившихся сзади. – Остановил лошадь, чтобы напоить ее у ручья.

С того самого момента, как они спаслись из плена в Башне Дунат, Элин боялся потерять кого-то из своих людей и уже собрался послать кого-нибудь за Эваном, когда увидел, что молодой солдат их догоняет.

– Не отставай, – сказал Элин, когда Эван подъехал к нему. – У нас очень важная задача.

– Примите мои извинения, сэр Элин. Мне показалось, что я что-то услышал, и остановился, чтобы проверить.

– И что ты слышал?

– Если честно, я не уверен, – ответил юноша. – Мне показалось, что огромное количество каких-то существ передвигается по деревьям, и они не такие уж маленькие – размером с белку.

– Но сейчас белый день, – сказал Элин. – Странно слышать шум от каких-то существ на деревьях.

– Да, в особенности когда их много и они такие большие.

На мгновение Элину показалось, что он потерял осторожность.

– Ты думаешь, это могли быть разведчики норнов или шпионы?

– Нет, если только они не научили барсуков лазать по деревьям. Да и шум был слишком слабым, чтобы его создавали норны или люди.

Элин покачал головой.

– Норны известны своим умением маскироваться и действовать незаметно, но по эту сторону реки находятся дикие земли. Здесь живет совсем мало людей. Кто знает, что тут можно встретить? Нам лучше поспешить – мы можем оказаться в долине еще до заката, а там разберемся, способны ли барсуки-норны проделать такой долгий путь. – Элин без особой уверенности улыбнулся собственной шутке. Затем повысил голос, чтобы его услышали все: – Горячая трапеза и нормальная постель ждут нас! Хватит медлить – ускорим шаг, чтобы оказаться на месте до наступления ночи!


Когда они подъехали к ближнему берегу Нарты, день уже клонился к вечеру. Улицы города почти опустели, горожане собирались в домах на ужин, но многие вышли на крыльцо, чтобы посмотреть на Элина и его отряд, направлявшийся к мосту.

Мощная крепостная стена Наглимунда господствовала над всей горой, но вблизи замок уже не казался сияющей игрушкой из слоновой кости. Из долины уже можно было разглядеть места, в которых стена пострадала во время войны Короля Бурь, и песчаник, использованный для ремонта, оказался чуть более темным. «Похоже на старые шрамы», – невольно подумал Элин. Далее высилась внутренняя стена, за ней стояли мощные квадратные башни самого замка, показавшиеся Элину успокаивающе обычными и вполне человеческими, несмотря на огромные размеры.

Эван смотрел на замок с благоговением.

– Он такой огромный! – сказал молодой солдат. – А я думал, Таиг самая большая крепость в мире, но теперь вижу, что этот замок в два раза выше!

– Если мы и дальше углубимся в Эрчестер, ты увидишь сооружения, которые заметно превосходят Наглимунд своими размерами, – сказал ему Элин.

– Но зачем нужны такие огромные груды камня? – Оруженосец Джарет хмурился, глядя на стену замка, в десять раз превышавшую человеческий рост. – Что они защищают? Река превратилась в ручей, город можно назвать деревней, и здесь живут лишь рыбаки, пастухи и крестьяне, разводящие овец.

– Когда-то река была гораздо шире, – объяснил Элин, когда копыта лошадей загрохотали по деревянному мосту. – Во времена короля Тестейна, да и до него, здесь находились порт и большой город. Огромное количество товаров перевозили вверх и вниз по течению реки. Наглимунд построили на руинах какой-то древней крепости, чтобы защищать порт и его богатства. Это военный замок, он предназначался для обороны. – Элин указал рукой: – Видите, как стены внизу наклонены наружу? Так сделано для того, чтобы помешать катапультам и большим пращам. На наш старый Таиг не нападали уже в течение сотни лет или даже больше, но Наглимунд осаждали множество раз.

– И он был захвачен, – серьезно сказал Эван. – Белыми Лисами.

– Верно, именно по этой причине тем, кто сейчас защищает замок, будет полезно узнать о приближении норнов. – Элин коснулся боков лошади каблуками. – Поехали, – сказал он, и его скакун рысью сошел с моста на дорогу, ведущую к замку. – Джарет, разверни мое знамя и подними его, когда мы поедем по городу. Часовые на стенах уже увидели нас, и теперь им интересно, кто мы такие.


Ворота замка оставались открытыми, и, хотя их дожидалось большое число эркингардов, Элина и его людей сразу пропустили во двор, расположенный между внешней и внутренней стенами. Их встретил воин с крестом офицера на шлеме. Когда он снял шлем, открылось загорелое, обветренное лицо с бородой, но определить его возраст оказалось непросто.

– Я капитан Фейн, командующий гарнизоном Наглимунда, – сказал он Элину. – Что привело вас так далеко на восток, милорд? – Он говорил спокойно, но не вызывало сомнений, что вопрос задан неспроста.

– У меня новости для вашего сеньора. Меня зовут сэр Элин из Над-Муллаха, как вы можете видеть по моему знамени. Граф Эолейр, Рука Верховного престола, мой родственник. Я надеюсь, что тот, кто тут правит, остается другом короля и королевы, и нас здесь примут.

– Вы сказали странную вещь, – ответил Фейн, нахмурившись. – Вы видели двух близнецов-драконов короля и королевы на нашем знамени, которое развевается над бастионами и башнями. Мы верны нашему лорду и Верховному престолу. Почему у вас это вызывает сомнения?

– А как зовут вашего лорда?

– Рейнольд, барон Аттерсалля, сенешаль замка по приказу короля и королевы Эрчестера. Рискну предположить, что вы его увидите еще до полного наступления сумерек.

– Рад слышать. У нас важные новости.

На озабоченном лице Фейна появились новые морщины.

– Я надеюсь, что они не слишком важные. Сегодня день святого Граниса, и все в замке его отмечают, в том числе и барон Рейнольд. Но пойдемте – я вижу, что ваши лошади в мыле, а люди устали. Заходите и позвольте показать вам эркинландское гостеприимство.


Барон Рейнольд был стар, но явно сумел сохранить хорошее здоровье, оставался худощавым и активным, однако сегодня вечером успел немало выпить и съесть, а потому не слишком серьезно отнесся к желанию Элина поговорить наедине.

– Послушайте, неужели у наших ворот стоит вражеская армия? – Рейнольд покачал головой. – Думаю, нет. Мы празднуем день святого. И оставим все важные дела на завтра. А теперь присоединяйтесь к нам за столом, дорогие путешественники!

– Я привез вам сообщение от графа Эолейра и графа Мурдо, – запротестовал Элин. – Нам необходимо обсудить очень важные вопросы.

– В таком случае, я даю вам разрешение обсудить их за столом. Идемте!

В зале собрался весь небольшой двор барона. Толстая свинья нашла свой закономерный конец, и угощение было превосходным. Люди Элина радовались, что оказались под надежной крышей и получили возможность насладиться достойной трапезой, но их командир не мог приступить к еде, не сообщив барону новости.

«Может быть, если барон еще что-нибудь съест, он будет немного трезвее, – подумал Элин. – Я не могу осмелиться говорить о норнах при всех, но в дальнейшем у меня может появиться шанс остаться с ним наедине. Я попрошу Фейна мне помочь».

Но перед тем как свинья вместе с почетной стражей из печеных яблок успела заметно уменьшиться, у входа в зал послышался какой-то шум, и стража позвала капитана Фейна. Элин поднялся со своего места и постарался последовать за капитаном, не привлекая к себе внимания. Он с трудом сдерживал накативший страх.

– Ну, Кафф, что сделало тебя таким разговорчивым? – спросил Фейн у человека, которого удерживали двое стражников, стараясь не причинить ему вреда. Незнакомец был обладателем коротких ног, широких плеч и длинных рук, но выглядел простаком. Фейн заметил, что рядом с ним оказался Элин. – Это Кафф Молоток, который снимает и ставит знамена на башнях, – пояснил капитан. – Он неспособен досчитать до трех, но умеет забираться куда угодно не хуже обезьяны. Ну, парень, расскажи, что тебя тревожит?

Кафф старался объяснить, но его речь оказалась невероятно трудной для понимания.

– Он говорит, тучи, сэр, – вмешался один из стражников. – Я его понимаю лучше других. Знаю еще с тех пор, как мы были мальчишками.

– Тучи? – Барон Рейнольд присоединился к ним, склонив голову набок, точно аист. – Что за ерунду ты несешь, когда у меня гости?

Появление барона привело к тому, что кривоногий парень стал заикаться еще сильнее, и Рейнольд уже собрался вернуться к столу, когда стражник, понимавший Каффа лучше других, заговорил снова.

– Он сказал, что тучи спустились вниз. Они теперь на земле, и это неправильно.

Барон небрежно махнул тонкой рукой, отсылая всех прочь.

– Туман в горах, что тут нового? Если честно, мне уже надоел этот беспокойный малый. Ему напрасно разрешают свободно приходить и уходить. Когда-нибудь он причинит вред самому себе или кому-нибудь другому во время своих приступов. Пойдемте, сэр Элин. Я лучше послушаю новости из Эрнисдарка. Но вашим историям не хватает красок, поэтому вам следует выпить еще вина.

Но как только Рейнольд вернулся на свое место, Элин схватил Фейна за руку.

– Я хочу взглянуть на то, о чем рассказал ваш верхолаз, – тихо сказал он капитану. – Вы меня отведете туда? Кроме того, мне нужно поговорить с вами наедине, потому что барон пока не собирается обращать на меня внимания.

Фейн бросил на него недоуменный взгляд, но кивнул. Кафф Молоток повел их к башне, с которой увидел встревожившие его тучи. Верхолаз заметно успокоился, теперь он мог показать кому-то то, что вызвало у него такое беспокойство, что он бросился к барону, точно пес, которого в первый раз за день выпустили из дома.

После многих часов, проведенных в седле, Элину совсем не хотелось подниматься вверх по сотням ступенек винтовой лестницы на вершину башни, но сердце у него билось быстро не только из-за долгого и тяжелого подъема. Когда они наконец взобрались на стену, Кафф засунул свою широкую верхнюю часть туловища в промежуток между зубцами и наклонился вперед, держась лишь одной сильной рукой и рискуя свалиться вниз, и указал в сторону долины.

– Тучи, – сказал Кафф, проглатывая слова, точно пьяный. – Смотри хорошо. Кафф правильно смотрит.

– Я ничего не вижу, – раздраженно сказал Фейн, но Элин обладал хорошим зрением, к тому же у него имелось представление о том, на что он сейчас смотрел.

В посеребренной луной темноте, на дальнем берегу реки, за оставшимися позади редкими огнями города, он разглядел то, что увидел Кафф Молоток. И кровь Элина сгустилась и похолодела, как у умирающего человека.

Это был туман, как сказал Рейнольд, но туман никогда не распространяется равномерно вдоль своих границ, а сейчас он приближался по долине к Наглимунду, точно живое существо. Элин уже не сомневался, что скрывается за туманом.

– Быстро, – сказал он Фейну. – Мне необходимо поговорить с бароном наедине. Нам нельзя терять времени.

Фейн продолжал смотреть на темную долину.

– Мои глаза уже не так хороши, как прежде, – признался капитан. – Что вы видите?

– Нашу смерть – и не только нашу. Я боюсь, что это начало новой войны, капитан, и она будет такой же ужасной, как предыдущая.

– Последняя война?.. – Фейн еще продолжал говорить, а Элин уже увлек его за собой вниз по лестнице.

Кафф Молоток продолжал стоять у зубцов, сам не зная, доволен ли капитан, и правильно ли он поступил, когда обнаружил тучи и привлек к ним внимание.

– Я говорю о последней войне, капитан, – сказал Элин. – Войне Короля Бурь. В тумане прячутся Белые Лисы. Именно о них я хотел вас предупредить, но я и представить не мог, что это произойдет так скоро. Убийцы норны, которые уже однажды захватили замок и убили всех его обитателей, скоро подойдут к стенам Наглимунда.

– Норны? – Капитан Фейн сотворил Знак Дерева и начал поспешно спускаться по ступенькам, едва не потеряв равновесие. Когда Фейн заговорил снова, его голос изменился, словно капитан произносил слова во сне: – О, я молюсь о том, чтобы это была всего лишь неудачная шутка, – скажите мне, сэр Элин, ради любви к Эйдону, нашему священному Искупителю. Ведь в противном случае лишь Господь в силах нам помочь.

### Глава 27. Цветущие холмы


Танахайа задала быстрый темп, и по представлениям Моргана они прошли огромное расстояние через рощу громадных дубов, трепещущих берез и буков с гладкими стволами, сквозь пятна тени и яркие полосы солнечного света, и час следовал за часом под аккомпанемент птичьих трелей. После стольких дней, проведенных на деревьях, ходьба казалась Моргану чем-то незнакомым; и он постоянно испытывал тревогу из-за собственной уязвимости. Но по мере того как день клонился к вечеру, он начал втягиваться в ритм долгого пешего перехода и даже стал получать удовольствие, несмотря на голод и постоянную тоску по дому, в чем теперь был готов признаться. А еще его продолжали преследовать тревожные воспоминания о Туманной долине. Он старался о ней не думать предыдущей ночью, но теперь чувствовал в себе силы вернуться к тому, что с ним там произошло.

– Как ты думаешь, что это было? – неожиданно спросил он после долгого молчания. – Ты сказала, великан. Как в сказках, где он поедает детей? – Танахайа сбавила шаг, чтобы лучше его слышать, и он поспешил ее догнать. – Он такой же, как тот, с которым сражался мой дед, но просто больше?

Она немного подумала, прежде чем ответить.

– Мне лишь сказали, что следует любой ценой избегать входить в Туманную долину и что там рыщут древние и опасные существа, – наконец заговорила она. – Есть и другие подобные места – Наккига, город королевы Утук’ку внутри горы, одно из них – но то, что было в долине, единственное, что я видела сама, и теперь знаю, что уро’эни действительно существует.

– Что за… – он помолчал, пытаясь произнести похожие на ртуть гласные, – …уро’эни? Их кто-нибудь видел?

– Огры. Великаны вырастают довольно большими, но не такими огромными. И даже самые маленькие драконы не ходят вертикально. А кем еще они могут быть, я не понимаю. Мастер Имано лишь сказал, что огры рождались в безрассудном прошлом. И что вся Долина – запретное место для нашего народа словом самой Амерасу, рожденной на корабле.

Морган заглянул в лицо Танахайи, которое стало застывшим и жестким. На миг ему показалось, что он каким-то образом ее рассердил.

– Прости мою печаль, – сказала она. – Мы, зида’я, никогда не сможем забыть коварное нападение королевы, отнявшее жизнь Амерасу, – продолжала Танахайа. – Мы все еще скорбим о ней. Но Амерасу удивительно хорошо отнеслась к твоему деду. Я уверена, что ты должен этим гордиться.

Морган действительно чувствовал гордость, но также и обиду. Казалось, его дедушка и бабушка сопровождают его повсюду, куда бы он ни направлялся – так деревья закрывают солнце для менее высоких растений, оказавшихся в их тени.

Когда закат раскрасил часть неба в красный цвет ревеня, они, наконец, остановились. Танахайа выбрала еще одну ложбину для лагеря, упавшая сосна защищала ее от ветра, и они спрятались за ней, чувствуя, как усиливался ветер в наступающих сумерках.

Ничто не потревожило сон Моргана, ни снаружи, ни изнутри – ни враги, ни сны, ни голоса ситхи. Он заснул, прислушиваясь к ночным звукам, Танахайа села рядом, а когда принц проснулся, она все еще сидела на том же месте, словно бодрствовала всю ночь подле него.

Морган утолил голод еще одной ненасыщающей трапезой из листьев и лепестков и одним особенно безвкусным жевательным корнем, который нашла для него Танахайа; к полудню, после того как они шли уже много часов, голодный Морган принялся размышлять о том, что подадут на стол у лорда Имано. Угостит ли он их медом, сыром или другими вкусностями, о которых он мечтал? И вообще, едят ли ситхи мясо? Он насладился коротким сном наяву об Имано (он представал золотокожей версией собственного деда), который протянул ему массивное оленье бедро и сказал: «Я знаю, что нравится вам, смертным. Иди и ешь! Наслаждайся!»

Чудесное видение рассыпалось в прах, когда Танахайа сказала:

– Интересно, сохранил ли мой старый учитель свою прежнюю ловкость и способен ли он собирать дикие яблоки. Я очень на это надеюсь – я бы не хотела провести еще одну ночь с пустым желудком.

После ее слов Морган погрузился в мрачное настроение – если ее наставник ничего не ест, кроме яблок, каковы шансы получить у него вино? Вот почему он не заметил, как Танахайа остановилась, чтобы взглянуть на небольшое дерево, росшее возле горной тропы, по которой они поднимались. И вдруг она негромко ритмично запела, и от удивления Морган застыл на месте.

“Ya no-i mamo, ya Mezumiiru shu,
So’e no shunya dao,
dao Isiki sen’sa kahiya yin-te.
Kahiyayin-te!”

– Мы добрались до подножия Цветущих холмов, – с улыбкой добавила она, когда увидела выражение его лица.

– А о чем твоя песня?

– О, это старая история зида’я, про Межамиру, ее мужа и приданое – луну. Взгляни, и ты все поймешь. Это первое из лунных деревьев Имано!

Морган смотрел на дерево, которое показалось ему самым обычным, серебристо-серая кора, изогнутые ветви, редкие листья.

– Но почему лунные деревья?

– Ты найдешь ответ, когда мы на него заберемся, – ответила Танахайа. – Давай поторопимся, чтобы добраться до дома до заката.

Морган почувствовал облегчение при мысли о конце путешествия, но, когда они добрались до более высокой части горы, он с удивлением увидел точно такое же дерево с такими же торчавшими во все стороны ветвями, росшее возле тропы. Он остановился в смущении, на мгновение ему показалось, что они ходят кругами, но Танахайа рассмеялась.

– Это не то же самое дерево, – сказала она, – хотя они очень похожи. Каждое дерево – это другое зеркало, как и в тех случаях, когда мы видим другое лицо каждое утро в собственном зеркале, хотя, на самом деле, оно одно и то же.

Должно быть, Морган посмотрел на нее совершенно ошалевшим взглядом, поэтому Танахайа сказала уже серьезно.

– Я объясню позднее, – продолжала она. – А сейчас, думаю, тебе нужно поесть и отдохнуть. Смотри на деревья, мимо которых мы будем проходить, и ты поймешь, что я имею в виду. Каждое немного отличается от предыдущего, но, вне всякого сомнения, остается тем же, как сама луна меняется, оставаясь собой.

Танахайа была права, по крайней мере, в одном – сейчас Морган хотел только одного: перестать идти. Когда они прошли мимо третьего такого же дерева, он изо всех сил постарался увидеть какие-то различия, но все они казались ему совершенно такими же, как предыдущее лунное дерево, или как одна муха похожа на другую.

– Как жаль, что мы пришли сюда именно сейчас, – благоговейно сказала Танахайа. – Здесь всегда красиво, но во время весенних лун Цветущие холмы покрывают самые разные цветы, некоторые даже не имеют имени, потому что в других местах их попросту нет. Кажется, будто они пытаются превзойти друг друга, и каждый выкрикивает свой оттенок изо всех сил: «Голубой, голубой, словно лед Наккиги! Красный, точно умирающая звезда! Желтый, как корзиночки на ножках для сбора пыльцы у пчелы!..»

Внезапно Танахайа остановилась. Морган подумал, что она собирается снова запеть, но выражение ее лица сказало ему, что сейчас ей не до музыки. Танахайа устремилась вверх по склону быстрыми, решительными шагами, и Моргану пришлось приложить немало усилий, чтобы от нее не отстать.

И что на нее нашло? Плохие воспоминания? Однако она так хотела сюда вернуться.

Когда Морган, наконец, ее догнал, она безмолвно стояла возле обрубка дерева, сырого и бледного. Рядом валялись разбросанные ветки, но сам ствол отсутствовал, и Морган увидел на лице Танахайи нечто, похожее на страх.

– Что это? – спросил он, чувствуя, как сердце сильнее забилось у него в груди. – Что не так?

– Я не знаю. Может быть, все. Лорд Имано никогда не стал бы рубить лунное дерево на дрова, а если это сделал бы кто-то другой, посадил бы новое.

– Я все равно не понимаю, – признался Морган.

– Как и я, но я чувствую, что-то здесь не так. Оставайся здесь и постарайся не издавать ни единого звука, пока я не вернусь. – Танахайа сошла с тропы и бесшумно шагнула в траву, а потом заскользила по склону, словно тень.

Уже через несколько мгновений она скрылась из вида, оставив Моргана одиноко стоять на тропе в сгущавшихся сумерках. Внезапно поросший лесом склон холма превратился в место, где его могли поджидать дюжины врагов. Раздался одинокий крик дрозда, и этот звук показался Моргану таким печальным, что он тут же зашагал вверх по тропе, несмотря на предупреждение Танахайи.

Теперь в просветах между деревьями он увидел, что вершина холма выглядит как-то странно. Она уходила вверх чистым известняковым клином, точно гордый нос корабля, хотя белый камень пересекала широкая черная вертикальная полоса. Морган подумал, что, возможно, там находится вход, а дом Имано представляет собой увеличенную версию расселины, где нашли приют Морган и маленькая РиРи, дворцовая резиденция, построенная в пещере. Одно не вызывало сомнений: с какой бы гордостью Имано ни относился к своим садам, их было трудно или даже невозможно увидеть, пока ты не оказывался прямо перед ними, поскольку они составляли единое целое с лесом.

Но когда Морган сделал последний поворот, все мысли исчезли у него из головы, как летучие мыши после восхода солнца. Танахайа стояла на коленях возле тропы, чуть ниже вершины холма, и ее поза была такой безжизненной и одновременно горестной, что ему вдруг показалось, будто она получила серьезное ранение. Морган поспешил к ней по тропе и увидел, что она смотрит на груду грязного, истрепанного ветром тряпья.

– Это Гайали, – сказала она, не поворачивая головы. – Он стал учеником Имано перед тем, как я ушла.

Сначала Морган не понял, что имела в виду Танахайа, но потом увидел, что из тряпья торчит рука, и у него сжался желудок.

– Что… что здесь произошло?

– Ужасные вещи. – Она переместила часть тряпок, пока не открылось то, что когда-то было лицом. – Вот, смотри. Они перерезали ему горло.

Морган отшатнулся от лишенного глаз ужаса.

– Но я не понимаю – кто? Норны?

– Да, хикеда’я, проклятые хикеда’я. – Танахайа поднялась на ноги, но из ее движений исчезла былая грация. – Смотри. – Она указала в сторону вершины. – Смотри!

Чуть ниже верхней части пика, где между двумя невысокими кипарисами заканчивалась тропа, в обнажение пород известняка были врезаны дверной проем с деревянной дверью и окно со ставнями. Перекосившаяся, сильно обожженная дверь была распахнута и едва держалась на нижних петлях. А за ней виднелась широкая черная полоса, которую Морган заметил снизу, уходившая по известняковой стене почти до самого верха, оставленная пожаром, бушевавшим внутри пещеры.

Танахайа прошла мимо него и наклонилась, чтобы заглянуть внутрь пещеры. Когда она повернулась обратно, на ее лице с высокими скулами застыла такая холодная ненависть, что Танахайа показалась Моргану страшнее того, что тут произошло.

– Они сложили в одну груду посреди комнаты его книги и свитки и сожгли их, – сказала она жутким безжизненным голосом. – Все уничтожено. Сто Великих лет разума – даже дважды по сто! – и все исчезло за один час.

– А… твой мастер?.. – Он не закончил мысль.

– Я не видела его внутри, хотя там многое сгорело, и наверняка мы сможем сказать только после того, как появится утренний свет. Быть может, ему удалось спастись. – Однако по ее голосу и позе Морган знал, что Танахайа в это не верит.

Морган понял, что он видит переполненную яростью ситхи, и внутри у него снова все сжалось.

– Почему? – неожиданно спросила Танахайа. – Зачем совершать такое, если только тебя не переполняет ненависть к знанию? Неужели обитатели Наккиги перестали ценить чистое знание – даже те вещи, что мы познали вместе в Саду? – Больше она ничего не сказала и стала спускаться вниз по склону, пробираясь между деревьями, кустарником и рядами камней, которые выглядели слишком естественными, чтобы быть украшением, и слишком искусственными, чтобы быть естественными. Теперь Моргану еще меньше хотелось оставаться в одиночестве, поэтому он поспешил за ней.

Но это оказалось совсем непросто – Танахайа ускорила шаг, словно услышала недоступный Моргану призыв. Ему казалось, будто она парит над плотной растительностью, точно бесплотный призрак. Морган был менее ловким или не таким удачливым, каждая ветка и шип пытались его схватить, каждый корень цеплялся за лодыжки, словно голодная кошка. Наконец он оказался на небольшой поляне перед сожженным домом Имано и снова увидел стоявшую на коленях Танахайю. На сей раз он догадался, что означает темная груда запыленной одежды на земле. Подойдя ближе, Морган увидел одинокую черную стрелу, торчавшую, словно обожженный тростник, из останков.

– Это он, – сказала Танахайа, и ее голос был подобен корке льда, скрывающей глубокие темные воды. – Они убили моего учителя и оставили его здесь без чести. Хикеда’я убили лорда Имано.


Почти час Танахайа оставалась на коленях – молча молилась или просто хотела почтить память своего наставника. Морган не знал, что ему делать, к тому же он опасался, что убийцы двух ситхи все еще где-то рядом, поэтому не отходил от Танахайи, и страх вел в нем диковинную битву со скукой. Какая-то малая эгоистичная часть Моргана переживала из-за отсутствия еды, но он понимал, что эти смерти много значат не только для Танахайи, но и для безопасности всех.

– Мы должны его похоронить, – наконец сказала Танахайа. – И Гайали. Он был хорошим учеником и любил Имано – я поняла это за то короткое время, что мы провели вместе. Выкопай для него могилу, Морган. Земля тут мягкая. А я выкопаю рядом могилу для моего наставника. – Она наклонилась и принялась скрести сухую землю голыми руками.

– А как же те, кто это сделал, – норны? – спросил Морган. – Ты думаешь, это те же солдаты, которых мы видели рядом с Туманной долиной? Они могут сюда вернуться?

– Я думаю, их было больше, чем трое разведчиков, – сказала Танахайа. – Но в любом случае убийцы Имано давно ушли. Их следам уже несколько дней. Они сделали то, ради чего пришли, и теперь уже далеко отсюда.

После того как Морган выкопал яму такой глубины, что мог стоять в ней по колено, Танахайа его остановила. Ее гнев, если Морган понял чувства ситхи, ушел за тот час, что она стояла на коленях перед телом Имано; и теперь она говорила обычным голосом.

– Я принесу сюда Гайали, пока ты закончишь копать могилы. Их бы следовало сжечь – мой мастер хотел бы, чтобы его пепел развеяли по ветру – но, хотя я не сомневаюсь, что убийцы давно ушли, я не хочу, чтобы огонь нас выдал.

Вскоре она вернулась с останками Гайали, осторожно положила его в яму, которую выкопал Морган, а потом отправилась за телом Имано. Но когда Танахайа перевернула его оскверненное тело, что-то выпало на землю.

– Что это такое? – спросила она, поднимая смятый свиток пергамента, испачканный землей и засохшей кровью. – Книга? Он пытался унести ее с собой?

Морган молча стоял рядом, пока Танахайа изучала свиток, потом аккуратно отложила его в сторону и осторожно понесла Имано к могиле. После того как она засыпала два тела землей и уложила сверху камни, Морган подумал, что будет видеть эти искаженные рты и пустые глазницы в кошмарах до конца жизни.

Танахайа выпрямилась перед двумя могилами.

– Я плохо знала тебя, Гайали из Южного леса, – тихо заговорила она. – Но мне известно, что ты любил лорда Имано, и я знаю, что ты любил учиться. Однажды, услышав твой смех, я вспомнила забытые радости детства, и это был дар, ведь такое случается так редко. И я расскажу твою историю, когда придет время Ежегодного танца, и так же поступят другие. Тебя будут помнить.

Когда она повернулась, чтобы обратиться к другой могиле, ее голос задрожал.

– Во всем мире не хватит дней, чтобы рассказать о твоих добродетелях, лорд Имано из Цветущих холмов, и я слишком молода, чтобы знать хотя бы половину из них. Ты щедро меня одарил, и я никогда тебя не забуду, даже после того, как мои глаза закроет смерть. Ты был моей семьей, хотя у нас нет общей крови, и моим наставником, пусть ты и отвергал любые титулы. Ты научил меня смотреть и слушать, думать и лишь потом говорить, даже для того, чтобы задать вопрос. Ты научил меня искать истину там, где, как казалось, ничего не спрятано, и рассказал, что даже самая очевидная, но поспешно высказанная правда может быть искажена скоропалительным суждением.

Я не знаю, почему тебя настигла столь ужасная смерть, но даю клятву, что найду причину. Я не знаю, кто это сделал, но обещаю выследить их и наказать. Какая-то часть справедливости будет восстановлена, хотя ничто не сможет вернуть твою бесценную мудрость нашему народу. Мир потерял огромное сердце.

Я расскажу твою историю, когда придет время Ежегодного танца, и так же поступят другие. Тебя будут помнить.

Последние слова Танахайи повисли в воздухе, словно неслышное эхо дало им дополнительную жизнь. Она повернулась и зашагала вниз по склону в сгущавшихся сумерках, и Морган последовал за ней – случайный осколок, запоздалая мысль.

### Глава 28. Слезы графини Роны


Третий день анитула, год 1201 от основания


Мой дорогой лорд Тиамак,

Привет от вашего слуги, Этана. Я молю Бога, чтобы он дал доброго здоровья вам, вашей леди и королю с королевой.

Я расскажу вам о некоторых своих приключениях и о том, что мне удалось узнать с тех пор, как я покинул Кванитупул. Поскольку мне известно, что вы очень занятый человек, для начала сразу напишу, что мне удалось совсем немного продвинуться в поисках принца Джошуа. Ну а вам решать, есть ли какие-то полезные результаты в моих трудах.

Путешествие от границы Вранна до города Наббана принесло несколько неприятных сюрпризов. В наши дни все корабли стараются держаться ближе к берегу из-за безжалостной агрессии килп, поэтому путешествие получается медленным.

В моем последнем письме, которое, как я надеюсь, вы уже получили, я писал, как впервые увидел килп и какими неприятными они мне показались. С тех пор мне довелось наблюдать еще за несколькими, но мое мнение о них не улучшилось. В нынешнем году они очень активны, матросы неизменно с радостью указывают мне на этот факт, хотя, как мне кажется, даже они устали пугать монаха, впервые попавшего в море, к тому времени, когда произошла следующая встреча с ними.

Рыбачья лодка, проезд на которой купил проводник Мади для нашего путешествия, однажды вечером бросила якорь возле Деллис Латия. Это была дешевая лодка бедного рыбака, у которого нет денег, чтобы взять с собой ниски – и одно из ужасных морских чудовищ посреди ночи забралось в лодку. Мади, его дети и я спали в палатке, которую капитан поставил для нас на палубе, мы проснулись от криков и увидели, что вокруг бегают матросы с факелами в руках.

Сначала я не осмелился выбраться из палатки, не понимая, что происходит снаружи, но потом крики внезапно прекратились и я услышал, что матросы стали разговаривать нормальными голосами, поэтому попросил Мади выйти и выяснить, что произошло. Он отказался, заявив, что его долг оставаться рядом с детьми, что, впрочем, не мешало ему проводить ночи в портовых тавернах и возвращаться только на рассвете, поэтому я пошел сам.

Маленькая команда собралась на корме вокруг, как мне сначала показалось, мертвеца, но вскоре я понял, что это нечто совсем другое. Оказалось, что килпа бесшумно взобрался по якорной веревке на палубу, но, к счастью для всех нас, помощник капитана его заметил, стараясь не шуметь, схватил топор, подкрался к нему сзади и так сильно всадил топор ему в голову, что потом его с трудом удалось вытащить.

Матросы зажгли факелы, сотворили Знак Дерева и принялись плевать на ладони – таков морской обычай – как они мне объяснили, я воспользовался шансом, чтобы изучить существо, но только после того, как убедился, что оно мертво, несколько раз пнув его ногой. Насколько мне удалось понять в тусклом свете факелов, оно серое и гладкое в некоторых местах и с наростами в других, как лягушка, но по форме настолько похож на человека, что это не может не смущать любого богобоязненного человека. Он пах морем и разложением. Его глаза были черными и блестящими, рот напоминал почти полностью круглое отверстие, словно ужасное существо удивила неожиданная смерть. Один из матросов взял крюк и с его помощью открыл пасть килпы, показав мне пару челюстей, больше похожих на птичий клюв, если не считать того, что обе половинки клюва разделены на множество загнутых внутрь острых зубов.

«Если он сумеет тебя схватить, вырваться уже не удастся», – сказал мне матрос, и я с легкостью ему поверил. Я все еще не могу забыть, какими похожими на людей кажутся эти жуткие существа, в особенности формой головы и дряблыми кривыми пальцами, почти как у нас.

Мы слышали его соплеменников вокруг лодки в ту ночь, они гоготали, улюлюкали и плескались, и помощник капитана оставался на палубе с фонарем и топором, который так хорошо ему послужил, но по божьей милости больше незваных гостей не было. Я не знаю, известно ли вам о существовании килп, милорд, но надеюсь, вы никогда не слышали их в ситуации, в которой мне довелось близко с ними познакомиться. Они производили звуки, как будто кричала большая стая гусей с водой в клювах. Мне не хочется выглядеть легкомысленным или слишком вас тревожить этими описаниями, но я помню про вашу любовь к философии в широком смысле, милорд, а также интерес к растениям и лекарственным травам, и все же, думаю, вас заинтересует рассказ о менее благотворных аспектах непостижимой божьей природы.

Оставшаяся часть путешествия до города прошла без особых происшествий, мы наконец обошли мыс Наб- бан и оказались в огромном порту, где нам не грозила опасность – по крайней мере, от килп.

Здесь, в Наббане, я мог рассчитывать лишь на сведения о давних днях обучения принца Джошуа в Братстве Усириса, а также участия в более поздней войне, на которой он потерял руку. Было совсем не просто найти тех, кто помнил принца. Возможно, мне повезло бы больше среди его собратьев-аристократов, но сейчас город стал опасным местом, и почти все богачи сбежали в свои загородные поместья. Удача сопутствовала мне, когда я сумел найти товарищей Джошуа по Братству Усириса, многие из которых сейчас занимают высокие посты в церкви. Некоторые из них оказались настолько добры, что уделили мне немного своего времени, но почти ничего не смогли рассказать о Джошуа, по крайней мере, из того, что в какой-то степени могло представлять для нас интерес.

Самым полезным источником оказался Младший Сайлларис (его отец также являлся достойным представителем церкви), который в течение многих лет переписывался с принцем Джошуа – даже после того, как тот перевез семью в Кванитупул в конце войны Короля Бурь. Но Сайлларис больше ничего не знал о принце с того момента, как Джошуа отправился в зловещее путешествие, о конце коего мы можем только догадываться.

Тем не менее у Сайллариса осталось много писем принца Джошуа, которые он любезно позволил мне скопировать. Боюсь, из меня никогда не получится хороший писарь, и через три дня у меня так начали болеть и дрожать руки, что вы бы подумали, будто у меня паралич; однако теперь все копии у меня, и, если другие дела позволят, я перепишу их для вас.

Ни один человек из тех, с кем я беседовал, ничего не знает о принце Джошуа с тех пор, как началось его великое молчание. И, если что-то полезное может выйти из моего путешествия, то только в Пердруине, последнем известном месте, куда он направился. Но должен признаться, милорд, у меня имеются серьезные сомнения, что мне удастся найти его следы по прошествии двадцати с лишним лет. И все же Господь дарует нам чудеса!

И да благословит вас, лорд Тиамак, и наших благородного Короля и Королеву Добрый Бог.

Ваш скромный слуга,

Этан эрсестрис.


Когда в дверь постучали, громко и настойчиво, даже королевские слуги смутились. Некоторые из них появились из боковых комнат, соединенных с королевскими покоями, не успев даже полностью одеться. Саймон также не до конца проснулся, но никто из слуг не сумел сделать ничего полезного, поэтому он оттолкнул их в сторону и в ночной рубашке подошел к двери.

– Кто там? И сколько сейчас времени? – резко спросил он.

– Графиня Рона, ваше величество. Я должна с вами поговорить!

Что-то в ее тоне заставило Саймона открыть дверь, не спросив, есть ли рядом с ней стражники. Глупая ошибка – он знал, что даже пользующимся любовью монархам не следует проявлять такое небрежение к собственной безопасности, но Саймон не тревожился за тех, кого любил – Мири, Моргана и маленькую Лиллию, – и испытывал ужас от возможных новых плохих вестей.

Рона стояла перед группой стражников. Она была одета в белую ночную рубашку, как будто только что встала с постели, накинув на плечи одеяло, чтобы защититься от сквозняков, гулявших по замку; рядом переступала с ноги на ногу одна из ее горничных, также в ночной рубашке, но без одеяла, и на ее юном лице застыл испуг.

– О, ваше величество, мне так жаль, – сказала Рона и расплакалась.

Пока графиня пыталась взять себя в руки, Саймон почувствовал, как его охватывает холодный ужас, но он знал, что на короля смотрят стражники, и ему нельзя показывать свой страх.

– Господи, женщина, о чем вы сожалеете? Скажите мне! Вы всех пугаете. Что-то случилось с моей внучкой? – Хотя титул Роны ставил ее выше подобных обязанностей, сердечная доброта сделала ее одной из самых главных попечительниц Лиллии.

– Нет, нет, – наконец сумела выговорить Рона. – Насколько мне известно, с Лиллией все хорошо, да благословит ее Бог. Нет, дело в моем муже. Он только что вернулся, и его новости… – Она вдруг поняла, что на нее смотрят солдаты, их лица казались призрачно-бледными в тускло освещенном коридоре, и графиня взяла себя в руки. – Просто его новости меня потрясли. Прошу меня простить за то, что разревелась, как дура. Но он сейчас придет, чтобы с вами поговорить. И я сожалею, что разбудила вас в такой час.

Саймон услышал шум со стороны лестницы, затем появился муж Роны, граф Ниал, все еще в дорожном плаще и высоких сапогах. Он явно не брился несколько дней, а на щеке отчетливо выделялась кровавая царапина.

– Вы ранены? – спросил Саймон.

– Нет, благодарение небесам. Это всего лишь ветка, которая меня задела, когда я слишком быстро скакал. – Ниал поднял руку и стер кровь, бросив быстрый взгляд на руку. – Я должен просить об аудиенции, ваше величество. И сожалею, что пришел вас разбудить в такой ранний час.

– Пожалуйста, не извиняйтесь, милорд. – Саймон почувствовал некоторое облегчение – едва ли Ниал мог принести новости о его жене, значит, слезы Роны вызваны не известиями о Мири или Лиллии. – Я вижу, вы возвращались домой в большой спешке. Я попрошу слуг принести вам поесть и выпить, а потом выслушаю ваши новости.

Стражники поняли, что их надеждам что-нибудь узнать не суждено сбыться и они узнают новости только со всеми остальными, поэтому вернулись на свои посты возле королевских покоев. Саймон предложил Роне и ее мужу войти, но горничная задержалась в дверях.

– Рона? – спросил Саймон, показав на застывшую на пороге служанку.

Графиня кивнула.

– Она вполне надежна, сир. Это моя племянница из Эрнистира. И она уже слышала новости от моего мужа, когда он меня разбудил.

Саймон решил, что будет лучше, если горничная останется внутри и не будет болтать с солдатами, поэтому жестом предложил ей войти, а потом отправил слуг за закусками для графа.

Не вызывало сомнений, что Ниал принес плохие новости: он с нетерпением ждал, когда принесут еду и напитки, нервно постукивая ногой по полу. Однако Саймон не торопился. После множества ночей без снов у него появилось ощущение, что они нахлынули в реальную жизнь – ужасные, безумные сны, вроде тех, в которых его внук исчезает, а невестка оказывается мертвой, – и у него не было ни малейшего желания выслушивать продолжение.

«Я никогда не хотел быть королем, – подумал он, пока вернувшийся слуга разливал вино, потом схватил свою чашу и поднес к губам. – Я даже не думал о такой возможности. Как я оказался в таком ужасном положении? И зачем все это, если происходит одна катастрофа за другой?»

На мгновение он вспомнил тускло-красный гнев Звезды Завоевателя, пылающей кометы, повисшей над Хейхолтом в первые дни правления отца Мириамель. Это послужило предупреждением о приближающихся тяжелых временах, хотя король Элиас не обратил на него ни малейшего внимания.

«А где предупреждение мне?» – подумал Саймон.

Он сообразил, что Ниал и Рона ждут, когда он что-нибудь скажет. Саймон еще немного помолчал, поднеся к губам вторую чашу вина.

– Пожалуйста, граф, если вы уже немного утолили голод, расскажите ваши новости. – Саймон попытался улыбнуться. – Теперь я готов вас выслушать.

– Боюсь, нам потребуется совсем другая готовность, ваше величество. – Даже грязь на худом, измученном лице Ниала не могла скрыть его тревогу. – Случилось то, чего боялись все добрые люди. Армия норнов покинула свою гору и вторглась в Эркинланд.

– Что? – Саймон едва не вскочил со своего кресла. Затем он подобрал под себя длинные ноги и наклонился вперед. У него отчаянно дрожали руки, и ему пришлось сложить их вместе. – Расскажите подробнее.

Ниалу не потребовалось много времени, чтобы поведать, как он получил сообщение в Эрнисдарке от графа Мурдо из Карн Инбарха относительно Эйлина и Наглимунда – послание, столь шокирующее и опасное, что его пришлось выучить наизусть третьему лицу, достойному доверия, чтобы не доверять страшные факты пергаменту. Саймон слушал с изумлением, на него обрушилось ощущение нереальности происходящего, как если бы ночные кошмары вырвались на свободу, чтобы мучить его наяву, в реальной жизни.

– Я знаю сэра Элина, – наконец сказал Саймон, пытаясь осмыслить то, что он услышал. – И мне известно, что он достоин доверия, и не только из-за того, что состоит в родстве с Эолейром. – В нем поднялась ярость, какой он не ощущал уже много лет. – Клянусь Божественным Деревом, в какие ужасные игры играет король Хью? Он окончательно сошел с ума? И что на сей раз хотят белые гоблины? Если Элин прав, войско, которое он видел в Эрнистире, недостаточно велико, чтобы атаковать наши города даже с помощью самой могущественной магии норнов.

– Мне трудно судить, ваше величество. – Ниал выглядел как человек, только что потерявший самого близкого друга. – Если донесение Элина соответствует истине, то, клянусь всеми богами, если забыть об опасности, которое оно несет, речь идет о чести моей страны, растоптанной в грязи! Никогда прежде я не чувствовал такого стыда за жителей Эрнистира!

– Вас нельзя винить за действия короля Хью, милорд. – Но, видит Бог на Небесах, Саймону ужасно хотелось обрушить на кого-нибудь свой гнев. С того момента как уехала Мири, весь мир, казалось, потерял свою устойчивость. Саймон сделал глубокий вдох. – Когда Эолейр в последний раз видел Хью, тот вызвал у него беспокойство, а потом королева Инавен написала, что все гораздо хуже, чем полагал Эолейр. Но я никогда не подозревал, что Хью на такое способен. Ничего даже близкого. Клянусь святым Риапом, что им овладело?

– Глупость. Убийственная глупость. – Слезы графини Роны высохли, не оставив и следа, словно гнев и отвращение, исказившие ее лицо, заставили их испариться. – Значит, слухи не лгали. Инавен говорила, что Хью и его ведьма, леди Тайлет, воскресили культ Матери Воронов – Морриги. Осмелюсь предположить, что это и привело их к норнам.

– Я жалею, что не предвидел этого, – сказал граф Ниал, лицо которого оставалось мрачным. – Быть может, мне бы удалось что-то предпринять. До меня доходили слухи, но слухи – ну, они есть всегда, как мухи.

– Вы ничего не могли сделать, – сказал Саймон. – Когда король сходит с ума, никто не в состоянии вернуть его обратно. Я видел, как это случилось с отцом Мири. – Он замолчал, чтобы немного подумать. – Там также приложили руку норны или, по меньшей мере, Король Бурь.

– А разве не их королева? – спросила Рона. – Та ужасная ведьма в маске?

– Весьма вероятно. Я не знаю. Все пошло не так. – Саймон почувствовал невероятную усталость и страх.

Он сидел, молчал и смотрел в чашу с вином.

– Ваше величество, – наконец заговорил Ниал.

– Я просто задумался, – ответил Саймон. – О времени, когда был молод. Вы же знаете, что я жил здесь, в замке. Тогда я был слугой, кухонным мальчишкой. Конечно, вы знаете – именно по этой причине меня называют Королем Простолюдинов.

– Одна из причин, по которой люди любят вас и верят вам, ваше величество, – сказала Рона.

– Но этого недостаточно. И так было всегда. – Саймон посмотрел на них обоих и попытался улыбнуться, но не сумел. – Дело в том, что я был молод, когда слышал истории о норнах и ситхи, но и те, и другие казались далекими, как драконы или ведьмы, – и я не рассчитывал когда-нибудь увидеть их собственными глазами. И если бы кто-то рассказал мне, что ждет меня в будущем, о тех невероятных вещах, которые довелось нам с Мири увидеть, тогда я бы посчитал, что мне невероятно повезло. Только представьте, обычный кухонный мальчишка сражается с драконом – и остается в живых! Я видел ситхи и даже жил среди них.

Но все было совсем не так, как в легендах, и про это никто никогда не рассказывает – когда тебе становится так страшно, что ты мочишься в штаны. Вам не говорят, что норны – и кто там еще? – живут вечно, и тебе никогда от них не избавиться. Их чудовищная королева, живущая в своей горе, как настоящий паук, только о том и думает, чтобы нас уничтожить. И помочь нам может единственный народ, способный нас понять, но они от нас прячутся. На сей раз ситхи нам не помогут, это ясно, как божий день. И нам придется самим смотреть в лицо ужасам, которые Хью выпустит против нас. – Саймон подумал о тех, у кого учился и кому доверял, – Моргенес, Джелой, Изгримнур, Джошуа. Никого из них больше нет. – Вы знаете, в детстве я был одинок.

– Прошу прощения, ваше величество? – сказал граф Ниал.

– Здесь, в Хейхолте, у меня было мало друзей. Только Джеремия, ученик свечного мастера, но и он появился позднее. Я не играл даже с детьми других слуг и жил с другими учениками повара, большинство из них были уже взрослыми. А горничные заменили мне родителей. Я был постоянно погружен в собственные мысли. Когда мне предлагали во что-нибудь поиграть, меня могло отвлечь все что угодно – и я, сам того не замечая, устремлялся за птицей или еще куда-то. Очень скоро дети перестали меня звать. Они называли меня «дурачком». Наверное, я таким и был.

Наступила долгая тишина, Саймон поднял взгляд и обнаружил, что Рона и ее муж сморят на него с тревогой. Как долго он витал в облаках? О чем говорил?

– Я знаю, что вам необходим отдых, граф, – неожиданно сказал Саймон.

– А как же мои новости, ваше величество? – спросил граф. – Что с норнами?

– Сегодня ночью мы уже ничего не сможем сделать, даже если бы Белые Лисы разбили лагерь возле Эрчестера и начали стучать в свои боевые барабаны. Утром я позову Тиамака, Пасеваллеса и всех остальных. – Он видел, что они все еще смотрят на него с беспокойством. – Я в порядке, графиня Рона, – пожалуйста, не смотрите на меня так. Просто сейчас очень поздно, я уже не говорю о печальных новостях, которые принес ваш муж. Давайте произнесем благодарственные молитвы в адрес Элина и графа Мурдо – и за вас, граф Ниал – истинных эрнистирцев, отважных друзей, которые рисковали жизнью, чтобы эта новость до нас добралась. И спасибо вашей доброй леди, конечно. – Саймон встал. Выпитое вино заставило его слегка пошатнуться, и он почувствовал себя высоким деревом на ветру, чьи корни начали вырываться из земли. – А теперь всем нам нужно отправиться в постель. Мы постараемся осмыслить печальные новости завтра, когда божественное солнце снова появится на небе и тени перестанут быть такими глубокими.

Граф и графиня о чем-то шептались, когда уходили, быть может, говорили о нем, но Саймону было все равно. Он никогда не чувствовал себя таким усталым и потрясенным, и для разнообразия его постель, где ему перестали сниться сны, показалась долгожданным убежищем.


Новость о короле Эрнистира Хью дошла до Пасеваллеса рано утром, король призвал его на встречу вместе с самыми главными советниками в полдень, чтобы решить, что делать дальше, в результате у Пасеваллеса осталось очень мало времени для выполнения его поручения. Но он был выбит из колеи и не мог ждать.

Пасеваллес снова осмотрел коридор четвертого этажа, потом остановился и прислушался, но ничего не услышал. Тогда он взял свечу с подноса, который принес с собой, зажег ее от факела, укрепленного на стене, и только после этого пошел дальше.

На тонком слое лежавшей на полу пыли он не заметил никаких следов, что сильно его успокоило. Когда он услышал рассуждения Тиамака о туннелях и подземных ходах, волосы у него на затылке встали дыбом – он испугался, что кто-то обнаружил его тайное убежище. Впрочем, как почти все в замке, Тиамак и король Саймон были заняты новостями из Эрнистира, из чего следовало, что о потайных ходах под замком они забыли – во всяком случае, на ближайшее время.

Пасеваллес обнаружил замаскированную дверь, когда исследовал проходы, ведущие от старых мастерских Джона Джошуа в Амбарную башню. Когда Пасеваллес сообразил, что лабиринт туннелей ведет не только ко всем тайнам, находящимся внизу, под замком, но еще и к вполне определенной комнате на четвертом этаже, он поспешил сделать редко используемое помещение своим собственным тайным убежищем. Однако ходить в амбарную башню так, чтобы его никто не заметил, было непросто, ведь вход в нее находился за пределами резиденции, возле стены Внутренней крепости, поэтому Пасеваллес обрадовался, узнав о новом пути в подземные помещения замка.

Он испытал облечение, когда не обнаружил никаких признаков того, что кто-то нашел тайную дверь или открывавший ее механизм. Он снова прислушался: нет ли звуков приближающихся шагов, потом надавил вниз на висевший на стене канделябр. Секретная дверь, в центре которой находилась ось, повернулось настолько, что он сумел проскользнуть внутрь. Чтобы быть уверенным, что никто его не потревожит, Пасеваллес задвинул внутренний засов. Этот один из немногих проходов во всем замке можно было запереть с двух сторон. Пасеваллес подозревал, что скрытый проход позволял эйдонитским священникам во времена Тестейна Узурпатора входить и выходить из замка незаметно для солдат.

Ему предстояло преодолеть долгий путь по потайной лестнице от верхней части резиденции до самого низа, но это было лишь начало его путешествия. Высоко подняв свечу и балансируя подносом в одной руке, он шел по извивающимся туннелям, минуя перекрестки, путь, по которому он ходил столько раз, что знал их не хуже, чем коридоры дома своего детства в Шасу Метесса. Вот только в Метессе не было смертельных ловушек, как в туннелях под замком.

Пасеваллес двигался по темным проходам медленно, широко раскрыв глаза, добрался до конца последнего туннеля с низким потолком, вырубленного непосредственно в камне и заканчивавшегося в вертикальной шахте, уходившей вверх, а куда – он и сам не знал. Он поступил, как всегда, поставил свечу в алькове в конце прохода: существо, которое жило глубоко под замком, не любило света. Затем Пасеваллес шагнул вперед и ощутил пустоту над головой и почти осязаемый мрак и слабые созвучия движущегося воздуха.

– Я здесь, – позвал он, но не слишком громко, и стал прислушиваться к одиноким звукам собственного голоса, эхом разнесшегося по шахте.

Он ждал, но не стал звать вторично. Он выучил этот урок на горьком опыте, когда его таинственный покровитель игнорировал Пасеваллеса почти месяц после того, как он позвал его слишком громко. Тот – или то, что пряталось в полном теней месте, казалось, питало отвращение к звукам и свету, и Пасеваллес не хотел лишиться его благосклонности.

Наконец, он и сам не знал, как это происходило, Пасеваллес понял, что он более не один. Одинокое слово спустилось к нему из какого-то неизвестного места, расположенного наверху, несколько слогов, произнесенных шепотом, лишенного тела и нечеловеческого, точно ветер.

– Говори.

– Мне нужен Свидетель. Я принес тебе поднос. – Пасеваллес поставил его на неровном каменном полу, стараясь не стучать и не потревожить пыль.

Бесплотный голос не произнес больше ни слова, но Пасеваллес услышал скрежет, огромная дверь у него за спиной поползла вверх, хотя он не понимал, с помощью какого механизма или магии: ему уже доводилось прикасаться к каменной двери – громадной и тяжелой. Он оставил свечу гореть в алькове – этот танец он повторял многократно и знал каждый шаг наизусть – потом вернулся по коридору, касаясь пальцами стены, нашел дверной проем и вошел в него. Затем массивная каменная дверь скользнула на место, после чего другой огромный камень стал подниматься вверх, и свет Свидетеля выплеснулся во все стороны, пока дверь со скрежетом опускалась у него за спиной.

Довольно долго Пасеваллес стоял, замерев и не сводя глаз с разлитого в комнате сияния, не в силах справиться с охватившим его восхищением: никогда прежде он не видел ничего подобного и не сомневался, что больше не увидит. Оно снилось ему множество ночей. Свидетель и скалистый постамент, на котором он стоял, были единственными предметами в крошечном помещении. Когда Пасеваллес в первый раз стоял перед ним, камень Свидетеля показался ему бесформенным. Однако сейчас картина стала почти привычной и знакомой, и он уже мог разглядеть, что пурпурно-серый кристалл имеет форму облака, бегущего по небу, плоского снизу, но с завихрениями и пиками, похожими на то, что может сделать пекарь с мукой, сахаром и яйцами. В самом его центре находился сферический источник света, желто-белого и холодного, превращавший несовершенную форму серого кристалла в темные линии, которые струились и вздымались вверх, и, хотя он множество раз наблюдал за ними самым внимательным образом, он ни разу не заметил, чтобы они действительно двигались.

И все равно это было красивое и поразительное зрелище, предмет, наделенный огромным могуществом. Пасеваллес приблизился к нему и протянул руки, в очередной раз поражаясь тому, что его детская уверенность оказалось верной, и он действительно не такой, как все остальные люди – выше их и выше их мирских судеб. То, что в первый момент было холодным, точно лед, быстро нагрелось под его пальцами, пока ему не стало трудно отличать, где заканчивается его плоть, а где начинается Свидетель. У Пасеваллеса появилось ощущение, будто он каким-то образом стекает вниз через собственные руки в сияющий камень. Тени в помещении исчезли, он плыл сквозь мрак, имевший длину и ширину, и ему казалось, что он может дотянуться до него и потрогать. Но он знал, что пытаться это сделать нельзя, как и двигаться неосмотрительно в темных подземных пространствах, или оскорбить существо, личность или призрак, позволившее ему прикоснуться к невероятному артефакту и использовать его в своих целях.

Использовал ли его таинственный покровитель Свидетеля? Пасеваллес сомневался, что когда-нибудь узнает ответ на этот вопрос.

Довольно долго Пасеваллес не замечал ничего, кроме этого не-места, в котором парил, и опасностей, его окружавших, опасностей, коих он не понимал, но должен был избежать, чтобы заставить Свидетеля сделать то, что ему требовалось. Затем он почувствовал, как из окружавшего его мрака что-то потянулось к нему и окутало, подняв в воздух с такой легкостью, словно он превратился в мошку в человеческой руке.

Хвала Лорду Песни, – сказал Пасеваллес, или подумал, что сказал, потому что слова и мысли становились странно взаимозаменяемыми, когда он пользовался Свидетелем.

Чуждое присутствие бывало веселым, а порой сердитым. И настолько сильнее его, что Пасеваллес знал: он никогда не сможет его до конца понять, и даже его лучшие догадки иногда оказывались совершенно неверными.

– Чего ты хочешь теперь, смертный? – спросил его голос.

– Со всем уважением, я хочу знать, почему мне не сказали, что король Хью также является частью происходящего. Его солдаты встречались с хикеда’я, об этом стало известно другим, и они рассказали о ней королю Саймону и его союзникам, что заметно усложнило мою задачу.

Он постарался, чтобы его речь звучала спокойно и убедительно.

– Ты думаешь, мы тебе что-то должны? – Существо, державшее его, больше не казалось веселым. – Ты думаешь, мы должны делиться с тобой всеми своими мыслями и планами?

– Нет, нет, конечно, нет. Но, если я для вас полезен, почему вы создаете мне проблемы? Хью капризен, даже для смертного. Вам не следовало ему доверять. Из-за своего высокомерия он совершил ошибку и выдал ваши планы.

Он почувствовал неудовольствие с другой стороны Свидетеля, словно его сердце сжала чья-то рука, и на мгновение Пасеваллесу показалось, что он сейчас упадет в обморок, по мере того, как росла боль. Неужели он для них всего лишь подопытный кролик, размышлял он, пытаясь сохранить собственное «я». Тот, кому сначала потакают, а потом отшвыривают прочь, и награда и наказание в любой момент могут поменяться местами.

– Ты представляешь для нас ценность, – сообщил ему голос с другой стороны Свидетеля. – Только не думай, что это дает тебе право ставить под сомнение нашу Королеву и ее ближайших слуг.

– Нет, – сказал он. – Никогда. Но сейчас обитатели Хейхолта знают, что хикеда’я вошли в земли смертных. Они готовятся к обороне. И вместо того чтобы нанести внезапный удар, вам придется сражаться.

На этот раз он воспринял холодную усмешку, которую помнил по предыдущим разговорам, означавшую полнейшую уверенность в собственном могуществе. Только от этой усмешки у него по спине побежали бы мурашки, если бы он был сейчас способен чувствовать собственную кожу.

– А тебе не приходило в голову, что мы хотели, чтобы они узнали? Мы долго страдали, и мы жаждем мести. Мы не хотим бескровной победы. – Мгновение или нечто ему подобное прошло в этом лишенном времени месте, но оно длилось достаточно, чтобы Пасеваллес успел услышать малую часть мыслей собеседника – размытые, окрашенные красным сполохи огня и многочисленные убийства, внезапные, как вспышка молнии. – К тому же, поздно тревожиться о том, что уже свершилось.

– Но вы выполните условия нашей сделки? Ведь вы клялись священными именами, Садом, Тзо и Хамако?

Усмешка исчезла, остался лишь холод.

– Мы не можем поступить иначе. Мы дадим тебе то, что обещали. Тебе придется стоять над трупами твоих смертных собратьев, чтобы получить обещанное, но мы тебе это дадим. Что же до приготовлений других смертных, они ни к чему не приведут. А теперь, есть ли у тебя другие причины тратить наше время?

Пасеваллес, который чувствовал себя обессиленным, точно птица, попавшая в штормовой ветер, и смущенным только от того, что находился так близко от голоса, который говорил от имени Королевы Наккиги, смог произнести лишь одно короткое слово:

– Нет.

В следующее мгновение темное холодное присутствие исчезло, Пасеваллес вновь оказался в крошечной комнатке и отвел глаза от Свидетеля. Он тяжело дышал, колени у него дрожали, и он немного постоял, приходя в себя.

Когда ему в первый раз дозволили воспользоваться Свидетелем, это стало невероятным, потрясающим опытом, и он даже представить не мог, что можно оставить такую поразительную вещь под землей. Он даже поднял ее, хотя Свидетель был очень тяжелым, рассчитывая, что сумеет перенести его в одно из потайных мест в Хейхолте, но уже через несколько мгновений едва не разбился насмерть в шахте, открывшейся в полу помещения, где находился Свидетель.

Он выучил урок. Пасеваллес понял, что ему следует играть по правилам, которые установил его таинственный покровитель, если хочет еще раз прикоснуться к такому могуществу.

Он подошел к двери с пустыми руками, как поступал всякий раз после полученного урока. Каменная глыба с негромким скрежетом поднялась вверх, и он шагнул в коридор, взял свечу из алькова, увидел, что поднос так и остался стоять на прежнем месте, и начал подниматься вверх, к миру света, воздуха и смертных людей.

### Глава 29. Берег трупов


Когда Зои жила с Асталинскими сестрами, пожилая женщина из Риммерсгарда, верившая в постулаты старой религии, рассказала ей, что происходит с человеком после смерти, о долгом путешествии по ледяным и каменным полям и подъеме на Гору Слез. Там недавно умершим предстояло пройти через змеиное поле, мимо гигантского пса по имени Голод, перебраться на другой берег Ревущей реки, полной острых мечей, которую можно пересечь только по Кнокспану, костяному мосту, неспособному выдержать тяжесть живого мужчины или женщины, пока они не доберутся до Побережья Трупов, откуда начинаются земли Мортгинн, королевы подземного мира.

Эти воспоминания преследовали Зои, точно не знающие устали призраки, когда двое безмолвных стражей вели ее все глубже и глубже в Наккигу, по практически лишенным света коридорам Королевского лабиринта. Дворец сам по себе являлся целым миром, изощренным и безумным – или так его воспринимала только ошеломленная Зои, – с бесконечными лестницами, сбивающими с толку переходами, бесконечно сворачивающими в разные стороны, точно в гнезде роющих туннели насекомых. Она слышала какие-то шумы, но такие слабые, что не могла понять, это чьи-то голоса или шепот воздуха на глубине.

«Это Царство Мертвых, и я умерла, – думала она. – Королева Мрака жива и ждет меня, а я не в силах повернуть назад».

Ее страх усиливался, он перемещался внутри ее тела, точно смертельная лихорадка, и ей трудно было идти и не спотыкаться. Один или два раза ее ужас становился таким всеобъемлющим, что Зои казалось, будто у нее вот-вот остановится сердце. И она молилась, чтобы так и произошло, потому что смерть наверняка была лучше того, что ее ожидало.

Она подумала о своем любовнике Вийеки, единственном в огромной темной горе, кто был к ней добр, ей стало интересно, узнает ли он когда-нибудь, что с ней случилось. Сообщит ли ему об этом жена Кимабу, полная отвратительной радости. Или она сохранит все в секрете и просто скажет, что Зои, его смертная любовница, сбежала?

И что будет с Нежеру? Зои с постоянной болью думала о дочери. Так уж получилось, что ее дитя почти не знала мать. Совсем в юном возрасте девочку отняли у матери и отвели в проклятую коробку, где оценили и отправили в Орден Жертвы, чтобы вырастить из девочки не знающую любви убийцу. Что скажут Нежеру о смерти ее матери? Испытает ли она печаль, или только стыд?

Путешествие через Царство Смерти казалось длинным, как целая жизнь, или даже еще длиннее.


Зои всегда плохо видела в глубинах Наккиги, где было так мало факелов и светильников, но другие ее чувства оставались острыми, как прежде. Ее провели по очередному непримечательному коридору, где гуляло каменное эхо, и она вдруг почувствовала, что все изменилось. Она больше не слышала отдаленного гула приглушенных голосов, до нее больше не долетали запахи еды или ароматных масел, которыми пользовались аристократы хикеда’я. Ее стражи не произнесли ни единого слова, но она ощутила перемену даже в них, они замедлили шаг, и их почти бесшумное дыхание стало неровным.

Зои поняла, что им не по себе. Ее стражи, избранные Зубы королевы, боялись места, куда они пришли.

Наконец перед ними появилась более глубокая тень, и Зои поняла, что это дверной проем. Стражи взяли ее за руки и все так же молча толкнули внутрь. Зои споткнулась и едва не упала. После того как она восстановила равновесие в непроглядной темноте, у нее возникло ощущение, что она парит в пустоте. Лишь камень у нее под ногами оставался реальным, а также запах холодного сухого воздуха и смутное ощущение свободного пространства вокруг. Потом дверь у нее за спиной с тихим стуком закрылась, по открытому пространству прокатилось и стихло эхо, и Зои осталась одна в темном сердце горы. Но ее одиночество оказалось недолгим.

Зои увидела на некотором расстоянии едва различимую бледную фигуру, дрейфующий овал, испускавший свет, точно блуждающий огонек на болоте. Она шагнула назад, наткнулась спиной на массивную дверь, попыталась отыскать засов, но не сумела. Овал плыл к ней, за ним следовали другие, два, три, полдюжины слабо светившихся силуэтов в воздухе. И только после того как они приблизились к ней, описывая извилистые линии, Зои поняла, что мерцающие объекты – это маски.

Когда ближайшая оказалась совсем рядом, Зои увидела, что у масок открытые рты и круглые глаза, как у стонущих лиц страдающих жертв, – но глаза, как она успела разглядеть, оказались лишь резными поверхностями. Эти существа, кем бы они ни были, не могли видеть.

Зои закричала и заплакала, когда холодные руки сомкнулись на ее запястьях, безмолвные существа подняли ее – ноги Зои теперь едва касались каменного пола – и понесли вперед. Она не могла разглядеть тел под светящимися масками, но ощущала некие намеки на одеяния, волнующиеся, словно темный дым. Запах древних гниющих одежд наполнил ее ноздри, и, хотя она не слышала дыхания странных существ, Зои чувствовала, как они поют в ее мыслях медленную скорбную песнь, слов которой она не понимала, а мелодию никогда прежде не слышала, но та все равно казалась ей знакомой.

Ее мысли разлетелись на мелкие осколки, когда тени приняли Зои.


Когда Зои пришла в себя, она обнаружила, что лежит на жесткой земле в темноте. Некоторое время она лишь дышала, потому что дышать – значило быть живой, а она искренне удивилась, когда поняла, что жизнь ее еще не покинула. Затем снова началось пение, и на этот раз оно доносилось со всех сторон и даже сверху; и по мере того, как набирала силу странная, почти лишенная мелодии песнь, начал разгораться свет, сначала лишь немногим ярче искр, что трепещут за закрытыми веками, но постепенно Зои сумела различить холодное синее сияние, ограниченное углами и прямыми линиями.

Это был ящик. Нет, и ее охватил ужас, большой каменный гроб, стоявший перед ней, а свет внутри него становился все ярче. Теперь Зои уже видела то, что находилось вокруг – широкие и высокие пространства, по большой части погруженные в глубокую тень. Через мгновение свет стал настолько ярким, что она сумела разглядеть ту, что лежала в гробу.

Сначала она уловила блеск серебряной маски королевы, затем контуры рук Утук’ку в белых перчатках, которые поднялись вверх и сомкнулись на боковых стенках гроба, точно когти снежной совы. Зои хотела только одного – вскочить на ноги и бежать, бежать и бежать, но ноги ей больше не повиновались. Она попыталась воззвать к Богу, ко всем богам, к любому, кто мог ее услышать, но великое молчание снизошло на нее, тяжелое, как сама гора, и она не могла его нарушить, как бы сильно ни старалась.

Королева норнов села в своем продолговатом гробу, медленно повернулась, и две лишенных света дыры в серебряной маске остановились на Зои.

Ты та, что жила в доме Вийеки сей-Эндуйа. – Это не было вопросом, и ни одно слово не прозвучало вслух. Нет, слова формировались внутри головы Зои, как лед, распространяющийся по поверхности лужи. – Ты та, что родила полукровку Жертву Нежеру.

Зои не могла говорить, не могла даже представить, что может говорить, ей оставалось лишь молиться, что ее конец будет быстрым. Королева Севера потянулась к ее мыслям и принялась перебирать воспоминания, вытаскивая их и выворачивая, как сеть, полную извивающихся рыб, и Зои ничего не оставалось, как терпеть это странное вторжение. Поиск королевы был быстрым и жестким, и, если бы Зои не онемела по воле королевы, она бы кричала без остановки из-за грубой и жестокой силы, во власти которой находилась.

Потом чужое присутствие исчезло из ее разума. Некоторое время королева сидела неподвижно, но ее глаза продолжали смотреть на Зои, а та сидела околдованная, как маленький мохнатый зверек перед извивающейся змеей. Из темных теней на краю пещеры вновь появились светящиеся маски и приблизились к огромному каменному гробу. Тихие и грациозные, подобные парящему гусиному пуху, они помогли королеве выбраться наружу и закутали ее хрупкое тело в плащ, который выглядел и звучал, точно шуршащие крылья тысяч бледных бабочек. Потом возникли новые фигуры в масках, они окружили Зои, подняли и унесли.

Ее вынесли из огромной пещеры, и она вновь стала перемещаться по темным шепчущим туннелям, и ее ноги едва касались земли, такие же беспомощные, как оторванный от ветки лист, подхваченный суровым ледяным ветром.


После победы над разведчиками Жертвами Нежеру побежала на юго-восток, чтобы поскорее покинуть территории, которые контролировали форты хикеда’я. Она знала, что ей грозит смертный приговор за убийство одного из солдат Ринда, даже если забыть об обвинении в предательстве, исходящем от Саомеджи.

«Неужели таким был план Ярнульфа? И он хотел меня уничтожить? – Она выругала себя за то, что позволила своим мыслям отвлечься на вопросы, не имевшие ответов. – Ведь если меня поймают, мне грозит позорная смерть, гораздо более жестокая, чем все, что он может проделать с моими товарищами».

Быть может, ей оставался только один достойный выход: позволить себя поймать и казнить, молча умереть и разрушить план смертного.

«В противном случае, я позволю страху перед пытками – или просто перед физической болью – помешать мне выполнить свой долг перед Всеобщей Матерью».

Но каким стал ее долг после того, как она изгнана и опозорена? Нежеру больше ничего не знала, и это было для нее страшнее всего.

Нежеру лежала на животе на заросшем травой холме и смотрела в сторону южного горизонта. В надежде понять, где она находится, Нежеру взобралась на гранитный отрог, выступавший над холмистой долиной. Во время обучения Жертв им почти ничего не рассказывали о землях, которые начинались за территориями, принадлежавшими хикеда’я. Однако она знала, что когда-то – до того, как появились ненавистные смертные и их железное оружие – все принадлежало объединенным кланам Детей Ведьминого дерева, зида’я и хикеда’я.

Перед ней расстилалась холмистая долина, но она не была бесконечной. Слева, всего в нескольких лигах на юго-восток, шла бескрайняя граница Леса Души, где до сих пор жили зида’я. Вдоль восточной границы она увидела волнообразную линию ближайших гор, становившихся более высокими и отчетливыми по мере того, как они уходили к югу. Этот горный кряж ее народ называл Спина Земляной мухи, Секу ий-Сама’ан. Смертные дали ему имя Вильдхельм, и он являлся границей между древним лесом с одной стороны и страной смертных, Эркинландом. И не имело значения, какую сторону Секу она выберет – в любом случае она окажется в окружении смертельных врагов.

Ворковавший на дереве у Нежеру за спиной голубь внезапно смолк, и в это мгновение тишины она услышала, как посыпались внизу мелкие камушки, и мгновенно насторожилась. Она подползла к краю гранитного уступа и застыла в абсолютной неподвижности, наблюдая за тропой, по которой недавно поднялась сюда, пока не заметила движение на фоне травы, колыхавшейся под порывами ветра.

Она увидела, что это не олень или другое луговое животное, и сердце у нее сжалось, Нежеру поняла, что это Жертва хикеда’я, шедший по ее следу к гранитному отрогу. Нежеру молча выругалась, когда увидела, что за ним бесшумно идет еще один воин, и поспешно отползла, точно краб, чтобы видеть всю тропу, но не обнаружила других врагов, лишь две лошади стояли у подножия отрога.

Однако оба ее преследователя держали в руках луки, Нежеру не хотела ждать, когда они ее обнаружат, поэтому вытащила из ножен Холодный Корень и стала бесшумно красться вдоль вершины, пока не оказалась на четвереньках примерно в двадцати локтях от тропинки, по которой должен был пройти первый из хикеда’я. Наконец перед ней бесшумно появилась невысокая фигура. Нежеру затаила дыхание, дожидаясь подходящего угла для атаки, и прыгнула вниз на воина в доспехах.

Нежеру рассчитывала убить первого врага сразу – сломать ему шею или спину, после чего заняться вторым – до того, как полетят стрелы. Но ей не повезло, она нанесла Жертве лишь скользящий удар, неловко приземлилась, потеряв равновесие, и покатилась вниз по крутому склону. Однако ей удалось ухватиться за прочный корень и снова атаковать воина, пытавшегося подняться после внезапного нападения Нежеру. Удар ее ноги пришелся ему в плечо, и одна из его рук бессильно повисла. Он не успел даже повернуться, когда взмах Холодного Корня снес ему голову.

Вторая Жертва, женщина, появилась снизу с луком наготове, но, хотя ее первая стрела задела бедро Нежеру, у нее не было шанса на второй выстрел. Нежеру подхватила крупный камень и швырнула его в свою преследовательницу, вынудив отскочить в сторону. Но к тому моменту, когда она приготовилась сделать второй выстрел, Нежеру уже оказалась рядом, и хотя Жертва была неплохим воином, она не прошла ту подготовку, которая выделила Нежеру из ряда обычных Жертв и сделала ее одним из смертельно опасных Зубов королевы.

Когда второй мертвый враг упал к ее ногам, Нежеру наклонилась, чтобы осмотреть труп, и увидела эмблему Боевых Сорокопутов. Нежеру невероятно удивилась и пришла в уныние – она не ожидала, что ее будут преследовать так далеко в пустоши – почти до самых земель смертных.

Она постаралась как можно быстрее спуститься с гранитного холма, опасаясь, что там могут оказаться другие преследователи, но нашла лишь одинокую лошадь: другая испугалась и сбежала. Нежеру пожалела о ее побеге – она могла бы дать ей достаточно мяса, чтобы продержаться целую луну – тем не менее, теперь она могла двигаться дальше верхом.

Вскочив в седло, Нежеру окинула взглядом огромную горную стену и бесконечный с виду лес, который выглядел еще более устрашающим, когда она спустилась с холма. Нежеру знала, если она отправится в Лес Души, то рискует встретиться там с самыми хитроумными врагами ее народа – зида’я. Но по другую сторону Спины Земляной мухи ее поджидали тысячи смертных. И она больше не могла откладывать решение: не вызывало сомнений, что ее будут продолжать преследовать другие Жертвы, и едва ли они далеко отстали от тех, которых она убила.

Нежеру выбрала лес.


Зои пришла в себя в кромешной темноте, почти уверенная, что ее путешествие в страну мертвых продолжается. Она уже собралась потянуться вниз, чтобы проверить, есть ли у нее на ногах туфли из березовой коры, как в безрадостной легенде, но поняла, что, хотя и лежит на холодном каменном полу, ее накрыли одеялом, от которого остро пахнет живыми телами, а еще она почувствовала, что сердце по-прежнему бьется у нее в груди.

Она села, жалея, что дворцовая стража отобрала у нее ни’йо вместе с остальными ее жалкими вещами, и услышала, как открывается дверь. Внутрь пролился свет, тусклый, едва ли способный придать форму хотя бы чему-то, но позволивший Зои понять, что она находится в маленькой камере. Она попыталась отползти в угол, но ее тут же схватили за руку и заставили подняться на ноги.

«Они собираются меня убить, – подумала она. – Или сделать что-то похуже». Ей показалось, что ноги у нее превратились в масло, и она чуть не повалилась назад, но в крошечной камере перед ней стояли два громадных солдата в шлемах, которые держали ее за руки, чтобы она не упала.

«Нежеру, дочь, я сделала для тебя все что смогла. Я дала тебе жизнь. И то немногое, что у меня есть, я отдаю тебе».

Зои вывели в коридор. Охваченная паникой, она обнаружила то, чего никак не ожидала – место где-то внутри, в котором ужас исчез, и началось принятие.

«Вийеки, – подумала она, – я любила тебя, как могла. Иногда я боялась, что ты относишься ко мне, как к домашнему животному, но я отдавала тебе всю себя. И, если сейчас меня убьют, этого им не отнять. Они не смогут сделать так, словно ничего между нами не было».

Стражники были в строгих белых доспехах Зубов, украшенных символом Лабиринта королевского дворца Омейо. Их лица с заостренными чертами, видневшиеся в прорезях шлемов, ничего не выражали, но они не выказывали излишней жестокости по отношению к Зои и позволили идти самой, хотя без особых усилий могли тащить навстречу судьбе.

«Способны ли они чувствовать жалость к смертным? – подумала Зои. – Или им просто все равно?»

Ее довольно долго вели по гладким древним камням. Коридоры освещались только тонкими плоскими дисками в потолке, в которых могли быть такие же кристаллы, как в ее утраченном ни’йо. Если не считать нескольких рун хикеда’я, начертанных на стенах в тех местах, где скрещивались коридоры, смотреть было не на что, ничто не могло отвлечь Зои от холодного тяжелого ужаса ее страшного положения.

Они подошли к лестнице, ступеньки которой были сильно стерты посередине тысячами ног, ступавших по ним в течение столетий. Наверху лестницы находилась площадка и огромная черная дверь, а перед ней стояли еще несколько стражей в таких же белых доспехах Королевских Зубов.

Два ее стража обменялись знаками со стражами у дверей и провели Зои внутрь, где по сравнению с темными коридорами все было залито ослепительным светом. Пока она пыталась привыкнуть к другому освещению, стражи ее отпустили, повернулись и ушли, и она услышала, как огромная дверь закрылась за ними с глухим окончательным стуком.

В помещении было полно мерцающих свечей – дюжины. Быть может, даже сотни – они стояли в нишах и на подставках. Глаза Зои наполнились испуганными слезами, отчего пламя свечей стало расплываться на сотни ярких пятен, а она сама, сдаваясь, в изнеможении опустилась на пол. Ее момент спокойствия и смелости прошел. Она могла лишь сжаться и ждать смерти.

– Встречай Высокую Затворницу, – произнес женский голос из задней части комнаты. – Ты меня слышишь? Подними голову, смертная. Наша госпожа хочет видеть твое лицо.

Зои вытерла глаза рваным рукавом платья, которое она носила с тех пор, как ее вытащили из убежища в домике у озера. Свечи образовывали проход света, ведущий к дальней части комнаты, где на стуле с высокой спинкой кто-то сидел. На одно ужасное мгновение Зои показалось, что это сама королева, пришедшая понаблюдать за ее казнью, и едва не закричала от ужаса, но тело женщины выглядело не таким хрупким, как у королевы, на ней было серое, украшенное стеклярусом одеяние и высокий головной убор, сделанный – как показалось Зои – из черепа огромной рогатой змеи. К тому же ее маска также отличалась от маски королевы. Она напомнила Зои слепых слуг, помогавших королеве подняться из каменного саркофага, только внутри этой мерцал темный взгляд, внимательно изучавший Зои, хотя голова и высокий головной убор ни разу даже не дрогнули.

– Склонись перед Высокой Затворницей Энкиной. – Говорившая стояла сразу за фигурой на высоком стуле, а ее лицо скрывал капюшон темного плаща.

Зои склонила голову и коснулась лбом холодного камня.

– Ты можешь поднять голову, смертная. – Новый голос был глубоким, медленным и полным уверенной властности. Зои повиновалась. – Значит, ты смертная рабыня из дома Вийеки, – продолжала Затворница. – А до этого ты жила на севере, среди смертных, которые называли себя Асталинскими сестрами.

Зои было странно слышать о своем прошлом, таком незначительном, но сейчас о нем говорили так, словно все о нем знали. Зои испытала такое потрясение, что ответила только после длительной паузы.

– Да, – наконец сказала она.

– Говори громче, – потребовала Высокая Затворница.

– Да, это так, – уже громче ответила Зои.

– В таком случае ты можешь поблагодарить духов, в которых верит твой народ. Потому что тебе оказана высокая честь.

Среди хикеда’я любая смерть смертного, которая не заканчивалась изуродованным телом, выброшенным в Поле Безымянных, считалась незаслуженным даром. Зои ничего не сказала, но почувствовала, как ее сердце стало еще быстрее качать кровь по венам, и с удивлением спросила себя: как долго будет продолжаться этот простой, но успокаивающий процесс.

Женщина в маске не шевелилась, но в ее голосе появилось легкое раздражение.

– У тебя есть слова благодарности? – спросила Затворница.

– Благодарю вас. – И если ее действительно ждет безболезненная смерть, ее благодарность была искренней. – Благодарю вас, миледи.

– Подойди ближе.

Зоя попыталась встать, но ноги все еще отказывались ее держать, и она поползла вперед по полированному камню, пока не оказалась на коленях в нескольких шагах от возвышения, на котором стоял стул с сидевшей на нем Высокой Затворницей.

– Ни одно из слов, прозвучавших здесь, не может быть произнесено в присутствии кого-то другого, если только тебе не задаст вопрос тот, кто наделен властью. Ты поняла?

– Да, – сказала Зои.

– Да, Высокая Затворница, – раздраженно подсказала та, что стояла за стулом.

– Да, Высокая Затворница, – повторила Зои, на мгновение ощутив глупую надежду.

Неужели они не казнят ее прямо сейчас?

– Слушай внимательно, потому что я не стану повторять. Скоро королева покинет Наккигу ради великой и святой миссии. Такого не случалось в течение многих Великих Лет. Когда Всеобщая Мать отправится в мир, она хочет, чтобы ее сопровождало хотя бы одно существо, знакомое с искусством врачевания смертных. Нашей королеве известно, что существуют растения и лекарственные травы, которые не умеет использовать ее собственный орден целительства, ведь мы очень долго не имели доступа к землям, которые ваши предки у нас украли. Тебя учили этому, пока ты жила среди Асталинских сестер, не так ли?

Зои резко втянула в себя воздух. Уже одно то, что королева собиралась покинуть свою гору, было удивительно, но еще больше поражало, что не имевшая возраста Утук’ку хотела получить помощь смертной. И даже если королева прочитала в мыслях Зои воспоминания об Асталинских сестрах и пройденной ею подготовке, как она узнала, где их искать?

Она едва не задохнулась от ужаса, когда поняла, что слишком долго молчит.

– Да, Высокая Затворница, – быстро сказала Зои. – Да. Меня обучали искусству целительства при помощи лекарственных растений, следить за реакциями тела, а также регулированию телесных жидкостей, определению негативного влияния на сердце, легкие и желудок. Нас учили многим полезным вещам. – Теперь, когда появился шанс, что она сможет жить, слова полились из нее потоком отчаянной надежды.

– В таком случае ты будешь дальше жить под руководством Ордена Затворниц и служить Матери Народа, как она того пожелает.

– Я буду делать все, о чем меня попросят, миледи. И повиноваться всегда и во всем.

Зои боялась, что Высокая Затворница и ее служанка услышат стук ее сердца, громкий, точно похоронный барабан тритингов. Она будет жить! Во всяком случае, еще некоторое время. Но она будет жить.

– Да, ты будешь. Ни одному смертному еще не оказывалась такая честь – и такое доверие. – Высокая Затворница Энкина говорила так, словно не полностью одобряла такое решение королевы. – Но если ты обманешь наши ожидания или нарушишь доверие, твоя смерть будет ужасной. Ты меня слышишь?

– Да, Высокая Затворница.

– А сейчас можешь идти, и жди, когда тебя призовут. Все, кто ухаживают за телом королевы, должны это делать в темноте, потому что так хочет Всеобщая Мать. И ни одна из ее служанок не может ее увидеть. Поэтому завтра ты будешь ослеплена. А теперь радуйся полученной чести, но никогда не забывай о доверии, которое тебе оказано, смертная.

– Ослеплена? – Но Зои едва успела пролепетать это слово, как услышала, что двери у нее за спиной открылись и раздались тихие, как шепот, шаги ее стражей, которые пришли, чтобы ее увести.

### Глава 30. Звездное колесо


– Вы оказали мне любезность, согласившись со мной встретиться, королева Мириамель. Я покорен вашей добротой. – Астролог в сверкающем темно-синем одеянии, украшенном серебряными звездами, поклонился так низко, что Мири показалось, будто на скамеечку для ног набросили дорогой гобелен. – Значимость нашего искусства так редко оценивают по достоинству.

– Пожалуйста, встаньте, – сказала она. – И добро пожаловать, Оппиданис. Если честно, герцогиня Кантия очень лестно о вас отзывалась и просила меня вас принять.

Он коротко кивнул.

– Герцог и герцогиня – на самом деле, весь Хонса Бенидривис с незапамятных времен поддерживали искусство астрологии.

«За исключением того случая, когда Бенидривис выбросил одного из вас с балкона, когда он сказал что-то, ему не понравившееся», – подумала Мири, но, конечно, ничего не сказала вслух.

– Что я могу для вас сделать? – спросила она.

– Всего лишь замолвить за меня словечко, чтобы помочь, ваше величество. Я создаю карту вашей семьи и ее королевских судеб по предсказаниям звезд, как я уже сделал для герцогини Кантии. Вы уже видели Колесо Бенидривин?

– Извините, вы сказали Бенедривин?..

– Колесо звезд. Прошу меня простить, иногда я забываю, что не все, с кем я говорю, проводят свои дни, изучая старую историю и тому подобное. Я называю это «Колесо», потому что звезды путешествуют вокруг мира по кругу, а потому их влияние постоянно и предсказуемо.

– Ах, вот оно как. Нет, я сожалею, но мне не доводилось его видеть, – сказала Мириамель. – Я уверена, что оно просто замечательное.

– Скромность не позволяет мне с вами согласиться, но могу сказать, что это моя лучшая работа. Будет ли мне дозволено задать вам несколько вопросов, ваше величество? Он положил на колени большую сумку, стоявшую у его ног, а потом вытащил оттуда свитки пергамента. – Мне уже известна существенная часть истории вашей семьи, моя королева, ведь мы знаем, что ваша мать родилась здесь. – Он развернул сначала один свиток, затем другой, нахмурился и принялся их изучать. – Но, хотя мне известно, что ваш муж происходит из старой эркинландской королевской семьи, – самого Эльстана Фискерна, как все знают, знаменитого Короля-Рыбака, – я должен признать, что у нас в Наббане знают совсем немного об этой семье и ее истории.

Мири покачала головой.

– Боюсь, что вы предприняли совершенно безнадежное дело, сэр. Я почти совсем ничего не знаю о том, что происходило до рождения моего супруга, потому что он был сиротой. Его отцом был рыбак Илференд. Мать, дворцовая служанка по имени Сюзанна, умерла во время родов.

– Но сначала вашего мужа звали Сеоман? – спросил астролог.

– Да, но большинство называют его Саймон, так его имя звучит на вестерлинге, – сказала Мириамель.

– Конечно, конечно. – Оппиданис делал быстрые записи свинцовым стилом на полях пергамента. Его пальцы стали серыми от постоянного его использования. – А что вам известно о самом Эльстане Короле-Рыбаке? Существует знаменитая легенда о том, как он женился на какой-то водяной ведьме. Вам известна правда?

– Водяная ведьма! – Мири не смогла сдержать смеха. – Я никогда не слышала ничего похожего! Где вы такое узнали?

– Она встречается во многих старых историях, – чопорно ответил астролог. – Мы ничего не выдумываем, ваше величество. Мы постоянно стремимся к точности. На самом деле, это знаменитая история, и я удивлен, что вы ее не слышали. В ней рассказывается, как Эльстан встретил красивую женщину, которая купалась в озере, и влюбился в нее. Лишь позднее он узнал, что она дочь речного бога.

– Пожалуйста, Оппиданис. Я вижу у вас на шее украшенное самоцветами Дерево. Вы эйдонит. Неужели вы верите в речных богов, как наши древние предки?

– Нередко в каждой, даже самой древней и непристойной истории, есть доля истины. – Астролог стал похож на обиженного ребенка, казалось, еще немного, и он схватит свои пергаменты и записи и поспешно сбежит.

Мири вспомнила, что обещала Кантии уделить ему час.

– Так или иначе, но ни у кого нет доказательств, что эта история лжива, – уступила она. – Хейхолт существовал во времена Эльстана, но во всем Эркинланде едва ли имелись поселения, превышавшие своими размерами небольшие деревни, во всяком случае, мне так рассказывали. Вам лучше всего поговорить с лордом Тиамаком, нашим королевским советником. Он пишет книгу о Хейхолте и знает гораздо больше о Древнем Эркинланде, чем я.

– Благодарю вас, ваше величество. О лорде Тиамаке я знаю лишь по его репутации. Однажды я написал ему письмо, но не получил ответа. Быть может, вы замолвите за меня словечко?..

– С радостью это сделаю, – ответила Мириамель.

«Но он, скорее всего, не станет отвечать, – подумала она. – Тиамак находит время для любых ученых, но вряд ли его интересуют астрологи».

Она посвятила Оппиданису обещанный час, постаралась по возможности ответить на все его вопросы, хотя видела, что астролог разочарован небольшим количеством новой информации, которую ему удалось от нее получить. Жители Наббана всегда больше интересовались своим прошлым, чем эркинландцы, как прекрасно знали во всех великих домах Наббана, где маски и статуи прославленных предков украшали стены комнат и заполняли коридоры. Конечно, предки Саймона, пусть они и принадлежали королевской линии, оставались неграмотными и занимались охотой и рыболовством, периодически племена встречались, чтобы выбрать вождей, в то время как жители Наббана достигли высот утонченности. Где бы предки Саймона вешали свои посмертные маски? На деревьях? До прихода церкви, которая избавила Эркинланд от язычества, кто вел счет свадьбам и рождениям?

И все же, когда истекло время, отпущенное астрологу, и вернулась Кантия, вежливо задержавшаяся в дверном проеме собственных покоев, Оппиданис выглядел довольным. Перед уходом он низко поклонился, сопровождая поклон обильными изъявлениями благодарности, как королеве, так и своей покровительнице, герцогине.

– Вот видите? – сказала Кантия Мири, когда астролог ушел. – Разве он не показался вам ученым и приятным человеком?

– Да, конечно. Надеюсь, я ему помогла.

– О, а я надеюсь, что он, в свою очередь, поможет вам!

Мири с недоумением посмотрела на герцогиню.

– Каким образом? – спросила она.

– Рассказав вам, что уготовано звездами для вас и вашей семьи, конечно. До того, как родилась моя любимая Серасина и как я узнала, что беременна, Оппиданис сказал мне: «Скоро к вам придет огромная радость».

«Не слишком определенно», – подумала Мири.

– Как мило с его стороны, – ответила Мири. – А теперь скажи мне, что еще я должна сегодня сделать? У меня появилась какая-то странная усталость. Должна признать, дорогая Кантия, что ожидание подписания договора с ликтором Видианом и ведущими семьями лежит на моих плечах тяжким бременем, а мне так хочется поскорей вернуться в Эркинланд, к мужу. Вы с герцогом добрые и щедрые хозяева, но я тоскую по дому.

– Разумеется, в особенности если учесть, что произошло. – Кантия тактично не стала упоминать ни о смерти Иделы, ни пугающем исчезновении Моргана, но на несколько мгновений в комнате повисла неловкая тишина.

– Конечно, – наконец заговорила Мири. – И сегодня так тепло! Если от меня больше ничего не требуется, я бы хотела отдохнуть до вечерней трапезы.

Застенчивый взгляд Кантии поведал Мири, что ей не стоит рассчитывать, что в ее паломничестве ее ждет час или два благословенного сна.

– Прошу меня простить, но есть еще кое-что.

– О, Кантия, неужели ты серьезно? Мне жарко, я устала, и мое терпение стало коротким, как шея тупика.

– Если бы это был кто-то другой, не сомневайтесь, я бы сказала нет…

– О, Усирис, дай мне сил, неужели ликтор? Уж не знаю, смогу ли я сидеть смирно, пока он будет в очередной раз жаловаться на свою подагру или набирающую силу в Эрчестере Ереси Сулиана.

– Нет, нет. – Но Кантия все еще не смотрела Мириамель в глаза. – Боюсь, с вами хочет поговорить брат моего мужа.

Мириамель потребовалось несколько мгновений, чтобы понять смысл слов Кантии.

– Друсис? Граф Друсис пришел поговорить со мной? А я думала, что он снова отправился на восток после своей свадьбы.

– Он курсирует между Шасу Ориентис и домом Далло, как святой Танато, который всегда в движении и никогда не спит. – Герцогиня нахмурилась. – Но Пилигрим Танато делает божью работу. Как жаль, что я не могу сказать того же самого о Друсисе.

Мириамель громко вздохнула. Все ее леди вышли на свежий воздух, в надежде отыскать ветерок в тени сада, и в комнате не было даже дочери Кантии и ее молодой няни из Вранна, так что ей не требовалось скрывать свое раздражение.

– Неужели нет никакой возможности избежать беседы с ним? – спросила Мири.

Теперь Кантия стала похожу на фрейлин Мири, когда они пытались заставить ее что-то сделать – сокрушающихся, но полных решимости.

– Я бы очень этого хотела, ваше величество, но должна признать, что не вижу возможности отказать ему так, чтобы он не счел это оскорблением. Граф Друсис ждет уже довольно долго, он брат герцога, пусть и связавший свою судьбу с домом Ингадарис, а не со своим.

– Хорошо. В таком случае, я приму его в другом месте, не таком женском, как эта комната, – Мириамель заметила обиженный взгляд Кантии. – Я не хотела тебя обидеть, но я говорю на основании опыта. Мужчины, вроде Друсиса, обычно недооценивают наш пол, полагая, что мы способны лишь рожать детей и шить. Я не хочу сверх меры облегчать ему жизнь.

– Салюсера сегодня не будет целый день. Вы можете принять Друсиса в тронном зале или в кабинете герцога.

– Кабинет твоего мужа мне представляется хорошим выбором. У графа громкий голос, но там не будет сильного эха. Только сначала мне обязательно нужно плеснуть воды на лицо и немного привести себя в порядок. Здесь ужасная жара.


Джеса осмотрела коридор в обе стороны и только после этого отнесла маленькую Серасину в свою комнату и положила на кровать. Ребенок спал, поэтому Джеса пристроила по подушке с двух сторон от девочки, чтобы она не упала.

Джеса так и не смогла привыкнуть к тому, что у нее собственная спальня. Для девочки, выросшей в тесном домике, стоявшем на берегу лагуны Красной свиньи, где она спала в одной комнате с несколькими братьями и сестрами, не говоря уже о постоянно шуршавших насекомых, мышах и змеях, которые поселились в соломенной крыше домика, иногда бывало трудно уснуть в одиночестве. Тем не менее иногда она чувствовала благодарность за то, что могла побыть одна.

Проверив в последний раз Серасину – в этот жаркий летний день маленькое личико было более розовым, чем обычно, но в остальном ребенок выглядел спокойным, – Джеса взяла каравай хлеба, который стащила на кухне, завернула его в кусок промасленной ткани и достала сумку, спрятанную в шкафу, под одеждой.

«Сумка для побега, так назвала бы ее моя бабушка», – подумала она.

Несколько раз за жизнь каждого поколения с южных морей на Вранн налетали могучие ураганы, которые несли за собой такие ливни, что иногда возникало ощущение, будто на землю обрушился океан. Воющий ветер вырывал самые большие и старые деревья, в том числе даже мангровые с множеством корней, протянувшихся вдоль берега лагуны Красной свиньи, и все вранны знали, что оказаться на пути урагана очень опасно. Дома не выдерживали натиска бунукта – «злого ветра», как его называл народ Джесы, – и всякого, кто оставался внутри, могло раздавить вместе с домом или унести в неизвестном направлении, и несчастного больше никогда не видели.

Поэтому вранны убегали внутрь материка, на более высокую землю, и дожидались, когда природа успокоится. Бабушка научила Джесу всегда держать под рукой сумку для побега, наполненную едой, что не портится быстро, и чистой водой, обычно все это прятали в скорлупу кокосовых орехов и заклеивали пчелиным воском. Туда также складывали все, что семья не хотела потерять, – например маленькие, но важные похоронные камни, напоминавшие о любимых предках, или украшения и другие предметы, сделанные искусными мастерами, которые будет трудно восстановить.

Но Джесу не интересовали драгоценности и даже погребальные камни. Она хотела взять с собой только еду и воду. Она не могла забыть женщину с рынка по имени Лалиба и ужасные вещи, которые та ей сказала.

«Если ты меня не послушаешь, оно заберет и тебя! – предупредила ее старая женщина. – Большой Дом сгорит изнутри. Я это вижу! Многие умрут».

Джеса знала, что в мире есть множество вещей, желающих причинить людям вред. С самого детства ей рассказывали о гантах, водяных барсуках и речных кикиморах, и всех она видела на самом деле – пусть и с некоторого расстояния. Но существовали еще духи и другие ужасные вещи, которых гораздо сложнее увидеть, но опасная ненависть которых к людям известна всем. И именно такие женщины, как Лалиба – катуло, знающие духов, – чувствовали присутствие таких опасностей и предупреждали соседей, когда сердитый дух начинал преследовать жителей деревни, или обезумевший дух рыскал по болотам в поисках людей, у которых не хватило ума, и они отправились туда в одиночку. В такие времена люди действительно исчезали, и больше о них никто ничего не слышал, или их тела находили в таком жутком состоянии, что о них рассказывали шепотом из поколения в поколение.

Джеса знала, что не следует пренебрегать словами катуло, каким бы неожиданным ни казалось ее предупреждение. Она и сама видела признаки опасности, гнев множества людей и страх. Даже на рынке она замечала, как прохожие в ужасе подскакивали, услышав неожиданный крик, точно олени, испуганные упавшей веткой. Город Наббан был построен из камня, но жили в нем самые обычные люди, и они боялись. Охваченные страхом люди – Джеса успела это понять даже за свою короткую жизнь – так же опасны, как и мир вокруг. А в огромном Наббане очень многие жители чего-то боялись.

Когда Джеса переложила последние украденные припасы в сумку для побега, Серасина проснулась и принялась булькать в постели, потом она попыталась перекатиться через подушку и обиженно закряхтела. Сердце Джесы подпрыгнуло, точно рыба, пытающаяся преодолеть пороги в реке. А как же ребенок? Что делать с малышкой, которую она полюбила за последний год и о которой так долго заботилась? Как она оставит маленькую Серасину, чье странное красивое личико так отличалось от собственного лица Джесы, но все равно заставляло ее сердце биться, как фестивальный барабан, когда она ее видела или когда маленькая ручка ребенка, полная доверия и удовлетворения, сжимала ее пальцы?

Джеса закончила возиться с сумкой и завязала ее. Теперь она стала более массивной, и ее уже будет не так легко спрятать в шкафу; и ей пришлось потратить некоторое время, чтобы прикрыть ее одеждой. Конечно, она хорошо относилась к маленькому Бласису и к щедрой Кантии, но именно эту девочку, владевшую ее сердцем, Джеса не могла бросить.

«Я не должна думать об этом сейчас, – сказала она себе. – И не оставлю Серасину и ее мать, если только у меня не будет другого выбора. Но я не хочу, чтобы меня застали врасплох так далеко от моей семьи и дома, когда разгневанные духи, наконец, раздуют огонь войны.

Я не хочу умереть в этой чужой жестокой стране».


Граф Друсис вошел в кабинет герцога с уверенностью человека, который вырос в Санцеллане Маистревисе – впрочем, так ведь и было. Он пришел на встречу с королевой в доспехах, конечно, церемониальных: блестящем нагруднике, который никогда не знал ни единой царапины, а поножи и другие отполированные до блеска металлические части выглядели так, словно их должен носить император во время парада, а не воин, защищающий себя во время сражения. И все же доспехи и шлем, который он держал в руке, великолепно подчеркивали его красивое лицо и фигуру, о чем Друсис, конечно, прекрасно знал. А загорелая кожа делала его похожим на героическую статую его брата, герцога Салюсера, отлитую в бронзе.

Его поклон королеве был быстрым и коротким, как принято у солдат. Мириамель обнаружила, что Друсис ее забавляет и раздражает одновременно.

– Ваше величество, – сказал он, – я благодарен вам за то, что вы согласились меня принять.

– Милорд, разве я могла поступить иначе?

– Я пришел, потому что у меня еще не было возможности поблагодарить вас за отвагу, проявленную вами на свадьбе. Мне рассказали, что произошло, только после того, как я возвратился в Санцеллан, а потом мне пришлось снова покинуть город. Но я до конца жизни буду вам благодарен.

Мириамель улыбнулась и кивнула, но не удержалась, чтобы не поддразнить такую красивую, но застывшую в неподвижности цель.

– А вам уже удалось выяснить, кто решился на столь ужасный поступок? Кто осмелился послать вооруженных людей на свадьбу графа Далло в его собственном доме?

Следовало отдать должное Друсису: он не выглядел смущенным или виновным. Если, как подозревала Мириамель, отряд послал сам Далло, граф сумел показать, что ему об этом не известно.

– Нет. Но я обещаю, что когда я это узнаю, кому-то будет очень плохо.

Они немного поговорили о старом герцоге Вареллане, отце Друсиса и Салюсера, которому когда-то принадлежала эта комната. В целом Вареллан являлся не самым эффективным правителем, он получил трон только из-за того, что его старший брат Бенигарис убил их отца, а потом сам погиб, как узурпатор, так что о нем трудно было что-то сказать, и тема разговора постепенно иссякла.

– У меня такое ощущение, будто вы хотите еще что-то мне сказать, милорд, – наконец рискнула Мириамель. – Пожалуйста, я вас слушаю. Сегодня этот кабинет принадлежит мне, а не вашему брату. И никто не узнает, что вы пожелаете мне сообщить.

Друсис кивнул.

– Очень хорошо, ваше величество. Да, есть кое-что, но сначала я должен вас заверить, что я скажу это как ваш верный слуга.

– Продолжайте, – кивнула Мириамель.

Он нахмурился, но Мири знала, что это лишь его общее разочарование, не направленное против нее. Обычный взгляд Друсиса, словно ему не хватало слов, чтобы выразить все, что он хочет.

– Все предельно просто, ваше величество. Вы должны покинуть Наббан, – сказал Друсис.

– Что?

Он покачал головой:

– Это не угроза, я даю вам слово. В ваших жилах течет кровь нашего народа, но вы много времени провели в более мягких и добрых землях на севере. Вы не понимаете того, что здесь происходит.

Она не смогла не усмехнуться, когда Друсис назвал север, в особенности покрытый шрамами от зимних метелей Риммерсгард, мягким и добрым.

– И к чему может привести моя неспособность понять, милорд? – спросила королева.

– Ни к чему. Ничего не произойдет. И идея собрать вместе Ингадаринов, Бенидривинов и остальных, чтобы подписать договор с благословения ликтора Видиана, также ни к чему не приведет. Ничего не изменится, если не считать того, что противоречия станут еще более жесткими и, чтобы разрешить их, потребуется больше времени.

Мириамель бросила на него холодный взгляд.

– Мне представляется, будет работать договор или нет, зависит от подписывающих его сторон – в том числе и от вас, граф Друсис. Вы хотите сказать, что уже сейчас не намерены его соблюдать?

– Этот пакт… договор… наивно верить, что он принесет пользу. – На его щеках разгорелся румянец, и бронзовая кожа стала кирпично-красной. – Вмешательство посторонних только ухудшит положение.

– Пожалуйста, объясните, – сказала Мириамель.

– Вы и ваш муж… – громко начал он, но тут же опомнился. – Верховный престол считает, что можно изменить словами природу людей. Это не только глупо, но и опасно. Здесь, в Наббане, мы веками решали свои проблемы между собой. Иногда сменой правителя. В другие времена семьи Доминиата получали больше власти, или, наоборот, их власти лишали – второй вариант, как правило, лучше первого, здесь слишком много людей, желающих добиться успеха без риска. Когда мои предки проливали кровь в войнах Наббана, предки Доминайте Патрисе продавали товары паршивого качества императорскому трону и вынуждали войска на полях сражений голодать, не выполняя обещанных поставок.

– Но речь идет о договоре не только с Доминиатом, – ответила Мириамель достаточно спокойно, хотя ей совсем не нравилось, что с ней обращаются как с тупицей, не знающей истории. – Мы намерены собрать все дома – ваш и Далло, а также Клавин, Сулиан, Доэллин и Гермиан.

– От разговоров никогда не бывает пользы, – уверенно заявил Друсис, – и единственные договора, которые стоит подписывать, составляют после сражений, когда всем понятно, кто победил, а кто проиграл. Кроме того, вы поддерживаете моего брата в очень неудачное время, когда его трусость влечет за собой страшную опасность для всей страны – и для всего Верховного престола.

– Насколько я понимаю, вы говорите о тритингах, но мне трудно поверить, что человек, который чуть не стал на собственной свадьбе жертвой других жителей Наббана, ворвавшихся во дворец, может произносить подобные слова.

Друсис покачал головой и некоторое время молчал, словно старался справиться с разочарованием. Его размеры и очевидный гнев заставили Мириамель подумать, что ей, вероятно, не стоило встречаться с ним наедине. Она не испытывала страха, но и не чувствовала себя спокойной.

– Вы помните последнюю войну с тритингами? – резко спросил он.

Она спокойно посмотрела на него, стараясь дать сдержанный ответ, хотя чувствовала, что ею овладевает гнев.

– Да, граф Друсис, я не забыла. Мой муж вел наши армии в то сражение, возможно, вы вспомните.

Казалось, он не заметил ее неудовольствия.

– Совершенно верно. Тритинги перешли ваши границы, как регулярно переходят наши, и начали грабить и убивать ваших граждан. И ваш муж повел армию Эркинланда…

– Не только Эркинланда. Эрнистир и Риммерсгард воевали рядом с нами, – перебила его Мириамель.

– Да, да, – ответил Друсис, явно недовольный тем, что королева не дала ему договорить. – Но, когда сопротивление тритингов было сломлено, ваша армия просто повернула домой. Королю не пришло в голову объединиться с нами, и тогда Наббан с радостью нанес бы второй удар по южным землям общими силами. Вместе мы уничтожили бы тритингов, но вы позволили им уйти, слегка потрепав их силы. Вот почему сейчас они стоят на пороге Наббана, и теперь у них более многочисленное войско.

Мириамель почувствовала, что краснеет, услышав столь пренебрежительное описание долгой и кровавой войны, и сделала глоток вина перед тем, как продолжить.

– Прежде всего, милорд, вы слишком легко управляетесь с фактами. Тритинги, которые перешли наши границы – кланы, воевавшие со старым Фиколмием из Высоких Тритингов, – атаковали наших граждан, убивали домашний скот и сжигали деревни. Но здесь, в Наббане, вы переселили своих граждан на их земли – земли, которые принадлежали тритингам. А это совсем не одно и то же.

– Это всего лишь игра словами.

– Я еще не закончила, сэр. Вы также говорили о том, что хотели бы раздавить всадников тритингов нашими объединенными армиями. И куда бы направились остальные тритинги, когда мы начали бы их «давить»? Разве в этом случае война не распространилась бы во все стороны, и погибли бы не только те, кто поставил себя вне закона? И что стало бы с другими обитателями лугов, женщинами и детьми, а также с тритингами, не принимавшими участия в войне?

– Вы говорите так, словно они цивилизованный народ, – нахмурившись, ответил Друсис. – А это не так. Они паразиты, которые размножаются до тех пор, пока не оказываются повсюду, после чего начинают воровать у соседей, чтобы кормить своих детей. – Он сделал видимое усилие, чтобы вернуть себе спокойствие. – Ваше величество, чтобы вы обо мне ни думали, мы на одной стороне. Ваша миссия – одарить всех законами, защитой и благами Верховного престола, почему бы не включить в это число тритингов? Если вы о них беспокоитесь – что, на мой взгляд, глупо, но лишь показывает, что ваше женское сердце добрее моего, – так почему бы не взять их под крыло Верховного престола, как и всех нас? Хотим мы того или нет.

Мириамель встала.

– Милорд, вы продолжаете говорить о вещах, которые мне прекрасно известны, как будто я глупая девчонка с фермы, а не королева. Верховный престол моего деда возник после того, как он победил все государства, которые пытались его покорить. Но вместо того, чтобы их поработить, мой дед сделал их частью своего королевства. Когда он разбил армию Наббана, разве он распустил Доминиат? Разве уничтожил семью последнего императора после сражения при Нирулаге? Нет, он не сделал ничего подобного – а ведь это была ваша семья.

После того как Ардривис сдался, мой дед, король Джон, передал правление Наббаном вашему прадедушке, Бенидривису, под присмотром Верховного престола. Ваш народ не был порабощен. Осмелюсь заметить, что большинство обычных людей, фермеры, пастухи и купцы даже ничего не заметили – быть может, их жизнь даже стала лучше.

Она подошла к Друсису.

– Если настанет день, когда придется выбирать между нашей свободой и свободой тритингов… ну, тогда мы вернемся к этому разговору и, возможно, придем к согласию. Но не сегодня, граф Друсис.

Однако он не отступил и не только сумел взять под контроль свою ярость, но у него на лице появилось нечто, похожее на раскаяние, что удивило Мириамель.

– Ваше величество, – сказал он и, к ее удивлению, опустился на одно колено, – давайте не будем расставаться на такой грустной ноте. Мы спорим из-за слов, которые, быть может, будут написаны в исторических книгах, но меня интересует лишь то, что произойдет сейчас. Опасность грозит не только Наббану, если вы останетесь здесь и навяжете нам вашу глупую политику, эти пакты и договоры, которые не переживут следующего развития событий. Кроме того, вы ставите себя под удар. Здесь существуют течения, о которых вы даже не подозреваете, не говоря уже о том, чтобы успешно в них лавировать. Мы всегда решали свои проблемы сами. «Иногда семья должна пролить свою кровь, чтобы выжить» – гласит одна из наших самых древних пословиц. Я прошу вас, если вас не волнует все остальное, сказанное мной, поверьте, что мои тревоги не следствие эгоизма.

– Я так никогда и не думала, – ответила Мириамель, но поняла, что ее слова прозвучали не слишком убедительно.

– Империя должна расти и развиваться или умереть, в том числе и Верховный престол, – сказал Друсис. – Даже сейчас наши корабли находят пути через Южные проливы, которые оставались закрытыми для нас в течение многих столетий. Мы можем найти там новые земли, или живущие там люди и другие существа найдут нас, но в любом случае перемены неизбежны. Мир не может длиться вечно.

– Сказать, что мир не длится вечно или что империя должна расти или умереть, все равно что говорить: имеют значение только рождение и смерть, – ответила Мириамель. – А большая часть жизни, проходящая между ними, – всего лишь простая и трудная работа человека. Я полагаю, что женщины понимают это лучше, чем мужчины. – Она протянула к нему руку, предлагая встать. – И знайте, лорд Друсис. У вас есть долг, как вы сами его понимаете, но и у меня имеются собственные обязательства. Но если в моей груди бьется женское сердце, из этого не следует, что моя смелость или моя вера меньше, чем ваши. Я буду делать то, что, на мой взгляд, лучше для Верховного престола и Наббана. Иначе я поступить не могу.

Он встал, быстро поцеловал ей руку и снова коротко поклонился, как боевой офицер после беседы со старшим офицером.

– Я надеюсь, что в будущем мне не придется сказать вам: «Я вас предупреждал, ваше величество». Я желаю вам хорошего дня. Пожалуйста, передайте брату и его жене мои наилучшие пожелания.

После того как Друсис ушел, Мириамель довольно долго оставалась в кабинете герцога, разглядывая висевшие на стенах картины, которые рассказывали о военных триумфах и величии Наббана.

И лишь на немногих из них показаны кровь и страдания невинных, которые неизбежны, когда мужчины начинают сражаться за свои благородные цели.


КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА

## Глоссарий


Люди

Эркинландеры

Аарт, брат, кузнец в Аббатстве святого Катберта

Абигейл, старшая горничная в Хейхолте

Боэз, епископ, недавно получил высокую должность Главного альмонария Хейхолта

Брат Гирт, колесный мастер в аббатстве святого Катберта

Брат Этан, монах-эйдонит, также известный как «Этан фратилис эрсестрис»

Даглан, аристократ, посол в Эрнистире

Дина, придворная дама в свите королевы Мириамель

Джек Мундвод, мифический лесной разбойник

Джервис, эскритор, занимает высший религиозный пост Эркинланда

Джеремия, лорд-гофмейстер Хейхолта

Джон Джошуа, принц, покойный сын короля Саймона и королевы Мириамель; отец принца Моргана и принцессы Лиллии

Джон Пресбитер, бывший Верховный король; дед королевы Мириамель; также известный под именем Престер Джон

Джошуа, принц, брат короля Элиаса; дядя королевы Мириамель, пропал двадцать лет назад

Джубал, сэр, рыцарь

Закиель, сэр, из Гарвинсволда, капитан эркингардов; командир сэра Кенрика

Зои, любовница лорда Вийеки, мать Жертвы Нежеру, в прошлом Дерра, дочь принца Джошуа

Идела, принцесса, недавно погибшая вдова принца Джона Джошуа; дочь герцога Осрика

Илференд, рыбак, отец короля Саймона

Кафф, молодой человек из Наглимунда, известный под именем «Кафф Молоток», настоящее имя Катберт

Кенрик, сэр, молодой капитан-маршал эркингарда; бывший собутыльник принца Моргана, в настоящий момент в армии герцога Осрика

Колфрид, граф, Командующий флотом Эркинланда

Король Элиас, бывший Верховный король; отец королевы Мириамель

Левиас, сержант, офицер эркингарда

Леола, жена Хервальда

Лиллия, принцесса, внучка короля Саймона и королевы Мириамель; сестра Моргана; дед зовет ее Лилли

Лоэс, няня, одна из тех, кто присматривает за Лиллией

Мелкин, оруженосец принца Моргана

Мириамель, Верховная королева Светлого Арда; жена Саймона

Морган, принц, наследник Верховного престола; сын принца Джона Джошуа и принцессы Иделы

Моргенес, доктор, бывший Хранитель манускрипта, одно время являлся другом и наставником короля Саймона

Нелда, герцогиня, жена герцога Осрика; мать принцессы Иделы

Олдин, сэр, лейтенант эркингарда Кенрика

Ордвайн, солдат эркингарда из Вестворта

Осрик, герцог, лорд-констебль, герцог Фальшира и Вентмута; отец принцессы Иделы

Путнам, епископ, клирик в Хейхолте

Рейнольд, барон Уттерсалля

Рейчел, старшая горничная в Хейхолте во времена юности короля Саймона, прозванная «Дракониха»

Ренвард, лучник-эркингард в армии герцога Осрика

Роусон, граф, аристократ из Гленвика

Саймон, Верховный король Светлого Арда и муж королевы Мириамель; также известен под именем «Сеоман», данным ему при рождении; иногда его называют «Снежная Прядь»

Святой Эльстан Фискерн, предок короля Саймона и основатель Ордена манускрипта; шестой король Хейхолта, прозванный «Король-Рыбак»

Святой Сутрин, эйдонитский святой, также известный под именем Сутринс

Сивард, священник в Наглимунде; наставник Каффа

Стрэнгъярд, отец, бывший Хранитель манускрипта, королевский капеллан в Хейхолте

Сюзанна, бывшая служанка в Хейхолте; мать короля Саймона, умершая во время родов

Табата, горничная, живущая в Хейхолте

Теобальт, брат, монах, по словам Тиамака «хуже, чем неподходящая замена» брата Этана

Томас Ойстеркэчер, мэр Эрчестера

Тостиг, барон, купец, торгующий шерстью

Фейн, капитан гвардии Наглимунда

Фирман, солдат эркингарда

Хервальд, купец, торгующий мехами

Хэм, мальчик на борту «Илиссы»

Эвел, молодой слуга

Эворик, барон из Хейстола; союзник графа Роусона

Эйдонита, подруга детских игр принцессы Лиллии

Эливелда, сестра Эйдониты

Элмер, барон, лорд Графтона, прозванный «Элмер Большой»

Энок, младший сын капитана Закиеля

Шем Конюх, конюх в Хейхолте во время юности короля Саймона

Шуламит, одна из придворных дам королевы Мириамель

Юрген из Стурмстада, сэр, капитан ночной стражи эркингарда, защитник королевы Мириамель

Эрнистирийцы

Багба, бог домашнего скота

Браннан, бывший монах, повар у Энгаса

Гвитинн, принц, отец короля Хью; убит в войне Короля Бурь

Дан, бог смерти

Джарет, оруженосец сэра Элина

Инавен, вдовствующая королева; последняя жена короля Ллута, деда Хью

Кадрах эк-Краннир, умерший монах неизвестного ордена; спутник Мириамель во время войны Короля Бурь

Куам, Черная Собака, бог земли

Курудан, барон, командир Серебряных Оленей

Лут, бывший правитель Эрнистира, отец Мегвин и Гвитина; убит в сражении при Иннискритче

Маккус Черная борода, солдат; один из спутников сэра Элина

Моррига, Создающая Сирот, Мать Воронов, древняя богиня войны

Мурдо, граф, могущественный аристократ; союзник графа Эолейра и сэра Элина

Мурхаг Однорукий, бог войны

Небесный Бриниох, бог неба, прозванный «Небесный Отец»

Ниал, граф Над-Глеса, муж графини Роны

Ринн из Котелка, бог

Рона, графиня, аристократка из Над-Глеса, подруга королевы Мириамель; опекунша принцессы Лиллии, которая называет ее «тетушка Ронер»

Самреас, сэр, обладатель ястребиного лица, помощник барона Курудана; член отряда Серебряных Оленей

Серебряные Олени, элитный отряд Эрнистира, членов которого лично выбирает король Хью

Синнах, бывший принц Эрнистира, также известный под именем «Красная Лиса»

Тайлет, леди, вдова графа Глен Орга; помолвлена с королем Хью

Талам Земли, древняя богиня войны и территории

Тестейн, пятый король Хейхолта; получивший имя «Святой Король»

Финтан, солдат-эйдонит из Серебряных Оленей

Фланн, вожак «Воронов Фланна», легендарный король разбойников

Хью аб-Гвитинн, король, правитель Эрнистира

Эван, один из людей сэра Элина

Элин, сэр, внучатый племянник графа Эолейра

Энгас эк-Карпилбин Бан Фаррига, бывший виконт Эбенгеата; купец и ученый, занимающийся изучением древних книг

Эолейр, граф, лорд-камергер, Рука Престола и граф Над-Муллаха

Эрелл, отец сэра Элина; муж Элаты, сестры графа Эолейра

Эрн, легендарный основатель Эрнистира

Риммеры

Агнида, одна из Асталинских сестер

Айнскалдир, спутник покойного герцога Изгримнура, убит во время войны Короля Бурь

Вордис, женщина, рожденная в рабстве в Наккиге

Гримбрандт, правитель Риммерсгарда, сын герцога Изгримнура

Гутрун, покойная мать герцога Гримбрандта

Дирмундур, Главарь скалияров, бывший товарищ Ярнульфа в банде

Дрор Громовержец, бог бурь

Изгримнур, герцог, покойный отец герцога Гримбрандта

Мортгинн, древняя королева подземного мира

Нарви, тан (барон), аристократ из Тах-Бредана

Росква, Глава Асталинских сестер; приемная мать Зои, прозванная «валада» (мудрая женщина)

Скалияры, организованный отряд разбойников в Северном Риммерсгарде

Хьелдин, второй правитель Хейхолта и сын короля Фингила, прозванный «Безумный Король»

Ярнгримнур, покойный брат Ярнульфа

Ярнульф Годтру, неясно, кому служит, притворяется Королевским Охотником из Наккиги; случайный спутник и проводник Когтя Мако

Кануки

Бинабик (Бинбиникгабеник), Хранитель манускрипта; Поющий кануков; близкий друг короля Саймона

Квина (Квинанамукта), дочь Бинабика и Сискви

Киккасут, легендарный король птиц

Младший Сненнек, жених Квины

Седда, богиня луны, известная также под именем Мать-Луна

Сискви (Сисквинанамук), дочь Пастыря и Охотницы (правителей Горы Минтахок), жена Бинабика

Укекук, бывший Хранитель Манускрипта, наставник Бинабика, убит на Дороге Снов во время войны Короля Бурь

Тритинги

Агвальт, молодой Главарь разбойников

Анбальт, тан, вождь Клана Гадюки; из Озерных тритингов

Ваймунт, тан, вождь Клана Дрофы

Виборд, член Клана Барсука

Вольфраг, главный шаман Рудура Рыжебородого

Воршева, мать Унвера, жена принца Джошуа, дочь Фиколмия, сестра Хьяры

Гардиг, тан Клана Жеребца; муж Хьяры; недавно убит Унвером

Гездан Лысоголовый, Клан Журавля

Гроза Травы, дух тотема Клана Жеребца

Канрет Седобородый, вождь Клана Коршуна

Кульва, погибшая сестра Фремура, возлюбленная Унвера

Лесной Ворчун, дух тотема Клана Медведя

Обнимающий Землю, тотем духа Клана Змеи; зовется «Безногий»

Огда, Раздвоенная Борода, тан, вождь Клана Фазанов

Одобрег, тан, вождь Клана Барсука

Пожирающий Ночь, мифическое существо/демон

Пронзающий Небо, дух, тотем Клана Журавля

Рудур Рыжебородый, вождь Клана Черного Медведя; болотный тан Луговых тритингов; провозгласивший себя «таном всех танов»

Рузванг, шаман Клана Змеи

Тасдар Железная рука, дух, оберегающий тритингов; божество, занимающееся обработкой металлов, которому поклоняются все Луговые кланы, также известен под именем «Сокрушающий Наковальни»

Унвер «Никто», новый тан Клана Жеребца; сын принца Джошуа и леди Воршевы; брат-близнец Зои, получивший от родителей имя Деорнот

Хьяра, сестра Воршевы, тетя Унвера

Фиколмий, бывший болотный тан Клана Жеребца и Высоких тритингов; отец Воршевы, недавно убитый ею

Фремур, тан, временный вождь Клана Журавля; первый последователь и близкий друг Унвера

Харат, Клан Дрофы

Хотвиг, представитель Клана Жеребца, союзник принца Джошуа в войне Короля Бурь

Хотмер, разбойник; сын Хотвига

Хурвальт, бывший тан Клана Журавля, отец Фремура

Хурза, разбойник

Эдизель Шан, последний шан, легендарный герой и вождь тритингов

Этвин, тан, вождь Клана Белоголовой Утки; родился возле Мелкого озера

Наббанайцы

Аббатиса Латрийская, Глава религиозного ордена; подруга леди Телии

Алурея, графиня, жена графа Риллиана

Анитуллис Великий, бывший император

Аргениан, бывший император

Ардривис, последний император, побежденный у Нирулага королем Джоном

Аспитис Превес, граф, союзник короля Элиаса во время войны Короля Бурь

Аста из Турониса, историческая личность, основавшая орден Асталинских сестер два века назад

Астриан, сэр, член эркингарда и бывший собутыльник принца Моргана, в данный момент служит в армии герцога Осрика

Ауксис, эскритор, посланник Санцеллана Эйдонитиса к Верховному престолу

Бенигарис, герцог, бывший правитель Наббана; дядя Салюсера, убит в войне Короля Бурь

Бенидривис, первый герцог Наббана под управлением короля Джона Пресбитера; отец Камариса, прадед герцога Салюсера

Бенидривис Великий, основатель Третьей Наббанайской империи, предок Камариса, Салюсера, Друсиса и многих других

Бласис, сын герцогини Кантии и герцога Салюсера

Бриндаллес, отец Пасеваллеса, брат Сериддана; убит во время войны Короля Бурь

Буревестники, сторонники Далло Ингадариса; их эмблема Альбатрос

Вареллан, герцог, покойный отец герцога Салюсера, младший брат Бенигариса, ставшего правителем после войны Короля Бурь

Веллия Гермис, жена императора Аргениана

Видиан, ликтор, Глава Эйдонитской церкви

Гвардия Короля-Рыбака, личная стража герцога Наббана

Гермиан, одна из пятидесяти аристократических семей

Далло Ингадарис, граф, кузен королевы Мириамель, соперник герцога Салюсера; союзник брата герцога Друсиса

Диниван, отец, бывший Хранитель манускрипта и секретарь ликтора Ранессина; убит в Санцеллане Эйдонитисе во время войны Короля Бурь

Дом Альбиан, одна из пятидесяти аристократических семей

Дом Бенедривин, аристократическая семья, правящая Наб- баном в течение последних двухсот лет; эмблема Король-Рыбак

Доминиат, правящий совет Наббана, состоящий, главным образом, из представителей пятидесяти аристократических семей

Дом Доэллин, одна из пятидесяти аристократических семей

Дом Ингадарин, одна из пятидесяти аристократических семей; находится в оппозиции правящему герцогу. Эмблема Альбатрос

Дом Клавин, одна из пятидесяти аристократических семей

Дом Ларексеан, одна из пятидесяти аристократических семей

Дом Метессан, одна из пятидесяти аристократических семей; лорд Пасеваллес его представитель. Эмблема Голубая Цапля

Дом Сулиан, одна из пятидесяти аристократических семей

Друсис, граф Тревинты и Эдне; брат и соперник герцога Салюсера

Идекс Клавес, граф, лорд-канцлер Наббана

Каис Гермис, герцог Виссы

Камарис-са-Винитта, сэр, самый великий рыцарь короля Джона, также известный под именем «Камарис Бенидривис»; пропал в конце войны Короля Бурь

Кантия, герцогиня, жена герцога Салюсера, мать Бласиса и Серасины

Крексис Козел, бывший император Наббана

Ксаксина, наполовину мифическая вдова Императора, сражалась, защищая Наббан

Ларексис, древний император; отравлен

Матре, виконт, сын правителя острова Спенит

Миндия, одна из придворных дам герцогини Кантии

Младший Сайлларис, представитель церкви и Усирианский брат

Нессаланта, герцогиня, бывшая герцогиня Наббана; бабушка Салюсера, умерла примерно в конце войны Короля Бурь

Нуллес, королевский капеллан Хейхолта

Ольверис, сэр, рыцарь; бывший собутыльник принца Моргана, в настоящий момент служит в войске герцога Осрика

Оппиданис, придворный астролог

Пасеваллес, лорд-канцлер Верховного престола

Прайрат, священник, алхимик и колдун; советник короля Элиаса; считается, что он погиб, когда была разрушена Башня Зеленого ангела в конце войны Короля Бурь

Пятьдесят семей, аристократические Дома Наббана

Риллиан Альбиас, граф, генеральный стряпчий Наббана; Глава аристократического Дома Альбиан

Саллин Ингадарис, сын графа Далло

Салюсер, герцог, правящий герцог Наббана

Святой Велтир, пророк с южных островов, выдающаяся фигура в Эйдонитской Книге пророков

Святой Гранис, эйдонитский святой

Святая Пелиппа, эйдонитская святая, прозванная «Пелиппа с острова»

Святой Риаппа, эйдонитский святой, которого в Эркинланде зовут «Риаппом»

Святой Танато, эйдонитский святой, которого также зовут «Танато Пилигрим»

Святой Эндраис, эйдонитский мученик

Серасина, новорожденная дочь герцога Салюсера и герцогини Кантии

Сессиан, барон, дядя леди Миндии

Тайанис Сулис, аристократ; союзник Ингадариса

Телия, леди, жена Тиамака; умелая травница, прозванная «Тиа-Лиа» принцессой Лиллией

Турия Ингадарис, леди, племянница графа Далло Ингадариса, невеста графа Друсиса

Усирис Эйдон, эйдонитский Сын Бога; также прозванный «Спаситель»

Фино, отец, слуга ликтора Видиана

Флавис, Глава Дома Ларексеан

Флуирен, сэр, прославленный рыцарь покрывшего себя позором Дома Сулиан

Элизия, мать Усириса Эйдона, прозванная «Мать Бога»

Энваллис, маркиз, советник и дядя герцога Салюсера

Ювис, прозванный «Сын портного»

Пердруинцы

Амандо, барон, отец леди Файеры

Бардо, бывший дьяк Церкви святого Касимо на Холме Миндального дерева в Пердруине

Гранди, пожилая женщина в Пердруине

Иссола, графиня, дочь графа Стриве

Костант, сын графа Стриве из Пердруина; сводный брат Иссолы

Пердруинский синдикат, торговая организация

Порто, сэр, герой сражений при Наккиге; один из бывших собутыльников принца Моргана, в настоящий момент служит в войске герцога Осрика

Святой Истрин, эйдонитский святой

Святая Онора, эйдонитская святая

Стриве, граф, прежний правитель Пердруина, покойный

Файера, леди, Хранительница манускрипта; пропала

Фелиссо, капитан эркинландского корабля «Илисса»

Фройе, граф, посол Верховного престола в Наббане

Эндри, солдат и друг сэра Порто, убит в Норнфеллсе во время войны Короля Бурь

Вранны

Джаравег, покойный двоюродный дедушка Джесы

Джеса, няня новорожденной дочери герцога Салюсера Серасины, прозванная старейшинами «Зеленая Медоуказчица»

Зеленая Медоуказчица, мифический дух Вранна, в честь которой Джеса получила свое прозвище

Старый Горахок, слепой житель лагуны Красной свиньи

Та, Что Заберет Нас Всех, богиня

Та, Что Породила Человечество, богиня

Те, Что Наблюдают и Творят, боги

Тиамак, лорд, Хранитель манускрипта; ученый и близкий друг короля Саймона и королевы Мириамель; принцесса Лиллия называет его «Дядя Тимо»

Тот, Кто Всегда Ступает по Песку, бог

Хото, старший брат Джесы

Ситхи (Зида’йа)

Адиту но’э-Са’онсерей, дочь Ликимейи; сестра Джирики

Айамину, хозяйка Анвиянья

Амерасу и-Сендитуно’э-Са’онсерей, мать Инелуки и Хакатри, прозванная «Первая Бабушка», также известная под именем «Амерасу, рожденная на корабле», убита в войне Короля Бурь

Виндаомейо Лучник, историческое лицо, мастер по изготовлению стрел в Тумет’ай

Виньеда, стоит во главе Чистых, сестра Зинджаду

Гайали, ученик Имано, из «Южных лесов»

Данао Всадник, поддерживает Кендрайа’аро

Дженджияна Соловей, историческая фигура, мать Ненаис’у

Джирики и-Са’онсерей, сын Ликимейи; брат Адиту

Джонзао, Чистые, фракция, строго следующая традиционному образу жизни

Зинджаду, хранительница фольклора Кементари, сестра Виньеды, убита в войне Короля Бурь

Иджа’аро из Запретных Гор, племянник Кендрайа’аро

Имано из Цветущих Холмов, ученый, наставник Танахайи, иногда его называют «господин» или «лорд»

Инелуки, сын Амерасу; Король Бурь, погиб

Искорка, имя, которым Джирики и Адиту называют Танахайю

Кендрайа’аро, сводный брат Ликимейи, дядя Джирики и Адиту, объявивший себя «Защитником» Дома Ежегодного танца

Кира’ату, целительница, вылечившая Танахайю

Киушапо, друг и союзник Джирики и Адиту

Ликимейя и-Брисейю но’э-Са’онсерей, мать Джирики и Адиту

Лико Скворец, ситхи из Анвияньи

Межамиру, богиня луны у ситхи

Ненаис’у, историческая фигура, жена Друкхи, дочь Дженджияны

Са’онсера, титул женщины, стоящей во главе Дома Ежегодного танца

Са’онсера Хранительница, историческая фигура, жена Хамако Победителя дракона, мать-основательница Дома Ежегодного танца

Са’онсерей, клан Джирики и Адиту, также называется Дом Ежегодного танца

Сендиту, мать Амерасу

Танахайа из Шисей’рона, ученая ситхи, посланница в Хейхолт

Хакатри, историческая фигура, сын Амерасу, который пропал на западе; его кости недавно найдены Когтем Мако

Шима’онари, отец Джирики и Адиту, убит в войне Короля Бурь

Норны (Хикеда’я)

Ахенаби, лорд, Верховный магистр Ордена Песни, также известный под именем «Лорд Песни»

Белые Лисы, имя, которым смертные называют норнов

Ва’ани, разведчик Жертва из крепости Черного Фонаря

Вийеки сей-Эндуйа, лорд, Верховный магистр Ордена Строителей; отец Нежеру

Генати, слепой Предстоятель, родившийся после бегства из Сада

Денаби сей-Ксока, мастер владения мечом, бывший хозяин и наставник Ярнульфа

Джиджибо, прямой потомок Королевы Утук’ку, прозванный «Лорд-Мечтатель»

Джиндеджо, разведчик Жертва из крепости Черный Фонарь

Джуни’ата, командир, офицер, командующая гарнизоном крепости Черный Фонарь

Друкхи, сын королевы Утук’ку и Экименисо, убит смертными

Затворница, так зовут женщин-рабынь, ухаживающих за королевой Утук’ку

Зинузо, поэт, прославлявший войну

Иби-Хай, Орден Эха, Жертва в Когте Мако, убит копателями

Йа-Джаламу, внучка маршала Мюяра

Йедад, философ хикеда’я

Йемон, бывший секретарь лорда Вийеки

Кемме, Жертва в Когте Мако

Кикити, генерал, сопровождающий Строителей Вийеки в Наглимунд

Кимабу, леди, жена лорда Вийеки

Клан Айора, членами которого являются герой войны Суно’ку и муж королевы Утук’ку Экименисо Черный посох

Клан Янсу, аристократическая семья; Вордис родилась их рабыней

Королевские Зубы, личная стража королевы Утук’ку

Ксанико сей-Хамака, автор «Письма изгнанника», член клана королевы

Ксохаби, автор «Пяти пальцев руки королевы», почитаемого текста

«Кречеты», легион Жертв

Легион Зошо, военный легион, получивший свое имя в честь кречетов озера Румия

Лорд-Мечтатель, прозвище лорда Джиджибо из Наккиги

Мако, раненый командир Руки Когтя Королевы

Мастера топора, солдаты, которые при осаде топорами разрушают стены

Нежеру сейт-Эндуйа, дочь лорда Вийеки и его любовницы Зои; член Когтя Королевы под командованием Мако

Нерудад, философ хикеда’я, прославившийся тем, что он создал или обнаружил Небытие; отец Йедада

Ниджин, летописец хикеда’я, составитель пергамента Танахайи

Нонао, секретарь лорда Вийеки

Омму Шепчущая, Певчая, член Красной Руки; возрожденная королевой Утук’ку

Пратики, принц-храмовник, представитель клана Хамака, родственник королевы Утук’ку

Ринд, разведчик из легиона Боевые Сорокопуты

Саомеджи, член Ордена Песни, воин в Когте Мако

Северо-восточная армия, очевидно, размещенная на землях смертных

Сей-Джок’кочи, легион Жертв, часть Северо-восточной армии, известный под именем Боевые Сорокопуты

Согейу, Старшая Певчая ордена Песни

Суно’ку, знаменитый генерал, убит в конце войны Короля Бурь

Утук’ку Сейт-Хамака, королева норнов; правительница Наккиги, старейшее существо в Светлом Арде

Хамака, клан королевы Утук’ку

Хамако Червеубийца, историческая фигура, основатель клана королевы Утук’ку, прославленный воин

Шан’и’асу Пика Голубого призрака, поэт

Эндуйа, клан Вийеки, второстепенная аристократическая семья

Энкина, Верховная Затворница Наккиги; руководит рабынями королевы Утук’ку

Энсьюм, генерал Жертв Северо-восточной армии

Яарик сей-Киджана, лорд, прежний Верховный магистр Ордена Строителей, умер

Тинукеда’я

Авасика, Глава Невидимых, известная под именем «Безмолвная леди»

Ган Даха, ниски, родственник Ган Итаи

Ган Итаи, ниски, которая погибла, спасая королеву Мириамель много лет назад

Ган Лаги, ниски; самая старая из живущих родственников Ган Дахи

Гиганты, огромные, лохматые человекоподобные существа

Гильдия Смотрящих на море

Го Гэм Гар, говорящий гигант, который помог Когтю Мако поймать дракона

Гюне, так риммеры называют гигантов

Даса, представитель Невидимых

Двары, также известные под именем двернинги, представители тинукеда’я, прославленные резчики по камню

Делверы, имя, данное смертными тинукеда’я, которые обрабатывают камни

Джелой, мудрая женщина, прозванная «Валада Джелой», убита в Сесуад’ра во время войны Короля Бурь

Зин-Сейва, Глава группы тинукеда’я, путешествующих через лес Альдхорт

Найа Ноз, один из Невидимых

Невидимые, фракция среди тинукеда’я, которые прячутся от своих хозяев в Наккиге

Ниски, представители тинукеда’я, которые служат на кораблях

Носильщики, очень высокие представители тинукеда’я, которые переносят разнообразные тяжести

Полоска, чикри, мать РиРи

РиРи, молодая чикри в лесу Альдхорт, спутница Моргана

Руян Ве, прославленный патриарх тинукеда’я, прозванный «Навигатор»

Серый, чикри

Тэй Сейсо, ниски с корабля герцогини Иссолы «Ли Фозена»

Чикри, кажущиеся разумными жители леса Альдхорт, до некоторой степени похожие на белок

Другие

Ваксо из Арча, ученый

Зои, смертная любовница лорда Вийеки; мать Нежеру

Искуситель, эйдонитский дьявол

Квозеи, жители западных островов

Мади, проводник хирка у брата Этана

Парлиппа, дочь Мади, также известная под именем Пар- лип

Плекто, сын Мади, также известный под именем Плек

Сагра, кванитупульский сосед молодых Дерры и Деорнота

Сениго из Кандии, знаменитый философ древности

Создатель, еще одно имя эйдонитского бога

Те, Что Не Знают Света, жители самого сердца Наккиги; происхождение неизвестно

Тинукеда’я, третий вид Садорожденных, например ниски, двары и пенги также их называют «подменыши» или «оборотни»

Тертисс из Геммии, ученый с острова Варинстен («Геммия» название, данное наббанайцами)

Фортис Затворник, епископ 6-го века на острове Варинстен; автор получившей дурную славу книги

Хирки, народ, пришедший из восточной части Альдхорта

Существа

Вакана, волчица, спутница Бинабика

Витико’я, свирепый, похожий на волка хищник, живущий на дальнем севере

Ганты, враннские хитиновые существа

Гилдренг, ослик Рузванга

Калипук, «речной человек»; водяное чудовище

Килпа, человекоподобное морское существо

Коннах, конь Элина

Ооки, баран Сискви

Орн, конь сэра Юргена, большой серый жеребец

Сефстред, лошадь тритингов из табуна Фиколмия

Солт, конь Ярнульфа

Строители пещер, крупные, копающие существа, которых называют «камнебуры», «сокрушители скал» или «земляные фитили»

Уро’эни, имя, которым ситхи называют великана Сумеречной долины

Фалку, баран Сненнека

Фракси, бульдог, полное имя Феракс

Эбур, большой зверь из Кандии

Места

Аббатство святого Катберта, дом Каффа в Наглимунде

Аллея Святых, широкая извивающаяся дорога, которая огибает Холм Эстерин, один из холмов Наббана

Альдхорт, также Древнее Сердце, большой лес к северу и востоку от Эркинланда

Анвиянья, селение ситхи

Анитуллийская дорога, главная магистраль в Наббане

Антигин, один из холмов в Наббане; местонахождение Домоса Бенидриана

Апельсиновый сад, там выращивают апельсины, находится в Санцеллане Маистревисе

Арбрис Сакра, город с рынком в Наббане

Ардивалис, земли, принадлежащие семье Бенидривин в северном Наббане

Арча, остров в бухте Фираннос

Асу, долина и город в Центральном Эркинланде

Асу’а, имя Хейхолта во время правления ситхи, самый главный город до того, как его захватили смертные

Аттерсалль, баронетство в Северном Эркинланде

Башня Дунат, крепость, защищающая долину Инискрич на границе Эрнистира и Риммерсгарда

Башня святого Таната, часть Санцеллана Эйдонитиса

Башня Хьелдин, запечатанная башня в Хейхолте, которая пользуется дурной славой

Беллидан, большой город в Наббане

Бридваттин, озеро в Риммерсгарде

Бульвар Павших, улица в Наккиге, проходящая за многими большими домами, земельные участки которых выходят на Большой Садовый проезд

Ванстрис, долина в Наббане

Варинстен, остров возле западного побережья Эркинланда

Вениха До’сэ, исконный дом зида’я, хикеда’я и тинукеда’я; называется «Сад»

Вентмут, портовый город в устье реки Гленивент

Вестворт, место в Эркинланде

Виа Орентем, старая дорога, идущая с севера на юг вдоль владений тритингов

Виа Петранис, главная дорога в Наббане, идущая с востока на запад

Вильдхельм, горная гряда в Эркинланде

Виндирторп, город на востоке Риммерсгарда

Винансу, город ситхи, давно оставлен

Виса, герцогство в Наббане

Ворота Нирулаг, главный вход в Хейхолт

Вранн, болотистая местность в Южном Светлом Арде

Гадринсетт, эркинландский город на границе с Высокими тритингами

Галерея Дина, коридор в Хейхолте

Галерея сосулек, место в Минтахоке

Гарвинсволд, город на востоке Эркинланда

Гимилфеллс, горная гряда к востоку от Наккиги

Гимнхалла, небесный дом богов Риммерсгарда

Главный Ряд, основная магистраль в Эрчестере

Гленивент, река в Эркинланде, которая течет из озера Кинслаг в море

Го-джао’и, Маленькие Лодки; название маленьких поселений ситхи

Голубая пещера, там живут серые пауки, плетущие шелковые нити, место, где норны делают веревки

Гратуваск, река в Риммерсгарде, которая течет мимо Элвритсхолла

Графтон, баронетство в Эркинланде

Гренфод, портовый город в Эркинланде

Грианспог, горная гряда на западе Эрнистира

Да’ай Чикиза, разрушенный город ситхи в Альдхорте; названный «Дерево Поющего ветра», один из девяти Садорожденных городов

Дворец-Лабиринт, или Омейо Хамак, резиденция королевы Утук’ку

Декусао, река около Сумеречной долины, на вестерлинге – Темная Теснина

Деллис Латия, морской порт к востоку от Наббана

Диммерског, лес к северу от Риммерсгарда

Джао э-тинукай’и, скрытое от всех жилище ситхи в Альдхорте, сейчас заброшенное

Джина-Т’сенэй, один из девяти Садорожденных городов, опустился на дно моря

Дом Голосов, общественное помещение в Да’ай Чикизе

Дом Доминиата, здание в Наббане, построенное во время Первого Империума

Дом Наблюдения за небесами, общественное здание с куполом в Да’ай Чикизе, разрушено

Дом Облаков, имя, данное Садорожденными горам Вествегг

Дом Обмена, общественное место в Да’ай Чикиза, рядом с рекой

Дом Рассветного камня, бывший дом Главного Свидетеля Да’ай Чикиза

Дом Тишины, архив в Да’ай Чикиза

Домос Бенидриан, родовой дворец в Наббане; построен первым Бенидривисом около двухсот лет назад

Долина Коммейс, находится в Наббане

Долина Кьюмни, находится к востоку от Над-Муллаха в Эрнистире

Дорога Маистревин, ведет в Санцеллану Маистревису

Дорога Северного берега, наббанайская дорога, соединяющая долину Комеис с Эркинландом

Дорога Сборщиков, широкий проспект, ведущий в Да’ай Чикизу с севера

Дорога Фонтанов, оживленная дорога в Наббане

Дрина, графство в Наббане

Замок Белой улитки, замок хикеда’я в горах Наккиги

Журавлиные ворота, мост в Да’ай Чикизе; другие мосты, ведущие туда – Черепахи, Петуха, Волка, Вороны и Оленя

Зал Колодца, сердце Наккиги; местонахождение Колодца и Дышащей арфы

Зал Памяти, разрушенный зал в Да’ай Чикизе

Замок Горькая Луна, норнская крепость наверху ущелья Владения Дракона

Запретные Холмы, крепость ситхи, дом Кендрайа’аро

Иканук, дом кануков; также известен под именем Тролльфеллс

Имстрекка, река на востоке Эркинланда, на языке тритингов Амстрея, также место сражения

Инискрич, долина и река в Северном Эрнистире, место, где произошло первое сражение войны Короля Бурь

Канд, утерянная и знаменитая страна; также известна под названием Кандия

Карн Инбарх, замок в Эрнистире; резиденция герцога Мурдо, союзника Эолейра

Кванитупул, самый большой город Вранна

Кементари, один из девяти Садорожденных городов, сейчас разрушен

Кинсвуд, маленький лес, примыкающий к Хейхолту

Кинслаг, озеро в Центральном Эркинланде

Кладовка Голубого рыцаря, коридор в Наккиге

Кнокспан, мифический мост через мифическую Ревущую реку, по которому следует пройти после смерти

Коммеянские холмы, находятся в Наббане, на границе с тритингами

Комната Размышлений епископа, историческая комната в Хейхолте

Коридор для прогулок капеллана, комната в Хейхолте

Королевский Путь, древняя дорога, уходящая на юг из Наккиги

Крепость Безмолвная, спрятанная крепость северо-восточной армии Наккиги, где выращивают больших строителей пещер, камнебуров

Крепость Черный Фонарь, тайная, скрытая от посторонних глаз крепость северо-восточной армии Наккиги

Кровавые Пределы, тренировочные площадки для Жертв в Наккиге

Лагуна Красной свиньи, родная деревня Джесы во Вранне

Латрия, город в Наббане

Леймунд, «луговой форт», эркинландский форт

Лес Души, норнское название леса Альдхорт

Лестмут, город-порт в Эркинланде, находится к северу от границы с Наббаном

Лестфингер, река на восточной границе Эркинланда

Ливорт, эркинландское баронетство рядом с рекой Имстрекка

«Ли Кампино», таверна в Пердруине

Маистревин, холм, на котором стоит Санцеллан Маистревис

Маленькая радость, сад в Хейхолте

Меджук, пещера, место на горе Минтахок, священное для троллей

Мезуту’а, Серебряный Дом, заброшенный город ситхи и дваров, под горами Грианспог; один из девяти Садорожденных городов

Мермунд, эркинландский город, стоящий на реках Гринвейд и Гленивент, родина королевы Мириамель

Минтахок, гора в Тролльфеллсе; родная деревня Бинабика

Молчун, вертикальный камень, стоящий в Холмах Духов на территории тритингов

Море Ограниченное и Внутреннее, путаный пересказ в изложении Невидимых «Океана Бесконечного и Вечного», который кейда’я и тинукеда’я переплыли, направляясь в Светлый Ард

Наббан, герцогство в южной части Светлого Арда; бывшая резиденция империи

Наглимунд, крепость в Северном Эркинланде; место сражений во время войны Короля Бурь, в настоящий момент крепость Верховного Протектората

Над-Глес, дом графини Роны в Эрнистире

Над-Мулах, дом графа Эолейра в Восточном Эрнистире

Наккига, Садорожденный город под горой Стормспейк, означает «Маска Слез»; дом хикеда’я

Наккига-Какой-Она-Была, город за пределами горы Наккига; один из Девяти Садорожденных городов; сейчас заброшен

Нарта, река, которая течет вдоль подножия Вильдхельма

Наскаду, пустынные земли на юге

Нирулаг, место знаменитого сражения, в котором Престер Джон победил Бенидривиса, последнего императора Наббана

Новый Гадринсетт, селение, построенное во время войны Короля Бурь беженцами, находится рядом с городом ниски Сесуад’ра, район Наббана

Норнфеллс, северные горы; дом хикеда’я, также называются Северные земли

Нортит, графство в Эркинланде

Озерный край, район в Наббане с множеством озер и прудов

Озеро Голубой грязи, водоем к югу от гор Иканук

Пердруин, остров в бухте Эметтин

Пига-Фонто, горная деревня в Пердруине

Пик Голубого духа, гора неподалеку от Наккиги

Площадь Брейкстафф, место в Эрчестере, где стоят виселицы

Поле Знамен, открытое пространство перед воротами города Наккига

Порта-Нова, более новая гавань в Наббане

Потерянный Сад (Вениха До’сэ), знаменитое место, от уничтожения которого бежали кейда’я

Пристанище, другое название Да’ай Чикизы

Пуанс, родина сэра Астриана

Разина, город в Наббане

Район Жатвы, Наккига

Редентурин, один из холмов в Наббане с двумя пиками, которые называются Маистревин и Санцеллан

Репра Вессина, город в Наббане, к западу от Кванитупула

Рефарслод, «Лисья дорога», находится в Риммерсгарде

Риммерсгард, герцогство в Северном Светлом Арде

Румия, озеро, находится в горах Наккиги

Рыночная площадь, рынок в Эрчестере

Сады Велии, сады в Санцеллане Маистревисе, разбитые для Велии Гермис

Санцеллан, холм, на нем находится Санцеллан Эйдонитис

Санцеллан Маистревис, герцогский дворец в Наббане

Санцеллан Эйдонитис, дворец, в котором живет Ликтор, сердце Церкви эйдонитов

Светлый Ард, королевство смертных (риммерспакк, «Восточные земли»)

Серый Южный лес, находится к югу от Элвритсхолла

Сина Гави, город на юге Наббана, там находится зимний дворец Ликтора

Сиркойл, огромный лес к северу и западу от Эрнистира

Собор святого Сутрина, находится в Эрчестере

Собор святого Танкреда, находится в Мермунде

Стайл, древняя, заброшенная дорога между Да’ай Чикизой и Наглимундом

Ста-Мирор, гора, которая главенствует над островным Пердруином

Старая амбарная башня, башня в Хейхолте, когда-то в ней находились кабинет и комната Джона Джошуа

Стормспейк, гора, также известная под названием Наккига, или Стурмспейк

Суно’ку, озеро внутри Наккиги, обнаруженное после войны Короля Бурь, обеспечившее путь к спасению, когда обрушилась вершина горы

Сутмарк, укрепленный город рядом с южной границей Эркинланда

Таиг, деревянный замок; дом правящей семьи Эрнистира

Тзо, великий город Вениха до’сэ, или Звезда

Тревинта, графство в Наббане

Тритингс, сенокосная долина на юго-востоке Светлого Арда, дом Высоких, Луговых и Озерных тритингов

Т’сейя Го-джао, одна из Маленьких лодок

Тумет’ай, северный город ситхи, погребенный подо льдом к востоку от Иканука, один из Садорожденных городов

Урмшейм, знаменитая гора далеко на севере

Феллмир, замок, эркинландская крепость к западу от реки Лестфингер

Фингерлест, имя, данное тритингами реке Лестфингер

Фираннос, бухта с большим количеством островов, находится к югу от Наббана

Фростмарш, район в Северном Эрнистире/Южном Риммерсгарде

Хадстад, город с рынком в Риммерсгарде

Хейстолл, баронетство в Эркинланде

Хейхолт, Резиденция Верховного престола, находится в Эрчестере

Хикехикайо, один из девяти Садорожденных городов, находится далеко на северо-западе, зовется Замок Туч

Холмы Духов, окружают Кровавое озеро, священные для тритингов

Холодные, темные залы, пыточное место в Наккиге

Хьюэншир, район в Эркинланде, баронетство Пасеваллесов; когда-то дом Деорнота, друга Джошуа

Х’ран Го-джао, самое восточное из Го-джао’и (Маленькие Лодки)

Цветущие Холмы, место в лесу Альдхорт, дом Имано

Церковь святого Катберта, находится в Наглимунде

Церковь святого Кузимо, находится на холме Миндального дерева в Пердруине

Шасу Метесса, замок в Наббане, дом, где Пасеваллес провел раннее детство

Шасу Ориентис, замок, принадлежащий герцогу Друсису на границе Наббана и земель тритингов

Шасу Рутилли, наббанайский город-замок

Шисейрон, долина в юго-западной части леса Альдхорт, место, где родилась Танахайа

Эльфвент, широкая река в лесу Альдхорт, на языке ситхи Т’си Сайасей

Эбенгеат, крупный торговый город в Эрнистире, на берегу реки Баррейлеан

Эдне, большое озеро в Наббане

Элвритсхолл, герцогская резиденция в Риммерсгарде

Энкиэ-Шао’сэй, один из девяти Садорожденных городов на южной границе леса Альдхорт

Эркинланд, королевство в Центральном Светлом Арде

Эрнисдарк, столица Эрнистира

Эрнистир, королевство на западе Светлого Арда

Эрчестер, столица Эркинланда, где находится Верховный престол

Эстренин, один из холмов в Наббане, место, где находится дом виконта Матре

Яма Теби, магическое устройство норнов

Ясира, священное место встреч ситхи

Предметы, термины, геральдика

Асталинские сестры, члены ордена, спонсировавшего поселения для женщин

«Безумная девица», таверна в Эрчестере, любимое заведение принца Моргана

Бескрайний и Вечный океан, его пересекли Садорожденные, чтобы попасть в Светлый Ард

Братство Усириса, религиозный орден эйдонитских монахов

Ведьмино дерево, редкая древесина, привезенная из Сада, жесткая, как металл

Великий год, временной промежуток у Садорожденных, который равняется примерно шестидесяти годам смертных

Великий дом, так вранны называют Санцеллан Маистревис

Вестерлинг, язык, родившийся на острове Варинстен, сейчас язык Светлого Арда

Вино «Клаудберри», напиток из забродивших ягод с добавлением нескольких капель кей-ми, редкий деликатес в Наккиге

Война Возвращения, имя, данное хикеда’я войне Короля Бурь

Войны тритингов, серия войн между тритингами и эйдонитскими королевствами

«Гимны кантора», молитвы в Книге Эйдона

Год основания, Первый год в эйдонитском летоисчислении, год, когда был основан Наббан

Гроза Змей, меч Моргана

Дар Дженати, фаталистическое выражение хикеда’я, имеющее в виду философа Дженати, считавшего свою слепоту даром

Два дракона, Эмблема дома короля Саймона и королевы Мириамель

День Друкхи, праздник хикеда’я, посвященный умершему сыну королевы Утук’ку, празднуется во время Луны Слушающего камни

День Подведения итогов, у эйдонитов день последнего суда и конец смертного существования

Дерево, «Священное дерево» или «Дерево казни», символ казни Усириса Эйдона и эйдонитской веры

Джерут, ферментированное молоко кобылы, которое тритинги пьют с начала времен

Договор Октандера, пакт между домами Ингадарин и Бенидривин, Наббан

Ересь Сулиана, объявленное еретическим заявление короля Варгеллиса Сулиса, что Усирис Эйдон был из числа ситхи

Жертва, солдат хикеда’я

Зал Копий, испытание в тренировке Жертв

Зеркало, устройство ситхи для разговоров на расстоянии. «Свидетель»

Золотой век, эра Наббана, Вторая империя Анитуллиса

«Илисса», корабль, который доставил королеву Мириамель в Наббан, получил свое имя в честь ее матери

Империум, эра империи Наббана

Ирмансол, фестивальное дерево

Истинная вера, эйдонитская религия (так считают эйдониты)

Капюшон путника, так ситхи называют траву волчий аконит

Квинис, набанайская монета

Кей-вишаа, вещество, которое используют Садорожденные, чтобы сделать своих врагов сонными и слабыми

Кейда’я – зида’я (ситхи) и хикеда’я (норны)

Кей-ми, драгоценные, превращенные в порошок семена ведьминого дерева

Книга Пророков, еще одна священная книга эйдонитов

Книга Эйдона, священная книга эйдонитов

Коготь, пехотный отряд, состоящий из пяти специально подготовленных Жертв

Колокольчики Риаппы, трава, которая используется для облегчения женских болей

Королевский Охотник, почетное звание, которое дает королева Утук’ку умелому охотнику за беглыми рабами (смертному)

Корона из ведьминого дерева, ситхи: «кей-джайа», венец для героев, группа ведьминых деревьев; ход в игре шейнат/шент

Красная смерть, чума

Ксакри, «скорпионы», ручной топор хикеда’я

«Кувшин Дикка», басня враннов

«Кудомани», яблочное бренди, которое делают в Наббане

Лесной репейник, цветущее растение

«Ли Фозена», пердруинский флагманский корабль графини Иссолы

Луговой мед, цветущая трава

Лунное Облако, Мастер Свидетель

Лунные деревья, часть земель Имано

Лунный Свет, меч принца-храмовника Пратики

«Мамарт и лжецы», знаменитая сказка из Книги Эйдона

Мать Церковь, эйдонитская церковь

Мертвые пальцы, гриб, который считается деликатесом в Наккиге

Мотерворт, целебная трава, используется для лечения желудка и в качестве успокоительного средства

Наглимундский лебедь, герб Джошуа

Небытие, древняя угроза, уничтожившая Вениха До’сэ

«Облако Эдне», наббанайский корабль времен войны Короля Бурь

Огненное Слово, Мастер Свидетель в Хикехикайо

Олень, эмблема дома Эрна, правящей семьи Эрнистира

Орден манускрипта, тайное, с ограниченным доступом общество ученых, занимающихся поиском и сохранением знаний

Орден Сутрина, эйдонитский религиозный орден, покровителем которого является святой Сутрин

Пастушья сумка, маленький цветок, растет в лесу, цветет весной

Пелларинский стол, стол Малого совета Верховного Престола; дар императора Наббана Пеллария королю Тестейну

Пещерная сосулька, так хикеда’я называют гриб, который растет в глубинах Наккиги

«Письмо изгнанника», позорное разоблачение, написанное Ксанико сей-Хамака

Промисси, «обещания», Глава в Книге Эйдона

Протекторат Верховного короля, королевская защита стран Светлого Арда

Прощание, разделение ситхи и норнов

«Пять пальцев руки королевы», книга, содержащая мудрые высказывания и поучения, чтимая хикеда’я

Рассветный камень, Мастер Свидетель в Да’ай Чикизе, пропал во время наводнения

Рожденные на земле, те хикеда’я и ситхи, которые родились в первом поколении после прибытия в Светлый Ард

«Саджив», приветствие, которым обмениваются хикеда’я

Садовый корень, ведьмино дерево, привезенное из Вениха до’сэ

Садорожденные, все хикеда’я, приплывшие из Вениха до’сэ

Свидетель, устройство, придуманное ситхи для разговоров на больших расстояниях и попадания на Дорогу Снов, часто зеркало

Северный альянс, торговая организация, конкурирующая с древним Синдикатом Пердруина

Сестры Пеллипы, эйдонитский религиозный орден

Слова воссоединения, их поет Танахайа, чтобы воспользоваться Свидетелем

Слово воскрешения, используется, чтобы вернуть жизнь мертвому телу, по крайней мере, на некоторое время

Спар, обломок одного из Восьми кораблей, приплывших из Сада, священный для ниски

«Сын фермера из Дольшира», боевая песня, дошедшая со времен Святого короля Эркинланда

Танемут, ежегодная встреча кланов тритингов у Кровавого озера

Танец Жертвы, термин хикеда’я, означающий сражение

Травинка, движение в боевой технике хикеда’я

«Трактат этерис воксиннен», «Трактат об эфирных шепотах», запрещенная книга

Трон из костей дракона, трон Верховного короля и королевы Светлого Арда, но король Саймон и королева Мириамель им не пользуются

Троны, эркинландские золотые монеты, примерно соответствующие наббанайским императорам

Хикеда’ясао, язык Наккиги

Хиссоп, растение, которое используется в качестве антисептика и средства от кашля

Холодный Корень, меч Мако, сделанный из ведьминого дерева, теперь принадлежащий Нежеру

Хранители манускрипта, члены Ордена манускрипта; тайное общество, занимающееся сбором и сохранением знаний

Черное дерево куриосора, растет в лесах вокруг Наккиги, хикеда’я делают из него стрелы

«Шейнат», стратегическая игра хикеда’я, которую ситхи называют «Шент»

Шифр отшельника Ибиса, шифр, придуманный философом хикеда’я Йедадом

«Эдикт Геммии», декларация императора Анитуллиса, объявлявшая Наббан эйдонитским государством

Эйдонтайд, священный праздник, посвященный рождению Усириса Эйдона

Эркингарды, стража в Хейхолте

Созведия

Живоглот, Вениха До’сэ

Излучина реки, одна из звезд Вениха До’сэ, Потерянный Сад

Клинок, звезда Вениха До’сэ

Лампа, Эркинланд

Посох, Эркинланд

Пруд, звезда Вениха До’сэ

Рогатая сова, Эркинланд

Танцовщица, звезда Вениха До’сэ

Фонарь, хикеда’я

Праздники

Фейервер, 2, Праздник свечей

Маррис, 25, Праздник Элизии

Маррис, 31, Ночь дураков

Авриль, 1, День обманов

Авриль, 3, День святой Вультинии

Авриль, 24, День святого Динана

Авриль, 30, Ночь побивания камнями

Майа,1, День Бельтейна

Ювен, 23, Канун летнего солнцестояния

Тьягар, 15, День святого Сутрина

Анитул, 1, Праздник середины мансы

Септандер, 29, День святого Граниса

Октандер, 30, Канун бороны

Новандер, 1, День души

Декандер, 21, День святого Таната

Декандер, 24, Праздник святого Эйдона

Дни недели

Солдень, лундень, тьядень, удундень, дрордень, фрейдень, сатриндень

Месяцы года

Эйдонитские:

Джоневер, фейервер, маррис, авриль, майа, ювен, тьягар, анитул, септандер, октандер, новандер, декандер


Ситхи:

Ворон, змея, заяц, печальная сестра, соловей, фонарь, носильщик, лис, рысь, журавль, черепаха, петух, вестник луны


Хикеда’я:

Ледяная мать, змей, дитя ветра, голубь, песнь облаков, выдра, слушающий камень, рысь, певец неба, черепаха, огненный рыцарь, волк


Тритинги:

Вторая голубая луна, третья голубая луна, первая зеленая луна, вторая зеленая луна, третья зеленая луна, первая желтая луна, вторая желтая луна, третья желтая луна, первая красная луна, вторая красная луна, третья красная луна, первая голубая луна

Гадальные кости

Инструменты предсказания кануков

Узоры включают:

Бескрылая птица

Круг камней

Облака в ущелье

Развернутый дротик

Рыба-Копье

Танцующая гора

Тенистый путь

Упирающийся баран

Факел у входа в пещеру

Черная расщелина

Танцующие камни

Ордена хикеда’я

Дом Ордена, местонахождение школ и управления Ордена

Орден, Постриг, Молитвенник


Ордена, которые упомянуты: Жертвы, Шепот, Эхо, Певцы, Строители, Священники, Сборщики урожая


Иерархия в Орденах: Магистр или Верховный магистр (Высшее официальное лицо после Королевского дома – мастер Ордена)

Кланы тритингов

Антилопа, Луговые тритинги

Белоголовая утка, Озерные тритинги

Бизон, Высокие тритинги

Воробей, Высокие тритинги

Гадюка, Озерные тритинги

Жеребец, или «Мердон», Высокие тритинги

Журавль, или «Крагни», Озерные тритинги

Куропатка, Высокие тритинги

Лис, Высокие тритинги

Олень с белыми пятнами, Озерные тритинги

Пустельга, Озерные тритинги

Рысь, Озерные тритинги

Стрекоза, Озерные тритинги

Хорек, Озерные тритинги

Черный Медведь, Луговые тритинги

Черный Хорек, Озерные тритинги

Другие кланы

Барсук

Выдра

Гриф

Змея

Косуля

Полоз

Тарпан

Фазан

Ястреб-перепелятник

Слова и фразы Канук

Дхута, злой, голодный призрак

Крухок, риммер

Куникуни, имя для существ, которых Морган называет «чикри»

Ситхи (Кейда’ясао)

А’до-шао, Небытие

Зида’я, Дети Рассвета

Кайют, слово, обозначающее движения кисти при письме – хикеда’я и ситхи

Кей-джайха, корона из ведьминого дерева

Секу ий-Сама’ан, Спина Земляной мухи, имя горной гряды Вильдхельм

Судхода’я, Дети Заката; смертные

С’ьюэса, форма женского рода слова с’ью, оба термина указывают на уважительное отношение к старшим членам семьи, во множественном числе с’ьюэсай

Тзо, звезда

Тинукеда’я, Дети Океана: ниски и двары

Т’си Сайасей, «У нее холодная кровь», название реки, которую смертные называют Эльфвент

Хикка стайя, подносчик стрел

Хикеда’я, Дети Облаков; норны

Норны (Хикеда’ясао)

Нийо, сияющая сфера

Райу ата на’ара – «Я слышу Королеву в твоем голосе»

Уджин э-да Сикхуней, Капкан для охотника, имя крепости, которую смертные называют Наглимунд

Хайке, облако

Наббан

Виндисса, месть

Доминиатис Патриси, Отцы Доминиата; старейшины, управляющие Наббаном

Манса сеа куэлоссан, молитва на погребальной церемонии

Матра са Дуос, мать бога, ругательное слово

Патриси, Отцы, так называют членов Доминиата (единственное число – Патрис)

Подегрис, подагра

Фатюстит, трахни себя сам

Хонса, благородный дом, множественное число – хонсей

Язык тритингов

Велагрум, вез жу хайа – Добро пожаловать, я желаю тебе здоровья

Сетта, место сбора

Ским, сленговое название мужских гениталий

Шан, титул, означающий «лорд лордов»; вождь, правящий всеми кланами тритингов

Другие

Бунукта, злые ветры (Вранн)

Валада, мудрая женщина (риммерспак)

Вао, так тинукеда’я называют себя

Катуло, те, кто знает духов (Вранн)

Лауп! – Прыгай! (риммерспак)

Сетро, район или квартал (пердруинский)

Хикдайа, так гиганты называют норнов

1

Ham (англ.) – ветчина, окорок.