# Эффект преломления

Диана Удовиченко

Убийца пришел вместе с сезоном дождей. Он идет по улицам, невидимый и неуловимый, оставляя за собой истерзанные выпотрошенные трупы. Вампиры так не убивают, но и человек на такое не способен. Власти бессильны, жители в панике, а в небе над городом все чаще появляется гигантский монстр. Со всем этим может справиться только профессиональный чистильщик — охотник на нежить. Чтобы вычислить преступника, он должен разгадать загадку четырехсотлетней давности.

> Дорогому другу.

> Спасибо, душа моя, за твои книги, и просто за то, что ты есть.

> Автор

> Не судите, да не судимы будете.

> Матф. 7:1


## ПРОЛОГ

Владивосток, май 2012 года

В темноте кто-то был. Ворочался невидимой тушей. Маринка чувствовала это — с того самого момента, как они дошли до конца недлинного прямого тоннеля и, не найдя ни ответвлений, ни комнат, повернули назад.

Вроде она не увидела ничего подозрительного. Никто не появился из мрака, не колыхнулась завеса темноты. И хоть Маринка напрягала слух, не уловила ни эха от чужих шагов, ни дыхания за спиной. Не случилось ничего такого, но вдруг стало страшно. Очень страшно. По позвоночнику словно пробежала струйка ледяной воды, заставляя содрогаться, натягивая до предела нервы. Кожа покрылась мелкими пупырышками, горло перехватила судорога. «Уходи отсюда!» — вопила интуиция, предчувствие или чему там положено вопить в таких случаях?

— Пошли отсюда, — в который раз уже повторила Маринка за интуицией и сама поразилась тому, как охрип вдруг ее голос. — Быстрее, Санечка, пожалуйста…

— Да идем же, идем, — успокаивающе проговорил Саня. — Ты чего, Марин? Прекрати истерить.

Он понять не мог, почему вдруг подружка перетрусила. Ничего же не произошло. Да и что могло произойти в этом скучном подземелье? Ровное, прямое, без всяких боковых коридоров, помещений или лестниц, оно тянулось в сопке всего-то метров пятьдесят и заканчивалось тупиком. Зря только полезли, думал Саня, осматривая каменную стену, которая тоже не представляла собой ничего интересного. Шероховатая, осклизлая от сырости — обычная.

Тогда Маринка вдруг и перепугалась. Чуть не плакала, просила поскорее вернуться. Он хотел было пошутить, заорать: «Не могу! Меня кто-то за задницу схватил!» — но в голосе девушки было столько неподдельного страха, что Саня передумал. Молча двинулся обратно и ее за руку повел.

Синеватое пятно света от фонарика нервно дергалось, выдавая дрожь Маринкиных пальцев. Пахло погребом и картошкой — плесенью… Где-то размеренно капала вода, звонко ударяясь о камень.

— Быстрее, Санечка, быстрее… — молила девчонка.

Саня торопился как мог. Не хотелось расстраивать без того перепуганную подругу.

До выхода оставалось каких-то пять метров, виден уже был квадрат тусклого света, ложившийся на стену, слышался с улицы шум дождя и отдаленный гул автомобильных моторов.

— Ну вот, дошли, — сказал Саня.

— Поздно…

Голос Маринки был неживым. Девушка прижалась спиной к сырой стене, глядя куда-то в темноту.

— Что еще…

И тут Саню накрыла волна ужаса. Темнота взволновалась, изрыгнула чернильную тень, которая метнулась к людям, обретая под лучом фонарика уродливое, невозможное лицо.

Последнее, что услышал Саня, — отчаянный визг Маринки…

## ГЛАВА 1

Владивосток, май 2012 года

Коридор был длинным и темным, как кишка, да еще изгибался то вправо, то влево, отчего сходство только усиливалось. Из приоткрытых дверей некоторых комнат на пол ложились полоски бледного света. Но этого не хватало, пришлось включить фонарь.

Я заглядывал во все двери по очереди, осматривал помещения, похожие то ли на подвалы, то ли на пещеры. Луч фонаря выхватывал из темноты дикие, отвратительные картины. В первой комнате извивались в странном танце полуобнаженные существа. Тощие тела, белые лица, сияющие глаза с вертикальными зрачками, кроваво-красные губы… На пляску из угла завороженно смотрел пожилой мужик. Руки его были связаны за спиной.

За следующей дверью бледномордые твари, затянутые в черную кожу, хохоча, избивали плетьми молоденькую девушку. Та отчаянно кричала, металась по комнате, чем лишь усиливала всеобщее веселье. Пахло кровью, дорогими духами и зверинцем. Один наблюдательный упырь метнулся на луч света от моего фонаря. Я с силой захлопнул дверь, искренне надеясь, что успел разбить уродливую харю.

Еще одна комната. Бесформенный клубок тел — твари сплелись не хуже змей во время спячки. Медленно шевелились бледные руки, ноги. По подбородкам текла кровь — существа кусали друг друга, постанывая от удовольствия. Увидев меня, лениво зашипели, но не разомкнули объятий.

Наконец после десятка помещений, из которых ко мне бросались, прядали, визжали и тянули когтистые пальцы белокожие окровавленные уродцы, я нашел нужную комнату.

Здесь было тихо. Из распахнутого окна вслед за шорохом дождя вползала сырая прохлада. Единственный крошечный светильник давал ровно столько света, чтобы видны были очертания гроба, стоявшего на столе посреди комнаты.

Я подошел ближе, заглянул в богато декорированную домовину — там лежал молодой парень. Бледное лицо, обрамленное траурной рамкой черных волос, из-под красных, словно окровавленных губ выглядывали длинные клыки. Руки чопорно сложены на груди, каждый палец заканчивался темным саблеобразным когтем. Со стороны могло показаться, что парень мертв, но, если присмотреться, становилось видно, как старинный камзол на груди вздымается в такт медленному дыханию. Из гроба наружу свешивался краешек черного с алым подбоем плаща.

Тихо ступая, я подкрался к стене, нащупал выключатель и нажал кнопку. Комнату залил яркий холодный свет.

— Вставай, упырина!

От неожиданности Дракула подскочил, тут же зажмурился от яркого света и едва не вывалился из гроба.

— Фа-фа-фа, — пробормотал он, выпутываясь из плаща. — Фы фаф фюфа фофол?

— Плюнь каку, — задушевно посоветовал я. — Подавишься.

Мальчишка вытащил вставные челюсти с длинными клыками и уже нормально произнес:

— Ты как сюда прошел? Если начальство увидит — меня уволят на фиг!

— У меня клубная карта, забыл? Я в вашем гадюшнике вип-клиентом числюсь. И потом, я плачу тебе не меньше, чем клуб. А за что? Соберись, Влад, проснись уже! Разговор есть.

— Только перерыв между двумя шоу выпал, — привычно заныл Дракула, скребя когтем в затылке, — хотел отдохнуть, а ты…

Под лампами дневного света стали видны синяки на его физиономии, которые не мог скрыть даже толстый слой грима. Я вынул из бумажника сто долларов, протянул ему:

— Теперь лучше? Ты почему на связь вовремя не вышел? Что у вас тут стряслось-то?

— Откуда узнал?

— Так вся Сеть гудит.

— Значит, слил кто-то из наших, — вздохнул упырь.

Влад Цепеш, он же Маленький Дракула, он же Владик Семенюта в миру, был звездой стриптиз-клуба «SWB» (что расшифровывается как «sweet blood»). Корча упыря перед богатенькими дурами, зарабатывал на учебу в Кембридже. Владик мечтал получить профессию детского психолога. По той же причине он согласился стать моим осведомителем.

Я регулярно мониторил «SWB» — там, где столько людей играет в вампиров, рано или поздно появятся и настоящие проклятые. Мне казалось, им здесь будет комфортно.

— Так что случилось? В полиции на вас ничего нет.

Влад достал из кармана шоколадный батончик, вгрызся в него, смазывая алую помаду. Ответил с набитым ртом:

— С полицией замяли. Да ничего особенного. У одной тетки крыша съехала. Постоянная клиентка. Заказала коньяк и садомазо с Артурчиком, все как всегда. А потом взяла и пацана искусала.

— Коньяка-то много приняла? — хмыкнул я.

— Достаточно, — кивнул Влад. — Ну и вот. Пока заметили, пока добежали, она его до мяса догрызла. Спасибо, до шеи не добралась.

— А он не сопротивлялся, что ли?

— Почему? Сопротивлялся, плеткой отбивался. Но баба как озверела. Психи, они же сильные. Мы ее втроем еле оторвали от Артурчика. Так она еще потом мне и двум охранникам морды набила и в окно сиганула.

— Разбилась?

— Да щас. Такие не разбиваются. Бегала вокруг дома, пока ее мужу не позвонили. Тот прислал людей, они за все расплатились, а тетку забрали. Говорят, в дурку заперли.

— Так почему не сообщил вовремя?

— Сотрясение у меня было, — затуманился псевдовампир. — Она ж как шибанула… Дома отлеживался. Сегодня вот еле выполз на работу.

— Лады. — Я хлопнул парня по обтянутому шелком плечу. — Пойду. А ты завязывал бы с этой упырятиной, а то и тебя кто-нибудь сожрет.

— Не сожрет, я теперь осторожнее буду, — беспечно ответил Влад. — Ты ж в курсе: мне деньги нужны.

Бесполезно с такими спорить. Я махнул рукой:

— Как знаешь. Только не теряйся больше, а то уволю.

Я распахнул дверь, но не успел и шага сделать, как на пороге возник голый по пояс пузатый мужик лет сорока. Окинув нас безумным взглядом выпученных глаз, он икнул. По подбородку потекла слюна. Из коридора послышались топот и крики охраны. Не тратя времени на разговоры, мужик завыл, широко растопырил руки и бросился на меня. Я ответил прямым ударом в челюсть.

Псих остановился, помотал башкой, снова двинулся вперед, размахивая кулаками. Уклонившись от его неуклюжих выпадов, я ударил еще. Два апперкота опрокинули дядьку на пол.

— Упорный, — процедил я, рассматривая здоровяка, который силился встать и чем-то напоминал бегемота. — Весело тут у вас…

— А чего ты хочешь, — философски заметил Владик. — Тут элита гуляет, они через одного обдолбанные или нанюханные. Ну, и антураж располагает…

Перешагнув через мужика, я вышел. Миновал встревоженных охранников, спустился по широкой лестнице в зал. Пахнущую травой полутьму прорезали лазерные всполохи. В клетках под потолком плясали бледные девки в прозрачных саванах на голое тело, посреди зала на столе извивалась красивая мулатка с питоном, весьма убедительно копируя Сальму Хайек из фильма «От заката до рассвета».

Я немного полюбовался на мулатку, потом поднял воротник плаща и вышел под дождь. Значит, в «SWB» ничего особенного не произошло… Это хорошо, но почему же меня с самого утра наполняет странная уверенность: сегодня должно что-то случиться? Хорошо было бы ошибаться, но я привык доверять интуиции.

Верный черный «паджерик» ждал у входа. Усевшись, я сунул ключ в замок зажигания, и тут айфон в кармане разразился мелодией «System of a down».

— Ты где ходишь? — сердито спросила Маша. — Звоню-звоню…

Отняв трубку от уха, я бросил взгляд на экран. Пять пропущенных вызовов.

— Извини, Машунь. В клубе был, там шумно…

В голосе помощницы слышались ядовитые нотки:

— Хорошо быть частным детективом! Пока ты по клубам шляешься, офис знойные красотки осаждают.

— Ты на часы смотрела? — возмутился я.

Девять вечера, конечно, самое время для знойных красоток, но не в офисе…

— В шесть отправила дамочку домой. С трудом выпроводила. Но она обещала вернуться.

— А чего хотела?

— Не знаю. Сказала, будет говорить только с тобой.

Я вздохнул:

— Спасибо, Маш. Завтра разберусь.

Я сразу понял, о какой дамочке говорила помощница. Для чего еще существуют частные детективы, как не для решения проблем заказчиков? Только вот я не совсем обычный сыщик, и гости мне только мешали. Поэтому я в объявлениях об услугах всегда ограничивался номером мобильника. Но девица так рыдала в трубку, так умоляла о помощи, что я подумал: может, это мой случай? И назвал адрес офиса. Правда, это было неделю назад. Объявилась же она только сегодня. Значит, скорее всего, ничего серьезного.

Нет, не по поводу дамочки сегодня бунтовал мой внутренний голос.

Дождь барабанил по лобовому стеклу. Я включил дворники. Пора домой. Собаки голодные, да и я не лучше. Может, обойдется…

Айфон вякнул, извещая об СМС. Со знакомого номера пришло пустое сообщение. Это значило, надо срочно проверить почту.

Я вышел в Интернет, открыл ящик, увидел новое письмо осведомителя из полиции.

Не обошлось.

«В подземелье на улице Гоголя найдены два трупа — мужской и женский… По предварительным оценкам экспертов, тела принадлежат молодым людям в возрасте от шестнадцати до девятнадцати лет… Смерть наступила около двух суток назад…»

Ткнув в прикрепленный файл, я открыл фото. В двух выпотрошенных телах трудно было узнать парня с девчонкой. Кто-то вскрыл им брюшины, перегрыз глотки, вырвал сердца. И я мог поклясться: это сделал не человек.


Первое правило чистильщика: проклятые всегда рядом.


Из истории рода Батори

Замок Эчед, июнь 1569 года от Рождества Христова

— Илона, куда ветер летит? — девятилетней Эржебете не стоялось спокойно. Она нетерпеливо переступала с ноги на ногу, пока няня застегивала на ней платье. — Куда он летит, Илона?

— Куда Богу будет угодно, барышня, — чопорно поджимая губы, ответила полная розовощекая служанка.

— Нет! — Девочка тряхнула головой, длинная черная коса подпрыгнула на плече. — Ты раньше не так говорила! Скажи!

— Ох, барышня, сказки все это, — вздохнула няня. — Поди, узнает про них матушка ваша, выпорет бедную Илону.

— Не узнает! Я никому не скажу! — Эржебета обняла женщину за шею. — Говори, говори, Илонушка!

Няня рассмеялась: ну как ей отказать? Эржебета была любимицей всей семьи и дворни. Мать радовалась ее красоте: белая как молоко, нежная как шелк кожа, румянец на щечках, что твоя утренняя заря, большие изумрудно-зеленые глаза, черные блестящие волосы. Отец гордился умом дочки — к девяти годам она уже бегло читала, писала и помогала вести счет в хозяйстве. Сестры восхищались смелостью и ловкостью — Эржебета ездила верхом и фехтовала не хуже любого юноши. Ну а слугам была по сердцу веселость и ласковость малышки.

«Счастливый будет господин, которому достанется такое сокровище», — подумала Илона, а вслух произнесла:

— Хорошо, птичка моя, как прикажете, — чмокнула ручку девочки, заговорила нараспев: — Ветер летит к своей любимой, волшебнице Делибаб. Каждый полдень встречаются они под старыми дубами в лесу Мнеллики…

— А кто им мешает? Расскажи, Илона! — Эржебета с замиранием ждала старую, наизусть выученную, но все равно любимую историю.

— Им мешает страшный демон Ердег. Он хочет украсть прекрасную Делибаб. И когда подбирается демон близко, гневается ветер, приносит черные тучи, рвет деревья, обращается в ураган…

— А что еще Ердег делает?

— Он крадет детей с чистыми душами, — таинственно прошептала Илона. — И заменяет их лидерками,[1] в которых вкладывает кусочек своей черной души.

— Для чего ж ему дети?

— Он их ест. — Няня поднялась с колен. — Идемте в сад, барышня.

— Не хочу! — Эржебета капризно топнула ножкой, обутой в козловый башмачок. — Там скучно. Почему нельзя на Винаре по полям кататься?

Ее манили просторы Прикарпатья, а крошечный садик, выращенный в стенах замка меж двумя донжонами, был скучным, изученным до последнего листика.

— Батюшка с матушкой не велели, — пояснила Илона. — Вот вернутся они из Эрдёда, тогда и поедете с батюшкой на прогулку или там охоту. А сейчас никак не получится. Неспокойно, говорят, в деревнях-то…

Эржебета вздохнула: матушку ослушаться нельзя, она строгая. А вернутся они с отцом еще не скоро… И зачем, спрашивается, дался им замок Эрдёд?

Каждое лето в Эрдёд со всей Венгрии съезжались знатные евангелисты — родственники, друзья, знакомые четы Батори. Бывал там веселый дядюшка Иштван — придворный интриган, помощник Габсбургов, и прекрасная Клара Батори — старшая сестра короля Трансильвании, и, говорили, даже приезжал однажды сам Штефан Батори — король Польши, которому матушка Эржебеты приходилась родной сестрой. И целыми днями гремели в замке веселые празднества, не смолкала музыка, носились туда-сюда слуги, таская блюда со снедью, и вино лилось рекою. А лунными ночами, когда спадала жара, открывались ворота старинного замка, и вылетала из него кавалькада всадников с факелами и неслась не разбирая дороги — по лугам, по крестьянским полям, по виноградникам — к лесу, на охоту…

Эржебете тоже хотелось увидеть Эрдёд, посидеть за столом с именитыми гостями, промчаться по полю на Винаре. Но, как назло, ко времени отъезда она почувствовала недомогание — видно, простыла на последней верховой прогулке. Потому вышло, что с родителями уехали брат Иштван да младшие сестренки — Жофия и Клара. Эржебета же осталась в компании Каталины с Агатой — старших дочерей матушки от первого брака. Сестры, взрослые уже девицы шестнадцати и пятнадцати лет, обе были помолвлены и ожидали свадеб. Родители рассудили, что негоже просватанным невестам гулять на праздниках, и оставили девушек в Эчеде.

Эржебета вслед за няней вышла из своих покоев, двинулась вниз по крутым ступеням, вдоль стен из серого камня.

Стар был замок Эчед, построенный еще при Карле Великом. Громада крепостных стен диким серым цветком вырастала из Карпатских скал, тянулась к небу тяжелыми лепестками башен. Осенью и весною здесь гуляли сквозняки, зимою завывал ветер, а летом солнце нагревало камень, превращая замок в пекло. Эчед населяли многочисленные призраки — бродили по ночам духи предков, которые умерли или были убиты в этих стенах, оглашали залы тихими стонами…

Эржебета любила Эчед — родовое гнездо семьи, а привидений не боялась. И то сказать, они ни разу не тревожили сон девочки. Зато как весело было бегать по узким коридорам, слушая, как мечется под сводами ее собственный смех, отраженный от камня!

В саду уже чинно прогуливались Агата с Каталиной, нарядные, в шелковых одеждах — белоснежные рубахи с пышными рукавами, корсажи платьев расшиты золотым галуном, на подолах — узор из чудесных цветов и сказочных птиц. Эржебета удрученно взглянула на свое платье из зеленого сукна. Ничего, зато в нем бегать и играть удобно.

Послеполуденное солнце было жарким, из-за стен доносился шум голосов. Илона присела на каменную скамеечку у стены, задремала. Сестры о чем-то шептались, хихикали — наверное, женихов обсуждали. Эржебете было скучно. Она остановилась возле хилого деревца, принялась тайком ощипывать листья.

Шум делался все громче, ближе, злее. Вскоре рев десятков луженых глоток зазвучал под самыми стенами Эчеда.

— Беда! Беда! — раздался задыхающийся женский голос.

— Что случилось? — Илона всполохнулась, завертела головой. — Что это?

— Беда! — в садик вбежала Тимия, служанка Агаты. Остановилась на мгновение, перевела дух. — Беда! Люди в деревне взбунтовались, сюда идут!

Илона прижала к себе перепуганную Эржебету:

— Не бойтесь, птичка моя, они ворота не откроют…

— Открыли уж, — заплакала Тимия, — какой-то иуда впустил бунтарей…

Илона с неожиданной легкостью подскочила, схватила Эржебету за руку:

— Бежим, птичка моя! — потащила девочку к лестнице, что вела вниз, на последние ярусы, а потом к замковым подвалам. — Тимия, шевелись!

Служанка последовала ее примеру, затормошила Агату с Каталиной, которые онемели от ужаса:

— Скорей, барышни! А то не сносить нам голов!

Злобный ропот приближался, распадался на крики боли, натужное хэканье мечников, женский плач: бунтовщики дрались с охраной и расправлялись со слугами.

Девушки наконец пришли в себя, подобрали юбки и побежали за Тимией.

Впятером летели они вниз по крутым ступеням, не останавливаясь, вбежали в арку, ведущую на последний ярус. Голоса крестьян отдалились, потом затихли, но женщины не остановились даже передохнуть.

— Быстрее! — говорила Илона.

Спустились в богатые погреба, побежали мимо мешков с овощами, копченых окороков, подвешенных под потолком, бочек с вином, потом снова спускались по скользким винтовым лестницам…

— Быстрее, барышни!

Они оказались еще ниже, в подвалах. Издали снова послышались вопли бунтовщиков, заметались эхом под сводами подземелья. Илона обессиленно прислонилась к стене.

— Бежим, няня! — звала Эржебета.

— Здесь, — с трудом выдохнула женщина. Налегла грудью на камень, сдвинула его, открыв узкую щель, из которой потянуло могильным холодом. — Выход к лесу… Здесь…

Эржебета первой вошла в тоннель, двинулась в полной темноте на ощупь, хватаясь за склизкие стены. Брела медленно, радуясь тому, что не найдут во мраке. За спиной слышалось тяжелое дыхание служанок и плач сестер. Впереди забрезжил свет.

Подземный ход оказался коротким, вскоре беглянки выбрались из пещеры на склоне горы.

— В лес! — сказала Илона.

«Спасены, спасены!» — колотилось сердце.

Она неслась так, что ноги в удобных башмачках почти не касались земли. Первой добралась до опушки леса, схоронилась за стволом толстого дуба, выглянула, мысленно поторапливая сестер и служанок. Те уже подбегали к лесу, как вдруг…

— Вон они! Лови господских сук!

Из пещеры выбрались крестьяне. Один… два… десять… и еще… и еще… Эржебета с ужасом смотрела на уродливые грязные лица, беззубые рты, раззявленные в крике, покрытые темными пятнами пота рубахи, топоры и вилы в огромных натруженных руках…

Увидев барышень, чернь зашлась яростным ором:

— Бей сук!

Злобный вопль хлыстом ударил по сердцу. Эржебета нырнула за дерево, прижалась лицом к шершавой коре, затаила дыхание, как будто это могло сделать ее невидимой.

— Скорее, птичка моя! Не уйти нам…

Эржебета вздрогнула: не заметила, как Илона подбежала, остановилась за спиной.

— Лезь! — Служанка подхватила девочку под мышки, подсадила на дерево.

— А ты, Илона?

— Лезь! Сиди молча! Не смотри! — лихорадочным шепотом наставляла няня. — Молись, молись, птичка моя…

Эржебета ловко, как белка, вскарабкалась по стволу дуба, зацепилась за толстую нижнюю ветку, подтянулась, уселась верхом. Проследив за нею взглядом, Илона вышла обратно, на опушку — туда, где мужики, обезумевшие от неповиновения и крови, окружали старших барышень.

Отдышавшись мгновение, Эржебета дотянулась до следующей ветки и полезла выше, выше. Вскоре она скрылась в густой кроне, зелень платья слилась с листвой, надежно укрывая девочку от враждебных взглядов.

Эржебета уселась в развилке ветвей, руками и ногами обхватила ствол и только тогда взглянула вниз.

Не зря, не зря Илона запрещала ей смотреть…

Каталину с Агатой окружила толпа крестьян. Сестры едва стояли на ногах от ужаса, прижались друг к другу, трепетали — два хрупких цветка в клубке червей. Верные Илона и Тимия своими телами загораживали барышень от озверевших рабов, да только разве то была защита?..

Кольцо сжималось все плотнее, со всех сторон раздавался злой ропот, грязные лица кривились гримасами жадности, ненависти, похоти…

— Стойте, стойте! — крикнула Илона. — Колош, Михал, куда напираете? Николау, тебе говорю, охолони! Или плетей давно не пробовали? Вернутся господа — торчать вашим головам на стене! Остановитесь, пока не поздно!

— Нашим головам и так уж не поздоровится! — захохотал огромный детина, поигрывая топором. — Семь бед — один ответ, а напоследок погуляем! Дави их, ребята!

— Не тронь барышень, Петру! Они вам ничего не сделали!

— Барское семя, гнилое, — осклабился мужик. — А ты умолкни уже!

Коротко замахнувшись, он опустил топор на голову Илоны, раскроил череп пополам. Уперся ногой в живот женщины, дернул на себя, выпрастывая лезвие. Серые и красные капли разлетелись веером, упали на лицо Агаты. За спинами девушек зверино завыла Тимия, когда в живот ее вонзились вилы.

— Издохни, ведьма! За сладкий кусок барам продалась…

— А мы сейчас попробуем, как сладок господский кусок! — сально ухмыльнулся Петру.

Он протянул огромную ручищу, дернул с волос Каталины расшитую жемчугами парту.[2]

— Дави господское семя!

Эржебета не могла не смотреть. Впилась когтями в кору, закусила губы до боли, чтобы не закричать, не броситься с кулаками на мерзких тварей. Злоба затопила душу. Как они смеют? Как смеют поднимать руку на Батори?

Кто-то выдернул рубиновые серьги из ушей Агаты, разорвав мочки. По шее девушки заструилась кровь. Вид ее и запах словно выпустил наружу все звериное, что бурлило в людях.

Несчастных повалили на землю. Рвали в клочья шелковые платья, добираясь до белых нежных тел. Жалобно кричала Агата, билась в жадных руках. К сестре ее судьба была милосерднее: девушка лишилась чувств. Петру кричал, упав на колени возле бездыханной барышни:

— Я, я первый буду…

Упал, придавил собою распростертое тело, дергался, хрипел, роняя с губ пену на бледное лицо…

Эржебета мысленно умоляла родителей прийти, спасти. Но они не слыхали, и в душе поднималась злоба на них… Почему бросили дочерей? Сладко ли пьется вам, весело ли пляшется, когда подлый скот терзает плоть вашу?..

Долго зверствовали бунтовщики. Пытали полуживых девушек, вымещая на беззащитных свою ненависть к жестоким господам. Эржебета смотрела. Запоминала. Навсегда. На всю жизнь.

А потом, когда горизонт налился кровью, свистнули веревки, захлестывая нижние ветви дерева, на котором сидела Эржебета. Крестьяне подняли изломанные, безвольные тела, накинули петли на тонкие шеи…

Ногти впились в кору так, что из-под них сочилась кровь. Ее вкус ощущался во рту — зубы прорвали губу. Эржебета смотрела. Слышала предсмертный хрип сестер, ощущала, как дергаются они в последних судорогах. Чувствовала запах их испражнений.

Крестьяне ушли. А Эржебета все сидела, затаившись, на дереве, не смея пошевелиться.

Ночь упала на землю, выкатила на небо бледный диск полной луны. Ветер гулял по лесу, ерошил волосы Эржебеты, скрипел ветвями, играл, раскачивал повешенных.

Затрещали кусты — уходили олени, напуганные запахом смерти. Барсук высунулся из норы под корнями дуба, повел любопытным носом, тревожно понюхал воздух, поспешно нырнул обратно.

Выбрался из леса волк, за ним другой, третий — целая стая. Кружили возле дуба, пытались подобраться к покойницам. Жалобно поскуливали, становились на задние лапы. Один, самый крупный, напружинился, взметнул поджарое тело в прыжке, вцепился зубами в ногу Агаты и повис, мотая башкой. Упал на землю с добычей — куском плоти. Но больше, сколько ни скакали звери, не сумели достать человечины. Разочарованно поскуливая, растаяли в сумерках.

Эржебета молилась, как учила матушка. Только вот слова растворялись в усталости и безумии, которые волнами накатывали на разум. Но она старалась, повторяла молитву снова и снова, не понимая смысла…

Захлопали крылья — к дереву слетались вороны, по-хозяйски рассаживались на ветвях, на головах и плечах мертвых. Одна примерилась, клюнула глаз Каталины. Другая подкралась к Эржебете, ударила клювом по голове, выщипнула кусок кожи. Девочка отмахнулась, чувствуя, что по шее потекла теплая струйка. Птица лениво перелетела от строптивой добычи на другую ветку.

Эржебета молилась. Слова терялись, путались, превращались в чужие, незнакомые.

Отче наш, иже еси на небесех…

…Бог Иштен и три сына божьи — Иштен-дерево, Иштен-трава, Иштен-птица и ты, могучая богиня Мнеллики, родной землей заклинаю вас, кровью заклинаю: спасите Эржебету, сохраните для мести…

Снова пришли волки. Расселись под деревом, ждали чего-то. Вороны хрипло каркали, прогоняя соперников.

Да святится имя Твое, да приидет царствие Твое…

…И вы, сестры Тюндер, и ты, фея водопадов, что расчесывает водяные волосы свои, и ты, ветер, возлюбленный волшебницы Делибаб, летите к отцу и матушке, расскажите, что Эржебета в беде…

Тяжело ворочался кто-то в лесу. Тревожно заорали вороны, а волки убрались прочь. Хозяин леса шел за добычей.

…И ты, демон Ердег, повелитель черных псов, черных кошек и черных ведьм, подаришь ли спасение за мою бессмертную душу? Спасение ради возмездия, демон Ердег…

Эржебета молилась.

Вороны бросили пиршество, взмыли в небо. Треск ветвей стал удаляться и вскоре растворился во тьме. Хозяин леса ушел. Наступила тишина.

Эржебета молилась.

А потом появился Черный человек. Возник из воздуха возле пещеры. Высокий, в темном плаще, лица не видно, спрятано под капюшоном. А может, и пустота в нем, в капюшоне…

Эржебета смотрела, и ей казалось, Черный человек медленно приближается. И она уже не молилась, потому что понимала: вот оно — самое страшное. Страшнее бунта, страшнее волков и медведя. Даже страшнее смерти сестер. Ее судьба. Черный человек.

У него не было лица, но Эржебета чувствовала: он смотрит на нее. И под этим невидимым взглядом пылала, выгорала дотла ее душа. Оставались серая зола да пепел…

Черный человек исчез с рассветом, растаял так же неожиданно, как появился. Эржебета с трудом разжала сведенные судорогой пальцы. Оказалось, она всю ночь просидела на дереве неподвижно. Теперь попытка размять затекшие члены отозвалась болью во всем теле.

Подавляя стон, девочка долго ждала, пока кровь быстрее заструится по жилам, а руки и ноги начнут слушаться. Потом принялась спускаться с дуба — жалобно, по-щенячьи, повизгивая, когда казалось, что вот-вот сорвется. На полпути оказалась лицом к лицу с Агатой. Зажмурилась на мгновение, потом поборола себя, взглянула. Пустые глазницы, расклеванное лицо, черные потеки засохшей крови. Слабый запах тлена. Лицо смерти. Не страшно.

Эржебета сползла с дерева, упала на землю, долго лежала, набираясь сил. Потом с трудом поднялась и побрела вдоль леса. Шла долго. Не страшилась ни диких зверей, ни бунтовщиков — это была не ее смерть, не ее судьба.

В середине дня вышла к дороге. Уселась на обочине, ждала чего-то. Чего? В этих местах хорошо если за день один всадник проскачет…

Вдалеке взметнулся столб пыли — не напрасно ждала, значит. Застучали копыта, к Эржебете мчался неоседланный вороной жеребец.

— Винар! — крикнула девочка.

Конь остановился, нервно прядая ушами. Видно, сбежал, когда крестьяне разоряли конюшни, не захотел служить грязным скотам.

— Молодец, Винар, — прошептала Эржебета, чувствуя, что силы опять покидают ее. — Хороший Винар…

Замерев, жеребец ждал, пока девочка влезет на его спину. Стерпел, когда маленькие окровавленные руки вцепились в гриву. Сдержал нервную дрожь: от хозяйки исходил тяжелый дух смерти.

— Вперед, Винар! — Эржебета почти легла на шею коня.

Жеребец пошел быстрым шагом, бережно неся девочку, которая все глубже погружалась в забытье.


Июнь 1569 года, город Эрдёд, замок Эрдёд

Поздней ночью перед воротами Эрдёда остановился вороной конь, нетерпеливым ржанием оповестил стражу о своем появлении.

Сонный часовой выглянул из воротной башни, толкнул товарища:

— Габор, смотри-ка, всадник мертвый, что ли?

Тот поскреб в затылке:

— Может, ранен. Пойдем-ка, Янош, проверим…

Они распахнули тяжелые створки, жеребец вошел и встал возле стражников. Всадник свалился бы на землю, не подхвати его вовремя Габор.

— Это девчонка, — присвистнул он. — Вся в крови. Да вроде еще дышит…

— Смотри-ка, она не из простых, — заметил Янош. — Платье господское, а конь целого дома стоит.

— Конечно, не из простых, дурья башка! — заорал капитан стражи, который очень вовремя пришел проверить пост. — Это ж дочка самого Дьёрдя Батори! Я ее в Эчеде видал!

— Ух ты! Так за нее награду дадут, что ли? — восхитился Габор.

— Или на кол посадят, если она у тебя на руках помрет! Я сам ее в замок отвезу.

Эржебета разомкнула запекшиеся губы, хрипло прошептала:

— Скажите отцу… в Эчеде бунт… сестер… убили… — и снова погрузилась в беспамятство.

Капитан выругался, вскочил на усталого жеребца, принял Эржебету из рук Габора и поскакал в замок, где собралось множество знатных господ.

Спустя час из ворот Эрдёда вылетел большой отряд всадников. Яростно гикая, вооруженные до зубов верховые понеслись в сторону Эчеда.


Июнь 1569 года, замок Эчед

— Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое…

Анна снова и снова повторяла слова молитвы, не сводя глаз с бледного, осунувшегося лица дочери. Вот уже четвертая неделя пошла с той проклятой ночи, когда капитан стражи привез бесчувственную девочку в замок Эрдёд и торопливо рассказал о восстании. С тех пор Эржебета не приходила в себя.

В ту темную ночь Дьёрдь и все гостившие у Батори мужчины тут же подняли своих гайдуков, помчались в Эчед. Восстание подавили быстро — прошлись по окрестным деревням огнем и мечом. Сожгли каждый третий дом, пригрозили, что сожгут и остальные. Крестьяне тут же указали на бунтовщиков и зачинщиков, да еще сами кинулись их вязать. Тех, кто успел сбежать, искали и ловили гайдуки Батори.

Едва прибыл гонец с сообщением, что мятежники пойманы, Анна собралась и отправилась в Эчед. С собою повезла и спящую Эржебету.

Скоро комнаты в замке привели в порядок, стены обили новой белой тканью, поставили мебель краше прежней, разрушенную конюшню отстроили. Все вернулось к своему порядку. Только кто вернет матери детей?

К приезду хозяйки дворня обмыла тела Агаты и Каталины, нарядила в дорогие платья, уложила в обитые бархатом гробы. Раздавленными статуэтками лежали ее красавицы. Хрупкие косточки переломаны мужицкими кулаками, не узнать прекрасных лиц из-за черных пятен, покрывавших кожу. Что вытерпели дочери, какую муку приняли перед смертью, о том она думать не могла, боялась лишиться разума…

Выли над барышнями плакальщицы. Анне тоже хотелось завыть да упасть на пол, поползти к мертвым дочерям, да закинуться в кликушеском припадке, биться головою о камень… Не стала — Батори не плачут. Молча подошла к домовинам, молча смотрела в изуродованные лица, осторожно гладила изломанные пальцы.

Анна не захотела хоронить дочерей в семейном склепе, отдавать холоду и сырости. Пусть ласкает их солнце, шумят над ними травы, птицы поют. У подножия горы упокоили их, в окружении пышных каштанов. Рядом возвели маленькую светлую часовню.

— Расправа будет лютой, моя любимая, — чернея лицом, обещал Дьёрдь над могилами. — Клянусь, навеки все Карпаты запомнят эту казнь…

Теперь мятежники томились в холодных подвалах замка Эчед, ожидая возмездия, а семьи их мыкали горе на пепелищах. Дьёрдь не спешил с судилищем, ждал, когда очнется любимая дочка, чтобы своими глазами увидела, как расплачиваются грязные скоты за кровь Батори.

Но Эржебета никак не могла пробудиться от странного забытья. Она то металась в горячке, то лежала неподвижно, как мертвая.

Там, во сне, клубилось марево цвета крови, Эржебета плыла по нему, старалась выбраться, да не умела. Приходил Черный человек, склонялся низко, нависал над нею, шептал странное и страшное — о том, что ждет впереди и каков будет конец. Она силилась разглядеть лицо то ли призрака, то ли демона, заглядывала в капюшон, но ничего не видела. Потом сквозь багровый туман пробивался голос матери, и Черный человек уходил, растворялся, чтобы вновь появиться и мучить.

В этот раз голос Анны звучал особенно громко.

— Да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя, — разобрала Эржебета.

И открыла глаза. Увидела над собою балдахин небесно-голубого бархата, расшитый серебряными нитями. Руки нащупали одеяло из волчьего меха. С трудом повернула голову, удивляясь собственной слабости. Она лежала в своей комнате, в замке Эчед. Пахло воском, горели в серебряных канделябрах свечи. В маленькое окошко заглядывала полная луна.

Возле двери жались две девчонки-служанки. У кровати на низкой скамеечке сидела мать — похудевшая, постаревшая, в траурном платье.

— Хвала Господу, — прошептала Анна, — ты очнулась, дочка…

И тут же, вместо того чтобы обнять Эржебету, ахнула, отпрянула, прижала ладони к щекам, зашептала молитву. Немного погодя махнула трясущейся рукой служанкам — прочь, мол. Те вышли на цыпочках. Мать продолжала молиться, по щекам ее текли слезы.

Не понимая, что могло так испугать всегда невозмутимую, несгибаемую Анну, девочка осторожно села в подушках. Мать и не подумала помочь. Превозмогая головокружение, Эржебета спустила ноги с кровати. Долго сидела, приходя в себя — даже такое ничтожное движение отняло все силы. Потом сползла кое-как с высокого ложа. Босые ступни ощутили холод каменного пола. Девочка едва не упала, но вовремя схватилась за резной столб кровати. Отдохнула, медленно побрела к зеркалу, которое висело на стене.

Эржебета прошла мимо матери, ощутила, как та отстранилась, словно от заразы. На подгибающихся ногах добрела до зеркала, схватилась за дубовую резную раму, заглянула в серебристые глубины.

Оттуда на нее смотрела незнакомка с худощавым, строгим, как у взрослой женщины, лицом. В тусклом свете кожа ее была бледна, как у покойницы, а губы алы, словно кровь. Болезненный сон стер румянец со щек, и Эржебета знала, что это навсегда.

Сзади подошла мать, робко коснулась плеча:

— Твои глаза, доченька…

Яркая зелень превратилась в непроглядную черноту, из которой на мир глядела бездна…

Служанки, которых Анна выгнала из комнаты, присели в темном уголке, шептались испуганно.

— Видала барышню? Чистая ведьма, — говорила пухлая Агнешка.

— Да может, она такая и раньше была? — возражала тощенькая вертлявая Пирошка. — Мы ж ее вблизи и не видали…

Девчонок взяли из деревни в замок совсем недавно, взамен убитых во время бунта служанок. Агнешка с Пирошкою радовались везению — господские люди всегда сыты и одеты. Но больно уж страшно, дико было в каменной этой громадине. И говорили о семье Батори всякое. А уж теперь, когда барышня очнулась…

— Нет, она другая была! — Агнешка затрясла головой. — Моя тетка Илона у ней кормилицей служила, потом нянькой. Сказывала, добрая барышня, веселая, чисто птичка, а глаза зеленые, что твоя трава. А теперь?..

— Черные у ней глаза, — Пирошка поежилась.

— Вот! Значит, подменили!

— Кто?! — Пирошка аж рот открыла от любопытства.

Агнешка надула веснушчатые щеки:

— Известно, кто. Он, Ердег. Тетка говорила, он детей лидерками подменяет. А то и вовсе в их душу вселяется. Так что ей-ей, подменыш барышня Эржебета, а настоящую-то Ердег давно уж сожрал…

— Тсс, — зашипела Пирошка, — молчи. Не наше это дело. Как бы беды не было…

Наутро барышня вышла из комнаты. Была она бледна, худа и изможденна. Но держалась прямо, голову несла высоко. С тех пор никто не видел ее улыбки, не слышал смеха.

Белой тенью скользила Эржебета по замку, неслышным призраком появлялась из тени. Встречая людей, смотрела прямо, испытующе. Особенно надолго замирала перед слугами и пришедшими в замок крестьянами. Глядела в лица, словно искала кого-то.

Никто не мог долго выдержать взгляда этих огромных черных глаз. Страшными они были, бездонными, словно адская бездна, из которой сам дьявол людские души выискивает. И оттого шептались люди: подменыш Ердега — дочка Батори…

А Эржебета и впрямь жила в аду. Ее постоянными спутниками стали страх и ярость. Глядя в глупые лица рабов, видела она другие — перекошенные злобой и похотью, слышала предсмертный хрип сестер. И мечтала о мести, и желала убивать. Не могла простить. Ненависть в ней выжгла любовь. Больше Эржебета не ласкалась к родным, не вступалась за слуг, когда родители приказывали их выпороть.

Здоровье ее было неплохо. И лишь в ночи полной луны к Эржебете являлся во сне Черный человек, садился у кровати, касался щеки ледяной рукой и говорил, говорил, приказывал… Эржебета вскрикивала, металась по кровати, бредила, а просыпалась больная, с горячкой.

Потом луна шла на ущерб, и болезнь уходила. До нового полнолуния.

В Эчед один за другим приезжали лекари. Осматривали девочку, все как один пожимали плечами — не знали, что за недуг. Одного Дьёрдь от безысходности даже на кол посадил, остальных велел выпороть. Не помогло: не сумели вылечить Эржебету.

Отец жалел, гладил по голове, говорил, мол, пройдет, поправится дочка. Матушка ежедневно молилась о ее выздоровлении. Младшие сестрички боялись, сторонились, как прокаженной. И лишь желтые глаза старшего брата Иштвана маслились при виде рано повзрослевшей девочки.

Так минуло три месяца. Наконец гайдуки притащили последнего пойманного в лесу бунтовщика — здоровяка Петру. Для Дьёрдя настало время исполнить обещание, данное жене. Может, и Эржебета успокоится, когда увидит, что мятежники казнены, решил он.

Всю ночь в замке стучали молотки, а к утру вырос во внутреннем дворе деревянный помост. К нему нагнали слуг и крестьян из ближайших деревень — пусть видят, что случается со скотами, посягнувшими на жизнь Батори.

Для господ на нижнем ярусе галереи поставили кресла. В полдень казнь началась. Солдаты вывели из подвала преступников, загнали на помост, поставили на колени.

Тощи, бледны были узники. Дрожали, закрывали глаза, ослепшие от яркого солнца. На руках и ногах звенели толстые цепи, тела покрывали гниющие раны, и ползали по ним вши. Эржебета смотрела на крестьян — и не узнавала. Где те наглые, хохочущие демоны, что в клочья рвали ее сестер?

Закричал глашатай, перечисляя бунтовщиков. Эржебета вздрогнула, услышав имя Петру.

Поднялся Дьёрдь — величественный, строгий.

— Господь милосердный будет судить вас. У него вымаливайте прощение. А своей волей за преступления против Батори приговариваю вас к смерти.

Сел. На помост взобрались палачи, и началась долгая экзекуция. Глашатай по очереди выкликал имена мятежников, распорядитель называл казнь, назначенную Дьёрдем.

Замок звенел от стонов, предсмертных криков и плача женщин. Горячий воздух пах кровью. Алые лужи залили помост, алые кляксы украсили одежду солдат и палачей. Камень замкового двора стал скользким, и росла на нем груда изувеченных тел. Одни были мертвы, другие еще шевелились, тянулись куда-то, по-рыбьи разевая рты с обрубками языков.

Кровь за кровь… Мерно взлетали плети, шипели раскаленные клейма да покрывались красным мясницкие топоры.

С каждым ударом кнута, с каждым взмахом топора Эржебета только крепче впивалась побелевшими пальцами в подлокотники кресла. Как тогда, в лесу, в кору спасительного дуба… Невозмутимым было ее лицо, холодным. Батори не плачут. Лишь горели адским пламенем черные глаза, и казалось, отражаются в них кровавые лужи.

Иштван забыл о казни, не сводил восхищенного взгляда с лица сестры. Как прекрасна была она в своей неподвижной ярости!

— Петру Новак! — выкрикнул глашатай.

— Сто плетей, вырывание языка, отрубление рук, казнь через посажение на кол, — скороговоркой перечислил распорядитель.

Дышать стало нечем. Сердце подпрыгнуло к горлу. Эржебета, не чуя ног, поднялась, подошла к каменным перилам. Родители переглянулись.

«Я боюсь за нее», — говорили глаза матери.

«Не тревожься. Она Батори», — успокаивал взгляд отца.

Дьёрдь незаметно кивнул палачам, сделал знак рукой, молчаливо приказывая растянуть казнь.

Свистнул кнут, пошел с потягом, оставляя первый кровавый след. Следом взвился второй, пересек алую полосу, образовав крест. И оба загуляли по спине мужика, срывая клочья кожи, обнажая мясо.

А Эржебета видела, как спина эта бесновато дергается над телом сестры.

Петру кричал, бессвязно молил о пощаде.

«Сейчас попробуем, как сладок господский кусок!» — звучало в ушах Эржебеты.

«Я первый, первый…» — слышалось ей сквозь стоны и рыдания крестьянок.

«Сладок, сладок господский кусок…»

«Попробуем…»

И лишь когда кат сунул в рот Петру щипцы и выдернул еще трепещущий кусок мяса, показал всем — голос в голове Эржебеты затих. По телу разлилась странная истома. Эржебета вцепилась в холодный камень перил. Батори не теряют самообладания.

Горло перехватило, в груди поднялась яростная радость, когда палач отрубил Петру обе руки. Эржебета изогнулась от удовольствия. В ногах появилась дрожь.

Все смотрели на помост, и лишь один Иштван — на Эржебету. На губах юноши играла сладострастная улыбка.

Каты втащили обливающегося кровью Петру на стену. Там уже был вбит между камнями кол. В назидание, во устрашение.

Когда стена Эчеда украсилась агонизирующим телом, Эржебета навалилась грудью на перила, закусив губы, тяжело дыша, содрогаясь и сдерживая крик ликования.

Пусть век помнят Карпаты, как мстят за свою кровь Батори.

## ГЛАВА 2

Владивосток, май 2012 года

Я стряхнул холодные капли с плаща, бросил его на вешалку. Дверь распахнулась, в кабинет вплыл запах свежезаваренного кофе, а за ним и Маша. Поставила на стол чашку, улыбнулась — и в комнате, несмотря на дождь, ливший за окном, словно стало светлее.

Маша была красива. Отличная фигура, милое личико, светлые волосы, большие и добрые, как у оленухи, карие глаза. Два года назад я вырвал ее из лап залетного упыря. Клан делла Торре тогда только ушел, и в город полезла всякая нечисть. Кровосос был то ли разведчиком, то ли одиночкой, но, на свое несчастье, решил поохотиться в темной, занавешенной туманом подворотне. А я туда удачно зашел.

Девчонка держалась молодцом, мороку упыря не поддалась, отчаянно сопротивлялась и орала. Потому отделалась сильным испугом да царапинами на шее. Проклятый получил серебряную пулю в башку.

В общем, обычное дело. Трудности начались потом, когда я объяснял Маше, что произошло. Она вполне трезво оценивала ситуацию, и сказочке про ряженого или маньяка не поверила бы. Я даже пожалел, что упырь не смог ее загипнотизировать. Пришлось сказать правду и пригрозить, чтобы помалкивала.

Я проводил девчонку домой, благо жила она неподалеку, вернулся, избавился от трупа, а вскоре благополучно забыл о Маше. Пока не встретил ее в одном нехорошем ночном клубе, где частенько появлялись проклятые.

Видок у девицы был тот еще: декольте до пупка, набедренная повязка вместо юбки — в общем, явная провокация. На проститутку она никак не тянула — манеры не те, да и выражение лица совсем уж не соответствовало. Из интереса я понаблюдал за Машей и скоро все понял. Достаточно было увидеть настороженный взгляд, которым она провожала каждого мужчину.

Я подошел, взял девчонку за локоть, молча вытащил из клуба. Отвел в укромное местечко, вырвал из рук сумочку, вытряхнул ее содержимое прямо на асфальт. Ну конечно! Здоровенный поповский крест, несколько головок чеснока, пузырек — по всей видимости, со святой водой — и столовый нож из сплава, в котором добавок было больше, чем серебра.

— Что ты собиралась с этим делать? — прорычал я. — Защекотать упыря до смерти?

Девчонка зыркнула на меня гневным взглядом:

— Он серебряный!

— Ты б еще зубочистки из осины прихватила! Пусть уж упыри обхохочутся…

И тут Маша расплакалась, принялась быстро-быстро говорить. Сквозь рыдания я с трудом разобрал, что она устала жить в постоянном ужасе, вздрагивать от каждого шороха, поэтому решила найти вампиров и посмотреть на них, а желательно даже убить.

После этой исповеди я усадил девушку в машину, где долго объяснял, что неподготовленный человек не может охотиться на проклятых:

— В лучшем случае тебя сожрали бы, как цыпленка, в худшем — ты покалечила бы ни в чем не повинного мужика.

— Может, наоборот? — робко возразила Маша. — В лучшем покалечила бы…

— Нет, дорогая! Взялась охотиться на упыря — неси ответственность за свои поступки.

Отвез я ее тогда домой и запретил даже думать о проклятых. Она вроде пообещала, но я не очень поверил — слишком бедовая оказалась девчонка. Вообще, ее поступок даже вызывал уважение: не каждый может вот так пойти навстречу собственному страху.

Пришлось для профилактики за нею присматривать. Заезжал иногда, созванивался. Каждый раз слышал одно и то же: «Хочу бороться с вампирами, делать мир чище», — и прочие благоглупости. И глаза так блестели нехорошо, с сумасшедшинкой.

Можно было плюнуть: охота быть сожранной — да пусть. Но мне стало ее жаль. Красивая, храбрая… В общем, поговорил я с отцом Константином, устроил проверку Машиной биографии, а когда убедился, что все чисто, предложил девушке должность моей помощницы.

Вот уже полтора года Маша выполняла всю офисную и бумажную работу. Правда, все время уговаривала поручить ей более серьезное дело, но я отказывал, поясняя, что она и на своем месте приносит пользу в борьбе с упырями…

— Вот еще бутерброды и печенье. Завтракай скорее, пока вчерашняя тетка не явилась, — сказала Маша, выходя.

Она не ошиблась: едва я допил кофе, на столе ожил селектор, произнес голосом помощницы:

— Иван Сергеевич, к вам посетительница.

— Пригласи.

В кабинет вошла высокая красивая брюнетка. С теткой Маша погорячилась: визитерше было не больше двадцати пяти. Она явно нервничала — теребила сумочку и покусывала пухлые губы.

— Вы должны мне помочь! — без предисловий воскликнула гостья.

Я вежливо отрекомендовался:

— Иван Тарков, частный детектив.

— Ах да, извините, — брюнетка порылась в сумочке, достала визитку, протянула.

«Александра Вениаминовна Катынина», — гласила надпись на карточке. Дальше следовали контакты. Ни профессии, ни должностей — значит, скорее всего, просто жена. И, скорее всего, того самого Катынина…

— Да, Денис Катынин — мой муж, — кивнула Александра. — О нем я и хотела поговорить…

От меня не укрылась заминка, с которой она произнесла эти слова.

— Простите, не занимаюсь выслеживанием неверных супругов.

— Нет-нет, вы не поняли! Он… пропал. Уже неделю…

Я окончательно поскучнел. Денис Катынин — крупная фигура не только в масштабах Владивостока, он входил в сотню самых богатых предпринимателей России. Древесина, рыбная промышленность, морские перевозки. Исчезновение бизнесмена такого масштаба — серьезное событие. Вот только меня оно никак не интересовало. Похищение или заказное убийство, побег от властей или жены — так или иначе, но это дело не для чистильщика. Странно, что в прессу ничего не просочилось…

— Ничем не могу помочь. Это юрисдикция полиции. Заявление писали?

Александра окончательно смутилась и принялась бормотать что-то о совете директоров, бирже и падении курса акций. Я слушал уже вполуха, стараясь не показывать брезгливость слишком явно. Не люблю алчных баб. Эта — алчная. Какие-то акции дороже жизни мужа. Может, сама его и заказала, а с моей помощью хочет алиби себе состряпать? Тем лучше: проще отказать.

— Ваши услуги будут хорошо оплачены. Очень хорошо, — отчеканила женщина.

Даже будь я настоящим частным детективом, не взялся бы.

Я добавил в голос жесткости:

— Обратитесь в полицию. Это их дело. Мне некогда. Всего доброго. — Нажал кнопку селектора: — Маша, проводи.

Помощница быстро выперла растерянную Александру. Я включил компьютер, чтобы наконец заняться настоящей работой.

Лицензия частного сыщика — отличное прикрытие для чистильщика. Во-первых, проще работать с людьми: показал удостоверение — и уже расположил к себе собеседника. Странно, но корочки у нас до сих пор обладают волшебной силой. Во-вторых, удобно мониторить случаи, связанные с вампиризмом: я брался только за те дела, в которых прослеживались следы проклятых. А таких клиентов, как Александра, отфутболивал под разными предлогами.

В который раз уже открыв материалы, присланные осведомителем, я принялся снова вчитываться в мелкие строчки.

Тела были найдены группой диггеров, которые тут же вызвали полицию. По словам парней, само подземелье они нашли три дня назад, но отложили его исследование из-за других дел. Вернувшись же, обнаружили такой вот жутенький сюрприз прямо возле входа. Опознать тела диггеры не смогли, что и неудивительно при таких-то увечьях.

Трупы выглядели так, словно их растерзал дикий зверь. Впрочем, я был уверен: так оно и случилось. Разорванные глотки, вскрытые брюшины, дыры в грудной клетке — там, где сердце. Самих сердец полицейские не нашли.

Я покосился на айфон, лежавший на столе, — ну и когда ждать звонка? Святые отцы везде одинаковы — неторопливые перестраховщики и бюрократы.

Чтобы не терять времени, пробежался по местным новостным сайтам. Везде уже появилась информация о находке в подземелье. Официальной версией следствия называлось нападение дикого животного, предположительно медведя, который недавно сбежал из зоопарка.

Недоверчиво хмыкнув, я схватился за трубку.

Широкий круг знакомств — залог успеха сыщицкой работы. Приятели, собутыльники и просто осведомители — их помощь здорово экономит время и силы. Вскоре я уже знал: никакой медведь из зоопарка не сбегал. Полиция этим заявлением просто пыталась не допустить паники. Конечно, разгуливающий по городу медведь — тоже не бог весть какое счастье, но это хотя бы понятная опасность.

Следствие изначально находилось в тупике, в этом я был уверен. Никому ведь в голову не придет выдвинуть версию нападения упыря.

Хотя не совсем и упырь — я отлично знал «почерк» каждого клана. Нас учили этому в Ордене. Так не убивал никто из проклятых.

Это была работа вурдалака — не-мертвого зверя, в которого превращается долго не жравший упырь. Проклятые от голода не дохнут, лишь со временем теряют способность к метаморфизму, а вместе с нею и разум. Хотя они и так чокнутые, в любой ипостаси.

Сердца вурдалак, скорее всего, выдрал просто ради развлечения, а потом где-нибудь выкинул. Но мог и сожрать. У них пищеварение не такое нежное, как у вампиров.

Растерзанных подростков, конечно, было жаль. Но их убийство могло стать тем самым козырем, которого я давно ожидал…

Айфон наконец-то зазвонил. Я поднес трубку к уху.

— Надо встретиться, чадо, — проговорил тяжелый бас.

Эти три слова означали, что мне дается добро на расследование. Я открыл сейф, достал экипировку для «большого выхода»: два водяных пистолета, патронташи с запасными капсулами святой воды, баллончики с нею же, серебряные стилеты, распятие, Библию, кольт сорок пятого калибра, заряженный серебряными пулями. Пристегнул боковые кобуры, вложил в них водяные пистолеты, крест-накрест повесил патронташи, прикрыв это дело плащом. Остальное добро вместе с кольтом пока спрятал в спортивной сумке.

Распрощавшись с Машей, вышел под хмурое небо. «Льет без пользы», — думал я, шагая к машине под колючими струями. Вот бы освятить дождь, сразу бы всех упырей порешили. Жаль, такой фокус никому не по силам…

Джип рванул с места, покатился по выщербленной дороге в сторону делового центра.

До места встречи оставалось не больше пяти минут езды, когда меня остановили гибэдэдэшники. Ребята были в бронежилетах, вооружены «калашами» — видно, в городе проводилась какая-то спецоперация.

— Выйдите, пожалуйста, из машины и предъявите документы, — потребовал суровый лейтенант.

Я выполнил приказ. Полицейский глянул исподлобья, сличая фото на правах с моей физиономией. Скользнув взглядом по моему плащу, он вскинул автомат:

— Поднимите руки. Повернитесь. Руки на капот.

Обхлопав меня, он быстро извлек из кобур пистолеты и озадаченно замолчал. Потом спросил:

— Это что за хрень?

— Водяные пистолеты, — невозмутимо произнес я.

— Зачем?

— Стрелять водой.

Лейтенант снова замолчал. Решив не мучить его долго, я пояснил:

— Занимаюсь ролевкой.

— Это с бабами, что ли? — слегка расслабился лейтенант.

— Нет, это с группой единомышленников. Городские игры, не слышали? Вроде соревнований, только в антураже какой-нибудь сказочной истории. Сейчас вот играем в охотников и вампиров. Я охотник.

— А водяные пистолеты зачем? — не унимался полицейский.

— А вы хотели бы, чтобы мы из настоящих стреляли? — уточнил я.

Лейтенант сделался еще угрюмее, подозвал коллегу, сунул ему мои права:

— Пробей этого умника.

Тот сбегал к машине, вскоре вернулся:

— Чисто.

Лейтенант молча помахал водяным пистолетом. Теперь уже оба гибэдэдэшника задумчиво смотрели на меня, видимо прикидывая, как я сумел получить допуск психиатра на права.

— Ролевики они все шизанутые, но безобидные, — высказался наконец прапорщик.

Лейтенант кивнул, вручил мне права, игрушку:

— Можете продолжать движение.

Я уселся в машину. Как всегда: водяные пистолеты в серьезных кобурах вводят всех в ступор, так что до сумки в машине, где лежит настоящий кольт, дело не доходит.

Кафе «Malina» было полупустым. Я уселся за столик у окна, сделал заказ. На улице раздался грохот, и возле крыльца остановился «харлей».

Вскоре в кафе вошел, держа под мышкой черный шлем, здоровенный бородатый байкер в кожаном костюме и берцах. Макушку его прикрывала бандана с черепами, на шее болтался большой серебряный крест. Опустившись на стул напротив, он проговорил басом:

— Привет, чадо.

В работе с РПЦ, конечно, бюрократических проволочек было не меньше, чем с католиками. Но что мне здесь нравилось — люди проще и приятнее.

В отце Константине не было ни грамма официоза или занудства. Хотя жук тот еще. Он дотошно выспросил все подробности и мои соображения по поводу случившегося, потом произнес:

— Принято решение расследовать это дело. Ну да ты и сам понимаешь.

Я рассеянно кивнул. Не заинтересуйся убийством наверху — куратор не назначил бы встречу. Конечно, отдать распоряжение он мог и по телефону либо послать письмо на мыло. Суть — в благословении на свершения. Оно обязательно, это не простой ритуал. Чистильщики — глубоко верующие люди, благословение придает нам сил, самых что ни на есть настоящих, физических.

— Бабло на расходы тебе уже перевели, — продолжал отец Константин. — В остальном все как всегда.

В девятом году, когда важнейшая операция СКДВ[3] была провалена благодаря тому, что кто-то из чиновников Ордена сдал ее план упырям, я всерьез задумался. Мне совсем не хотелось работать с организацией, в которой появились предатели. Только вот убраться из Ордена живым шансов не было.[4] Чистильщик — это навсегда, до самой смерти.

Поэтому, когда на меня вышли представители РПЦ с предложением поработать у них, я не особенно надеялся, что это возможно. Но ребята обещали утрясти вопрос перевода и не обманули. К моему удивлению, вскоре Магистр сообщил, что я свободен от обязательств перед СКДВ. Так я и стал первым чистильщиком православной церкви. С точки зрения религиозности перевод меня не смущал — истинно верующий понимает, что Бог един.

Особой организации, которая занималась бы вопросами нечисти, в РПЦ пока не имелось, так что мне назначили куратора — отца Константина, который решал все вопросы напрямую с высшим духовенством. Я работал под видом частного детектива, отслеживал подозрительные случаи, а уж разбираться ли с ними — решала Церковь.

Сейчас Церковь в лице отца Константина крепко меня огорчила:

— И не горячись, чадо. Разведай все тихо и аккуратно, без шума. Предоставишь отчет — там решат, что дальше. Сам ничего не предпринимай. А то знаю я тебя, наворотишь…

Черт! Ведь так надеялся, что этот случай развяжет мне руки и станет началом войны. Не вышло…

— Благословите, батюшка, — покорно попросил я.

Отец Константин размашисто перекрестил меня — к удивлению официантки, которая принесла заказ, — поднялся и вышел. С улицы донесся рев мотора.

Быстро перекусив, я отправился осматривать место, где нашли тела. Это следовало сделать сразу же, но святые отцы, как всегда, протянули время, принимая решение. Сутки потеряли…

В машине решил проверить электронку. Интуиция опять не подвела: пришли два письма от осведомителя из полиции. В первом были хорошие новости. Тела опознали. Подростки с соседней улицы, увлекались самодеятельным диггерством. Это значительно облегчало мне работу — теперь можно было отследить контакты, найти свидетелей.

Открывая второе, я уже догадывался, что увижу. Найдено еще одно растерзанное тело. Теперь далеко от центра города — на Молодежной. Жильца пятиэтажки убили поздним вечером во дворе его дома. Судя по фото, почерк у убийцы был явно тот же.


Из истории рода Батори

Замок Эчед, сентябрь 1570 года от Рождества Христова

Полная луна лила нежный свет на замок, серебрила холодный камень. Ночь была теплой. Быть бы этой ночи благословенно тихой, спать обитателям Эчеда спокойно, когда б не крики, разносившиеся по гулким коридорам.

Агнешка с Пирошкой сидели в кухне под большим столом, согнувшись так, чтобы не видно было их среди корзин с овощами.

— Да когда ж притомится, проклятый? — прошептала Пирошка. — Когда уж натешится?

— Как натешится, так еще, гляди, и за новой девкой пойдет, — осадила ее Агнешка. — Ему что? Вон гладкий какой.

Худенькая Пирошка повозилась, устраиваясь удобнее: прутья, вылезшие из корзины, кололи ребра.

— На горе господа уехали…

Анна и Дьёрдь Батори впервые со времени восстания отправились в Эрдёд. Наученные горьким опытом, оставили в замке отряд вооруженных до зубов гайдуков. Каждый из воинов стоил десятка крестьян. Да только вряд ли мужичье вздумало бы снова бунтовать: слишком хорошо помнили прошлогоднюю расправу над непокорными.

Поехали хозяева без детей и с малым количеством прислуги — дела предстояли важные, домочадцы стали бы обузой.

Едва дождавшись, когда карета, окруженная верховыми, покатится по дороге, Иштван вышел на охоту. Как выходил всегда, стоило родителям хоть ненадолго покинуть дом.

Молодые служанки старались спрятаться заранее, никому не хотелось очутиться в лапах молодого господина. Пирошке с Агнешкой повезло, они уже полгода работали помощницами при кухне, а тут имелось много укромных уголков, чтобы схорониться. Вечером, расставив по местам посуду и подметя пол, они нырнули в убежище, где досидели до глубокой ночи. Теперь, прислушиваясь к воплям девки, которой не посчастливилось попасться на глаза Иштвану, они тихо переговаривались.

— Чего ж неймется ему? Чисто зверь бешеный!

— Все потому, что от одной крови рожден, — важно пояснила Агнешка.

— Как — от одной крови?

Вытаращив прозрачно-голубые, как родниковая вода, глаза, Агнешка таинственно прошептала:

— Госпожи Анны и господина Дьёрдя матери — родные сестры.

— Ну и что? — удивилась Пирошка.

— А то, что мне тятька сказывал: нельзя долго скотину одной крови случать — больная будет да слабая. А почитай, половина Батори между собою женятся.

— Так то скотина, — перебила ее простоватая подружка, — а то господа…

— Пирошка, да что ж ты дурная такая? Что скотине плохо, то и господам нехорошо. — Агнешка ненадолго задумалась, скребя в затылке, добавила: — И то сказать: иные господа хуже скотины…

— Да, — поежилась Пирошка. — Борка так и не оклемалась, ходит скрюченная.

— Так на ней места живого не было. Спасибо не померла…

— Знать бы, кого зверь на этот раз схватил.

— Завтра узнаешь. Уж ни с кем не спутаешь, — сердито фыркнула Агнешка.

Месяц назад старшие господа поехали с гостями на охоту, а Иштван поймал семнадцатилетнюю служанку. Всю ночь из покоев его доносились надрывные крики, а наутро Борка еле приползла в девичью. Окровавленная рубаха ее была изодрана в клочья, спина исполосована плетью до мяса. На другой день раны загноились, Борка долго недужила и сейчас еще не совсем оправилась. Так еще и ума бедная девка лишилась: вздрагивала от каждого шороха, начинала реветь, если кто на нее смотрел. А уж встретив Иштвана, и вовсе скрючивалась, закрывая голову руками. Молодой же барин только ухмылялся страху своей мимолетной любовницы.

— И некому ж пожалиться на демона, — прошептала Пирошка.

— Знамо дело, господам родная-то кровь всегда ближе, чем дворня.

Если родители замечали покалеченную девку, Иштван объяснял, что приказал ее выпороть за провинность. Опровергнуть слова господского сынка никто из челяди не решался.

— Вроде не кричит больше. — Пирошка прислушалась. — Выйти, что ли?

— Сиди, дурная! Или тоже плетей захотела?

— Спать охота…

— Так вот и спи! — Агнешка подала пример, свернувшись в клубочек между корзинами и закрыв глаза.

Пирошка повздыхала, повозилась и тоже задремала…

Эржебете не спалось. Лунный луч вкрадчивым котенком ластился к лицу, мягкой лапой касался глаз, нашептывал странные мысли. Едва забывшись, она тут же подскакивала на постели: во сне мерещился Черный человек. Он всегда приходил в полнолуние, усаживался рядом, гладил щеку холодной ладонью и говорил, говорил… Эржебета теперь знала обо всем, что ей суждено. И ждала, хоть не желала верить.

Не хотелось засыпать, не хотелось снова слушать жуткое. Да еще эти крики откуда-то издалека — то жалобные, переходящие в плач, то истошные, перемежаемые мольбами о пощаде. Словно призраки стонали в замке. Эржебета была не из робких. Да и чего бояться? Все самое страшное она уже видела, а здесь нет ее смерти. Поднялась, взяла свечу со стола и тихо вышла за дверь.

Из бойниц галереи тоже струился лунный свет. Эржебета скользила по его лучам — бледная, в белом ночном одеянии, под неверным огоньком свечи она сама выглядела как призрак.

Крики становились все ближе. Наконец стало ясно: они доносятся из комнаты Иштвана. Дверь была неплотно прикрыта, и Эржебета заглянула в щелку.

На нее повеяло смесью запахов крови, пота и вина. Взгляд уперся в спину брата — тонкая рубаха прилипла к разгоряченному телу, правая рука мерно поднималась и опускалась, нанося кому-то удары. Кому-то, кто уже не молил о пощаде, а лишь выл, обреченно, на одной ноте, как умирающее животное.

Иштван устал, опустил руку, отер лоб, сделал шаг в сторону, словно любуясь тем, что сделал. Теперь Эржебета узнала в жертве дворовую девку, недавно взятую из деревни — светлые волосы, румяные щеки, глупые голубые глаза… Сейчас круглое лицо девки не выражало ничего, кроме бесконечного ужаса. Она была привязана за руки к столбу кровати. Сквозь прорехи на окровавленной, изодранной кнутом рубахе виднелась располосованная до мяса плоть.

Иштван усмехнулся:

— Сейчас… — протянул руку, одним рывком сдернул с девки остатки одежды.

Служанка лишь тихо заскулила.

— Погоди, — сказал ей Иштван. — Пить охота…

Он поднял со стола кувшин, жадно приложился к нему. Молодое вино потекло по подбородку, пролилось на шелковую рубашку, покрывая забрызгавшие ее пятна крови. Вдруг Иштван на мгновение замер, к чему-то прислушиваясь, потом резко обернулся. Взгляд желтых, по-звериному острых глаз обратился на дверь.

Эржебета поспешно отступила в тень, дунула на свечу, отчаянно надеясь, что не высмотрели ее эти рысьи глаза.

Нет, не высмотрели. Не подошел Иштван к двери, не распахнул, не закричал. Девочка беззвучно заскользила по лунным лучам обратно. Уж и неясно, кто лучше: Черный человек или единокровный брат, который всегда так странно смотрит на Эржебету. Так странно, что от этого взгляда хочется закрыться, будто стоишь под ним голая… Нет, наверное, Черный человек все же лучше. Он ведь только во сне…

За спиной раздался тяжелый топот. Все же заметил брат Эржебету…

Она побежала изо всех сил. Только бы добраться до комнаты! Топот все приближался, теперь девочка слышала даже сиплое дыхание Иштвана.

Вот и комната. Эржебета влетела внутрь, всем телом навалилась на дверь, протянула руку к засову…

Ей не хватило одного мгновения. Сильный удар сотряс дверь, отшвырнул девочку к середине комнаты.

На пороге, сжимая в руке плеть, стоял Иштван. Встрепанные рыжие волосы, яростный взгляд желтых глаз, красивое лицо искажено… Ненависть? Любовь?

— Ты смотрела. Понравилось?

Эржебета молчала, отводила взгляд. Казалось невозможным глядеть в это измученное лицо, в эти горящие глаза. Что-то сидело внутри брата, жгло, сжирало его, превращало в чудовище.

Дыхание Иштвана участилось.

— Чего молчишь, голубка белая? Думаешь, не знаю, что за твоей невинностью сатана прячется?

Эржебета молчала, только губы ее беззвучно шевелились.

— Колдуешь? Ведьма! — взвизгнул Иштван. — Я все вижу…

Он заметался по комнате, бормоча бессвязное, словно себя же убеждая в чем-то:

— Десять тебе всего… а что ж, что десять? Скоро выдадут замуж, и прощай, Иштван… Кому-то цветочек нежный, а Иштвану одни девки-шкуры… Да что ты сделаешь? — истерично выкрикнул он. — Отцу пожалуешься? — замолчал, отдышался, уронил с какой-то непонятной обреченностью. — Пусть… лучше смерть потом, чем так…

Эржебета, что-то беззвучно нашептывая, спокойно наблюдала, как корчится от непонятной муки ее брат. А он вдруг остановился напротив, тяжело дыша, смотрел на ту, которая стала его кошмаром. Из-за нее истязал служанок, избывая запретное желание. Да не избывалось. Только глубже впивалось, больше крови требовало. И лишь одна могла утолить его жажду. Наваждение черноглазое, дитя хрупкое со взглядом демона. Эржебета…

— Ты смотрела. — Иштван уже обвинял. — Как тогда, на казни… Ты тоже хочешь…

Его дыхание пахло вином, капризные губы кривились то ли в рыдании, то ли в ухмылке, в желтых глазах плясало пламя свечей. Красавец Иштван. Безумец Иштван. Поднял плеть, засмеялся:

— Сейчас проверим, как ты невинна…

«Попробуем, как сладок господский кусок…» — отозвалось в памяти, и вот уже не брат был перед нею, кривлялся в комнате пьяный от крови крестьянин. А за его спиною стоял Черный человек, кивал одобрительно.

Ярость — чистая, незамутненная — освободила разум, наполнила его холодом, сделала мир вокруг до звонкости ясным. Эржебета коротко хохотнула. Шагнула вперед, перехватила плеть, с неожиданной силой рванула, выдернула из руки брата. Тот ошалело уставился на девочку, не понимая, откуда взялась такая мощь в маленьком теле.

Тонкие пальцы плотно охватили рукоять. Взметнулась плеть, со свистом рассекая воздух, — и на щеке Иштвана появилась алая полоса. Он вскрикнул, прикрыл лицо. Эржебета снова размахнулась, ударила по плечу.

— Ах ты, мерзавка! — Брат попытался остановить ее.

Не тут-то было. Детская рука отшвырнула Иштвана так, что тот рухнул на пол. Плеть загуляла по его спине, плечам, лицу. В клочья рвала белый шелк, сдирала кожу с тела, окропляла пол красным.

— Остановись! — крикнул брат.

Эржебета не слышала. Она продолжала бить.

Еще.

Еще.

И еще.

Так мстят за унижение Батори.

На белом лице застыла гримаса ненависти, алые губы улыбались, из черных глаз смотрела бездна.

Иштван в ужасе понял: до смерти забьет. На четвереньках пополз к двери, плача от страха, с трудом отворил ее под бесконечными ударами и вывалился из комнаты. Оказавшись в галерее, припустил прочь так, будто сам дьявол за ним бежал.

А Эржебета не погналась. Остановилась, с изумлением глядя на окровавленную плеть. Потом отшвырнула ее прочь. Ночь. Пора спать.

Она легла в кровать и тут же забылась крепким сном. В ту ночь Черный человек больше не тревожил ее.

Наутро Иштван не вышел из своей комнаты, потребовал подать еду в покои. Избитая им служанка убрела отлеживаться в кухне, остальные вздохнули спокойнее: молодой господин явно решил отдохнуть от охоты.

Раны Иштвана не успели зажить к приезду отца с матерью. На вопросы он спокойно ответил, что упал с коня. Дьёрдь поверил, даже присматриваться не стал: разве печаль для мужчины — несколько царапин? А вот Анна задумалась. Следы от плети трудно спутать с ушибами и ссадинами.

Мать давно замечала: между старшими детьми что-то происходит. Что-то недоброе. Слишком тяжелым взглядом смотрел Иштван на Эржебету, слишком старательно не замечала Эржебета Иштвана.

Анна гнала от себя дурные мысли. Но все чаще они возвращались. Преступная любовь между близкими родственниками не была редкостью в династии Батори. Разве ее кузен Габор Батори-Шомльо, король Трансильвании, не живет с родной сестрой как с женою? Разве не родила она ему двоих детей? И разве не больны те дети?..

Но Иштван не король, ему такой грех не простится. И глаза его безумны. Анна перехватывала взгляды сына и все больше опасалась за дочь. Она знала, чем занимался Иштван с девками. Не останавливала — пусть лучше дает выход злобе, чем копит в себе. Пусть утоляет страсть со служанками, тогда не тронет сестру. Да и не привыкли Батори волноваться о челяди. Что такое девки? Сорная трава. Рви пучками — новая повырастает.

Но теперь в глазах Иштвана больше не было больной страсти. В них читались ужас и ненависть. Что-то произошло между детьми, решила Анна. Неужели следы на лице и теле Иштвана — дело рук ее маленькой девочки?

Так или иначе, но пришло время вмешаться. Благо Анна знала отличный способ справиться с трудностью. Она поговорила с Дьёрдем, написала несколько писем и стала ждать.


Замок Эчед, март 1571 года от Рождества Христова

В Эчед прибыл важный гость с многочисленной свитой. По этому поводу в замке пировали целый месяц. Рекою лилось ароматное вино, играли музыканты, гости и хозяева плясали до упаду. С ними веселился Иштван. Эржебету в пиршественные залы не пускали, слишком мала. Да она и не стремилась туда, пьяные люди казались ей неприятными, сбивчивые разговоры — глупыми, а танцы — смешными.

Одним ясным утром, когда воздух был влажен и чувствовалось в нем приближение весны, мать вошла к Эржебете. Следом за нею семенила череда служанок, которые на вытянутых руках несли дорогие наряды. Белоснежная шелковая рубаха, платье из тонкой светлой шерсти, расшитое золотыми нитями, атласная парта, усыпанная самоцветами, — так одевают девушку, которая становится невестой. Только вот ей очень рано…

Анна осталась в комнате, с грустной улыбкой наблюдала, как наряжают и причесывают дочь. Эржебета молчала, лишь беззвучно шевелила губами.

Когда сборы были окончены, Анна взяла дочь за руку, повела в малый зал. Там за столом, уставленным снедью, сидели отец и широкоплечий мужчина с черной бородой. У гостя были темные колючие глаза, смуглая, как у цыгана, кожа и большой горбатый нос. Мужчина то и дело подносил ко рту чеканный кубок. В комнате стоял душный запах винных паров.

Увидев Эржебету, человек долго молчал, смотрел оценивающе. Молчали и Дьёрдь с Анной. Эржебете не понравился пронзительный взгляд гостя — так смотрят на товар, прикидывая, не порчен ли. Вместо того чтобы глядеть в пол, как полагалось благовоспитанной барышне, она подняла глаза. Мужчина отпрянул — так странен сначала показался ему взгляд девочки. Потом расхохотался:

— Хороша! Вон какие глазищи… Да здорова ли? Бледна что-то.

— Здорова, — успокоил Дьёрдь, подмигивая. — А что бледна, так то порода и женские штучки.

— Негоже девушке из благородной семьи быть краснощекой, подобно крестьянке, — вмешалась Анна.

Гость согласно покивал и повторил:

— Но хороша…

Эржебета действительно была хороша — необычной, колдовской красотою. Каждый, кто видел ее впервые, поражался контрасту белой шелковистой кожи, иссиня-черных волос и бездонных глаз. Поначалу внешность девочки даже отпугивала, но потом на ее удивительное лицо хотелось смотреть еще и еще. Эта красота притягивала, манила и словно бы наводила морок.

Анна тайком вздохнула. Кажется, все сладилось. Она увела дочь из комнаты. Между тем гость с Дьёрдем пожали друг другу руки — сговор состоялся.

Потом лишь Эржебета узнала, что водили ее на смотрины, да не к кому-нибудь — к самому герцогу Томашу Надашди, аристократу древнего рода и самому важному из евангелистов Венгрии. Гроза турок, соратник династии Габсбургов, богатейший человек, покровитель образования, благотворитель и добрый семьянин искал невесту для сына.

— Тебе посчастливилось, доченька, — объясняла Анна. — Тебя берут в прекрасную семью, ты станешь женой достойного человека. Ференц Надашди — прославленный воин и примерный сын. Ты полюбишь его.

Эржебета молчала, ждала, что еще скажет мать. Анна продолжала:

— Свадьба будет через четыре года, а пока ты — просватанная невеста. Но решено отправить тебя в семью Надашди, в замок Шарвар. Достопочтенная Оршоля Надашди, твоя будущая свекровь, хочет сама заняться воспитанием невестки… Только не плачь! — воскликнула она, увидев, как дрогнули алые губы дочери.

Эржебета и не думала плакать. Она улыбалась. Наконец-то свобода. От этого замка, от связанных с ним тяжелых воспоминаний, от Иштвана, который смотрит злобно и жадно, как побитая собака. И кто знает, может быть, она сумеет освободиться даже от Черного человека?

— Что ж, я рада твоему благоразумию, — прохладно сказала Анна, выходя из комнаты.

Ее немного задело, что девочка даже не огорчилась разлуке. Анна давно уже перестала понимать дочь — с того самого дня, когда Эржебета пришла в себя и ее глаза налились тьмою. Мать боялась признаться в этом даже себе, но она чувствовала облегчение от того, что Эржебета скоро уедет.


Замок Шарвар, май 1571 года от Рождества Христова

Бричка, запряженная четверкой вороных, въехала в ворота замка. Следом скакала охрана, далеко позади тащились повозки, нагруженные приданым. В них ехали и девки, отданные в услужение Эржебете.

Уставшие от многодневной тряски Агнешка с Пирошкой, которым тоже выпало сопровождать барышню, с любопытством оглядывались по сторонам.

— Как-то нам тут поживется… — вздохнула робкая тощенькая Пирошка.

— Как бы ложилось, а не померлось, — насупилась Агнешка.

— Что ты, что ты, — замахала руками ее подружка. — Бог даст, выдюжим. Главное, от барчука бешеного уехали.

— От бешеного уехали, к бешеной приехали, — не сдавалась Агнешка. — Барышня, она ведь тоже не проста. Видала, губы у ней какие крраснющие? Как кровь. Лидерка она, точно тебе говорю, как есть лидерка!

Пирошка всегда открыв рот слушала подругу и признавала ее правоту. Но сейчас вдруг решительно воспротивилась:

— Наговоришь ты, Агнеша. Язык у тебя без костей! Барышня как барышня. Хоть раз она тебе что плохое сделала? Или, может, на конюшню отправляла?[5] Не злая она. Просто несчастливая…

Агнешка, не ожидавшая такого отпора, надулась и замолчала.

Эржебете сразу не понравился этот замок. Он стоял на равнине, невысокий, приземистый. Скучный.

Как и его хозяйка, которая вышла на крыльцо, встречая гостей.

Оршоля Надашди была невысока ростом, худощава и сера, как небо поздней осени. Серое платье напоминало монашеское: без всяких вышивок, отделок и украшений, лишь поверх юбки — белоснежный накрахмаленный передник. Серые волосы — русые с сединою, серые тусклые глаза. И даже покрытое морщинами лицо словно припудрено серой пылью времени.

Она увидела Эржебету, и тонкие губы сложились в кисленькую улыбку, которая должна была выражать радушие:

— Добро пожаловать, дитя.

Эржебета подумала, что голос хозяйки тоже сер, тускл и ломок. Оршоля ей решительно не нравилась.

— Как прошло путешествие, дитя?

Девочка едва стояла на ногах: тело затекло от долгого сидения, от тряски тошнило, а голова болела и кружилась. Однако она не могла в этом признаться. Батори не жалуются.

— Спасибо, госпожа Надашди. Все хорошо.

Оршоля критически оглядела девочку:

— М-да? Что-то ты бледна, дитя. Ступай, Анка проводит тебя в твои покои. Обед через полчаса.

«Покои» оказались серой скучной комнатой. Узкая кровать, шкаф у стены, сундук, стол, стул, зеркало в простой деревянной раме. Все удобно, но слишком уж просто. Никаких украшений, позолоты, резьбы. Будь комната поменьше, ее можно было бы принять за келью.

Так началась ее жизнь в Шарваре. Жизнь, которую Эржебета сразу невзлюбила. С первого же дня Оршоля взялась перевоспитывать девочку, стараясь вылепить из нее достойную жену своему обожаемому сыну Ференцу. Спокойно, методично и чрезвычайно нудно вколачивала в голову Эржебеты знания, которые, по ее мнению, должны были превратить беспечного ребенка в образцовую хозяйку.

— Ты не так отдаешь приказания, дитя. Слишком резко, слишком отрывисто. Служанка может не расслышать, а переспросить побоится. Потом ты же будешь недовольна, что твое распоряжение не выполнено или выполнено неточно. Приказы следует отдавать ровным тоном, говорить при этом громко и внятно…

— Должно наблюдать за чисткой серебра лично, пока не убедишься, что оно сияет. Затем пересчитать приборы — увы, попадаются вороватые слуги. Чтобы такого не случилось, хозяйка замка должна точно знать, сколько и чего у нее имеется…

— Ты одета слишком вольно, дитя. Такой яркий цвет и платье, открывающее шею, не подобает воспитанной девице…

Оршоля умудрялась, кажется, быть во всех местах одновременно или умела ходить сквозь стены. Стоило Эржебете спрятаться в укромном уголке, чтобы передохнуть, подумать над происходящим, как хозяйка тут же появлялась рядом, нависала над девочкой, ханжески поджав тонкие губки. Она никогда не бывала довольна, никогда не хвалила Эржебету. Лишь поучала, воспитывала, осуждала, приказывала. Зудела, как комар, которого хотелось прихлопнуть.

К концу дня Эржебета уже всей душою ненавидела будущую свекровь.

К концу недели она ненавидела замок, со всеми домочадцами.

К концу месяца ненавидела самую жизнь.

К концу лета она поняла, что все ее горести суть пушинки одуванчика, дунь — и разлетятся.

Потому что на свете есть Ференц.

Он влетел в ворота на гнедом скакуне. Соскочил, кинул поводья конюху, быстро пошел через двор. Эржебета вместе с Оршолей вышла на крыльцо, жадно разглядывала юношу, о котором прежде лишь слышала.

Он был высок и широкоплеч, кудрявые черные волосы опускались на воротник зеленого кафтана. Черные, почти как у Эржебеты, глаза смотрели колюче. Смуглым скуластым лицом, густыми бровями, крупным горбатым носом, тяжелым подбородком Ференц походил на отца, и лишь тонкие губы напоминали материнские.

Он взбежал на крыльцо, поцеловал Оршолю, почтительно поклонился Эржебете. От него пахло конским потом, пылью дорог, полынью, костром… и ко всему этому букету примешивался слабый, едва заметный металлический аромат крови.

Один короткий взгляд, равнодушный, может быть, почти пренебрежительный — но и его хватило, чтобы у Эржебеты подкосились ноги. Ференц был великолепен. Безоговорочно, бесконечно. Это был ее мужчина — сильный, уверенный, жестокий.

В тот момент она и полюбила будущего мужа. Сразу, крепко, навсегда. При одной мысли о нем обдавало жаром, а в животе словно скручивался тугой клубок. Увы, Ференц не торопился отвечать взаимностью. Что ему странный бледный ребенок? Ему, шестнадцатилетнему мужчине, знаменитому воину, через руки которого прошли десятки покорных пленниц с горячими соблазнительными телами?

Как почтительный сын, Ференц не стал возражать матери, которая главным счастьем любого человека мнила крепкую семью. В самом деле, почему бы нет? Эржебета обещала вырасти в красавицу. Да она и сейчас была красавица. Зная мать, он был уверен: все странности девочки вскоре будут уничтожены. Ну а соблазнительные формы… Ференц надеялся, что и это — дело наживное. В конце концов, свадьбу играть лишь через четыре года.

Спустя неделю он уехал, расцеловав мать, небрежно кивнув нареченной, оставив ей сладкие воспоминания и надежды. Эржебете казалось, теперь никакие назидания Оршоли не выведут ее из прекрасного мечтательного состояния.

Не тут-то было! Заметив, какое впечатление произвел Ференц на юную невесту, Оршоля удвоила усилия по воспитанию, не забывая в конце каждого поучения добавлять что-то вроде:

— Ты должна быть достойна такого мужа, как Ференц…

— Ференц, несомненно, будет доволен твоими успехами…

Это вызывало у девочки приступы ярости. Ей хотелось заорать: «Он и так будет мой, без твоих глупых наставлений! И плевать мне на то, как пересыпать белье лавандой!» — схватить нож, вонзить его в горло Оршоли. Она так ярко представляла себе, как мать Ференца будет захлебываться собственной кровью, что на мгновение становилось легче. Жажда убийства, ненависть отступали. Впрочем, лишь до очередного нудного поучения.

Вся жизнь Эржебеты в Шарваре была борьбой с ненавистью. Спасалась юная невеста лишь в библиотеке. Как ни странно, туда Оршоля подолгу не лезла с замечаниями. В семействе Надашди уважали образование, и стремление девочки к знаниям было приятно будущей свекрови.

Только вот Эржебета, оставшись в одиночестве, усаживалась за стол и предавалась грезам о любимом Ференце. Вдоволь намечтавшись, вместо богословских книг или философских трактатов выбирала спрятанные на дальних пыльных полках труды по алхимии и медицине, принималась их старательно штудировать.

В замке Шарвар она сделала для себя множество удивительных открытий. Узнала, чем металлы отличаются от остальных веществ, что такое акциденциальные и эссенциальные формы и как от красной серы и живого серебра зачинается в чреве земли золото. Что есть четыре тинкториальных духа, и в чем разница между эликсиром и ферментом, и каковы истинные имена веществ, и какие хвори можно излечить с помощью корня мандрагоры, выкопанного из-под ног повешенного.

Ей хотелось выбеливать квасцы, готовить универсальную соль и винный камень, заниматься возгонкою киновари и делать еще огромное множество вещей, описанных в старинных трактатах. Но для этого требовалась лаборатория. Так что пока Эржебета лишь осваивала теорию, копила знания на будущее.

Когда же наконец Оршоля все-таки прерывала ее занятия, призывала к изучению домашнего хозяйства, девочка скрипела зубами от ненависти, мечтая залить ей в глотку расплавленный свинец или от души подсыпать в еду мышьяка.

Это же советовал сделать и Черный человек, который по-прежнему являлся к Эржебете каждое полнолуние.

## ГЛАВА 3

Владивосток, май 2012 года

Осведомитель скинул мне протоколы опознания, осмотра мест происшествия, опросов родственников потерпевших и свидетелей. Этого вполне хватило, чтобы представить безрадостную для меня картину. Никто ничего не видел, никто ничего не знал. В первом случае родители не подозревали об увлечении детишек, по сути произошедшего ничего сообщить не смогли, никто не видел, как подростки лезли в подземелье. Во втором — убили немолодого мужика, который вечером вышел из подъезда к ларьку, и тоже никаких свидетелей не нашлось.

Можно было бы попытать счастья самому, но мое появление с расспросами вызвало бы подозрения, а начальство велело не высовываться.

Я решил сосредоточиться на местах преступления: эксперты там уже поработали, все что положено — собрали, никому мое появление помешать не могло. Мне же нужны были несколько иные улики — упыриные следы, заметные только глазу чистильщика.

Первым делом поехал на Гоголя, туда, где произошло первое убийство. Долго крутился между домами, искал вход в подземелье.

Владивосток построен на сопках, поэтому здания во многих районах стоят одно над другим. Между ними — лестницы для удобства пешеходов. Весь город в них. Здесь даже байка есть такая: мол, местные девчонки такие стройные и ногастые, потому что вся их жизнь — сплошная тренировка. Может, это только шутка. Но тучных людей во Владивостоке действительно мало, не выдерживают они пробежек по лестницам при стопроцентной влажности. И девушки здесь вправду хороши.

Огибая сопки, серпантином вьются дороги, от них ответвляются подъезды к каждому дому. Окна нижних этажей выходят на заросшие травой склоны, из которых часто торчат люки, трансформаторные будки, какие-то другие хозяйственные постройки. Встречаются и бомбоубежища — старые совсем, полуразрушенные.

Одно такое, почти на самом верху сопки, стало местом гибели двух подростков. Я с трудом его нашел — три раза проехал мимо провала в земле, из которого торчал осколок бетонной плиты. Наконец догадался заглянуть, оказалось, за дыркой находится неплохо сохранившийся коридор.

В лицо пахнуло сыростью. Неудивительно: дождь лил не переставая уже месяц, и от полного затопления бункер спасала только плита, козырьком нависавшая над входом. Я вернулся к машине, взял фонарь, кольт и уж тогда полез в подземелье.

Под ногами чавкала жидкая вонючая грязь. Сделав несколько шагов, я остановился. Вот здесь они лежали, судя по фотографиям с места происшествия.

Конечно, никаких видимых следов не осталось — ни пятен крови, ни меловых контуров. Даже если что было, все сожрали грязь и плесень. Я водил фонариком, внимательно осматривая стены и потолок. Ничего. Только интуиция, которая утверждала: здесь был упырь.

Двинулся вглубь. Узкий коридор забирал чуть вверх, оттого дальше было суше, шагов через двадцать грязь исчезла. Зато теперь появилось много следов людей, которые в начале подземелья испачкали обувь. Отыскать среди них отпечатки ног подростков было бы затруднительно.

Напади на них вампир, и он оставил бы следы самых обычных подошв. Но вурдалак — а я подозревал именно его — вряд ли был в ботинках или кроссовках. Обычно оголодавшие до потери человеческого обличья упыри избавляются от одежды и обуви.

Я несколько раз прошел по подземелью туда-обратно, подсвечивая себе фонарем и время от времени наклоняясь в попытке найти отпечатки звериных лап. Ничего. Потом осмотрел стены и потолок. Тоже безрезультатно.

В очередной раз добравшись до глухой стены в конце, я задумался. Тварь не могла не оставить следов. Забравшись в подземелье, она непременно вляпалась бы в грязь да пошла бы печатать лапы на полу. Или на стенах и потолке — упыри умеют и по ним ходить.

Если же ничего нет… получалось, вурдалак не входил в бомбоубежище. Откуда же он тогда взялся? Материализовался из спертого воздуха? Такое только в сказках бывает.

Я снова принялся осматривать, ощупывать и простукивать стены, пытаясь найти лаз, потайной ход или хоть малую щелку. На эту работу ушло несколько часов. Так ничего и не обнаружив, но изрядно проголодавшись, направился прочь. Скорее всего, если вурдалак — киан-ши, то он влетел в тоннель. Хотя это и затруднительно при их размахе крыльев.

До выхода оставалось несколько шагов. Вдруг пятно тусклого света пересекла быстрая тень. Снаружи кто-то был.

Я вынул кольт, медленно двинулся вдоль стены, стараясь ступать бесшумно. Правда, из-за хлюпающей грязи не очень хорошо получалось. Остановился у самого выхода, прислушался.

— Вылезай давай, — совсем рядом сказал низкий мужской голос.

— Пока мы сами не спустились и тебе по башке не настучали, — подхватил веселый тенорок.

Осторожно выглянув, я увидел двух парней в камуфляже и кепках, на которых были укреплены фонарики. Диггеры. Они стояли всего в двух шагах от лаза. Увидев оружие, ребята напряглись.

— Спокойно, мужики. — Я развернул сыщицкие корочки, показал им.

— Опять из полиции, что ли? — пробасил, нахмурившись, крепыш лет тридцати. — Мы уже все рассказали.

— Не, он частный детектив, — возразил второй, высокий и худощавый.

— Меня наняли родители потерпевших, — нахально соврал я, убирая кольт.

— Понятно, — кивнул крепыш, — полиция-то вряд ли что найдет.

— Угу, они на медведя валят, — невесело хохотнул худощавый. — Медведь, надо же…

— А вы в медведя, значит, не верите?

— А ты веришь? — Худощавый кивнул в сторону подземелья. — Это вот что, на берлогу сильно похоже? А улица — на тайгу? Да и вообще…

Коренастый неодобрительно покосился на товарища, тот осекся.

— Если что-нибудь знаете или догадки какие есть, расскажите, — попросил я. — Сами понимаете, у людей горе… Это же вы нашли тела?

Крепыш немного помялся, но все же ответил:

— Мы. То есть сначала-то подземелье нашли, неделю назад примерно. Спуск решили немного отложить, всем некогда было. Ну а позавчера пришли, и вот… подарочек.

— Полицейские из нас уже всю душу вытрясли, — добавил худощавый. — Мы им все рассказали, и не по разу.

Я проговорил с парнями около получаса, ничего нового не узнал. Одни смутные догадки. Подростки были «дикарями» — так диггеры из клуба называли любителей-одиночек.

— Лезут, понимаешь, куда ни попадя, — сердито говорил крепыш, который представился Денисом. — Ни опыта, ни подготовки, ни снаряжения. Фонари и те лажовые!

— А мы их потом вытаскивай, — поддакивал худощавый, Андрей. — Хорошо если успеваем. Думаешь, это первые покойники?

— Ну такие-то первые, — поправил Денис. — Обычно все без криминала: «дикарь» заблудится или бомж какой своей смертью помрет. Так что на трупы мы насмотрелись. Но чтоб такое…

— Нечисто с ними, — серьезно сказал Андрей.

— В каком смысле?

— Ну… не человек их убил. И не зверь.

— А кто? — Я изобразил удивление.

Диггеры переглянулись, помолчали. Потом Денис протянул:

— Не знаю… Но понимаешь, под землей чего только не бывает. Диггерские байки тоже не на пустом месте появляются.

В общем, так я от них ничего конкретного и не услышал. Мне поведали легенды о Белом старике, о странных невидимых стенах, о блуждающих тоннелях. У парней не было ни фактов, ни аргументов — ничего, кроме интуиции. Как и у меня…

За время беседы я успел изрядно промокнуть под дождем, так что с удовольствием залез в уютное нутро джипа и покатил на место второго преступления.

На Молодежную прибыл уже около пяти. Нашел нужный дом, въехал во двор, припарковался, осмотрелся.

Дом как дом — пятиэтажный, кирпичный, советской постройки, с просторным двором, который окружен высокими дубами. Зеленые газончики, клумбы и скамейки возле подъездов, детская площадка с грибком и простенькими качелями. Чисто, спокойно, сразу видно, жильцы здесь постоянные, основательные. И наверняка все друг друга знают…

Я снова выбрался под дождь. Детворы на площадке не было, зато на лавочке под грибком сидели три пожилых мужика. На аккуратно разложенной газетке перед ними стояла бутылка водки, три пластиковых стакана, лежали огурцы и нарезанный крупными ломтями хлеб. Казалось, ливень им ничуть не мешает. Как раз когда я подошел, мужики выпили и с удовольствием принялись закусывать.

— Приятного аппетита, — пожелал я.

— Садись с нами, — гостеприимно предложил толстенький дядька в белой кепке.

— Спасибо, я за рулем. А вы что ж в такую-то погоду?..

— Соседа поминаем, — словоохотливо ответил толстяк. — Убили вчера Петровича нашего. Не слыхал?

— Да вы что? — Я изобразил крайнюю заинтересованность. — Наркоманы небось?

— Кто ж их знает, — вмешался второй пенсионер. — У нас разве найдут…

Все же в работе с пожилыми людьми есть свои плюсы. Конечно, у них часто и память не та, и логика подводит, зато они охотно идут на контакт. Дефицит общения. Часто хватает обычного внимания, чтобы старики доверчиво выложили незнакомому человеку все, что знают.

А эти еще и подпили. В общем, даже не пришлось представляться и показывать удостоверение. Я и без того обогатился множеством подробностей о жизни и смерти неведомого мне Федора Петровича. Правда, ничего по существу не узнал. Кроме того, что вышел Петрович поздно вечером за сигаретами — вот не спалось ему, да так назад и не зашел…

— А ты чего хотел-то? — спохватился наконец один из поминающих.

— Спросить, где тут магазин поблизости. Проезжал мимо, хотел сигарет купить…

— Тоже сигарет, — насупился пьяненький толстяк. — Бросал бы ты это дело, парень. Курить вредно. За это вон даже убивают…

— Все будет хорошо, отец, — невпопад ответил я, разглядывая пятиэтажку.

Многоквартирный дом, десятки жильцов. Неужели никто ничего не видел и не слышал? По опыту знаю, обычно всегда находится какая-нибудь старушка с бессонницей или подростки, тискающиеся в подъезде. Только вот чаще такие неохотно говорят. Боятся.

Я решил предпринять поквартирный обход — мало ли, вдруг да повезет? Тут взгляд зацепился за белое пятно в окне третьего этажа. Из-за плотной шторы выглядывал человек, смотрел на меня. Встретив мой взгляд, не отвернулся и не отошел, продолжал глазеть.

— Это кто? — Я ткнул пальцем в наблюдателя.

— Альбертыч, — пренебрежительно отмахнулись мужики, уже утратившие ко мне интерес. — Он тут вроде местного сумасшедшего.

Человек продолжал смотреть.

Местный сумасшедший — это хорошо. Это очень хорошо. Такие всегда много знают и много говорят…

Прикинув, где находится квартира безумного Альбертыча, я отправился туда. Поднявшись на третий этаж по обшарпанному, но чистенькому подъезду, нажал кнопку звонка.

Мне долго не открывали, но я продолжал звонить. Наконец дверь неохотно приотворилась, из-за нее выглянула хмурая женщина средних лет.

— Мне бы Альбертыча, — как можно лучезарнее улыбнулся я.

— Отец болен. Плохо себя чувствует, — отчеканила баба.

Дверь стала закрываться, но тут из квартирных глубин раздался дребезжащий голос:

— Ксюша, пропусти товарища!

Женщина замешкалась, а я осторожно, но решительно потянул дверь на себя:

— Позвольте пройти…

— Что вы делаете? — беспомощно проговорила тетка мне в спину, когда я все же ввинтился в узкий коридорчик и двинулся на старческий голос. — Отец в маразме, а вы… чего вы от него хотите?..

— Как всегда, распространяешь дезу, доченька, — спокойно возразил из комнаты старик. — А ты входи, входи, боец.

Он сидел у окна в инвалидной коляске, спиной ко мне, так что я видел только его сутулые плечи и седой всклокоченный затылок.

— Здравствуйте. — Я достал визитку, подошел ближе, представился.

Дед развернул кресло, взял карточку, прочел вслух:

— Иван Тарков, частный детектив… — и принялся буравить меня тяжелым взглядом. Удовлетворившись осмотром, кивнул: — Альберт Альбертыч Онойко, Комитет государственной безопасности, полковник в отставке.

Он был болезненно тощ, даже изможден. С бледного лица, изрезанного морщинами, проницательно смотрели яркие глаза. Казалось, только они и были по-настоящему живыми. Альбертыч усмехнулся, показав крепкие желтоватые зубы:

— Ну что, боец, свидетеля убийства ищешь?

— Вы что-то видели?

— Видел. Все видел, от начала до конца. — Старик отодвинул плотную штору, указал на подоконник.

Я едва не присвистнул. Арсенал у деда был впечатляющий: армейский бинокль, фотоаппарат, подзорная труба, очки ночного видения… Полковник в отставке явно продолжал заниматься любимым делом.

— Неужели сфотографировали?

— Нет, не удалось, — ответил Альбертыч. — Улетела она.

— Кто она?

— Чупакабра, — спокойно ответствовал дед.

Он всматривался в мое лицо, пытаясь найти признаки недоверия или удивления. Но я чего-то подобного и ожидал, так что взгляд его встретил прямо и попросил:

— Может, подробнее расскажете?

Альбертыч принялся излагать — сухо, четко, подробно. Повезло мне со свидетелем.

— В двадцать три сорок семь Петрович вышел из подъезда и двинулся через двор, скорее всего, в киоск на углу, за сигаретами. На него сверху упало странное существо. Оно было похоже на летучую мышь, только очень большую, с человека величиной. Размах крыльев — метра два, наверное. Чупакабра эта стала рвать Петровича…

Значит, все же оголодавший киан-ши. Ни у одного клана больше нет крылатой ипостаси.

— Что ж в полицию не позвонили?

— А кто мне поверит? — горько усмехнулся Альбертыч. — На мои вызовы и не поедет никто. Меня ж все чокнутым считают. Раньше я пытался сотрудничать. У меня хоть ноги не ходят, а башка варит еще, да и глаза не подводят. Давайте, говорю, ребята, я у вас бесплатным осведомителем буду. Да так просто, чтоб пользу приносить. Не, не надо ничего. Я, дурак старый, то об алкашах сообщал, которые под окнами орут, то о ворах вон. То и дело ведь машины разувают… Не хотят моей информации…

Старик оказался упорным. Стал вызывать участкового, писать заявления. Тот традиционно обещал разобраться, но все кончилось тем, что Ксюшу попросили унять бдительного чекиста.

— Дочка телефон на ночь прячет. — Альбертычу было стыдно признаваться в своей беспомощности. — Ксюха, она неплохая баба. Несчастливая только, одинокая. Да и трудно ей со мной, инвалидом…

Мне стало жаль деда:

— Вы не переживайте так, товарищ полковник. Даже если бы вам удалось вызвать полицию, Петровичу это не помогло бы.

В глазах деда зажегся огонек азарта:

— Гляжу, боец, ты знаешь, что это за зверь?

— Упырь это, товарищ полковник. Обычный упырь. Вурдалак.

Альбертыч поверил моментально. Впрочем, почему ему было не поверить? Существование чупакабры он ведь допускал.

— Вон оно как… Значит, повезло мне, — задумчиво произнес он. — Упырь-то и меня хотел сожрать.

Заметив старика, который бесстрашно наблюдал за ним сквозь инфракрасные очки, тварь рванулась к окну.

— Все, думаю, полковник Онойко, вот и пришла тебе хана, — делился Альбертыч. — Но почему-то стекло никак не разбивалось. Как будто бронированным сделалось. Хотя на самом деле-то обычное…

Я рассеянно поддакнул. Все приметы сходились.

— А скажите, товарищ полковник, он вам ничего не говорил? Может, голоса какие в голове слышали?

— Чупакабра-то? — Альбертыч упорно именовал вурдалака привычным прозвищем. — Говорила, а как же. Как будто без слов приказывала: впусти, мол, впусти…

— А вы что?

Дед презрительно хмыкнул:

— Да ничего. Не таких еще на допросах ломал. Побилась да улетела. А я спать лег.

Силен старик. Видна старая закалка…

— Ну хорошо. А утром, когда полиция приехала, что ж вас не допросили? Знают же, что вы за двором наблюдаете.

— А я не сказал, — гордо заявил Альбертыч. — Дорога ложка к обеду. И потом: ты что, думаешь, эти, с одной извилиной, и той от фуражки, в чупакабру поверят? Решат, совсем Альбертыч чокнулся. Да и Ксюха только рада будет меня в дурку отправить. Не-э, я такого повода не дам. Тебе вот только и рассказал. Ты парень уважительный и здравомыслящий.

— Спасибо, Альберт Альбертович.

Я задумался. Старику грозила вполне реальная опасность, гораздо серьезнее, чем психушка. Одичавший вампир мог вернуться и добить упрямого свидетеля. А скорее, сородичи упыря захотят прикрыть его милые шалости, как это уже было три года назад с Диониссио делла Торре.

— Скажите, товарищ полковник, вы в Бога верите?

— Отродясь не верил, — усмехнулся Альбертыч. — Я старый чекист, а чекисты ни в Бога, ни в черта не верят. Вот только в чупакабру…

Плохо, старик, очень плохо. Бог-то как раз тебя и мог бы защитить…

— Ясно. Ну а серебряные вещи в доме есть? Желательно пробой повыше.

— Ксюха! — гаркнул дед. Когда недовольная дочка заглянула в комнату, приказал: — Тащи-ка серебряные приборы. Те, старинные, которые отец еще у буржуев конфисковывал…

Не уточняя, почему серебро оказалось не в государственной собственности, а в доме потомственного чекиста, я осмотрел принесенные вилки и ножи. Действительно старинные. Высокое содержание серебра.

— Товарищ полковник, — сказал я, когда женщина вышла. — Вы в серьезной опасности. Упырь может вернуться.

— Инструкции? — деловито уточнил чекист.

— Ни в коем случае никого не впускать в дом. Помните, что упыри могут быть и в человеческом обличье.

Альбертыч изумленно присвистнул.

— И всегда держите при себе серебряные ножи, — добавил я. — В случае чего ими можно даже убить упыря.

— Все сделаю, не волнуйся, боец, — заверил дед.

Я пожал чекисту руку и вышел, провожаемый недовольным взглядом его дочери.

Пенсионеров во дворе уже не было — возле грибка сиротливо мокла под дождем газета с огрызками хлеба. Я уселся в машину, прежде чем тронуться, взялся за айфон. Пошарил по местным сайтам: новостные ленты, форумы, где тусуются всякие малахольные любители мистики…

Заголовки последних новостей порадовали оригинальностью: «Гигантский нетопырь в небе над Владивостоком!», «Сенсация: в городе появилась чупакабра. Матери боятся выпускать детей на улицы».

Форумы тоже не отставали, изощряясь в домыслах: «здаровый крылатый над парком лител, чуть не здох со страху, чисто бэтман. Мож он и есть».

«Какой, простите, бэтмен? Это мутант, очевидно же. Китай нас травит пестицидами и радиацией. Вот и мутируют животные…»

Дальше выдвигались версии о секретном оружии, испытании особых костюмов китайского спецназа и — куда уж без них — об инопланетянах. И такого бреда целые гигабайты.

Выезжая со двора, я зло усмехнулся. Форумчанин, предположивший в звере китайского военного, оказался ближе всего к истине. Сомнений никаких: это киан-ши. Что ж, убитых, конечно, жаль, но им уже не помочь. Зато поквитаться можно. Сам факт нападения китайских упырей на мирных жителей был мне на руку. Хватит уже миндальничать с дохлятиной!

Чистильщики всей душой ненавидят проклятых, это закладывается в нас с самого детства. А как иначе? Ведь у каждого упыри убили кого-то из близких. И почти каждый охотник рано или поздно сам погибнет в драке с вампирами. Такая судьба.

Поэтому, будь наша воля, мы б их днем и ночью били. До последнего. Если бы не святые отцы. У этих на первом месте политика, дипломатия, интриги, высшие цели… Не подчиниться нельзя — чистильщики связаны клятвой верности. Вот и приходится ждать, когда родимая Церковь даст отмашку — можно, мол, валяйте, ребята. Но теперь церковникам не отвертеться: условия перемирия нарушены, пора начинать войну…

За размышлениями не заметил, как подъехал к Радово. В прошлом году РПЦ выкупила для меня дом покойного Харитонова, сочтя его идеальной штаб-квартирой для охотника. Место, конечно, приметное и всем упырям известное, но мне сейчас и не требовалось прятаться. Я скорее играл роль официального представителя Церкви, гаранта спокойствия.

Хотя, подумалось мне, начинается война, и скоро все изменится…

Все изменилось даже раньше, чем мне представлялось. Еще на подъезде к дому я услышал душераздирающий вой Вана, Хель и Синга. Так голосить натасканные на упырей псы могли только в одном случае.

Перед воротами, метрах в двух от земли, трепеща нетопырьими крыльями, порхал китайчонок лет четырех. Кроме памперса и эргээмника, на «херувимчике» ничего не было.

Киан-ши умеют поразить воображение.

— С-с-стильно, с-с-сука… — прошипел я, выворачивая руль.

Жахнуло под правым колесом. «Паджерик» повело и опрокинуло на бок, в кювет, легкого пацана отдачей отнесло на посеребренную «колючку», в которой прятались провода под напряжением. Тело упыреныша разлетелось на тысячи кусков, окровавленный памперс шмякнулся на лобовуху.

Бронированный джип легко выдержал встряску. Я тоже. Только вот вытащить машину из кювета самостоятельно было без шансов. Я подхватил оружие, выбрался наружу и рванул к воротам, на ходу доставая из кармана пульт.

Не успел: над головой раздались дикие вопли и свист падающих тел. Упыри пикировали на меня с подплывшего дождем неба, как стая воронья. Хлопали на ветру крылья и кожаные плащи, выли за забором, безумея от беспомощной ярости, чующие нежить псы, киан-ши отвечали им задорным визгом.

Прижавшись спиной к воротам, которые так и не успел открыть, я выстрелил из кольта в того, кто подлетел первым. Черноволосая башка взорвалась фонтаном крови и мозгов.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, — проорал я, поливая упырей из водяных пистолетов, — огради мя святыми Твоими ангелы и молитвами…[6]

Еще два киан-ши свалились на землю и забились в конвульсиях. Их кожа дымилась, невидимое пламя пожирало не-мертвые тела, и никакой дождь не мог потушить его.

— Всепречистыя Владычицы нашея Богородицы…

Молитва изгнания нечистой силы действовала на киан-ши, как дихлофос на мух. Косоглазые физиономии искажались болью, крылья слипались, и твари падали мне под ноги. Я добивал их серебряными пулями и святой водой.

— …и Приснодевы Марии, Силою Честнаго и Животворящаго Креста… а-а, зассали, сучье отродье!

Почуяв, что просто так со мной не справиться, упыри отступили. Одни взмыли в воздух и растворились в низких тучах, другие рассыпались вдоль забора.

— …святаго архистратига Божия Михаила…

Он появился из-за машины и двинулся ко мне, ступая неуклюже, словно космонавт по лунному грунту. Костюм химзащиты сковывал его движения, зато отлично защищал от святой воды. Похоже, молитва на упыря тоже не действовала. Если это был упырь, конечно.

— …и прочих Небесных сил безплотных, мать твою!

Бесполезно. Существо неумолимо приближалось. И пуля из кольта его тоже не остановила: видно, под резиновым костюмчиком имелся еще и броник. Святая вода безобидно скатывалась по гладкой поверхности. Чучело в резинке издевательски помахало мне левой рукой, правой поднимая странную штуковину.

Что-то просвистело в воздухе, кольнуло в шею. Дротик. В голове помутилось. Отравленный.

— …святаго… пророка… — выговорил я немеющими губами.

Существо откинуло капюшон, стащило защитную маску, и я увидел довольно улыбающуюся физиономию одного из близнецов киан-ши, которого два года назад не добил возле особняка делла Торре.

Я сполз на землю, да так и застыл, прислонившись к воротам. Дыхание остановилось, в ушах звенел отчаянный вой псов. Последнее, что успел зафиксировать взгляд, перед тем как сознание отключилось, — черные силуэты в небе. Потом на меня упала крепкая сеть, а мир вокруг перестал существовать.


Из истории рода Батори

Замок Варанно, 8 мая 1575 года от Рождества Христова

Белый шелк и атлас свадебного платья. Белые жемчуга, словно капли перламутровой росы, запутавшейся в черных волосах. Серебристая фата, оттеняющая и без того бледную кожу. И — алые, будто нацелованные уже губы.

И безумное пламя в черных глазах. Эржебета не сдерживала его более, не прятала счастье и страсть. Сегодня наконец она станет женою Ференца.

Не было страха ни перед брачной ночью, ни перед будущим. О первой она мечтала давно, о втором ей все рассказал Черный человек. Эржебета уже разучилась бояться.

— Ты готова, дитя? — в комнату заглянула Оршоля, суетливо оправила длинный, и без того ровно лежащий шлейф. — Хороша. Бледна только что-то…

Цвет лица будущей невестки расстраивал Оршолю. Она боялась: не гнездится ли в чреве девушки какая-нибудь болезнь, из-за которой Эржебета не сможет родить наследников? Да и что за красота в бледности?

— Сейчас, дитя. — Госпожа Надашди ухватила невесту за щеки, ущипнула.

Не помогло. Не появилось румянца. Эржебета, словно норовистая кобылка, зло покосилась на старуху. Избавиться бы от тебя, серая, скучная, неумная. Постылая…

Она строптиво вскинула голову, шагнула к двери — высокая, тонкая, напряженная, как струна. Слуги распахнули створки, и Эржебета вышла в залу, где уже ждали гости, жених и священник. Летела к нему, к Ференцу, только на него смотрела. Словно собою всю красоту, все счастье мира хотела жениху вручить.

Гости восхищенно перешептывались, разглядывая невесту, прелестную во всем блеске и расцвете ее пятнадцати лет. И лишь в глазах одного человека застыла странная, удивленная тоска.

Уже потом, после церемонии, Ференц подвел ее к невысокому худощавому юноше:

— Позволь представить тебе, любезная жена. Мой лучший друг — Дьёрдь Турзо. Отчаянный рубака, славный воин, а еще царедворец и мудрец, книжная душа…

Расхохотавшись, хлопнул товарища по плечу и ушел, увлекая за собою молодую жену. А Дьёрдь смотрел ей вслед, беспомощно и беззащитно. Так он будет смотреть на Эржебету всю жизнь…

Она не запомнила тогда. Что ей какой-то мальчишка с больными глазами, когда рядом Ференц — такой сильный, такой грубый, такой желанный?

Замок Варанно, где Надашди устроили свадебное торжество, утонул в ночи. В залах продолжалось веселье, не умолкали песни, не утихали танцы, а молодую уже отвели в супружескую спальню. Агнешка с Пирошкою мялись возле дверей, ожидая, когда старшая горничная позовет раздевать невесту.

Эржебета сидела на краю огромной кровати, смотрела в зеркало, взгляд черных глаз ее был неподвижен.

— Не шелохнется даже, — шептала Агнешка, — не вздрогнет, не заплачет. Бесстыжая.

— Да бог с тобою, Агнеша. — Пирошка даже задохнулась от возмущения. — С чего барышне стыдиться-то? Венчанного мужа ждет, не полюбовника какого.

— Девка на то и девка, чтоб стыдиться, — поучительно сказала Агнешка. — Вот тебе в первый раз небось совестно будет?

Пирошка ойкнула, прижала ладони к заалевшим щекам.

— Вот и выходит, что не девка она уже, — сплетничала Агнешка. — Видать, Ердегу не только душу, а и тело отдала. Лидерка она!

— Опять ты за свое, — рассердилась Пирошка.

— Вот увидишь, скоро молодой господин начнет чахнуть, а потом и помрет! — стращала Агнешка.

— Кыш, сороки! — К двери подошла старшая горничная, ведя за собою еще служанок. — Ступайте к молодой госпоже.

Раздевали невесту торжественно, как полагалось по обычаю. Под протяжные песни сняли покров из вуали, расшнуровали тугой корсаж, стянули платье, оставив Эржебету в рубахе из невесомого шелка. Расплели длинные косы.

Агнешка, расчесывая смоляные волосы, слишком сильно дернула прядь. Эржебета развернулась, изо всей силы ударила девку по щеке. Лицо молодой госпожи при этом оставалось бесстрастным, лишь во взгляде появилось ленивое любопытство. Агнешка шепотом вскрикнула, но слезы сдержала.

Невеста стояла посреди спальни, нетерпеливо дожидаясь, когда служанки, нагруженные ее одеждами, уйдут прочь. Как только за последней девкой закрылась дверь, Эржебета кинулась к шкафу, достала из дальнего угла крохотную склянку с рубиновой жидкостью.

Это зелье она тайком от Оршоли сварила в подземелье замка Шарвар. Любовно подбирала ингредиенты, выпаривала и процеживала. А потом месяцами настаивала, наблюдая, как вызревает сладкий яд.

Подошла к столику, на котором горели свечи в тяжелом канделябре, стояли два кубка и кувшин с вином.

— Каплю Эржебете, — шептала она, наклоняя склянку над кубком. — Всего каплю, чтобы уменьшить боль. И ему… две… три…

Он придет пьяный, разгоряченный вином. Этого хватит, чтобы немного укротить жар. До времени…

Девушка прикрыла глаза. Губы ее зашевелились, беззвучно произнося слова то ли заклинания, то ли молитвы.

За дверью раздались тяжелые шаги. Вошел Ференц. Его заметно пошатывало, взгляд блуждал, на губах играла довольная улыбка. Эржебета замерла возле столика, вдыхая такой знакомый, такой любимый запах — мужского и конского пота, костра, полыни, с едва заметным оттенком крови…

Ференц смотрел на молодую жену — черные волосы тяжелым плащом окутывали ее плечи, тонкая материя рубахи не скрывала высокой груди, слишком пышной для хрупкого тела. Стиснув зубы, Ференц шагнул к девушке, схватил ее в охапку, грубо прижал к себе.

Не ждал — требовал, не ласкал — насиловал… Только Эржебета не боялась. Кто мог научить ее Ференца любить? Покорные пленницы, жалкие обозные шлюхи?

Она приблизила свои губы к его, словно желая поцеловать, и шепнула:

— Подожди…

Извернулась всем тонким телом, заскользила вниз — прижимаясь лицом к его груди, животу, чреслам. Ференц тяжело задышал, ослабил хватку. Девушка гибко опустилась перед ним на колени, но тут же прянула назад и вскочила. Зарычав от разочарования, Ференц рванулся за женой.

— Не спеши, любимый…

Эржебета подбежала к столику, плеснула вина в кубки — одна капля зелья себе, три Ференцу… Глотнула сама, протянула мужу:

— Выпей, прошу.

Он хотел было отшвырнуть тонкую руку с чеканным кубком, да не стал. Что-то было в глазах Эржебеты, в изгибе губ — властное и в то же время призывное, почти чарующее. Ференц усмехнулся — блажь бабья, пусть ее. Схватил кубок, осушил его в два глотка, бросил в сторону.

— Теперь иди сюда! — подался вперед, чтобы схватить жену.

Но Эржебета снова отскочила, легким призраком заскользила по комнате, смеясь и уворачиваясь от его рук. Нужно подождать, пока подействует зелье.

Ференц погнался за нею, все больше распаляясь, не в силах отвести взгляда от нежной линии позвоночника, маленьких ягодиц, стройных ног, которые не могла скрыть тончайшая рубаха.

Ее быстрый бег, русалочий смех, легкое дыхание горячили Ференца все сильнее. Но вместе с тем в душе поднималась душная злоба. Как смеет ускользать, убегать, не подчиняться мужу? Да еще и насмехается над ним, маленькая дрянь. Над кем? Над самим Ференцем Надашди, которого боятся даже друзья, а враги за жестокость зовут Черным беем. А уж бабы…

Никогда бабы не перечили ему, не отказывали…

— Поди сюда! — взревел он.

Эржебета даже не оглянулась, только звонче расхохоталась. Игра слишком увлекла ее, заставила забыть об осторожности. Ференц совершил длинный звериный прыжок, схватил девушку за плечо, развернул к себе, наотмашь ударил, стирая улыбку с бледного красивого лица.

В уголке капризных алых губ показалась багровая капля. Набухла, протянулась к подбородку тонкой блестящей струйкой. Эржебета, вопреки ожиданиям мужа, не заплакала, не обмякла в его руках. Не сделалась покорной. Лишь жадно вдохнула запах собственной крови.

Ференц швырнул ее на кровать, рванул рубаху, до боли сжал грудь. Взглянул в лицо жены и на мгновение остановился, удивленный: Эржебета улыбалась. Потом вдруг змеино дернула головой, оскалив маленькие, испачканные красным зубы. Впилась в губы мужа то ли поцелуем, то ли укусом. Ощутив боль, Ференц зарычал, с трудом оторвал от себя малахольную девку. Из прокушенной губы капала кровь.

Снова занес над непокорной руку, да так и не ударил.

— Не надо, — мягко попросила Эржебета. — Я сама…

Он почему-то поверил, не стал бить, отпустил.

Девушка поднялась на колени, скинула изодранную рубаху и склонилась над ним, покрывая поцелуями лицо. Теперь ее соленые губы стали нежными, тело — податливым.

Эржебета опустилась ниже, осторожно касалась шрамов, покрывавших его грудь, плечи, живот… Этот — маленький, круглый — от стрелы, наверное. Этот — уродливый, похожий на перекрученную веревку, — вражеская сабля оставила? Как жить, когда он уйдет туда, на войну? Как не умереть без него?

Темные глаза наполнились слезами.

— Не сердись, Ференц. Прости, мой Черный бей, я буду повиноваться тебе… буду хорошей женой…

Он ощущал вкус крови — ее, своей? Алая влага смешивалась, расцвечивая их кожу, стекала на простыни, оставляя причудливые разводы.

Ференц больше не сдерживался, не был ласковым — не умел. Рывком подмял жену под себя, грубо овладел ею, задвигался быстро. Эржебета резко выдохнула. Зелье подействовало. Почти не больно. И пыл Ференца не растрачен впустую.

Она не стонала — рычала хрипло, зверино, выгибаясь под ним на окровавленных простынях, подставляя под поцелуи-укусы нежную грудь, и сама кусала его за шею. Старая родительская кровать, за много лет привыкшая к покою и тишине, содрогалась, ходила ходуном, грозя развалиться.

Зелье помогло или любовь к Ференцу… Эржебета ощущала, как тело ее наливается тяжелым жаром, еще крепче прижалась к мужу, готовясь испытать новое, сильное.

Ференц прошептал что-то, кажется, ласковое. Эржебета блаженно улыбнулась, повернула голову и… увидела на подушках, совсем рядом с собой, Черного человека. Он протянул руку, коснулся груди девушки.

Эржебета дернулась. Муж, приняв это за знак наслаждения, сильнее вдавил ее в кровать.

Казалось, пустота в капюшоне Черного человека усмехается. Он склонился над Эржебетой. Целовал ее. Пустотой. Касался бесплотными руками. А потом вошел в нее.

И уже не понять было, что за бесовство творится, и не различить, кто с нею: муж или проклятый демон… Черный бей или Черный человек…

Оба владели ею, обоих она одновременно любила и ненавидела.

Это было так сладко, что Эржебета смирилась. Она закрыла глаза, покоряясь, отдаваясь человекодемону, и закричала от острого ощущения, в котором боль смешалась с удовольствием.


Замок Чахтице, июнь 1575 года от Рождества Христова

— Тебе нравится, любимая? — спросил Ференц, широко поводя рукою.

Усталые кони нервно прядали ушами, ждали отдыха, кормежки. Супруги Надашди приехали сюда верхом, окруженные гайдуками. За их спинами на дороге теснились повозки с вещами и прислугой.

Эржебета смотрела на замок, мрачный, серый, стоявший на самой вершине голого холма. Он походил на родной Эчед — толстыми глухими стенами, приземистостью, надежностью.

Чахтице был окружен лесами, такими же глухими, мрачными, таинственными, как он сам. Здесь, в этом замке на границе Австрии и Венгрии, ей суждено провести жизнь и узнать смерть. А выбора никто не дал…

— Он прекрасен, Ференц, — искренне произнесла Эржебета.

— Я купил его для тебя. Императорское казначейство согласилось уступить его за восемьдесят шесть тысяч флоринов. Теперь это наш дом. — Ференц обнял молодую жену, тихо добавил: — Когда-нибудь он станет домом нашим детям…

Надашди махнул рукою. Гайдуки с гиканьем послали коней вперед, кавалькада потянулась к замку по каменистой дороге…

Весь медовый месяц Эржебета купалась в счастье. Ференц был с нею, и ночи их наполняла любовь. А теперь она еще и полновластная хозяйка самого прекрасного карпатского замка.

Только одно омрачало ее дни — внимание Оршоли. Надоедливая свекровь все что-то вынюхивала. Придирчиво разглядывала простыни после первой брачной ночи. Потом сразу же начала присматриваться к Эржебете, выискивая в ней признаки беременности. Молодую графиню не радовала такая назойливость — она чувствовала себя то ли дорогой кобылой, то ли породистой сукой, от которой ждут потомства.

Как назло, ей все не удавалось понести, и в ответ на вопросительный взгляд свекрови Эржебета лишь опускала глаза. А лицо Оршоли становилось все недовольнее. Мол, знала же: с девчонкой что-то не так! Здоровые женщины не бывают такими бледными.

Оршоля ничего не говорила, только плотнее поджимала губы. Когда же сын собрался переезжать в Чахтице, она выказала желание поселиться с молодыми. Ференц обрадовался — будет кому присмотреть за юной женой, позаботиться о ее здоровье, когда он вернется на войну. Эржебета, узнав об этом, едва не заскрипела зубами. Но смирилась — настолько любила мужа, что никогда ему не противоречила.

Сейчас Оршоля бегала по замку, осматривала комнаты, отдавала распоряжения. Казалось, ее бесцветный визгливый голосок звучал сразу отовсюду:

— Тут надо будет заново обить стены, здесь повесить свежий балдахин. А в кладовых почти нет масла. Запомни, дитя…

Первый день, думала Эржебета. Первый день в замке! Замолчи, дай мне отдохнуть, проклятая!

Ей хотелось лечь, растянуться на кровати, распустить слишком тугую шнуровку корсажа. Отдохнуть, вздремнуть, а потом, проснувшись, долго ласкать Ференца, который уже совсем скоро уйдет на войну.

Вместо этого ей приходилось тенью бродить за неугомонной свекровью. Выручил Ференц, прислал за женою служанку.

— Господин наверху ждут, — робко проговорила тощая носатая девка, кажется, Пирошка.

Муж стоял на крепостной стене, вглядывался во что-то внизу.

— Смотри, — сказал Эржебете.

Замок окружали цветастые грязные шатры и кибитки, затянутые тряпьем. Вокруг сновали мужчины в ярких рубахах, женщины в неопрятных юбках и шалях, полуголые дети. Ржали тощие лошади, гавкали такие же тощие псы.

— Цыгане пришли, — шептала Агнешка, выглядывая из окна галереи. — Семя Ердегово…

От пестрой толпы отделился высокий толстый мужчина средних лет, стукнул в ворота. Вскоре пришел гайдук, доложил:

— Цыгане говорят, хотят служить госпоже графине…

Ференц нахмурил густые брови:

— Приведи одного.

На стену в сопровождении охраны поднялся тот самый цыган. Грузно опустился на одно колено, проговорил, сдерживая волнение:

— Не вели казнить, госпожа. Меня зовут Джура Фаркаш, я барон табора. Мы явились, как только узнали…

Карие глаза навыкате смотрели с преданным испугом, большие грязные руки, унизанные перстнями, нервно комкали старую шапку.

— Чего тебе нужно? — строго спросил Ференц, удивленный тем, что цыган обращается только к Эржебете.

Цыганский барон склонил голову:

— Служить госпоже. Мы не знаем другой службы.

Ференц досадливо пожал плечами, спросил жену:

— Ты что-нибудь понимаешь?

Эржебета смотрела на Джуру, которого никогда не видела, и в душе ее рождалось узнавание. Черный человек говорил, что так будет. Просто эти — первые…

— Возьми их, Ференц, — мягко попросила она. — В доме нужны музыканты. Кто будет встречать песнями великого Черного бея, когда он вернется с войны?

Муж усмехнулся, довольно подкрутил усы — Эржебета умела ему польстить. Что ж, он любил цыганские песни, да и среди знати нынче модно было держать в замках целые таборы.

— Пойдешь в музыканты, — бросил он. — Но смотри мне: чуть что — гайдуки мои со всего племени шкуры спустят!

Барон поднял на Эржебету глаза, молитвенно сложил руки:

— Благодарю, добрая госпожа… — потом, словно спохватившись, добавил: — и тебя, господин Надашди. Джура не подведет, Джура будет служить верно.

С той поры Чахтице наполнился гомоном и песнями — днем веселыми, по вечерам протяжными и дикими. Цыгане, к недовольству Оршоли и страху служанок, разбили шатры во дворе замка. Темноглазые, черноволосые, похожие на поджарых волков парни игриво поглядывали на белокурых девок.

Скоро начнут рождаться в Чахтице смуглые младенчики…

— Говорила же, лидерка наша молодая госпожа, — шептала Агнешка, в очередной раз вырвавшись из объятий особо ретивого цыганенка.

— Да почему ж так? — смеялась Пирошка, которой заигрывания музыкантов даже нравились.

— Цыгане — кровь Ердега, и по доброй воле служат они только лидеркам. Видала, эти сами пришли. Откуда они узнали про госпожу?

— Да уж Батори и Надашди все Карпаты знают, — отвечала Пирошка. — Ты, подруга, просто обиду затаила на госпожу за то, что она тебя прибила. А ведь за дело прибила-то…

— Вот погоди, — окончательно разозлилась Агнешка. Сердито перекинула за спину толстую светлую косу, — скоро высосет она у тебя всю кровь, тогда поглядим. Она вон сколько с господином миловалась, а так и не понесла.

— И что?

— Да то, что семя у ней проклятое! — Оставив за собою последнее слово, Агнешка гордо выпрямилась и пошагала в девичью.

Пирошка семенила следом, поеживалась. Страшно-то как… Вдруг подружка права?

О молодой графине говорили всякое. Одни рассказывали, что ночами она убегает в лес, перекидывается в черную кошку, поджидает заплутавших путников и высасывает у них кровь. Другие клялись, что видели, как Эржебета обращается в лунный луч и поднимается в небо. Находились и те, кто искренне верил, что госпожа — ожившая покойница.

Эржебета не знала, что шепчут о ней по углам. А если бы и услыхала, вряд ли это задело бы ее. Сил не было ни на что. Она дико, люто, до боли в сердце тосковала по мужу и чахла без него.

Ференц, жизнь ее, душа ее, все время уходил. Туда, где нет места женщинам, где не нужна нежность. Где никакая любовь не могла защитить от ядра и клинка. Туда, откуда мог больше не вернуться…

Спасали только занятия алхимией и медициной. Уж в собственном-то замке Эржебета оборудовала лабораторию, где гнала странные, а иногда страшные зелья. Оршоля попробовала было сунуться, посмотреть, чем занимается невестка в подвале по полночи. Но Эржебета решительно захлопнула дверь перед ее носом. Сюда постылой свекрови вход был заказан.

Она много читала, ища способ справиться со своим недугом. Пыталась понять, отчего ей плохо и почему не получается у них зачать. Ей хотелось родить Ференцу детей, чтобы Черный бей гордился большой семьей и всегда охотно возвращался в свой замок.

Но пока ни одно зелье не смогло вернуть ей здоровья. Ференц приходил усталый, израненный, ожесточенный, уходил — успокоенный, любящий. А детей так и не случалось.

Так прошло полгода. Эржебете становилось все хуже. Она худела, сохла, черты лица ее заострились, в глазах горело лихорадочное пламя. Черный человек приходил теперь каждую ночь. Ложился рядом, требовал ласк. И говорил, говорил о будущем. Графиня отмахивалась, отталкивала демона, пыталась защититься. Но это не всегда удавалось, и она засыпала с ощущением греха.

Эржебета думала, лжет демон, нет никакого будущего. Тело и дух ее слабеют, и скоро она освободится от этого мира. Скорее бы.

Графиня полюбила уходить из замка, подальше от суетливой Оршоли. Бродила по окрестностям, поднималась по склонам, на которых росли виноградники. Гайдуки, приставленные охранять молодую госпожу, следовали на почтительном расстоянии, не смели попадаться ей на глаза — Эржебета предпочитала находиться в одиночестве.

Она никогда не заходила в деревни, крестьяне по-прежнему вызывали у нее безотчетный ужас и ненависть. Поэтому графиня не расставалась с плетью, которую пускала в ход, стоило кому-нибудь из черни встретиться с нею взглядом.

Особая ярость рождалась в душе Эржебеты при виде крестьянских девок. Толстые, задастые, они выглядели воплощением здоровья и безмятежности. Глядя в тупые краснощекие лица, слыша простой говор и грубый смех, графиня вспоминала сестер — изящных, прелестных, аристократичных. Им было столько же лет, сколько этим животным сейчас. Но эти, никчемные, топчут землю, Агата же с Каталиной гниют в ней.

И тогда казалось Эржебете, что эти — вот именно эти девки живут жизни, которые были отведены ее сестрам. Ее охватывал безудержный гнев, и руки сводило судорогой от желания бить — да так, чтобы кровавой пеной покрывалась тугая белая плоть.

Когда накатывало такое, графиня издавала злобный ведьмовской визг, вытягивала плетью одну из напуганных девок, резко разворачивалась и шла к лесу. Только там, в чаще, под густыми кронами, на нее снисходило спокойствие. Она могла часами слушать птичий гомон или наблюдать за юркими белками. Эржебету не пугали ни волки, ни рыси. Разве могли они сравниться с человеком в мерзости и злобе? И дикие животные обходили ее стороною, чувствуя в графине слишком опасного хищника.

Однажды, сбежав от охраны, Эржебета долго пробиралась сквозь переплетение ветвей и вдруг поняла, что заблудилась. Смеркалось, воздух густел, напитываясь сыростью, издали доносился волчий вой.

Графиня не испытывала страха перед ночным лесом. Скорее ее охватила досада — не хотелось ночевать на сыром мху. Она огляделась, пытаясь понять, в каком направлении находится замок. Вдруг взгляд уловил слабое мерцание за ветвями.

Гнилушки? Светляки? Или огонь? Эржебета осторожно выглянула из-за дерева и увидела поляну, на которой стояла старая полуразвалившаяся хижина. Перед крыльцом горел костер, на нем грелся, исходя приятными запахами, котелок.

На крыльце сидела женщина, помешивала варево длинной ложкой. Вокруг лежали кошки — множество черных кошек. Десять, а может, больше. Поджав под себя лапы, жмурясь, смотрели на огонь, и в глазах их плясали искорки.

Мольфарка,[7] поняла Эржебета. Только они живут в диких лесах Карпат, только им преданно служат черные кошки.

Женщина бросила короткий взгляд на дерево, за которым пряталась Эржебета, спокойно произнесла:

— Выходи.

Графиня шагнула на поляну. Женщина гибким движением поднялась, подошла к гостье, взглянула ей прямо в лицо.

Лесная жительница была немолода, но все еще красива. Густая грива волнистых, черных с серебряными нитями волос, зеленые глаза, смуглая кожа. Фигура женщины сохранила девичью стройность.

Увидев в лице Эржебеты что-то, понятное ей одной, мольфарка сказала:

— Ты Батори.

Графиня молча кивнула, вглядываясь в смутно знакомые черты и ощущая странное умиротворение. Она снова узнавала…

— Что ж, ты наконец пришла, — проговорила колдунья. — Я ждала тебя. Я Дарволия.

В замок Эржебета вернулась вместе с мольфаркой. Дарволия, к ужасу Оршоли, поселилась в комнатке возле покоев графини. Теперь по лестницам и залам Чахтице бродили черные кошки.

## ГЛАВА 4

Владивосток, май 2012 года

Потолок был абсолютно белым, без единого пятнышка или трещинки. Гладкий, идеальный такой потолок. Я бездумно пялился на него, постепенно приходя в себя. Наконец сознание прояснилось достаточно, чтобы в мозгу забрезжили самые актуальные вопросы. Где я? И что вообще происходит?

Тут же за вопросами потянулись некоторые ответы. Я вспомнил драку с упырями, урода в костюме химзащиты, чертову «куклу» в образе ангелочка с гранатометом…

Выходило, я не где-нибудь, а в самом логове упырей. Странно, что со мной не расправились прямо на месте — обычно они с охотниками не церемонятся. Ведь, судя по нападениям в городе, киан-ши наплевали на перемирие.

Я осторожно пошевелился, ощутил, что руки скованы за спиной наручниками. Хорошо хоть на ноги кандалов не надели. Креста на шее, конечно, не было, как и оружия, и молитвенника — упыри позаботились о своей безопасности.

Сел, огляделся. Просторная комната была пустой — не считая кушетки, на которую меня кто-то заботливо уложил, да большого плоского монитора на кронштейне в углу под самым потолком.

Словно в ответ на мой взгляд, монитор озарился нежным голубоватым свечением. С экрана на меня глядел старый китаец — сухощавый, с тонкой, как древний пергамент, кожей. Узкие глаза смотрели из-под тяжелых век проницательно холодно, в зрачках то и дело вспыхивали желтоватые искорки. Гладко обритая голова китайца поблескивала отраженным светом, через плечо была перекинута тонкая косица, на груди лежала узкая и жидкая, но длинная борода. Старик был обряжен в серую мешковатую рубаху из грубого полотна. На плече его сидела замотанная в точно такую же ткань мартышка, мордочка которой неуловимо напоминала физиономию хозяина.

Старик растянул губы в подобии вежливой улыбки. Глаза при этом оставались ледяными. Обезьяна проделала то же самое, только вышло у нее более дружелюбно.

Я молча кивнул в ответ. Надо же, с чего бы такая честь? Меня удостоил аудиенцией сам мастер Чжан, глава клана киан-ши. Говорили, что даже подданные никогда не видели его в реальности, старик всегда связывался с ними через камеры.

— Рад видеть вас в моем доме, Иван, — раздалось из динамиков.

— Как поживают ваши нелюди? Кажется, штуки три мне все же удалось замочить? — Я постарался вложить в голос как можно больше презрения.

Мартышка заскакала на плече хозяина и разразилась гневными воплями, мастер Чжан повел себя более сдержанно:

— Несколько убитых членов клана — невысокая плата за визит столь дорогого гостя.

— Как это трогательно, — нагло ухмыльнулся я. — Правда, прежде чем пригласить в гости, меня едва не разделали из гранатомета. Недоносок в памперсах — ваша идея?

— Оформлением «кукол» занимается Чонг, у него богатая фантазия, — отмахнулся мастер Чжан. — И это был лишь отвлекающий маневр. Поверьте, Иван: будь нам нужно убрать вас, «кукла» не промахнулась бы.

В его словах имелся некоторый резон. С другой стороны, события последних дней доказывали, что киан-ши больше не настроены проявлять лояльность к РПЦ.

Я молчал, ожидая, что будет дальше. Мастер Чжан сразу перешел к сути:

— Вы в полной безопасности. Мои слуги привезли вас сюда… скажем, для деловых переговоров. Сразу же после них вас отпустят.

Дело принимало интересный оборот. Только веры упырям у меня не было ни на грош. В данном случае ни на юань.

— Хочу поговорить с вами по поводу происшествий в городе…

— А чего о них говорить? Это война.

— Мы не заинтересованы в войне, Иван.

— Тогда не следовало ее начинать.

Глава клана сложил руки перед собой, соединил кончики пальцев, поднес ко лбу, словно пытаясь сосредоточиться. Мартышка сделала то же самое.

— Вам будет трудно в это поверить, Иван. Но клан нетопырей ни при чем.

— Ну да, как мне вам не верить? Жаль только, тварь, которая убивает людей, почему-то похожа на летучую мышь. Но может, нетопыри действительно не при делах, а над Владиком летает какой-нибудь чокнутый Бэтмен? Вы уж объясните, не стесняйтесь…

— Не ерничайте, Иван, — поморщился старик, и мартышка тут же скрючила плаксивую рожу. — Это существо — действительно киан-ши. Бывший, конечно. Только клан не виновен в его обращении.

— Ловко! — восхитился я. — У одного крыша съехала, а остальные не виноваты. У нас в таких случаях людей в психушку сажают, чтоб на прохожих не нападали…

— Поверьте, мы тоже изолируем тех, кто представляет опасность для общества. Не делай мы этого, все давно закончилось бы, как с кланом делла Торре.

Мастер Чжан принялся рассказывать какую-то совершенно дурацкую историю. С его слов выходило, что вот уже четыре года в клане пропадали упыри.

— Первым был Джанджи, — говорил он. — Мы искали его, бесполезно. Потом исчезли еще несколько киан-ши. А теперь появился зверь…

— Замечательная сказочка! Продайте ее Тарантино, что ли. Только мне впаривать не надо.

Мартышка заверещала, отвернулась, задрала хвост и показала мне задницу.

— Я докажу, — сказал старик. — Ступайте за Чонгом, сами все увидите.

Экран мигнул и погас, дверь тут же распахнулась, и в комнату вошел тот самый упырь, который достал меня дротиком со снотворным.

— Добрый день, — поклонился он, не пряча злорадной ухмылки. — Как себя чувствуете? Спать не хочется? Тогда пойдемте со мной.

Все, чего мне хотелось, — это разнести ему башку серебряной пулей. Но ничего не поделаешь — пришлось идти вслед за дохлятиной.

Китаец бодро шагал по длинному коридору, время от времени забегая на стены и пытаясь поразить меня танцевальными проходами по потолку. Азиат вел себя так, что я не сомневался: у этого скоро тоже случится разжижение мозгов и он полетит жрать народ.

Для меня до сих пор оставалось загадкой: как РПЦ могла пойти на сделку с этими полубезумными тварями? Позволить им жить в городе — все равно что заниматься дайвингом в стае белых акул. Может, конечно, пронесет, но вряд ли.

— Пришли.

Чонг привел меня к бронированной двери, по обе стороны которой замерли вооруженные упыри. Он что-то коротко бросил охране на китайском, достал электронный ключ, отпер дверь, сделал радушный жест:

— Би май гэст, куня…

За дверью оказалось небольшое помещение, отгороженное стеной из прозрачного материала.

С потолка комнаты свисало нечто, похожее на черный кожаный мешок. Присмотревшись, я понял, что передо мной гигантский нетопырь, укутавшийся собственными крыльями. Почувствовав мой взгляд, тварь сделала изящное сальто и приземлилась на пол.

Конечно, это был оголодавший, потерявший человеческий облик киан-ши — никакого сомнения. В его курносой морде странным образом сочетались черты человека и зверя. Тело тоже выглядело так, словно над ним поработал сумасшедший экспериментатор: мощная грудь, согнутая широкая спина, руки, похожие на человеческие, заканчивались тремя скрюченными пальцами, вместо ног — кривые звериные лапы.

Мы долго смотрели друг на друга. Взгляд существа был оценивающим, как у хищника, который определяет, насколько серьезный отпор может дать жертва. И, пожалуй, нетопырь находил меня опасным.

— Бу! — внезапно проорал Чонг, шлепнул ладонью по стеклу перед мордой существа и отскочил, довольно заржав.

Оскорбленная таким обращением тварь оскалилась, завопила и бросилась на стену. Она билась о прозрачную преграду, пытаясь добраться до меня, и орала при этом так, что уши закладывало. Нетопырь напомнил мне существо, которое я нашел в подвале харитоновского дома. Такой же безмозглый, бесконечно агрессивный, вечно голодный вурдалак. Не знаю уж, для какой радости Харитонов держал его у себя. Мне пришлось избавиться от урода. Не могу сказать, что этот факт меня расстроил.

Придурковатый китаец радостно хихикал. Наконец нетопырь устал и немного успокоился. Зато в углу коридора ожил еще один монитор.

— Ты испытываешь мое терпение, Чонг, — укоризненно сказал мастер Чжан. — Ты плохо ведешь себя с гостем.

Он добавил еще что-то на китайском, а мартышка погрозила тощей лапкой. Чонг скрючился в подобострастном поклоне, словно сделался меньше ростом, и отошел, стараясь быть как можно незаметнее.

— Вы убедились, Иван?

Я пожал плечами:

— Пока убедился только в том, что один из киан-ши превратился в опасного зверя и убил нескольких человек, а вы его укрываете.

Старик покачал головой:

— Джанджи не убивал тех людей. Вернее… он убил, но других.

Замечательно. Просто праздник какой-то… сколько же у них убийц и сколько народу они уже перекрошили?

— Это было месяц назад, — пояснил мастер Чжан. — К счастью, жертвами стали всего лишь таджикские гастарбайтеры. Их никто не искал. Моя служба внутренней безопасности оказалась на высоте. Трупы спрятали, Джанджи поймали и привезли сюда.

— Но вы подтверждаете, что это ваш подданный и он чокнулся? Я всегда говорил: упырей надо уничтожать, пока у них крыша не съехала…

— Но нашей вины здесь нет. Прислушайтесь к логике! Мы сами не заинтересованы в войне. Нас устраивает жизнь во Владивостоке. Кто-то похитил Джанджи, сделал его таким. Мы ждали, что он придет в себя, но нет — человеческий облик утрачен безвозвратно. Тогда, два года назад, я предполагал, что моих подданных похищают делла Торре. Но их клан давно уже убрался из города, а киан-ши продолжают пропадать…

Этот монолог начал утомлять, и я бесцеремонно перебил:

— От меня чего надо?

— Помощи, — твердо сказал мастер Чжан, и обезьяна умоляюще сложила лапки, уставилась на меня печальным взглядом рахитичного ребенка. — Конечно, мы могли бы разобраться и сами. Но последние события грозят войной с Церковью. Нам это не нужно, мы хотим жить в мире. Думаю, святые отцы тоже. Но подозреваю, что есть кто-то, кто желает столкнуть нас лбами. Знаете, как у нас говорят: если два тигра дерутся в долине, заберись на дерево и подожди, когда они убьют друг друга…

— Допустим. Но зачем вам я? Сами сказали, можете разобраться самостоятельно.

— Вы представитель Церкви. Вы должны присутствовать при расследовании, чтобы свидетельствовать о нашей благонадежности. Через вас я заявляю святым отцам о своей доброй воле.

— Я вам не верю, и отцы не поверят. Откуда нам знать, что не вы довели эту тварь до такого состояния?

— Попробую доказать.

Мастер Чжан сделал знак Чонгу, тот нажал какую-то кнопку в углу. Перед зверем упала металлическая решетка, прозрачная стена уехала вверх.

Чонг достал пистолет, хладнокровно сообщил:

— Пули серебряные, — и прицелился в вурдалака.

— В доказательство своей лояльности я уничтожаю опасное для горожан существо, — заявил мастер Чжан.

Я хмыкнул. Ну-ну… Этот красивый жест меня ничуть не убедил. Упыри безжалостны даже к своим собратьям. Главе клана ничего не стоило убить Джанджи просто для эффекта. Опять же зачем с ним возиться и какую пользу он может принести клану? Проще убрать.

Между тем вурдалак вдруг четко, с достоинством произнес, глядя на Чонга:

— Говнюк, мля, — артистичным жестом завернулся в крылья, немного подумал, добавил для выразительности еще несколько непечатных фраз и негодующе отвернулся.

Чонг вопросительно покосился на монитор. Мастер Чжан что-то отрывисто бросил, и его прислужник опустил пистолет. Я отлично понимал главу клана: говорящий вурдалак — явление того же порядка, что благородный упырь — то есть невозможное в принципе.

Оголодавший вампир превращается в не-мертвое животное, монстра. Он неспособен ни к абстрактному мышлению, ни к элементарной логике. Им руководят только два чувства — голод и злоба. Конечно, и речь у них атрофирована. Как может, к примеру, летучая мышь говорить по-человечески?

Но если этот урод все же заговорил, значит, он не до конца озверел и перед нами повторение случая Дениса делла Торре? Вряд ли. Не могли киан-ши этого не заметить. Наверняка по приказу мастера Чжана существо было досконально обследовано. Для упырей нет большего удовольствия, чем изучать свою породу. Такое вот у них стремление к познанию. Поэтому при каждом клане имеются целые исследовательские институты.

— Я вынужден отменить свое решение, — сказал мастер Чжан. — Случай нуждается в дополнительном рассмотрении.

— Как же гарантии? — издевательски спросил я.

Мартышка на плече старика злобно оскалилась. Главе клана надоело изображать гостеприимного хозяина:

— Лучшее доказательство моей лояльности — то, что вы до сих пор живы. Передайте мое предложение вашему начальству. Жду ответа.

Монитор отключился. Чонг запер бронированную дверь и повернулся ко мне.

— Загостился ты у нас, куня. Пошли, хорошего понемножку. — Он достал из кармана черный шарф. — Только вот глаза тебе завяжу…

Пришлось подчиниться. Злобная тварь стянула повязку на затылке с такой силой, что мне едва уши не расплющило. Потом он долго вел меня, не предупреждая о порогах и поворотах, и подло хихикал, когда я спотыкался и вписывался с разгону в стены. Мне оставалось только надеяться, что когда-нибудь наши с ним пути еще пересекутся. Когда-нибудь, когда при мне будет кольт, серебро и святая вода…

Чонг вывел меня на улицу, усадил в машину, чувствительно приложив затылком о дверцу, и куда-то повез. У меня было сильное подозрение, что упырь просто петляет по городу. Наконец машина остановилась.

— Выходи!

Он распахнул дверь, вытолкнул меня наружу, протащил куда-то. Потом я услышал прощальный визг тормозов на резком повороте. Конечно же ублюдок удачно «забыл» снять с меня повязку и наручники.

Кое-как я содрал шарф о плечо и осмотрелся. Чонг оставил меня в коротком тупике — обшарпанные кирпичные стены, выщербленный асфальт, узкая улочка за спиной. Здесь же стоял мой «паджерик». Надо же, какая трогательная забота со стороны упырей — вытащили джип из кювета и перегнали в город.

Прямо возле лобового стекла, посередине, лежал ключ от наручников. Пришлось укладываться животом на капот и из такой унизительной позиции тянуться за ключом, доставать его зубами. Как я потом пристраивал его в руку, как выворачивал пальцы, чтобы открыть браслеты, — даже вспоминать не хочется. Не оставляло ощущение, что гребаный азиат откуда-то втихую подглядывает за мной, захлебываясь хихиканьем.

Применив всю ловкость, на какую только был способен, и прокляв всех упырей на свете, я наконец освободился. Ключи от «паджерика» лежали тут же, на капоте. Усевшись в машину, я увидел на пассажирском сиденье весь свой арсенал. Крест, ампулы со святой водой, водяные пистолеты, молитвенник и кольт были аккуратно уложены в прозрачный пакет. Мастер Чжан продолжал демонстрировать добрую волю.

Я выехал из тупика. Оказывается, меня высадили в центре города — на одном из многочисленных переулочков Миллионки. И на том спасибо.

Прежде чем сообщить отцу Константину о своем приключении, попытался собраться с мыслями. Чтобы отвлечься, включил радио.

— Скандал в Государственной думе, — проговорил приятный женский голос. — Во время прений по поводу закона об авторском праве депутат фракции «Ядро» Леонид Гостомыслов набросился на своего оппонента, Егора Шумейко, депутата от партии «Либеральная мысль», и откусил ему нос. Оба участника драмы госпитализированы: Шумейко отправлен в Склифосовского, Гостомыслов — в Первую клиническую психиа…

Я нажал на кнопку, оборвав дикторшу на полуслове. Везде дурдом…

Больше тянуть было нельзя. Набрал отца Константина, кратко доложил ему происшедшее.

— Понял, чадо, — коротко бросил батюшка. — Жди…

Через полчаса он перезвонил и назначил встречу. Теперь я уже не сомневался: войне — быть, и благословение Церкви будет получено.


Из истории рода Батори

Замок Чахтице, сентябрь 1576 года от Рождества Христова

В одночасье угасла Оршоля. Еще днем герцогиня проверяла подвалы и кладовые да покрикивала на слуг. А вечером после плотного ужина вдруг схватилась за грудь и упала возле стола. Ночь прометалась в бреду, под утро вручила Богу душу.

Нехорошо говорили в замке. Да и по деревням слухи гуляли…

— Сказывала же, уморит лидерка старуху, — шептала Агнешка.

Горели свечи в большой зале, где лежала старая хозяйка, тлели душистые травы в курильницах, отбивая запах тлена. И день и ночь была рядом с Оршолей молодая госпожа.

Две молодые служанки заглянули в приоткрытую дверь. Эржебета сидела подле гроба — прямой стан, надменное лицо, сухие черные глаза. Алые губы шевелились безмолвно — видно, заклинания начитывала ведьма.

— Ишь, крови напилась, и все ей нипочем, — шипела Агенешка.

Эржебета и впрямь выправилась, похорошела в последние дни. Бледность с лица так и не сошла, но больше не было у нее приступов слабости, а плечи и стан налились здоровой округлостью.

Рядом, положив ладонь на плечо госпожи, стояла Дарволия. День и ночь мольфарка охраняла Эржебету, стерегла, как верная собака, никого близко не подпускала. Дворня сторонилась жутковатой женщины. А уж после того как одна из кухарок, осмелившаяся обругать Дарволию, вдруг онемела, колдунью стали обходить десятой дорогой.

Словно учуяв непрошеных гостей, мольфарка повела носом, что твоя гончая. Пирошка испугалась, потянула подружку:

— Пошли, Агнеша, пошли от греха подальше…

Девки затрусили прочь.

— А может, и не лидерка она вовсе, — говорила по дороге Пирошка.

— Может, и не лидерка. Может, просто отравила старуху, — задумчиво тянула Агнешка. — Помнишь ведь, что мы в подвале видели…

Неделю назад, вечером, любопытные девки подобрались к малому оконцу, которое выходило из подвала прямо под стеной. Очень уж хотелось знать, правду ли в деревнях про госпожу говорят.

Заглянули внутрь, да так и замерли с раскрытыми ртами. Лучше б не подсматривали. Потом картина эта долго им в страшных снах приходила.

На больших печах бурлили котлы, исходили вонючим паром. Пахло серой и еще чем-то мерзостным. Посреди подвала стояла молодая графиня — полуголая, на обнаженной белоснежной груди поблескивали капельки пота. Костью мешала она варево в котлах, выкрикивая непонятные слова. И из печи белые обломки торчали — топилась печка тоже на костях…

Вокруг сидели черные кошки, смотрели на Эржебету человеческими глазами.

Вдруг один из котлов зарычал, изрыгнул клуб пара, окутавший весь подвал. Из этого сырого облака возникла Дарволия и тут же принялась нюхать воздух.

Агнешка с Пирошкою убежали. И до сих пор не могли забыть ужаса. А страшнее всего — что кость в руке госпожи была человечья.

Тогда и поверила Пирошка подруге. Как не поверить, если все своими глазами видала? А сейчас вот и предсказания Агнешки сбываться начали — уморила Эржебета старую барыню.

— Что ж делать, Агнеша? Неужто правда потравила?

— Молчи, Пирошка, наше дело малое. А то и нас изведет лидерка.

Между тем в зале Дарволия шепнула Эржебете:

— Обедать пора, госпожа.

Графиня взглянула устало.

— Бдение бдением, да нельзя вам голодать, госпожа, — настаивала колдунья. — Кровь исцелять нужно…

Эржебета молча подчинилась. Она верила мольфарке, ведь именно после ее лечения графине стало легче. Правда, странным было то лечение…

Отец Иштван Мадьяри решительно постучал в ворота замка. Отпер здоровенный гайдук, оглядел священника, молча посторонился, пропуская внутрь.

Отец Иштван недавно принял приход. Молодой, полный честолюбивых замыслов, мечтал влиять на умы паствы, наставлять на путь истинный. Слухи, ходившие о графине Надашди-Батори, несколько насторожили его, хотя и не показались достоверными. Жена одного из богатейших людей Венгрии, прославленного воина, влиятельного аристократа — и колдовство? Невозможно.

Наконец он представится графине и постарается понять, есть ли в сплетнях хоть толика истины. Правда, повод для знакомства весьма печален, но что поделать. Все мы бренны…

Размышляя так, отец Иштван вошел в замковый двор. Пахло дымом, лошадьми и потом. Вокруг пестрели шатры, возле них сидели смуглые люди — замок был пристанищем цыган. При виде священника они скалились, делали отвращающие знаки и поминали свою кровавую богиню Сару Кали.

Осторожно обойдя нахальных язычников, отец Иштван шагнул в услужливо распахнутые слугою двери, оказался в замке и принялся подниматься по лестнице. Здесь царил сумрак, было безлюдно.

Он споткнулся обо что-то мягкое, податливое и чуть не упал. Раздался вопль, похожий на младенческий, темная тень порскнула из-под ног. Кошка. Черная, тощая. Спустилась на две ступеньки и уселась, злобно сверля священника желтыми глазами.

Отец Иштван поежился — жуткая, колдовская тварь. Огляделся и обмер: кошки были повсюду, словно в одно мгновение возникли из воздуха. Сидели вокруг на ступенях, выглядывали с верхних ярусов и шипели, протягивая к нему когтистые лапы. Некоторые, самые наглые твари подбегали к ногам, пытались укусить. А в желтых глазах — несвойственный зверю разум.

Молитвой отгонял ведьминское отродье. Помогало, правда, плохо. Наконец все же откуда-то вывернул слуга со свечою и пошел впереди, показывая дорогу. Казалось, малый и сам побаивается черных зверьков.

— Откуда у вас их столько? — спросил отец Иштван.

— Не знаю, — пролепетал слуга. — Сами множатся…

Больше он ничего не сказал, только распахнул перед священником высокие двери:

— Госпожа ждет.

Она сидела за обеденным столом. Траурное платье оттеняло нечеловеческую белизну прекрасного лица, на котором кровавой раной смотрелись алые губы. Отец Иштван взглянул в бездонные глаза и едва не отшатнулся — из них глядело безумие.

Возле кресла графини стояла немолодая женщина — простоволосая, в свободном платье, подливала в кубок из кувшина. На блюде перед графиней лежали какие-то неаппетитные красные куски.

К столу не пригласили. Эржебета глянула тяжело, недобро. Отец Иштван откашлялся:

— Сочувствую вашему горю, дочь моя…

Графиня медленно кивнула, отпила из кубка. Над верхней губою осталась алая полоса. Священник мысленно вознес молитву. Это не было похоже на вино. Это напоминало…

Тонкий язык медленно прошелся по губе, слизывая красную влагу. Отец Иштван подавил желание зажмуриться — так непотребно и страшно выглядела в этот момент графиня.

— Я пришел, чтобы…

— Мать моего мужа будет похоронена по обряду истинной веры. — Голос Эржебеты звучал высокомерно. — По евангелическому обычаю.

Не было сил спорить. Отец Иштван поклонился и молча вышел. Он боялся возразить этой странной, страшной женщине.

«Что было у нее в тарелке?» — вертелась в голове мысль, когда священник пробирался мимо кошек по лестнице. Хотя… он уже догадался. Эржебета ела мелко порезанное сырое мясо. Чье? Отец Иштван не был уверен, что хочет это знать.

В ворота влетел всадник. Соскочил с коня, бросил поводья подоспевшему слуге, кинулся в замок, едва не сбив с ног священника.

— Простите, святой отец…

Дьёрдь Турзо ни кошек не замечал, ни темноты — взлетел по лестнице, растолкал слуг в коридоре, рванул на себя дверь…

На пороге стояла странная женщина — высокая, волосы лохмами вокруг скуластого лица, глаза — два зеленых болотных огня.

— Николау, проводи гостя в малую залу. Графиня сейчас спустится.

Дьёрдь послушно проследовал за лакеем. Оставшись в одиночестве, принялся нетерпеливо мерить комнату шагами.

Эржебета не заставила гостя долго ждать. Вошла вскоре. Держалась прямо, несла себя гордо, и траурный наряд ее не портил. Он кинулся вперед:

— Графиня, сочувствую горю. Едва узнал — к вам…

Смотрела на Дьёрдя, да только не его видела. В черных глазах — страх пополам с безумием:

— Ференц?.. Что с ним?

Понял, заторопился:

— Нет-нет, что вы… Ференц жив-здоров, волей Божьей. На войне он. Это я случайно оказался неподалеку, по важным делам семьи. Сегодня до меня дошли слухи о смерти вашей свекрови, приехал выразить соболезнование…

Черное пламя утихло, потом полыхнуло вновь, теперь в нем горели гнев и презрение.

— Ференц бьется с турками, а вы здесь… Послала ему письмо, да не знаю, получит ли. А ведь что за дело может быть важнее похорон матери? Ваши дела, видно, много серьезнее, раз оставили друга одного на войне…

Сказала, развернулась — и вышла, по-прежнему гордая, несгибаемая. Невыносимо прекрасная. Дьёрдь понимал: это страх и горе в ней говорят. Но легче от этого не становилось. Хотелось догнать, схватить за плечи, встряхнуть, зарычать в лицо, что не один ее Ференц — хороший воин, он, Дьёрдь, тоже от врага не бегает…

Не стал. Понимал: ничего не докажет. Она одного ждала, а пришел другой. Бесполезно спорить с разочарованной женщиной. Да и Турзо не последний человек в империи, не привык унижаться.

А все же болела душа. Он, Дьёрдь Турзо, взрослый мужчина, воин, дворянин, политик, которого ценили сами Габсбурги, перед Эржебетой чувствовал себя мальчишкой. И ничего не мог поделать.

Он знал многих женщин. Умел комплиментами добиваться взаимности придворных красавиц и после штурма очередного селения, разгоряченный дракой, пьяный от крови, грубо брал рыдающих пленниц. В своих владениях развлекался с хорошенькими служанками, и среди знатных девиц подыскивал себе достойную невесту.

Но стоило ему расстаться с любой из них, как он забывал ее лицо, запах, голос… Лишь одна всегда стояла перед внутренним взором. Хотелось сказать ей об этом. Взять. Не отпускать никогда. Не мог. Но и отказаться совсем не умел. Всякий раз, как встречал ее, Дьёрдь дурел от страсти и ощущения тяжелого, грязного греха.

Грех он видел не в самом желании. В том, что желал женщину своего лучшего друга.


Деревня Урмис, сентябрь 1576 года от Рождества Христова

— Вперед, сучьи дети! — орал Ференц. — Кто отступит, того сам положу! Бей проклятых нехристей!

Напрасно подгонял граф своих солдат — они и без того готовы были за ним хоть в огонь, хоть в воду. Ференц был хорошим командиром: трусости, непослушания не спускал, зато отличившихся щедро награждал. Его люди в захваченных селениях брали богатую добычу и знатно пировали. Сам же полководец на привалах ел с солдатами из одного котла, в походах дрался с ними плечом к плечу и вместе веселился во взятых городах.

Надашди слыл самым бесстрашным, самым удачливым и самым жестоким бойцом во всей Венгрии. Не раз получал он награды за доблесть и заслуги перед короною из рук самого императора Фердинанда.

Всем сердцем Ференц ненавидел турок, из-за которых родная Венгрия была разорвана на части. Бить тварей — вот главное его дело. И плевать, что девять лет назад подписан мирный договор с султаном, по которому Османы получали все завоеванные венгерские земли. Война все равно продолжается, то там, то тут вспыхивают сражения, турки с венграми бесконечно отбивают друг у друга города и селения.

Надашди — человек простой, солдат, он про договор может и не знать. А потому…

Рявкали пушки, разносили дома. Янычары сражались с отчаянием безысходности, легко шли на смерть — никому не хотелось попасть в плен к Черному бею…

А за стенами женщины, рыдая, прижимали к себе детей, молились старики. В захваченных селениях Черный бей живых не оставлял.

— На штурм! Бей их, ребята!

Вид его был страшен. Мундир почернел от крови, лицо выпачкано сажей, глаза выпучены, рот кривился то ли в судорожном смехе, то ли в оскале — Надашди предвкушал новую бойню.

Он первым ринулся навстречу туркам. Увернулся от ятагана, вспорол саблей живот. Нехристь свалился с выпущенными кишками. Тут же подскочил другой, ему Ференц снес голову.

Вокруг дрались его ребята. Янычары визжали от бешенства, да не очень это им помогало. Солдаты Надашди умели сражаться, и было их гораздо больше.

Вскоре все кончилось. В поле вокруг деревни валялись изрубленные тела турок. Венгры ходили между ними, обыскивали, снимали добычу. Подбирали своих.

— Ребят похоронить, как полагается, — приказал Ференц.

— А нехристей? — спросил один из солдат.

Граф усмехнулся:

— Отрубите головы и развесьте на деревьях. Пусть все видят, что бывает с врагами Надашди.

— Раненых добить?

— Не надо. Тащите их в деревню, там повеселимся.

Тихо было в Урмисе, испуганные люди прятались по домам. С хохотом, с криками вошли в селение победители. Выволокли из домов всех — от мала до стара, приказали накрывать столы прямо посреди улицы.

Полдня горели костры, жарилось на них мясо. Вино, сыр, хлеб — все, что было в Урмисе, снесли жители к столу. Женщины и дети покорно прислуживали солдатам. Те пили, ели, но до поры сдерживали пыл — знали: граф Надашди любит первым начинать настоящее веселье.

Под ногами пирующих победителей лежали раненые турки. Истекали кровью, стонали. Никто не обращал внимания — от мучений врага праздник только слаще.

Под вечер, когда солнце склонилось к горизонту, а солдаты осоловели от выпитого, Ференц приказал:

— Приведите мне священника.

Двое солдат приволокли нестарого еще мужчину в черной рясе, толкнули его, так что тот упал на колени прямо перед графом.

— Что ж ты, святой отец, — недобро прищурился Надашди, — вроде должен христианскую веру оборонять, а сам туркам служил?

Священник попытался встать, но руки солдат давили на его плечи. Тогда он поднял голову и прямо взглянул в глаза командира:

— Я служу лишь Господу. Даже турецкие безбожники не трогают ни храмы, ни их служителей.[8]

— Так это потому, что нет их вере никакого ущерба от таких, как ты! — расхохотался Ференц. — Нет в твоем храме Бога, и ты не святой отец! Предатель ты!

— Не суди, и судим не будешь, сын мой…

Граф склонился над священником, хлопнул его по плечу, схватил за подбородок, заглянул в лицо:

— Ты еще молод. И руки у тебя сильные. Почему не бил турок?

Священник молчал. Ференц брезгливо поморщился:

— Отрубить ему голову.

Завыли женщины, закричали дети.

Удар сабли — обезглавленное тело служителя свалилось в пыль. Вслед за тем казнили раненых турок — посадили на кол посреди селения.

— Привести мужчин, — приказал граф.

Всего, от мальчиков двенадцати лет до стариков, набралось человек тридцать. Ференц обошел дрожащую толпу, остановился напротив мужчины лет сорока, бросил отрывисто:

— Почему вас так мало? Остальные где?

— На войне, — хмуро ответил тот.

— На войне? — издевательски переспросил граф. — Только вот за кого воюют? Не за турок ли?

— Пощадите! — К Ференцу подбежала немолодая женщина, рухнула в ноги. — Пощадите Петра! Больной он, падучая у него. Не может воевать…

— Твоя? — Граф кивнул на несчастную.

Мужчина угрюмо кивнул.

— Старовата, не пойдет. Дочки есть?

Петр молчал.

— Не скажешь? Не надо. Сами выйдут. — Надашди занес саблю над головой женщины.

Из толпы, едва держась на ногах от ужаса, вышла молодая девушка. Ни слова не говоря, встала перед графом.

— Хороша. Для моих гайдуков. Берите, ребята.

Хохочущие солдаты схватили подарок. В клочья порвали одежду, повалили на землю. Мать рванулась спасти, заслонить — ее небрежно отшвырнули, рубанули саблей по шее. Захлебываясь кровью, она поползла защитить дочь. Не доползла — рухнула в агонии. Из-под тела ее расплывалась большая лужа, подобралась к косам распятой на земле девушки, окрасила их красным.

Петр бросился на графа с кулаками, с ненавистью выкрикнул:

— Будь ты проклят! За что? Мы же не враги, мы тоже венгры!

— Венгры? — захохотал граф. — Пять лет туркам служили — и венгры? Нет, венгры бы сражались!

По его приказу солдаты согнали всех мужчин в один дом и заперли. Потом началось самое главное развлечение.

Долго раздавались над деревней крики женщин и детей. Земля стала скользкой от пролитой крови.

— Под турками были, теперь под моими ребятами побудьте, — смеялся Ференц. — А мужики ваши, трусы, пускай смотрят.

На рассвете тех, кто выжил после пирушки победителей, швырнули к запертым мужчинам. Граф собственноручно поднес факел к соломенной крыше, подпалил дом со всех четырех углов.

Когда стихли вопли, а воздух наполнился жирным, с запахом паленого мяса дымом, в селение влетел вестовой.

— Письмо для господина Надашди.

Ференц вскрыл конверт окровавленными руками, прочел, стиснул зубы. От веселья не осталось и следа. Черные глаза заблестели, по щеке скатилась слеза.

Он вышел, не оглядываясь. Приказал подать коня. Душа рыдала от боли. От тоски по той, которая дала жизнь, вырастила, любила беззаветно и ушла, не попрощавшись. От любви и благодарности к той, что всегда ждала с войны и сейчас сидела подле тела его матери.

— Матушка… Эржебета…

Кончилась потеха. Черному бею пора отправляться домой.

## ГЛАВА 5

Владивосток, май 2012 года

Я обалдело смотрел на отца Константина, пытаясь осознать сказанное. Это ж надо было так ошибиться… Священник с невозмутимым лицом попивал капучино, ожидая, когда ко мне вернется дар речи.

Он вернулся, и минуты две я хрипло говорил, щедро пересыпая монолог матом, пока отец Константин не заметил:

— Завязывай сквернословить, чадо. Грех ведь…

— А упырей в городе оставлять — не грех? Или подождем, пока они еще человек десять сожрут?!

— Вот чтобы не сожрали, тебе, чадо, и поручается расследование, — парировал батюшка. — И поторопись, пока еще кто-нибудь не погиб.

Отличный ход. Снять ответственность с Церкви и возложить ее на единственного чистильщика. Я стиснул кулаки, успокоился и сказал:

— Чтобы больше не было убийств, надо уничтожить клан киан-ши. Полностью.

— Будь реалистом, чадо, не пори хрень, — кротко возразил отец Константин. — Ты как это себе представляешь? Монахи и лица священного сана, вооруженные серебряными стилетами и святой водой — ведомые тобой, конечно, — врываются в китайские рестораны и рынки, мочат упырей на глазах у изумленной публики? Так, что ли? А ментам… полиции что скажем? Простите, у нас тут небольшой холивар?

— Зачем? Можно как-то осторожнее…

— Да? А киан-ши, думаешь, тоже будут осторожность соблюдать? И никого из мирного населения не зацепят? Ты представляешь себе, сколько упырей вообще во Владике?

— По моей статистике, штук двести. При условии хорошей подготовки, и если дадите мне людей…

— Думать забудь. Да у них нелегалов раз в десять больше твоей статистики. Это ж китайцы, они как тараканы! Один закрепился — через год всю семью притащит! Даром что упыри… В общем, — отец Константин решительно хлопнул ладонью по столу, — у Церкви пока нет таких сил, чтобы с ними справиться. Мы не готовы, пойми.

— По вашей же логике, через пару лет они так расплодятся, что станут непобедимыми.

Священник пожал плечами:

— Не думаю. Чжан — мужик умный, зачем ему делиться кормовыми территориями? Не допустит перенаселения.

От выражений «перенаселение» и «кормовые территории», произнесенных спокойным тоном, у меня едва опять крышу не снесло. Биолог, твою мать…

— Ну чего тебе неймется, чадо? — увещевал отец Константин. — Живут они тихо-мирно, народ не трогают, питаются донорской кровью, охотиться на китайскую границу ездят. Опять же, государству польза — отлавливают шпионов и контрабандистов. А рестораны у них какие шикарные? Цены демократичные, порции большие…

В общем, я уяснил главное: войны не будет, Церковь не считает, что имело место нарушение мирного договора. Мастер Чжан умудрился найти аргументы для убеждения священников. Придется смириться, клятву никто не отменял.

— Гораздо важнее найти того, кто превращает киан-ши в зверей, — продолжал батюшка. — Незнакомый враг опаснее знакомого. А придет время, и с упырями разберемся, дай срок. У нас ведь еще даже подразделение чистильщиков официально не создано.

Я машинально кивал, прикидывая в уме, с чего начинать расследование.

— С баблом проблем не будет, — заключил отец Константин, — тебе на карточку уже кинули сто тысяч на текущие расходы. Долларов, конечно. По исполнении задания оплата отдельно. Ты только скажи, чадо, чего тебе еще нужно. Святая вода есть? Если закончилась, подгоним сегодня с десяток бутылей — не вопрос. Или больше требуется?

Пассаж про деньги многое объяснял. Становилось понятно, почему наверху так быстро решили вопрос в пользу киан-ши. Клан-то богатый, мастер Чжан проявил щедрость. Впрочем, это меня даже не возмутило. Привык еще во время работы в Ордене. Чиновники везде чиновники.

Но на этом сюрпризы не кончились. Увидев, что я успокоился, отец Константин выложил последнюю информацию. Убойную, надо сказать:

— Работать будешь с напарником, чадо. Киан-ши посылают на расследование своего представителя.

Я собрался было ответить очередной порцией матюков, но передумал: какой смысл? Все давно решено, и мне придется как-то выполнять задание. Я ведь наемный чистильщик, меня именно для этого обучали. Беда лишь в том, что привили незамутненную ненависть к упырям, и всякое соглашательство с ними я воспринимаю как подлость.

Я встал, привычно попросил благословения. Батюшка так же привычно поводил передо мной перстами.

Встреча с «напарничком» должна была состояться, конечно, в «Чайном доме» — китайском ресторанчике, хозяином которого был один из киан-ши.

Едва я успел войти в зал, как навстречу бросился Чонг. Он козлом скакал вокруг меня, хлопал по плечу так, что в ушах звенело, и вопил с чудовищным китайским акцентом:

— Вонюська, бьять!

Посетители с интересом наблюдали за представлением.

— Заткнись, — тихо проскрипел я, выразительно протягивая руку к карману. — Серебра под ребра захотел?

— А что ты мне на людях сделаешь? — шепнул Чонг. — И потом, я сейчас лицо официальное, одобренное твоей Церковью… — И снова заорал: — Бьять, вонюська!

С запозданием до меня дошло, что чертов клоун так выговаривает «брат Ванюшка». Нарочно, конечно. Потому что на деле никакого акцента у Чонга не было.

— Надо было тебя тогда добить, — пожалел я. — Вслед за братцем.

— Чонгкуна убила девчонка. Жаль, не я ее обескровил. — Китаец нахмурился, как будто гибель близнеца действительно причиняла ему боль. — Если б это сделал ты, мы бы с тобой тут не беседовали.

— Пошли уже за столик, — буркнул я.

Всеобщее внимание начинало напрягать. И как с этим фриком расследование проводить? Единственное, чего мне хотелось, — всадить ему серебряную пулю в башку. Я в который раз дал себе слово, что обязательно это сделаю — как только представится такая возможность.

Едва уселись за столик, к нам подбежал шустрый официант-китаец. Я покосился на него — вроде на упыря не похож. Интуиция тоже молчала. Тогда я мысленно прочел молитву и прислушался к себе. Шрам на шее не заболел. Значит, точно не упырь: печать Ван Хельсинга — лучший индикатор вампиров. Это порадовало: не хотелось, чтобы еду подавала дохлятина.

Я сделал заказ. Чонг отрицательно помотал головой, вытащил пачку сигарет, закурил, сказал, посерьезнев:

— Мастер Чжан просил передать. Обещает любую поддержку в расследовании. Все, что может. А может он многое.

Принесли свинину в кисло-сладком соусе. Чонг, докуривая вторую уже сигарету, внимательно наблюдал, как я жую. Тяжелый упыриный взгляд несколько отвлекал от еды, поэтому я грубо сказал:

— Хватит мне в тарелку заглядывать. Лучше закажи себе что-нибудь, чтоб не выделяться.

Гребаный клоун картинно затянулся и нагло выпустил клуб дыма прямо мне в лицо:

— Ты ж, Ванюська, знаешь: у нас желудки не приспособлены для твердой пищи, да и вкуса я не чувствую. Неохота потом все это дело выблевывать.

Подлая тварь делала все возможное, чтобы испортить мне обед. Я в ответ только усмехнулся:

— Тогда зачем ты куришь? Все равно ведь дохлый.

— Дохлый, зато от рака легких не сдохнет, — философски заметил Чонг, вытаскивая из пачки очередную сигарету.

Наш диалог становился все более бессмысленным.

— Мастер Чжан приказал тебе делиться любой информацией? — уточнил я.

Азиат неохотно кивнул.

— Тогда объясни, как вы узнали, что найденный зверь — именно Джанджи? Ведь пропало несколько ваших, а в этой твари вроде опознать кого-то невозможно.

— Особые приметы. — Чонг выпустил через нос две струи дыма. — Почти у всех киан-ши есть татуировки. Вот и у Джанджи была на ноге. Сохранилась под шерстью.

Я кивнул. Больше вопросов пока не было. Отодвинул тарелку. Китаец тут же затушил в ней бычок.

В кармане зазвонил айфон. Номер незнакомый. Я ответил и тут же пожалел об этом.

— Иван Сергеевич, здравствуйте. Вы меня помните?

Ну конечно, я ее помнил. Таких не забывают. Жена свежепропавшего бизнесмена Катынина.

— Вы должны мне помочь! — снова заладила дамочка. — Умоляю!

— Откуда вам известен этот номер? — вместо ответа спросил я.

— Большие деньги означают большие возможности, — неожиданно четко ответила Катынина. — Ваш номер нашли довольно быстро.

— Вот теперь пусть те же люди найдут вашего мужа, — парировал я и отключился.

— Соломенная вдовушка? — закуривая, хихикнул Чонг. — А, Ванюська? Тайные страсти, безумный секс, грязные мысли, непристойные позы, э?

— А тебе зачем? — ухмыльнулся я. — Все равно ж импотент с тысячелетним стажем.

Дым начинал меня доставать. Вырвав у азиата из пальцев сигарету, затушил прямо об его лоб, не обращая внимания на испуганные взгляды посетителей ресторанчика. Китаец навесил на лоб длинную прядь волос, подождал, пока ожог затянется. Потом состроил плаксивую физиономию, запричитал:

— Нет-нет, не ревнуй, милый, я люблю только тебя…

Хренов шут.

Я рассчитался, встал:

— Ладно, уже поздно. На сегодня хватит с меня плодотворного сотрудничества.

— Не, так не пойдет. — Чонг тоже поднялся. — По договору мы должны все время находиться в поле зрения друг друга. Чтобы не было возможности утаивать информацию.

Большего бреда я в жизни не слышал. Пришлось звонить отцу Константину, уточнять. Батюшка подтвердил. Я даже не удивился уже, привык к тому, что накал безумия в этом деле достигает предела.

— Пошли тогда.

Возникла у меня одна мыслишка…

В машине Чонг снова попытался закурить.

— Вышвырну. Полетишь следом, — пригрозил я.

Китаец не рискнул связываться. Сидел смирно.

Подъехав в дому, я остановил машину перед воротами, нажал на кнопку пульта, вышел и широким жестом указал на дом:

— Входи, пожалуйста. Я приглашаю.

— Да щас, — отозвался проклятый, высовываясь из окна. — Можно подумать, мы не изучили объект. Это ж не дом, это сплошная ловушка для вампиров.

Не получилось. Ван, Хель и Синг, рванувшиеся было к китайцу, разочарованно взвыли.

— Ничего, ребята, — утешил я. — Будет еще и на вашей улице праздник, объявится залетный упырь. Сейчас каши дам. А ты, клоун, устраивайся как знаешь.

Чонг подождал, пока я запру собак, потом выбрался из машины. Когда за мной закрылись ворота, с независимым видом направился к деревьям, которые росли у забора.

Перед тем как лечь спать, я выглянул в окно, посмотреть, где там китаец. Чонг, как огромная летучая мышь, висел вниз головой на дереве.


Из истории рода Батори

Вена, дворец Хофбург, май 1577 года от Рождества Христова

Парадная зала сверкала огнями тысяч свечей, блеск которых растекался по шелку стен, касался многочисленных драгоценностей, рассыпаясь отраженными бликами.

Нарядные дамы и кавалеры замерли в жеманных позах, ожидая начала танца. Наконец заиграла музыка, и вереница пар потекла в плавном менуэте.

Первым, открывая празднество, шел император Священной Римской империи, король Венгрии Рудольф Второй с юной супругой графа Ференца Надашди. Семнадцатилетняя Эржебета была прелестна, ее необычная красота притягивала взгляды, не оставляя равнодушным никого. О ней говорил весь двор — от галантных кавалеров до старых сплетниц. Траур по Оршоле закончился, и наконец Ференц между двумя походами нашел время вывезти жену в столицу, представить ее ко двору.

Графиня лебедью плыла по зале, грациозно приседала в реверансах, покачивала тонким станом. Рудольф был очарован. Прямая осанка, гордая посадка головы, белоснежная кожа, оттененная алым шелком платья, пронзительный взгляд черных глаз делали Эржебету похожей на красавиц-испанок, по которым тосковал король, разлученный с любимой страной.[9]

Дьёрдь Турзо, который тоже приехал в Вену, чтобы развеяться при дворе, не танцевал. Зато, стоя в толпе, глаз не сводил с графини, ловил взглядом каждое ее движение, каждый наклон головы, каждую холодноватую улыбку, обращенную, увы, не к нему. Красота Эржебеты доставляла ему наслаждение, невозможность обладать этой красотой приносила почти физическую боль. Не смотреть бы на нее, забыть, да сил не хватало. Не ради нее ли он примчался в столицу? Ради нее, признался себе Дьёрдь. Хотел увидеть.

Менуэт закончился. Но Рудольф, проводив свою даму, не отошел от нее. Между королем и графиней завязался оживленный разговор. Первые красавицы венского двора смотрели с завистью, перешептывались о том, что прекрасная венгерка наверняка станет новой пассией монарха.

Однако беседа, которая так увлекла Рудольфа и Эржебету, не имела ничего общего с любовным воркованием.

— Так вы полагаете, графиня, что для возгонки требуются две печи?

— Лучше четыре, ваше величество. И это не считая печи философов.

— А облицовку глиняных сосудов вы делаете…

— По Альберту Трисмегисту, ваше величество. Как же иначе?

Первый экзамен графиня выдержала. На лице короля расцвела довольная улыбка. Он был большим знатоком алхимии, недаром носил прозвище Германского Трисмегиста.

Умный, образованный Рудольф был великим мистиком и смелым ученым. Монаршие обязанности тяготили просвещенного короля, который мечтал лишь о том, чтобы посвятить себя науке. Однако он занял трон в тяжелое время, главными заботами его стали отпор еретическому учению и сопротивление Османской империи. То и другое, подобно чуме, стремительно распространялось по Европе.

Рудольф с трудом выкраивал время для своих увлечений. Но очень редко выдавались минуты, когда он мог еще и поговорить о них. Да и знатоков вокруг все не случалось. А эта милая девочка, Эржебета Надашди-Батори, проявляла удивительно глубокие познания в алхимии.

— Скажите, графиня, вы начинали уже Великое Делание?[10] — вдруг спросил он.

Уголки алых губ приподнялись в тонкой улыбке.

— Я пробую, ваше величество.

— И как далеко вы продвинулись?

— До жидкой кристальной субстанции, ваше величество, как учит Альберт. Увы, она быстро разрушается, и я пока не могу добиться устойчивости.

— Мои попытки дальше закрепленной ртути не зашли! — завистливо воскликнул Рудольф. — Потом весь эксперимент идет прахом. Пойдемте в мою лабораторию, графиня. Быть может, осмотрев ее, вы подскажете, что я делаю не так?

Эржебета лишь молча склонила голову.

Лаборатория монарха была огромна. Возле одной стены в ряд выстроились шесть печей для возгонки, четыре — для перегонки, три обливных, две печи философов. На всех стояли сосуды, в которых дымили, бурлили, томились загадочные составы. Напротив тянулись длинные столы, на которых теснились колбы, реторты, тигли. Вокруг суетились помощники Рудольфа, что-то растирая, соединяя, помешивая…

Эржебета двинулась мимо печей, заглядывая в горшки и тигли, комментируя происходящие в них процессы. Все ее замечания и вопросы были дельными и показывали хорошее знание предмета.

— Так что вы скажете, графиня? — спросил Рудольф, когда все было осмотрено. — Почему я не могу достичь таких же успехов, как вы? Каков ваш вердикт?

Эржебета почтительно склонила голову:

— Вы великий алхимик, ваше величество, вас зовут Германским Трисмегистом. Кто я такая, чтобы оценивать вашу работу? Позвольте, однако, спросить: рассчитываете ли вы положение звезд, приступая к Деланию? Не всякий период бывает благоприятен.

Рудольф с восхищением посмотрел на прелестную женщину.

— Благодарю, графиня. Даже в «Малом своде» Альберта Трисмегиста не говорится об этом.

Эржебета прикусила нижнюю губу, что выдавало сомнение и беспокойство.

— Ваше величество, есть еще одно… — наконец решилась она. — То, чем вы мешаете в тиглях и котлах…

— Да-да, палочками из обливной глины.

— Боюсь, это не на пользу процессу. Нужно… — Эржебета подошла к монарху почти вплотную и что-то прошептала ему на ухо. — И в печь тоже.

Брови Рудольфа изумленно приподнялись.

— Неужели? Я тотчас же отдам приказ добыть! Благодарю вас, графиня, за то, что доверили мне такой важный секрет…

Вскоре король и Эржебета присоединились к танцующим. Позже, в беседе с Ференцем Надашди, монарх сказал:

— Ваша супруга обворожительна, дорогой граф. Но главное ее достоинство заключается в не по-женски остром уме.

Ференц благодарно поклонился, но не понял комплимента. Сам Надашди ценил в женщинах в первую очередь красоту и постельные умения. Впрочем, решил граф, что взять с чудака? Большинство аристократов Венгрии находили короля странным, а многие даже почитали за безумца.

Эржебета — отличная жена, думал Ференц. Красивая, заботливая, страстная. Верная — вон даже внимание монарха не вскружило ей голову, заговорила чудаку зубы наукой. Всем хороша баба, только вот детей родить не может.

То, что Бог не давал наследников, тревожило Ференца. Но он ни разу не упрекнул жену. Граф любил свою Эржебету, чувство это было крепким, грубым и простым — как он сам.

Почти до утра гремел дворцовый праздник. А через два дня в венский дом графов Надашди постучал вестовой с письмом из дворца. Рудольф собственноручно написал для Эржебеты приглашение в мастерскую его придворного художника Джузеппе Арчимбольдо. Тонкий знаток живописи и красоты, монарх пожелал иметь в своей коллекции портрет прекрасной графини.

Дом, служивший художнику обиталищем и местом работы, стоял в дворцовом парке. По богатой обстановке комнат, количеству прислуги и учеников сразу становилось понятно: король высоко ценит живописца.

— Приветствую вас, ваша светлость. — Джузеппе, крепкий седой миланец лет пятидесяти, согнулся в почтительном поклоне. — Счастлив возможности сохранить вашу сказочную красоту для потомков. Позвольте пригласить вас в мастерскую.

Гайдуки, охранявшие графиню, остались снаружи, служанки робко двинулись вслед и застыли у дверей просторной комнаты, в которой работал художник.

Сохранить красоту?.. Эржебета медленно двигалась между мольбертами, возле которых трудились ученики, отделывавшие наброски мастера.

Это были необычные картины. Лица на них складывались из изображений фруктов, овощей, трав и даже музыкальных инструментов. Несмотря на странное исполнение, они были узнаваемы и выразительны.

— Вам нравится, ваша светлость? — Джузеппе показал одну из картин, человек на которой был сделан из блюд, ложек, котлов и ножей. — Это придворный повар.

Эржебета смотрела на портреты. Важные вельможи. Смелые воины. Дамы — молодые и старые, красивые и не очень. Дети. Старики. Когда-нибудь тех, кто изображен на холсте, не станет. Но лица их по-прежнему будут смотреть с портретов, навсегда оставшись такими, какими увидены художником.

Но это ничего, смерть не пугает. Страшна старость. Безобразием своим страшна. Морщины, уродующие нежную кожу, тусклость глаз, беззубый рот, скрюченное тело… Разве будет Ференц любить такую Эржебету?

Она содрогнулась, как будто физически ощутила, что стареет с каждой минутой, с каждой секундой…

— Ваша светлость, — отвлек ее Арчимбольдо. — Прошу, сядьте сюда.

Он придвинул к окну кресло, усадил Эржебету, отошел, бесцеремонно рассматривая бледное лицо, длинную шею, упругую грудь… Вокруг столпились ученики, обменивались вполголоса впечатлениями.

— Здесь мы видим великолепный образчик молодой женской красоты, — говорил им Джузеппе. — Посмотрите, как сияет кожа дамы, как высока ее шея. А как посажена голова!

Эржебету не трогали эти взгляды, не задевали слова — художники всего лишь занимались своим ремеслом. Она сидела спокойно, не двигаясь — прекрасная и равнодушная.

Арчимбольдо лукаво спросил учеников:

— Что предлагаете взять за основу композиции?

— Жемчуг, только чистейший жемчуг! — воскликнул один.

— Или белые цветы, — сказал другой, любуясь кожей графини.

— Быть может, перья черной птицы, — добавил третий, указывая на волосы Эржебеты. — Вороновы перья. Черные алмазы — глаза.

— И кровь… — тихо уронил красивый юноша, восхищенно глядя на губы женщины.

— Спасибо, друзья. — Арчимбольдо хлопнул в ладоши. — Урок окончен, теперь возвращайтесь к своим мольбертам. Я решил, как буду писать вас, ваша светлость.

Две недели продолжались ее визиты в мастерскую живописца. Джузеппе усаживал графиню в кресло, вручал молитвенник, который Эржебета раскрывала на колене, и погружался в труды. Неготовый портрет миланец не показывал, после работы накрывая тканью и умоляя знатную посетительницу повременить, чтобы потом увидеть себя во всей красе.

— Сегодня последний день, ваша светлость, — наконец однажды сказал Арчимбольдо. — Я благодарю вас за поистине ангельское терпение, которое вы проявили к недостойному ремесленнику.

— Потрет готов? — Эржебета поднялась с кресла, отложила молитвенник. — Хочу посмотреть.

Миланец поклонился:

— Если ваша светлость позволит, я хотел бы еще поработать над платьем, игрой теней на его ткани, и усилить фон. Быть может, ваша светлость потерпит до завтра? Очень хочется показать совершенно законченный портрет.

Поведение живописца граничило с наглостью, но Эржебета лишь кивнула. Ей нравились талантливые, увлеченные своим ремеслом люди. К тому же Джузеппе был так галантен, смотрел с таким восхищением, что это веселило графиню. И еще: Эржебета боялась сознаться в том даже самой себе, но Джузеппе казался ей кем-то вроде волшебника. Ведь он был способен сохранить молодость и красоту.

Она царственно проплыла к выходу, где ее дожидались гайдуки. Выйдя из дома Арчимбольдо, двинулась по аллее.

Из-за дерева к Эржебете шагнул молодой мужчина. Невысокий рост, богатая одежда. Тонкое лицо — крючковатый нос, узкие губы, странное выражение, в котором смешались мука и счастье. Взгляд беззащитный. Дьёрдь.

Гайдуки, узнав в человеке лучшего друга семьи Надашди, не спешили заслонять графиню. Она знаком приказала охранникам оставаться на месте.

— Эржебета… — выдохнул, словно милостыню просил.

Стоял перед нею, потерянный, как всегда, потрясенный ее невозможной, неправильной красотой. Клял себя: зачем пришел? Сказать о любви женщине друга? Что ж за подлец-то он такой?

Нет, не скажет. Но хоть в черные глаза посмотрит. На днях в поход, опять с турками биться. Вернется ли? Встретится ли с нею опять? Все в руках Божьих. Хоть бы один ласковый взгляд, доброе слово…

Но опять увидел лишь непонимание, холодное презрение.

— Вы больны, граф? Ступайте домой, вас лихорадит.

Обошла осторожно, глядя сверху вниз, придерживая подол — словно брезговала даже платьем коснуться.

— Прощайте, граф.

Этот мужчина немного пугал ее, хотя она и не хотела этого признавать. Он был непонятен. Эржебета сторонилась, отгораживалась холодностью. Знаться не хотела, словно чувствовала недоброе. Слабый какой-то. Вроде бы, говорят, и воин хороший, и командир толковый, и при дворе не последний человек. Но не было в нем такой грубой, надежной силы, как в Ференце. Мягкий, тихий, книжный. Как такой воевать умудряется?

Слабый… Чего пришел? И взгляд этот покорный, как у собаки… Эржебета передернула плечами.

Не обернулась, не взглянула. Ушла. Сам не зная зачем, Дьёрдь забрел в мастерскую Арчимбольдо. В просторной комнате было пусто — все ученики отправились обедать, ушел и мастер. Лишь один слуга возился в углу. Взглянул искоса, не посмел спрашивать, что нужно важному господину.

Дьёрдь прошелся по мастерской, разглядывая портреты. Он любил живопись, работы Арчимбольдо ему нравились своей необычностью. Взгляд упал на прикрытое тканью полотно, стоявшее посреди комнаты. Дьёрдь осторожно приподнял материю и замер: с картины на него смотрела Эржебета.

На этот раз художник не стал вырисовывать портрет из фруктов или цветов. Картина была написана в классической манере. Эржебета, в алом как кровь платье, сидела в кресле, держа на колене раскрытый молитвенник. Но она не смотрела на мелкие строчки, взгляд ее был устремлен вперед.

Правильный овал бледного лица, черные глаза с тяжелыми веками, брови вразлет, тонкий нос, капризные красные губы, нежная линия подбородка…

— Как живая, — прошептал Дьёрдь и отшатнулся.

Ему показалось, что даже с картины Эржебета смотрит презрительно холодно.

Он резко развернулся и вышел прочь. Теперь, когда и графиня, и ее портрет исчезли из его поля зрения, Дьёрдь разительно переменился. Во взгляде появилась уверенность, в движениях — сила.

Он и сам удивился этим переменам. Может, не зря шепчут люди? Может, и правда, она колдунья? Опутала чарами, заманила, вскружила голову…

Он досадливо сжал кулаки. Не лги себе, Дьёрдь Турзо. Не переваливай с больной головы. Даже будь Эржебета ведьмой — с чего бы ей тебя околдовывать? Не нужен ты ей. Забудь.

Добежал до конца аллеи, вскочил на коня. С силой сжал каблуками конские бока, понесся к дому. Сегодня он напьется как следует, разложит какую-нибудь хорошенькую служанку. А может, двух. Чтобы не думать.


Замок Чахтице, сентябрь 1577 года от Рождества Христова

Эржебета проснулась рано. Приподнявшись на локте, глядела на Ференца, который крепко спал. Как он красив, ее муж. Черные волосы, черные брови, длинные усы, смуглое, обожженное солнцем, обветренное в походах лицо, сильное тело… и все больше шрамов на нем. Последний день сегодня Ференц с нею, завтра уходит с турками биться. Последнюю ночь спать Эржебете на мужнином плече.

То теряют венгры селения, то назад возвращают. И сколько народу за те селения гибнет… Мужская работа — бессмысленная, жестокая, бесконечная. Но Ференцу нравится, война для него важнее жены. А может, не потому он уходит, что воевать любит? Может, дело в том, что вот уже третий год Эржебета не может родить ему детей? Пусто, бесплодно ее чрево…

Напрасно твердила Дарволия, что дети будут в свое время, надо только лечиться и выполнять все ритуалы. Напрасно Черный человек нашептывал о будущем. Изверилась Эржебета.

Словно холодом на нее повеяло. Она вздрогнула, прижалась к Ференцу. Муж открыл глаза, рассмеялся, обнял крепко — и все тревоги отступили. Эржебета исступленно ласкала своего Ференца, словно желала дать ему любви на много дней вперед, чтобы на весь поход хватило. Потом, после сражений, будут пленницы, шлюхи — неважно. Лишь бы когда-нибудь к ней вернулся живым.

Поднялись поздно. Позавтракали и пошли гулять. Осень уже вступала в свои права. Под порывами ветра взметалось золото листьев, виноградники стояли опустевшие. Эржебете было грустно, неуютно. Ей казалось, и она увядает, сохнет вместе с листьями. Скоро почернеет и умрет без Ференца…

Они медленно спустились с холма, на котором стоял замок, двинулись к лесу. На опушке паслось стадо овец. Две большие черные собаки, заметив чужаков, рванулись вперед.

— Лойка, Лас, назад! — крикнул немолодой пастух.

Псы послушно отступили, улеглись под деревом. Старик согнулся в низком подобострастном поклоне. Как всегда при виде крестьян, Эржебета испытала раздражение и страх. Но сегодня рядом был Ференц, а с ним ничто не пугало.

Граф Надашди несильно вытянул пастуха плетью, бросил:

— Держи собак, старик!

Тот лишь еще сильнее согнул спину.

— Не троньте! — раздался детский голос.

Ференц раздраженно обернулся и тут же расхохотался, позабыв о злости:

— Смотри, милая, какой забавный!

Из леса выбежал карлик. Когда он приблизился, стало видно, что это ребенок. На вид мальчику было не больше восьми лет. Весь он был перекручен уродством: кривая спина с огромным горбом, широкое короткое тело, ноги колесом, невероятно длинные руки почти касались земли.

— Не троньте отца! — повторил карлик.

Он остановился прямо напротив Ференца, прожигая его сердитым взглядом больших ярко-синих глаз. Лицо у него было ангельски миловидным, как будто, создав такое омерзительное тело, Бог пожалел несчастного и добавил немного красоты.

Граф Надашди ничуть не рассердился. Карлик вызывал у него лишь веселье. Пастух до смерти испугался такого заступничества и воскликнул:

— Простите его, господин, он дурачок!

— Что ж ты такого плохого сына сделал? — смеялся Ференц. — Горбун, да еще и дурачок?

— Не мой он, господин, — поспешил откреститься старик. — Подкидыш он, сирота. Кто-то к воротам деревни его подбросил. С тех пор и воспитываем всем миром.

Между тем карлик перевел взгляд на Эржебету, и графиня ощутила… узнавание. Мальчик как будто тоже узнал ее — широко улыбнулся и кивнул:

— Красивая… добрая… — и, засмущавшись, отбежал в сторону, уселся рядом с собаками, принялся гладить псицу.

— Пусть живет в замке, Ференц, — неожиданно произнесла графиня. — Возьмем его!

— Кошек нам мало, — наигранно-сурово пробурчал Надашди.

Карлик и ему понравился — забавный, годился в шуты. В империи распространялась мода на горбунов, карликов, дурачков, многие аристократы выписывали себе потешных уродцев за большие деньги. А тут в одном мальчишке сочетается столько нужных качеств, и купить его можно за гроши. Да и жене перед разлукою — подарок. Может, не так скучать будет, глядя на забавного шута.

— Благодари графиню, — сказал он старику, швыряя ему под ноги несколько мелких монет. — Твой приемыш будет жить в тепле и сытости.

Пастух упал на колени, собирая деньги, благодаря в душе не Эржебету, а Бога, что так легко отделался. Надашди — люди страшные. Свирепость графа была известна всей Венгрии, а о графине шла слава как о сильной колдунье…

Ференц улыбнулся жене:

— Раз уж подбираешь безродных подкидышей, давай возьмем еще двух щенков. Не все ж одним кошкам по замку шастать. Эй, парень, ну-ка подбери там кобеля и сучку да пошли домой! — крикнул он горбуну.

Эржебета присмотрелась и увидела, что в траве вокруг псицы катаются черные клубки — щенята. Карлик разулыбался, ухватил двух зверьков под толстые животы и доверчиво пошел за графом.

— Как его зовут-то? — спросил Ференц.

— Янош, — ответил пастух. — Янош Ужвари.

На другой день Ференц ушел в поход. Для Эржебеты настали тяжелые, холодные дни страха за мужа.

Карлик же проникся к хозяйке любовью и преданностью. Он везде и всегда сопровождал графиню, бросался с кулаками на всякого, кого подозревал в недостаточной почтительности к госпоже. Одну служанку даже пырнул ножом в живот — девка едва выжила.

Эржебету забавляла и трогала такая верность. Она дала ребенку ласковое прозвище — Фицко.[11] С тех пор так все его и называли.

Кроме Эржебеты, горбун очень любил собак. Он сам воспитывал двух щенков, никого к ним не подпуская. Спал с ними на подстилке возле двери госпожи. Вскоре щенки выросли в огромных угрюмых псов, которые вместе с Фицко следовали по пятам за госпожой, готовые рвать и убивать за малейшую провинность перед нею. Карлик же, несмотря на юный возраст и малый рост, был физически силен и злобен. Фицко сделался личным палачом графини, жестоко наказывая провинившихся.

Его страшились и ненавидели все слуги. Лишь Дарволия говорила:

— Вы совершили добро, госпожа. Вам воздастся за него.

Агнешка с Пирошкою до смерти боялись уродца, жались к стенам всякий раз, когда встречались с ним. А уж после того как по приказу графини Фицко выпорол Агнешку на конюшне за разбитую тарелку, девки и вовсе стали считать горбуна дьявольским отродьем.

— Ей-ей, от нечистой силы он рожден, — прошептала однажды Агнешка. — Сын Ердегов.

— Так, может, графиня его и родила? — подхватила Пирошка.

— Тогда он, может быть, нора, — со знанием дела заметила Агнешка. — Раз лидеркин сын.

— Что еще за нора? — вытаращилась Пирошка.

— Тетка сказывала. Это маленький такой человечек, сын лидерков. Он по ночам на четвереньках бегает, набрасывается на людей, кусает в грудь и пьет кровь.

— Ох, страшно-то как! — Пирошка отерла слезы с глаз.

С тех пор служанки носа не совали за дверь девичьей после наступления темноты. Кто знает, быть может, тем они спасли свои жизни…

## ГЛАВА 6

Владивосток, май 2012 года

They were crying when their sons left
God is wearing black.
He's gone so far to find no hope.
He's never coming back,[12] —

тоскливо завывал айфон.

Неохотно вынырнув из сна, я нащупал на тумбочке трубку, поднес к уху.

— Я пришел к тебе с приветом, Ванюська! — раздался в динамике до омерзения жизнерадостный голос Чонга. — Рассказать, что солнце встало… Нет, не то… дождь на улице… Вставай, красавица, проснись! Так лучше!

— Чего надо, стихоплет недорезанный?

— Разве плохо любить Россию и уважать русскую классику? Ты просто завидуешь моему кругозору, Ванюська… — затянул Чонг. — Кстати, пляши: тебе весточка пришла.

— Чего надо, спрашиваю? — жестче повторил я.

— Важная инфа поступила, — уже деловито произнес азиат. — Новое убийство. Целая семья. Теперь уже под Уссурийском. Так что поднимайся давай, поехали.

Чертыхнувшись, я полез в журнал айфона. Так и есть, в пять утра приходила эсэмэска, пока я спал. На электронной почте ждало очередное письмо от осведомителя. Краткий отчет об осмотре трупов и места преступления.

Сегодня ночью в деревне Климовка Уссурийского района была убита целая семья — муж, жена и трое детей. Судя по описанию тел, почерк тот же, что и в первых двух убийствах. Зверь продолжал охотиться.

Полчаса спустя мы уже ехали под проливным дождем в сторону федеральной трассы.

— Наша служба и опасна, и трудна, — с героическим пафосом в голосе напевал Чонг.

Поганая погода, которая держалась вот уже месяц, счастья не прибавляла. А вот настроение упыря было подозрительно радостным. Я прикидывал, с чего бы: с места он никуда не должен был отлучаться — приказ Лонгвея. Значит, донорскую кровь достать не мог. Оставалось что?

— Если узнаю, что ты кого-нибудь сожрал, не посмотрю ни на какие договоренности между начальством. Тут же башку снесу, — мрачно предупредил я.

— Подозрительный ты, Ванюська, — упрекнул Чонг. — Паранойю тебе лечить надо. Хочешь об этом поговорить?

— Хрена ли разговаривать? У вас только от крови прилив сил случается. Смотри. Я предупредил.

— А может, я просто от природы позитивный и артистичный? — возмутился китаец. — Если хочешь знать, мы с Чонкгуном вообще до начала двадцатого века в цирке выступали. Гремели по всему миру, между прочим! Братья Ли Кунг, удивительные эквилибристы и престидижитаторы!

— Значит, правильно я тебя клоуном назвал.

— Да что с тобой разговаривать, холодный ты человек, не знающий, как пьянит запах цирка и успеха… — Чонг изобразил обиду и нажал кнопку радио.

Я подозрительно покосился на упыря. Что-то мне его поведение напоминало…

— …в Паттайе. Известный правозащитник Егор Роговцев расстрелял из пистолета в упор пятерых человек, — оживленно сообщил диктор. — Все пятеро погибли на месте. В числе жертв — жена господина Роговцева Дарья, с которой он вступил в брак всего год назад…

— Люди, — философски протянул Чонг, — скажи, Ванюська, после таких вот новостей ты не спрашиваешь себя, почему отстреливаешь киан-ши, а не правозащитников?

Положительно, мир сходил с ума. Я выключил радио и погрузился в размышления. Чонг уставился в окно, напевая под нос какую-то заунывную китайскую песенку. Больше мы не разговаривали до самой Климовки.

До деревни добрались к середине дня. Она была совсем маленькая, домов на двадцать. Мы ехали по совершенно пустой улице — люди, напуганные случившимся, попрятались в своих жилищах.

Дом, в котором произошло преступление, стоял на отшибе от основного поселения. Окна его выходили на опушку, за которой начиналась тайга. Я остановил «паджерик» у дощатого хлипкого забора, выбрался, толкнул крашенную в зеленый цвет калитку, вошел во двор. Чонг последовал за мной.

На входной двери висела бумажка с печатью. Чонг сделал было движение, чтобы оборвать ее, но я остановил:

— А если сейчас кто из деревенских в полицию позвонит?

Появление чужаков в такой крошечной деревеньке — уже событие, а уж после убийства…

— Осторожный ты, Ванюська, как старушка на пешеходном переходе, — вздохнул Чонг. — Нет в тебе духа здорового авантюризма.

Обойдя дом, я вытащил из кармана перочинный ножик, легко открыл одно из окон, забрался внутрь. Китаец что-то медлил. Я собрался было осмотреть комнату, в которой оказался, но тут Чонг обиженно прогнусил снаружи:

— А меня забыл?..

Я высунулся из окна:

— Так иди. Тебе что, персональное приглашение нужно?

— Нужно, — сокрушенно подтвердил упырь, кутаясь в кожаный плащ и втягивая голову. — Не могу самовольно проникнуть в жилище.

— Так оно уже ничье.

— Было. Пока ты не вошел. Теперь формально оно может принадлежать тебе.

— Тогда постой там, пока не закончу осмотр, — злорадно ухмыльнулся я.

— Ванюська! — заныл Чонг. — Мы должны все делать вместе, забыл?

Интересно, как нетопырь проник в дом? Неужели его пригласили? Скорее всего, воздействовал на людей гипнозом. Судя по тому, что рассказывал старый чекист Альберт Альбертыч, вурдалак владел способностью зачаровывать не хуже обычного упыря.

Я еще немного подождал, потом смилостивился:

— Ладно, заходи, приглашаю.

Китаец одним прыжком взлетел на подоконник, соскочил в комнату и пошел по ней, принюхиваясь, как натасканная гончая. Ноздри плоского носа хищно раздувались:

— Кровь…

Ее действительно было много — загустевшей уже, засохшей. Кровать в большой спальне вся была бурой, пол покрыт темными пятнами. Пахло тяжело, как на бойне.

Второе помещение выглядело еще жутче. Забрызганные красными каплями обои, подтеки — видимо, здесь трупы зачем-то прислоняли к стене, кровавые следы детских рук…

Чонг рыскал по комнатам, высматривал одному ему видимые следы. Я работал по своей методике — молитва, святая вода, интуиция. Правда, для их применения пришлось-таки выгнать китайца — он заметно «фонил».

Все обследования указывали на то, что здесь побывал упырь. Да это и так было понятно — человеку не под силу голыми руками вырывать сердца из груди. Придя к такому выводу, я вышел на крыльцо, с облегчением вдохнул вкусный лесной воздух.

Чонг уже бегал вокруг дома, вид у него при этом был очень довольный. Я отправился следом. Азиат присел возле стены, вглядываясь в землю:

— Смотри, следы!

Действительно, на влажной почве видны были отпечатки лап.

— Нетопырь, — сказал китаец.

— Тоже мне откровение. — Я пожал плечами. — А ты думал, здесь добрая фея побывала?

Чонг бросил на меня презрительный взгляд и добавил:

— Это Бэй.

— Какой еще Бэй?

— Тот, который пропал вторым.

— Как определил?

— Видишь, один след не такой четкий? Он хромой с самого детства.

Я задумался.

— Что нам это дает? Только личность того, кто здесь порезвился. Немало, конечно. Но вот знать бы, он ли совершил предыдущие два убийства…

— Он, — спокойно ответил китаец. — Я там тоже следы нашел.

— Почему сразу не сказал?

— А ты не спрашивал! — победно парировал Чонг.

Когда-нибудь пристрелю его, в очередной раз пообещал я себе. Когда-нибудь обязательно. Сейчас есть вещи поважнее. Например, что у нас теперь получается?

А получается, что тварь переместилась из Владивостока в глухую деревню возле тайги. Случайность? Логично было бы предположить, что оголодавший упырь останется в густонаселенном городе. Его должны притягивать места скопления людей. Он же, наоборот, уходит как можно дальше от кормушки. Это странно. Я решил посоветоваться с Чонгом. Клоун клоуном, а иногда он выдавал интересную информацию.

— Как думаешь…

Не успел договорить, как раздался рев мотора, за ним визг тормозов: на дорогу вылетел «хаммер», повернул, снес ветхий забор, резко остановился. Стекло со стороны пассажира поехало вниз.

Чонг прыгнул ко мне, как гигантская саранча, схватил за шиворот и швырнул задом. Еще в полете я услышал треск автоматной очереди.

Я приземлился в крапиву, метрах в десяти от того места, где стоял. Выбрался, выхватил кольт, высунулся из-за угла.

Это была та еще сцена. Из джипа вывалились пять боевиков в камуфляже и принялись поливать Чонга из автоматов. Видно, ребята не ожидали встречи с упырями: пули явно были обычные.

Чонг стоял на месте, раскинув руки и дергаясь, когда очереди прошивали его тело. Это напоминало голливудский боевик. Только вот китаец никак не хотел падать…

Влепив в него пуль сто, не меньше, ребята поняли: что-то не то. Двое принялись перезаряжать автоматы, остальные ненадолго остановились, изучая неубиваемого азиата.

Чонг оглядел превращенный в кружево плащ и решительно зашагал к боевикам. Те снова вскинули автоматы. Китаец, приволакивая обе ноги и согнувшись чуть не пополам, шел под свинцовым ливнем, позабыв дергаться. На его пальцах вытягивались длинные черные когти. Постепенно раны исчезали, шаг делался тверже.

Добравшись до противника, упырь остановился перед одним из стрелков, улыбнулся, потом левой рукой небрежно отвел дуло автомата. Правая рука Чонга со сжатыми в щепоть пальцами взметнулась, стремительным движением ударила человека в лицо. Твердые, словно железные когти пробили череп, ладонь вошла в глазницу до самого запястья.

Мужик рухнул на землю, обливаясь кровью. Чонг выдернул из его головы руку, секунду рассматривал трофей — кусок мозга. Потом отшвырнул его, лизнул ладонь и расхохотался.

Ошарашенные боевики продолжали стрельбу. Китаец, не обращая на них никакого внимания, встал на живот агонизирующего человека, склонился над ним, схватил за ногу и потянул. Раздался треск рвущихся штанов и тканей тела. Продолжая хохотать, азиат выдернул ногу так легко, будто мужик был мухой. Взмахнул конечностью, из которой торчали обрывки сухожилий, и двинулся к следующему стрелку.

Люди медленно отступали. Чонг, крутя ногу на манер пращи, надвигался с неотвратимостью судьбы. Размахнулся, тяжелым берцем заехал в голову одному из боевиков. Тот устоял, только пошатнулся. Китаец попробовал еще раз, потом со словами:

— Неудобно, мягко, — отшвырнул конечность и двинулся на противников с голыми руками.

Со вторым мужиком он разделался незатейливо, просто перегрыз горло. Третьего я снял выстрелом в живот. Четвертый и пятый рванулись к «хаммеру», но Чонг не собирался их отпускать. Он отрастил крылья, взмыл в небо, сделал изящное сальто в воздухе и на страшной скорости спикировал на боевиков.

Обрушившись всей тяжестью тела на убегающего человека, Чонг сломал ему шею.

— Оставь одного! — заорал я.

Но упырь, опьяневший от крови, уже свернул голову последнему мужику.

— На хрена ты их всех убил? — возмутился я, выходя из-за дома.

— Тебя защищал, — обиженно ответил китаец.

— Их же допросить надо было, идиот! Как мы теперь узнаем, кто их послал?

— Вон тот еще дышит. — Упырь указал на человека, которого я ранил в живот.

Я подошел, склонился над боевиком. Тот корчился в траве, тяжело дышал, на губах пузырилась кровь. Обхлопав его карманы, я нашел телефон, порылся в памяти — так и есть, мое фото. Шли по мою душу, и совершенно ясно, что не готовились к встрече с Чонгом, иначе запаслись бы серебряными пулями.

— Кто вас послал?

Человек не произнес ни слова, только постанывал. Лицо его было серым. Долго не протянет, понял я. Покрутил перед его лицом телефон:

— Жить хочешь? Говори, кто меня заказал, и я вызову «скорую».

Мужик упорно молчал.

— Не так надо, Ванюська! — вмешался Чонг. — Сразу видно, не жил ты при династии Цин.[13]

Он присел над раненым, с любопытством оглядел его бледное лицо, потом сунул палец в рану на животе. Боевик закричал от боли.

— На кого ты работаешь? — с дикой улыбочкой спросил китаец, ворочая палец в ране.

Крик перешел в глухой хрип. Чонг вытащил палец, с аппетитом облизал его, снова погрузил в рану.

— Так на кого, я не расслышал?

Зрелище издевательств вызывало у меня омерзение. Это был уже перебор. Договоренности договоренностями, следствие следствием, но я не мог позволить упырю пытать живого человека, даже если этот человек — мой враг.

Вытащив кольт, я прижал дуло к затылку Чонга:

— Предупреждал же: попытаешься жрать людей — башку снесу.

Китаец легко поднялся, как будто и не было у его головы дула. Прохладно ответил:

— Да кто его жрать-то будет? Он издыхает уже, а мы трупами не питаемся.

Я скосил глаза на боевика. Действительно, тот в последний раз содрогнулся в агонии и замер. Так ничего и не сказав…

— Можешь им сам перекусить, если хочешь, — добавил Чонг. — Вы же, люди, любите трупятину…

Я молча смотрел на его затылок, испытывая непреодолимое желание нажать спусковой крючок. А эта тварь, как ни в чем не бывало, продолжала развивать свою мысль:

— А что? Разве мясо, которое вы едите, — не самая настоящая мертвечина? Еще какая! Да не просто мертвечина, а часто лежалая. Сколько мясо валяется в супермаркете? На складе? Ему только холодильники разложиться не дают. А по сути — труп он и есть труп.

— Заткнись.

— Не нравится правда? — захихикал киан-ши. — А еще нас называете упырями. За что? За то, что мы питаемся вашей кровью? Но вы точно так же питаетесь мясом животных. Мы хотя бы употребляем свежую пищу. Пора признать: мы — высшее звено пищевой цепочки, венец творения, торжество эволюции. А настоящие вурдалаки, трупоеды — люди. Особенно христиане — те даже тело своего бога жрут, и кровь, кстати, тоже пьют…

Это он уже напрасно сказал. Еще не хватало, чтобы проклятый глумился над моей верой. Пришло время показать упырю его место:

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, огради мя святыми Твоими ангелы и молитвами Всепречистыя Владычицы нашея Богородицы…

Чонг задрожал, упал на колени:

— Не надо, прошу!

— Что, в этот раз берушей нет и костюмчика резинового тоже? — издевался я. — …и Приснодевы Марии, Силою Честнаго и Животворящаго Креста…

— Все-все, хватит, я понял! — простонал киан-ши, крючась в припадке. — Я упырь, ты венец творения, а твой Бог рулит форева…

Я замолчал, опустил кольт. Можно было и посильнее его припугнуть, да вдруг бы издох — отчитывайся потом перед отцом Константином.

Не имеет значения, какой веры придерживался упырь при жизни. Хоть атеистом был, хоть деревьям молился. Главное, вера охотника. Тогда на проклятого действует любая молитва. Мусульманские чистильщики читают суры из Корана, иудеи цитируют Талмуд, буддисты… вот насчет них не знаю, там из-за запрета на насилие все сложно.

— Спасибо, — выдавил Чонг, сдерживая дрожь.

— В следующий раз не забывай, с кем имеешь дело. Я тебя все еще не грохнул только потому, что начальство будет недовольно.

— Я тебя — по той же причине, — буркнул китаец себе под нос.

— Обыщи лучше покойника.

Проклятый обшарил карманы трупа. Добыча была небогатая: три тысячи долларов сотенными купюрами, армейский нож, фляга с коньяком. Никаких документов, ни единой бумажки. Примерно такой же набор обнаружился и при других боевиках. Ничего, что указало бы на заказчика. Единственное — у каждого в телефоне имелось мое фото. Зато журналы звонков и списки контактов у всех были девственно чистыми — никакой информации.

— Твои поклонники, видать, — заключил китаец, рассовывая по карманам пачки денег. — Фан-клуб на прогулке…

— Ладно, давай убираться отсюда, — мрачно сказал я. — Наверняка полицию уже кто-нибудь вызвал. Стрельбу до самого Уссурийска слышно было.

Чонг легкомысленно отмахнулся:

— Ну и что?

— Включи мозги, тухлятина. На свежем месте преступления еще одна куча трупов, и мы посреди нее.

— Ах, это… сейчас.

Упырь ухватил двух ближайших боевиков за ноги, преобразился, легко взмыл в небо, полетел над тайгой и пропал. Вскоре вернулся, утащил еще два трупа. Последним стал мужик с вырванной ногой и сама конечность. Потом Чонг загнал джип в лес.

— Вот и все. Теперь их долго не найдут.

Я не стал уточнять, каким образом он спрятал тела. Уселся за руль.

— Кстати, Бэй, скорее всего, пошел в тайгу, — сказал китаец, усаживаясь рядом. — Я там еще у опушки следы видел. Потом они исчезли, видимо, он взлетел.

— Что ему делать в тайге? На браконьеров охотиться?

— Не знаю, — протянул Чонг. — Но, похоже, он целенаправленно шел из города сюда. Зачем только?


Из истории рода Батори

Замок Чахтице, июль 1585 года от Рождества Христова

— Тужься, тужься, госпожа! Уже головка показалась…

Эржебета послушно тужилась, выталкивала из себя что-то словно бы невероятно огромное. Обливалась потом, изнемогала от боли и жары. Казалось, тело сейчас не выдержит — лопнет, разорвется на куски. Закушенные губы кровоточили, ноги сводило судорогой от напряжения. Кровь на лице, кровь на постели…

Дарволия, засучив рукава, стояла над госпожой, держа туго скрученный кусок полотна.

— Держись, госпожа, тяни на себя — легче будет. И не останавливайся, не останавливайся! Ребеночка удушишь!

В окно заглядывало горячее солнце, шумели деревья, лето было в разгаре. В душной комнате время замерло, прислушиваясь к стонам роженицы.

Наконец Эржебета издала дикий крик, и следом раздался плач ребенка. Дарволия перехватила дитя, подняла, показывая графине:

— Девочка, госпожа! Да красавица какая — волосики черненькие, личико белое, чисто ангелочек…

— Анна. Аннушка, — едва выговорила Эржебета и тут же уснула.

Проспала целый день, очнулась ночью. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь сопением Дарволии, прикорнувшей на скамейке в ногах кровати. Дитя унесли, окровавленное белье сменили.

В окно лилось расплавленное серебро. Полнолуние.

Эржебета улыбнулась. Теперь у нее есть дочка, Аннушка, маленькая частица ее самой…

То ли Бог наградил за доброе дело, за то что пригрела безродного Фицко, то ли лечение мольфарки помогло. В двадцать пять лет зачала Эржебета, когда уже не надеялась дождаться.

Она была благодарна Ференцу за долготерпение. Не бросил бесплодную жену, не сменил, не попрекнул ни разу. Зато сейчас он будет вознагражден. Конечно, жаль, что не сын первым родился. Ну да ничего, Эржебета чувствовала: у нее будут еще дети. Много детей. И Ференц будет доволен своей большою семьей. Лишь бы с ним все было хорошо. Вечно на войне ведь…

Серебряный свет касался большого зеркала на стене, сгущался в амальгаме куском мрака. Из него соткался, шагнул в комнату черный силуэт. Эржебета спокойно смотрела на своего личного демона. Ее переполняло такое счастье, что даже Черный человек был не страшен.

Он присел на край кровати, коснулся ледяными пальцами лба графини, заговорил. Эржебета смотрела в пустоту капюшона, и глаза ее наполнялись безумием.

— Не хочу! — вдруг громко крикнула она. — Не хочу, ты врешь все! Поди прочь!

Проснулась Дарволия, зажгла свечу, подбежала к хозяйке, которая билась на кровати. Зарычали за дверью псы Фицко.

— Борись, госпожа! — говорила мольфарка. — Борись ради дочери! Давай, как я учила…

Губы Эржебеты беззвучно зашевелились, складывая незамысловатые слова. Черный человек отступил, растворился в зеркале.

Наутро выяснилось, что у графини нет молока. Она даже расплакалась от досады — желала сама кормить дочку, хоть и негоже знатной даме этим заниматься.

— Эка невидаль, госпожа! — уговаривала Дарволия. — Оно и к лучшему. Грудь не испортите. Сейчас дитятку козьего молочка дадим, а потом и кормилицу наймем. Самую лучшую возьмем, не сомневайтесь. Благо крестьянки рожают, что твои кошки.

В разные концы Карпат устремились слуги — выискивать для графской дочки кормилицу: чистую, здоровую, добрую. Вскоре в замковом дворе толпились молодые крестьянки с детишками на руках. Всякой хотелось получить хорошую работу.

Эржебета потребовала, чтобы женщин по очереди приводили к ней. Она никому не могла доверить выбор кормилицы для Анны. Одетая в белую батистовую рубаху, возлежала на подушках, держа новорожденную и строго глядя на входящих крестьянок. Дарволия стояла рядом, время от времени что-то говорила на ухо госпоже.

— Эта не годится, слишком молода, — говорила Эржебета. — Наверное, и с ребенком-то не справится…

— А эта старовата что-то. Молока, думаю, мало…

— Эта грязна…

— Глупа…

— Худа…

Ни одну из крестьянок она даже близко не подпустила к Анне. Мольфарка не уговаривала госпожу, лишь смотрела пристально на женщин, словно искала кого-то.

— Так, гляди, и кормилиц не останется, — шептала Агнешка, когда очередная крестьянка уходила ни с чем.

Они с Пирошкой устроились неподалеку от спальни Эржебеты, делая вид, что подметают пол.

— Так может, и не нужна ей кормилица-то? — предположила Пирошка. — Может, для виду выбирает.

— Может, и не нужна. А сама ребеночка кровью будет кормить, лидерку выращивать.

— А ребеночек-то здоров?

— Хорошенькая девочка, здоровенькая, красивая, — одобрительно кивнула Агнешка, у которой уже было трое детишек.

— Жалко дитятко, загубит его ведьма, — загрустила Пирошка, которой не так повезло, как товарке: из-за худобы и длинного носа ее никто замуж так и не взял.

— Не говори, — вздохнула Агнешка. И вдруг дернула подружку за рукав: — Гляди, гляди, какая баба идет!

По лестнице поднималось настоящее страшилище. Огромного роста, выше всякого мужика, в плечах — косая сажень. Женщина была толста и неуклюжа, да к тому же еще ряба. С широкого, покрытого оспинами лица угрюмо смотрели маленькие бесцветные глазки, широкий рот кривился то ли в улыбке, то ли в гримасе, открывая большую щербину в передних зубах. Она прижимала к себе маленький сверток.

— Где здесь дитятко? — спросила она, подходя к служанкам.

— Какое дитятко? — испуганно спросила Агнешка.

— Графское, которое кормить надо, — пробасила бабища.

— А, так ты в кормилицы наниматься пришла? — сладко пропела Агнешка. — Вон туда ступай, милая…

Тяжелым шагом женщина двинулась к спальне графини.

— Надо же, — фыркнула Пирошка. — Этакое чудище, а туда же, в кормилицы…

Эржебета смотрела на переминавшуюся возле двери большую женщину.

— Как тебя зовут?

— Йо Илона, — низким голосом ответила крестьянка.

— Илона. Илонушка… Как мою кормилицу. Кто у тебя, Илонушка? — Графиня кивнула на ребенка.

Крестьянка ухмыльнулась:

— Девочка, госпожа.

Дарволия разглядывала Илону, внимательно слушала беседу и чему-то улыбалась.

— Возьми мою дочку, — предложила вдруг Эржебета, чувствуя, как теплеет на сердце, как спокойствие разливается в душе.

Илона положила своего ребенка в изножье кровати, подошла и бережно приняла Анну. Ее огромные руки держали девочку с трепетной осторожностью, лицо расплылось от умиления:

— Красавица наша, ясная звездочка…

Она расстегнула рубаху, вытащила набухшую, в синих прожилках, грудь, и дала новорожденной. Девочка тут же принялась сосать. Дарволия бросила на Эржебету настороженный взгляд — как-то графиня стерпит такую вольность? Но та лишь улыбнулась:

— Ты принята, Йо Илона.

Эту ночь Эржебета спала спокойно, зная, что Анна в надежных руках. А на следующий день смотрела служанок для новорожденной. Когда десять девок для детских покоев были отобраны, настало время назначить над ними старшую. Эржебета обратила внимание на молодую рыжеволосую женщину по имени Дорота, которую все звали Доркой. Так же, как и с Илоной, графиня ощутила умиротворение и узнавание. Служанка тоже, казалось, что-то почувствовала.

— Благодарствую, ваша светлость, — поклонилась она. — Уж я вас не подведу, верой и правдой служить буду. Только уж будьте милостивы, возьмите еще мою сестру. Она девка хорошая, расторопная, чистая. Ката, выходи!

Дорка вытолкнула вперед застенчивую молодую девушку с длинной, до пояса, белой косой. Едва взглянув на нее, Эржебета кивнула и откинулась на подушки. Все на месте. Круг замкнулся.

— Круг замкнулся, — сказал ночью Черный человек. — Ты обречена.

Графиня закрыла глаза и зашептала беззвучно. Как учила Дарволия.

На другой день ей стало плохо. Старая болезнь опять дала о себе знать.

— Ну а чего ж хотела госпожа? — говорила мольфарка. — Ребенка носила, столько крови в родах потеряла. Вот и аукнулось.

Эржебета лежала на подушках, ощущая, как уходят последние силы. Даже дышать было тяжело.

— Ничего, ничего, госпожа, — утешила Дарволия. — И на этот раз вылечим ваш недуг. Надо только средство сильное. Свежую кровь.


Замок Чахтице, август 1585 года от Рождества Христова

— Ох, болезные, — причитала Пирошка, — ох, на горе пришли из деревни в замок…

— Как-то им теперь, — подхватила Агнешка. — В подвале колдуньи-то…

— Вот ведь смотри, совсем недавно их из деревни в услужение взяли, и тут же в подвал… Чем они так уж успели провиниться?

— Да какая вина… захотелось лидерке проклятой — и отвели девок на муки.

— Подобраться-то туда можно? — вытаращила глаза Пирошка. — Хоть одним глазком глянуть.

— Тю, дурная! Чтоб и тебя туда посадили? — фыркнула Агнешка. — Нет уж, видать, такая судьба у девок. А наше дело крайнее: ничего не видим, ничего не слышим.

К подвалу, где держали трех новых служанок, действительно невозможно было подойти. Тяжелая кованая дверь была заперта на большой замок, а перед нею день и ночь караулил Фицко со своей сворой — десятью огромными, свирепыми черными псами.

— Прячься! — прошипела Агнешка, толкая подругу в темный угол.

Мимо прошла Дарволия, держа перед собою большой глиняный горшок, в котором курились какие-то едко пахнущие травы.

— Пойдем посмотрим, Агнеша! — взмолилась Пирошка. — Душа у меня не на месте. Может, там ничего страшного-то и нету, а мы напридумывали…

— Ладно, что с тобой делать, — проворчала товарка.

Дождавшись темноты, они подкрались к окошку, которое выходило из подвала в укромный угол двора. Встали на колени, заглянули внутрь.

Это было гораздо страшнее, чем картина, увиденная служанками много лет назад. Три девки лежали посреди подвала на топчанах, графиня терзала их тела большими щипцами, вырывая куски плоти. Несчастные были связаны, а для надежности каждую из них держали — Йо Илона, Фицко и Дорка. Рты у служанок были завязаны, и девки могли только хрипеть, когда их касалось безжалостное железо. Тела всех трех были покалечены так, что живого места почти не осталось. Свежие раны сочились кровью.

Дарволия бродила по подвалу, окуривая каждый уголок и бормоча заклинания.

— Прут! — крикнула графиня, надевая рукавицу, и Фицко услужливо вложил ей в ладонь раскаленную полосу железа.

Зашипела под каленым металлом плоть, удушливо запахло паленым мясом. Девки заметались, заходясь в хрипе. Пирошка не выдержала, зажала рот рукой, побежала прочь.

— Видала теперь? — догнала ее Агнешка. — Ведьма она и убийца! А ты молчи, коль не хочешь на их месте оказаться…

Трое суток спустя темной ночью из замка через потайной ход вынесли три свертка в запачканной кровью холстине.

В ту же ночь в дом отца Иштвана Мадьяри постучались. Заспанный священник отворил дверь и отшатнулся: на пороге стоял омерзительный горбун, окруженный стаей черных псов. Фицко, вспомнил отец Иштван, его зовут Фицко, это слуга графини Надашди. Выглядел уродец так пугающе, что отец Иштван хотел было запереться от греха подальше, да не успел.

— Ее светлость прийти просили, — басом проговорил карлик. — Погребальный обряд провести…

Погребальный обряд? Посреди ночи? Священник не имеет права отказывать в свершении таинств. Отец Иштван взял молитвенник и двинулся вслед за Фицко. Тот легкой тенью скользил по темноте, за ним бесшумно неслись демонические собаки. Горбун уводил священника все дальше от дома, и — внезапно понял отец Иштван — от замка Чахтице.

Он уже решил, что карлик замыслил недоброе, и мысленно молился о спасении, как вдруг Фицко остановился и сказал:

— Здесь.

Горбун раздвинул еловые лапы, и перед отцом Иштваном открылась небольшая поляна. Посреди нее была вырыта яма, вокруг которой с факелами в руках стояли служанки госпожи Надашди — Дорота, Йо Илона и Ката.

— Где же сама графиня? — спросил священник.

— Не господское это дело — чернь хоронить, — хохотнул Фицко. — Да ты ступай, ступай к могилке, святой отец. Тебе за это воздастся.

Уже не сомневаясь, что его ждет страшное, отец Иштван шагнул к яме. На дне ее он в свете факелов сумел разглядеть три свертка, полуприсыпанных землей. С одного из них сдвинулась холстина, и наружу высунулась посиневшая, покрытая ужасными ранами рука.

— Давай, святой отец, — голос Фицко звучал угрожающе. — Читай. Сколько нам еще здесь торчать?

Отец Иштван дрожащим голосом прочел молитву. Фицко наскоро забросал яму. Йо Илона сунула священнику тяжелый, приятно позвякивающий кошель:

— Золото.

Тут же три служанки растворились во мраке. Фицко исчез последним, напоследок бросив:

— Забудь эту ночь…

С этими словами горбун растаял вслед за женщинами, с ним в темноту скользнули собаки. Казалось, не было никаких похорон, был лишь страшный сон, а все эти люди отцу Иштвану примерещились.

Только холм могильный был. Священник, спотыкаясь, бросился прочь. Полночи он проплутал по лесу. Выбрался уже на рассвете, забежал в дом, закрылся на засов и долго просидел, сжавшись в комок.

Утром пришла служанка, посмотрела на хозяина, всплеснула руками:

— Святой отец! Что с вашими волосами?

Черные пряди отца Иштвана перемежались теперь седыми…

Так никто и не узнал о той истории, никто не увидел одинокую могилу в лесу. Только через неделю в замок пришли из соседней деревни три крестьянина с женами.

— Где наши дочери? — спрашивали они, стоя посреди замкового двора. — Пропали девки. Вот узнать мы пришли, все ли у них ладно.

К крестьянам вышла Дарволия, строго произнесла:

— Умерли они. Болели сильно. Ступайте прочь.

— Ой, горюшко! — заголосила одна из женщин. — Да как же умерли?! Как болели? Моя Анка здорова была, что твоя кобыла!

Вторая подхватила, завыла третья. Мужья их молча утирали глаза. Замковая челядь пробегала мимо горюющих родителей, отводя взгляды — всем было жалко девок, и слуги знали, что происходит в графском жилище, да боялись сказать. Только цыгане смотрели без сочувствия, еще и скалились, кривили смуглые лица, передразнивая несчастных.

— Ладно уж, здорова. Сегодня здорова, завтра заболела, — проворчала Дарволия, — нате вот вам, на помин…

Она сунула каждой женщине в руку по золотой монете. Слезы стали иссякать: для полунищих крестьян это были огромные деньги.

— Хоть могилку покажите, — всхлипнула одна из матерей.

— Нельзя. Госпожа запретила. — Мольфарка махнула рукой. — Ступайте с богом.

Крестьяне ушли, зато по деревням поползли новые слухи, один другого страшнее. Да и как людям было не говорить, если вскоре после исчезновения трех служанок госпожа выздоровела, стала краше и моложе прежнего?

— Как она так умудрилась? — удивлялась Пирошка. — Ведь не девочка уж.

— Как-как… выпила из девок кровь и жизнь и снова молодая стала, — отвечала Агнешка.

Больше ни смертей, ни исчезновений в замке не случалось. Постепенно люди успокоились, однако судачить не перестали.

А в конце месяца случилось то, чего с нетерпением ждала Эржебета. Рано утром графиня проснулась от цоканья конских копыт по камню, зычных мужских криков и грубого смеха. Счастье затопило душу, когда она узнала голос Ференца.

Накинув шаль прямо на рубаху, подбежала к окну. Он уже соскочил с коня, рассматривал повозку, с которой что-то выгружали. Видно, трофеи боевые. Вокруг гарцевали гайдуки.

Сердце рвалось к любимому — едва птицею не выпархивало из груди. Побежала бы, не чуя ног, кинулась на шею, прижалась бы…

Не стала. Негоже графине простоволосой бегать, подобно деревенской девке. Хлопнула в ладоши:

— Одеваться! Причесываться! Стол собирать!

Прославленного в боях супруга положено встречать при полном параде, за богато накрытым столом. Только вот Ференц не желал признавать правил. Смеющимся голосом кричал:

— Эржебета! Выгляни на миг, душа моя!

Она не выдержала, снова побежала к окну, хихикая, как девчонка. За нею спешила служанка, придерживая на весу длинные черные пряди, которые расчесывала.

— Смотри, Эржебета, какие подарки я тебе привез за рождение дочери!

Слуги вытаскивали из повозок тяжелые сундуки, ставили под окно, распахивали прямо во дворе. Блестело под утренним солнцем золото, переливалась серебряная и золотая утварь, радовали глаз пушистые меха, дорогие шелка и парча, сверкали драгоценные камни…

— Это все тебе, любимая! — широко раскинув руки, кричал счастливый Ференц.

Эржебета улыбалась, а на глазах выступили слезы. Вернулся. Не нужны ей никакие подарки, лишь бы он всегда возвращался с войны.

— А это, любимая! Смотри! Никогда ты такой штуки не видела!

Возле Ференца стояла странная вещь — будто железный футляр, ростом с человека. Граф распахнул его — Эржебете предстало утыканное острыми шипами, покрытое ржавыми пятнами нутро.

— Что это? — звонко крикнула она.

— Железная дева! Для пытки! Вот ослушается тебя служанка — сунь ее туда и посмотри, что случится! — хохотал граф.

— Это надо ж, чего удумал, кровопийца, — тихо проговорила Агнешка, которая вместе с Пирошкой оказалась во дворе и застала приезд Ференца.

— Ох, Агнеша, да неужто нас еще и этим мучить будут?

— Даже не сомневайся! Видела же ты, как лидерка проклятая трех девок насмерть запытала? И еще скольких теперь запытает…

Один из всадников, сопровождавших Ференца, спешился, неслышно подошел к служанкам, остановился за спиной и теперь внимательно слушал их разговор.

Наконец Агнешка, что-то почуяв, обернулась. Ойкнула, покраснела, побежала прочь. За нею ушла и Пирошка.

Дьёрдь Турзо задумчиво глядел им вслед, пытаясь понять, что из услышанного правда, а что — ложь.

## ГЛАВА 7

Владивосток, май 2012 года

Дождь хлестал по лобовухе с такой силой, что дворники еле справлялись. Мы проехали Уссурийск.

Чонг сокрушенно разглядывал дырявый кожаный плащ и что-то насвистывал себе под нос. От одежды на нем остались одни обрывки — это еще по-божески, после такого-то обстрела. Я мысленно собирал воедино всю доступную информацию.

По городу летал гигантский нетопырь, убивал людей, потом убрался в тайгу. У Чжана сидит еще один, а пропало их несколько. Кстати…

— Чонг, ты можешь точно сказать, сколько ваших упырей исчезло?

— Не упырей, а киан-ши, — назидательно произнес китаец. — Проявляй толерантность. Я же не называю людей бурдюками с кровью.

— Ну так сколько?

— Кроме Джанджи и Бэя, пятеро. Но сейчас трудно сказать. Может, и еще были, просто мы не отследили.

Отлично! Допустим, их было всего семь, будем оптимистами. Двое из пропавших уже превратились в зверей, но при этом сохранили зачатки человеческого разума, раз осталась способность говорить. Значит, можно ожидать появления еще как минимум пяти монстров, а то и больше. Надо ускоряться с расследованием, такими темпами от Владивостока мало что останется.

Понять бы, что с ними происходит и где они находятся все это время. Тогда можно будет обезвредить оставшихся.

— Чонг, ваши… киан-ши склонны к отшельничеству? Может, у вас есть что-то типа монастырей для… киан-ши?

Упырь покачал головой:

— Наши любят общество. А монастыри… Говорят, есть где-то тихое местечко, только для избранных. Но там пропавших точно нет, мастер Чжан знал бы. Да и не стали бы они уходить без разрешения главы клана, это нарушение кодекса киан-ши.

Значит, были похищены? Могли, конечно, замыслить какое-нибудь восстание, да уж больно способ странный. Нет, скорее всего, их поймали и где-то удерживали насильно. Морили голодом, пока не озвереют. А потом? Просто выпустили? Зачем?

Ответ напрашивался сам собой. Видимо, мастер Чжан прав, это очень похоже на провокацию. Кто-то хочет столкнуть людей и киан-ши.

Пока я размышлял, Чонг достал планшетник, потыкал в него, и на экране появился мастер Чжан в компании обезьянки.

Чонг что-то быстро проговорил по-китайски.

— Мы будем беседовать на русском, — спокойно сказал глава киан-ши. — У нас нет секретов от Ивана.

Его демонстративное благородство меня ничуть не впечатлило. Политик, мать его.

Чонг вкратце изложил происшедшее.

— Понятно. — Лицо мастера Чжана осталось бесстрастным, обезьяна же недовольно скривилась. — Я пошлю рейнджеров прочесывать тайгу, а еще отправлю вертолеты для поддержки с воздуха.

— Скажите там, пусть не обращают внимания — неподалеку от Климовки трупы на деревьях развешаны. Это я улики прятал.

Мастер Чжан кивнул:

— По поводу тех, кто на вас напал, я подумаю, дам задание службе безопасности. Может быть, накопают что-нибудь. А вот у наших ученых уже есть первые результаты. В крови Джанджи обнаружены ионы серебра, и…

— Ерунда, не может быть, — перебил я. — Серебро убийственно для вампиров, это непреложный закон, исключений быть не может. А уж если ввести его прямо в кровь…

Мартышка недовольно заверещала, возмущенная таким неуважением. Мастер Чжан сделал вид, что не заметил моей грубости.

— Соединение серебра было введено в малой концентрации. Этого недостаточно, чтобы убить, но достаточно, чтобы изменить. Именно присутствием этого вещества в крови Джанджи объясняется его звериный облик. Как охотник, вы, несомненно, знаете, — старик доброжелательно кивнул мне, — что серебро обнажает истинную сущность вампира, лишает способности оборачиваться человеком.

Я задумчиво кивнул.

— Наши ученые считают, что такие инъекции можно делать только в лабораторных условиях, под тщательным наблюдением, с применением сложной и очень дорогой аппаратуры. Мы полагаем, дети нетопыря стали объектами какого-то эксперимента.

— То есть надо искать лабораторию или клинику…

— Мы предпринимаем шаги в этом направлении. Моя служба безопасности отслеживает лаборатории, больницы, исследовательские институты, где были бы возможны такие опыты. Задача осложняется тем, что лаборатория может находиться где угодно, в любой точке мира.

Старик был прав. Что мешает неизвестным экспериментаторам переправлять киан-ши самолетом, скажем, в Эквадор, видоизменять их, а потом возвращать во Владивосток? Только знать бы, зачем…

— Начали мы, конечно, с самого простого, — добавил мастер Чжан. — Пока отслеживаем клиники Владивостока и Приморья. У меня все. Вопросы, пожелания?

Чонг молчал.

— А Джанджи не удалось разговорить? — спросил я.

Мартышка злобно зафыркала, вытянула лапу и показала средний палец.

— Нет, — ответил мастер Чжан. — Все старания оказались бесполезны. Его даже подвергали пыткам и угрожали уничтожением. Но нетопырь молчит.

Старик вежливо распрощался с нами, экран планшетника потух.

Вся эта загадочная упыриная история начинала меня потихоньку доставать. Хотелось есть, в душ и отоспаться.

Мы подъезжали к Радово, и я уже предвкушал долгожданный отдых, когда мне позвонила Маша.

— Иван, тут снова Катынина пришла, — извиняющимся тоном проговорила она. — Сидит целый день, рыдает, отказывается уходить.

Твою ж мать… Душ и сон пришлось отложить. Я развернулся и поехал в город. Чонг ничего не сказал, только понимающе хмыкнул. Но в офис пошел вместе со мной.

Катынина сидела в приемной и всхлипывала. Вокруг валялось множество смятых бумажных платочков. Увидев меня, дама разразилась рыданиями.

— Так целый день, — пожаловалась Маша. — Только пытаюсь ее спровадить или говорю, что ты не приедешь, — начинает плакать. Уже не знаю, что делать. И валерьянкой поила, и ново-пасситом даже. Все бесполезно.

— Мадам! — Чонг подскочил к Катыниной, ногой размел мусор и, изящным жестом откинув дырявые полы плаща, опустился на одно колено. — Мадам! Очарован, потрясен, сражен вашей красотою! Позвольте представиться: Чонган Ли Кунг, ваш покорный слуга. Позвольте ручку…

От удивления дама даже перестала плакать и попыталась спрятать руки за спину. Но Чонг с ловкостью фокусника завладел ее ладонью и принялся нацеловывать:

— Поражен, польщен знакомством, ах, вы великолепны, я в восхищении…

— Это что еще за клоун? — шепотом спросила Маша.

— Так… клоун вот, — неопределенно ответил я. — Ты держись от него подальше, хорошо?

Судя по выражению лица, она и не собиралась приближаться к Чонгу. Тот же потихоньку перешел к вылизыванию смуглой длани Александры Вениаминовны. Женщина с ужасом смотрела на упыря, но зато больше не рыдала.

Пора было взять ситуацию в свои руки. Я молча похлопал Чонга по плечу. Взглянув мне в глаза, упырь все понял и отлип от Катыниной, пробормотав:

— Это жестоко, жестоко…

— Чего вы хотели? — спросил я у дамы. — Кажется, мы уже все обговорили.

— Вы должны мне помочь! — Из глаз Александры Вениаминовны снова хлынули слезы.

— О, дорогая, дорогая, не плачьте! — огорченно воскликнул Чонг. — Готов выпить ваши слезы, и не только…

Теперь я уже похлопал себя по боку, по тому месту, где располагалась кобура с водяным пистолетом.

— Злодейка-судьба в лице моего товарища препятствует нам, — объявил чокнутый упырь. — Я не могу жить с этим! Прощай, любимая…

Он схватил со стола нож для разрезания бумаг и вонзил его себе в грудь. Весьма натурально согнулся, захрипел, пустил из уголка губ кровавую слюну, рухнул бездыханным. Рядом свалилась в обморок Катынина.

Маша побледнела, потом, видя, что я никак не реагирую на происходящее, спросила:

— Это… то, о чем я думаю?

— Да, — с сожалением признал я. И, заметив в ее глазах подозрительный восторг, добавил: — Извини, ничего поделать не могу и тебе не позволю. Распоряжение сверху.

— Вот это да, — изумилась секретарша. — А что…

Она не успела договорить, как Чонг неслышно поднялся на четвереньки и пополз к Катыниной.

— Хватит уже паясничать. — Я слишком устал, чтобы злиться. — Маша, приведи ее в порядок, что ли.

Девушка взяла с подоконника брызгалку, которой поливала цветы, пшикнула на Катынину. Та застонала и открыла глаза. Я подхватил ее, усадил на диван. Чувствуя злость и некоторую ответственность за дурацкую выходку Чонга, процедил:

— Хорошо, рассказывайте.

— А что это было?.. — пробормотала бледная женщина.

— Фокус, просто фокус. Видите ли, мой друг — иллюзионист.

Чонг торжественно поклонился.

— А теперь все же расскажите, в чем дело.

— Мне никто не верит! — заявила Александра Вениаминовна. — Они думают, я сошла с ума! Смотрят как на идиотку!

Она снова расплакалась. Да сколько ж в ней этих слез?

— Если станете дальше реветь, то и я на вас так буду смотреть. Соберитесь с мыслями. Кто Не верит? Во что не верит?

— В то, что за мной следят… — выдохнула Катынина.

В это я как раз был готов поверить. Жена крупного предпринимателя, наверняка наследница. А муж пропал… Странно, что остальные не принимают это всерьез.

— Мужа убили, наверняка убили, — прорыдала женщина. — А теперь и меня готовятся…

— По каким признакам вы определили слежку?

— Ночью кто-то ходит по саду. В окнах мелькают тени. А еще… — Александра Вениаминовна перешла на трагический шепот, — я видела глаза! В окне. Лица не видно, а они… горят!

Это меня тоже не смутило. Охотник на нечисть чего только не насмотрится за свою карьеру. Впрочем, глаза и у людей бывают.

— Вам следует нанять телохранителя. Я дам адрес хорошей фирмы…

— Наняла уже! Кучу наняла, — всхлипнула Катынина. — Они ничего не замечают. Один даже предложил обратиться к психотерапевту. С-скотина! А я им, между прочим, деньги плачу, и немалые…

Я ребят понимал: попробуй сладь с такой истеричкой. Явно ведь паранойя, если видит то, чего профи не видно. Сам уже начал подумывать, не вызвать ли психиатричку, как вдруг…

— А еще вчера кто-то висел на дереве вверх ногами! — взвизгнула женщина.

Мы с Чонгом переглянулись и слаженно зашагали к двери в соседний кабинет.

— Скоро вернусь, а ты пока приведи ее в порядок, — сказал я Маше. — Ну придумай что-нибудь…

В кабинете Чонг снова связался с мастером Чжаном.

— Вы не поручали своим подданным следить за некоей Александрой Вениаминовной Катыниной? — спросил я.

Старик ответил после недолгого раздумья:

— Нет, впервые слышу.

Я поблагодарил и распрощался. Мы посовещались еще минут пятнадцать, потом вернулись в приемную.

В поведении Катыниной произошли разительные перемены. Теперь она весело хихикала, перемежая смех иканием.

— О, мальчики! — Увидев нас, Александра Вениаминовна кокетливо прищурилась. — Поедем ко мне… сауна, бассейн… все дела… За бабки не волнуйтесь, заплачу.

— Что ты с ней сделала? — строго спросил я Машу.

— Успокоила, как могла, — пожала плечами секретарша, вертя в руках пустой стакан.

Я принюхался:

— Так… Мой «Хеннесси». И сколько?

— Да полный налила, — покаялась Маша. — А потом еще половину.

Удивляясь способностям дамы, проглотившей за пятнадцать минут полтора стакана коньяку, я подхватил ее под мышки:

— Поехали, мы согласны.

— О-о, — восхитилась Катынина. — А ты сильный…

— А уж я-то какой сильный, — осклабился Чонг. Выдернув женщину у меня из рук, взвалил ее на плечо, подмигнул: — Идем.

Александра Вениаминовна, вися вниз головой, заливалась радостным смехом. Чонг выскочил из приемной и понесся вниз по лестнице. Пришлось бежать за ним — мало ли, что психу в башку взбредет? Поужинает дамой, а мне потом отвечай.

Но китаец сдержался. Запихнул красотку в машину, и мы поехали в пригород, в дом Катынина. Правда, к тому моменту, как добрались до трехэтажного особняка, Александра Вениаминовна уже дремала. Хорошо хоть адрес успела назвать.

Пришлось растолкать дамочку, чтобы представила нас охране. Пробормотав что-то вроде: «Это мои сладкие мальчики, пропустить и не приставать», — Катынина окончательно отключилась.

Мы занесли ее в дом, свалили на первый попавшийся диван и пошли осматривать сад. Здесь прогуливался вооруженный охранник.

— Где окна спальни хозяйки? — спросил я, предъявляя удостоверение.

— Вон, — тот ткнул пальцем, — на третьем этаже, вторые слева.

— Третий этаж. Глаза видела, — многозначительно произнес Чонг.

Я согласно хмыкнул:

— Где расположимся? Можно вон в тех кустах.

— Давай ты в кустах, а я на дереве, — предложил киан-ши. — В случае чего опять спасу твою шкуру… то есть приму превентивные меры.

— А для чего ты еще нужен? — проворчал я, устраиваясь в пышных зарослях сирени, которые немедленно обдали меня потоком дождевых капель.

Ждать пришлось до полуночи. Ровно в двенадцать, когда охранник, ходивший по периметру, был с другой стороны дома, я услышал шуршание травы под чьими-то ногами.

Вскоре увидел совершенно голого мужика. Он подошел к стене дома, немного постоял и вдруг, как ящерица, ловко пополз вверх. Добравшись до окон Александры Вениаминовны, посмотрел в них минут пять, разочарованно вздохнул и тем же путем спустился. Потом пробежался вдоль деревьев, выбрал подходящее, подпрыгнул и повис вниз головой, в точности как киан-ши.

С другого дерева на него наскочил Чонг. Сбил на землю, словно грушу, навалился сверху. Мужик громко завизжал. Подбежав, я первым делом ткнул ему в шею серебряное распятие. Никакой реакции — обычный человек.

Только совершенно безумный. Я включил фонарь, чтобы рассмотреть его. Блуждающие глаза со странным блеском, расширенные зрачки, кривая улыбка.

— Не узнаешь? — спросил Чонг. — Вспоминай, морда-то известная.

Я пораженно выматерился. Перед нами был бизнесмен Денис Катынин собственной персоной.


Из истории рода Батори

Замок Чахтице, июль 1601 года от Рождества Христова

— Вот ведь говорила тебе: пошли, пока солнце высоко, — одышливо ворчала толстая Агнешка. — Нет, заладила одно: еще ягодку, да еще горсточку… У-у, заноза…

Пирошка виновато молчала. И впрямь, нехорошо вышло: заблудились в лесу. С утра еще отправились по ягоды, их в это лето уродилось видимо-невидимо. Глаза у нее разгорелись, не хотела уходить. А теперь вот заплутали, да так странно — как будто спутал кто. Вон дуб с кривыми корнями, а вон — пень трухлявый светится. На этой поляне они уже были, да сюда же и вернулись.

— А может, нас кто запутал? — словно подслушав ее мысли, протянула Агнешка. Остановилась, прижала руку к груди. — Ой, тяжко мне, ой, сердечко…

Может, и запутал. Триединый ли бог Иштен развлекался, прекрасная ли Мнеллики, правительница лесов, рассердилась на жадность глупой бабы. А может, и страшный демон Ердег водит, уморить хочет…

От этой мысли Пирошке стало не по себе. Темнота показалась угрожающей, за каждым деревом мерещилась нечисть, а свет луны виделся особенно зловещим. Она громко, нарочито бодро сказала:

— Подумаешь, горе! Выберемся.

— Выберемся… Если оборотня не встретим, — стращала Агнешка. Слыхала, что люди говорят? Оборотень здесь в лунные ночи бродит, двоих уже загрыз…

Как будто в ответ на ее слова вдалеке раздалось странное урчание, следом затрещали ветки под чьими-то шагами.

— Что это? — всполошилась Пирошка.

Шаги быстро приближались. Агнешка оглянулась, подхватила корзины, шикнула:

— Сюда иди, в кусты!

Пирошка поспешила за подругой. Они замерли, стараясь даже не дышать, глядя сквозь кружево листьев туда, откуда доносился шум.

Вскоре на поляну выбежала женщина в белой рубахе. Остановилась, втянула воздух, словно вынюхивая заплутавших ягодниц. Не учуяла. Тряхнула головой, распущенные черные волосы шелковым плащом текли по плечам. Женщина скинула рубаху, осталась голая — в лунном свете тело ее блестело серебром. Упала на землю, принялась кататься, тереться о траву, точно зверь. Потом изогнулась, подняла голову и начала завывать, как кошка, когда кота зовет.

Свет луны упал на лицо женщины, и Пирошка зажала рот рукою, сдерживая изумленный крик: на поляне бесновалась сама графиня Эржебета.

Долго ли это продолжалось, ни Агнешка, ни Пирошка потом припомнить не могли. А только, даже когда убралась госпожа, не рискнули бабы выйти из кустов. Так и просидели, обнявшись, целую ночь, и лишь когда солнце взошло, поспешили уйти из леса — благо больше не путала их нечистая сила, и замок оказался недалеко.

— Так что ж получается, Агнеша, — говорила по дороге измученная страхом Пирошка, — госпожа-то наша и есть оборотень?

— Выходит, так. Лидерки, они все умеют. И в зверей оборачиваться, и людей зачаровывать, и жить вечно.

— Как вечно? — раскрыла рот Пирошка.

— Да так. Ты посмотри на себя. Во рту-то у тебя уж полтора зуба осталось, кожа сморщилась вся, что твое печеное яблоко, руки вон как сучья, да спина сгорбленная.

— Ладно уж, — пробормотала обиженная Пирошка. — Сама-то красота неписаная. Толста как бочка, да глупа как квочка.

Агнешка ничуть не осердилась на такие слова:

— Так я тебе про что и говорю! Старость пришла! И глянь теперь на госпожу: наша одногодка, уж четыре десятка ей да еще один годок, пятерых детей родила…

— Четверых, — поправила Пирошка.

— Ну тот мертворожденный был, мальчишечка-то. Но родила ведь… А красота в ней какая! Девка, да и только!

— Так она ж госпожа. Чего ей? Не работает, чай, до рассвета не встает, кушает сладко, спит мягко…

— Что ж все госпожи так не глядятся? — прищурилась Агнешка. — Вон вспомни: на прошлое Рождество приезжала в гости родственница господина Ференца. Тоже одногодка, да что-то ни зубов у ней, ни рожи, ни кожи.

Пирошка задумчиво кивнула. Подруга правду говорит. Невозможно без колдовства сохранить красоту, чтоб в старости на девицу юную походить.

— Кровь она человеческую пьет, — рассуждала Агнешка. — Через то и молодая остается. Помнишь девок, что она насмерть замучила? Вот от них и взяла молодость.

— Да уж сколько лет назад это было, — возразила Пирошка. — Шесть годков, поди, прошло.

— Ну так она теперь сил набралась, черной кошкой оборачивается да в лесу охотится. Пропадают в округе люди-то.

— Ох, страх какой…

— Слыхала же, говорят в деревнях: то черная кошка из замка выбегает по ночам, то собака огромная, черная, и глаза горят.

— И собакой может? — ахнула Пирошка.

— А то! Лидерки, они в кого только не перекидываются. А вот девки в Чахтице видали, в лунный свет она оборачивается. А еще… — добавила таинственным шепотом Агнешка, — она по нему летает!

— Как летает?

— Да так: зацепится за лучик и вознесется в небо. И плывет по нему, пока луна есть… Ладно, вон Чахтице уже. Спасибо всем богам, что выбрались.

Бабы ходко затрусили к замку, боясь, что будут наказаны за отлучку…

Молодая смазливая служанка расчесывала госпожу — бережно, осторожно, перебирая прядку за прядкою. Тек из-под черепахового гребня черный шелк волос. Эржебета сидела у зеркала. Рядом, на низкой скамеечке, примостилась дочь Анна. Ей тоже делали прическу — так девушке было веселее, чем в собственных покоях.

Эржебета смотрела в зеркало. Пристально смотрела. Нет ли морщинок у глаз? Не потемнела ли кожа, не появились ли на ней предательские коричневые пятна — признак старости? Сорок один уже…

Нет. Лицо ее по-прежнему сияло свежестью, кожа была бела словно снег, волосы — густы и блестящи. И зубы все сохранились, и грудь по-прежнему высока, и стан как у девушки. Почему ж так плохо, так тяжко на душе? Почему она все равно не чувствует себя молодою? И долго ли будут действовать зелья, которыми она борется со старостью? Вон на руке появилось маленькое пятнышко, и прожилки вен выделяются… Руки у женщины всегда выдают возраст.

— Госпожа прекрасна, — мягко сказала рыжая Дорка. Знала, когда ввернуть нужное словечко. — Госпожа как сестра Аннушке…

Эржебета перевела взгляд на юное прелестное личико Анны. Ведь и правда, разница невелика. Но почему ж в душе молодости нет? И глаза… в глазах видны ее года.

Дочери. Дети. Может, в них дело? В материнских тревогах, в страхах, бессонных ночах? Пять раз носила она дитя под сердцем, пять раз кричала, кусала губы, истекала кровью в родах. Здоровье не баловало, и дети всегда появлялись на свет тяжело. А Миклош, третий ее ребеночек, мертвым родился — пуповиною его удушило.

Она плакала тогда — по сыночку, которого они с Ференцем так ждали, по своему подорванному здоровью, по мучениям напрасным… Он похож был на Эржебету, мальчик ее. Белая кожа, черные волосы — такой красивый лежал. И мертвый.

Анна, старшая, тоже похожа на нее. Очень похожа — и лицом, и телом. Те же черные волосы, те же правильные черты, та же бледная нежная кожа. Только глаза зеленые, как у Эржебеты в детстве. И так же, как Эржебета в детстве, Анна любила всех — жалела и слуг, и родных, всех старалась помирить, всем сказать доброе слово. Графиня гордилась дочерью — пусть хоть дети будут мягки душою, если матери не удалось…

Анне недавно исполнилось шестнадцать. Взрослая девушка уже, невеста, думала Эржебета. Пора замуж выдавать. Нужно подыскивать достойного жениха.

Да и Катерине четырнадцать минуло, Урсуле — тринадцать. Обе средние дочери похожи на отца, а вернее, на покойную Оршолю. Графиня всякий раз огорчалась, видя, что у девочек такие же острые подбородки, такие же бесцветные лица, как у свекрови. Ну да зато характерами удались — обе упрямые, бойкие.

Младшенькому, Палу, пять лет всего. Наследник, надежда, последыш. Эржебета берегла его как зеницу ока, нещадно наказывала служанок за недосмотр. Мальчик рос здоровеньким, родители не могли нарадоваться.

Больше не будет у меня детей, подумала Эржебета. Не хотела, да и Дарволия подтверждала. Говорила, нельзя уже графине рожать, здоровье не выдержит. И так каждая беременность вела к возврату заболевания крови. Оттого мольфарка давала Эржебете зелье — зеленое и горькое, как тоска. Но оно действовало — детей не случалось.

Мысли текли плавно, медленно, лениво даже. Графиня раздумывала о женихе для Анны — сговориться бы с хорошей магнатской семьей из евангелистов, да хоть со Зриньи, у них сын Николаус, и умен, и хорош собою…

Вдруг голову ожгла резкая боль. Эржебета вскрикнула, дернулась. Служанки испуганно попятились. Пирошка, державшая таз с водой, спряталась за спину Дорки.

— Простите, госпожа, — взмолилась девка, которая слишком сильно надавила на гребень.

Не задумываясь, Эржебета ударила негодяйку по лицу. Из разбитой губы служанки брызнула кровь, залила белую руку графини. Та передернулась:

— Ах ты, дрянь! — и снова замахнулась.

Девчонка упала на колени, прикрыла голову, сжалась в жалкий комок. Эржебета предвкушала расправу над девкой — такой глупой, такой… ненавистной. Кто знает, быть может, ее отец когда-то убивал и насиловал Эржебетиных сестер? Или отец отца… Да какая разница? Она хлестнула девку по щеке, размахнулась еще.

— Мама, не надо, мама! — со слезами закричала Анна. Подбежала к Эржебете, схватила за руку. — Матушка, прости ее!

Подошла Дарволия, протянула кубок:

— Выпей, госпожа. Это успокоит.

Графиня медленно приходила в себя. Отвела взгляд от девки, которая тут же поползла прочь, как побитое животное. Посмотрела на испачканную руку. На белой коже ярко алели крупные капли. Эржебета взяла услужливо поданный Доркой платок, провела по руке.

Там, где была кровь служанки, кожа словно светилась свежестью, стала нежной, как у ребенка. Мать и дочь смотрели на это чудесное преображение, только черные глаза не выражали ничего, а в зеленых застыл ужас.

С тех пор в Чахтице снова начали пропадать девушки. Это случалось раз в месяц, каждое полнолуние. И в ночь после исчезновения люди видели на стене замка графиню, которая извивалась в странном танце, поднимала к небу руки, словно призывая неведомых кровавых богов…


Замок Чахтице, ноябрь 1601 года от Рождества Христова

— И как она давай девку бить, — рассказывала Пирошка. — У той, болезной, аж все лицо кровью покрылось. А госпожа знай лупцует и молодеет на глазах!

— Так уж и на глазах? — недоверчиво переспросил Донат.

Прохладным осенним деньком в замок приехал Пирошкин младший брат из деревни, сало привез да решил остаться с ночевкой. Сидели под стеной, разговаривали. Брат рассказал о деревенских новостях, а Пирошка поделилась чахтицкими событиями. Тут же примостилась и Агнешка — куда ж без нее.

— Раз говорит, значит, так и есть, — поддержала она подругу. — Тут, мил человек, такое творится ночами… Да погоди, может, сам увидишь.

— Стал быть, правду про чахтицкую госпожу-то рассказывают, — вздохнул мужик. — Глянуть бы, что творит ведьма.

Агнешка с Пирошкою переглянулись.

— Нет, Агнеша, не пойду я, не проси даже, — выдохнула Пирошка. — Страхи такие…

— Может, узнаем, куда девки деваются, — уговаривала Агнешка. — Как раз ведь полная луна сегодня. Пошли, не трусь…

Что сделать с настырной товаркой? Да Пирошке и самой было любопытно. Дождавшись темноты, пробрались в тихий уголок, к незаметному подвальному окошку.

Агнешка заглянула и отшатнулась.

— Что там? — Пирошка с Донатом приникли к окну.

Из подвала, как из адской бездны, дохнуло жаром и запахом серы — топились все печи, на них грелись котлы, вокруг которых суетились Дорка, Йо Илона и Дарволия. Горели свечи, бросая на стены тревожные блики. Посредине стояла уродливая «железная дева», давний подарок графа жене. Рядом с нею — огромная бочка, наполненная маслянисто поблескивающей красной жидкостью. Графиня, в одной тонкой рубахе, трогала рукою содержимое бочки.

— Что это, Агнешка? — едва слышно прошептала Пирошка.

— Кровь это, глупая, — одними губами ответила подруга.

Эржебета скинула рубаху, Дорка расторопно ее приняла, Йо Илона поддержала графиню за локоть. Госпожа уселась в бочку, положила голову на край, застеленный холстиною. Белое тело до шеи погрузилось в кровь. Эржебета подняла руку, наблюдая, как по ней стекают ленивые густые капли. Дарволия зачерпнула из котла ковш вонючего черного варева, осторожно долила в бочку.

Вдруг колдунья медленно двинулась в сторону окна, нюхая воздух. Агнешка с Пирошкой отпрянули, потянули за собою Доната.

— Теперь поняла, куда девки пропадают? — сказала Агнешка, когда они оказались в безопасном месте, подальше от треклятого окошка. — Кровь она из них сливает да купается в ней. Вчера кого недосчитались? Мары? Вот, то ее кровь.

— Ну графиня… ну ведьма… — Донат все никак не мог прийти в себя после увиденного.

— Вот почему она молодая такая. — Агнешка назидательно подняла палец.

— Да бочка-то большая, а в Маре сколько той крови? — робко возразила Пирошка.

— Знать, разбавляют чем. Чтоб не засыхала, и чтоб больше ее было, — предположила Агнешка. — Видала, Дарволия туда лила зелье какое-то?

В ту ночь бабы плохо спали и впервые в жизни благодарили Бога, что стары они уже, не нужны никому, потому не попадет их кровь в ванну для графини.

А наутро служанки узнали новость: графиня приказала привести в замок новых девок, взамен пропавших. Дорка, Фицко и Йо Илона отправились по деревням нанимать прислугу.

Многим хотелось сытного житья в замке, легкой и чистой работы по сравнению с трудом крестьянки, хорошей оплаты. А щедрые посулы верных Эржебетиных доверенных довершили дело — в Чахтице отбоя не было от желающих поступить в услужение к графине. Что же до слухов — так мало ли каких глупостей люди напридумывают.


Замок Чахтице, декабрь 1601 года от Рождества Христова

Эржебета читала письмо от главы семейства Зриньи. Вести были добрыми: отец жениха собирался на смотрины. За это графиня не волновалась. Кому в здравом уме не приглянется такая красота, какой обладала Анна? В свое время отец Ференца был восхищен Эржебетой. Дочь — точная ее копия, только глаза зеленые. Ну так тем лучше, не напугает будущего свекра тяжелым взглядом.

Вздохнув, Эржебета поднялась, подошла к зеркалу. Как далеко остался тот день, когда она стояла перед строгим немолодым человеком, который присматривал сыну невесту. Какая она тогда была юная, свежая… А каким был Ференц!

Теперь муж ее постарел, отяжелел. Лицо его обрюзгло, в волосах плешь появилась, усы поседели… А все так же воюет он. Все так же большую часть жизни проводит в походах на турка.

И все так же любит его Эржебета, все так же ждет, мучая сердце в страхе за мужа. Лишь для него старается сохранить юность, красоту — чтобы вернулся домой любимый, и порадовался жене, и захотел ее. Как раньше, в молодости…

Да только из-под свежей прекрасной оболочки иногда проступала тьма. Гнило что-то внутри, черной плесенью вылезало наружу, уродовало белую кожу, из глаз глядело. В такие моменты графиня сама себе казалась древней старухою.

И какой же уродливой была она рядом с Анной, яркая красота которой так напоминала ей о молодости…

— К вам гость, госпожа, — доложила Дорка, деликатно заглянув в дверь. — Господин Дьёрдь Турзо.

— Проси, — кивнула Эржебета.

Дьёрдь вошел — важный, медленный, дорого разодетый. Время и его не пощадило: он разъелся, отрастил большую черную бороду, тяжелое брюхо и два подбородка, что при невысоком росте делало его похожим на кадушку.

Но вот взгляд остался тот же, подумала Эржебета, радушно приветствуя гостя. Как и всегда, при виде графини глаза его сделались беззащитными, словно он о чем-то молить хотел, да не решался.

Дьёрдь моргнул, посмотрел в окно, потом снова на Эржебету. Только теперь это был взгляд другого человека — уверенного в себе, жесткого, сильного.

Граф Турзо не терял времени даром. Успевал и с турками сражаться, и при дворе завоевывать влияние. Теперь он был королевским дворецким, доверенным лицом его величества — неслыханная честь для евангелиста. Говорили, что лишь благодаря усилиям Дьёрдя убежденный католик Рудольф не начинает преследования еретиков. А ведь «еретической» веры придерживались почти все аристократы Венгрии. Тонкий политик, Турзо считал, что раскол пойдет во вред империи, обессилит ее и сделает легкой добычей для Османов. Он изо всех сил отстаивал интересы евангелистов.

Дьёрдь женился на красавице из магнатской семьи, у него родилась дочь. Только вот жена была слаба здоровьем и год назад скончалась от лихорадки.

Эржебета понимала, что делает этот человек для всех венгров, и для нее в том числе. Знала, что благодаря его заступничеству семья Надашди живет спокойно, богатеет, не обремененная непосильными налогами в пользу короны.

Но боялась его. Сама не понимала почему. Дьёрдь ни разу не обидел ее ни словом, ни жестом. Только вот взгляды… Беззащитность в глазах опытного мужчины, воина, влиятельного политика была страшнее злобы. Эржебета старалась не встречаться с ним, когда мужа нет дома.

— Графиня! — Низкорослый Турзо остановился в полушаге от Эржебеты. Теперь она могла смотреть на него сверху вниз и снова уловила собачье выражение в его глазах. — Графиня…

Больше не в силах выносить болезненное напряжение, которое всегда возникало между ними, Эржебета спросила:

— Что привело вас в наши края, Дьёрдь?

— Оказался неподалеку по делам короны. Решил проведать семью друга. — Турзо немного помолчал, потом добавил: — И поговорить с вами… Эржебета.

Он взял руку графини, прижался губами — дольше, чем следовало. Она терпела, не отнимала руки. Наконец Дьёрдь прервал поцелуй, решительно произнес:

— О Чахтице идут дурные слухи. Я пришел выяснить, что происходит.

Эржебета рассмеялась:

— Чернь всегда сочиняет байки о господах. Не о чем беспокоиться, Дьёрдь.

Он так и не выпустил ее руку, продолжал держать в ладонях. Пытливо смотрел в глаза.

— Говорят, в Чахтице пропадают крестьянские девушки. Это так… Эржебета?

— Мрут девки иногда, — отмахнулась графиня. — Кто простынет, кто от цыганенка затяжелеет да плод попытается извести. Кто и упадет с лестницы, шею сломает. Что за беда? Новые найдутся.

Дьёрдь притянул графиню к себе. Теперь они стояли друг к другу вплотную, Эржебета ощущала на шее его тяжелое дыхание. Руки Турзо обвили ее талию:

— Черт с ними, с девками. Я все забуду, все прикрою… только будь моей, Эржебета!

Рванулась изо всех сил, отпрянула назад:

— Одумайся, что говоришь? Ведь ты лучший друг Ференца!

Лицо Дьёрдя помрачнело:

— Сил больше нет. Люблю. С тех пор как увидал тебя на свадьбе, в белом платье. Ты была такая красивая… а сейчас еще лучше стала.

Эржебета упрямо мотала головой, словно отгоняя морок. Турзо, кряхтя, опустился на одно колено:

— Я немолод уже. Не могу дольше ждать. Или будь моей, Эржебета, или… — В голосе его прозвучала угроза.

Ледяная ярость затопила сердце. Больше не было ни страха, ни удивления. Черные глаза полыхнули безумием:

— Подите прочь, граф.

Презрительно смотрела, как он поднимается. Алые губы скривились в издевательской усмешке.

— В другой раз жду вас в гости, граф, когда мой супруг вернется, — и тихо добавила: — Ференцу ничего не скажу, ради вашей старой дружбы. Но и ты поберегись, Дьёрдь. Мы ведь тоже люди не из последних…

Турзо вышел прочь, уковылял, как щенок побитый.

Эржебета снова уселась за стол, принялась писать ответ. Анну — как можно скорее замуж. Надо избавиться от этой боли, от этой тревоги…


Замок Чахтице, январь 1602 года от Рождества Христова

— Госпожа. — В покои вошла Дарволия, держа перед собою поднос, на котором стоял высокий кубок. — Выпейте, госпожа.

Сама колдунья в последние годы изрядно сдала. Постарела, подурнела, но по-прежнему держалась прямо, движения ее были легкими, а ум — трезвым.

Графиня приняла кубок, полный свежей, остро пахнущей крови. Сделала большой глоток, поморщилась от сладко-соленого привкуса. Никак не могла привыкнуть.

— Надо, госпожа, — настаивала мольфарка. — Болезнь ваша требует постоянного лечения.

— Что-то не помогает оно, Дарволия.

— Ничего, госпожа. Поможет. Я найду средство посильнее, вы верьте.

Эржебета осушила кубок до дна.

— Так-то лучше, — улыбнулась колдунья. — Рассказать хочу, госпожа…

— Говори.

Мольфарка оглянулась, подошла совсем близко, прошептала на ухо:

— Челядь говорит, в замке объявился Черный человек…

Графиня отшатнулась:

— Это невозможно, Дарволия! Даже ты его не можешь видеть, только по моим рассказам знаешь…

Черный человек был ее личным демоном с детства. Никому он больше не показывался, порою даже сама Эржебета сомневалась: есть ли призрак на самом деле или это плод ее больного разума?

— Люди говорят, — упрямо повторила колдунья, у которой имелось множество наушников среди слуг. — Видели, как бродит он ночью по замку.

Эржебета не хотела верить.

— Может, это вор какой? Пусть поймают!

— Прости, госпожа. Ни цыгане, ни гайдуки его выследить не смогли. Говорят, призрак это. А челядь и подавно трясется от страха. Слухи ходят, мол, у тебя в любовниках сам дьявол.

Графиня горько рассмеялась. Что ж, правдивы слухи. Разве не ласкает ее в полнолуния Черный человек? И разве не обладал он ею в первую брачную ночь, вместе с Ференцем…

И все же не верила, пока Дарволия не сказала:

— Не пугайся, госпожа. Но я своими глазами его видела.

В горле пересохло, дыхание занялось, Эржебета с трудом выдавила:

— Где?

— В замке. Он шел с той стороны, где детская половина, в сторону твоих покоев. Прости, госпожа, я побоялась заступить ему дорогу. Спряталась за углом, переждала, пока пройдет…

Не может быть! Графиня заметалась по комнате. Дети… Анна… Ее девочка выросла. Скорее замуж, прочь из замка!

Через неделю состоялся сговор. Вскоре в одном из имений богатой семьи Зриньи сыграли пышную свадьбу. Анна покинула родной дом.

Черный человек больше не гулял по замку, не выходил из стен. Как и всегда, являлся графине в полнолуние, жадно требовал ласки, вонзался в нее — то мертвенным холодом, то адским жаром. Не всегда хватало сил ему сопротивляться. Иной раз Эржебета, уступив, лишь просила:

— Не тронь детей…

В ответ пустота в капюшоне лишь тихо смеялась. Черный человек отказывался рассказывать об их будущем. Но Эржебета сама догадывалась, и сердце ее разрывалось.


Замок Чахтице, февраль 1602 года от Рождества Христова

— Была охота тебе туда идти, Дарволия? — спрашивала Эржебета. — Снова отец Иштван будет коситься на тебя.

— Положено, госпожа. Сегодня праздник Сретения Господня, — отвечала мольфарка. — Схожу уж. А вы кровь-то пейте, пейте.

Старуха ушла, но вскоре вернулась — молчаливая, потерянная. В ответ на расспросы Эржебеты сказала только:

— Правы вы были, госпожа. Отец Иштван меня от церкви отлучил. Сказал, за жестокость, мол, с девками.

— Да как он смеет, недоносок чернорясый?! — в бешенстве воскликнула графиня. — Да он же с семьи Надашди кормится, и церковь его только на наших пожертвованиях стоит!

На другой день Эржебета сама засобиралась в церковь.

— Не ходите, госпожа, — увещевала Дарволия. — Вы ведь праведная евангелистка, молитесь дома, и ладно. Не надо вам туда…

— Молчи, старуха! — прикрикнула графиня. — Пусть мне посмеет сказать то же, что тебе!

Нарядная, укутанная в меха, вошла Эржебета в церковь. За нею — череда служанок и охрана из гайдуков. Люди расступались перед процессией, шарахались в стороны, словно боясь одного взгляда графини. Она опустилась на скамью — и тут же вокруг нее образовалось пустое место.

Отец Иштван смотрел на графиню и чувствовал, что сердце его наполняется решимостью. Он устал наблюдать зверства этой женщины.

Не все девки в Чахтице пропадали бесследно. Некоторые были похоронены по христианскому обряду. Обычно Эржебета посылала за священником, а если служанки были из соседних деревень, просто отдавала тела родителям. Тогда тоже отпевать их приходилось отцу Иштвану, и то, что представало его глазам, повергало в ужас…

— Дорогие братья и сестры! — возгласил он. — Сегодня поговорим о жестокости и милосердии. На праведном суде, когда Господь призовет к себе верных, первое место займет благотворящий. Питатель других первенствует между удостоенными почестей, напитавший алчущего призывается прежде всех и преимущественно перед другими праведниками вводится в Царствие Небесное…

Речь священника лилась плавно и гладко. Эржебета не вслушивалась. Она чувствовала, что засыпает, что ее уносит эта бессмысленная река слов. Ничего не сделает отец Иштван, ничего-то не скажет. Одно дело запугать беспомощную старуху, выросшую в лесу, и другое — пойти против могущественной графини Надашди-Батори. Как вдруг…

— А вы, Эржебета Надашди, повинны в этом грехе! Вы чудовищно жестоки!

Графиня не поверила своим ушам: Иштван Мадьяри, выкормыш неблагодарный, прямо обвинял ее в церкви, полной народу!

— Из-за вашей жестокости умирают девушки! — обличал между тем священник. — Неделю назад мы хоронили двоих. На их телах явственно были видны следы пыток!

Этого Эржебета уже не могла спустить. Ее охватило бешенство.

— Да как вы смеете?! — закричала, вскакивая. — Как вы смеете позорить меня и мой славный род?! Как смеете отлучать моих верных слуг от церкви? Что ж, померли девки — болели они!

Отец Иштван осекся и попятился, словно обжегся о безумный взгляд черных глаз. Графиня быстро зашагала к выходу. Гайдуки схватились за сабли, готовые защищать госпожу.

— Не марайте оружие! — крикнула им Эржебета. — Со всеми, кто здесь был, сама разберусь! А ты погоди, чернорясый, на тебя пожалуюсь моему Ференцу, как только он вернется!

## ГЛАВА 8

Владивосток, май 2012 года

— They were crying when their sons left…

Я приглушенно зарычал в подушку, схватил айфон, не глядя, нажал отбой. Задолбали, темно еще… А сон какой славный был… солнце, пляж… девушки голые…

Попытался снова к ним вернуться, но мозг уже начал просыпаться, а с ним и чувство ответственности. Плюнув, я схватил телефон, посмотрел журнал звонков. Ну так и есть, Чонг! Кому еще придет в башку названивать так рано! Упырям-то плевать, они не спят по ночам.

Память тоже пробудилась и порадовала картинками вчерашней ночи. Катынина мы так и не сумели хоть немного привести в чувство. Пришлось вызывать «скорую», мужика увезли в психушку. Охрана клялась и божилась, что этого деятеля никто не видел. Как умудрялись не замечать — мы так и не поняли.

Александру Вениаминовну разбудить не удалось, хотя я честно пытался. Невменяемая хозяйка не реагировала ни на крики, ни на тряску. Зато пришлось потом отрывать от нее Чонга, который пристроился рядом и страстно вылизывал шею дамы, уже выпустив клыки. При этом он активно мял и наглаживал ее пышные округлости.

— И зачем тебе это надо? — скептически осведомился я, пинком сбивая его с дивана.

— Ну… — потупился упырь, — хоть вспомнить, какие бабы на ощупь. Не всем же счастье их иметь. А хочешь, — вкрадчиво продолжил он, — ты с ней тут покувыркайся, а я посмотрю? Ну что тебе стоит, Ванюська? Доставь старому другу удовольствие…

Я молча подтолкнул его к выходу. Кажется, начинал уже привыкать к его тупым выходкам — даже не раздражало.

Выяснять что-то у Катыниной было бесполезно, пришлось отправляться домой. Я покормил псов и улегся спать, Чонг, как всегда, повис на дереве у забора.

И вот сейчас проклятая тварь названивала мне в пять утра. Айфон снова взвыл голосом Сержа Танкяна.[14] Пришлось отвечать.

— Чего трубку не берешь? — возмущенно спросил Чонг.

— Если у тебя ничего важного — пристрелю, — вежливо пообещал я. — Ну так что, есть новости?

— Новости-хреновости, — сообщил упырь. — Исчез еще один киан-ши. Наши ищут, вроде нет нигде.

Да, действительно хреновости… в перспективе одним вурдалаком больше, а значит, еще несколькими трупами.

— Зовут Тао Син, — деловито докладывал Чонг, — из новых, недавно обращенных. На базаре точку держал.

— Ладно, жди. Скоро едем.

Через полчаса я вывел машину за ворота. Чонг, бодрый и довольный, вскочил на пассажирское сиденье. На упыре была свежая одежда и новенький кожаный плащ, в точности как тот, что уничтожили пули боевиков. Интересно, где он берет обновки среди ночи, мельком подумал я. А еще интереснее, почему каждое утро Чонг такой жизнерадостный? Все же ходит на охоту, сволочь. Вроде бы сводок о новых «подходящих» трупах не было, но я сам видел, как просто и легко упырь спрятал тела боевиков. Все же киан-ши вдвойне опаснее остальных проклятых — за счет умения летать. Я в который раз мысленно обругал нездоровую толерантность своего начальства.

— Откуда он пропал? Прямо с работы?

— Нет. — Чонг открыл окно, высунул руку наружу и ловил дождевые капли. — Вчера вечером он закрыл магазин, пришел в особняк мастера Чжана, принес отчет за месяц…

— Что за отчет? — перебил я.

— Новообращенным киан-ши мастер Чжан предоставляет кредит на свое дело, — терпеливо пояснил Чонг. — То есть просто дает взаймы лет на десять. Потом, когда бизнес начинает приносить прибыль, киан-ши возвращают долг вдвойне, а некоторые — и втройне. Эти деньги идут на поддержку других новообращенных.

Я хмыкнул. Порядки знакомые — как в любой диаспоре либо организованной группировке.

— То есть проще говоря, Чжан — держатель упыриного общака?

— Можно и так сказать, — хихикнул Чонг, — упырь в законе… только ему не говори.

— И что было дальше с этим Тао?

— Да ничего. Отдал отчет, ушел, и больше его не видели.

— Может, загулял где-то?

Китаец поглядел на меня как на идиота и выразительно покрутил пальцем у виска:

— Ванюська, думай, что говоришь! Куда он загуляет? Он же киан-ши! Мы не пьем, не едим, не спим с женщинами… с мужчинами, впрочем, тоже… такая жизнь, — неожиданно тоскливо заключил он.

— Как удалось так быстро установить его отсутствие?

Тут Чонг вообще удивил. Оказалось, в клане нетопыря проводился ежедневный сетевой мониторинг. Все киан-ши были разбиты на десятки, по территориальному принципу. Каждое утро упыри являлись к десятнику, тот отмечал их присутствие, отправлял отчет сотнику. Потом уже данные ложились на стол мастера Чжана.

Нет, я ошибся. Это не диаспора, это секта. Впрочем, так даже лучше: позволяет хотя бы надеяться, что твари не выйдут из-под контроля своего творца.

— Так, ладно. Поехали домой к этому вашему Тао.

Оказалось, парень жил с другими начинающими упырями в съемной квартире. Осмотр никаких зацепок не дал. Только время потеряли. Когда мы вышли из дома, было уже около одиннадцати утра.

— Где именно он работал? — спросил я.

— На Спортивной, там у него магазин игрушек.

Знаменитая Спортивная — место, куда ходят люди с невысоким достатком. Несколько огромных торговых центров, разделенных на маленькие клетушки, в каждой сидит продавец с товаром. Тут можно найти все что угодно — от собранных на коленке мобильников и телевизоров до трусов и дешевых побрякушек. И конечно же здесь просто уйма киан-ши.

Китайские рынки — место, где обретались низшие, недавно обращенные упыри. Здесь они проходили подготовку. Сколачивали начальный капитал, а самое главное — учились сдержанности и маскировке. Это у них быстро получалось в таком-то скоплении народа.

Пока мы двигались по длинным рядам, печать Ван Хельсинга просто горела — так много было вокруг упырей. Я даже перестал приглядываться. Что толку, если их тут каждый пятый?

Наконец пришли к магазинчику, заставленному куклами, машинками, мягкими игрушками кислотных расцветок. Здесь заправляла очень хорошенькая молоденькая китаянка. Идеально гладким, словно фарфоровым личиком, хрупкой фигуркой девчонка сама напоминала куклу. Пожалуй, подумал я, глядя на подозрительно дебиловатые физиономии пупсов, продавец — самая красивая куколка в лавочке.

К сожалению, вся ее миловидность тут же обесценилась в моих глазах, когда зазудел шрам на шее. Девчонка была упырихой. Говорила она по-русски довольно бойко, только плохо выговаривала шипящие.

Чонг быстро объяснил ей на китайском, в чем дело, предоставил вести допрос мне, сам же отправился изучать ассортимент магазинчика.

— Когда вы в последний раз видели Тао? — спросил я.

— Вцера. Сдала ему выруцку, он усел. Все.

— Может, что-нибудь в его поведении показалось вам необычным?

Девчонка презрительно фыркнула:

— Музик! Думай, что спрасиваесь! Он киан-си, сын нетопыря. Это вот обыцно, по-твоему?

В магазин вошла полная женщина, ведя за руку пухлую девочку лет пяти.

— Хочу куколку! — капризничала девчонка. — И ми-и-ишку!

— У мамы мало денег, — устало объясняла женщина. — Купим куколку через неделю.

— Нет! — дочка топнула ногой. — Хочу сейчас!

Мать попыталась вывести девчонку из магазина, но та вдруг упала на пол и принялась сучить ногами, заходясь в вопле:

— Хочу-у-у-у-у! Хочу-у-у-у-у!

Продавщица шагнула было в сторону семейки, но ее опередил Чонг. Он присел рядом с девочкой и вкрадчиво спросил:

— А какую куколку ты хочешь?

Та сразу перестала плакать, поднялась и ткнула пальчиком в витрину. Китаец подошел, снял с полки большую белокурую куклу в пышном платье:

— Она стоит тысячу рублей.

— Это дорого, — поспешно сказала женщина.

Девчонка приготовилась снова разразиться слезами.

— Мы можем сделать скидку! — с видом бывалого торгаша усмехнулся Чонг.

Вроде бы ничего плохого не происходило, поэтому я продолжил допрашивать продавщицу:

— Хорошо. Допустим, ничего из ряда вон выходящего вы не заметили. А может быть, каких-нибудь подозрительных людей?

— Люди все подозрительные, — снова скривилась китаянка.

Ее поведение начинало меня злить, но я держался. Все равно при свидетелях много из упырицы не выбьешь.

— Ну а если подумать?

— Крутятся тут всякие, — соизволила вспомнить продавщица. — Но я их сейчас и не узнаю. Русские все на одно лицо…

Между тем Чонг являл чудеса маркетингового подхода.

— Тысячу стоит целая кукла! — радостно пояснил он. — А если вот так… — длинные пальцы ловко отломали пластиковую руку, вывернули из рукава платья и отшвырнули. — Вот так она уже стоит восемьсот!

Мамаша, раскрыв рот, следила за манипуляциями клоуна. Девочка замерла и словно зачарованная смотрела на куклу, только что ставшую инвалидом.

— Дорого? Хорошо. — Киан-ши выдернул кукле ногу. — Шестьсот. Нет? Тогда вот так, спецпредложение, только для вас!

Чонг схватился за капроновые волосы, потянул, содрал с куклы скальп. Потом склонился к девочке и шепотом произнес:

— Это ведь гораздо интереснее, чем обычная скучная игрушка. Ты будешь видеть, как у нее работают глаза, и даже, если захочешь, сможешь выковырять их… Триста рублей за волшебную куклу!

Девчонка заглянула в кукольный череп, взвизгнула и понеслась к выходу.

— Ты куда, малышка? — крикнул Чонг. — У меня еще есть для тебя зеленый китайский мишка с человеческим лицом! Мишка-глюк! Мишка — радиоактивный мутант!

У дамы наконец прорезался дар речи. Она огрела киан-ши сумкой по голове и закричала:

— Урод! Скотина! Педофил!!!

— Педагог, мадам, — невозмутимо поправил этот психопат. — Теперь ваша дочка долго не будет капризничать.

Не найдя слов от возмущения, женщина покинула магазин.

— Опусти жалюзи и запри дверь, — приказал я Чонгу.

Тот беспрекословно выполнил распоряжение. Я поднес к голове девицы пистолет:

— Серебро. Сейчас ты расскажешь все, что знаешь. А если нет, я тебя пристрелю, и мастер Чжан закроет на это глаза.

— Да! — взвизгнул Чонг. — Выбей из нее все дерьмо!

— Ницего я не знаю, — упорствовала продавщица. — Извините, сто нагрубила, оцень ус я русских не люблю. Но не знаю ни-це-го…

Допрос не помог, китаянка твердила одно — ничего не знает, никого не видела.

— Она и правда ничего не знает, — наконец вмешался Чонг. — Знала бы, рассказала. Я ж ей передал, что мастер Чжан распорядился во всем с тобой сотрудничать. Так что она не посмела бы соврать. Но все равно: выбей из нее дерьмо!

— А почему ты раньше не сказал? — возмутился я.

— Хотел, чтоб ты выбил из нее дерьмо. — Видимо, эта фраза очень уж нравилась азиату. — Терпеть ее не могу, мерзкая сука.

— Я из тебя сейчас дерьмо выбью! Поехали к Чжану. Все же там в последний раз видели Тао.

Как и всегда, глава клана вышел на связь через камеры. Ничего нового не сказал. По его словам, все было в порядке, Тао вел себя как обычно, сдал отчет, распрощался и ушел.

Что-то такое крутилось у меня в голове, какая-то не оформившаяся еще мысль, даже скорее отголосок интуиции. Неожиданно для себя я спросил:

— Тао не видел Джанджи? Может быть, заходил в камеру, где содержится зверь? Или просто подходил к ней?

Обезьянка разразилась резкими звуками, похожими на смех. Мастер Чжан серьезно проговорил:

— Это невозможно. Джанджи содержится в другом крыле, туда нет доступа посетителям. К тому же вокруг охрана, а помещение напичкано видеокамерами. Впрочем, — он нажал какую-то кнопку, — если вы настаиваете, я прикажу проверить.

Спустя полчаса служба охраны отсмотрела все записи с камер — никто, конечно, в комнату зверя не заходил, и сам он много часов сидел неподвижно.

— А ваши ученые? Они что-нибудь еще накопали?

Мартышка издала губами неприличный звук.

— Пока нет. Но они приступили к интересным экспериментам: вводят киан-ши в кровь различные соединения серебра.

Это ж каким мукам он подвергает упырей! Серебро причиняет проклятым невероятную боль, видоизменяет их тела и в конце концов убивает — быстро или медленно, зависит от концентрации. И мастер Чжан, зная это, хладнокровно мучает своих подданных. Нет, положительно, упыри — мерзейшие твари и достойны только одного — хорошей порции святой воды или того же серебра.

— Чего вы хотите добиться этими опытами?

— Пытаемся понять, какое еще действие на киан-ши оказывает соединение серебра. Возможно, в этом кроется разгадка.

Что ж, мысль, конечно, здравая. Может, и правда, озверение — только побочный эффект, а цель у эксперимента была совсем другой.

— Кстати, безопасники изучили все клиники, институты и больницы Владивостока и Приморского края. Нигде ничего подозрительного. Служба расширила круг поиска, продолжает работу. Но пока… увы.

Смутная догадка все крутилась в голове, не давалась.

— Могу я увидеть Джанджи?

— Да, конечно. Он в вашем распоряжении.

Мастер Чжан отключился, а нас отвели к комнате зверя.

Существо сидело у стены, равнодушно глядя на нас неподвижными глазами. Я поздоровался — никакой реакции.

— Джанджи, поговори со мной.

Молчание.

— Пожалуйста, мне очень нужно у тебя кое-что узнать.

Нет ответа.

— Ты не так делаешь! — вмешался Чонг.

Он подошел к прозрачной стене, шлепнул по ней ладонями и заговорил по-китайски. Его монолог длился ровно пять минут, я засек. На первой минуте Джанджи прислушался, на второй начал тихо рычать, на третьей оскалился, на четвертой подскочил и бросился на Чонга. На пятой вдруг успокоился, расправил крылья, ощерил игольчатые зубы, напомнив мне чудище из дурацкого голливудского фильма «Джиперс Криперс», и отчетливо проговорил:

— Весь мир склонит головы перед мощью зверобогов…

После этого эффектно закутался в крылья и отвернулся.

Больше ни высказывания Чонга, ни стук по стене не смогли вывести его из оцепенения.

Мы двинулись прочь.

— Что ты ему сказал? — спросил я у Чонга.

Тот усмехнулся:

— Назвал его земляным червяком. Древнее китайское ругательство. И это самое вежливое, что я сказал. Но это ерунда, Ванюська. Главное, что сказал Джанджи…

Мы хором повторили:

— Весь мир склонит головы перед мощью зверобогов.

Что бы это могло значить?


Из истории рода Батори

Замок Чахтице, октябрь 1604 года от Рождества Христова

«Возлюбленная супруга моя!

Спешу сообщить тебе, что жив я и здоров. Только клятый турок в последней баталии ранил меня в плечо ятаганом. Турок тот на колу давно издох, а плечо у меня загноилось. Хорошо, было при мне зелье, что ты в дорогу дала. Помазал три дня — милостью божьей все зажило.

Все ли хорошо у тебя, любимая моя? Как наши детки? Как Анне с мужем живется? Верно ли, что говорят: все больше бед валится на добрых евангелистов? Уповаю на то, что это слухи.

И главное, как мой дорогой наследник Пал? Не хворает ли?

Пиши мне, всегда жду вестей от тебя.

Если все будет хорошо, может, к весне вернусь.

Остаюсь вечно твой Ференц Надашди».

Эржебета прочла короткую записочку три раза. Вздохнула, отложила. Все как всегда, ничего не меняется, лишь больше становится ран, лишь чаще Ференц ее стонет по ночам от боли.

Говорят, любовницы — беда для жен. Врут. Война — вот самая страшная разлучница. Разве сумела бы хоть одна женщина удержать Ференца крепче, чем родная жена? Разве не уничтожила бы Эржебета любую соперницу? Страшными казнями бы казнила, нестерпимыми муками мучила.

Но у войны мужчину не отбить. Цепко держит. Даже когда он с женою, все время помнит о разлучнице. И снова уходит к ней. А потом война окончательно забирает его…

Слезы полились из черных глаз, потекли по бледным щекам. Эржебета сердито утерла лицо шелковым платком. Не время раскисать! Она нужна семье.

Взялась за второе письмо, от старшего зятя. Новости были неутешительными. Семейство Зриньи обложили непомерными налогами. Но и это еще не все.

Даже хитроумный Дьёрдь Турзо не сумел примирить короля-католика с евангелистами. Рудольф не желал видеть выгоды от объединения с венгерской аристократией и единственным условием такого союза выставлял переход магнатов в его веру. Несогласным угрожал многими карами. Дьёрдя же, как верного, но неудобного человека, отослал прочь — теперь Турзо командовал гарнизоном крепости Нове Замки, обороняя ее от турецких захватчиков.

Все это больно ударило по семейству Зриньи, которое терпело страшные убытки и едва успевало откупаться от преследований. Николаус Зриньи писал, что и магнатов Хоммонаи корона не оставила недобрым вниманием.

Эржебета вздохнула. Вторая дочь, Катерина, уже год была замужем за Георгом Хоммонаи. Бедные ее девочки. Приходилось постоянно помогать им деньгами.

Сами Надашди не бедствовали. Прислужники Рудольфа обходили их стороной. Даже теперь, когда больше не было заступничества Турзо.

Война-разлучница была и спасительницей тоже. Пока Ференц дрался с турками, пока отбивал для империи города, удерживал крепости — семье Надашди ничего не грозило. Слишком важен был для короны искусный полководец Черный бей.

И еще Эржебета подозревала, что алхимик Рудольф помнит услугу, оказанную ему графиней Надашди…

— Вот бы кто королю-то на нее пожалился, — говорила старая Ганка. — Глядишь, и приструнил бы чахтицкую госпожу…

— Да где там! — отозвалась Агнешка и перешла на шепот: — Говорят, король у нас и сам колдун. Так что свою не тронет.

Они с Пирошкой пришли в родную деревню. Принесли гостинцев, проведали родню и теперь судачили с односельчанами. Каждому хотелось узнать от гостий свежие новости.

— Как там моя дочка? — спросила Ганка.

— Жива-здорова, слава богу, — важно кивнула Агнешка.

— А моя Битка?

— С нею вчера только на кухне работали. В здравии.

— А Лиска?

— И с нею все хорошо…

— Надо же, — удивлялись крестьяне. — А ведь в этом году еще никто из девок в замке не пропал и не помер…

Последнее письмо — от Иштвана Бочкаи.

«Благодарю, любезная сестра наша по вере, за дружбу твою и за помощь твою. Воздастся тебе сполна, графиня. Обоз с провизией пришел, и деньги, переданные оказией, тоже получили.

Побили проклятых австрийцев при Альмошде. А и Дебрецен возьмем тоже. Всю жизнь свою мстить буду за разорение моей любезной Трансильвании…»

Эржебета вздохнула. Как же сложно в мужском мире, как все запутано. Муж ее, Ференц, бьется с турками, а друг его Иштван пошел на союз с ними. Ференц защищает империю, Иштван — восстал против ее порядков. И ведь оба правы, оба делают нужное дело. И дружбе их это не мешает.

Не взбунтуйся Бочкаи, не объединись с султаном Ахмедом — не было бы силы, способной противостоять еретическим отрядам Рудольфа, которые грабили и били истинных евангелистов. Видно, нужны турки для сохранения равновесия в мире, подумала Эржебета. А ее дело женское: накормить и одеть…

Она отложила письмо, позвала секретаря и приказала собирать очередной обоз с провизией.

Неизбывная ненависть ее нашла выход: Эржебета помогала повстанцам.

Девушки в этом году еще не пропадали…


Замок Чахтице, январь 1604 года от Рождества Христова

Ференц мой, Ференц… какие раны у тебя. Все твое тело покрыто ими. Какие страшные, Ференц. Воспаленные, гноящиеся, и зловоние от них исходит. Черные пятна вокруг. Плохой знак…

Эржебета крепко закусила губы, смотрела на беспомощного, мечущегося в бреду мужа.

Не плакать, не плакать, иначе не будет сил… А она должна вылечить своего Ференца. Не только ради любви, не только ради себя, но и ради детей. Кто заступится, если уйдет Черный бей?

Без конца отирала она израненное тело мужа платком, смоченным в настое трав. Освежала губы холодной водой. Меняла повязку на лбу, чтобы снять жар. Не помогало ничего. Второй день боролся Ференц, второй день жизнь не хотела покидать могучее тело.

Дышать сил не было. Казалось, и ее тело тоже налилось болью. Судорога сводила горло. Не плакать.

— Дарволия, — в который раз просила Эржебета, — помоги! Ведь есть же какое-нибудь средство, я знаю, обязательно есть!

Мольфарка лишь молча качала головою. Она видела: ничего сделать нельзя, на этот раз смерть заберет Черного бея.

— Ступай, отдохни, госпожа. Я позову, когда начнется.

Эржебета отказывалась. Хотела все отмеренные мужу минуточки быть рядом. Смотрела на него и не могла насмотреться, гладила, целовала сильные руки. Просила, чтобы не покидал, держала, не пускала — голосом своим, теплом, поцелуями.

Не удержала. На третьи сутки ранним холодным утром ее Ференц вздрогнул, захрипел и замер.

Дарволия подошла, закрыла страшные, выпученные от боли глаза, подвязала челюсть. Эржебета застыла, словно от неловкого движения могла расплескаться ее боль. Взглянула в изменившееся лицо мужа, пытаясь отыскать то, что было ее Ференцем. Не нашла, вскочила, вцепилась в волосы и дико закричала, уже не борясь с безумием.

— Госпожа, госпожа…

Дарволия поднесла кубок с травяным настоем — успокоиться. Эржебета задохнулась в вопле, взмахнула рукою, отшвырнула посудину. Рухнула на колени, съежилась, пытаясь вынести душевную боль такой силы, что и тело уже скручивало. Завыла на одной ноте, по-волчьи.

Йо Илона, огромная, как мужик, легко подняла госпожу на руки и понесла в покои. Там уложила на кровать, не зная, как облегчить страдания Эржебеты, принялась гладить по голове, будто ребенка. Наконец графиня затряслась в рыданиях.

— Это хорошо, — сказала Дарволия, входя в комнату. — Пусть плачет. Страшнее, когда горе невыплаканное, изнутри человека выедает.

Верные слуги собрались возле дверей, ждали распоряжений госпожи.

Рыдания постепенно утихали. Ференц там, один. Нельзя его оставлять. Надо в последний раз позаботиться о нем. Как полагается. Как заслужил того великий Черный бей.

Утерла глаза. Встала.

— Ференца перенести в большую залу. Готовить обмывание. Гонцов звать сюда, письма им раздам. Да подать черную одежду.

Черное платье, черные башмаки, черный убор, гладкая прическа, никаких драгоценностей. Теперь траур будет ее постоянным нарядом. Ничего Эржебете не нужно без Ференца.

Не думать. Не вспоминать. Не плакать.

Верховые понеслись во все концы империи. Тяжкую весть несли, нерадостное приглашение.

Десять дней и ночей в большой зале горели сотни свечей, наполняя воздух чадом и запахом воска. Но страшнее был запах, что шел от покойника. Ни окуривания травами, которые все время делала Дарволия, ни расставленные вокруг плошки с духами не отбивали трупной вони. Даже видавшие виды гайдуки, заходя в залу, незаметно прикрывали носы.

Графиня как будто ничего не чувствовала. Она знала одно: нельзя хоронить Ференца, пока не приедут все, кто должен с ним попрощаться. А в Карпатах сейчас и заносы снежные, и дороги засыпанные — долго будут пробираться гости.

Они постепенно съезжались. Входили в залу, задыхались от запаха разложения и поражались виду Эржебеты. Она была так молода и прекрасна, словно и не было у нее никакого горя, словно свадьба ждала ее впереди, а не похороны любимого мужа.

Приехал и Дьёрдь, остановился в дверях. Не на покойного друга глядел, на его вдову любовался. Черное платье лишь подчеркивало белизну лица и стройность стана, горе сделало черты лица еще тоньше. Алые губы безостановочно шевелились, что-то наговаривая.

— Заклинания небось бормочет, ведьма, — шептала Агнешка. — Мужа хочет оживить.

— Да как его оживишь, Агнеша? — удивлялась Пирошка. — Он уж воняет, что та скотобойня.

— А ты не слыхала? — удивилась товарка. — Люди, кто по ночам прислуживает, говорят: от курений Дарволии встает граф из гроба и любит графиню. А потом шляется по замку — страшный, распухший. Душа его покоя не находит, вот что я тебе скажу. И все графиня виновата, ведьма проклятая.

Эржебета не спала уже много ночей, но усталости не было. И есть не хотелось тоже. Лишь иногда Дарволия подсовывала кубок с питьем, графиня, не задумываясь, проглатывала, ощущая знакомый терпкий соленый вкус.

Горе так переполняло ее, что она как будто сама перестала жить. Исчезли движения души, потребности тела. Хотелось лишь умереть, уйти вслед за Ференцем.

Съехались почти все, кому был дорог граф Надашди. Осталось дождаться только дочерей. Пока они не попрощаются с отцом, похорон не будет.

Наконец, на десятый день, приехали Анна с Катериной. Лица дочерей опухли от слез, и теперь красавица Анна казалась едва ли не старше своей матери, которая даже в горе оставалась прекрасна. Зятья сдержанно выражали соболезнования, но по их лицам было понятно: Георгу и Николаусу ближе собственные беды, а смерть Ференца только добавляет несчастьям остроты.

К облегчению всех обитателей замка, наконец состоялись пышные похороны. Тело Ференца с великими почестями перенесли в фамильный склеп.

Когда над мужем задвинулась тяжелая плита, Эржебета почувствовала, что тоже умерла. Нет больше Ференца. Нет любви, ради которой стоит терпеть боль, называемую жизнью — усмирять ненависть, бороться со страхами. Нет единственного в мире мужчины, который мог одним словом развеять всякий морок, отогнать Черного человека. Нет того, чьи ласки заставляли ее чувствовать себя живой. Ничего больше нет.

Она легла на холодный камень усыпальницы, как ложатся на кровать, обняла ледяную плиту и застыла. Пусть все уйдут. Пусть оставят ее одну с любимым. Скоро Эржебета отправится к нему…

— Госпожа. — Дарволия подошла, мягко коснулась плеча. — Надо идти, госпожа, вы простынете…

Смешные люди. Ференц умер, а она — простынете… Эржебета даже засмеялась, только почему-то все отшатнулись от этого смеха.

— Идемте, госпожа. — Йо Илона с Фицко пытались взять под руки, поднять с плиты. Отмахнулась. Пошли прочь.

— Мама, мама, пожалуйста!

Голоса детей. Катерина, Анна, Урсула. Пал, малыш… плачет.

Дети. Ради них надо жить дальше. Как бы ни было больно, как бы ни было страшно. Кто их защитит теперь? Только она, Эржебета. Если хватит сил…

Она поднялась, позволила увести себя. Даже сидела с гостями за поминальным столом, делала вид, что слушает речи, исполненные сочувствия и горя.

После похорон совсем плохо стало. Эржебета не находила сил бороться с болью. Она начала забывать — события, людей, себя… Иной раз не могла понять, где находится, что должна сделать или сказать. Иногда смотрела на человека и мучительно вспоминала, кто он. Только детей еще помнила.

Анна и Катерина с мужьями остались возле матери, ждали, когда она хоть немного оправится. Дьёрдь тоже не торопился уезжать.

Эржебета их не замечала. Все внимание, на которое она была способна, сосредоточилось на Пале — единственном сыне, который был так похож на Ференца. Она стала проводить с ребенком целые дни, любуясь резкими чертами его лица, находя все новое и новое сходство с отцом…

А по ночам не могла спать. Сознание погружалось в туман безразличия. Теперь даже Черный человек был нестрашен. Приходил, стоял у дверей, не трогал — словно тоже сочувствовал ее горю…

На восьмой вечер ее мучений в комнату постучал Дьёрдь. Проверил, нет ли кого за дверью, повернул ключ в замке, склонился над Эржебетой, неподвижно сидевшей в кресле, мягко произнес:

— Графиня, нам нужно поговорить.

Она не услыхала. Что ей этот, с грустными глазами? Что ей хоть кто-то, когда Ференца больше нет?

Он повторил:

— У меня есть к вам разговор. — Взял под руку — настойчиво, почти до боли сжал локоть. — Эржебета, прошу… это важно.

Она не противилась — все, что не касалось смерти Ференца, не стоило размышлений. Дьёрдь хочет что-то сказать — пусть скажет. Чем скорее закончится беседа, тем скорее оставит в покое.

— Простите мне мою дерзость. — Он вздохнул, собираясь с мыслями. — Простите мне мою дерзость. Простите, что говорю это сейчас, когда вы в горе. Но вы понимаете, графиня, что теперь ваша семья в опасности?

Краем сознания Эржебета уловила слово. Семья. Это важно. Надо слушать.

— Вы знаете, что происходит в империи. Теперь, когда Ференц мертв, Рудольфу больше нет надобности щадить вас, графиня. И я сейчас далеко от Вены, не имею прежнего влияния при дворе, так что не смогу защитить вас.

Что говорит? Эржебета не могла долго сохранять внимание. Сознание снова медленно заволакивалось пеленою. Но Дьёрдь не сдавался:

— Все знают, что вы помогаете Иштвану Бочкаи, который воюет с короной. Это благородно, и это правильно. Но не добавляет вам привлекательности в глазах короля. Берегитесь, Эржебета!

Она не понимала, о чем говорит этот невысокий коренастый человек с грустно-властным взглядом. Как можно не помогать своему — венгру, аристократу, евангелисту?

— Король не станет карать вас за это. Евангелисты пока преследуются негласно, слишком много их в Венгрии. Судить, казнить кого-то из дворянства — значит сделать его мучеником, героем, дать в руки остальным знамя. Рудольф, при всей своей недальновидности, это понимает. Поэтому… — Дьёрдь оборвал себя, убедился, что графиня слушает, и продолжил: — Поэтому он ищет удобный повод. И вы его даете, Эржебета.

Она молчала. Не знала, что ответить. Какой повод? Что не так она делает?

— Не понимаете? — Лицо Дьёрдя стало суровым, взгляд — жестким. — Сколько девушек похоронено вокруг Чахтице, графиня? Сколько невинных душ загублено? Сколько людей повторяют страшные слухи о чахтицкой госпоже?

Вскинула пустые, тусклые глаза:

— Что вы хотите этим сказать?

— Церковь заинтересовалась вашей персоной, Эржебета! Отец Иштван Мадьяри, что из храма в вашем приходе, написал епископу. Он обвиняет вас ни много ни мало — в пытках и убийствах. Но самое страшное — он обвиняет вас в колдовстве. Начато тайное расследование. Сейчас такое время, Эржебета, нужно быть осторожнее. Скажите мне, это вы убиваете их?

— Да что ж вам все девки те покоя не дают, — устало проговорила графиня. — Померли, туда и дорога.

Дьёрдь положил руки ей на плечи, заглянул в глаза:

— Я поверю, только одно слово! Скажите «нет», и я поверю! Но если это так… Эржебета, умоляю, остановитесь! Я не хочу вас потерять. Но боюсь, что потеряю, если вы не будете благоразумны.

Теплота, искренняя забота, прозвучавшие в его голосе, что-то сломали, растопили в душе. По щекам графини потекли слезы.

— Нет-нет, милая, прошу, не плачь… — Голос Дьёрдя сделался еще ласковее. — Ты должна быть сильной, для детей. — Он взял ее руки в свои, поднял графиню из кресла, усадил на край кровати, сам сел рядом. — Сейчас зима, дорогая. Ветер свистит, снегом все засыпано. Холодные Карпаты, неуютные. И кажется, что жизнь окончена. Но скоро наступит лето, и потеплеет, и птицы запоют, и запахнет ягодой, и цветы будут радовать глаз. Ведь ты не сомневаешься, что оно настанет, лето?

Эржебета не вслушивалась в слова, ей хватало того, как успокаивающе звучал голос Дьёрдя. Эта ласковость утешала, а она так нуждалась в утешении, в сочувствии!

Графиня закрыла глаза, отдаваясь теплу, которым обволакивал голос Турзо. И даже не заметила, как Дьёрдь обнял ее, слегка покачивая, словно баюкая.

— Так и на душе, моя хорошая. Холод обязательно сменится теплом, ты верь. Не может человеческая душа жить пустой, без любви. Ты только не сопротивляйся, впусти новую любовь, и все будет хорошо. Ты так прекрасна, Эржебета, ты еще можешь дарить счастье и принимать его…

Дьёрдь говорил, не замолкая, укачивал Эржебету. Ловкие пальцы опытного любовника расстегнули пояс, расшнуровали корсаж…

— Не волнуйся, родная. Все будет хорошо. Я обо всем позабочусь. Тебе ничего не придется делать самой, тебе не надо будет никого бояться. Я ради тебя горы сверну…

Теплая волна уносила Эржебету все дальше. Дьёрдь покрывал ее шею поцелуями. Она не сопротивлялась. Забота, нежность… их так не хватало, так долго не было… Пусть…

Руки Дьёрдя ласкали ее грудь:

— Эржебета, я так тебя люблю…

То ли дело было в словах, произнесенных неверным голосом, то ли в том, что дыхание Турзо сделалось тяжелым, то ли что-то еще случилось. Но Эржебета очнулась. Открыла глаза, увидела перед собою чужое лицо. Услышала тихое хихиканье. Обернулась. Черный человек стоял у двери, насмехался над нею.

«Посмотрим, как сладок господский кусок…» — хохотал уродливый грязный крестьянин.

«Ты смотрела… ты тоже хочешь!» — кривлялся, размахивая плетью, брат Иштван.

— Пошел вон!

Откуда только силы взялись, отшвырнула тяжелого Дьёрдя, как кутенка.

— Да как ты смел? Теперь… теперь… когда тело Ференца еще не успело остыть…

Дьёрдь, раздосадованный тем, что добыча, над которой он уже торжествовал победу, ускользнула из рук, грубо возразил:

— Смею напомнить, графиня: ваш муж не только остыл, но уже и успел изрядно разложиться. Вонь в замке до сих пор стоит.

Черный человек зашелся в призрачном хохоте.

— Да ты на усыпальнице его готов был блудить! И меня взять хотел, когда я была почти мертвой. На другое ты и не способен!

Эржебета, даже не пытаясь привести в порядок платье, сползла с кровати. Дьёрдь засмотрелся на тяжело покачивающуюся пышную грудь, долго не мог отвести он нее глаз. А когда взглянул наконец в лицо графини, увидел лишь ярость и ненависть.

— Ты предал его! — прорычала Эржебета. — Подлец, Иуда!

— Я хочу взять на себя заботу о его вдове и детях! Разве это предательство? — Турзо выставил перед собою руки, словно защищаясь от несправедливых обвинений. — Эржебета, я ведь не блуд предлагаю! Выходи за меня. Я богат, знатен, влиятелен, я сумею защитить тебя. Ну прояви хоть раз в жизни благоразумие!

Вместо ответа графиня выхватила из-под подушки кинжал и, болезненно оскалившись, двинулась на Дьёрдя. Он и не подумал испугаться. Стоял, сложив руки на груди, улыбался снисходительно, словно наблюдал за игрой ребенка. И больше не было беззащитности в его глазах.

Это еще сильнее обозлило Эржебету.

— Будь проклят, предатель! — Она прыгнула вперед, целя в грудь ненавистного Турзо.

Он легко вырвал кинжал, отшвырнул, прижал графиню к себе:

— И это все, на что ты способна? А еще говорят, ведьма, лидерка… Нет, ты просто слабая женщина. И тебе нужна защита.

Дьёрдь толкнул Эржебету на кровать, навалился сверху.

— Все равно моя будешь! — сатанея от желания, рвал остатки траурного платья. — Это тебе надо? Знаю, бывал с другом Ференцем в походах, видел, как он с бабами обращается!

Эржебета не шевелилась, не сопротивлялась, лежала как мертвая. Турзо взглянул в ее лицо и отшатнулся, такое на нем было написано омерзение. Страсти как не бывало. Дьёрдь молча отпустил графиню, встал, направился к двери. Эржебета наблюдала, как Черный человек, пропуская Турзо, насмешливо поклонился.

У порога Дьёрдь остановился:

— В последний раз предупреждаю, графиня. Оставь девок в покое. Слишком многие в Вене на тебя зуб точат. Ну а я… — Он сделал многозначительную паузу, потом продолжил: — Я не могу допустить, чтобы твои поступки порочили евангелистов. Слишком многое поставлено на карту. — Уже открыв дверь, бросил небрежно: — И подумай над моим предложением. Пока оно еще в силе…

Дьёрдь ушел, а Эржебета еще долго лежала, бездумно глядя на голубой бархат балдахина. Здесь, под этим бархатом, она проводила с любимым горячие бессонные ночи. Здесь были зачаты их дети. Здесь они были рождены. И здесь ее только что чуть не изнасиловал чужой, постылый человек.

А она чуть не поддалась… мерзость, какая мерзость… хотелось отмыться в семи водах, оттереться песком, чтобы соскрести с себя его поцелуи и прикосновения. Эржебета сползла с кровати, на подгибающихся ногах подошла к окну. Уехал ведь? Должен был уехать.

Но нет. Никто не выводит его коня, не слыхать топота копыт. Вон и слуга его у галереи любезничает с дворовой девкой.

Дьёрдь остался в Чахтице. Как ни в чем не бывало. Как будто он тут был хозяином, а не Эржебета. Впервые она остро почувствовала собственную беззащитность. Умер Черный бей — нет у нее больше опоры в жизни.

Графиня завыла — сначала тихо, потом все громче. Упала на четвереньки, поползла куда-то — встрепанная, страшная, в изорванном платье, которое уже ничего не могло скрыть.

Такой ее и нашли дочери. Крикнули слуг, уложили в постель, позвали Дарволию, которая принесла зелье.

— Не плачь, мама. — Нежная Анна сама заливалась слезами.

— Прочь, прочь! — задыхалась графиня.

— Да куда же мы пойдем? — плакала Анна. — Теперь уж мы с тобою останемся, пока не поправишься…

Зелье не помогло: до вечера Эржебета билась в припадке.

Наутро она встала, как будто и не было болезни.

А на следующий день в замке пропала девушка.

Амалька была совсем юной — не больше четырнадцати. Она отличалась от других девок, широкоплечих, толстомясых. Эта была тоненькая, гибкая, обладала грацией дикого животного. В ее руках спорилась всякая работа. Челядь любила ее, цыгане заглядывались, когда Амалька шла по двору.

Через три дня Амальку нашли с перерезанным горлом, закопанной в сугроб под стеною замка. Все тело девушки было изуродовано укусами.

— Похоронить, — едва взглянув, приказала Эржебета. — А взамен другую привести.

Молча поклонившись, Фицко отправился исполнять распоряжение. Графиня удалилась в спальню, долго сидела перед зеркалом, придирчиво разглядывая свое отражение. И даже когда наступил вечер, все любовалась собою, поставив на столик свечи.

Лишь к середине ночи забылась тревожным сном. Проснулась резко, словно от толчка. Свет, лившийся в окошко, лишал покоя. Полнолуние…

Она встала, взяла со столика свечу, обошла задремавшую Дарволию — старуха не услыхала. Сама не зная, зачем, Эржебета вышла в коридор и побрела по нему как призрак. Вдруг вдалеке послышались шаги. Кто-то двигался навстречу графине.

Она опять действовала по наитию: спряталась в одной из многочисленных ниш, прикрытых дубовыми дверьми, потушила свечу, затаилась, почти не дыша, глядела в щелку.

По коридору плыл Черный человек. Неужели опять к детям подбирается, проклятый?..

Вдруг Эржебета поняла: тот, кто идет по коридору — не ее демон. Он совсем другой, и в капюшоне нет пустоты, там лицо спрятано. Да и зачем демону свеча?

Это явно был живой человек. Вор? Наушник церковный? Или просто цыган к девкам пробирается? Подойти бы к нему, схватить, крикнуть гайдуков и слуг… Но графиня, измученная нервным припадком, вдруг ощутила дикий страх. Переждав, пока другой Черный человек скроется за поворотом, она едва добрела до своих покоев и до утра дрожала в кровати, закутавшись в одеяло.

Наутро, когда Катерина с Анной пришли проведать ее, Эржебета потребовала:

— Уезжайте из Чахтице.

— Мама, мы обещали остаться, пока ты не поправишься, — возразила Анна.

— Уезжайте! Прокляну! — Графиня снова забилась в истерике.

— Ступайте, ступайте, чтоб ей хуже не стало. — Дарволия замахала на девушек руками.

Огорченные дочери вышли прочь. Эржебета вскочила, заметалась по комнате, словно зверь по логову.

— Позволь сказать, госпожа. — Мольфарка низко склонила голову в знак покорности. — Не сердись, но ты неблагоразумна. Прекрати все это, госпожа.

— Как? Как, Дарволия? Что я могу против крови? Это наказание мне, наказание…

— Все в твоей власти, госпожа. Это слишком опасно, недаром Турзо в замке остался. Он как паук — вьет паутину, караулит тебя. Одно неверное движение — и нет больше графини Надашди-Батори…

— Оставь, Дарволия… я не могу… лучше скажи мне: что там, за порогом смерти? Мне страшно, Дарволия. Ведь сорок четыре уже минуло. Кто знает, сколько жить осталось? Думала, уйду за Ференцем, и хорошо… Нет, жутко…

— Ты будешь жить долго, госпожа. Но только если прекратишь это…

— Нет! — Эржебета говорила быстро, словно бредила. — Послушай, послушай, Дарволия! А как мне жить, когда я постарею? Ведь это невозможно. Я не хочу жить старой, и не хочу умирать молодой… — Графиня закинула голову и звонко расхохоталась. — Это смешно, правда?

Колдунья подошла к Эржебете, обняла ее, принялась гладить по черным волосам, в которых не было ни единой нити седины:

— Успокойся, успокойся, моя добрая госпожа. Ты будешь жить долго-долго, юная и прекрасная. Только прекрати это. И выпей крови. Тебе снова надо лечиться…

— Опять дьявол стал ходить к хозяйке, — говорила Агнешка.

— А может, это сам граф? — Пирошка таращила глаза. — Вылезает из склепа да идет к женушке.

Черного человека хоть по разу видали уже почти все слуги. Только никто не решался подойти к нему. Поговаривали, что это любовник Кровавой графини — Сатана.

Одна за другой в Чахтице пропадали девушки. Теперь распоясавшаяся убийца даже не ждала полнолуния.

И по-прежнему в замке жил Турзо — то ли гость, то ли наблюдатель, то ли молчаливый страж.

— Где сейчас те бедняжки? — вздыхала Пирошка, услышав весть об исчезновении очередной служанки.

— Известно где, — фыркала Агнешка. — В сугробах да ямах. А кровь их на графинину молодость ушла.

Неугомонные бабы недавно опять подобрались к заветному подвальному окошку и увидели, что Эржебета вновь принимает кровавые ванны.

И точно: вскоре девушек нашли, сразу шестерых. Кто-то скинул несчастных с отвесной замковой стены — там, где начинался обрыв. Тела не долетели до дна, лежали у края. С великим трудом гайдуки достали трупы.

— В лесу похоронить, без отпевания, — равнодушно бросила графиня. — Нанять новых девок.

Но все меньше находилось желающих служить в Чахтице. Теперь крестьяне запирали дочерей, когда в деревне появлялись прихвостни Эржебеты. Служанок в замке не хватало, нанимателям приходилось ездить все дальше и дальше — в места, до которых не дошли слухи о чахтицкой госпоже…

Эржебета же так и не оправилась до конца после смерти мужа. Все время была раздражена, напряжена. В каждом движении, в каждом взгляде сквозила тревога и даже страх. Но красота ее цвела по-прежнему.

— Уезжайте. — Она то умоляла дочерей, то грозила им проклятием, то кричала как безумная. — Уезжайте!

— Мы не можем, мама, — объясняла терпеливая Анна. — Мы должны дождаться, пока тебе станет лучше. Пожалуйста, не кричи…

Вопли Эржебеты, ее угрозы слышала вся челядь.

— То ли не хочет убивать при дочерях, то ли боится кого из них убить, — говорила Агнешка. — Совсем одурела графиня наша…

Эти слова оказались пророческими: одним холодным январским утром исчезла Урсула.

— Знать, графиня наша собственную дочь убила, — шептала заезжим торговцам Агнешка. — Пропала девка-то…

Эржебета словно закаменела. Не говорила ни слова, ходила, стиснув зубы. Но приказала разыскивать дочь. Круглые сутки гайдуки и цыгане обшаривали окрестности. Фицко со своими псами бродил вокруг замка и по нему. Горбун и нашел Урсулу. Тело девушки оставили в самом замке. Туго скрученное веревкой, окоченевшее, оно стояло в нише, где недавно Эржебета пряталась от Черного человека.

Фицко снял веревки, принес Урсулу в комнату графини, положил на кровать, молча вышел. Горло девушки было перегрызено, как будто на нее напал волк, а тело изуродовано бесчисленными укусами.

Словно вымер замок. Слуги не осмеливались громко говорить, все попрятались по комнатам и углам. Никто не решался потревожить графиню, сидевшую над своею мертвой дочерью.

Горе не старило Эржебету — она была все так же молода и красива. Ни слезинки не пролилось из черных глаз, ни стона не вырвалось из груди. Может, и не было его, горя?..

Наступила ночь. Дорка внесла свечи и тут же вышла. Графиня продолжала смотреть на Урсулу. Как вдруг что-то словно надорвалось в душе.

— Девочка моя, доченька, прости…

Обняла покойницу, баюкала, пела колыбельные. Гладила русые, слипшиеся от крови волосы.

— Погоди, моя милая, их надо расчесать. Чтобы мамино солнышко было красивым…

Разбирала покрытые ржавчиной пряди, отирала пятна с лица, плакала, глядя на изорванную девичью шею.

— Больно, доченька? Сейчас мама прикроет, и больше не будет больно.

Ринулась к шкатулкам с драгоценностями, торопливо расшвыряла украшения, достала тяжелое, широкое ожерелье — под горло, словно ошейник.

— Вот так. Так не больно, правда?

Доставала из шкафов лучшие свои одежды, наряжала Урсулу, кутала в шелка и бархат, словно с куклою играла. Натерла покрытые укусами щеки румянами, подвела глаза сурьмою.

— Моя красавица…

— Мама? — В комнату вошла Анна, печальная, бледное лицо залито слезами.

Она застыла на пороге, увидев, что делает Эржебета.

При появлении старшей дочери тихое безумие графини сменилось буйством. Она вскочила и, скрючив пальцы, бросилась на Анну, желая задушить ее. В глазах горела жажда убийства.

В комнату вбежал Турзо, схватил Эржебету, оттащил от дочери:

— Вам мало гибели одного ребенка?

— Не троньте маму, мама не в себе, — заплакала Анна.

Графиня бесновалась, пока Анна не вышла. Потом затихла, снова склонилась над Урсулой.

«Об этом не должны знать при дворе», — думал, уходя, Дьёрдь. Слишком удобный случай очернить евангелистов Венгрии. В глубине души Турзо признавался себе: это не главная причина, по которой он готов покрывать Эржебету. Их было много, и не поймешь, какая важнее: память о старой дружбе, чувство вины перед покойным Ференцем, любовь к Эржебете или что-то еще? И все же он еще не был уверен, что убивает именно графиня. Вернее, изо всех сил не хотел верить…

Сразу после похорон Урсулы обе старшие дочери с мужьями и челядью покинули Чахтице. Следом уехал и Дьёрдь. Замок погрузился в уныние и траур.

## ГЛАВА 9

Владивосток, май 2012 года

— Куда теперь? — спросил Чонг, когда мы сели в машину.

— В психушку, наверное.

— Решил добровольно сдаться? — сочувственно взглянул китаец. — Молодец, давно пора.

Я не видел никакого смысла в переругивании с бесноватым, поэтому молча взялся за айфон. Чонг немного подождал, не получив реакции, высунул голову из окна и принялся ловить языком капли дождя.

Дозвонившись до Катыниной, я узнал, в какой клинике лечат ее мужа, и попросил, чтобы Александра Вениаминовна договорилась о допуске для нас. Женщина, видимо, испытывала к нам безмерную благодарность за поимку блудного супруга и избавление ее от страхов. Она попросила дать ей пятнадцать минут. Перезвонила еще раньше и сообщила, что нас ждут.

— Я уговорила главного врача ответить на ваши вопросы. Может, вы сумеете выяснить, что произошло с Денисом. Кто-то же его похитил. — Катынина разительно переменилась, стала на удивление здравомыслящей особой. Как будто и не устраивала в моем офисе истерики, и не отпаивалась коньяком. — Кстати, деньги за услуги переведены на счет, — добавила она. — Ваш секретарь предоставила мне реквизиты. Спасибо огромное!

— Нормальная такая баба оказалась, — проговорил я, распрощавшись с нею. — А ты ее сожрать хотел.

— Не сожрать. Только попробовать, — поправил Чонг из-за окна.

«Паджерик» тронулся с места. Азиат продолжал торчать наружу, вывалив язык, словно собака.

— Засунь голову обратно, — приказал я.

Не то чтобы меня волновала сохранность упыриной башки — даже лучше, если бы ее снесло встречной машиной. Хуже, если бы эту красоту заметили гибэдэдэшники.

— Я знал, знал, что ты за меня переживаешь, Ванюська, — умиленно произнес Чонг, возвращаясь в салон. — Так зачем мы едем в психушку?

— Это не совсем психушка, это частная клиника для лечения пациентов с нервными расстройствами. Богатых пациентов, конечно.

— Как ни назови, смысл один — психушка, — отмахнулся китаец.

Тут я был с ним согласен. Если есть деньги, можно сколь угодно долго лечиться в таких вот клиниках. Пока не убьешь кого-нибудь, к примеру. Лишь тогда государство обратит на тебя внимание и упечет в настоящий дурдом. Хотя тоже не факт.

Клиника находилась за городом, в санаторно-курортной зоне: пара десятков окруженных забором аккуратных коттеджей посреди соснового леса, в ста метрах берег моря.

— Шикарно живут психи, — присвистнул Чонг, закуривая. — Чувствуешь, воздух какой? Это ж лучше всяких заграниц! Как закончим дело, приеду сюда отдыхать.

— Тут тебе самое место.

У ворот я назвал подошедшему охраннику фамилию, получил пропуск и въехал на территорию лечебницы.

Нас встретил главврач — респектабельного вида пожилой мужик, представился Сергеем Сергеевичем.

— Александра Вениаминовна, тэк скээть, предупреждала о вашем визите, — сказал он. — И просила дать любую информацию, которая вам понадобится. Я понимаю, розыск и все такое. Но хочу предупредить, тэк скээть: только в рамках того, что допускает медицинская этика. Информацию, которая разглашает врачебную тайну, придется получать через законную процедуру.

— Да мы многого не просим. Просто хотели узнать диагноз и повидаться с пациентом. Это можно?

Сергей Сергеевич задумался, снял очки, тщательно протер стекла, водрузил обратно на нос. Чувствовалось, что он взвешивает каждое слово:

— Денис Иванович официально не признан недееспособным. Он, тэк скээть, просто находится на лечении по поводу невроза. Это частое явление среди людей, занимающихся, тэк скээть, большим бизнесом. Стрессы, умственное напряжение, неправильный режим — все это подрывает нервишки, тэк скээть. Ну ничего, мы Дениса Ивановича поправим, подлечим, быстро на ноги поставим…

— То есть я правильно понимаю: никакого психического заболевания нет?

— Молодой человек, — снисходительно процедил Сергей Сергеевич, — ведь вы не специалист в нашей области, так? Вы, тэк скээть, в другой сфере специализируетесь. Ну так поверьте профессионалу: все именно так, как я говорю. Я же не ставлю под сомнение вашу способность… тэк скээть… что вы там делаете? Допустим, вашу способность драться.

Главврач явно что-то недоговаривал. Вернее, он вообще не сказал ни слова правды. Это было понятно: Александра Вениаминовна, конечно, платила за содержание мужа, но главным-то в семье оставался Денис. Тем более что он продолжал считаться дееспособным. А вдруг и вправду завтра в себя придет? Что он сделает с милейшим Сергеем Сергеевичем за разглашение диагноза?

— Хорошо. В таком случае, можно нам его увидеть?

— Понимаете, — затуманился доктор, — ему, тэк скээть, предписан покой. Денис Иванович отдыхает после процедуры.

— Что ж за дуры ваши процедуры? — вмешался вдруг Чонг, который до этого стоял рядом и спокойно слушал словоизлияния Сергея Сергеевича.

Его нелепое высказывание до того удивило главврача, что тот снова принялся протирать очки:

— Что, простите?..

— Слышь, ты, инженер человеческих душ! — продолжал вдохновенно хамить китаец. — Фрейд, мля, недорезанный! Ты кому баки затираешь? На кого, тэк скээть, батон крошишь, убогий?

Он двинулся на главврача, который попятился и испуганно попросил меня:

— Пожалуйста, успокойте своего друга!

— Не могу, — мстительно ответил я. — Мой друг страдает тяжелой формой невроза. Можно сказать, прибыл по адресу. Профессионалу виднее, как с ним справиться.

— Стрессы, умственное напряжение, неправильный режим, — визжал Чонг, наступая. — Нервишки ни к хренам собачьим, тэк скээть. Скажите, доктор, может, мне норсульфазолу с пирамидоном попринимать, а? Видите, видите, как зрачки расширены? — В зрачках китайца вспыхнули желтые огни. Он навис над невысоким Сергеем Сергеевичем: — Стоять! Смирно! В глаза смотреть!

Некоторое время Чонг гипнотизировал несчастного врача взглядом. Тот пребывал в оцепенении, словно кролик перед удавом. Наконец азиат спросил:

— Так какой диагноз у Катынина?

— Активный психоз, — проблеял доктор, — галлюцинации, параноидный бред. Шизофрения, безусловно…

— Как лечение?

— Ни один нейролептик не улучшает состояния, психотерапия тоже не действует. Так что можно сказать, лечение пока не подобрали.

— Ладно, — кивнул Чонг. — Веди к нему.

Сергей Сергеевич послушно затрусил впереди, мы пошли следом. Нельзя не признать, иногда упыриные способности оказываются полезны в расследовании, думал я.

Главврач привел нас к одному из коттеджей, возле дверей которого стоял охранник. Кивнул ему:

— Все в порядке, это со мной.

Мы вошли в дом. Внутри нас встретила симпатичная медсестричка.

— Ирочка, проводите гостей к господину Катынину, — сказал Сергей Сергеевич.

— А тебе пора, — тихо подсказал Чонг.

— А мне пора, — покладисто согласился доктор и вышел.

Девушка повела нас по коридору, в который выходило несколько комнат, самых обычных. Насколько я смог рассмотреть в приоткрытые двери — там были гостиная, спальня, бильярдная, столовая. Коридор заканчивался еще одним помещением, очень напоминающим то, где Чжан держал Джанджи. Такая же непробиваемая пластиковая стена, внутри — никакой мебели, кроме белоснежного тюфяка и нескольких подушек, на стенах мягкая обивка, чтобы больной не смог навредить себе.

Я поискал глазами пациента, не нашел и спросил:

— Где Катынин?

— Вон — Ирочка показала наверх.

В стены под потолком была вделана перекладина вроде турника. На ней, зацепившись согнутыми в коленях ногами и обняв себя, висел Катынин.

— Больной требовал предоставить ему такой насест. Не успокаивался, пока не пошли навстречу, — извиняющимся тоном пояснила медсестра.

— А ему это не вредно? — удивился я.

Ирочка пожала плечами:

— Пока не сделали турник, он все время стоял в углу на голове и кричал. Часами. И знаете, что странно? При этом у него не менялись ни артериальное, ни внутричерепное давление. После нескольких обследований Сергей Сергеевич приказал установить перекладину.

— Правильно, — вмешался Чонг, подбираясь к девушке сзади. — Может, он йог, в конце концов. Или инопланетянин с Ка-Пэкса.

Он жадно вдыхал запах Ирочкиных волос, облизываясь, словно собака при виде кости. Я нахмурился, показывая, что не стоит снова испытывать мое терпение. Не обращая внимания, китаец принялся водить руками вокруг девушки, словно обнимая ее.

Медсестра испуганно оглянулась и тут же попала под обстрел Чонговых упыриных чар. Вскоре она впала в состояние сомнамбулы.

— Ее-то на фига? — терпеливо поинтересовался я.

— Так, на всякий случай, — неопределенно ответил клоун.

Он отошел от Ирочки, которая подалась следом, постучал в прозрачную стену:

— Эй, недокиан-ши! Расскажи нам что-нибудь хорошее!

Катынин продолжал висеть неподвижно.

Чонг хватил кулаком по пластику:

— Слышишь меня, бэтмен-недоделок? Отзовись, говорю!

Денис принялся мерно раскачиваться вниз головой. Потом сделал лихое сальто, приземлился и неторопливо двинулся к нам. Прижался лицом к пластику. У него были безумные глаза с прожилками лопнувших сосудов. Он стоял так довольно долго, рассматривая нас.

— Ну и чего ты молчишь, растение? — издевался Чонг.

Вдруг Катынин раскрыл рот, из горла вырвалось шипение, потом отрывистый шепот:

— Когда зверобог призовет тебя…

Шизофреник развернулся, пошел вглубь комнаты. Поравнявшись с перекладиной, легко подпрыгнул с места, зацепился ногами, повис и замер в неподвижности, как уродливый кокон какого-то огромного насекомого.

— Ты это слышал? Опять зверобог, — пробормотал Чонг. — Что бы это значило…

— Пошли отсюда.

В клинике больше нечего было ловить. Я зашагал к выходу.

— Секунду, — бросил китаец и о чем-то тихо спросил все еще загипнотизированную Ирину.

Девушка так же тихо ответила. Чонг кивнул, щелкнул пальцами перед ее носом и поспешил за мной.

— Странно получается, — рассуждал я по дороге к воротам, — исчезают упыри, возвращаются обращенными в зверей. Исчезают люди, возвращаются с замашками упыря. Выходит… выходит, это могут быть звенья одной цепи? Может быть такое, чтобы кто-то проводил эксперименты и над людьми, и над упырями?

В голове крутилась какая-то мысль, готовилась сформироваться… как вдруг я понял, что рассуждаю сам с собой. Чонг исчез, и я понятия не имел, как упустил его из виду.

— Ох ты черт, этот псих сейчас всех психов на уши поставит…

Я двинулся вдоль коттеджей, отыскивая следы неугомонного азиата. И вскоре нашел: на крыльце одного из домиков сидел явно зомбированный охранник. Мужик смотрел в одну точку, раскачивался и что-то бормотал. Рядом топталась медсестра, она была примерно в таком же состоянии. Я ворвался в коттедж, захлопал дверьми, заглядывая во все комнаты.

В одном из помещений обнаружилась изможденная женщина неопределенного возраста. Она сидела у стены, бессильно уронив на колени тощие руки, покрытые черными кровоподтеками. Наркоманка.

Девица смотрела на что-то, не видное мне из-за двери, в глазах ее застыл ужас.

— Скрип-скрип, — раздавалось оттуда, — клац-клац…

Выхватив кольт, я шагнул вперед и прикрыл собой наркоманку. Она тихо завыла и рухнула в обморок.

— Скрип-скрип, клац-клац…

Я увидел в глубине комнаты узенькую винтовую лестницу, ведущую на чердак. Оттуда медленно спускалось нечто странное. Тело вроде бы человеческое, но изломанное до невозможности. Локти и колени были вывернуты в обратную сторону, позвоночник изогнут горбом, шея свернута на сто восемьдесят градусов, так что лицо смотрело в потолок. Существо клацало длинными черными когтями и ползло вниз, напоминая то ли уродливую ящерицу, то ли гигантскую саранчу, а скорее — призрака из японских фильмов. Думаю, ими Чонг и вдохновлялся при создании образа.

Я прицелился ему в голову:

— Все, ты меня достал!

Монстр сжался в комок, мячиком скатился на пол. Встряхнулся, дернулся. Затрещали, вставая на место, кости и суставы, Чонг принял свой обычный вид.

— Ну и на хрен ты запугивал девчонку? — спросил я, не опуская револьвера.

— Да я ей помог! — заныл китаец. — Теперь, после таких глюков, она больше за шприц точно не схватится!

Замечательно! Вот это диапазон! Из педагога Чонг переквалифицировался в нарколога. Я опустил кольт.

— Ладно, пошли. Надеюсь, с ней все будет в порядке. Чонг склонился над девушкой, оттянул веко, заглянул в глаз, зачем-то дунул в нос и сказал:

— Она спит. Ей сейчас хорошо, поверь моему опыту. Спустя пять минут мы покинули клинику. Думаю, все ее обитатели должны были вздохнуть с облегчением.

В машине Чонг достал планшетник, проверил электронную почту и связался с мастером Чжаном. Новости не порадовали, впрочем, это уже стало привычным в последние дни.

Исчезли еще два киан-ши. Теперь — охранники из дома Чжана. Вечером сдали дежурство, а потом пропали.

Через час мы уже были на месте.

На этот раз я заявил, что не буду доверять службе безопасности клана. Прозвонил мобильники пропавших. Ничего. Опросил всех, кто находился вчера в доме. Безрезультатно. Прошел в аппаратную и сам проверил камеры. Все как обычно. Чонг в это время сидел рядом, внимательно наблюдал, но не вмешивался.

Когда стало ясно, что никаких зацепок я не обнаружу, в углу аппаратной засветился монитор.

— Как дела, Иван? — вежливо спросил мастер Чжан.

— Да никак. А у вас?

Мартышка на его плече гордо приосанилась.

— Есть некоторые результаты. Наши ученые выяснили, что соединение серебра не только обнажает истинную сущность киан-ши, но и ослабляет вампирическую энергетику.

Ну, мужик, ну поразил! Это и без упыриных ученых любой чистильщик знает. Но не успел я это сказать, как мастер Чжан добавил нечто, заставившее меня задуматься:

— Оно как бы обеззараживает кровь киан-ши.

Наконец меня шибанула та мысль, которая все крутилась в голове и не успела оформиться из-за очередной выходки Чонга.

— Так может, ее потом вливали людям?! Ну а иначе зачем обеззараживать упыриную кровь? Какой еще в этом может быть смысл?

Мартышка возбужденно завопила.

— И тогда… — начал Чонг.

— И тогда кровь киан-ши не убьет человека…

— Но вполне возможно, что человек приобретет некоторые черты, свойственные только киан-ши, — подытожил мастер Чжан. — Что ж, я доволен. Это очень хорошая версия.

— Надо бы вашим ученым обследовать Катынина, — предложил я.

— Да, я это устрою.

— А мы пока смотаемся в головной офис его компании, поработаем с сотрудниками. Может, удастся выяснить, куда он пропадал.

— Еще зверобоги, — напомнил Чонг. — И Джанджи, и Катынин что-то говорили о зверобогах.

Обезьяна прикрыла глаза ладошками.

— Зверобоги?.. Интересно… — протянул глава клана. — Этим я займусь сам.

Его реакция показалась мне подозрительной, поэтому в машине я на всякий случай позвонил отцу Константину, рассказал то же, что мастеру Чжану. Мало ли, кто их знает, как они там, наверху, инфой делятся.

— Интересно. Спасибо, чадо. Я сам разберусь, — коротко ответил батюшка.

Это меня совсем уж насторожило, следующий звонок я сделал Маше и поручил ей собрать о пресловутых зверобогах всю возможную информацию. Потом связался с Катыниной и договорился о встрече на следующий день. Александра Вениаминовна охотно согласилась.

— Буду ждать вас на фирме в девять утра.

Несмотря на то что она так и не сумела официально меня нанять, наши интересы пока совпадали.

— Давай возьмем с собой твою красотку-секретаршу, — предложил Чонг.

Я подозрительно покосился на него:

— С чего бы это?

— Представляешь, сколько народу в офисе Катынина? Мы там на неделю завязнем. Пусть помогает.

Вообще-то идея была здравая. Если, конечно, китаец не замышлял очередную мелкую пакость. Я прикинул и решил, что вряд ли. Маше в моем присутствии ничего не грозило. А уж как она всегда рвалась помочь… Наверняка ей должно было понравиться.

Так и вышло. Девушка была на седьмом небе от счастья — как же, настоящее дело, связанное с поиском упырей!

Ночь прошла без приключений, не считая того, что Чонг вдруг показал себя горячим поклонником Children of bodom, и до часу исполнял их песни:

…Degenerate, throwing the wreck of life.
Someone is spilling your own blood…[15] —

лился в приоткрытую форточку его внезапно брутальный голос.

Наконец меня достали его экзерсисы, я позвонил и рявкнул в трубку:

— Заткнись, иначе стрельбу по висящей мишени устрою!

— Нет в тебе духа авантюризма, — посетовал долбаный псих. — И мужественности тоже нет. Хорошо, будь по-твоему…

Он заткнулся. На несколько минут воцарилась блаженная тишина, потом вдруг мерзкий фальцет завыл:

В ту ночь, что я нужна была, ты подарил мне два крыла…

Я вздохнул, достал револьвер, подошел к окну, прицелился в дерево и выстрелил — профилактики ради. Пуля сбила ветку с макушки. Не помогло.

Я твой ангел, ангел земной.
Позови, и я с тобой…[16] —

заливался придурок.

Пришлось признать: раньше было лучше, — и захлопнуть форточку. Чонг мстительно довел песенку до конца, только потом замолк окончательно.

Утром мы отправились в офис «ЗАО Катынин & С°». В девять Александра Вениаминовна уже ждала нас в холле первого этажа.

Здание действительно было огромным. Представив, сколько здесь работает народу и каких трудов будет стоить всех опросить, я порадовался, что взял с собой Машу.

— Предлагаю устроиться в кабинете Дениса, — сказала Катынина. — Вызовем туда инспектора по кадрам, личного секретаря, чтобы вам удобнее было определиться, кого опрашивать.

— Кстати, а кто такой этот «Ко»? — спросил я, когда мы поднимались в лифте.

— Этот самый загадочный «Ко» вполне мог похитить вашего супружника, — прогнусил Чонг. — Может, ему не нравилось быть только «Ко».

— Это я, — ответила Александра Вениаминовна. — Контрольный пакет акций у Дениса, у меня двадцать процентов. Остальные распределены между советом директоров.

— Так это меняет дело! — воскликнул Чонг. — Может, это вам надоело быть «Ко»? Может, вы муженька-то и того?..

Лифт остановился, бесшумно распахнул сверкающие двери. Мы вышли и зашагали по широкому светлому коридору.

Катынина грустно улыбнулась:

— В этом нет никакой необходимости. Боюсь, контрольный пакет и так перейдет ко мне. — Она достала из сумки пухлую подшивку каких-то листов, протянула Чонгу. — История болезни. Денис смертельно болен. У него рак легких в последней стадии.

Китаец принялся с вдумчивым видом листать бумажки. Потом произнес:

— Вроде правда. Хотя это надо отдать спецам, пусть разбираются.

— Теперь понимаете? Зачем мне было похищать Дениса? Надо было просто подождать…

— Скажи Чжану, пусть его доктора учтут это при обследовании Катынина, — шепнул я Чонгу.

Мы расположились в кабинете генерального. Александра Вениаминовна вызвала личного секретаря Дениса — немолодую подтянутую даму. Та выслушала распоряжения и начала активно рулить процессом.

Для начала прибыла директор по персоналу, а проще — кадровик, и объяснила нам структуру фирмы, предоставила списки работников. Изучив их, я набросал вопросы, которые необходимо задавать людям, и отправил Машу в отдел продаж. Чонгу достались маркетинг с рекламой — я надеялся, что креативный упырь найдет общий язык с тамошними работниками. Александра Вениаминовна отправилась по делам фирмы.

Я попросил кадровичку не уходить далеко, а для начала занялся секретаршей.

— Скажите, пожалуйста, Светлана Павловна, как давно вы работаете у Катынина?

— Месяц.

— Почему уволилась предыдущая помощница, не знаете?

— Она не уволилась, — ответила дама. — Она погибла в автокатастрофе. Генеральный дал заявку в кадровую службу и так вышел на меня.

Я сделал пометку. Выяснить про катастрофу.

Больше ничего интересного не узнал. Секретарша не заметила за начальником никаких странностей, кроме того, что он был очень нервным человеком. Неудивительно, учитывая то, что жить Катынину оставалось считаные недели, а то и дни. Ни подозрительных личностей, ни загадочных разговоров по телефону дама тоже не припомнила.

Кадровичка Марта Семеновна, строгая женщина лет тридцати пяти, оказалась осведомлена гораздо лучше. Она работала в «Катынин & С°» уже пятнадцать лет, с самого возникновения фирмы, сделала карьеру от офис-менеджера до директора по персоналу и отлично знала всю подноготную каждого работника. Явилась с ноутбуком, удобно расположилась за столом и принялась выдавать весьма любопытную информацию.

— Да, к сожалению, секретарь Дениса погибла в автомобильной аварии. Чудесная была девушка, отличный специалист. Проработала в фирме десять лет.

— Скажите, вы замечали за Катыниным какие-нибудь странности? Особенно в последнее время? Или, может быть, в его окружении появились какие-нибудь подозрительные люди?

Марта Семеновна достала из кармана пачку «Собрания», закурила, откинулась на спинку стула:

— Странности есть у каждого человека, Иван. А уж у смертельно больного… — Она понизила голос: — Вы же знаете, у Катынина онкология. Последняя стадия, метастазы… — Кадровичка с сомнением взглянула на сигарету, подвинула пепельницу, торопливо затушила. — Все никак не могу бросить… Так вот. Он объездил все клиники мира. Платил бешеные деньги врачам. Денис Иванович очень богатый человек, может позволить себе любое лечение. За последний год перенес три операции. Но ничего не помогало. Болезнь возвращалась. И тогда появился этот экстрасенс…

А вот это уже было интересно. Очень интересно.

— Можно с этого места подробнее?

Выяснилось, что месяца два назад Катынин привел в офис мужчину, который представился экстрасенсом, магистром темных наук.

— И кем-то там еще, — сказала Марта Семеновна. — Я не запомнила, если честно. Звали его Роман Романов. Черномазый такой, на цыгана похож.

Генеральный, по ее словам, доверял экстрасенсу безоглядно. Тот обещал вылечить его болезнь. Катынин даже приказал составить с ним договор о консалтинговых услугах.

— А Александра Вениаминовна? Она как к этому отнеслась?

— Думаю, не придала значения. Он быстро пропал.

— Как пропал? Куда?

— Понятия не имею. — Марта Семеновна виновато пожала плечами. — Его нет уже с месяц.

— А точнее не можете сказать?

— Сейчас подниму свои записи. — Кадровичка полезла в ноут, пощелкала клавишами и сказала: — Двенадцатого апреля он в последний раз пришел ко мне, чтобы продлить договор. С тех пор я его больше не видела.

Это показалось мне любопытным.

— А когда погибла секретарша Катынина?

— Четырнадцатого апреля.

Совпадение? Кто его знает… По крайней мере, есть с чем работать.

— Скажите, Марта Семеновна, кто из персонала был наиболее близок с Катыниным? Может, он дружил с кем-то? В бильярд играл, выпивал по вечерам или еще что?

— Еще что — точно не было, — понятливо усмехнулась кадровичка. — Денис Иванович был примерным семьянином. Или казался… А вот дружил он с начальником отдела продаж, Игорем Левченко. Они одноклассники.

— Могу я с ним поговорить?

— Не можете. Игорь Олегович умер. Внезапная остановка сердца. Мы долго не могли поверить, очень здоровый был человек, спортсмен.

— И когда это произошло? — Я угадывал ответ.

— Недавно. В начале апреля.

Становилось все интереснее. Я прямо спросил у Марты Семеновны, не погибал ли кто-то еще на фирме. Оказалось, погибали. В начале марта личный водитель генерального напился и вывалился из окна своей квартиры с девятого этажа. Разбился, конечно. Любопытно, что парень был убежденным трезвенником. В конце марта катынинского личного телохранителя насмерть забили в подъезде наркоманы. Как пишут в протоколах, мужик получил травмы, несовместимые с жизнью. Странность заключалась в том, что телохранитель был вооружен, к тому же имел черный пояс по карате-до. Хотел бы я увидеть тех наркоманов, которые сумели справиться с таким бойцом…

Я долго еще беседовал с кадровичкой, потом взял у нее данные погибших и загадочного экстрасенса. Распрощавшись с Мартой Семеновной, позвонил Катыниной.

— Александра Вениаминовна, почему вы не рассказали мне про экстрасенса Романова?

— Вы не спрашивали. Он работал с мужем совсем недолго, потом куда-то исчез. Понимаете, когда случается такое горе, готов верить кому угодно — врачам, целителям, шарлатанам…

— Ясно. И еще: в последнее время никто из ваших знакомых, родственников, может, прислуги не погибал?

— Да, к сожалению. Лечащий врач Дениса, две недели назад. Сердечный приступ. Молодой еще был мужчина. И горничная. Она пропала в апреле, а недавно нам сообщили, что нашли в лесу ее труп.

Я пообещал Катыниной сообщить, если выясню хоть что-нибудь. Тут вернулась Маша.

— Как успехи? — спросил я.

— Вот записи. — Девушка положила передо мной несколько листочков. Сверху высыпала ворох разноцветных прямоугольников. — А вот визитки. С горячими просьбами позвонить вечерком…

Я покосился на ее довольное лицо:

— Понятно. Ладно, визитки тоже оставлю. Вдруг кто из этих деятелей понадобится. А вообще как, по ощущениям?

— По ощущениям — ничего особенного. Только вот внезапная смерть начальника отдела продаж…

Я кивнул:

— А тут вообще высокая смертность среди приближенных к Катынину. Эпидемия какая-то просто. Поехали в офис, там еще поработаем.

Пожалуй, мы сделали здесь все, что могли. Только Чонг все не возвращался, пришлось отправляться на поиски.

Из отдела маркетинга доносились женский смех и восхищенные восклицания. Видимо, клоун все же наконец нашел применение своему актерскому дарованию.

Я хотел было позвонить Чонгу, но тут он собственной персоной вырулил из кабинета, обнимая за талии двух хорошеньких девиц — блондинку и брюнетку. Они заливисто хохотали, влюбленно глядя на китайца, и, казалось, даже не замечали, что его руки постепенно смещаются все ниже.

— Не поверите, милая Маргарита, — доверительно говорил азиат, склоняясь к брюнетке так, что едва не упирался носом ей в шею. — Деньги, бизнес, контракты… это так утомительно… Так хочется убежать, убежать от всего этого кошмара. На Гоа, например… нет, в Индонезию. — Он обернулся к блондинке. — Что вы думаете об Индонезии, Анастасия?

Девушки закатили глаза, а Чонг вдохновенно продекламировал:

Моя любовь — палящий полдень Явы,
Как сон разлит смертельный аромат…[17]

— А он молодец, — шепнула мне Маша. — Видно, читает много.

— А что ему еще делать? — так же шепотом ответил я. — Он бессмертный.

Азиат между тем продолжал радовать девушек эрудицией. Проговорив завершающие строчки:

То будет смерть. — И саваном лиан
Я обовью твой неподвижный стан,[18] —

китаец крепко прижал обеих девиц к себе. Те радостно завизжали, не подозревая, насколько точно эти стихи предсказывают их будущее, реши они «отдохнуть» с Чонгом.

Наконец упырь заметил нас с Машей и воскликнул:

— Друзья мои, вы пришли! Дамы, знакомьтесь: Иван да Марья! Иван — мой…

— Шурин. Брат его жены, — скучно сказал я. — У них четверо детей. Очень славные малыши, только немного косоглазые. Кстати, как вы относитесь к китайской кухне? Моя сестра с Чонгом держат ларек горячей лапши на углу Спортивной и Школьной. Приходите, будем рады.

Блондинка с брюнеткой быстро отлипли от китайца и с возмущенным видом ретировались обратно в отдел.

— Ну зачем так обламывать? — приуныл Чонг.

— Девушек обманывать нехорошо. — Погрозила пальцем Маша.

— Вот-вот, — подхватил я. — Обещаешь богатство и большую любовь, а у самого ни бабла, ни…

— Хватит! — перебил китаец. — Бабла у меня как раз валом, чтоб вы знали. Киан-ши богатый клан. Только куда его тратить? Раз в жизни хотел отдохнуть, и тут дорогие друзья подгадили…

Он надулся и молчал до самого офиса. Оживился только раз, услышав по радио в новостях:

— Брюс Теннисон, вокалист известной группы «Uranium Maid», перегрыз горло бас-гитаристу Стену Харрисону. Многочисленные фанаты и охрана долго не подозревали, что происходящее на сцене — реальность, а не постановка. Группа известна своим эпатажным поведением во время концертов…

— Вот это я понимаю, вот это обдолбился, — одобрительно заметил Чонг и снова заткнулся.

Когда мы приехали в офис, выяснилось, что лифт не работает. Пришлось идти пешком на десятый этаж, поминая добрым словом владельца здания, который экономил на капремонте.

Я открыл дверь ключом, вошел, и тут в приемной зазвонил телефон.

— Сейчас возьму, — заторопилась Маша.

— Мне за тебя нетрудно поработать, — проворчал я, делая шаг к ее столу.

Дальше все события происходили так стремительно, что уместились в несколько секунд.

В кабинете раздался звонкий щелчок.

Я ощутил, как что-то подхватывает меня и с невероятной силой швыряет в окно.

Выбив своим телом стекло, я рухнул вниз, с десятого этажа.

Рядом раздался визг Маши, и я понял, что девушка тоже вылетела из окна.

В спину дохнуло нестерпимым жаром, ударило взрывной волной.

Кто-то громко кричал внизу.

К моему лицу неотвратимо приближался асфальт.

Я мысленно попрощался с жизнью и Машей.

В полуметре от земли что-то подхватило меня поперек спины и предотвратило падение.

Я тут же завертел головой и с облегчением понял: Маша тоже в порядке.

Покосившись на своего нежданного спасителя, я увидел покрытого копотью нетопыря, который висел в воздухе, размахивая кожистыми крыльями. Мы с Машей, как два щенка, болтались у него под мышками. Ну да, кто ж еще?..

Он поставил нас на ноги, приобрел человеческий облик.

— Опять я твою шкуру спас, Ванюська. И твою секретаршу, между прочим. Думаешь, легко было тебя, такую тушу, в окно выкидывать? Девица хоть весит поменьше…

Надо сказать, выглядел Чонг неважно. Кожа на лице обгорела, покрылась волдырями, бровей не было. Голова китайца сделалась абсолютно лысой, но на глазах обрастала черной щетиной. Плащ скукожился от жара, вместо одежды на Чонге болтались опаленные клочки ткани.

Свидетелями происшествия стали несколько прохожих. Теперь они стояли неподалеку, с любопытством таращились на нас. Один парнишка снимал на телефон.

— Сегодня же в «Вконтакте» или в «ЖЖ» выложит, гад, — прошипел Чонг. — Ручка есть?

Все еще пребывая в полном обалдении, я вытащил из кармана шариковую ручку, подал китайцу. Чонг зажал ее в вытянутой руке, деловито подошел к зевакам, проговорил:

— Федеральная служба безопасности. Посмотрите, пожалуйста, сюда. — Люди послушно уставились на безобидную вещицу, азиат эффектно щелкнул по ней и произнес: — Сегодня вы видели пришествие Господа нашего Иисуса Христа. Он явился как истинный Сын Божий, окруженный ангелами, служащими Ему.[19] Мужик из окна не вываливался, девка тоже. Никакого взрыва не было. И нетопыря тоже не было. И чупакабры. Понятно?

Свидетели, зомбированные упыриным взглядом, послушно закивали.

— Можете идти, — разрешил Чонг. — Ах, да, еще: Господь наш явился вовсе не здесь, а на улице Борисенко.

Когда зеваки убрели, я собрался пойти посмотреть, что случилось с офисом. Маша же, проникшись благодарностью за спасение, повисла на шее китайца.

Вопреки ожиданиям, тот не стал паясничать. Наоборот, едва девушка коснулась его, лицо азиата скривилось в гримасе боли.

— Осторожно, милая. Кажется, я ранен.

— Пустяки, заживет, как на собаке. — Я махнул рукой.

— Нет… — Чонг осел на пол, зажимая бок рукой. — Взрывное устройство было нашпиговано кусками серебра. Хорошо, только рассекло кожу, в ране не застряло, иначе я б уже загнулся.

На боку китайца действительно была глубокая царапина, кожа вокруг которой почернела и словно обуглилась.

— Куда его теперь? — растерянно спросила Маша.

Перед зданием уже стояли кареты «скорой помощи», пожарные и полицейские машины, отряды спасателей.

— Пошли к запасному выходу.

Мы подхватили Чонга под руки, вывели из здания на задний двор, усадили под деревом. Пока больше ничего не могли для него сделать. Следовало идти к полиции — наверняка они уже искали хозяина подорванного офиса.

Как выяснилось вскоре, никто не пострадал, но нам с Машей пришлось допоздна отвечать на вопросы следователей. Мы сказали, что не успели войти в офис, когда раздался взрыв.

В приемной нашли остатки странного взрывного устройства. Чонг был прав: его начинили серебром. Что-то подсказывало мне, этот сюрприз устроил тот же, кто подослал боевиков. Только теперь вражина знал, что со мной упырь. А вот откуда, если всех боевиков мы тогда положили?

Чонг и Маша отпадали. Зачем им на самих себя покушаться?

Выходило, крыса завелась среди священников либо в окружении мастера Чжана. Хотя упырям сложнее пойти на предательство — тварь не может выступать против своего творца. Чего не скажешь о церковниках.

Происшествие было квалифицировано как теракт, что наверняка должно было доставить мне немало неприятностей и хлопот.

Когда наконец нас отпустили, был уже поздний вечер. Мы забрали на заднем дворе измученного Чонга, погрузили в машину. Я хотел отвезти его в резиденцию киан-ши, пусть бы там позаботились, но китаец запротестовал:

— Я в порядке. К утру оклемаюсь. Мне запрещено покидать пост возле твоего дома.

— Хорошо, поехали домой.

— Меня не забудь завезти, — вмешалась Маша.

— Нет, ты сегодня едешь ко мне. И будешь под моим присмотром, пока не разберемся с этими покушениями.

Девушка, вопреки ожиданиям, не стала возражать.

По дороге мы с Чонгом доложили о происшествии своему начальству. Впрочем, это была формальность: и в Церкви, и в резиденции киан-ши уже обо всем знали.

Так что мы благополучно добрались до дома. Чонг устроился на своем любимом дереве, а я тщательно обследовал забор с воротами и только потом загнал машину во двор.

Ван, Хель и Синг рванулись навстречу.

— Свои, свои, ребята, — торопливо сказал я.

Но псы и не думали пугать Машу. Наоборот, расселись вокруг и смотрели на девушку с искренней симпатией. Правда, определить ее по тусклым глазам питов было трудновато. Однако Маша не испугалась. Смело погладила каждую собаку:

— Славные какие. Люблю бойцовых.

Я хмыкнул. Положительно, в этой девушке все время открывались новые замечательные качества и дарования.

В доме Маша сразу же прошла на кухню, похлопала дверцей холодильника и принялась греметь посудой. Пока я смывал с себя в душе гарь и пыль, мое жилище наполнилось вкусными запахами.

— Я нашла в морозилке стейки. Вот салат. Так, ничего особенного… — извиняющимся тоном сказала Маша, когда я зашел в кухню.

— Ничего себе — ничего особенного! Да ты волшебница, Машунь!

— Тогда ешь, а я в душ.

— А ты? — с набитым ртом спросил я.

— Не ужинаю, на диете! — Девушка с независимым видом удалилась.

Я пожал плечами. Кто их, баб, поймет, почему они вечно на диете? Ведь стройная как тростинка — а туда же… Наверное, это у них нервное, решил я, подкладывая себе еще стейк. А может, природный перфекционизм. Все равно понять женщин невозможно, поэтому полезнее будет подумать о деле.

Если принять версию о том, что кто-то ставит на людях эксперименты, вводя им кровь упырей, — Катынин вряд ли был единственным, у кого поехала крыша. Должны быть еще.

Из ванной вышла Маша в моем махровом халате. В широком одеянии девушка казалась еще более изящной.

После ужина я прошел в кабинет, усадил Машу за стационарный комп, дал задание:

— Попробуй найти в городе случаи, похожие на катынинский. И еще что-нибудь о зверобогах.

Сам завалился с ноутом на широкий кожаный диван, составлять отчет для церковников. Не успел написать половину, как Маша сказала:

— Вот, смотри, подобрала три случая. Все недавние.

Я просмотрел список новостей. Они впечатляли. Крупный чиновник зарезал жену, депутат напал на старушку в супермаркете, женщина покусала танцора в стриптиз-клубе… А вот это что-то знакомое. Конечно, история в «SWB», про которую рассказывал Владик Семенюта.

Даму звали Юлия Викторовна Антонова, и, если верить написанному, она была бизнес-леди самого высокого полета.

— С нее и начнем завтра, — решил я.

Скинул информацию отцу Константину, тот обещал к утру координаты мадам Антоновой.

— А вот со зверобогами хуже, — сказала Маша. — Тут в основном сайты по каким-то играм, книжки фэнтези. Никакой конкретики. В общих чертах я поняла, что зверобоги — название всех древних языческих богов, имевших животные ипостаси. Это и египетский пантеон — бегемотица Таурет, Анубис, воплощением которого был шакал, змеебог Апопис, львица Сехмет… там очень много. Еще греческие боги, римские, скандинавские, индийские… Короче, это очень широкая тема.

Бегемотица Таурет плясала с индийским Ганешей, телеса двух гигантов мягко колыхались. Изящная львица Сехмет скалилась на Фенрира, который норовил задрать ногу и пометить Анубиса. К ним подбирался Апопис, явно намереваясь укусить…

Я вздрогнул и проснулся. В двух шагах от дивана стояла Маша, держала обеими руками мой кольт, внимательно разглядывая его. Заметив, что я проснулся, девушка медленно подняла револьвер и прицелилась в меня.

Черт! Значит, все же она подставляла. И кольт… Как можно было так лохануться? Привык доверять, и вот…

— Маша, положи, — мягко, как ребенку, сказал я, прикидывая расстояние между нами. — Ты можешь навредить себе. Положи, девочка, ладно?

Она медленно покачала головой и отступила на два шага. Дуло кольта смотрело мне прямо в лоб.

— Хорошо-хорошо. — Я примирительно поднял руки. — Ты только не волнуйся.

Маша взглянула мне в глаза. Меня удивило выражение ее лица — ситуация явно доставляла ей удовольствие. Дыхание девушки участилось, она медленно облизала верхнюю губу, прикусила нижнюю. Происходящее возбуждало ее.

Маньячка? Садистка? Просто крыша съехала в одночасье?

— Оружие… это так сексуально, — произнесла вдруг Маша.

Ствол револьвера больше не был направлен на меня. Теперь он осторожно, почти не касаясь кожи, заскользил по щеке девушки… задержался возле губ… двинулся вниз по шее… Нетерпеливо переступив, Маша дернула пояс, и халат упал к ее ногам.

Я всегда считал ее красивой, но без одежды она была просто сногсшибательной. Кольт остановился между округлых полных грудей. Соски девушки напряглись, Маша тихо застонала, бессильно уронила руку с револьвером и шагнула ко мне.

Теперь можно было схватить оружие. Но я схватил Машу.

Забытый кольт валялся на полу. Мы были слишком заняты друг другом. Ее губы пахли ягодами, гибкое тело с готовностью отзывалось на каждое мое прикосновение.

Маша сидела на мне, ее бедра двигались плавно и медленно, с полуоткрытых губ срывались слабые стоны. Я прижал ее к себе, перекатился, чуть убыстрил темп, сдерживаясь, чтобы не задвигаться в полную силу. Маша вскрикнула, что-то горячечно зашептала, обхватила ногами поясницу, обняла так, что я почувствовал, как в спину впиваются ее ногти.

«Почему я не переспал с ней раньше? — это была последняя связная мысль, которая меня посетила. — Столько времени потерял…»

Треск кожи дивана, когда по ней катались потные тела, сливался с обиженным скрипом в его нутре, криками Маши и моими стонами сквозь стиснутые зубы.

Маша напряглась, замерла на мгновение, потом содрогнулась всем телом, забилась в моих руках. Глаза ее заблестели, наполнились слезами.

Когда мы, уставшие и довольные, откатились друг от друга, Маша, вытирая слезы, пробормотала:

— Надо было раньше это сделать…

Я кивнул.

То ли Маша так устала за день, то ли действительно была особенной девушкой, но после секса она не стала приставать ко мне с извечным женским «а поговорить?». Устроилась под боком поудобнее, повозилась и тихо засопела.

Я тоже быстро проваливался в сон, но не ко времени проснувшаяся интуиция требовала совсем другого. Осторожно, чтобы не разбудить девушку, я поднялся, отыскал среди арсенала Харитонова бинокль ночного видения и подошел к окну.

Как ни всматривался, Чонга найти не смог. Его любимое дерево стояло пустое. Я быстро оделся, подобрал с пола сиротливый кольт, взял фонарь и вышел во двор. Меня тут же окружили питы, заискивающе махали хвостами, намекая на то, что неплохо бы и прогуляться.

— Фиговый у вас хозяин, ребята. Ну ладно, давайте развлечемся.

Всех собак выводить не стал — тяжело остановить свору, если она увидит упыря. Подозвал Хель — самую спокойную и деликатную из троицы, надел на нее ошейник с поводком, открыл переднюю пассажирскую дверь «паджерика»:

— След, малышка!

Собака деловито обнюхала сиденье. Учуяв запах нежити, на который была натаскана, коротко рыкнула и потянула меня к воротам. Оказавшись на улице, Хель уверенно побежала в противоположную от ночевки Чонга сторону. Запахнув плотнее плащ, я двинулся следом.

Подвывая от нетерпения, псина рвала поводок и неслась все быстрее. Вскоре мы оказались на дальней окраине, за пустырем. Это был остаток деревушки, которую почти снесли, а на ее месте отгрохали коттеджный поселок. За пустырем осталось еще несколько ветхих лачуг — пока никому из заказчиков не приглянулась земля.

Поганое место — в заброшенных домишках селились пьяницы и бомжи. Здесь же, не скрываясь, маргиналы летом сушили коноплю, терли гашиш, круглый год варили химку, торговали насваем и дешевой синтетической дурью. За пустырем собирались наркоманы со всех окрестных деревень.

Хель пересекла пустырь, потащила меня к домишкам. Здесь было тихо и темно — видимо, обитатели уже приняли каждый свою дозу допинга и отрубились. Один даже валялся в грязи у крыльца, и дождь его ничуть не смущал. Потом я увидел второго и третьего — они лежали друг на друге, крест-накрест.

Хель взвизгнула и потянула в переулок между двумя халупами. В темноте кто-то возился. Собака злобно зарычала и прыгнула. Я удержал ее за поводок, повыше поднял фонарь и увидел Чонга, наполовину преображенного в нетопыря. Он сжимал в лапах молодого парнишку, жадно припал к его окровавленной шее. Парень был то ли без сознания, то ли уже при смерти.

Хель бесновалась, требуя, чтобы ее отпустили.

Я поднял кольт, сделал еще пару шагов вперед. Нет уж, девочка, прости, но я не хочу уступать тебе такое удовольствие.

Увидев меня, Чонг выпустил из лап мальчишку. Тот со смачным звуком упал в грязь, да так и остался лежать.

— Ванюська… — заныл китаец, возвращаясь к человеческому обличью. — Ты все не так понял…

Мой палец медленно давил на спусковой крючок. Чонг, видимо поняв, что паясничать и договариваться бесполезно, склонил голову.

— Подожди! — раздался сзади дрожащий голос. — Не стреляй!

Чонг с облегчением вздохнул, я сквозь зубы выматерился. За моей спиной стояла перепуганная Маша.


Из истории рода Батори

Замок Чахтице, август 1606 года от Рождества Христова

Эржебета проснулась до света, долго лежала с закрытыми глазами, надеясь, что сон еще вернется. Нет, не спалось.

Разучилась она за два года вдовства сладко дремать до позднего утра. Зато научилась многому. Графиня горько усмехнулась в темноте. Носить простые платья и строгие прически, не расставаться с черным цветом, отвечать отказом на приглашения друзей. Праздники уже не для нее. Что ей там делать, без Ференца?

При одном воспоминании о муже мягко ударило внизу живота, вязкой судорогой прокатилось по телу, сладкой болью отозвалось в ногах. Дыхание замерло, потом участилось. С приглушенным стоном Эржебета выгнулась на кровати, ощущая, как тяжелеет ноющая грудь, раскрываются поры, увлажняя мускусным потом ставшую болезненно чувствительной кожу.

Такими были теперь все ее утра и вечера. Мучительно не хватало мужчины. Иногда она просто лежала, вслушиваясь в собственные ощущения, ожидая, когда отпустит. Иногда требовала принести бочку и кувшин с холодной водою, обливалась, смывая желание. Чаще ласкала себя до изнеможения, до полуобморока. Но не могла насытиться. Все было не то. Хотелось требовательных рук, тяжести мужского тела. Любви хотелось.

Она уже немолода. Но ведь еще красива, свежа. И к тому же богата. Иной раз думалось: зачем хоронить себя заживо? Почему бы не завести любовника? Принять приглашение друзей, приехать на праздник, танцевать, а потом вернуться в свой замок с новым другом? Желающие найдутся, много желающих…

Но потом представляла себе взгляд чужих глаз, чужую ладонь на своей груди, чужое тело, прижимающееся к ней. Тошно становилось, и рука сама выводила очередной вежливый отказ.

«А Дьёрдь?» — спрашивала она себя. Он не чужой. Он любит до сих пор. Эржебета давно уже простила ему покушение на ее честь. Он мужчина, не сдержался. Не терпеть же ему вечно. Да и не покушался он ни на что. Замуж ведь звал, и до сих пор зовет.

Эржебета вспоминала иногда его ласковые руки, восхищенный взгляд, нежные губы, и что-то таяло в сердце, а тело отзывалось желанием. И уже готова была иной раз согласиться, но потом вспоминала Ференца, стыдно становилось…

Нет, не нужен ей никто другой. Видно, так и придется мучиться одной до самой смерти. А там уж намилуется с Ференцем. И увидит наконец любезных Урсулу с Миклошем, попросит у них прощения за то, что не уберегла…

Дьёрдь писал иногда добрые, полные заботы письма. Спрашивал, как дела, не нужна ли помощь, просил быть осторожнее, рассказывал новости, напоминал о своих чувствах. Изредка наезжал в Чахтице, обедал с Эржебетой, развлекал разговором. Был нежен, предупредителен, больше не позволял себе резкостей. Она привыкла к нему, привыкла считать другом, поверять все свои радости и горести. Только вот радостей что-то не случалось в последние годы. А горести Дьёрдь помогал перенести — утешал ласковыми словами, гладил руку, когда она, вспомнив свои потери, оплакивала Ференца с Урсулой. И каждый раз, расставаясь с графиней, напоминал ей о своем предложении.

Эржебета каждый раз отвечала, что подумает. Хотя необходимость в защите Турзо отпала. Не зря графиня поддерживала восстание Иштвана Бочкаи. В Венгрии воцарился такой беспорядок, что это напугало братьев Рудольфа. Эрцгерцоги Матиас и Максимилиан устроили заговор, добились того, что Рудольф в семье был признан душевнобольным.

Императора отстранили от власти, регентом стал Матиас, который хоть и не любил евангелистов, но умел относиться к ним спокойно. Год назад он подписал Венский мир, признал Трансильванию самостоятельным княжеством, а Бочкаи — его князем. Восстание завершилось, евангелисты вздохнули спокойнее. Правда, многие магнатские семьи к тому времени оказались на грани разорения. Вот и Зриньи с Хоммонаи никак не могли оправиться после преследований. Дела их были расстроены.

Надашди-Батори вышли из заварухи без потерь. Эржебета по-прежнему была богата, сохранила все замки и деревни. И это тоже людская молва ставила в вину, объясняя колдовством чахтицкой госпожи…

Эржебета сделала над собой усилие, поднялась с кровати. В последнее время здоровье ее стало хуже, снова вернулась болезнь крови. Даже лечение Дарволии плохо помогало.

Графиня подошла к зеркалу, вгляделась. Нет морщин, и кожа до сих пор бела. А вот скорбные складочки вокруг губ залегли, и виски становятся впалыми. Старость? Или игра теней?

— Езжай в Пиштян, госпожа, — проскрипели за спиной.

Эржебета обернулась. У дверей стояла Дарволия. Мольфарка совсем одряхлела в последнее время. Почти ослепла, едва передвигала ноги, часто заходилась в кашле. Но продолжала следить за здоровьем обожаемой госпожи.

— Езжай в Пиштян, — повторила она. — На целебные воды, на грязи. Они успокаивают. Лечи душу, госпожа. От больной души и тело болеет.

— А ты как же, Дарволия? — Графине не хотелось оставлять немощную старуху.

— Я подожду, госпожа, — беззубо улыбнулась колдунья. — Не бойся, не помру, пока не вернешься.

— Решено! Я оставлю с тобой Йо Илону и Фицко. Они крепкие, сильные, они помогут тебе, защитят.

Эржебета принялась собираться в замок Пиштян, возле которого били целебные источники.


Замок Пиштян, август 1606 года от Рождества Христова

Замок, недавно построенный, светлый, уютный, стоял на правом берегу реки Ваг. Сюда Эржебета приезжала каждую раннюю осень. На левом берегу, прямо напротив замка, посреди леса били горячие источники, размягчали черную землю, разлагали корни растений, превращали в густую грязь, которая обладала удивительными лечебными свойствами.

Графиня ехала с сыном, их сопровождала верная Дорка, отряд гайдуков, целая свита служанок, среди которых были и Агнешка с Пирошкою.

Эржебета выбралась из брички, прошлась, разминая затекшие ноги. Перед замком выстроились местные кухарки, лакеи, кучера. В Пиштяне все было готово для приема госпожи и гостей, буде ей захочется кого-нибудь пригласить.

Графиня прошла по замку, осмотрела все комнаты, осталась довольна. Вообще, она пребывала в удивительно ровном, спокойном настроении.

— Что ж, Дорка, скажи, пусть Пала устроят как следует. Еще пускай несут вещи в мои покои да раскладывают. Потом зови девок, переодеваться. Поедем на грязи.

Старшая служанка выбежала, по замку разнесся ее звонкий голос, отдающий распоряжения.

Вскоре Эржебета, наряженная в легкое платье, уселась в бричку. Экипаж переехал через мост. Графиня вышла, направилась к ширме, которую заранее установили для нее на лесной лужайке. Над ширмою возвышался зонт, оберегавший белую кожу госпожи от солнца.

Дорка помогла расшнуровать корсаж, снять платье и белье. Эржебета, нагая, на мгновение застыла под зонтом, наслаждаясь ласковым прикосновением теплого влажного воздуха.

— Госпожа прекрасна, — проговорила верная служанка. — Как фея Делибаб.

— Только где мой возлюбленный ветер? — вздохнула Эржебета.

— Ничего, госпожа еще молода, еще встретит свое счастье, — сказала Дорка и посмотрела искоса: не перестаралась ли с лестью.

Такие дерзкие слова прощались только ей. За долгие годы службы Дорка стала графине почти подругою. Но только почти…

Эржебета водрузила на голову тугой чепец, защищающий волосы, и медленно вошла в теплую, издающую слабое, едва заметное зловоние грязь. Погрузилась до шеи, замерла, впитывая целительное тепло гниения, силу земли, мысленно прося природу подарить молодость, вернуть здоровье. Дорка задернула вокруг госпожи ширму, чтобы ничей нескромный взгляд не потревожил покой графини.

Она долго пробыла в грязевом озере, пока не почувствовала, что кожа сделалась мягкой. Вышла и встала под горячий источник, смывая черный налет. Тело освобождалось, наливалось силой, изнутри словно покалывало иголочками. Эржебета чувствовала себя молодой и здоровой.

— Ты гляди, гляди, какая она, — шепнула Агнешка. — Кожа-то аж светится… Уж пять десятков скоро, а все как девка…

Бабы стояли в стороне, Дорка поручила им держать вещи графини, чтобы не помялись.

— А титьки-то какие! — дивилась Пирошка, с грустью вспоминая, как обвисла ее плоть. — Торчат, как у молодой. И зад тоже пышный…

— Все от крови, — насупилась Агнешка. — Не завидуй, Пироша. Чужая это молодость, краденая. И отвечать за нее графиньке перед Господом, гореть в аду. А честные люди, как мы с тобой, за свои страдания в раю окажутся, будут век в блаженстве.

Пирошка вздохнула тайком. Вряд ли Господь вернет ей молодую грудь и задницу. А блаженствовать с дряблыми не особенно хотелось.

Посвежевшая, чистая, расслабленная, Эржебета вернулась в замок, предвкушая сытный обед.

— К вам гонец, госпожа, — доложил у ворот гайдук.

Вести были от старших дочерей. Анна с Катериной сообщали в письме, что соскучились и тоже приедут в Пиштян с мужьями — повидаться с матерью, а заодно и подлечиться. Из письма выходило, что, скорее всего, уже к вечеру дочки будут в Пиштяне.

От благостного настроения не осталось и следа. Эржебета заметалась по двору, отрывисто шепча, словно спорила сама с собою:

— Нечего им тут делать! Прочь, прочь! Но как я запрещу? Нельзя…

Лицо ее исказилось яростью, сделалось жутким, ведьмовским, похожим на уродливую маску. Теперь уже никто не сказал бы, что Эржебета молода. Черный человек возник рядом, хихикал, кривлялся. Топнув ногою, графиня прошла в свои покои. Дорка побежала следом.

В комнате Эржебета снова принялась расхаживать из угла в угол. Черный человек стоял возле двери, сложив руки на груди, ждал чего-то.

— Откажите им, госпожа, — понимающе проговорила Дорка.

— Как? — взвизгнула Эржебета. — Что люди подумают? Мужья их что скажут?

Словно ища выход снедавшей ее злобе, графиня распахнула дверь, увидала в коридоре испуганных, жмущихся по углам служанок. Медленно двинулась вдоль неровного ряда, останавливаясь напротив каждой, заглядывая в лицо. Девушки съеживались от ужаса, когда возле них оказывалась жестокая госпожа.

— В подвал их, — наконец со злобой приказала Эржебета. — Запереть!

Черный человек одобрительно кивнул.

— А этих? — угодливо переспросила Дорка, указывая на Агнешку с Пирошкою.

Графиня пренебрежительно хмыкнула:

— Кому нужны старухи? Да и кто-то же должен мне прислуживать.

— А ну-ка, быстро пошли! Слыхали, что госпожа приказала?

Дорка, словно овец, погнала девушек вниз. Била запоздавших. Несчастные, не понимая, за что их наказывают, плакали и дрожали.

— Молчите! Молчите лучше, не доводите до греха!

В подвале было сыро и промозгло, где-то капала вода. Ни тюфяков, ни соломы — лишь гнилое тряпье на полу.

— Сидите тихо! — Дорка впихнула служанок в каземат, захлопнула за ними дверь, повернула ключ в замке. — Молчите, не плачьте, не жалуйтесь — и тогда, может быть, останетесь живы.

Вечером приехали дочери. Веселые, счастливые, каждая с семьей, свитой, служанками. А муж Анны, Николаус Зриньи, еще и любимую гончую с собою в бричке привез.

Эржебета, как полагалось доброй хозяйке, стояла на крыльце дома. Только радушия не было на ее лице.

Анна с Катериной побежали к матери, ласкались, целовали белые щеки. Неласкова была Эржебета. Смотрела хмуро, цедила слова сквозь плотно стиснутые зубы.

— Видать, помешали ей дочки-то, — шептала Агнешка. — Развлечься хотела графинька наша, для того и девок столько взяла.

— А сейчас со злобы уморит их всех в подвале, — подхватила Пирошка. — Хоть так потешится.

— Посмотри, мама, на внуков, — ластилась Анна. — Вот старшенький мой, Ференц, в честь отца назван. А вот — Эржебета. Она похожа на тебя, мамочка!

— Грязная кровь, дурное семя, — бросила графиня, едва взглянув на миловидных детей.

Развернулась и ушла в замок. Дочери переглянулись.

— Мама не изменилась, — грустно проговорила Катерина.

— Но она все равно наша мама, — сквозь слезы ответила Анна. — Что ж, будем терпеть, сестричка. Душевный недуг не излечивается…

Казалось, вскоре Эржебета успокоилась. Она по-прежнему ходила на грязи, только теперь ее сопровождали дочери. По вечерам вся семья собиралась за большим, богато накрытым столом, и тогда в обеденной зале звенел веселый смех.

— Хохочут графья, — говорила Агнешка. — Жрут все. А девки-то там небось голодные.

— Три дня и три ночи уж, — вздыхала Пирошка. — Не от голода помрут, так от сырости косточки их сгниют.

День уходил за днем. Казалось, графиня и не вспоминает о запертых служанках.

Однажды, теплым вечером, когда Эржебета уже собиралась ложиться спать, в комнату вбежала Дорка, рухнула на колени:

— Простите, госпожа! Я недосмотрела!

Графиня вопросительно приподняла бровь:

— Девки?..

— Все… мертвы… — задыхаясь, вымолвила служанка.

В комнате раздался тихий смех Черного человека.

Бешено взвизгнув, Эржебета рванула с гвоздя на стене плеть. Взмахнула с силой — сыромятные ремни загуляли по голове, плечам, лицу Дорки. Била без разбору, не боялась искалечить виновницу. Когда рука устала, отшвырнула плетку, тихо сказала:

— Иди теперь, убирай там.

Окровавленная Дорка поднялась, пошатываясь. Утерла с лица струйки крови:

— Как убирать?

— А как проворонила — так и расхлебывай! — зарычала Эржебета.

Дорка больше не посмела возражать, поклонилась и, пятясь, вышла из комнаты, утирая подолом кровь. Люта графиня. Ну да понять можно. Ее, Доркина вина. Спасибо, жива осталась. Что же делать с покойницами? Добрела до ямы с известью, которую приготовили для побелки замковой стены, но еще не успели загасить.

Засыпать. А когда плоть отойдет от кости — зарыть потихоньку в лесу…

Так она и сделала. И еще неделю, пока семьи Зриньи и Хоммонаи, ничего не подозревая, развлекались на отдыхе, Дорка прятала по ночам покойниц. Трех сбросила в замковый ров, наполненный жидкой грязью, остальных по очереди закапывала в лесу. За это время раны от графской плетки покрылись струпьями, руки разъело едва не до кости, даже рукавицы не спасали, а волосы и одежда, казалось, навсегда пропитались трупной вонью. Но Дорка выполнила приказ госпожи. Похоронив последнюю девку, упала на четвереньки, давясь рвотой. Дорого стоит господское доверие…

Прошло две недели. Ночи становились все холоднее, да и днем солнце уже грело слабо. Сезон грязевых ванн подходил к концу. Приятным ясным вечером, когда воздух, казалось, звенел от чистоты, Николаус Зриньи доехал до опушки леса на коне, оставил его под присмотром слуги, а сам отправился на прогулку по лесу со своей гончей. Чуть позади, чтобы не мешать хозяину, плелись сопровождавшие его лакеи.

Собака носилась от дерева к дереву, делала стойку, лаяла на белок и птиц. Николаус улыбался собачьей радости, и на душе у него было спокойно.

Стемнело, Зриньи повернул назад. Вдруг гончая бросилась куда-то вбок и пропала.

— Ласка! Ласка, ко мне! — кричал Николаус. — Эй вы, бездельники, ищите собаку! Она одна дороже вас всех стоит! Пропадет — шкуры спущу!

Перепуганные слуги бросились разыскивать пропажу. Но вскоре Ласка сама вынырнула из леса. Она что-то тащила в зубах. Когда собака подбежала поближе, стало видно, что это разложившаяся рука.

Николаус почувствовал, как по спине стекает струйка холодного пота. Находка сама по себе была ужасна, но почему-то его охватило дурное предчувствие, как будто эта рука была предвестником еще какой-то беды.

— Быстрее домой! — крикнул Зриньи и побежал прочь из леса.

Лакеи рванулись за ним.

Добежав до опушки, Николаус вскочил на коня, понесся в сторону замка. Влетел во двор, подскакал к самому крыльцу, спрыгнул, побежал вверх по лестнице, в комнату жены. Только бы успеть!

Он успел. Еще в коридоре услышал безумный, почти животный вопль, следом предсмертный хрип. Вышиб дверь, влетел в покои… и бросился на графиню, которая голыми руками душила Анну.

— Не-э-эт, — рычала Эржебета, и в глазах ее горело черное пламя, — уби-и-ить, уби-и-ить…

Подоспели лакеи, с трудом втроем скрутили обезумевшую женщину.

Анна сползла по стене, хрипела, отплевываясь кровью, кашляла, не могла отдышаться. А едва отдышалась, прошипела сорванным горлом:

— Не троньте маму! Не смейте… касаться ее… своими грязными руками… чернь поганая…

Шепот ее был так страшен, что лакеи отступили, оставили графиню. Та уже пришла в себя, лишь тряслась, словно в лихорадке. Из глаз исчезло безумие, Эржебета с ужасом смотрела на дочь, словно не понимая, как могла поднять на нее руку, натворить такое.

— Хватит! — Николаус поднял жену, встряхнул: — Хватит этого! Мы уезжаем!

Наутро вереница бричек и нагруженных телег двинулась прочь со двора. Семьи Зриньи и Хоммонаи покинули Пиштян. Вслед за ними уехала и Эржебета с семьей. Всю дорогу она прижимала к себе Пала, будто давала обещание не навредить ему.

Пиштян опустел до следующей осени. Вскоре во рву всплыли три разбухших женских трупа — свидетельство преступлений Кровавой графини. Их отнесли в лес, там и закопали. Теперь тайными памятниками Эржебете Батори среди деревьев прятались три могильных холма.

## ГЛАВА 10

Владивосток, май 2012 года

Я проснулся от аппетитных запахов. Кофе и яичница. На них и пошел. Маша орудовала в кухне, уже накрыла на стол. Неизвестно откуда взятый фартук, надетый прямо на нижнее белье, выглядел так эротично, что я тут же обнял девушку.

И тут же, конечно, зазвонил телефон.

— Спасибо за отчет, чадо, — пробасил отец Константин. — Надо встретиться. Через полчаса, где обычно.

Моим желаниям явно не суждено было сбыться. Я вздохнул и пошел собираться. Вскоре позвонил Чонг, бодрый и полный сил:

— Какие планы?

Видно, рана его уже больше не беспокоила, так же как и мое осуждение.

Вчера я его не убил, хотя очень хотелось. Маша уговорила сначала обсудить происшедшее. Оказалось, я нечаянно разбудил ее, когда собирался, и любопытная девчонка решила, что я иду охотиться на упырей. Правильно решила, в принципе. Ну а поскольку я ее всегда отказывался брать с собой, Маша действовала втихую, просто пошла следом, на свет фонарика.

Вообще-то она ненавидела проклятых, но Чонг ей, видите ли, был симпатичен — он почему-то всем бабам симпатичен, и что они в нем находят, интересно? Девушка повисла на моей руке, умоляя разобраться. Хотя в чем было разбираться?

Оказалось, все же есть в чем. Чонг никого не убивал. Просто слегка воздействовал на сознание наркоманов, хотя этого особо и не требовалось. Отпивал их кровь, потом усыплял, чтобы ничего не помнили. Ну а если и вспомнят — кто поверит обдолбышам?

— Я всегда так делаю. И всегда только наркоманов использую, — обиженно говорил упырь. — Что в этом плохого?

Признаться, я немного растерялся. Никогда не встречал такой формы вампиризма.

— Но ты пьешь у людей кровь!

— Да какой там пью! — махнул рукой китаец. — Так, отхлебываю. И потом, какие это люди? Это ж наркоманы.

— Так ты сам кто? — вмешалась Маша. — Раз тебе нужна только их кровь? Иван, вампиры могут быть наркозависимыми?

Я задумался. Такой вопрос никогда не приходил мне в голову. Вроде бы для упырей вещества, содержащиеся в крови людей, безопасны. Хотя если учитывать, что кровь передает проклятому душевную силу, которая и является источником бессмертной жизни…

Чонг подтвердил мои догадки:

— В их крови особая энергия.

— Энергия безумия, — кивнул я. — Поэтому ты такой крышелет.

— Мой способ держаться на поверхности, — пожал плечами азиат. — Ты же знаешь: если у киан-ши нет ничего, за что можно уцепиться в бессмертной жизни, никакого смысла, он теряет разум.

— Странное хобби — клоунада, — хмыкнул я.

— Какое есть, — надулся Чонг. — А вообще, вы мне благодарны должны быть. Я санитар общества! Посмотри на них. Вон тот, видишь, облевался? Это люди, по-твоему? Даже если они издохнут, вам же дышать легче будет! В общем, пойду я! А ты… хочешь — стреляй.

Произнеся этот монолог, китаец закатал рукава плаща (кстати, взамен обгорелой одежды на нем уже была новая), взъерошил волосы, выставил челюсть, обошел нас и вразвалочку двинулся прочь из проулка, напевая: «И если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сегодняшний день»…[20]

— Как трогательно, — проворчал я. — Впору написать на стене «Цой жив!».

Стрелять, конечно, не стал. Во-первых, остыл и вспомнил, что за Чонга мне достанется. Во-вторых, нельзя было не признать: в его словах есть определенный смысл. Если я кого-то и ненавижу почти так же, как упырей, — это наркоманы, алкоголики и прочие маргиналы. Если б они все жрали друг друга, я б только порадовался.

Сегодня, слыша в трубке веселый голос Чонга, я уже почти пожалел о том, что не пристрелил его. Еще крови попортит немало, это точно…

— Иди за стол! — возмутилась Маша. — Зря я, что ли, старалась?

За завтраком выяснилось, что девушка успела постараться не только на кухне.

— Разыскала координаты тех троих, которые сошли с ума, — сказала она, допивая кофе. — Вышла на их родственников, попросила о беседе. Согласился только муж тетки, которая устроила резню в стриптиз-клубе.

— Не резню, а грызню, — автоматически поправил я. — Маш, спасибо, ты супер! Собраться быстро сможешь? Тогда поехали.

Нет, положительно, эта девушка — сокровище! Через десять минут она была готова к поездке.

— Как дела, любовнички? — приветствовал нас Чонг, усаживаясь в машину и запахивая новенький кожаный плащ. — Накувыркались вчера?

Я покосился на него: откуда такие сведения?

— Проклятая неизвестность, — мерзко захихикал китаец. — Чем вы еще заниматься могли? Да и ауры у вас… чувствуется сексуальная энергетика, в общем.

Я молча повернул ключ в замке зажигания. Никогда еще не видел такого озабоченного упыря… Впрочем, он шут, а таким многое спускается с рук.

В кафе «Malina» меня уже ждал отец Константин. Я не рискнул оставлять Машу в одной машине с Чонгом, взял ее с собой. Батюшка ничего особенного не сказал, только подтвердил курс Церкви на совместное расследование с киан-ши. Однако подробно расспросил меня о беседах с мастером Чжаном — мир миром, а информацию проверил.

— Один вопрос, — сказал я. — Что вы знаете о зверобогах?

Священник затуманился:

— Это вопрос для теолога, чадо. Для историка религии. А мои познания в оной теме слишком скромны. — Он поднялся. — Пора мне, чадо. Давай-ка я тебя благословлю на свершения да поеду уже.

Он помахал перстами сначала над моей головой, потом над Машиной:

— На всякий случай… — подхватил шлем и вышел.

Вскоре на улице взревел мотоцикл. Отец Константин уехал. Мы с Машей переглянулись:

— Тебе не кажется, что они темнят с этими зверобогами?

— Кажется, — честно ответил я. — Причем упыриный начальник тоже что-то скрывает.

— Тем больше причин с этим разобраться, — задумчиво проговорила девушка.

Мы отправились в квартиру Юлии Антоновой, любительницы вампирского стриптиза. Жила она в одном из домов-новостроек, в пентхаусе.

Вернее, теперь в роскошной хате обитал только ее муж, который с самого утра был навеселе. А скорее всего, с вечера не просыхал. Он открыл дверь, на нас повеяло смесью запахов спиртного, табачного, и не только, дыма, несвежих закусок и духов. Похоже, пока Юлия Викторовна лежала в скорбном доме, ее супруг неплохо проводил время. Тощенькое тело безутешного мужа было прикрыто лишь шелковым халатом и засосами, физиономия заросла двухдневной щетиной, редкие волосы торчали всклокоченными пучками.

Пентхаус, а воняет, как в бомжатнике, подумалось мне. Маша улыбнулась как ни в чем не бывало:

— Здравствуйте, вы Игорь Антонов? Я вчера договаривалась о встрече, помните?

Антонов несколько секунд бессмысленно пялился на нас, потом расплылся в улыбке:

— Конечно, помню! Как можно забыть такую красавицу? Проходите, проходите! Можете звать меня просто Игорек!

Чонг хмыкнул. Игорьку было никак не меньше пятидесяти — этакий потасканный плейбой. Он провел нас в большую комнату, вычурный дизайн которой несколько портили заваленный объедками стол и белый диван, покрытый недвусмысленными пятнами. Пол был усыпан пустыми бутылками и подвявшими цветами вперемежку с окурками.

— Оргия? — деловито спросил Чонг. — Вот видишь, Ванюська, как продвинутые люди развлекаются? А ты мне не разрешаешь.

— Извините, не прибрано. Мы вчера… оттянулись немного. — Игорь рухнул на диван. — Присаживайтесь.

Маша огляделась, отыскала кресло, опустилась в него. То же сделали мы с Чонгом. Китаец развалился в кресле, заметил:

— А здесь уютненько. Девочек только не хватает.

— Девочек хватает, — захихикал Игорек, сально поглядывая на Машу. — Были бы денежки.

Похотливое выражение его морды мне категорически не понравилось. Маша же ничего, рубила фишку. Очаровательно улыбнулась, демонстративно закинула ногу на ногу:

— Игорек, я уже говорила, мы представляем детективное бюро. Нас наняли родственники Юлии Викторовны — выяснить, что с ней произошло.

— А что произошло? — вытаращился мужик. — Чокнулась она. Сдурела. Крышей поехала. Как еще сказать?

— А как вы думаете, по какой причине?

— Да по какой, — фыркнул Игорек. — Добухалась до белочки. Вы знаете, откуда я Юльку вытащил, когда у нее это началось?

Маша сделала заинтересованное лицо:

— Откуда?

Молодец, подумалось мне. «Клиент» поплыл, разговорился, она не мешает, не показывает свою осведомленность. Грамотно.

— Из борделя! — взвизгнул Игорек. — Представляете? Бордель с мальчишками!

— Неужели? — Маша изобразила изумление. — Какой ужас!

— Да уж. Ей как сороковник стукнул, она помешалась на молодости. Без конца пластические операции, косметологи, подтяжки-утяжки… и молодые пацаны. Столько бабла на них ухнула! Молодое тело очень уж ценила.

— Вы, наверное, очень страдали?

Игорек осклабился:

— Да не очень. Нужна она мне… лярва старая. Мы с ней давно уж и не спали даже.

— А почему не развелись? — ввернул я.

— Ну ты даешь, мужик! — Антонов хлопнул себя по тощей ляжке. — Она ж всему хозяйка! Бабки у нее! А меня она, сука, в черном теле держала…

Интересно, почему дама-то его не вышвырнула, такой балласт? Жалела, скорее всего. Типа, общее прошлое, возможно, дети… Теперь у нее уж не спросишь, увы.

— Ничего, теперь мое время настало! — разливался Игорек. — Сейчас признаю ее невменяемой, получу опекунство — и гуляй, рванина! Кстати, Машенька, телефончик не оставите? Может, визиточку, а? Сходим куда-нибудь, развеемся. Кабак, клуб — на ваш выбор. Или прокатимся куда-нибудь в теплые края?

Мне все больше хотелось дать ему в морду. До чего ж гнусная тварь. Маша продолжала мило улыбаться:

— Возможно, чуть позже. Сначала ответьте еще на пару вопросов и сделайте мне маленькое одолжение.

— Все что угодно! Такой девушке… — завозился в кресле Игорек.

— Скажите, пожалуйста, ваша жена в последнее время не пропадала? Может быть, ее похищали? Или она исчезала надолго?

— Да кому она нужна! — воскликнул любящий супруг. — Я, может, и рад был бы, да вот нет. Кроме пластических клиник и стриптиз-клубов, никуда она не ездила.

Маша собралась задать еще вопрос, но тут в комнату, щебеча и пересмеиваясь, вошли две хорошенькие китаянки-близняшки в костюмчиках «мечта педофила» — короткие клетчатые юбчонки, бантики и все такое.

— О, куколки! — обрадовался Игорек. — Ну-ка, приберите тут немножко да принесите что-нибудь. Давайте выпьем за знакомство, Машенька? Ну и вы тоже… — последнее относилось к нам с Чонгом.

Девицы не обратили на нас с Машей никакого внимания, а вот присутствие Чонга их немного смутило. Тем более что китаец с осуждением покачивал головой. Не знаю уж, что ему не понравилось — вроде упыри, как дети дьявола, должны приветствовать всяческие проявления греховности.

Тем не менее девушки быстро унесли грязные тарелки, поменяли стаканы, водрузили на стол бутылку «Джек Дэниелс» и уселись по обе стороны от Игорька. Тот щедрыми порциями разлил виски, подтолкнул ко всем стаканы:

— За знакомство.

— Так вот, просьба, — продолжила Маша. — Мы хотели бы увидеться с Юлией Викторовной, а еще побеседовать с сотрудниками в ее фирме.

— Да пожалуйста! — воскликнул Игорек. — Валяйте! Вот, я вам даже визиточку заведения дам, где она содержится. Только не забудь, малышка, за это ты мне обещала встречу. А насчет Юльки — вы быстро поймете, что она сама спилась, вот и стала зеленых чертей видеть…

Он опустошил свой стакан залпом, словно водку пил, выдохнул, оглядел присутствующих, остановился взглядом на Чонге. На лице Игорька по очереди отразилась целая гамма чувств: недоверие, страх, ужас…

Наконец мужик громко заорал:

— Чур! Чур меня!.. — и попытался вскочить, да ноги не послушались.

— Что с вами? — удивилась Маша.

Я тоже не мог понять причин такого внезапного сумасшествия. Неужели от опохмела так быстро белая горячка случилась?

— Вы что, не видите? — Игорек тыкал пальцем в Чонга: — Изыди!

Упырь выпрямился в кресле, сложил руки на груди и одарил Антонова горделивой улыбкой. В тот же момент китаянки поднялись с дивана, призывно покачивая бедрами, направились к Чонгу и встали по обе стороны кресла, словно пажи у трона.

— Сатана… — потрясенно прошептал Игорек.

Чонг милостиво кивнул, подал каждой девчонке руку. Те благоговейно облобызали упыриные длани, потом уселись на подлокотники, всем видом демонстрируя киан-ши преданность и обожание. Антонов стек на пол, пополз на четвереньках к Чонгу:

— Ваше величество… то есть ваша светлость, тьфу, ваша темность… помилуйте…

— Вижу-вижу, ты лоялен к темному властелину, — инфернальным басом произнес упырь. — Это хорошо. И квартирный вопрос тебя не испортил… чего ему тебя портить, вон хата какая.

— Не губите, — завывал Игорек.

— Ладно уж, — согласился Чонг. — Сейчас вопрос задам, только отвечай правдиво, иначе проснешься в геенне огненной. Заказывал жену?

— Никак нет, ваша милость, — рыдал мужик. — Мечтал только, но боялся. Она сама…

— Что знаешь про ее сумасшествие?

— Ничего не знаю! — истерил Игорек. — Как на духу… ой… то есть как маме родной… отец вы наш… а почему вы зеленый-то?

Бедняга совсем запутался.

— Потому что черт, — Чонг встал. — Тьфу ты, пакость какая. Ладно, пошел я отсюда. Он правду говорит, гарантирую. Через часок оклемается. А вы, шалавы, следуйте за мной.

Он зашагал к двери, за ним послушно потрусили китаянки.

— Зачем они тебе? — спросил я, когда все разместились в «паджерике».

— К мастеру Чжану завезем, ему миловидные девки в неофиты требовались. Для последующего обращения.

— И что, других не нашлось?

— Надо же обязательно грешных, чтоб соблазн был для перерождения. А в Китае сейчас неплохо налажена работа с молодежью. Пойди еще найди хорошеньких, молоденьких, и чтоб искушенные — все как идиотки работают, учатся, выполняют заветы партии. А эти подойдут, грешные по самое не могу.

— Так, стоп. Ты охренел вообще? Мне, чистильщику, сообщаешь, что намерен обратить девок в упырей?

— Ну ты подумай только! Чего им ловить в человеческом виде? Всяким Игорькам за копейки минет делать? А мы их к делу пристроим, торговые точки дадим, там, глядишь, денежку заработают и ресторанчик откроют или клубешник, опять же…

— Иван, а может, правда?.. — спросила Маша, с сочувствием глядя на проституток. — Ну что им, бедным, делать…

— Это называется соблазн! — твердо ответил я. — Искушение от лукавого. Ему не надо поддаваться.

Вышел из машины, открыл заднюю дверцу, выволок китаянок:

— Идите отсюда и больше на, глаза не попадайтесь!

Девчонки постояли, похлопали глазами и вошли обратно в подъезд. Видимо, решили вернуться к Игорьку.

Я вывел машину со двора.

— Отказ от проституции — соблазн, а две шлюхи в детских юбочках — это, значит, не соблазн, — пробормотал Чонг. — Это, видимо, благодать божья…

— Ладно, уймись, софист несчастный. — Честно говоря, меня самого смущала эта логическая нестыковка. — Ты лучше вот что скажи: Игорька загипнотизировал?

— Типа того, — небрежно бросил Чонг. — Магнетизм киан-ши.

— Так, может, нам и следствие незачем проводить? Давай ты всех замагнетизируешь и инфу узнаешь.

— Ванюська, — обиделся китаец. — Тебе же лучше других должно быть известно: далеко не каждый поддается вампирскому магнетизму. Чем сильнее человек, тем меньше он подвержен внушению. Вот, например, Александру Катынину я обработать не смог, как ни старался. А уж показать какую-нибудь картинку можно только самым слабым.

— Как сегодня Игорьку? — спросила Маша.

Чонг довольно ухмыльнулся:

— Я ему предстал в образе зеленого черта. А тех мартышек в бантиках просто зомбировал, чтоб подыграли. Так что, Ванюська, чем могу, тем помогаю расследованию.

Юлия Антонова содержалась в обычной городской психиатричке — старое здание, никакого особого комфорта, серость, уныние и бугаи-санитары. Сразу становилось видно, как ею дорожит супруг. Зато в бюджетной клинике проще объявить недееспособной…

Договориться о встрече с больной оказалось легко — сотня баксов в карман санитару — и нас провели в палату.

— Осторожнее, она буйная. Может быть опасной, — буркнул парень и вышел.

Мог бы и не предупреждать. Интересно, какую опасность могла представлять хрупкая женщина в смирительной рубашке? Она сидела в углу, исподлобья смотрела на нас. Очень красивая и очень молодая, ее не портили даже слипшиеся волосы, синяки на лице и безумное выражение глаз.

— Сколько ей? — присвистнул Чонг. — Муж говорил, вроде хорошо за сорок. А выглядит на двадцать пять от силы.

Маша тоже с интересом присматривалась к женщине.

— Ну Игорь же рассказывал. Пластика, косметологи…

Мне было жаль ее. Несмотря на грязные истории, которые рассказывал ее супруг. Красивые женщины в беде всегда вызывают сочувствие. Я присел на корточки в шаге от Юлии:

— Вы меня слышите? Расскажите, что с вами случилось? Мы можем помочь.

Я долго уговаривал, прежде чем Юлия посмотрела мне прямо в глаза и шепнула всего три слова:

— Во имя зверобога…

Потом она замолчала, никакие уговоры на нее не действовали.

— Чонг, может, сумеешь загипнотизировать?

Азиат отрицательно покачал головой:

— Сильная женщина плюс состояние измененного сознания — нереально. Это тебе не наркоман убогий.

Из психушки мы отправились в фирму Антоновой. Там провели остаток дня, опрашивая сотрудников. В итоге сложилась картинка, поражавшая своей вторичностью. Юлия Викторовна никуда не исчезала, вела себя как обычно, зато среди ее приближенных случился внезапный мор. В течение последних трех месяцев погибли от несчастных случаев ее водитель, охранник, две подруги и три молоденьких менеджера, про которых в фирме сплетничали, что они любовники Антоновой. Только вот никакого экстрасенса Романа Романова никто не припомнил.

Вечером, когда мы уже возвращались домой, Чонг, как всегда, связался через планшетник с мастером Чжаном. Выслушав краткий отчет, глава киан-ши сказал:

— Как и обещал, я устроил обследование Дениса Катынина. Судя по информации из клиники, где он лечился последние два года, у Катынина действительно был рак легких в последней стадии. Но обследование показало, что сейчас Катынин болен только психически. Физически же он абсолютно здоров. Опухоль и метастазы исчезли.


Из истории рода Батори

Вена, дворец Хофбург, сентябрь 1609 года от Рождества Христова

— Ваше величество, я буду говорить от имени и по поручению Церкви. — Кардинал Франсуа Форгач остановился, подбирая слова. — Мы просим у вас защиты, ваше величество. Не для себя, но для ваших подданных, для тех, кто не может донести до вас покорную просьбу о милости. Мы просим за народ, ваше величество. За невинных крестьянских девушек, коих, по слухам, уже сотни погибли в замке Чахтице.

Матиас нахмурился. Это была уже не первая просьба со стороны святых отцов по поводу графини Эржебеты Надашди, урожденной Батори. До короля тоже доходили слухи о зверствах, творимых в Чахтице. Но он сомневался, стоит ли обращать на них внимание. Вдруг это не сплетни? Мог начаться грандиозный скандал, а ведь Матиас только наладил отношения с венгерскими евангелистами.

По этой причине он и назначил аудиенцию в малом кабинете, без свидетелей. Сейчас, глядя на аскетическое, изрезанное морщинами лицо Форгача, король взвешивал все возможные выгоды и убытки.

Ссориться с евангелистами ему не с руки. Но ведь и с Церковью отношения портить не годится. Святые отцы забирают в Европе все больше власти, теперь даже монархи должны их опасаться.

Франсуа Форгач — опасный человек, интриган до мозга костей. Поручить ему расследование дела Эржебеты Надашди-Батори — значит обречь графиню на гибель, виновна она или нет. А если невиновна? Евангелисты будут недовольны.

С другой стороны, эта история могла бы помочь приструнить евангелистов и показать народу, какими чудовищами они бывают. Нельзя же бесконечно с ними заигрывать. И еще одно: графиня сказочно богата, а войны с Османами опустошают имперскую казну…

— Что ж, — сказал он наконец. — Пожалуй, надо с этим разобраться.

Маленькие глазки Форгача блеснули торжеством.

— Но графиня Надашди — лицо светское, — продолжил король, — а значит, и расследование должен вести светский человек. — Заметив, как вскинулся кардинал, собираясь возразить, Матиас поднял руку в знак того, что еще не договорил. — Она венгерская аристократка, значит, это дело палатина Венгрии.[21]

Франсуа Форгач поклонился, выражая покорность. Тем не менее мягко заметил:

— Ваше величество, Дьёрдь Турзо — безусловно, человек благородной души. Но ведь он был другом покойного Ференца Надашди. И потом, все знают, что герцог Турзо питает… пагубную страсть к графине. Церковь даже подозревает, что Турзо находится под воздействием колдовских чар Эржебеты Надашди.

— Это уже слишком, дорогой Франсуа, — рассмеялся Матиас. — Вы верно заметили: герцог Турзо — благородный человек. Женатый на молодой красавице, напомню. К тому же он безоговорочно предан короне, и ничто не помешает ему выполнить повеление короля. Итак, передайте палатину, я поручаю ему расследование дела графини Надашди-Батори.

— Когда ждать приказа? — спросил Форгач. — Я сразу отвезу…

— Передайте на словах, — небрежно уронил король и встал, давая понять, что аудиенция окончена.

Пусть будет тайное расследование. В любом случае, чем бы оно ни закончилось, Габсбурги останутся ни при чем. Потом Матиас поговорит с палатином с глазу на глаз и решит, что делать дальше. Да уж, ну и хлопотное наследство досталось ему от братца Рудольфа.

Довольный собою, король позвонил с колокольчик.

— Пусть подадут завтрак сюда.

У него еще много дел. Надо написать несколько писем, прочесть проекты законов…

Матиас был мудрым правителем. Он всесторонне обдумал историю графини Надашди, учел все мелочи. И только о погибших в Чахтице девушках ни разу не вспомнил.


Замок Биче, октябрь 1609 года от Рождества Христова

Вторые сутки на замковой кухне жарились мясо и рыба, варились самые изысканные соусы, пеклись пироги. Вокруг них суетились тридцать лучших поваров империи, выписанных из Вены за огромные деньги.

Вторые сутки слуги сбивались с ног, начищая дорогую мебель, расстилая в комнатах роскошные ковры, драпируя стены редкими тканями.

В большой танцевальной зале настраивали инструменты выписанные из Милана музыканты. Там же готовился сыграть и цыганский оркестр.

Палатин Венгрии герцог Турзо выдавал замуж единственную дочь Юдиту. Долго Дьёрдь подыскивал достойного жениха для своей красавицы, отвергал претендента за претендентом. Наконец остановился на Андраше Якучике, графе Урсатич и Прескач из Верхней Венгрии.

Юдита была самой видной невестой Венгрии — красива, вся в покойную мать, богата — об этом позаботился отец, знатна, умна… Так пусть вся Европа видит, как гуляют на свадьбе такой девушки! Пусть все знают, как богат палатин Венгрии.

Десять тысяч флоринов потратил Дьёрдь на подготовку к свадьбе. Еще столько же собирался раздать после празднества нанятым поварам, солдатам, лакеям и музыкантам. А уж о том, сколько приданого было дано за Юдитой, ходили легенды.

Несколько месяцев шла подготовка к торжеству. И вот этот день наконец настал.

Четыреста гайдуков в форме цветов Турзо стояли вдоль всей дороги, вытянулись во фрунт, встречая именитых гостей. Приглашенные съезжались со всей империи и из-за ее пределов. Моравия и Богемия, Польша и Трансильвания — отовсюду ехали именитые особы, чтобы присутствовать на грандиозном событии.

Королевские посланцы и принцы, епископы и прелаты, сановники и парламентарии — сотни гостей, тысячи слуг…

Прибыл и нежеланный гость — кардинал Франсуа Форгач, ненавидевший евангелистов. Дьёрдь знал, что этот человек мечтает о месте палатина и старается сделать все, чтобы отправить Турзо в опалу. Тонкий интриган, Форгач только и делал, что совершал подлости, предавал, распускал клевету, оправдывая это интересами Церкви. Однако он был вхож к королю Матиасу, и с этим приходилось считаться.

Наконец началась долгожданная церемония.

Платье невесты стоило две тысячи флоринов — сшито было из тончайшего кружева, украшено сотней крошечных розеток, в каждой из которых поблескивал бриллиант. Жених не сводил с Юдиты восхищенных глаз, он давно был влюблен в девушку — сегодня сбывалась его заветная мечта.

Одежда молодой жены Турзо, красавицы Эржебеты Чобор, тоже сияла драгоценными камнями. Дьёрдь ни в чем не отказывал юной очаровательной супруге, которая была лишь тремя годами старше его дочери.

После венчания гостей пригласили в большую обеденную залу. Всю ее занимали столы, ломившиеся от угощений и крепких венгерских вин. В центре сидели молодые, по обе стороны от них — родители, дальше уже гости, в зависимости от знатности, богатства, дружбы с хозяином.

Дьёрдь усадил кардинала Форгача рядом с собою — привык держать врагов на виду. К тому же кардинал шепнул, что имеет поручение от короля.

Когда прозвучали первые здравицы в честь молодых, выпитое вино ударило в головы, а зала наполнилась звоном бокалов, чавканьем, смехом и песнями, Франсуа Форгач произнес:

— Король передал: вы должны провести следствие по делу графини Эржебеты Надашди, урожденной Батори. Его величество желает знать, что происходит в принадлежащих ей замках и насколько в этом виновата графиня Надашди-Батори.

Дьёрдь спокойно выслушал, поднял кубок:

— Здоровье молодых!

— Здоровье молодых! — поддержал Форгач.

Он тоже взял кубок, но лишь сделал вид, что отхлебнул: придерживался аскетического образа жизни, считая, что только лишения приближают человека к Богу. Оглянулся и негодующе поджал тонкие губы. Душа его протестовала против чревоугодия, которому предавались вокруг все эти венгерские еретики.

Дьёрдь жевал сочное мясо, отламывал от краюхи хлеба большие куски, макал в соус, отправлял в рот. Но не чувствовал вкуса. Глотал крепкое вино, жадно, так что алые струйки стекали по бороде. Но не пьянел.

Он давно ждал этого момента. Знал, что когда-нибудь ему придется исполнить долг верховного судьи. Кто ж еще покарает преступления графини, как не палатин Венгрии?

Но как же страшно ему было сейчас, как горько… и горечь эту не смывало терпкое вино.

Конечно, Эржебета была среди приглашенных. Ради старого друга графиня нарушила добровольное отшельничество, приехала в Биче. Сейчас она сидела почти напротив Турзо, чуть левее. Дьёрдь наклонился вперед, взглянул на нее. Ровная спина, гордая посадка прекрасной головы, бледное нежное лицо с гладкой кожей. Поймав его взгляд, Эржебета чуть заметно улыбнулась.

И конечно, как и везде, где она появлялась, за ее спиною шептались: ведьма, колдовство, женщина не может в ее возрасте оставаться такой юной…

Это странно, думал герцог. Он в пятьдесят два — развалина, она в сорок девять — все так же молода и красива. Как будто и не было этих тридцати четырех лет. Она выглядит ровесницей своей старшей дочери Анны. Быть может, и вправду колдовство?..

— Я понимаю, герцог, — говорил между тем Форгач, и голос его звучал вкрадчиво. — Вы чтите память друга. Но ведь вы благородный человек. Решайтесь. Честь…

— Довольно. — Дьёрдь повернулся к кардиналу, уставил на него тяжелый взгляд покрасневших от вина глаз. — Иначе я подумаю, ваше высокопреосвященство, что вы сомневаетесь в моей чести и благородстве.

— О, герцог, — морщинистое лицо Форгача расплылось в сладкой улыбке. — Я и не намеревался…

— Где приказ его величества об аресте графини?

— Приказа не будет. Его величество желает, чтобы следствие было тайным. Только вам самому, палатину Венгрии, предстоит решить, следует ли арестовать графиню Надашди, найти доказательства. А уж потом… Степень ее вины и наказание определит суд.

В голосе кардинала звучала едва заметная нотка угрозы. Дьёрдь прекрасно понимал, что значили его слова. Если король будет недоволен, Форгач сделает все возможное, чтобы обратить монарший гнев против палатина Турзо. Дьёрдь не держался за чины и титулы, но замена его Форгачем означала бы новый виток преследования евангелистов, новую войну в Венгрии. Этого он не мог допустить.

— Здесь жалобы. — Кардинал положил перед Турзо несколько свитков. — Письма от отца Иштвана Мадьяри. Письма от зятьев Надашди, магнатов Зриньи и Хоммонаи.

Зятья против тещи? Дьёрдь удивился. Эржебета всегда была добра к Николаусу и Георгу…

— Простите, ваше высокопреосвященство. Но вы уверены, что письма зятьев — не подделка?

— Господин Хоммонаи и господин Зриньи писали эти жалобы в моем присутствии, — усмехнулся Форгач. — Я могу засвидетельствовать подлинность их подписей перед любым судом, включая небесный.

Гости наелись, напились, в танцевальной зале на первом этаже заиграла музыка. Дамы и кавалеры устремились туда. В замке воцарилась веселая неразбериха, какая бывает в разгар большого праздника.

Дьёрдь встал. Что ж, он долго прикрывал Эржебету, защищал, сколько мог и от кого мог. Сейчас он сделает еще одну попытку. Последнюю.

Графиня была в одной из гостевых комнат, сидела в кресле, задумчиво смотрела в зеркало. С тех пор как похоронила мужа, она больше ни разу не танцевала и не снимала траура.

— Ты все равно хороша, — с усталой улыбкой сказал ей Дьёрдь, словно продолжая прерванный когда-то разговор.

Эржебета вернула улыбку:

— Спасибо. Но ведь ты не за этим пришел?

— Я пришел, чтобы в последний раз предложить тебе свою любовь и защиту. Ты в опасности, Эржебета…

— Стыдись, Дьёрдь. При молодой жене…

Турзо остановился перед нею, глядел обреченно. Больше не было у него сил.

— Ты же знаешь, палатин должен быть образцом во всем. И в семейной добродетели тоже. Мне пришлось жениться по приказу императора. На ее месте могла быть ты. Но ты отказалась, и я взял ее. Только потому что ее зовут так же, как тебя. Чтоб хоть имя твое в постели называть…

Эржебета поднялась, встала напротив. Смотрела на Турзо. Ее друг Дьёрдь. Вечный друг. Герцог, палатин. Умный, хитрый, сильный. Благородный. Смешной, беззащитный… Ее друг, но не ее мужчина.

Если б раньше, если б вернуть… Могла бы? Нет, и тогда прожила бы так же. Ни денечка бы не поменяла. Он не ее мужчина.

— Так что? — повторил Турзо. — В последний раз…

Чужая женщина. Его вечный недуг. Почему так? Ведь сильный же. Всего в жизни добился. А ее — нет. Так почему не отказался? Всю жизнь чего-то ждал, терпел… Как же так вышло?

Может, и не нужна уже? Может, и нет. Но привык любить. Красивая. Желанная. Не его женщина.

Два человека смотрели друг другу в глаза. Усталые люди. Прожившие жизнь, побитые ею. Обессиленные. Чужие. Такие близкие.

Эржебета подняла руку, коснулась щеки Турзо.

— Прости, Дьёрдь. Поздно все. Мы старые уже…

Он прижал ее ладонь к губам. Всего на одно мгновение продлил прощальную ласку. Потом медленно пошел к двери. На пороге остановился, не оборачиваясь, глухо проговорил:

— Тебе лучше написать завещание, Эржебета.

Этим вечером Дьёрдь обходил пиршественные залы, улыбался гостям, с кем-то шутил, кого-то хлопал по плечу, говорил дамам комплименты. Но единственным чувством, которое он испытывал, была бесконечная усталость.

Убедившись, что свадьба продолжается и все гости довольны, Турзо удалился в свой кабинет, приказал секретарю, который умудрялся всегда быть под рукой:

— Разыщи и приведи ко мне Николауса Зриньи с Георгом Хоммонаи.

## ГЛАВА 11

Владивосток, май 2012 года

— Волков?

— Сошел с ума месяц назад. Погибших в окружении четверо. Сказал: «Да явится зверобог».

— Швыдко?

— Две недели назад, погибших пятеро, кричала: «Люблю зверобога».

— Ким?

— Неделю назад, трое, «Бойтесь зверобога»…

Часы на стене показывали полночь. Мы с Машей сидели на полу в гостиной, вокруг валялись блокноты, визитки, листки бумаги, рядом лежал диктофон, стоял ноутбук — шла обычная работа с материалами. Чонг, который по понятным причинам не мог попасть в дом Харитонова, присутствовал в виртуальном виде — через веб-камеру. Так что его физиономия плавала на экране ноута, словно косоглазая рыбина в аквариуме.

В расследование вмешались кураторы — мастер Чжан и отец Константин. Они подключили свои связи, только благодаря этому нам удалось опросить окружение всех, кто в последнее время сошел с ума и отличился странными выходками. Мы сумели накопать целых десять таких случаев. Три из них окончились смертью безумцев.

Все эти люди были богаты и влиятельны — политики, депутаты, бизнесмены. Все они внезапно сошли с ума в течение последних тридцати дней, причем проявляли симптомы вампиризма. У всех кто-нибудь да погиб в окружении. Все одержимы каким-то зверобогом.

Но это внешние признаки. Должно было быть что-то еще, что-то, что окончательно объединило бы этих людей, указало на причины случившегося. И мы старательно искали эту зацепку.

— Никого не похищали, — устало проговорила Маша. — Никто не исчезал. Никто не вел себя подозрительно.

— Может, уезжали куда?

— Ну даешь, Ванюська, — восхитилось изображение Чонга. — Они пеньки, по-твоему, на месте стоять? Конечно, они все куда-то ездили.

— Да. — Маша ворошила записи. — Только все в разное время и с разными целями.

— Может, этот чертов экстрасенс еще у кого-нибудь появлялся? Как его там… Роман Романов?

— Нет. Была гадалка в одном случае. Тоже пропала вскоре.

— Так, — насторожился я. — Хорошо, отлично… А у других? Вообще, появлялись какие-то новые необычные люди?

— Если и появлялись, нам об этом ничего неизвестно, — вздохнула Маша.

— Какие вы скучные. — Физиономия Чонга перевернулась на экране на сто восемьдесят градусов. Видимо, китаец повис вверх ногами, но планшетник оставил в старом положении. — Хотите, я вам песенку спою? — Не дожидаясь согласия, упырь затянул: — «Обожаю я тебя, обожаю, даже если я тебя унижаю…»

— Заткнись! — хором заорали мы.

— Что, не понравилась? — издевался Чонг. — Тогда вот так: «И твоя раскосая улыбка в бархатном купается вине…»

Клоун достал. Я протянул руку, захлопнул ноут. На несколько мгновений воцарилась блаженная тишина, и я даже что-то успел надумать, как вдруг зарыдал айфон. Конечно, звонил неугомонный упырь.

— Чего тебе? — злобно спросил я.

— Ты, конечно, можешь игнорировать старого друга, который ежедневно, как супермен долбаный, спасает твою шкуру, — заявил Чонг. — Но ведь мой господин тут ни при чем. Он хочет с тобой поговорить. Не обижай старикашку, включи ноут.

Я поспешно соединился с мастером Чжаном.

— Здравствуйте, Иван, — вежливо поздоровался старик. Обезьяна на его плече скрутила фигу и осклабилась. — У меня есть новости. Мои ученые обследовали всех, кто был в вашем списке. Теперь мы точно можем утверждать: всем этим людям вливалась кровь киан-ши.

— Можно узнать, по каким признакам вы это определили? — насторожился я.

— Хм… вы не специалист, поэтому постараюсь объяснить проще. Если бы людям влили кровь киан-ши в чистом виде, это убило бы их. Но тогда генетический анализ легко обнаружил бы гены нетопыря. Однако людям вводилась кровь киан-ши, подвергнутая обработке серебром. Вернее даже, наши ученые считают, это был некий созданный на основе ее препарат… — Мастер Чжан замолчал, поглаживая мартышку. Чувствовалось, он решает, стоит ли доверять мне всю информацию.

— Валяйте уже, говорите, — сказал я. — Иначе работать отказываюсь.

— Хорошо. Видите ли, в крови вампиров содержится некое… скажем так, вещество, отвечающее за консервацию клеток и их регенерацию. Именно благодаря ему вампиры бессмертны, вечно молоды и не подвержены человеческим болезням. Мы считаем, что кто-то научился выделять клетки этого вещества и вводить их людям, таким способом омолаживая и излечивая их. Предполагаем, что с помощью этого лекарства можно даже продлевать жизнь и делать людей красивее.

Ну конечно! Вот что было общего между всеми сумасшедшими! Я подскочил и зашуршал бумажками. Волков — рассеянный склероз, Швыдко — без конца делала пластику в дорогих клиниках, Ким — два инфаркта, третьего бы не перенес… Все остальные тоже были либо больны, либо озабочены молодостью и красотой.

— Скажите, это вещество… именно оно свело всех с ума?

— Спорное утверждение, — уронил мастер Чжан, а мартышка поскребла лапкой его лысую голову. — Ученые не смогли выявить никаких изменений в организме обследуемых. То есть все люди благополучно излечились от недугов, помолодели, похорошели… и находятся в таком превосходном состоянии здоровья, что по идее должны бы прожить еще лет пятьдесят, а то и сто.

— Но откуда безумие?

— Пока не выяснили. Продолжают исследования, но есть предположение, что это именно заболевание психики, не имеющее отношения к крови киан-ши.

— Не может быть!

— Мы продолжаем работать, Иван, — повторил старик. — Если взаимосвязь имеется, она будет выявлена.

— Спасибо. Мы тоже продолжаем работать.

— Вам следует действовать быстрее, — упрекнул мастер Чжан. — Теперь самые плохие новости: киан-ши продолжают исчезать, прямо из моего дома. Охранники, обслуга — в общей сложности десятеро за последние пять дней.

— Ну а как-то проследить не пытались?

— Невозможно. Такое чувство, что они просто испаряются. Спокойно покидают дом и пропадают. Постороннего присутствия ни камеры, ни датчики тепла не фиксируют. Самое странное, что я, творец, не чувствую своих тварей. Я уже распорядился вживить им чипы. Но их находят на земле вокруг дома. Киан-ши вырывают их с мясом и куда-то уходят. Сейчас прощаюсь. Мне пора. Работайте.

Мастер Чжан исчез, тут же зазвонил айфон.

— Ну хватит злиться, Ванюська! — примирительно сказал Чонг. — Включай давай камеру. Ты не имеешь права отстранять меня от расследования. А я обещаю больше не радовать вас шансоном.

Вскоре его физиономия снова замаячила на экране ноута. Первое, что заявил китаец, было:

— Выходит, людей не похищали. На фига их похищать и лечить или там омолаживать? За такими коврижками люди сами придут, да еще на коленях попросят и вагон бабла отвалят. Нет, это был бизнес, причем очень выгодный.

— А может, эксперименты? — предположила Маша. — Неудачные, как видишь.

— Кто ж на крутых эксперименты ставит? — фыркнул Чонг. — Будь это опыты, мы б имели помолодевших бомжей, излечившихся наркоманов и несказанно похорошевших плечевых. Последнее было бы очень неплохо… — задумчиво добавил он.

— Хорошо, примем за факт: все эти люди прошли курс лечения или омоложения кровью киан-ши. Но как я понял, производство такой вакцины — дело сложное, требующее наличия специалистов и какого-нибудь особенного оборудования, так? Значит, где-то должна быть лаборатория. Но ведь и клиника еще должна быть! Где-то же все эти люди лечились?

Маша лихорадочно перебирала записи, одновременно в наушниках прослушивала диктофон.

— Подруга Швыдко сказала, что та удивительно помолодела после отдыха в Таиланде год назад. Ким перестал жаловаться на сердце полгода назад, якобы после операции в Германии. Так… еще вот дама, три года назад удалила шрамы на лице — страшные были, неоперабельные, в детстве кипятком ошпарилась. А убрали так, что следа не осталось. В Израиле.

Маша перечисляла и перечисляла случаи чудесного исцеления и омоложения. Выходила вообще странная штука.

— Получается, они все лечились в разных местах и в разное время? Что, подпольных клиник так много?

— Да зачем много? — вмешался Чонг. — Допустим, лучшие из них просто закупают подпольно некое лекарство, панацею такую, и за огромные деньги вводят ее богатым пациентам.

Я пожал плечами:

— Возможно. Но слишком рискованно. Вот представь: ты производишь лекарство, волшебное просто, но криминальное по самое не могу. И тебя за него не то что посадят — тебя замочат, забьют, в землю закопают. Уничтожат. Причем желающих сделать это будет много. Ты станешь рисковать, работая с клиниками по всему миру?

— Да и вряд ли многие на это пойдут, — вставила Маша. — Лекарство-то не прошло испытаний, не сертифицировано. Вон от него какие побочные эффекты. Нет, хорошие клиники берегут свою репутацию, а в плохие наши клиенты не пошли бы. Тут что-то другое.

— О'кей, о'кей, мои маленькие друзья, — протянул Чонг. — А как вам такая версия? Не было никаких клиник. Или были, но не имели отношения к исцелению.

Он замолчал и принялся ковырять длинным ногтем в носу, наслаждаясь нашим нетерпением.

— Мозги проткнешь, — не выдержал я. — Говори уже.

— Допустим, нет необходимости в стационаре. Вакцина просто вводится и легко переносится. Клиент уезжает на курорт или там в ту же больничку в Германии, а ему с курьером доставляется заветная ампулка. У курьера образование медицинское. Приезжает, например, такая медсестричка в коротком халатике… — Чонг скорчил похотливую рожу, — делает страдальцу укольчик, наблюдает часик. Вуаля! Больной исцелен, бабло в банке, медсестричка… ну… как получится. Все довольны, все смеются.

— Хорошо, — протянула Маша. — Правдоподобно…

Упырь торжественно раскланялся. Я тут же остудил его радость:

— Одно непонятно. Почему вакцина была всем введена в разное время, а сошли с ума они практически одновременно?

— Это да, это странно. Хотя, может, у них сопротивляемость организмов разная, — нашелся Чонг.

— Ладно, это не самое важное. Главное сейчас — выяснить, где все же находится лаборатория. И где содержат киан-ши, которые стали донорами.

— Кстати, до сих пор не могу понять: они что, сами туда уходят? Как можно добровольно пойти на такое? — задумчиво произнесла Маша.

— Я б не пошел, — твердо ответил Чонг. — На фиг надо в зверя превращаться. Девушкам понравиться без шансов…

Тренькнул айфон. СМС от осведомителя. Я полез в почту, нашел письмо, прочитал. Ощутил прилив бешенства. Процедил сквозь стиснутые зубы:

— Девушкам они, конечно, не нравятся. А вот девушки им…

В городе было обнаружено четыре истерзанных трупа, три из них — женские. Почерк похож на предыдущие случаи. Новые звери выходили на охоту.

— Надо поторопиться, — только и сказал Чонг. — Учитывая, сколько наших пропало, они скоро половину Владика выжрут.

Я подавил злобу. Толку-то? Надо работать. Вот найду виновных, тогда и замочу. И плевать-то на мнение церковников. Надо понять, кто этим занимается. Возможно, подданные мастера Чжана наладили свой бизнес? Вряд ли. Тварь бессильна против творца. Хотя… бывают и исключения. Печальный случай с Руджеро делла Торре — хорошее тому доказательство.

А если не киан-ши, то кто еще? Другой клан? Или… люди?

Пока я размышлял, Маша уселась за стационарный комп. Долго там рылась, потом спросила:

— Иван, почему мы не учитываем случаи сумасшествия в других городах?

Я пожал плечами.

— Может, потому что там людей не жрут?

— Ну и что? — настаивала Маша. — Для анализа общей картины это может быть важно. Вот. Депутат в Москве… предприниматель в Питере… А вот и в других странах… Правозащитник в Таиланде. А вот о Брюсе Теннисоне, помнишь, по радио говорили? — девушка прочла: «Вокалист известной группы „Uranium Maid“ перегрыз горло бас-гитаристу Стену Харрисону… после этого кричал со сцены: „Lord of the beasts is coming!“»

— Lord of the beasts? — переспросил я.

— Можно перевести как зверобог… — тихо сказала Маша.

— Значит, у производителей вакцины было много клиентов. Это логично. Зачем ограничиваться одной страной? Богатые и знаменитые есть везде, — рассуждал я. — Первый киан-ши пропал четыре года назад. Можно предположить, что и лаборатория открылась у нас в городе приблизительно в это время. А до этого?

— Может, вакцину изобрели только четыре года назад, — сказала Маша.

— Может быть. А может, промышляли где-нибудь в другом месте. Это ведь дело такое: долго не продержаться с такими-то скандалами. Все равно искать начнут. Допустим, устраивали лабораторию в местах, где есть крупные упыриные кланы. Маш, порой, пожалуйста, серии странных убийств.

Девушка с полчаса копалась в Инете, пока я внимательнее изучал материалы, скинутые осведомителем. Наконец Маша сказала:

— Знаешь, а ты прав. Примерно раз в пять лет случаются подобные серии. Две тысячи седьмой год — три растерзанные девушки в Казани, две тысячи второй — целых десять искалеченных трупов в Хантсвилле, штат Техас, полиция стояла на ушах, но ничего не нашли. Девяносто шестой год — пять трупов в Румынии… хм… представь себе, в Трансильвании. Девяносто первый — ЮАР, резня возле Кейптауна… Нигде преступник не был найден. Убийства заканчивались сами собой. Можно и дальше поискать…

— Хантсвилль — там неподалеку резиденция детей койота, Трансильвания — знаменитый клан Дракулы, Кейптаун — клан асабонсам, дети обезьяны, Казань… татарское семейство. Значит, их кровь тоже использовали для получения вакцины. Вот бы еще случаи сумасшествия отследить, — задумался я. — Но это невозможно. Фиг там пойми, кто когда чокнулся…

— Что-то Чонг молчит, — спохватилась Маша.

— Не иначе какую-то гадость затеял… — Я бросил взгляд на экран ноута. — Твою ж мать!

Схватил кольт, серебряные стилеты, натянул кобуры с водяными пистолетами, патронташ с запасными капсулами святой воды, грозно бросил Маше:

— Сиди здесь, не вздумай выходить! — и рванул на улицу. Там заорал: — Ван Хельсинг! — отворил ворота и помчался к месту ночевки упыря.

Собаки, учуяв запах нежити, бесшумно неслись впереди. Ван коротко рыкнул в темноте, ему ответил яростный звериный вопль. Судя по звукам, пес вступил с кем-то в схватку. К нему на помощь рванулись Синг и Хель.

Когда я подбежал к дереву, вокруг него уже катался воющий многолапый клубок.

Чонг балансировал на макушке дерева, помогая себе крыльями, и отбивался сразу от трех тварей. Черноволосые упырицы, задрав до бедер белые платья, с разбегу карабкались по стволу, китаец отшвыривал их вниз пинками. Девицы ловко приземлялись на все четыре конечности и начинали штурм снова. Заметив меня, одна из девиц разразилась злобным мявом, спрыгнула на землю, встала на четвереньки, выгнула спину и двинулась навстречу, на ходу преображаясь в огромную кошку.

— Наконец-то, бьять Вонюська! — выкрикнул киан-ши. — Не прошло и полгода!

— Чем ты недоволен, Казанова? — спросил я, прицеливаясь из кольта. — Целых три красивых бабы!

Серебряная пуля проделала дыру в голове девицы. Та упала на бок, подрыгала лапами и издохла. Чонг, окончательно приняв боевую ипостась, прыгнул на вторую упырицу, сбил на землю, придавил лапами. Вампирша дико выла, кусалась и царапала когтями живот киан-ши. Китаец мужественно переносил неприятность. Эффектным движением размахнулся, вонзил лапу в грудную клетку девицы, вырвал сердце, раздавил его и отшвырнул прочь. Упырица издохла, а Чонг тут же побежал за последней противницей, на ходу придерживая вываливающиеся из брюшины кишки.

Я решил помочь киан-ши, прицелился из кольта, но так и не нажал на спуск. Вампиры принялись носиться вокруг ствола дерева, причем с такой скоростью, что превратились в единый черно-белый вихрь, и я боялся попасть в Чонга. Можно было бы полить этот смерч святой водой да прочитать молитву, но это бы точно угробило обоих. Я б, конечно, их не жалел, но отец Константин расстроился бы из-за нарушения договора.

Дождь на мгновение прекратился, из-за туч выглянула полная луна. Вихрь внезапно остановился, девка, сделав плавное движение, словно истончилась в воздухе, превратилась в лучик и втянулась в лунный свет. Тут же тучи снова сомкнулись и полили нас дождиком.

К моим ногам подкатился рычащий клубок, распался, и я увидел израненного Вана, который висел на горле упырицы, осторожно перебирая челюстями, как бы пережевывая плоть. Хель, вся в чужой крови, вгрызалась в живот твари, а Синг деловито переедал сухожилия правой ноги. Покойный Харитонов отлично натаскал собачек. Вампирша была жива, но обессилена.

— Хорошие ребята, — сказал я, пуская ей пулю в лоб. — Молодцы!

Собаки вяло подергали хвостами, но продолжили терзать мертвую упырицу. Я не стал их оттаскивать. В конце концов, псы заслужили этот праздник.

Достал ампулу со святой водой, вылил ее на раны Вана и прошептал молитву. Собаки, оторвавшись от дохлой упырицы, двинулись на Чонга. Тот благоразумно взлетел на дерево, уселся на нижней ветке и принялся дразнить псов, размахивая ногой. Но питы бесноваться не собирались, чинно расселись под деревом, задрали морды, следя за каждым движением киан-ши. Они пребывали в твердом убеждении, что рано или поздно нежить сделает неверное движение и свалится им в пасти.

Упырь разочарованно вздохнул, указал на распростертое тело крупной кошки, проговорил:

— Вот тебе и бином Ньютона. Как раньше не догадались?

Я кивнул. Дети Черной кошки, могущественный венгерский клан Эржебеты Батори, вот с кем мы имеем дело. Действительно, можно было и сообразить. Кто еще, кроме Кровавой графини, любил молодость и красоту настолько, чтобы сделать их своим бизнесом?


Из истории рода Батори

Замок Чахтице, май — июль 1610 года от Рождества Христова

— Дарволия, не умирай, — просила Эржебета.

Неделю назад мольфарка слегла. Не ела ничего, чахла, таяла на глазах. Графиня никого не подпускала к колдунье, сама ухаживала за нею. Подносила воду, поила собственноручно сваренными зельями, ночами не спала, приподнимала и держала больную, когда та заходилась в тяжелом кашле.

Только ничего не помогало. Дарволия медленно отходила. Черные кошки сидели под дверьми ее комнаты, человеческие глаза их были полны слез. Черный человек, спрятавшись в углу, ждал только полнолуния, чтобы забрать мольфарку.

— Колдунья она, потому и не может душа ее вырваться из тела, — говорила Агнешка.

— Сколько ж ей помирать? — удивилась Пирошка.

— Вот пока силу свою темную не передаст, не помрет. А и когда передаст, хорошо бы крышу разобрать, чтоб душа под нею не осталась.

— Как же в замке крышу разобрать? — всплеснула руками Пирошка.

— Никак. Оттого замки и полны призраками, — отвечала Агнешка.

— А кому колдунья силу-то передаст? — шепнула Пирошка.

— Ты, Пироша, глупая совсем? — Агнешка постучала себя по голове. — Знамо кому: графиньке нашей!

Однажды Дарволия очнулась.

— Ухожу я, госпожа, — задыхаясь, едва слышно проговорила она.

— Пожалуйста! — заплакала Эржебета.

— Круг… размыкается. Скоро совершится предопределенное.

— Все, кого я люблю, уходят, — прошептала графиня. — Миклош, Ференц, Урсула, теперь ты… Когда же моя очередь?

— Через четыре года, госпожа. Еще четыре года тебе терпеть… — угасающим голосом говорила Дарволия. — Всех схоронишь, разомкнешь круг, тогда уйдешь. А и после смерти не будет тебе покоя…

— Почему, Дарволия? Почему я?..

— Что на роду написано, добрая моя госпожа… Его отметина на человеческой душе — тяжкая ноша.

Эржебета зарыдала в голос:

— Но как же я без тебя, Дарволия? Как мне справляться? Страшно…

— Делай все, как я учила, госпожа. И следи за Чахтице. Теперь ты его хранительница.

— А если прекратить все?..

— Уже поздно, госпожа. Круг размыкается, Он идет за тобою. Раньше надо было. Теперь только ждать… Большая жертва ему нужна, очень большая. А что делать, я скажу… Наклонись ко мне…

Эржебета склонилась к лицу Дарволии, колдунья долго что-то шептала графине на ухо. Потом без сил откинулась на подушки и впала в беспамятство. Черный человек вышел из угла, навис над Дарволией. Мольфарка бредила, бормотала бессвязное. К утру она умерла.

С тех пор Эржебета стала сама не своя. Все металась по замку, прислушивалась к чему-то, присматривалась. «Большая жертва», — день и ночь звучали в ее сознании предсмертные слова Дарволии. Ему нужна большая жертва. Эржебета знает, что делать…

Слуги боялись попадаться ей на глаза — так страшен, так безумен был взгляд графини. Лишь сын Пал, единственный из детей, кто остался при Эржебете, нисколько не боялся ни взгляда ее, ни приступов бешенства, все чаще находивших на мать.

В замке снова стали пропадать девушки. Первой исчезла не служанка, девица из родовитой семьи — Агнесса Ракоци. С недавних пор среди высшей знати стало модным заводить в замке собственный маленький двор, копию венского двора. Эржебета не стала исключением, графине Надашди-Батори неприлично жить без фрейлин. Вот и съехались в Чахтице юные красавицы из хороших семей со всей Венгрии.

Только не на добро попали они в замок Кровавой графини. Фрейлины с первого дня страшились вспыльчивого нрава, дикого черного взгляда Эржебеты, ее манеры наказывать за мелкие провинности звонкой пощечиной.

Белокурая хрупкая Агнесса Ракоци боялась графини как огня, каждый вечер плакала, писала родителям письма, умоляя забрать ее домой. Неудивительно, что она стала первой жертвой неукротимого гнева Эржебеты.

— Глянь-ка, даже знатных барышень не побоялась тронуть, — удивлялась Пирошка.

— А чего ей бояться, ее Ердег охраняет, — отвечала Агнешка.

Две ночи из подвала доносились мучительные вопли: Агнесса Ракоци умирала под раскаленными щипцами. Графиня, уставшая, медлительная, как пиявка, насосавшаяся крови, выползала от нее только под утро. Днем она не выходила из своих комнат, а вечером сразу направлялась в подвал, и на ее безумное лицо было страшно смотреть.

На третью ночь исчезла смешливая высокая Изабелла Бетлен. На пятую — черноволосая Тереза Вереш. Оставшихся девиц охватил ужас. Больше не слышно было в замке девичьего смеха, фрейлины сидели по своим покоям, молясь, чтобы их не затронули зверства графини.

Молитвы не помогли. Пропала Маргарета Саларди, за нею Эдита Чомбор, потом Фелисия Баттяни…

А спустя две ночи после исчезновения Фелисии горбун Фицко вытащил из подвала шесть окровавленных свертков, вместе с лакеями погрузил их на телегу и увез в сторону леса.

Впервые за много дней Эржебета вышла из своих покоев не вечером, а ранним утром. Прекрасное лицо ее было спокойно и умиротворенно, взгляд холоден, движения уверенны. Вместе с Йо Илоной и Фицко графиня поехала в ближайшую деревню. Вернулась — еще холоднее, еще равнодушнее. По ее приказу замковые работники отправились в лес, и застучали там топоры, завизжали пилы. Вскоре на лесной поляне вырос длинный одноэтажный дом. В нем установили алхимические печи, туда же перетащили котлы из подвала, клещи, щипцы и прочие пыточные инструменты.

— Дом для развлечений построила себе графинька, — сказала Агнешка. — Чтоб, значит, в замке грязь не разводить. Мало ли, гости приедут, так в Чахтице и нет ничего дурного…

— Страшно, Агнеша! — тряслась Пирошка. — Госпожа совсем с глузду съехала, убивает без разбору. Говорят, туда тащат людей из деревни, и старых, и молодых. Кого схватят, того и волокут пытать-то.

— Не зря молва ходит: ненавидит графиня деревенских, — нахмурилась Агнешка. — На том и чокнулась.

— И то сказать, Агнеша, с чего ей нас любить-то? Вспомни, малые мы совсем были, когда наши мужики бунт устроили. Сестер ее тогда снасильничали и повесили. Говорят, долго над ними издевались-то, демоны. А сама госпожа тогда и взбесилась. За то она сейчас и мстит.

— Дело давнее, — сказала Агнешка. — Если б жила по-божески, уж простила бы. А ее тогда Ердег и подменил, скажу я тебе. И стала уже не графиня — лидерка поганая…

Между тем в окрестных деревнях творилось непотребное: прислужники Эржебеты появлялись там каждый день. Присматривались, хватали кого послабее, волокли в пыточный дом. Круглые сутки оттуда доносились вопли и мольбы о пощаде.

Графиня, с засученными рукавами, резала, пилила, жгла, рвала щипцами. Кровь брызгала вокруг, платье Эржебеты было пропитано ею, на лице расплывались алые потеки, на руках — словно красные перчатки по локоть. Дорка с Йо Илоной держали несчастных, чтобы не дергались, не помешали графине проводить чудовищные эксперименты. Все чаще появлялись на пыточных столах маленькие дети.

Топились алхимические печи, человечиной топились. Бурлили котлы, и Эржебета с Катой костями невинных детей помешивали в них вонючее варево. Полы засыпали углем, чтобы впитал лужи крови.

И каждую ночь выволакивали из дома изрезанные, обожженные трупы, скидывали небрежно на телегу, словно никогда эти изуродованные тела не были людьми, потом свозили дальше в лес, закапывали в общих ямах.

Крестьяне могли только молиться, чтобы миновала их эта беда. Многие хотели бежать, искать спасения в городе, да не выходило: вокруг деревень рыскали черные псы горбуна Фицко, никого не выпускали. Даже священник не мог выбраться из деревни.

Однажды к отцу Иштвану Мадьяри наведался слуга графини.

— Ее светлость велит собираться, покойников отпевать, — прогнусил он.

Святой отец с ужасом захлопнул дверь, заперся в комнатах, опустился на колени, моля Бога об избавлении. Он так и не вышел из дома, впервые в жизни отказал несчастным в христианском упокоении. Священник — всего лишь человек, и его тоже может мучить страх.

В Чахтице людям было не легче. Слугам запретили выходить. Замок тоже охраняли собаки Фицко — благо стая расплодилась огромная. Черные кошки крались вдоль стен, словно следили, чтобы никто не сбежал из Чахтице. Сам Фицко бродил по коридорам, жег вонючую траву, от которой кружились у людей головы, бормотал заклинания. Казалось, его уродливая фигура одновременно маячила во всех концах Чахтице. Иногда он хватал какую-нибудь из девушек, утаскивал в лес, и больше ее никто не видел.

Только цыгане по-прежнему пели и веселились. И безразличен был им страх, охвативший замок. Странно было их веселье на фоне черного ужаса, накрывшего Чахтице.

Так прошло лето и половина осени. Сколько сотен несчастных было замучено графиней? Никто не считал. Сколько могил появилось в лесу? Никто не знал, а слуги, хоронившие тела, давно уже сбились со счету.

С наступлением холодов Эржебета вернулась в замок. Немного похудевшая, но все такая же красивая. Немного уставшая, но все такая же молодая. Немного успокоившаяся, но все такая же безумная. Безумие тлело под агатовой чернотою глаз, скользило в движениях, прорывалось в интонациях голоса.

Большая жертва… Что ж, она платит.

Она села писать письма. Много писем.

«Здравствовать много лет, любезные мои барон и баронесса — Миклош и Мария Ракоци…»

«…Простите меня за тяжкую весть, которую несу я вам о вашей дочери Терезе…»

«…Примите мои соболезнования. Ваша дочь, Изабелла Бетлен…»

«…Скорблю вместе с вами и со всею семьею Чомбор…»

Вскоре по всей Венгрии разъехались гонцы, повезли родителям несчастных горестные вести.


Замок Чахтице, ноябрь 1610 года от Рождества Христова

А в конце осени в ворота замка требовательно постучали. Караульный гайдук глянул в оконце, поговорил с приезжими и отправился к госпоже.

Вскоре Эржебета, закутанная в меха, спустилась во двор, посмотрела в зарешеченное окошко.

У ворот стояли родные погибших фрейлин. Барон Миклош Ракоци, отец Агнессы, граф Дьёрдь Бетлен, старший брат Изабеллы. Вереши, Саларди, Чомборы, Баттяни…

— Здравствуйте, господа, — спокойно приветствовала их графиня. — Чего вы ищете здесь? Или не получили моих писем? Так позвольте еще раз выразить вам соболезнование и сказать, что дочери и сестры ваши, а мои фрейлины, умерли…

— Не ври, проклятая! — крикнул Миклош Ракоци и ударил кулаком по створке. — Получили мы твои лживые письма! Скажи нам, Эржебета Надашди, от чего погибли молодые, здоровые девицы?

Графиня долго молчала, потом холодно ответила:

— Мор в Чахтице случился. Поветрие. Вот и померли ваши родственницы. Хилые были, слабая кровь…

— Ах ты, подлая! — Иштван Вереши бросился на ворота, словно хотел выбить их своим телом. — Мор, говоришь? Поветрие? Да по всей Венгрии уже слава идет о твоих поветриях, колдунья! Отдай нам хотя бы тела наших дочерей! Отдай, и мы посмотрим, есть ли на них следы пыток!

— Не получите вы тел. Померли ваши девки, значит, Богу так угодно было. Помолитесь и не тревожьте их покой. Ступайте прочь, пока я не выслала своих гайдуков, — ответила Эржебета.

— Ты пожалеешь, ведьма! Ты заплатишь за наших дочерей!

— Я плачу. За все плачу, — проговорила графиня, отходя от ворот.

Родичи погибших несколько мгновений стояли молча, потрясенные наглостью Эржебеты. Они, знатные, богатые, не смогли добиться правды о смерти своих дочерей!

— Что же это творится, люди? — воскликнул Ракоци. — Что же творится в Карпатах?

— Неужто стерпим поругание? — подхватил Иштван Вереши. — Гайдуков у нас с собою мало. Так вернемся, соберем войско, ударим по Чахтице!

Ему ответил одобрительный гул. Мужчины наливались злобой, негодовали на несправедливость, жаждали мести.

— Нет, успокойтесь, друзья, — остудил горячие головы немолодой Габор Баттяни. — Здесь по-другому надо. Пусть каждый напишет письмо королю, а один кто-то поедет в Вену и отвезет все жалобы. Войной мы свою правоту не докажем.

— Я свезу! — вызвался граф Бетлен. — У нашего семейства связей при дворе достаточно, получу аудиенцию, буду молить его величество о справедливости…

Оскорбленные и разгневанные, родственники вскочили на коней, поскакали прочь от проклятого замка.

Когда кавалькада исчезла вдали, из ворот выбрался Фицко, огляделся, припустил к лесу. Вскоре над деревьями поднялось алое зарево: горела пыточная. К утру от нее остались только уголья да горы пепла.

## ГЛАВА 12

Владивосток, май 2012 года

— Дети Черной кошки под предводительством Высшей — Эржебеты Батори — известный, очень сильный упыриный клан из Венгрии. Владеют сетью дорогих клиник пластической хирургии, фирм по производству антивозрастной косметики. Используют стволовые клетки и плаценту — все не совсем законно, конечно, но это обычная практика упырей. Как я сразу о них не подумал…

Стилеты на месте. Кольт тоже. Патроны к нему. Два водяных пистолета…

Маша тихо сидела в кресле в углу, исподлобья следила за моими сборами.

— Но ведь общеизвестно, что Эржебета Батори умерла своей смертью в заточении, в собственном замке. Так во всех книгах написано, это считается историческим фактом. Разве нет?

— Версия для непосвященных. На самом деле умерла не она, а ее кузина, София Батори, ровесница Эржебеты. В молодости они были очень похожи, только двоюродная сестра состарилась гораздо раньше, как положено. Но и Эржебета сильно сдала за годы заключения. Так что разницы никто не заметил.

Запасные капсулы к водяному пистолету…

— Куда ты потащил эту бутыль? Зачем тебе двадцать литров воды?

— Она святая. Пригодится…

Очки ночного видения — фиг пойми, вдруг еще этой ночью доберусь до той лаборатории… Распятие, Библия, молитвенник… И один звонок отцу Константину. Надеюсь, батюшки не станут на этот раз долго думать. Лично у меня — война.

— И как Эржебета стала вампиром?

— Ну вообще считается, что вампиризмом награждает дьявол. За особые заслуги, так сказать. Думаю, у Батори заслуг хватало, если ее даже в Книгу Гиннесса занесли как самую плодовитую серийную убийцу.

Маша надула губки:

— И что теперь?

— А теперь, солнышко, я поеду по делам. А ты закроешься на ключ и будешь сидеть тихо.

— Но я хочу с тобой…

— А я не разрешаю! Этот дом — самое безопасное место во всем городе. И ты останешься здесь. Через двор они прорваться не должны — там многослойная защита. Но на всякий случай запомни: никому не открывать, никого в дом не приглашать.

Я поцеловал Машу, вложил ей в руку ключи от дома, вышел, набрал Чонга:

— Ну ты как там, кишки уже засунул на место?

Что-то опустилось на крышу машины, следом в окне показалась перевернутая морда упыря. Китаец постучал пальцем по стеклу, я открыл окно.

— Засунул, — сказал он, по-змеиному втягиваясь в салон. — О своей перистальтике лучше заботься.

На Чонге опять был невесть откуда взявшийся новый плащ, взамен порванного в схватке с кошками.

— Куда едем? — спросил он.

— К Чжану, вестимо. Будем пытать Джанджи, другого выхода нет.

— Тогда я прямо сейчас свяжусь с боссом. — Чонг принялся терзать планшетник.

— Не думаю, что вы сумеете добиться от Джанджи большего, чем моя служба безопасности, — выслушав его, сказал мастер Чжан. Обезьянка скорчила издевательскую физиономию.

— Ну про зверобога-то он нам сказал, а вас только материл, — ввернул я.

— В любом случае, можно попробовать, — согласился глава киан-ши. — Делайте с ним все что угодно. Я буду наблюдать за допросом. Сегодня из дома пропали еще трое моих подданных.

— Кстати, в тайге так никого и не нашли? Ваши подданные, как я понимаю, массово туда подались.

— Нет. До сих пор идет поисковая операция, но безуспешно.

Мартышка разразилась печальным верещанием, мастер Чжан отключился.

Наверное, впервые за много тысячелетий он чувствовал себя беспомощным идиотом. Нельзя сказать, чтобы я ему сочувствовал. Но понимал — однозначно.

Особенно когда пришло новое письмо от осведомителя. Еще шесть убийств. Подданные мастера Чжана продолжали жрать людей. Причем четыре человека из шести были загрызены под Уссурийском. Твари зачем-то двигались в сторону тайги.

— Если срочно не найти лабораторию, через недельку твоя машина на улицах будет увязать в трупах, — жизнерадостно заметил Чонг, рассматривая фото убитых.

— Опять наркоманов кусал, обдолбыш упыриный? — вместо ответа зарычал я.

Китаец замахал руками:

— Ладно, ладно, не нуждаешься в дружеской поддержке — так и скажи. Я помолчу…

— Вот и молчи, пока я в качестве дружеской поддержки «Отче наш» тебе не прочел!

До самой резиденции клана киан-ши ехали в блаженной тишине. Прибыв на место, тут же отправились к камере Джанджи. Тут же в углу замерцал монитор: мастер Чжан, как и обещал, наблюдал за допросом.

Как обычно, вурдалак сидел в углу, закутавшись в собственные крылья.

— Как пытать будем? — деловито спросил Чонг, разглядывая гигантского нетопыря. — Ножичками или, может, огнем?

Глаза китайца блестели, на лице появилось возбужденное выражение.

— Нет уж, — сказал я. — Ваши методы ему язык не развязали. Буду использовать свои, раз мне дали полную свободу действий. — Повернувшись к охраннику, добавил: — Открой мне. А сам отойди, если не хочешь издохнуть. И все остальные тоже!

Секьюрити бросил вопросительный взгляд на монитор. Мастер Чжан с обезьяной синхронно кивнули.

Прозрачная перегородка отъехала, я шагнул внутрь, вынимая водяные пистолеты. Чудище даже не пошевелилось, но я знал, что оно исподтишка наблюдает за незваным гостем, выбирая удобный момент для нападения. Перегородка бесшумно опустилась за моей спиной.

Вурдалаки бывают еще быстрее вампиров, так что я не стал рисковать, тут же начал читать молитву изгнания бесов:

— Господи, благослови! Господи Боже, Матерь Божия, Иисусе Сладчайший…

Чонг достал айпод, деловито вставил в уши наушники и теперь ритмично подпрыгивал за прозрачной стеной, выкрикивая:

They cry in the dark, so you can't see their tears!..[22]

— …Ангелы-хранители и все святые, помогите изгнать бесов и вылечить раба Божьего Джанджи!

Тварь дернулась, словно ее током ударило. Работает, удовлетворенно подумал я. Это всегда работало…

Конечно, Джанджи и до обращения в вурдалака был дохлым, так что никакие бесы из него не вышли бы. Но это и делало молитву такой болезненной: сущность нежити корчилась, не в силах покинуть тело и доставляя ему страдания. Правда, бесноватые вопли Чонга:

Hell, Hell is for Hell, Hell is for Hell, Hell
is for children!..[23] —

сбивали меня с настроя.

— Во имя Отца, Сына и Духа Святаго, выходите из тела раба Божьего Джанджи!

Монстр взвизгнул, задергался и упал на пол, беспорядочно хлопая крыльями. Я замолчал, подождал, пока тварь немного оклемается, потом спросил:

— Где тебя держали?

— Н-не… пом-ню, — с трудом проговорил вурдалак.

— Хорошо. Повторим. — Я нажал на спусковой крючок, струя святой воды ударила в правое крыло нетопыря. — Господи, благослови!..

Джанджи корчился на полу, из пасти текла розовая пена. Облитое крыло съежилось и скрутилось, как будто было из пергамента.

— По-ща-ди… — прошептал он. — Там…

— Где? Скажи только, где?

— Подземелье… там мы были… там с нами делали… что-то… не помню…

— Это неважно, — перебил я. — Какое подземелье?

Хотя уже понимал, о чем идет речь.

— Не… помню… помню, было больно… кровь… вытягивали много крови… когда не осталось сил… меня взяли… долго тащили… потом выбросили…

— А Бэй? Помнишь Бэя?

— Бэй там остался… говорил… все равно убегу… он был сильным… очень сильным…

Похоже, и убежал, подумалось мне. И даже сумел выбраться и свалить в тайгу. Лучше б он этого не делал, издох бы там. Но нет, тварина выперлась и убила кучу народу. Как вылез? А ведь недаром мне тогда показалось, что в одном месте стена слишком гладкая…

Но теперь у меня в руках была зацепка. Вряд ли Джанджи мог сказать что-нибудь еще. Судя по всему, с рассудком у вурдалака было так себе. Я вытащил кольт, поднял, целясь в уродливую башку.

— Прошу вас, Иван, — вмешался мастер Чжан. — Я не давал согласия на его уничтожение. Он еще понадобится для опытов.

— Хрен с вами, сами смотрите.

Как по мне, безопаснее было бы пристрелить монстра. Но что поделаешь — Церковь требовала от меня лояльности к упырям, да и выяснять отношения было некогда. Я вышел из комнаты.

— Вы все слышали. Мы сейчас же идем туда.

— Все организую, — коротко проговорил мастер Чжан, и на этот раз я ему поверил. На карту была поставлена жизнь клана.

Еще один короткий звонок.

— Понял, — ответил отец Константин. — Дай нам час, чадо.


Из истории рода Батори

Замок Чахтице, 28 декабря 1610 года от Рождества Христова

Серое, серое небо над серыми Карпатами. Под ним и снег тоже казался серым, как пепел. Кружил в сером воздухе, накрывал серую землю.

Серо было на душе у всадника, который мчался к замку Чахтице во главе отряда вооруженных до зубов гайдуков.

Близко уже. Дьёрдь пустил коня во весь опор. Чего тянуть, продлевать боль, сомнения? Скорее покончить со всем…

Николаус Зриньи и Георг Хоммонаи тоже пришпорили лошадей. Зятьям Эржебеты было не по себе — страшились того, что собирались сделать. И ни оружие, ни кольчуги, ни опытные, испытанные в боях гайдуки не давали чувства защищенности. Да ничего уже не изменить было, все решено.

Дьёрдь поднялся по каменистой дороге, остановил коня, забарабанил в ворота.

— Именем его императорского величества Матиаса Первого, откройте палатину Венгрии!

Ворота отворились, охранники молча пропустили отряд. Пуст, холоден, тих был Чахтице. Ни слуг не видно, ни господ. Лишь цыганские шатры уныло трепетали на ветру, намокали под сырым снегом. Их обитатели куда-то исчезли, покинули жилища.

Тяжело ступая, Дьёрдь пересек двор, поднялся на крыльцо и вошел в замок. Распинывая черных кошек, зашагал по лестнице. За ним — отряд. Челядь испуганно жалась по углам, разбегалась при виде мрачных людей, которые решительно, никого не спрашивая, поднялись в столовую.

Дьёрдь вошел первым, следом шагнули Хоммонаи со Зриньи, растеряв изрядную долю решимости. Гайдуки замерли возле дверей.

Эржебета и ее сын Пал сидели за длинным столом, обедали. Вышколенные служанки, подносившие серебряные блюда со снедью, даже при виде незваных гостей не остановились, не прервали отточенных, словно танец, движений. Впрочем, все яства подавались мальчику, перед графинею стояли всего одна тарелка и кубок.

Эржебета, в черном платье дорогого бархата, сидела, гордо выпрямив спину. Черные, без признака седины волосы, идеально белая кожа без единой морщинки, блестящие глаза. Хороша, с тоскою думал Дьёрдь. И теперь, в пятьдесят, все так же хороша… Кто знает, будь Эржебета не так красива, быть может, легче ему было бы исполнять свой долг?

— Светлый день Рождества Христова недавно отпраздновали, — ровно проговорила графиня, глядя прямо перед собою. — Новый год еще впереди. Так почему ж в моем доме столько гостей?..

Она отхлебнула из кубка, окрасила губы багровым. Гости молчали.

— Здравствуй, Дьёрдь. Рада тебя видеть, старый друг. Как твои палатинские дела, Дьёрдь?

Молчал Дьёрдь, лишь не мог оторвать взгляда от красной полосы на губах графини. А она продолжала:

— Здравствуйте и вы, любезные зятья Николаус и Георг. Как поживают ваши жены, мои дорогие дочери?

Слова ее тяжело падали на души, смущали умы, и казалось, низкий голос этой женщины околдовывает людей, заставляет их отступить… Дьёрдь ощутил, как в сердце впивается боль. Коротко бросил:

— Довольно!

Кивнул гайдукам. Те вышли.

Розовый язык медленно прошелся по губам, слизывая остатки багровой влаги.

— Как твоя семья, Дьёрдь? — как ни в чем не бывало продолжила расспрашивать графиня. — Здорова ли красавица-жена, Эржебета Чобор? И как живется прелестной дочери твоей Юдите? Счастлива ли она замужем? Вы, дорогие зятья, скажите: получили ли вы мои подарки на Рождество? Понравились ли внукам моим игрушки, сладости? К лицу ли пришлись дочерям опалы да жемчуга? А вы сами, Николаус и Георг, рады ли золотым флоринам, которые вам послала теща?

Боль в сердце нарастала. Скоро терпеть ее будет невозможно. Зачем, Эржебета? Просил же тебя, предупреждал…

— Там они, в кладовой, — сказал, входя, командир гайдуков. — Так что, осмелюсь доложить, ваше сиятельство, страх посмотреть. На войне и то такого не увидишь…

Дьёрдь отправился за солдатом. Эржебета осталась сидеть за столом, даже головы не повернула.

В одной из многочисленных кладовых на соломенной подстилке лежали три изможденные, худые, словно скелеты, девушки. Тела их покрывали страшные раны и следы незаживших ожогов. Несчастные были без сознания.

— Сколько ж она пытала бедняжек, — прошептал один из гайдуков.

В отряде поднялся ропот. Каждый на месте служанок видел жену, сестру или дочь…

— На кол ведьму!

— На костер!

Дьёрдь повелительно поднял руку:

— Виновные предстанут перед судом. Позвать сюда всех слуг.

Гайдуки рассыпались по замку. Ловили челядь, сгоняли к палатину. Вскоре на кухне стало не протолкнуться от людей. Слуги жались друг к другу, шептались встревоженно, переговаривались. Дьёрдь обвел толпу тяжелым взглядом, шум смолк.

— Как живется вам в Чахтице, люди? Добра ли ваша хозяйка? Есть ли те, кто хочет рассказать о ее доброте?

Они молчали.

— Боитесь наказания графини? — усмехнулся Турзо. — Не бойтесь. Больше не будет его. Говорите.

Слуги снова зашептались.

— Слово палатина даю! — повысил голос Дьёрдь. — Нет больше тут ее власти. Я — власть, и я здесь, чтобы защитить вас!

— А что ж так поздно? — сказал кто-то. — Полдеревни уже по лесам зарыто…

И тут шквал выкриков обрушился на Дьёрдя:

— Пыточный дом она тут построила, людей резала и жгла!

— У девок кровь сцеживала и купалась в ней!

— Потому такая молодая, лидерка проклятая!

— Ничто ее не берет!

— Я, я скажу, ваша светлость, — выскочила вперед Агнешка. — Все знаем, все видели своими глазами! В подвал заглядывали, смотрели, как девок она пытала!

— Ишь, какая бойкая, — нехорошо усмехнулся Дьёрдь. — А в суде повторишь?

— Повторю, господин судья! И вон, Пирошка тоже подтвердит. Вместе мы глядели-то…

— Врешь все, гадина!

В круг выбежала Йо Илона:

— Не слушайте ее, добрый господин! Она как псина трусливая: что-то увидала и брешет.

— Сама ты брешешь, проклятая! — завизжала Агнешка. — Это ж главная помощница графини, господин судья! Она ей девок из деревень приводила. Она и держала бедных, когда графиня их резала! Да Илонку Йо все боялись, мясником звали!

— Взять, — бросил Дьёрдь, и гайдуки скрутили огромную бабищу.

— На тебе моя кровь будет, — плюнула Йо Илона.

— Да и будет, отмоюсь! — орала Агнешка. — Тебе вот только уж не отмыться, столько ты ее пролила! Вон еще одна стоит, Дорка! Эта самая злючая, ваша светлость! Она и пытала бедняжек сама, и закапывала потом! А уж в Пиштяне что они утворили, господин! Два десятка девок зараз голодом уморили!

Дорку тоже схватили, связали, поставили рядом с Йо Илоной. Ката сама подошла к пленницам, встала рядом.

— И эта, вы не смотрите, господин судья, что она такая тихая — воды не замутит! На самом деле тоже пособница! — подхватила наконец Пирошка. — И еще одного здесь нет, горбуна Фицко.

— А он ведь графинюшкин палач, — добавила Агнешка. — Его все боятся!

— Этих увести, — сказал Дьёрдь.

А сам с солдатами тотчас взял факелы, отправился на поиски горбуна.

Долго бродили они по замку. Фицко нигде не было. Спустились в подвалы, запетляли по бесчисленным переходам. Наконец Турзо услышал чьи-то осторожные шаги. Остановился, сделал знак гайдукам, те рванулись вперед.

— Предатель! Проклятый!

Фицко напал сзади, ударил в спину, сбивая Дьёрдя с ног. Тот устоял, развернулся, пошел на горбуна.

— Иуда! Ты ж у ней гостил, хлеб у ней ел! А теперь…

В руке Фицко блеснул широкий нож. Турзо потянул из-за пояса саблю.

Из темноты раздалось рычание. Пять черных псов окружили людей, подбирались боковыми коридорами, шли, припадая к земле, готовились к прыжку. Адовым пламенем горели их глаза.

— Ату их, собачки! — заревел Фицко. — Жрите иуду!

— Бей, ребята! — крикнул Дьёрдь.

Он выбил нож из рук горбуна, полоснул саблей сверху вниз, оставив на плече Фицко глубокую рану. Тот застонал, но все равно упрямо шел вперед.

Огромные псы дрались за хозяина до последнего. Прыгали на врагов, сбивали с ног, стараясь добраться до горла, вгрызались в плоть, рвали, кусали…

— Бей, не бойся, ребята!

Дьёрдь сам зарубил двух собак. Показал, что не адовы это бестии, не демоны — обычные кабыздохи дворовые, только на убийство людей натасканные.

Все псы неподвижными сгустками тьмы остались лежать в коридоре подвала, а их хозяина, избитого, обездвиженного, поволокли наверх.

В сером небе по-прежнему кружился серый снег, когда отряд отправился обратно, вниз по каменистой тропе. На этот раз всадники двигались медленно, вели связанных, скованных цепями пленниц — Йо Илону, Дорку и Кату. Полуживого Фицко скинули на пол кибитки, в которой везли арестованную Эржебету Батори. Она всю дорогу отирала платком кровь со лба верного слуги.

— Вам не холодно, графиня? — К кибитке подъехал Дьёрдь, взглянул сурово. Но где-то глубоко под этой жесткостью чувствовалась привычная забота.

Взглянула умоляюще, только об одном попросила:

— Не оставь моего сына, Дьёрдь!

— Моим решением он передается на воспитание семьи Зриньи. Прости, они потребовали. Так положено по закону. Больше ничего сделать не могу.

Эржебета застонала, залилась слезами. Турзо, помрачнев еще больше, отъехал от кибитки.

Только Николаус Зриньи с Георгом Хоммонаи не участвовали в поимке и доставке преступников. В это время они в подвале, в тайной комнате, где хранилась казна, считали сундуки с золотом. Поделив казну поровну, перепрятали в надежные места, чтобы позже забрать, и отправились по домам.

Вместе со Зриньи уехал четырнадцатилетний Пал.

На следующий день Эржебету и ее пособников доставили в замок Биче, владения Дьёрдя Турзо.

## ГЛАВА 13

Владивосток, май 2012 года

— Satisfaction, satisfaction![24] — перекрикивая грохот, завывал Чонг и размахивал работающим отбойным молотком так, словно это была легкая трость.

Четыре монаха, специалисты по изгнанию бесов, явившиеся с отцом Константином, смотрели на упыря с выражением тоскливой злобы. Священник представил ребят как отца Сергия, отца Николая, отца Федора и отца Григория. Чонг тут же обозвал монахов папашками, и спросил, какого, собственно, хрена все к ним так обращаются, если детей у них все равно никогда не будет.

Ничего, чернорясые, злорадно подумал я. Наконец и вы хлебнете. Благодарите свою Церковь за то, что мы тут с нежитью возимся.

Хотя на чернорясников эти ребята меньше всего походили. Скорее на банду байкеров. Здоровые, вооруженные АКМ мужики в коже и банданах, на каждом очки ночного видения. Двое еще держали пуленепробиваемые щиты.

Отряд киан-ши, присланный мастером Чжаном — три десятка отборных боевых упырей в длинных плащах, с автоматами наперевес, и упыриц в странных широких одеяниях, у пояса которых висели кривые мечи, — топтался снаружи. Нежить не рисковала находиться рядом с церковниками, благоразумно предпочитая мокнуть под дождем. Лишь командир отряда — широкоплечий коротышка — с независимым видом стоял в подземелье, правда, около входа. Ну и Чонгу, который с утра, видимо, нахлебался наркоманской крови, как всегда, было на все плевать.

— Прекрати, чадо… тьфу, то есть исчадие! — возмутился наконец батюшка. — Всех покалечишь!

— Satisfaction! — еще радостнее заорал китаец, упирая отбойник в землю и манерно наваливаясь на него.

Мне было не до их перепалки: я ползал вдоль стены, пытаясь определить, где находится заделанный пролом. В прошлый раз камень внизу, ближе к полу, показался мне чересчур гладким…

— Нашел! Тащи сюда свою бандуру!

— Satisfaction! — Киан-ши вмиг выломал свежую кладку, которой кто-то заделал узкую щель возле пола.

— Сюда и кошка не протиснется, — заметил один из монахов.

— Чонг?

— Говно вопрос!

Азиат упал на землю, словно бы вытянулся, истончился, изогнулся странным образом и аккуратно просочился в щель. Вскоре таким же манером вылез обратно.

— Там коридор, от него метров через пять два боковых ответвления.

— Все как на карте, — заметил отец Константин, разворачивая ветхую бумагу.

Церковники умудрились раздобыть в архивах администрации города план подземелья, валявшийся там еще с советских времен.

— Чонг, давай!

Китаец наконец получил возможность как следует повеселиться.

— Satisfaction!!!

Он орудовал отбойником так, словно всю жизнь шахтером проработал. Вскоре перед нами был широкий пролом, в который мог бы проехать мой «паджерик». Монахи прижались к стенам с обеих сторон, держа оружие на изготовку, потом резко шагнули внутрь.

— Все чисто.

Киан-ши тоже подтянулись ближе.

— Мы направо, вы налево, — сказал их командиру отец Константин. — Иначе мы ваших молитвами подобьем.

Тот согласно кивнул и зашагал влево: церковникам и упырям невозможно плечом к плечу драться в узком каменном коридоре.

— Эх, мне б таких ребят побольше, — посетовал батюшка, указывая на деловитых монахов, которые обследовали вход в тоннель. — Мы б тогда всю нежить к ногтю… и тех, и этих… Да где ж таких спецов взять…

Я кивнул. В католическом Ордене чистильщиков каждый охотник обучается не менее десяти лет, да еще ему в семье с детства прививаются вера в Бога и ненависть к упырям. Но в России пока нет ни традиции борьбы с нежитью, ни подобных заведений. Эти вот монахи — явно самоучки, из экзорцистов. Таких единицы.

Между тем отец Григорий с отцом Сергием выставили перед собой щиты, полностью перекрыв узкий коридор. Отец Николай и отец Федор шли следом, держа автоматы наизготовку. Мы с отцом Константином, пятясь, прикрывали группу. Сделали шагов десять, когда за спиной раздалось бодрое:

— Satisfaction!

За нами, водрузив на голову наушники и подпевая плееру, шел Чонг.

Батюшка вскинул автомат, тут же, опомнившись, выматерился:

— Уйми свою шавку, чадо! Он нам сейчас всех Черных кошек на уши поставит! Или я его пристрелю…

— Не возражаю, — буркнул я, однако Чонга подозвал.

— Ты на хрен за нами поперся? Иди со своими.

— Никак не могу, — ответил упырь. — Мастер Чжан не отменял распоряжения насчет моего присутствия.

— Ну смотри. Не ори только.

Я отвернулся, махнул батюшкам рукой, мол, все в порядке. В конце концов, если китайца прибьют молитвами, это будет его проблема.

Тоннель извивался, изгибался под разными углами, и это было очень хорошо. Будь он прямой — простреливался бы насквозь, а от пули еще ни одна молитва не спасала.

Они вышли из-за поворота, остановились напротив. Три красивые молодые девушки в белых платьях и касках, с автоматами УЗИ в тонких руках. Без предисловий дали очередь.

Отец Григорий и отец Сергий выставили щиты, пригнули головы. Отец Николай и отец Федор подняли над собой распятия, хором начали отчитку:

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, огради мя…

— Satisfaction! — взвыл Чонг. — Лучше б из автоматов шарахнули…

Девки завизжали так, что аж уши закладывало. Хорошенькие личики стремительно превращались в кошачьи морды, стройные тела выламывало болью. Однако упырицы держались и продолжали нас обстреливать.

— Силою Честнаго и Животворящаго Креста… — басили монахи.

Две упырицы не выдержали, рванули за поворот. Третья полностью преобразилась, вдруг вскочила на потолок и понеслась к нам, не переставая визжать. Отец Константин дал очередь, пули прошили живот вампирши, но та, еще живая, в два скачка оказалась над нашими головами. Что-то упало под ноги, покатилось по каменному полу. Граната.

Упырица весело оскалилась, показывая чеку, зажатую в окровавленных зубах.

— Ванюська-а-а! — Чонг совершил прыжок метров на пять, рухнул животом на гранату.

Взрыв заглушил звук выстрела. Вампирша, во лбу которой образовалось отверстие, рухнула вниз.

— Вовремя успела, — сказала Маша, опуская пистолет.

— Опять плащ попортили, — простонал Чонг, поднимаясь.

В животе киан-ши зияла огромная сквозная дыра, лицо и грудь были посечены осколками.

— Ничего, оклемаешься, — безжалостно сказала Маша.

— Вперед, чада! Некогда! — крикнул отец Константин.

— Откуда ты взялась? — спросил я на ходу.

— Ты же мне ключи оставил, — просто ответила Маша.

— А это? — Я кивнул на пистолет.

— Так тренировалась, давно уже. Ты что же думал, я стала бы просто сидеть и бумажки перебирать?

Размышлять над ее словами было некогда, и отправить девчонку назад уже не получилось бы. Так что я махнул рукой — иди, мол, только не лезь вперед.

Чонг разодрал плащ на длинные полосы, туго перетянул туловище и опять поплелся в хвосте. Судя по легким движениям, дыра в брюхе не очень мешала китайцу. Главное, что в гранате не было серебра.

А нам навстречу уже двигались новые упырицы с автоматами. Эти шли в ряд, втроем, стреляя очередями. Молитва заставила их корчиться от боли, а когда твари, преобразившись, понеслись на нас, мы добили их святой водой.

Потом упыри поперли сплошным потоком. Одни гибли под серебряными пулями и молитвами, другие поворачивали назад.

Мы тоже не остались без потерь. Отец Сергий был ранен в плечо, мне расшибло затылок осколком камня, выбитым из стены. Отец Константин достал из кармана бинт, перевязал монаха, меня же только благословил — как будто это могло спасти от головной боли…

Чонг, шедший сзади, шумно втягивал воздух, наслаждаясь запахом свежей крови, пока я не пригрозил ему распятием.

В конце коридора обозначилось пятно света — выход. Атаки вдруг прекратились.

Не успел я подумать, что это подвох, как в освещенном прямоугольнике встала стройная женская фигурка. До девчонки было слишком далеко, молитва на нее не подействовала бы. Да и некогда уже было молиться, разве что о спасении…

В нас полетели гранаты.

— Ах ты, выжла венгерская![25] — заорал Чонг, перепрыгивая через наши головы. — Сука ты, короче!

Китаец встал перед нами, схватил гранаты в полете и отправил их назад. За спиной девки раздался взрыв. Она не дрогнула, швырнула еще. Чонг снова поймал и вернул. Несколько секунд упыри жонглировали гранатами с такой скоростью, что все движения их рук словно смазались, слились в единую полосу.

Я выстрелил бабе в горло, серебряная пуля уложила ее на месте.

Чонг отправил в вампиршу последнюю гранату, дождался взрыва, постоял еще несколько минут и принялся на цыпочках подбираться к выходу. Не успел он выглянуть, как снаружи ударила пулеметная очередь, в стены вонзились пули, выбивая из камня фонтанчики осколков.

— Твою мать! — Чонг отскочил. — Сверху серебром лупят!

Пулемет застрекотал снова, однако теперь пули больше не свистели вокруг. Стреляли уже не в нас. Мы с братом Григорием, прикрывшись изрядно продырявленным щитом, подползли ближе к выходу. Отсюда виден был кусок помещения — оно было огромным, с очень высоким потолком.

— Целый город под землей, — шепнул монах.

— Форт, — поправил за спиной отец Константин. — Это большой секретный форт.

Видимо, упыри обосновались здесь уже давно, превратив подземное помещение в настоящий дворец. Во-первых, тут было светло. На расписном потолке за каким-то чертом горели хрустальные люстры. Я-то думал, упырям темнота не мешает… Стены, которые наверняка изначально были просто бетонными, покрывала мозаика. Зал опоясывали многочисленные металлические галереи и лестницы, раньше предназначенные для рабочих. Теперь одни были застеклены, другие — застелены пушистыми коврами.

Вот на такой галерее и был установлен крупнокалиберный пулемет, который сейчас не давал выйти ни нам, ни отряду киан-ши, добравшемуся по другому тоннелю.

— Молитва не достанет, — прикинул отец Константин. — И пулей не снимешь, прикрыт, вражина…

— Сейчас-сейчас. — Чонг по-змеиному пополз к выходу, рассчитывая выскочить, пока пулеметчик отвлекся на его родичей.

Однако тут же, взвизгнув, отскочил назад — его чуть не срезали очередью.

— Смотрите! — В голосе отца Константина звучало изумление.

По залу неторопливо шел худощавый бритоголовый старик в сером монашеском одеянии. В руках его не было оружия. На плече деда сидела обезьянка.


Из истории рода Батори

Замок Биче, владения герцога Турзо, январь 1611 года от Рождества Христова

Доносы, жалобы, письма, свидетельства… Дьёрдь сидел за столом, а Петру Заводски, его бессменный секретарь, по очереди подавал герцогу бумаги. Два года, с того момента как Турзо получил распоряжение императора, до ареста графини Надашди-Батори, не были потрачены зря. Его нотариусы опрашивали свидетелей, собирали документы, искали сведения о виновных. Он не желал затевать судебный процесс на основании туманных слухов и домыслов, арестовал Эржебету, лишь когда получил убедительные доказательства ее вины.

Теперь в его распоряжении была полная картина преступлений графини. Она выглядела такой страшной, такой дикой, что Дьёрдь за два года так и не сумел с нею смириться. И сейчас время от времени щипал себя за руку, убеждаясь, что происходящее — не сон.

— Рассказ крестьян Иштвана и Марты Ковач, у которых погибла единственная дочь, — приятным голосом докладывал Заводски, передавая Турзо очередную бумагу.

…Девушка была взята в услужение к Эржебете, а всего три месяца спустя исчезла, и отцу с матерью даже неизвестно, где ее могила. Горбун Фицко, слуга графини, на робкий вопрос несчастных ответил, что девка оказалась бесноватой и сбежала из замка.

— Письмо барона Миклоша Ракоци…

Его шестнадцатилетняя дочь Ангесса, принятая фрейлиной к Эржебете, в письмах рассказывала о том, как зла и жестока графиня. Потом письма прекратились, вместо них пришло известие от самой графини, которая выражала соболезнование и сообщала, что Агнесса умерла. Когда же отец приехал в Чахтице, Эржебета даже на порог его не пустила, сказала, что девушка погибла от поветрия, и отказалась вернуть ее тело.

— Подобных писем от дворян еще десять, ваша светлость… А это из Пиштяна…

Свидетельства челяди из замка Пиштян о том, как Эржебета приказала на несколько дней запереть в подвал без еды и воды двадцать служанок. Все до единой скончались от холода, голода и жажды…

Убийства…

Пытки…

Казни…

Дьёрдь отложил бумаги, поник головой. Два года, целых два года он живет этим. Кажется, сам уже кровью пропитался…

Больше не было сил читать о зверствах, которым предавалась любимая женщина, представлять орудия пыток в тонких нежных руках, красивое лицо, искаженное больным сладострастием…

Зачем, Эржебета? И как я мог не верить в это? Говорят, любовь слепа. Вот и я был таким слепцом. Даже когда в Чахтице гостил и девки пропадали, все думал, не ты это, душегуб какой-нибудь из цыган…

Но почему? Чего тебе не хватало? Любящий муж, прекрасные дети, богатство, титул, красота и даже удивительно долгая молодость. А когда Ференца не стало, я был готов стать твоим мужем, снова дать тебе любовь и заботу. Ты всегда входила в Биче желанной гостьей, а если бы только захотела, могла войти хозяйкой. Теперь вот — узница…

И все равно ведь не стал бы давать делу ход, тянул бы дальше. Но император Матиас призвал палатина к себе и прямо потребовал наказать графиню.

— Свидетельство крестьянок Агнессы Ласло и Пироньи Ковач, — осторожный голос Заводски вывел из задумчивости, — о том, что графиня Надашди-Батори занималась колдовством…

Турзо выхватил бумагу из рук секретаря.

Купание в крови убитых девушек… изготовление зелий, которые Эржебета мешала человеческими костями… танцы в полнолуние на замковой стене… обращение в черную кошку… мольфарка Дарволия…

— Клятые курицы! Чтобы я этого не видел! Сожги!

— А если на суде заговорят?.. — уточнил Заводски.

— Нельзя! Тогда уж Церковь точно вмешается. Колдовство! Ты представляешь, что это будет? Да святые отцы спят и видят графиню Надашди на костре! А один раз получится — потом по всей Венгрии эти костры запылают… Не позволю позорить имя моего покойного друга, да и всех евангелистов тоже.

— Так что делать с бабами? — спросил секретарь.

— Денег дай. А если упорствовать будут, то и… — Дьёрдь красноречиво провел ладонью по горлу.

Заводски понятливо кивнул.

— Ракоци, Вереши и остальные дворяне требуют присутствия на суде.

— Отказать.

— Возмущаются, ваша светлость. Говорят, сроду не было такого, чтобы палатин устраивал суд в собственном замке.

— Отказать, — повторил Дьёрдь.

Почему он решил провести суд в Биче? Потому что Биче — несокрушимая крепость. Стены его неприступны, и охраняют их две сотни отборных гайдуков. Год можно осаждать Биче и не осадить.

Турзо был готов и к такому повороту событий. Более того, он не побоялся бы повернуть оружие против королевского войска, пойти на бунт. Лишь бы не выдать Эржебету…

«Может, она и вправду ведьма?» — в который раз подумал Дьёрдь. И горько усмехнулся. Нет, это я глупец, придумавший себе когда-то прекрасную даму и не желающий расстаться с нею.

— Завтра суд, Петру. Позаботься обо всем.

— Слушаюсь, ваша светлость.

Секретарь вышел.

Дьёрдь подошел к окну. Завтра суд. Завтра все это безумие наконец кончится. Он непременно сделает так, чтобы кончилось.

Пойти к ней, поговорить? Нет. Что он скажет? Да и не хочет он видеть женщину, которую любил всю жизнь. Думал — богиня, а оказалась — чудовище. Дурак!

Дьёрдь горько рассмеялся. Потому так больно, потому он чувствует себя обманутым. А ведь никто не заставлял боготворить. И ей тоже не нужна была эта любовь. Он сам, добровольно обманывался, так может ли винить в обмане ее? Нет. И никому не позволит…

Почувствовав, что еще немного — и сойдет с ума, Турзо встал и отправился в свои покои. Спать. Завтра трудный день.


Биче, замок герцога Турзо, январь 1611 года от Рождества Христова

— Вот ваша скамья. Вот здесь — окошко, через которое вы можете следить за судом, — холодно пояснил Петру Заводски. — Прошу вас не пытаться выйти. За дверью стоят вооруженные гайдуки.

Секретарь Турзо поклонился и покинул комнату. А Дьёрдь так и не пришел, подумала Эржебета. Ни разу, после того как арестовал ее, не попытался поговорить. Отвернулся, выбросил из жизни. Видно, отвратительна ему Эржебета. Чудовище.

Черный человек кивал согласно. Конечно, чудовище. А ты разве не знала этого о себе?

Графиня опустилась на скамью, открыла крошечное оконце в стене. Дьёрдь устроил суд в той зале, где два года назад праздновали свадьбу его дочери. Сейчас в середине стоял стол, за которым сидели сам Турзо, кардинал Франсуа Форгач и два священника. Возле стен замерли гайдуки. За конторкой поодаль притулились два нотариуса для ведения протоколов.

— Суд идет! — объявил Дьёрдь. — Привести первого обвиняемого.

Два солдата втолкнули в залу Фицко. Следом вошел палач с плетью. Лицо горбуна, прежде миловидное, было искалечено до неузнаваемости. Правый глаз окружен страшным кровоподтеком, вместо левого почерневшая дыра в глазнице — выкололи раскаленным прутом. Губы разбиты, на плечах сквозь прорехи в рубахе видны уродливые раны.

Дьёрдь заглянул в бумаги, спросил:

— Янош Ужвари по прозвищу Фицко, признаешь ли ты себя виновным в убийствах, свершавшихся в замке Чахтице?

— Да, — твердо ответил горбун.

— Сколько девушек ты убил?

— Не считал.

— Позвольте, позвольте, — вмешался кардинал Форгач. — У меня есть вопрос к подсудимому. Скажи, Янош Ужвари, признаешься ли ты в том, что служил графине Эржебете Надашди, урожденной Батори?

— Конечно, служил, — твердо ответил Фицко.

— Хорошо. А признаешься ли ты, что, служа ей, исполнял то, чего добрый христианин исполнять не должен?

Дьёрдь нахмурился, недовольный тем, что речь зашла об Эржебете. Во время пыток он не требовал от слуги такого признания. Горбун молчал. Кат поднял плеть.

— Признавайся: твоя госпожа убивала девушек? — выкрикнул кардинал.

Фицко закрыл руками лицо. На плечи его обрушились удары.

— Присыпать солью, — нежным голосом приказал Форгач. — Муки пойдут на пользу подсудимому. Это боль во искупление.

Карлик надрывно кричал, когда плеть рассекала кожу, сдирала корки с едва зарубцевавшихся после старой пытки ран. Хрипел, когда соль впитывалась в свежие ссадины.

Эржебета опустила глаза. Сил не было смотреть на мучения верного слуги.

— Это того стоило? — шепнул Черный человек. Он подошел совсем близко. — Это того стоило? Стоило ломать судьбу, Эржебета? Стоило ломать себя?

Он склонился над графиней так, что она ощущала ледяное дыхание из пустого капюшона. В его шепот вплетался стук топоров и визг пил за окнами замка.

— Да, — ответила она. — Да, тысячу раз да!

— Прости, прости, госпожа! — кричал между тем Фицко. — Не могу больше! Да, ваше священство! Ее светлость убивала девушек!

Кардинал Форгач сделал знак палачу, и тот опустил плеть.

— Ты помогал хозяйке?

— Да, ваше священство! Тысячу раз да, только убейте меня, прекратите эту муку!

— Твоя тысяча против его, — издевался Черный человек. — Кто прав, Эржебета?

— Где закапывали трупы и сколько их было?

— Один… два… я не помню, ваше священство!

— Так сколько трупов ты закопал?

— Сто… двести…

— Не лги! Говори правду!

— Пять сотен, добрый господин!

— Сколько лет графиня занималась пытками девушек?

Фицко зарыдал:

— Сколько помню ее, ваше священство.

Голос кардинала стал вкрадчивым:

— А не помнишь ли ты, Янош Ужвари по прозвищу Фицко, не произносила ли твоя госпожа богопротивных заклинаний? Не варила ли зелий? Не обращалась ли в ночи полной луны в дикого зверя?

— Довольно, — вмешался Дьёрдь. — Это светский суд, не церковный. В колдовстве тут никто не обвиняется.

— Вы чините препятствия правосудию! — возмутился Форгач.

— Правосудие здесь я, — жестко напомнил Дьёрдь. — Увести обвиняемого. Ввести вторую, Йо Илону.

Огромная женщина вошла, припадая на обе ноги. Руки держала так, чтоб ни обо что ими не задевать. Все пальцы были вывернуты. На лице — ожоги. Эржебета содрогнулась, увидев, во что превратили кормилицу и няню ее детей.

— Смотри, смотри, — шептал Черный человек. — Стоило ли ломать?..

Дьёрдь начал допрос:

— Сколько лет ты служишь у Эржебеты Батори?

— Двадцать шесть уже, — с трудом ответила Илона. — Как пришла кормилицей к Аннушке, так и осталась в Чахтице.

— Сколько девушек ты убила?

Йо Илона затряслась в рыданиях, упала на колени:

— Не убивала я, не убивала, добрый господин! Ведь вы же были в Чахтице, видали нашу жизнь! Как может быть, чтоб я убивала, господин судья?..

На этот раз Дьёрдь сам кивнул палачу. Тот неторопливо выбрал на поясе нужный инструмент — щипцы, подступил к женщине…

Эржебета заткнула уши, не в силах слышать истошный крик верной служанки.

— Я расскажу, прости меня, Боже! Я все расскажу, добрые господа! Пять десятков я убила! Пять десятков девок, их и закопала в лесу!

— Что ты с ними делала?

— Била палкой…

— Еще?

— Обливала холодной водой, оставляла на морозе!

— Еще?

— Подождите, господин судья, — снова вмешался кардинал Форгач. — Пусть подсудимая ответит: кто приказал ей убивать девушек?

— Никто не приказывал, я сама хотела, — рыдала Йо Илона.

— Веди себя достойно доброй христианки, дитя мое, — напутствовал кардинал. — Признайся, облегчи душу. Палач…

Снова крики. И отвечал им стук топоров на улице…

— Она предаст тебя, — сказал Черный человек. — Ты же знаешь, они все предают…

Эржебета молчала, кусала губы.

— Госпожа, госпожа приказала мне убивать девок! — кричала Йо Илона.

— А сама убивала? Пытала?

— Да, ваша святость!

Форгач довольно улыбался:

— Как убивала?

— По-разному…

— Стоило оно того? — шептал Черный человек.

— Да… — одними губами отвечала Эржебета.

— Одну она раздела, намазала медом и оставила в саду, на муравейнике! Другую избила до смерти, третью искусала…

— Сколько их было?

— Не помню…

— Сколько? — Форгач навис над кормилицей, орал прямо ей в ухо: — Сколько? Сотня? Две? Пять?

— Шесть! — взвизгнула женщина.

Нотариусы, ведшие протокол, дрожали от ужаса.

— Увести, — приказал Дьёрдь.

Следующей была Дорка. Вошла, держась за живот, еле передвигая ноги. Одежда на ней была изодрана в лоскуты — судя по всему, миловидную рыжеволосую служанку насиловали. Дорка с трудом говорила разорванным ртом, рассказывала страшные вещи. О том, как Эржебета серебряными щипчиками выдергивала соски служанкам. О том, как кусала девушек. О том, как жгла их свечою между ног…

И стучали топоры, и визжали пилы в замковом дворе…

— Правда ли, что графиня принимала ванны из крови замученных девушек? — спросил кардинал Форгач.

— Увести! — приказал Дьёрдь.

Дальше была Ката. Почему-то на ней не было следов пыток. Она держалась уверенно, говорила громко, обвиняла Эржебету в убийствах:

— Трех девушек госпожа приказала закопать в яме для зерна, в Бечко. Пятерых — под окнами, в замке Шарвар. Двадцать закопаны в Пиштяне, в лесу…

— Сколько всего их было?

— Шесть сотен где-то.

— Ты убивала?

— Нет, добрые господа. Мне было жаль бедняжек.

— Пытала?

— Нет, добрые господа. Я приносила им хлеб и воду, когда графиня приказывала их запирать и морить голодом.

— Быть может, эта стоила того, чтобы ломать себя? — насмехался Черный человек. — Она ведь явно наушница кардинала.

Из глаз Эржебеты текли слезы.

— Ты ведь знаешь, это еще не самое страшное предательство… — сказал Черный человек.

Графиня кивнула, утирая бледные щеки:

— Знаю. Но я не могла иначе.

Дальше выступали свидетели. Десятки свидетелей. Крестьяне, слуги, фрейлины. Рассказывали о том, что происходило в Чахтице, перечисляли имена пропавших, убитых, описывали зверства, творимые Эржебетой. И всякий раз, когда речь заходила о колдовстве, заклинаниях либо купании в крови, Дьёрдь грубо обрывал свидетелей.

— Вы препятствуете следствию! — снова возмутился кардинал Форгач.

— Следствие было проведено, — возразил Дьёрдь. — Оно велось два года. И колдовские деяния графини не подтвердились. Угодно подтвердить — проводите свое, церковное расследование.

Они встали из-за стола, смотрели друг на друга, набычившись — тощий узколицый Форгач и тяжелый, тучный Турзо.

— Вы не боитесь? — шепнул кардинал.

— А вы? — едва слышно ответил Дьёрдь. — Биче далеко от Вены, места здесь глухие, а гайдуки у меня горячие…

Форгач дрогнул, уселся за стол:

— Продолжим…

— А ведь он тебя еще не предал, этот забавный толстяк Дьёрдь Турзо, — смеялся Черный человек. — Как думаешь, предаст?..

И только Агнешки с Пирошкою на суде не было. Дьёрдь три раза выкликал их имена, однако баб так и не удалось найти. Возможно, Заводски мог бы ответить, куда делись старые сплетницы. Быть может, гайдуки могли порассказать много интересного о холмике, который вырос ночью в лесу. Но их никто не спросил, а Дьёрдь приказал нотариусам записать, что служанки на допрос не явились.

Черный человек смеялся.

Суд длился целый день. Наконец Турзо поднялся, объявил:

— Именем его императорского величества, за преступления против христиан, приговариваю: подсудимого Яноша Ужвари — к обезглавливанию и последующему сожжению; подсудимую Йо Илону и подсудимую Дорку Бендеш — к вырыванию пальцев на руках, за пролитую христианскую кровь, и последующему сожжению живьем. Подсудимую Кату Бендеш — за пособничество убийцам и недоносительство к тюремному заключению сроком на десять лет.

— Подсудимую графиню Эржебету Надашди-Батори, — шепотом подсказал кардинал Форгач.

— Эржебета Надашди-Батори не представала перед судом, — так же шепотом возразил Турзо. И уже громко произнес: — Именем его императорского величества и своим, палатина Венгрии, решением, за сокрытие преступлений и недоносительство, приговариваю графиню Эржебету Надашди, урожденную Батори, к вечному изгнанию и заточению в замке Чахтице!

— Я могу так и доложить королю? — ядовито спросил кардинал Форгач, не скрывая разочарования.

— Можете так и доложить его величеству, — эхом повторил Дьёрдь.

Топоры и пилы смолкли. Во дворе был сооружен помост, на который возвели Фицко, Йо Илону и Дорку.

— Вы можете наблюдать за казнью из окна, ваша светлость, — сказал, заглянув в комнату, Заводски. — И… вам понятен приговор? Сразу после казни вы отправляетесь в изгнание.

Эржебета кивнула. Разве в этом приговор? Приговор в том, что она никогда не увидит сына…

— Смотри, — сказал Черный человек, указывая на помост.

Она смотрела. Смотрела, как упирающегося, рыдающего Фицко подтащили к колоде, как палач ударил его по ногам, принуждая опуститься на колени. Как поднимался над шеей горбуна топор, как, хэкнув, опустил его кат и поднял снова, не перерубив позвонки с первого раза. Как дергалось уродливое широкое тело карлика, как била из шеи кровь. Как палач схватил за волосы голову, показал ее людям и швырнул в корзину.

— Смотри, — сказал Черный человек.

Как по одному вырывали пальцы у Йо Илоны и Дорки — самая позорная, самая страшная казнь. Как служанки бились в конвульсиях от боли. Как заливала помост их кровь. Как обессиленных, полуживых привязали их к столбам, обложенным соломой. Как кинули им под ноги тело Фицко. Как занимался огонь, лизал ноги Илоны и Дорки. Как лопалась кожа, шипела, коричневея, плоть, пылала одежда, лица словно бы стекали в огонь. И запах жареного мяса влетел в комнату, запутался в волосах Эржебеты, остался надолго…

Потом ее вывели во двор, провели мимо помоста, на котором догорали тела верных слуг. Усадили в бричку, окружили верховыми гайдуками и повезли прочь из Биче.

Эржебета подняла голову, увидела Турзо, который наблюдал за нею из окна. Встретившись с графиней взглядом, Дьёрдь отвернулся. Впервые.

## ГЛАВА 14

Владивосток, май 2012 года

— Мастер Чжан! — Чонг опустился на колени, молитвенно сложил руки.

— И что в этом удивительного? — осведомился я.

— Господин не покидал своего тайного убежища в Южном Шаолине вот уже восемьсот двадцать шесть лет! — пояснил упырь.

— А как же он кланом руководил?

— Так и руководил. Хорошо, сейчас техника вперед шагнула. Раньше-то годами приходилось писем ждать…

Между тем мастер Чжан продолжал двигаться по залу.

— Теперь исход схватки решен! — радовался Чонг.

— Конечно, решен, — возмутился я. — Сейчас его пристрелят, да и все. Поразительный идиотизм для древнего упыря!

Чонг только презрительно скривился, уронил:

— Смотри внимательнее… человек!

В самом деле, я понял, что вот уже минуты три как по мастеру Чжану лупят из пулемета. Но ни одна пуля не попала в цель. Старик незаметно уклонялся от них — то ли так плавно, то ли так стремительно, что, казалось, он вообще не двигается. Причем мастер Чжан даже не потрудился принять боевую ипостась, так и остался в образе человека.

Он дошел до лестницы, принялся медленно подниматься наверх, туда, где был установлен пулемет. Сейчас в него уже стреляли со всех сторон. Обезьянка подпрыгивала на плече, корчила рожи и показывала язык. Глава клана оставался невозмутим, все пули пролетали мимо.

Старик добрался до галереи, подошел к пулемету, взмахнул рукой и с воплем, похожим на крик чайки, ударил по стволу. Тот с треском развалился пополам. Пулеметчик — мужчина в черной форме — бросился на мастера Чжана. Дед танцевальным движением утек в сторону, ребром ладони ударил мужика по шее. Голова у того отлетела на несколько метров, тело зашаталось, сделало два шага и рухнуло вниз с галереи.

К мастеру Чжану со всех сторон устремились упыри клана Батори.

— Ура мастеру! — заорал Чонг, выбегая из тоннеля.

Из другого коридора вылетели боевики киан-ши, столкнулись с венграми. Зал превратился в поле боя.

Девицы клана Батори, все как одна в белых платьях и касках, с кошачьими мордами вместо лиц, долбили во все стороны из автоматов. Им противостояли девушки киан-ши с мордами летучих мышей и сияющими мечами в руках. Эти двигались так быстро, что взбегали в воздух и, перебирая ногами, продолжали нестись по нему. Их странные одеяния развевались, скручивались вихрем, жили своей жизнью. У меня на глазах рукав такого платья взметнулся на три метра вперед, обхватил венгерскую упырицу, свернулся и обездвижил ее. Хозяйка рукава спокойно снесла девице голову, и та, погромыхивая каской, покатилась по полу.

По застекленной галерее бежали и спускались в зал все новые венгерские упыри. Чонг выхватил пистолет, хохоча, открыл по ним стрельбу. Осколки разлетались алмазной пылью, звон их сливался с дурацким смехом китайца.

— Пойдем и мы, помолясь, братие, — солидно сказал отец Константин. — Стрелять на поражение, с молитвою работать индивидуально, чтобы не задеть наших… китайских союзников.

— Волк тамбовский им союзник. — Отец Сергий поморщился от боли в раненом плече, шагнул вперед, поднимая автомат.

— Сиди здесь! — сказал я Маше.

Девушка послушно кивнула и спросила:

— А что делать, если сюда придут вампиры?

— Тьфу ты! Стреляй! Пистолет тебе на хрена?

Мы с монахами присоединились к бойне.

Батюшки отстреливали упырей одиночными, изредка взмахивали распятиями, вполголоса произнося молитвы.

На меня прыгнула фигуристая упырица в белом платье, клацнула зубами прямо возле шеи, но, что-то почуяв, отпрянула. Размахнулась автоматом, как дубиной.

— Что, патроны кончились? — ласково спросил я, уклоняясь от удара и поднимая водяной пистолет.

Струйка святой воды попала девке на шею, потекла по телу. Вампирша завизжала, стащила с себя платье, потом принялась сдирать покрывшуюся волдырями плоть. Груди, словно две огромные переспелые груши, стекли, обнажая ребра, упали на пол, да так и остались прозрачными пузырями имплантов лежать в луже слизи.

— …святителя Николая архиепископа Мир Ликийских, чудотворца, — речитативом приговаривал неподалеку отец Григорий, всаживая распятие в глаз черноформенного мужика с кошачьей мордой.

Метрах в пяти от него отец Константин, матерясь, колол стилетом девицу в каске.

Отец Николай с отцом Федором рванулись к лестнице, которая вела на маленькую площадку. Там на стене, в стеклянной коробке, висел свернутый пожарный шланг. Высадив локтем стекло, один монах размотал кишку, направил ее на отряд венгров. Второй отвернул вентиль в стене, и в зал хлынула вода.

— Боже великоименитый, творяй чудеса, им же несть числа! — заорал отец Федор, подставляя крест под воду.

В зале раздались крики: струя причиняла упырям боль. Отец Николай, оскалившись не хуже вампира, прицельно направлял ее на венгров, отец Федор продолжал ритуал водоосвящения в гидранте:

— И даждь пиющим от нея и приемлющим и кропящимся ею рабом Твоим пременение отрастем!

Упыри внизу превращались в пузырящуюся массу. Монахи сумели уничтожить уже не меньше двух десятков, когда вампирша в белом платье доползла по стене до щитка и перерезала шланг. Отец Николай сбил девку выстрелом, но поздно: святые отцы лишились совершенного оружия.

Мастер Чжан на галерее схватился сразу с тремя венгерскими боевиками. Они долго отстреливались от деда, но тот уклонился от всех пуль, подобрался вплотную и навязал противникам рукопашный бой. Глава киан-ши по-прежнему не перевоплотился, дрался голыми руками. Одному венгру он вырвал кадык, второму быстрым движением выдернул позвоночник, третьему свернул шею.

В зале откуда-то появились еще два старика в серых монашеских костюмах. Оба лысые, с дурацкими тонкими косицами на затылках, с козлиными бородками. Один дед был вооружен прямым мечом цзянь, другой — алебардой-дадао. Войдя, они огляделись и разбежались в разные стороны.

— Мастер Хо и учитель Сии! — в полном восторге воскликнул Чонг и опять бухнулся на колени.

Венгерская упырица, воспользовавшись этим, прыгнула на китайца с лестницы, но Чонг чуть отстранился, девка грохнулась на пол.

— Привет, сладкая, — нежно сказал киан-ши и зубами вырвал ей кусок горла.

Хихикая, он добил упырицу выстрелом в висок и поднялся со словами:

— Можно даже не драться теперь. Оружие у них посеребренное.

Между тем старики красиво и со вкусом крошили венгров в капусту. Учитель Сии действовал тяжеленной алебардой то как шестом, то как длинным мечом — ломал хребты и тут же добивал клинком в сердце.

Мастер Хо с мечом порхал по воздуху — куда там девицам киан-ши. Его руки двигались так быстро, что клинок словно превратился в серебристый веер. Под летающим монахом уже громоздилась куча порубленных венгерских упырей.

— Танец, мастер Хо! Танец! — заорал по-русски Чонг.

Остальные киан-ши, не прекращая драки, что-то начали орать на китайском, видимо, тоже танцев хотели.

Старик приземлился, отвесил изящный поклон и начал. Что это был за танец! Он приседал, становился ласточкой, приподнимался на цыпочки, совершал изящные прыжки, достойные балерины Большого, крутил фуэте. Меч в его руках превратился в серебряную молнию, во все стороны летели головы, руки, ноги и куски плоти…

Закончив, мастер Хо снова поклонился и рванул в самую гущу сражения. За ним нырнул и учитель Сии. Втроем с мастером Чжаном они клином врезались в большой отряд венгров.

Я решил, что теперь наши сами справятся. Мне же надо было найти лабораторию. Кто знает, вдруг там сидят обработанные киан-ши, которые вырвутся в самый неподходящий момент? Да и вообще, ее следовало уничтожить, это ведь и было главной целью.

Только сначала пошел проведать Машу.

Конечно, упрямой девицы в тоннеле не оказалось. Пришлось отправляться на ее поиски.

— Шалаву свою ищешь? — Ко мне присоединился Чонг. — Да вон она!

Маша, прижавшись к стене, за кем-то кралась.

— Тебе не кажется, что она не так проста, как кажется?.. Пардон за каламбурчик, — светски заметил упырь.

Я догнал девушку, схватил за плечо. Маша оглянулась, прижала палец к губам, потом указала куда-то перед собой.

Высокая темноволосая женщина в черном длинном платье опережала нас на несколько шагов. Она двигалась так уверенно и неторопливо, словно вокруг была не безумная бойня, а светский раут. Даму сопровождали две упырицы с автоматами.

— Батори? — одними губами спросил я.

Маша кивнула.

Упырицы обернулись, дали очередь. Я схватил Машу, бросил на пол, упал сверху. Рядом, шипя, рухнул Чонг: серебряная пуля царапнула ему плечо.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий! — заорал я во всю глотку, поднимая кольт.

— Твою мать, что ж ты, сволочь, делаешь! — вторил Чонг, корчась от молитвы и зажимая уши.

Упырицы остановились, задергались. Маша выскользнула из-под меня, хладнокровно сняла правую вампиршу, ранив ее в грудь. Левую добил я.

Пока шла перестрелка, Батори исчезла в дальней двери. Мы вскочили, побежали за ней.

За дверью оказался длинный коридор, мы неслись по нему, но Высшая, конечно, двигалась быстрее.

— Чонг! — пропыхтел я. — Только на тебя надежда!

— Конечно, — фыркнул киан-ши. — Как молитвой глушить, так упырь, а как Батори догонять, так сразу Чонг…

Он на бегу преобразился, расправил крылья, тяжело полетел за Батори — сказывалось ранение. Но вампирша уже стояла перед бронированной дверью, набирала код на дисплее. Дверь открылась, Эржебета скользнула внутрь, казалось, ей удалось скрыться. В последний момент Чонг подставил ногу и с силой вдавился вслед за Батори.

Когда мы подоспели, дверь сорвало с петель, вынесло изнутри сильным ударом, едва не сбив нас с ног. Мы вбежали в небольшую, обшитую листами бронестали комнату и увидели Чонга с Батори, которые, сцепившись, катались по полу. Киан-ши тузил вампиршу по лицу. Та извернулась, отшвырнула китайца. Чонг ударился о стену с такой силой, что оставил в ней вмятину.

Батори вскочила на ноги, зашипела. Я поднял распятие, посмотрел Эржебете в глаза — зеленые, как изумруды.


Из истории рода Батори

Замок Шарвар, август 1614 года от Рождества Христова

— Дьёрдь, почему ты так печален? Почему, Дьёрдь? — Анна ластилась к любовнику, покрывала его тело поцелуями, игриво трепала седую бороду, тонкой змейкою свивалась у груди. — Или больше не хочешь меня, Дьёрдь? Посмотри, это же я. Я все так же красива и молода…

Он молча смотрел в потолок. Больше не трогала его ни прелесть Анны, ни сходство ее с матерью.

— А ведь ты был моим первым мужчиной, Дьёрдь… — мечтательно проговорила Анна. — Как же я тебя любила…

Тринадцать лет назад. Спутался. Извелся от любви к Эржебете, от неутоленного желания. А тут — Анна, юная копия матери. И ведь правда любила, и сама пришла в его комнату, когда гостил он в Чахтице. Отдавалась пылко, страстно. У него и у самого голова кругом пошла — лицо Эржебеты, ее тело. Держать в объятиях свою любовь, только шестнадцатилетнюю, такую, какой увидел ее впервые, — это ли не счастье?

Он тогда словно обезумел, осторожность потерял. Сам по ночам ходил в комнату к Анне, закутавшись в черный плащ. Челядь его принимала то ли за дьявола, то ли за демона.

Потом, когда схлынули первые восторги, разглядел: не Эржебета. Слишком мила, добра, весела. Слишком проста. Да еще зеленоглаза…

А ему не хватало мрачности, холода, безумного блеска черных глаз. Казалось, Эржебета может дать что-то, чего нет у других женщин. И он всю жизнь разгадывал эту загадку, да не выходило ничего.

Но Анну не бросил, даже после ее замужества они остались любовниками. Едва Николас Зриньи отправлялся по торговым делам, его жена перебиралась в гости к «дядюшке Дьёрдю».

Замена, подделка… лучше, чем ничего. Да и любовь Анны — искренняя, нерассуждающая — подкупала, очаровывала, оглушала. Даже потом, когда женился сам, не оставил любовницу. Молодая жена нехотя дарила ласку, Анна — обжигала страстью. Так и жил — делил себя между женщиной с именем любимой и женщиной с ее лицом. Между двумя подделками.

Только вот после суда над Эржебетой больше ничего он не хотел ни от одной. Дьёрдь разом постарел, сделался ленив, скучен. И сейчас не желал отвечать на заигрывания молодой любовницы.

— Старый ты стал, Дьёрдь! — Анна капризно выпятила губы, шлепнула Турзо по объемистому животу, дернула за волосы на груди. — Вон какое брюхо наел! И волосы у тебя седые… там, где остались, на голове-то нет совсем.

— Отвяжись, — холодно сказал палатин. — Без тебя тошно.

Он сел, свесил ноги с кровати, коснулся пятками холодного пола. На обрюзгшем лице — выражение тревоги.

— Что случилось, милый?

Анна вскочила, обежала постель, присела на корточки, заглянула Дьёрдью в глаза. Надо было отдать ей должное: когда дело принимало серьезный оборот, все ее легкомыслие как рукой снимало. Она умела слушать, сочувствовать, а часто давала дельные советы. Анна была очень умна.

— Я могу помочь?

Взгляд ее был таким преданным, в глазах столько сочувствия, что Дьёрдь оттаял. Улыбнулся через силу:

— Нет, девочка. Чем тут поможешь? Сегодня получил письмо из Вены, от надежного человека. Император опять вспомнил о твоей матери. Послал нотариусов снова собирать показания. Хочет возобновить процесс. Если это случится, я уже буду не в силах остановить…

Анна посерьезнела, задумалась. Так и сидела в ногах любовника. Потом подняла на него взгляд:

— Ведь это будет процесс не только против матери? Против всех евангелистов, правильно?

— Да. Ты умница. И против вашего рода тоже. Я постарался избежать позора для Надашди и Батори. Но, боюсь, скоро все начнется сначала.

— А Церковь только того и ждет, — добавила Анна. — Они ведь не только евангелистов хотят опорочить, они на наши земли и деньги зарятся…

— Эржебета написала завещание, все оставила детям. Ничего святоши не получат! — сердито проговорил Дьёрдь.

— Только вот святые отцы все ходят в Чахтице, — прошептала Анна. — Все надеются, стервятники, что мама его перепишет. И тогда Пал, бедный мой мальчик, братец мой, сиротка, останется нищим…

— Все против нас, — вздохнул Дьёрдь. — Если Эржебету осудят и публично казнят, это станет началом войны в Венгрии…

Зеленые глаза наполнились слезами:

— И это опасно для тебя. Форгач спит и видит, как бы выгнать тебя да самому стать палатином Венгрии. Если вина матушки будет доказана, тебя обвинят в неправедном суде, и тогда… — Она заговорила быстро, горячо, сжимая ладонями колено Дьёрдя: — Позволь сказать, любимый. Ты только выслушай, хорошо? Мне трудно говорить это… она моя мать, и я люблю ее, какой бы она ни была. Но… она ведь больше не нужна? Если она умрет, это избавит от многих бед тебя, меня… Венгрию.

Дьёрдь и Анна проговорили до рассвета.

Утром Турзо вышел из опочивальни, призвал секретаря, вручил ему крошечный флакон черного стекла:

— Езжай в Чахтице, Петру.

Заводски, который привык улаживать «спорные» дела хозяина самыми разными способами, понятливо кивнул и вышел. Вскоре со двора раздался его голос, приказывающий седлать коня.


Замок Чахтице, август 1614 года от Рождества Христова

Теперь она старела — быстро, стремительно, словно наверстывая годы, украденные у молодости. В заключении были недоступны сырая говядина и свиная кровь, которыми Дарволия лечила у хозяйки болезнь малокровия. Не было и красной травы, которую мольфарка каждую весну собирала в глуши карпатского леса и варила из нее густой маслянистый багровый настой. Ванны из этого удивительного зелья помогали сохранить свежесть кожи.

Волосы поредели, кожа покрылась морщинами и коричневыми пятнами, стали шататься зубы. Но Эржебете было все равно. Она давно уже не смотрелась в зеркало, перестала интересоваться своей внешностью.

Она по-прежнему жила в своих покоях, только теперь, помимо двери, вход в них был забран еще и решеткой, а снаружи за графиней смотрел тюремщик.

Черный человек сделался ее постоянным компаньоном. Он проводил в комнате дни и ночи, и молитвы больше не отпугивали его.

— Стоило ли ломать судьбу? — единственный вопрос, который задавал Эржебете демон.

— Стоило, — всякий раз отвечала она.

— Но вместе со своею судьбой ты сломала множество других, — смеялся Черный человек. — И ты знаешь, кто теперь будет платить за твои грехи.

Эржебета молчала, ей нечего было возразить. Демон был прав, и это сводило ее с ума. Она то и дело вскакивала, принималась бегать по комнате. Вцеплялась в волосы, что-то бормотала, то молилась, то плакала, то вдруг начинала распевать церковные гимны. Рассудок ее все чаще заволакивался туманом безумия.

— А себя ломать не больно было? — говорил Черный человек.

И она соглашалась: больно. И сейчас больно. Потому что до сих пор ломала…

Однажды пришел отец Иштван Мадьяри, долго стоял, глядя на графиню, которую так боялся раньше.

— Раскайтесь, дитя мое, — сказал он ласковым тоном. — Пока не поздно, раскайтесь. Господь простит вас, если примете истинную веру.

Эржебета подскочила, вцепилась в решетку, тряхнула ее так, что отец Иштван в ужасе отступил.

— Как же я буду каяться при тебе, когда ты мой враг?

— Я не враг вам, — пролепетал священник. — Я лишь смиренный слуга Божий…

— Божий? — расхохоталась Эржебета. — Безбожный ты, вот ты какой! Гнусный поп, который помог засадить меня в темницу! Но ничего! Я написала письмо моему кузену Габору Батори. Скоро, скоро и ты, и остальные святоши узнаете, как кровожадны бывают трансильванские гайдуки! О-о-о, ты еще наплачешься, а вместе с тобою и вся твоя родня!

Графиня проклинала отца Иштвана, призывала на его голову всевозможные кары, грозила местью, пока тюремщик не отогнал ее от решетки и не захлопнул дверь.

С того дня прошло четыре года. Приступы ярости, злобы постепенно сменялись долгими периодами тупого безразличия и молчаливости.

Сегодня, проснувшись, Эржебета снова принялась мерить шагами комнату.

Не будет трансильванских гайдуков. Вот уже четыре года она пишет кузену, подкупает людей, чтобы передавали ему весточки, — бесполезно. И Габор тоже отвернулся от нее. Предал.

Черный человек кивал, соглашался: да, предал. Они все предали. Эржебета не знала, что ни одно письмо не дошло до брата — все перехватили люди Дьёрдя. А Черный человек не сказал.

Ференц умер. Урсула умерла. Двум старшим дочерям Эржебета не нужна, они стыдятся безумной матери. Пал, мальчик… Его не допускают к ней. Наверняка воспитывают в отвращении к той, которая родила.

И даже Дьёрдь, верный Дьёрдь отвернулся…

Зачем она живет? Зачем каждый день просыпается? На что надеется?

Месть? Нет на нее сил. Ей все равно. Все — все равно…

— Госпожа встала? — в комнату заглянул тюремщик. — К вам священники, ваша светлость.

— Проси.

По распоряжению Турзо охранники вели себя с графиней соответственно ее титулу, проявляли почтение, хотя бы внешнее. Тюремщик поклонился:

— Да, госпожа.

Они ходили каждую неделю, втроем. Просили, угрожали, требовали. Напоминали Эржебете стаю черных воронов, которые ждут ее смерти, чтобы поживиться падалью.

Но она ошибалась, святые отцы ждали другого. Приступа безумия, минуты слабости. Окружили, принялись уговаривать с постными лицами:

— Дитя мое, покайся, прими истинную веру…

— Господь милостив…

— Спаси душу…

Голова кружилась от этих слов, ханжеских лиц, душного запаха, который источали рясы… Голоса обволакивали, лишали разума, убивали…

— Прочь, прочь!

Эржебета отмахивалась, отталкивала от себя священников, звала на помощь тюремщика. Но тот, получив из рук святых отцов хорошую мзду, делал вид, что не слышит.

Черный человек, сложив руки на груди, наблюдал за тем, как Эржебета из последних сил пытается сопротивляться безумию.

— Пошли прочь!

— Подпиши эту бумагу, и мы уйдем…

В руку сунули свиток.

— Хорошо… я подумаю… подите прочь…

Священники удалились, пятясь. Графиня опустилась на кровать, не глядя, сунула бумагу в изножье. Прилегла на подушку. Нет сил, совсем нет…

## ГЛАВА 15

Владивосток, май 2012 года

— Что у вас с глазами, ваша светлость? — улыбнулся я.

— Я ей так звезданул, что линзы выпали. — Чонг, кряхтя, поднялся на ноги, ткнул пальцем в два крошечных черных лепестка на полу. — Вон валяются.

Батори прислонилась спиной к стене, сложила руки на груди, внимательно наблюдала за каждым нашим движением. На красивом лице играла насмешливая улыбка.

Израненный Чонг, Маша и я стояли плечом к плечу, целились в Батори. Я лихорадочно пытался сообразить, что все это значит. Во всех источниках одинаково описывался облик главы клана Черных кошек — белоснежная кожа, алые губы, черные глаза и волосы. Это была визитная карточка Батори. Владея огромным количеством косметических клиник, она никогда не меняла внешность. Если у нее вдруг оказались глаза другого цвета, то… что? Да черт его знает что.

— Так почему у вас зеленые глаза?

— Всю жизнь такие были. — Голос у Батори оказался приятный, низкий, грудной. — Я во всем похожа на мать, кроме цвета глаз.

— Значит, вы не Эржебета?

— Анна, — представилась упырица. — Старшая дочь Эржебеты. Опустите оружие, давайте поговорим спокойно.

На мгновение в голове помутилось, я ощутил, что подпадаю под обаяние этой женщины. Мысленно прочел молитву, наваждение прошло. А сильна Высшая! Даже охотника сумела вампирским магнетизмом зацепить.

— Не слушай ее, Ванюська! — заорал Чонг и выстрелил.

Женщина легко уклонилась:

— Спокойнее. Такого сильного Высшего вампира, как я, недостаточно ранить серебряной пулей. Чтобы убить, надо попасть в сердце или в лоб. Этого я вам не позволю. Молитва тоже не особо действенна. Не лучше ли договориться по-хорошему?

Я решил потянуть время. Вдруг три могучих китайских деда закончат разборки в большом зале и решат присоединиться к нам?

— Чего вы хотите, Анна?

— Здесь, в этой комнате, есть вещи, к которым я привязана. Они дороги мне как память. Вы дадите мне их собрать и спокойно уйти.

— А взамен?

— Взамен? — рассмеялась Батори. — Взамен я оставлю вам жизнь. Поверьте, это много.

— Она блефует! — возмутился Чонг. — Одна против троих!

Вместо ответа Анна вытянула вперед изящную белую руку, прищелкнула пальцами. Ее ногти стали стремительно удлиняться, приобретая металлический блеск, кожа покрывалась черной шерстью. Вскоре рука превратилась в огромную кошачью лапу с длинными, как серпы, стальными когтями.

— Ой, да подумаешь! Я тоже так умею! — Чонг помахал Анне лапой нетопыря, когти на которой тоже впечатляли, только были черными и костяными.

Вряд ли справимся даже втроем, подумал я. Это Высшая, к тому же очень опытная. Ясно, что она не хочет схватки: чистильщик — всегда риск. Но чтобы убить ее, нужен такой же Высший.

Продолжая тянуть время, задал вопрос:

— О каких вещах вы говорите?

— С вами приятно иметь дело. Вы очень разумный молодой человек, — улыбнулась Анна. — Сущие пустяки, не имеющие никакой ценности. Семейные архивы и портреты. — Она указала на стену.

Только сейчас я заметил, что стена справа от меня увешана картинами.

— Вот, видите, портрет Ференца Надашди, моего отца, — светским тоном говорила Анна.

Мужчина лет сорока, скуластое лицо с крупным носом, тонкие губы, черные глаза. Цепкий тяжелый взгляд.

— Следующий — Дьёрдь Турзо, друг моего отца и мой первый мужчина…

Человеку на портрете было лет пятьдесят. Одутловатое полное лицо, мешки под глазами, крючковатый нос, черная борода, мягкий умный взгляд.

— Эржебету Батори вы и сами узнаете.

Три портрета. На одном Эржебета совсем юная, в алом платье, сидела в кресле, держа на колене раскрытый молитвенник. Очень красивая. На втором — стояла, опираясь рукою на стол. Роскошная женщина лет тридцати. На обоих портретах глаза Эржебеты были черны как ночь.

А вот с третьего смотрела Анна. То же лицо, что у матери, но зеленые глаза.

— Однажды решила, что неплохо и себя запечатлеть, — усмехнулась Высшая, поглаживая большой сейф у стены. — Художник, правда, попался слабоватый, молоденький. Ну да где ж было еще одного Арчимбольдо взять. Зато вкусный мальчик оказался… Так что, мы договорились?

— Только один вопрос. Почему вы прячетесь под именем Эржебеты?

— Ну вы ж поймите, — ответила Анна. — Эржебета Батори — бренд! Кровавая графиня, Чахтицкая госпожа, чудовище, самая великая серийная убийца в истории человечества, Книга рекордов Гиннесса… И кто такая Анна? Кто будет бояться Анну Надашди? Нет, чтобы создать сильный клан, я должна была стать Эржебетой…

— Вечный номер два, — процедил Чонг. — Неудачница. Говорят же, на детях гениев природа отдыхает…

Кажется, это задело упыриху.

— Мы договорились или нет? — жестко спросила она. — Если нет, мне придется вас убить.

— А чего сразу не убила? — насмешливо осведомился китаец.

— Не хотела, чтобы мы стреляли. Боялась, что пули повредят картины, — неожиданно для себя сказал я.

Анна промолчала, но по взгляду, который она бросила на стену, я понял, что угадал. Портреты — это увлечение, фетиш, то, что есть у каждого упыря. То, что не дает скатиться в безумие. У Батори такая зацепка — прошлое, память о нем. Почему-то ей это важно.

На этом можно было как-то сыграть, поторговаться, еще потянуть время, но Чонг не дал. С идиотским хихиканьем он разрядил обойму в одну из картин. Теперь вместо физиономии Турзо на портрете зияла огромная дыра.

Батори мгновение смотрела на изуродованное полотно, потом издала долгий протяжный крик, постепенно перешедший в кошачий вой. Вместе с ним Анна изменялась — красивое лицо превращалось в кошачью морду, тело, растягиваясь, увеличиваясь, делалось звериным. Вскоре перед нами стояло огромное существо, похожее на пуму, поднявшуюся на задние лапы. Но одновременно в нем угадывались и человеческие черты.

Я выхватил оба водяных пистолета, выстрелил в упырицу, произнося слова молитвы.

Батори небрежно стряхнула капли святой воды с блестящей шкуры.

— Убери пукалку. — Длинный хвост с неожиданной силой ударил по рукам, вышиб пистолеты. — А чтоб меня молитвой свалить, не меньше чем архиепископ нужен.

Я вовремя отскочил: когтистая лапа вспорола воздух там, где только что была моя голова. Анна недовольно зашипела, изготовилась к прыжку.

— Женщина-кошка, твою мать! — заржал Чонг и тоже начал перекидываться. — Гляди сюда, ошибка эволюции!

Превратившись в нетопыря, он ненавязчиво полоснул когтями по портрету Анны, украсив его тремя длинными полосами. Батори завыла, отвернулась от меня и прыгнула на киан-ши.

Упыри сцепились и покатились по полу, ударяясь о стены так, что комната отзывалась дрожью. Вскоре Анна стала одерживать верх, подмяла под себя Чонга, потянулась к горлу. Но киан-ши, собрав последние силы, извернулся, ухватил кошку под бока, взмыл к потолку. Кожистые крылья били по стенам, задними лапами нетопырь сдернул тяжелую люстру. Мы с Машей едва успели отскочить в стороны, как посреди комнаты обрушилась хрустальная махина. Брызнули осколки, уцелевшие бусины запрыгали по полу.

Под потолком Чонг попытался насадить упырицу на освободившийся крюк. Батори отчаянно сопротивлялась, размахивая всеми четырьмя лапами. Движения упырей вошли в резонанс, они закрутились, их начало мотать от стены к стене. Парочка превратилась в смерч, который носился по всей комнате так стремительно, что я не успевал прицелиться.

Скоро Чонг выдохнется, понял я. И тогда Батори порвет сначала его, а потом и нас с Машей…

Вдруг вихрь остановился, превратился в Чонга, который прижимал к стене Анну. Крылья киан-ши были изломаны, плечи и спина покрыты ранами.

— Стреляй! — заорал он. — Быстрее, не удержу!

Батори была полностью скрыта от меня телом Чонга, виднелся только длинный хвост, который нервно лупил по стенам. Я поднял кольт, прикинул, где должно находиться сердце упырихи и выстрелил, потом еще — левее на сантиметр, еще, еще… Пули пробили крыло Чонга, шею, спину… я надеялся, что хотя бы одна пройдет навылет и заденет Анну.

Китаец захрипел и упал, сверху на него свалилась Батори. Кошка билась в агонии — одна из пуль попала в сердце. Я перезарядил кольт и выстрелил еще раз — в лоб твари. Она еще немного подергалась и затихла.

— Возьми… у меня в кармане… нож… — приглушенно раздалось из-под тела Батори. — Голову ей… отпили…

Скинув кошачий труп с Чонга, который снова принял человеческий облик, я достал из кармана его плаща финку с выкидным лезвием.

— Серебряная… — шепнул киан-ши, на губах которого пузырилась кровавая пена.

Под серебром плоть упырихи сделалась мягкой, податливой, словно сливочное масло.

— Ванюська… умираю я… — едва слышно проговорил китаец. — Во мне… серебра… как в хорошем фамильном сервизе… К Чонгкуну иду… Нас было двое… я Чонган, он Чонгкун… два Чонга… близнецы… одна душа на двоих…

Я легко отделил голову и отшвырнул ее прочь. Шея тут же задымилась и скукожилась.

— Все пополам делили… — продолжал Чонг. — И обратили нас одновременно… я без него… половина… убили когда… думал, сам умру…

Зацепка. Все понятно. Для Чонга еще одной зацепкой был близнец, вот почему упырь так искренне горевал по нему. Подобие любви у того, кто ее не может испытывать по определению. Привычка, оставшаяся из жизни. Фетиш, чтобы не сойти с ума.

Голова Батори покатилась к двери, вспыхнула, рассыпалась пеплом. Я знал, что точно так же сейчас вспыхивают и рассыпаются все подданные Анны. Клан Батори прекратил свое существование.

— А потом… ты… — с хрипом выдавливал Чонг. — Ты стал… половиной моей души… вместо Чонгкуна… брат… Ванюшка…

Похоже на то. Зацепка. Он даже пожертвовал собой, спасая меня. Мог бы смыться, сбегать за мастером Чжаном. Но Чонг не хотел меня оставлять. Вот какая штука.

— Интересно… куда уходят киан-ши… — Упырь смотрел на меня, улыбался окровавленными губами. — Я умру совсем… или… Как думаешь… брат?..

— Не знаю.

Я поднял револьвер, выстрелил ему в лоб, как давно мечталось. Чонг выгнулся в последней агонии и замер. Тело его медленно принимало звериную ипостась. Они все так, когда умирают…

Откуда-то потянуло запахом дыма. Я резко обернулся, увидел направленное на меня дуло пистолета.

— Мне очень жаль, — произнес нежный голос.


Из истории рода Батори

Замок Биче, август 1614 года от Рождества Христова

— Спасибо тебе, Дьёрдь, — Анна кокетливо смотрела на любовника поверх кубка с вином. — Не думала, что решишься. А ты сильный… я всегда это знала.

Они сидели друг напротив друга за столом, ужинали. Дьёрдю было не до разговоров, и не до еды, и не до женщины этой с таким родным прекрасным лицом и таким чужим взглядом. Ни о чем он не мог думать, только часы считать. От Биче до Чахтице двое суток верхом. Заводски отправился в путь вчера. Значит, завтра к вечеру та, кого Дьёрдь любил всю жизнь, перестанет существовать…

— …любил всю жизнь… — прозвучало эхом его мыслей.

Турзо встрепенулся, прислушался.

— Ты любил ее всю жизнь, — щебетала Анна. — А она тебя так и не сумела оценить. Ей важна была красота, звериная сила, такая, чтоб напоказ. Зато я тебя оценила, Дьёрдь! Ум — вот настоящая сила мужчины. Мне все равно, как ты выглядишь, все равно, сколько тебе лет. Главное, что ты умен, мой Дьёрдь!

Он опять перестал слушать. Анна, торжествуя победу, пила вино, все подставляла кубок слуге, пьянела и говорила, говорила…

— Но ты любил ее. Лишь ее. И меня-то захотел только потому, что я похожа на нее. Знаешь, Дьёрдь… я всегда гадала: что ты нашел в моей матери? Ведь мы совсем одинаковые, только я моложе, красивее. Но ты и этого не замечал. Я уж думала, всегда так будет. А ты — решился. Хоть она и не убивала…

Сознание выхватило последние слова. Дьёрдь очнулся, вскинулся:

— Как не убивала?

— А ты так и не догадался? — Анна, совсем уже пьяная, рассмеялась. — Дурачок ты, Дьёрдь, хоть и умный мужчина! Ну конечно, она не убивала, эта святоша! Она ж только Богу молиться способна! Все, помню, ходила, губами шевелила, молитвы начитывала…

Дышать стало нечем.

— А… кто?

— Я, конечно. — Зеленые глаза хищно блеснули. — Я умывалась их кровью, чтобы сохранить молодость и белизну лица. Мать все ванны травяные принимала, но это не то… И вообще, мне нравится убивать…

— Погоди! А как же свидетели? Они говорили, что Эржебета сначала мучила девушек в подвале, потом, спустя несколько лет, построила в лесу пыточный дом?

— Чуму она лечила! — хохотала Анна. — Мать всю жизнь медицину да алхимию изучала. Вот и вычитала, что бубоны надо вырывать, а потом прижигать каленым железом! Правда, мало кто выжил после такого лечения-то. А кто выжил, тот дурачком стал или память потерял. Но она все пыталась…

Дьёрдь больше не слушал слов Анны. Вскочил, выбежал из комнаты:

— Седлать коня! Живо! Три шкуры спущу!

— Глупенький Дьёрдюшка! — кричала ему вслед Анна. — Ты, государственный муж, должен бы ее благодарить! А ты судил! Да вся Венгрия ей должна. Мать два раза чуму остановила, не пустила дальше в Европу…

Со двора донесся грохот копыт. Анна улыбнулась:

— Поскакал… все равно уж не успеет.

Наконец она одержала верх над матерью — этой ханжой, святошей, вечно молящейся, вечно радеющей о чужом благе…

Анна погрузилась в приятные воспоминания. Когда она впервые почувствовала, что отличается от других? Лет в пятнадцать, наверное. Ее томили сладкие предчувствия, непонятные желания бродили в теле, горячили кровь, заставляли совершать странное. Летом в ночи полной луны она убегала в лес, скидывала одежду, каталась по траве, выгибалась, кричала, словно кошка похотливая.

Впервые Анна узнала вкус человечьей крови, когда мать, вспыльчивая, как все Батори, ударила при ней служанку. Тогда несколько алых капель упало на руку Эржебеты, а одна — на губы Анны. Она слизнула. Вкусно. Потом вдруг заметила: кожа матери, там, где упала на нее кровь, молодела на глазах. Эржебета не придала этому значения, а Анну почему-то на мгновение обуял ужас. Вдруг ей ясно представилось будущее, было оно страшным и притягательным одновременно…

С тех пор Анна начала убивать. После каждого душегубства, чувствуя ликование, плясала на замковой стене. Мать быстро заподозрила неладное, но молчала. Нанимала все новых девок.

А потом в замке появился Дьёрдь… Анна вечером возвращалась с охоты, разгоряченная, возбужденная муками очередной девки. Он шел навстречу, злой, несчастный после еще одного отказа матери. Анна неожиданно для себя остановилась. Заглянула в печальные, как у собаки, глаза, коснулась ладонью пухлой щеки. И поняла: вот он, мужчина ее жизни. Не Зриньи, которому ее сватали, не другой какой магнатский сыночек. Этот вот, умный, опытный, поживший. Знаменитый политик, благородный интриган… Дьёрдь.

Она пошла с ним тогда в гостевую комнату. Сама легла в постель. Сама ласкала его — неизвестно откуда взялись умения. Кричала от счастья, глядя в его обезумевшие, пьяные от страсти глаза.

После он сам уже, надев черный плащ, приходил к ней в комнату по ночам. Слуги боялись, принимали его за демона. Смешно, Дьёрдь — и демон…

— Женись на мне, — плача, просила в постели, — не хочу, чтоб за другого просватали. Не отдавай ему… Только ты, любимый…

Не женился, отдал-таки постылому Зриньи. То ли побоялся у матери ее сватать, то ли не хотел себя связывать, надеялся, что Эржебета за него пойдет…

Но Анна простила. Очень уж любила. Только Дьёрдь будил в ней чувственность, только с ним она знала наслаждение. Покорно жила со Зриньи, рожала ему детишек… похожих на Дьёрдя.

И чем крепче делалась ее страсть, тем сильнее становилась ненависть к матери, которая отбирала у нее любовь Турзо. Поняв, что в смертях девушек люди винят мать, Анна удвоила старания. Приезжая в гости к Эржебете, убивала девок направо и налево.

Графиня уже точно поняла, по чьей вине происходит вокруг столько смертей. Но ничего не могла поделать — куда ей против родной крови? Заставляла слуг закапывать трупы, покрывала убийцу. Требовала, чтобы Анна покинула замок. Но не выдавала. А дочь, зная, что Дьёрдь добивается овдовевшей Эржебеты, сатанела все больше. Всю ненависть к матери, всю жажду мести вкладывала в убийство девок.

Один раз Эржебета чуть не взбунтовалась. Когда Анна убила сестру, Урсулу. Тогда графиня набросилась на нее, едва не задушила. Но Дьёрдь вовремя подоспел. Для него это было еще одно доказательство вины Эржебеты. Но ведь все равно не перестал любить! Видно, глубоко в душе чувствовал, что невиновна мать…

Анна стиснула кулаки. Ничего, все позади, скоро проклятая старуха наконец издохнет. Теперь Дьёрдь будет принадлежать ей одной. А там можно будет и Зриньи убрать, и женушку Турзо, скучную, пресную Эржебету… Да за одно только имя она достойна смерти!

Выпив еще вина, Анна расслабилась, улыбнулась воспоминаниям. А как славно она повеселилась в Пиштяне! Мать тогда, узнав о ее приезде, спрятала два десятка молоденьких служанок в подвале. Анна догадалась об этом, отобрала у Дорки ключ и устроила знатную бойню! Как они визжали! Как свиньи…

Она расхохоталась, вспомнив, какое лицо было у Эржебеты. А как досталось Дорке за оплошность! Да потом еще служанка и трупы прятала…

Тогда мать снова накинулась на Анну, чуть не задушила. Муж отстоял. Николаус Зриньи догадывался о наклонностях жены. Правда, предпочитал молчать. Трусоват муженек, да и выгодно ему, чтобы на Эржебету думали. Очень уж ждет Николаус тещиного наследства…

И Дорка, и Йо Илона, и Фицко, и Дарволия знали о том, что делает Анна. Много раз верные слуги просили Эржебету прекратить убийства. Но та не могла, продолжала покрывать. Иногда Анне даже казалось, что мать чувствует себя в чем-то виноватой перед нею. Возможно, из-за безоглядной любви Турзо?..

И на суде Эржебета молчала, до последнего покрывала дочь. Что она против родной крови?


Замок Чахтице, август 1614 года от Рождества Христова

Бока коня, покрытые пеной, ходили ходуном. Трех лошадей загнал Дьёрдь по дороге. Сам не остановился толком, не отдохнул ни разу — еле живой доскакал в Чахтице. В замковом дворе соскочил, бросил поводья слуге, крикнул в испуганное лицо:

— Заводски здесь? Секретарь мой?

— Недавно приехал, — пролепетал слуга.

Дьёрдь бросился в замок. Бежал из последних сил, но казалось, что ноги, как в дурном сне, немеют от ужаса, прилипают к камню двора. «Не успеть, не успеть…» — повторял про себя.

— Заводски! Заводски, черт тебя дери! — орал он, взбираясь по лестнице. — Ты где, Заводски? Не надо ничего, я передумал…

— Я здесь, господин. — Секретарь неторопливо спускался навстречу. — Не извольте беспокоиться, все сделал, как приказали…

— Что?! — Турзо в бессильной ярости потряс кулаками. — Что сделал?!

— Отдал тюремщику, чтобы добавил, куда следует, — вполголоса пояснил Заводски.

Дьёрдь выругался, оттолкнул секретаря, побежал дальше, задыхаясь от усталости и страха. Отдал тюремщику… может быть, тот еще не успел? Ну конечно, не успел… Господи, сделай так, чтобы не успел! Он, Дьёрдь, все исправит. Вернет ей свободу, сына вернет. Доброе имя. Все отдаст, жизнь положит, на коленях будет вымаливать прощение. За то, что поверил не ей, а всему миру. За то, что считал чудовищем, тогда как она просто покрывала дочь… За то, что не защитил. За предательство свое подлое…

Господи, сделай так, чтобы тюремщик не успел! Ведь совсем мало времени прошло. Вот она, комната Эржебеты…

Охранник поклонился именитому гостю, услужливо распахнул дверь. Спрятал в карман пустой флакон темного стекла…

Эржебета стояла посреди комнаты, держа в руке кубок. Увидела Дьёрдя, улыбнулась растерянно:

— Ты все же пришел, мой дорогой друг? Простил?..

«Не пей!» — хотел крикнуть он. Шагнул вперед, собираясь выбить кубок…

Но Эржебета вдруг закашлялась. Кубок выпал из тонкой ослабевшей руки. Пустой. Графиня изумленно смотрела на Дьёрдя, и взгляд ее черных глаз был беззащитным.

Ноги Эржебеты подогнулись, она стала медленно оседать на пол. Турзо подхватил, бережно уложил на кровать.

— Я умираю? — просто спросила она, глядя ему в глаза. — В вине был яд?..

— Да, — ответил Дьёрдь и с отчаянием обреченного добавил: — Это я убил тебя, Эржебета. Прокляни меня!

— Нет, Дьёрдь. Нет, что ты… — прошептала графиня. — Ты не виноват, тебя обманули…

— Виноват. Это я приказал дать тебе яд, Эржебета.

— Я прощаю тебя. И благодарю за любовь. Она хранила меня всю жизнь. Только теперь я это поняла… Прости меня, что не могла ответить…

Лицо ее было старым, сморщенным, глаза тусклыми, волосы жидкими и седыми. Но Турзо не видел этого. Для него Эржебета была всегда такой, какой он встретил ее впервые — юной и прекрасной.

Дыхание графини стало прерывистым, подступала агония.

— Так ты Черный человек, Дьёрдь? — с трудом выговорила она. — Как это хорошо… я больше не боюсь…

Эржебета теперь не видела Турзо, его место занял Черный человек.

— Ты переломила судьбу, — сказал он. — Но твое предназначение перешло к дочери. То, что должна была совершить ты, совершила она. Стоило ли это того? Не проще ли было взять грех на себя?

— Нет… — выдохнула Эржебета. — Каждый сам выбирает свой путь… Анна виновна… Передай… проклинаю…

Черный человек отступал, уходил все дальше, пропадал в темноте. Последнее, что увидела Эржебета — полные страдания глаза Дьёрдя. А потом она умерла.


Замок Чахтице, август 1610 года от Рождества Христова

Ранним утром в замковый двор Чахтице въехала вереница бричек. Прибыли родственники покойной графини — дочь Анна, ее муж Николаус Зриньи и трое их детей. Сопровождали семейство многочисленные слуги.

Приезда Катерины и Пала, который гостил в семье второй сестры, ожидали на следующий день.

Анна вылезла из брички, прошлась по двору, разминая затекшее тело. В последнее время она неважно себя чувствовала, даже подозревала, что беременна. Угнетал дневной свет, от него болели глаза. Есть не хотелось, сам вид пищи вызывал тошноту. Легко становилось лишь по ночам, но тогда начинали терзать два безумных желания: хотелось мужчину и крови…

Она отогнала от себя слабость. Здесь ничего не изменилось. Вот тут они когда-то с сестрами играли в догонялки. Тут стояли шатры цыган — кстати, куда делось кочевое племя? Выгнали нахлебников, когда заточили мать, или они сами ушли?

А здесь она когда-то убила девку. Подкралась ночью, когда та перебегала двор — видно, где-то среди шатров ждал ее молодой цыган. Как она стонала, когда Анна до крови кусала ее грудь и живот… Кто сказал, что это хуже цыганских ласк?

Анна рассмеялась, приходя в доброе расположение духа. А что? Можно и еще позабавиться. Потом скажут, покойница встала, пошла убивать.

Спохватившись, сделала приличествующее выражение лица — сдержанно-печальное. Все ж мать умерла. Хоть и не святая, хоть и преступница, убийца — но мать. Поднялась в комнату, которая последние четыре года служила Эржебете узилищем. Отослала слуг. Плотно закрыла за собою дверь.

Мать лежала на кровати — челюсть подвязана, на глазах — монеты. Седая, сморщенная, сухонькая. Старая. И не сказать теперь, что была первая красавица Венгрии. А она, Анна, всегда вторая — хотя разве это справедливо?

— Он мой теперь! — сказала старухе Анна. — Мой! А ты издохла, как собака травленая!

И пусть Дьёрдь заперся в Биче, а ее отправил прочь. Пусть наливается вином до одурения. Пройдет.

— Вином вину заливает, дурачок, — пропела Анна и рассмеялась. — А все одно мой!

Закружилась по комнате, заплясала.

— Нет тебя, нет больше, проклятая!

Хотя ведь это не мать проклята, а она, Анна. Дьёрдь передал последние слова старухи. Да что ей до того? Разве изменят они судьбу? Эржебета мертва, Анна жива. Смерть — только смерть, убийство — всего лишь убийство, а слово есть слово. Словом не убивают, Анна знает. Убивают ножом, огнем, топором. Вот они страшны. А слова ушли вместе с матерью…

— Оставайся. Я пойду хлопотать о твоих похоронах, — проговорила Анна. — Не бросать же тебя, в самом деле, как собаку! Что люди скажут? А еще позабочусь о том, чтобы ты не знала покоя даже после смерти.

Целый день она провела в замке, отдавая распоряжения, изучая бумаги, выслушивая жалобы… Заставляла себя быть сильной. Однако приказала занавесить окна и принести в комнаты свечи. Так стало легче, глаза больше не болели.

Николаус, зная вспыльчивый нрав жены, не решался вмешиваться, дети отдыхали после дороги на своей половине.

Ближе к вечеру пришел гайдук, охранявший ворота, доложил:

— Там, ваша светлость, какой-то цыган пришел, вас спрашивает…

— Веди сюда, — пожала плечами Анна.

В комнату вошел толстый одышливый старик в красной рубахе, переломился в низком поклоне:

— Доброго здоровья, молодая госпожа. Я Джура Фаркаш, барон табора. Мы вернулись, госпожа, чтобы служить тебе. Прости ошибку, не вели казнить…

Анна не понимала, о чем говорит этот грязный старик, увешанный золотом. Но она любила цыганские песни и пляски, поэтому предложила:

— Оставайтесь в замке. Окончится траур — будете моими музыкантами.

— Прости, госпожа. Мы лучше подождем в лесу, пока не свершится предначертанное…

Ей некогда было разбираться с этим странным человеком. Она кивнула:

— Ступай.

Комкая шапку, Джура удалился. Анна вспомнила историю, которую слышала еще в детстве: точно так же цыгане пришли, чтобы служить ее матери. Может, у них обычай такой — служить чахтицкой госпоже?

А на пороге уже были новые гости — три священника.

Анна не была ревностной евангелисткой, как ее родители и сестра. Но и этих… тоже не любила. Вошли, черные, раскормленные, с постными рожами:

— Примите соболезнование, дочь моя…

— Она в лучшем мире…

— Господь милостив…

— Что вам нужно, святые отцы? — с приличной скорбью, но решительно прервала Анна.

В их присутствии вдруг стало не по себе. К горлу подступила тошнота.

Глазки церковников забегали, толстые морды расплылись в сладких улыбках:

— Понимаю, что не время, дочь моя…

— Но последняя воля вашей матушки…

— Завещание…

Сунули под нос бумагу. «Я, графиня Эржебета Надашди, в девичестве Батори, находясь в здравом уме и трезвой памяти, завещаю: до моего освобождения поручить управление всем движимым и недвижимым имуществом моим дочерям Анне Зриньи, в девичестве Надашди, и Катерине Хоммонаи, в девичестве Надашди».

— Чужой рукою писано, — усмехнулась Анна. — У меня есть другое завещание, написано матерью.

— Под диктовку. Ваша матушка уж совсем плоха была. Зато подпись собственноручно поставила.

Анна бросила взгляд на закорючку:

— Не матушки это подпись, святые отцы…

— Уж не обвиняете ли вы, дочь моя, Церковь во лжи? — изумился один из священников. — Графиня завещала вам управление имуществом лишь до освобождения — какого, не уточнено. А теперь, волею Господа, она освободилась от тягот земной юдоли. Значит, имущество теперь ничье…

— Подпись не матушки, — упрямо повторила Анна и, болезненно оскалившись, тихо добавила: — Не вздумайте тягаться со мною, святые отцы.

— Встретимся в суде, дочь моя!

Священники ушли, возмущенно шурша рясами. Пора спать, решила Анна. Сегодня был тяжелый день…

Лежа в супружеской постели, долго не могла уснуть. Перебирала в памяти все сделанное, прикидывала, насчет чего еще нужно будет распорядиться. Не спалось.

Вспомнился Дьёрдь, его глаза, грустноватая улыбка, тяжелое тело… Анна стиснула зубы от прихлынувшего желания. Покосилась на сопевшего рядом мужа. Разбудить? Ну его…

Встала, налила вина в серебряный кубок, выпила залпом. В груди потеплело, в голову мягко ударило. Захотелось спать. Наконец-то.

…Она бежала по лесу навстречу лунному свету. Одуряюще пахли травы, листья ласково шелестели над головой. Было тепло и весело. Только одежда мешала. Анна остановилась, скинула с себя все и понеслась дальше, едва касаясь ногами земли, ощущая, как ласкает нагое тело ветер, как трава мягко пружинит под пятками.

Он ждал на поляне — большой, сильный, черный как ночь. Непонятное существо. То ли человек с телом кота, то ли кот с лицом человека… Анна бросилась к нему, обняла, терлась щекою о нежную шерсть. Он мягко опрокинул ее в траву, лизнул грудь шершавым языком, прикусил шею.

Они катались по поляне, выли и урчали, царапались, сплетались телами. Ощущая в себе горячую звериную плоть, Анна стонала, извивалась в предвкушении… Но чего-то не хватало. Она сама надкусила вену на запястье, поднесла руку к губам существа…

Кровь окропила его лицо, крошечными рубинами блестела на шерсти, скатывалась багряной росой на траву. Зверобог приник к ранке, жадно слизывал кровь. Анна ликующе закричала, содрогаясь от бесконечного наслаждения.

…Она проснулась от собственного крика. Рядом беспокойно заворочался Зриньи, спросил хрипло:

— Что случилось, любовь моя? Кошмар?

— Кошмар — это ты, — строптиво ответила Анна. — Спи уже!

Николаус перевернулся на другой бок и захрапел.

Анна не спала. Приподнявшись на локте, вглядывалась в темноту. Не оставляло чувство: в комнате кто-то есть. Кто-то настолько сильный, что его присутствие ощущается на расстоянии. Кто-то настолько страшный, что невозможно заставить себя протянуть руку, зажечь свечу и увидеть…

Ужас переполнял ее, порождая непонятное возбуждение, предвкушение чего-то прекрасного и жуткого одновременно. Анна застонала, не понимая еще, что должна сделать…

— Отпусти себя, — вкрадчиво шепнула темнота. — Слушайся своих желаний. Почувствуй перерождение…

Анна огляделась. Теперь она словно видела мир по-новому. Темнота уже не была такой густой, а знакомая с детства комната наполнилась новыми звуками, запахами и красками.

Она явственно слышала шорох растущей травы, шелест крыльев мотылька, который снаружи полз по окну, и скрип древоточцев, поселившихся в шкафу. Видела игру радуги в лунном луче. Чувствовала аромат цветов, доносившийся из далекого леса… и запах еды.

Человеческая плоть пахла так соблазнительно, что по подбородку потекла слюна. Потом Анна ощутила, как ноют, удлиняясь, зубы, а все тело наполняется невероятной силой. Сладострастно заурчав, она повернулась к мужу, сорвала с него одеяло и вонзила клыки в беззащитную шею.

Несколько мгновений — и Николаус был растерзан. Анна откинулась на подушки, наслаждаясь запахом его крови. Вот что такое настоящий экстаз! Это не шло ни в какое сравнение с прошлыми убийствами. Это не шло ни в какое сравнение с любовью. Мужчины теперь не нужны…

— Ты приняла первое причастие. — Из темноты выступил человек в черном плаще. Под капюшоном не видно лица. А может, его и не было… — Впрочем, ты давно уже его приняла… Батори.

Страха не осталось.

— Кто ты? — спросила Анна.

Черный человек гулко рассмеялся:

— А ты смела. Обычно те, к кому я прихожу, чтобы вручить дар, ведут себя более робко. Но ты давно была к этому готова. Ты исказила свою душу ненавистью, завистью и убийствами еще до обращения. На этот раз я могу быть откровенен и обойтись без надоевших высокопарных слов.

Анна уже поняла, кто перед нею.

— Значит, ты действительно существуешь?

Голос собеседника стал хитрым:

— Ведь это каждый сам для себя решает. Но если ты видишь меня, почему бы мне не существовать?

— Тогда… почему я? Почему сейчас?

— Ты исполняешь предназначение своей матери. Ребенком она увидела вещи, которые помутили ее рассудок. Она молилась о спасении, но от ужаса произнесла слова молитвы гораздо более древней, чем собиралась. Эржебету услышали, и с тех пор душа ее была обещана мне.

— Опять она! — воскликнула Анна. — Везде оказывается, что она была первой, даже у дьявола!

— Я не жалуюсь, — возразил собеседник. — Ты гораздо более интересное приобретение.

— И что же было дальше?

— Я пришел к ней, сопровождал всю жизнь. Оберегал и охранял, соблазнял самыми прекрасными грехами. Но она упорно сопротивлялась. Хотя могла бы проявить уважение, все же я спас ее. Нет же, она молилась без конца, сдерживала неправедные желания. Надо сказать, не все всегда получалось, особенно часто она поддавалась грехам гнева и гордыни. А вот похоть усмиряла виртуозно, даже мне часто отказывала… Однако в итоге Эржебета умудрилась прожить достойную жизнь и даже помогала людям. Хотя, — со смехом добавил Черный человек, — надо признать, она делала это столь своеобразно, что никому в голову не приходило ее поблагодарить. Так или иначе, Эржебета доказала, что человек способен сам определить свою судьбу и изменить любые обстоятельства. Она ломала себя всю жизнь. Не давала воли чувствам. И сумела не выпустить наружу чудовище, которое родилось в ней в момент смерти сестер. Когда-нибудь кто-нибудь, поэтично настроенный, назовет это эффектом преломления…

— И раз мать не поддалась, ты решил забрать меня?

— Своим упрямством она изменила предначертанное. Я решил, что справедливо будет, если предназначение исполнишь ты.

— И я…

— Ты была податливым и способным ребенком, в отличие от Эржебеты. Ты безоговорочно приняла определенную мною судьбу. Даже не пыталась бороться. Незаметно, исподволь я отравлял твою душу, растлевал ее. Немного слукавить. Не сказать правды. Оборвать крылышки у бабочки. Исподтишка наступить кошке на хвост. К пятнадцати годам из очаровательной малышки я вырастил не менее очаровательное чудовище. А самое милое — ты всегда виртуозно скрывала свою сущность. Окружающие считали тебя доброй и сердобольной, тогда как ты только и ждала случая, чтобы начать убивать и распутничать. Кровь и разврат — вот твоя сущность, вот чем живет твоя душа.

— И что теперь?

Голос Черного человека был нежен и ласков:

— Теперь, моя дорогая девочка, ты — Высший вампир. Ты получила дар искушения и право преображения, а вместе с ними и вечную жизнь. Так ступай, заверши инициацию.

Анна выгнулась, завыла. Тело ее видоизменялось, вытягивалось, покрывалось блестящей шерстью. Руки превратились в когтистые лапы, лицо — в звериную морду.

— Великолепное существо. — Дьявол удовлетворенно кивнул пустым капюшоном. — Кошка. Черная кошка… иди, дочь моя. Докажи, что ты освободилась от человеческой сущности.

Зверь выскочил из комнаты, понесся по коридору, оглашая замок торжествующим воем, радуясь свободе.

Праздновать свободу Анна начала в детской комнате. Больше никакой любви. Лишь три трупика в луже крови.

Продолжила в покоях фрейлин. Никакой дружбы. Только истерзанные тела, разодранная плоть.

Завершила в комнате для слуг. Никакой ответственности. Одни только кровавые ошметки того, что когда-то было людьми.

Под утро вернулась к себе. Вылизывала шерсть, приводя себя в порядок после пира.

— Ты все хорошо сделала, девочка, — сказал Черный человек. — Я больше не нужен. Я ухожу, а ты живи по новым правилам. По законам ночи.

## ГЛАВА 16

Владивосток, май 2012 года

Я судорожно соображал. Выстрелить первым? Револьвер вскинуть не успею, она меня продырявит быстрее. Снова тянуть время? Только это и остается. Хорошо, бабы любят поболтать. Попрощаться она решила. Нормальный мужик выстрелил бы мне в спину, и все дела. Но этим же драматические эффекты подавай…

Навесив на лицо выражение крайней растерянности и удивления, я стоял перед девушкой, держа кольт в опущенной руке. И очень надеялся, что Маша в порыве красноречия не обратит на это внимания.

— Жаль, — повторила она, целясь мне в грудь. — Очень не хочется тебя убирать, но приказ есть приказ.

За ее спиной в распахнутом сейфе горели какие-то бумаги.

— Архив Батори? — спросил я.

Маша кивнула.

— Неужели на СКДВ работаешь?

— Католической церкви не нужно, чтобы всплывала эта грязная история, — пояснила девушка. — И еще: сам знаешь, из Ордена чистильщиков живыми не уходят. Тебе так и не простили предательства. Извини, Иван. Если это тебя немного утешит: мне было с тобой очень хорошо…

Ее палец лег на спусковой крючок.

— Погоди, Маш! Скажи хоть, откуда ты?

— Сестра Мария, Конгрегация Сестер Непорочного Зачатия, — по-военному четко отрапортовала она. — Прощай, Иван.

Несмотря на серьезность ситуации, заржал я совершенно неприлично:

— Монашка?.. Непорочное зачатие?.. Это там тебя трахаться учили?

— Скотина! — взвизгнула девчонка и нажала на спуск.

Я же еще и скотина… За мгновение до выстрела рухнул назад, в падении вскинул руку, выстрелил в ответ. Левое плечо обожгло болью — чертова монахиня все же меня ранила. Сама девушка не проявляла признаков жизни. Я осторожно поднял голову, увидел стену напротив, забрызганную кровью и мозгами, — не промазал, значит. Маша сидела на полу, в глазах изумление, череп пробит. Даже сейчас красивая. Жалко…

— Не надо было смешивать работу с удовольствием, — пробормотал я, оглядываясь.

Архив благополучно догорел. Что там было, интересно? Наверняка протоколы суда, завещания Эржебеты — подлинные и поддельные, бумаги, подтверждающие собственность на замки, личные и деловые письма… все то, что могло бы пролить свет на роль Церкви в истории графини Батори.

Я подошел к портрету юной Эржебеты. Сейчас, когда я знал, что она невиновна, взгляд девушки казался печальным и мудрым, словно ей было известно, что ждет впереди. Она тоже была очень красивая, и ее тоже было жаль. Красивых всегда жальче. Кажется, я это уже говорил…

Однако размышлять о вечном было некогда. Оторвав кусок футболки, я кое-как перетянул плечо и отправился на поиски лаборатории, оставив позади три мертвых тела. Такая уж у нас работа — постоянно трупы за спиной…

В бункере стояла тишина. Неудивительно: клан Батори погиб со смертью основательницы — кому тут шуметь? Тем не менее я держал кольт на изготовку, двигался со всей положенной осторожностью. Кто его знает, может, киан-ши, одержав победу над лидерками, теперь убирают свидетелей и кто-нибудь бродит по коридорам в поисках одного ненужного больше чистильщика? Пакт пактом, но они всего-навсего упыри. Да и зная манеры церковников, я вполне мог предположить, что мною при необходимости запросто пожертвуют. Из политических соображений. Отец Константин, конечно, мужик правильный, однако не он тут тризну заказывает.

А бункер был огромным, ярко освещенным и богато отделанным — настоящий подземный дворец. Помещения, обставленные с грубой средневековой роскошью — золото, пурпур, мраморные статуи, ковры, звериные шкуры, — сменялись комнатами в стиле хай-тек — стекло, хромированные поверхности, ломаные линии, авангардные скульптуры.

Интересно, сколько ж они бабла сюда ввалили, размышлял я по дороге. Наверное, зарабатывали на своем основном бизнесе нехило. Продавцы невозможного, блин. Сколько стоит здоровье? Молодость? Долгая жизнь? Красота? Да они бесценны. За них можно отдать все, что имеешь, даже если имеешь очень много. Батори неплохо придумала. Жаль только, ее лечение давало побочный эффект в виде летального исхода.

Я долго плутал по коридорам и наконец уперся в тупик, загороженный блестящей металлической дверью, на которой торчали дисплеи и еще какие-то электронные устройства. Решил, что это и есть лаборатория.

В углу валялся синий хирургический костюм, присыпанный пеплом, сверху полуобгоревший череп — все, что осталось от сотрудника этого заведения. Обшарив карманы одежды, я нашел магнитную карточку. Наугад приложил к дисплею на двери.

— Приветствую вас, доктор Фабиан, — проговорил из динамика мягкий женский голос. — Пожалуйста, подтвердите свою личность, пройдя сканирование сетчатки.

Следом на двери замигало сканирующее устройство.

Ох ты, черт. Я поднял череп, с надеждой заглянул в глазницы. В одной что-то болталось. С великой осторожностью я вытянул склизкий мутный глаз. Очень стараясь не раздавить сокровище, прижал его к сканирующему устройству.

Что-то пощелкало, попищало, и женский голос сообщил:

— Благодарю, доктор Фабиан. Идентификация завершена, добро пожаловать.

Дверь мягко отъехала в сторону, пропуская меня в помещение, похожее то ли на газовую камеру, то ли на отсек космического корабля.

— Пожалуйста, переоденьтесь и обуйте бахилы, — сказал с потолка уже другой, но не менее приятный голос.

Интересно, как отсюда обратно выбираться? Можно было, конечно, перебить все устройства из револьвера на хрен. Но я побоялся: вдруг здесь предусмотрено аварийное уничтожение лаборатории? На всякий случай прихватил с собой глаз доброго доктора Фабиана, а череп страдальца положил между дверью и косяком — авось заклинит.

Нежный женский голос, озабоченный стерильностью, продолжал настаивать на переодевании. Пришлось подчиниться. Я облачился в белый комбинезон с множеством завязок, бахилы, на лицо натянул респиратор.

— Спасибо, доктор Фабиан. Пройдите в лабораторию.

Еще одна дверь автоматически отворилась, и я попал в огромную комнату. Высоченный — метров двадцать, если не больше — потолок заставлял задуматься, что раньше находилось в этом бункере. Ядерные боеголовки? Инопланетный космический корабль? Или просто бомбоубежище для партийных шишек?

Посреди лаборатории стояли три стеклянных контейнера, метра по три в высоту, заполненных зеленоватой жидкостью. От них отходило множество трубок, шлангов и проводов, которыми к емкостям были подсоединены какие-то сложные приборы. Все это напоминало барокамеры с системой для поддержания функций организма. Я вполне мог себе представить, как в этих аквариумах плавают обездвиженные киан-ши, опутанные проводами.

Над контейнерами нависала, уходя ввысь, воронкообразная гофрированная труба — видимо, система вентиляции и охлаждения.

Все остальное пространство занимали заставленные приборами столы, прозрачные шкафы с пробирками, колбами и какими-то препаратами, большие, в человеческий рост, центрифуги и прочие интересные вещи.

Сейчас емкости были пусты. Вокруг тоже никого, не считая нескольких кучек пепла возле столов.

Ну вот она, святая святых клана Батори. Место, где производились молодость, красота и вечная жизнь. Я пожал плечами, достал айфон. Пусть Церковь и мастер Чжан с этим разбираются. Моя миссия окончена…

Айфон, конечно, показывал отсутствие сети. Неудивительно, так глубоко под землей. Оставалось надеяться, что отец Константин сам меня отыщет.

Из-за дверей донесся какой-то шум и экспрессивные выкрики на китайском — очевидно, киан-ши тоже добрались наконец до лаборатории. На некоторое время наступила тишина, потом раздался приглушенный взрыв. Я упал, откатился под стол.

Когда все успокоилось, выбрался и увидел, что в сверкающем металле двери образовалась уродливая дыра. В помещение вдвинулись несколько вооруженных китайцев, один из которых держал в руке небольшой пульт. При виде меня киан-ши сначала насторожились, потом, узнав, отсалютовали автоматами. Я ухмыльнулся в ответ: у них все просто — заложили взрывчатку и не парятся.

Желания тут же перебить упырей у меня не возникло. Все равно распоряжения такого не было. Да и устал я, еще плечо ныло… Хотелось отдохнуть. Обойдя китайских боевиков, двинулся прочь.

…Звук, похожий на отдаленный гул реактивного самолета, зародился откуда-то извне, пробиваясь сквозь землю и бетонный короб бункера. Он стремительно приближался, превращался в оглушительный вой, и вскоре стало понятно: что-то с невероятной скоростью несется на нас сверху.

Киан-ши замерли, подняли автоматы, готовясь встретить это самое убийственное «что-то». Я же не горел желанием с ним знакомиться, поэтому ускорил шаг и добрался до «предбанника», где меня заставили переодеваться.

— Привет, чадо… — сказал отец Константин, шагая мне навстречу из коридора. Вслед за ним брели израненные монахи. — А это еще что за хрень?!!

Его голос утонул в ужасающем грохоте. Бункер содрогнулся, наполнился клубами дыма и пыли. Стеклянные резервуары со звоном разлетелись на мириады осколков, выплеснув на пол тонны зеленой пакости, похожей на сопли.

Мы попадали на пол, прикрывая головы руками. Я пытался сообразить, что произошло. Землетрясение? Ядерный взрыв? Или обещанный апокалипсис с гигантским метеором?

Подняв голову, убедился, что все гораздо интереснее. Гофрированная труба вентиляции была разорвана в клочья, вместо нее в потолке зияла дыра, сквозь которую виднелось серенькое небо и брызгал дождь. Под нею там, где только что были барокамеры, в луже зеленой слизи стоял Джанджи.

Нетопырь значительно… подрос с момента нашей последней встречи. Теперь он был не меньше четырех метров в высоту. На морде, напоминающей свиное рыло, горели алые глаза. Джанджи скалился, показывая полную пасть клыков, каждый из которых был не меньше моего указательного пальца. За спиной вурдалака хлопали кожистые крылья, размахом достойные гигантского птерозавра. Тело покрывала странного вида шерсть с металлическим отблеском.

Джанджи развел в стороны когтистые лапы, проговорил без всякого выражения:

— Склонитесь перед мощью зверобога…

— Да щас прям, — не поверил я, поднимаясь.

— Не стоит, чадо, — предупредил отец Константин.

Но я уже достал водяные пистолеты.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий…

Вурдалак взмахнул крылом, отшвырнул меня к стене. Я с трудом поднялся. Рядом уже стояли монахи и отец Константин.

— Огради мя святыми Твоими ангелы… — в шесть голосов орали мы.

— Чего вы добиваетесь? — Джанджи раскидал всех крыльями. — Просите свое божество убить зверобога? Вряд ли это получится, ваш Господь не готов к такому баттлу.

Странно, ведь в прошлый раз святая вода причинила нетопырю такую боль, что он даже выдал местонахождение лаборатории. Я изумленно заглянул в пистолет. Выдохлась, что ли?

Да нет. Что такой твари — святая вода? Он притворился. Все для того, чтобы столкнуть нас с Батори. Зачем ему самому стараться, если можно подождать, пока мы друг друга перебьем? Что там мастер Чжан говорил про двух тигров в долине?..

— Склонитесь перед мощью зверобога! — продолжал рычать Джанджи.

В ответ боевики киан-ши полили его шквалом автоматных очередей. Джанджи даже не стал заслоняться крыльями. С достоинством переждал шум, отряхнулся от расплющенных пуль и опять заревел:

— Придите к зверобогу!

— Кого он зовет-то? — спросил я.

— Вон…

Отец Константин указал на дыру в потолке, из которой в лабораторию один за другим пикировали вурдалаки, когда-то бывшие киан-ши. Тварей было не меньше двух десятков. Они встали позади Джанджи, не сводя с него преданных глаз.

— Склонитесь перед зверобогом! — призывал монстр.

В лабораторию хлынула толпа киан-ши. Они брели, словно зомби, глядя перед собой неподвижными взглядами, выстраивались в длинную очередь перед Джанджи.

Нетопырь вытянул левую лапу, когтем правой полоснул себя по запястью. Потекла черная кровь. Первый китаец опустился на колени, подполз к вурдалаку, на мгновение прижался губами к ране. Глотнув крови, отошел в сторону, уступив место следующему.

Киан-ши по очереди глотали кровь Джанджи и начинали преображаться, увеличивая отряд нетопырей.

— Как вам мое причастие, смертные? — спросил вурдалак. — Не хотите выпить крови зверобога, присоединиться к моему воинству?

— Почему он все зверобогом себя называет? — спросил я.

— Думаю, потому что он и есть зверобог, — серьезно ответил отец Константин.

Джанджи услышал его и провозгласил:

— Да, я есть зверобог! Высшее звено пищевой цепочки! Венец эволюции! Я — ваша свобода! Я даю ее кровью! Способность освобождать дарована мне Хозяином! Придите, и я освобожу вас от пут цивилизации, позволю слиться с природой! Те, кто не пополнит племя зверобога, будут уничтожены!

Он еще долго нес чудовищную мешанину из лозунгов.

— Ничего не понял, — пожаловался я. — Так ты упырь или не упырь?

— Я — зверобог! — повторил Джанджи. — Не упырь! Мне и моим подданным не нужна человеческая кровь.

— А на фига половину Владика сожрали?

— Нам нужна была энергия. Но мы созданы для жизни в дикой природе и питаемся кровью зверей. Люди отравляют природу. Их надо уничтожить, и тогда в природе снова наступит гармония.

— Поэтому твои ребята и пошли в Уссурийскую тайгу? И сидели бы там. Чего вылезли?

— Пока существует человечество, племя зверобога в опасности, — ответил Джанджи. — Уничтожим людей и упырей, тогда вся планета будет принадлежать нам. Потому что мы — высшее звено…

Свободу, я даю кровью свободу, сказал он. Выходит, его слугами становятся те, в ком его кровь? Тогда выходит, и люди тоже? Сколько богатых и облеченных властью получили препарат на основе его крови? А если приплюсовать тех, кому введена кровь других нетопырей? Ведь доноры наверняка тоже прошли уже «причастие» Джанджи…

Вот поэтому они сходили с ума! Не выдерживали воздействия чуждого, звериного сознания, которое приказывало им подчиняться. И поэтому же упоминали зверобога.

Что же получается? Сейчас по всей планете тысячи людей подвластны Джанджи, как зомби? Политики, бизнесмены, артисты, сенаторы… Возможно, президенты? Военачальники?

И если сейчас зверобог отдаст приказ… начнутся… бунты? Революции? Войны? Третья мировая? Ядерная Третья мировая…

Тут мне стало по-настоящему страшно. Вот это сюрприз подкинула Батори…

— Сейчас я отдам мысленный приказ, и вскоре человечество перестанет существовать… — Джанджи закрыл глаза.

— Не торопись, — тихо произнесли рядом. — Сначала поговори со мной.

У двери стоял мастер Чжан. По правую руку от него, подняв меч, замер в эффектной позе мастер Хо, по левую — оперся на алебарду учитель Сии.

— Но ты же… — произнес Джанджи.

— Был вынужден покинуть Шаолинь, — печально подтвердил мастер Чжан. — Когда в мире происходят такие события, становится не до медитаций.

— А это… — Лапа нетопыря указала на спутников старика.

— Святой Чэнь Сии,[26] — мастер Чжан кивнул налево, — святой Хо Лун,[27] — кивок вправо.

— Великие мастера! — Джанджи впервые смутился.

— Прости. Мне придется убить тебя. — Мастер Чжан поклонился.

— Ты обычный вампир, и ты не можешь справиться со зверобогом.

Вместо ответа мастер Чжан уселся на пол, приняв медитативную позу. Обезьянка заверещала, соскочила с его плеча, подбежала ко мне, принялась ловко карабкаться по штанине.

— Пошла вон! — возмутился я.

Но упрямая тварь взгромоздилась мне на голову да еще для верности вцепилась лапами в волосы. Сбрасывать ее было некогда, уж больно интересное зрелище разворачивалось в лаборатории.

Мастер Хо и учитель Сии простерли ладони над головой Чжана. Со стороны казалось, ничего не происходит, но мне вдруг померещилось, что воздух между стариками как будто звенит от прилива какой-то неведомой силы.

Глава киан-ши поднялся на ноги, святые прянули в разные стороны. Мастер Чжан выгнулся, из горла вырвалось рычание. Он стал стремительно расти, раздаваться в ширину, лицо его изменялось, превращалось в морду настоящего чудовища.

Вскоре напротив Джанджи раскачивалась гигантская тварь — нечто среднее между нетопырем и драконом. У него была голова летучей мыши, но тело вместо шерсти покрывала чешуя, на спине и плечах бугрились костяные наросты. Почему-то сразу становилось понятно, что это очень старое, могущественное существо. От всей его фигуры веяло древностью и мощью.

Мастер Чжан зарычал и шагнул к Джанджи. Тот ответил воинственным воплем. Монстры расправили крылья, взмыли в воздух. Закружились друг вокруг друга, разлетелись и сшиблись. В разные стороны полетели клочья металлической шерсти и обрывки чешуи. Мастер Чжан вырвался из объятий Джанджи, схватил его, швырнул вниз. Казалось, зверобог вот-вот разобьется об пол, но в последний момент он вырулил, взмахнул крыльями и взлетел. Разогнался, тараном попер на Чжана, подкинул его вверх. Выломав часть потолка, чудовища вылетели наружу.

Нетопыри с киан-ши даже не подумали поддержать своих вожаков и хоть чуть-чуть подраться. Пока Высшие выясняли отношения, подданные поторопились убраться подальше. Мастер Хо с учителем Сии уселись под стеной и погрузились в медитацию. Мы с монахами и отцом Константином спрятались за обломками стены, ожидая, что будет дальше.

— Может, того… свалить отсюда к чертовой матери? — спросил отец Сергий.

— Не выйдет, — пробасил отец Федор. — Кто ж его знает, что дальше будет. Подземелье здоровенное, в любой момент завалить может.

— Не добежим, братие, — подтвердил священник. — Давайте уж здесь ждать и молиться.

Батюшки принялись хором бормотать молитву. Я просто слушал и всей душой надеялся, что Бог ее тоже услышит. Гнусная обезьяна топталась по моим плечам, подхныкивала и теребила за уши — наверное, так переживала за хозяина.

Прошло немало времени. Наконец сверху со свистом обрушился огромный бесформенный комок, ударился об пол, покатился и замер. Сначала мне показалось, что оба чудища мертвы, но груда плоти пошевелилась, и Джанджи с мастером Чжаном расползлись в разные стороны.

Оба упыря были здорово покалечены: изломанные крылья, тела, покрытые ранами, окровавленные пасти…

Вурдалаки и киан-ши разразились поощрительными выкриками — ни дать ни взять футбольные болельщики. Надо сказать, я тоже болел — впервые в жизни за упыря.

Зверобог встал на четвереньки, дополз до мастера Чжана, который лежал на спине, и занес лапу над его горлом.

В этот момент мастер Хо и учитель Сии слаженно выбросили руки вперед. Глава киан-ши вдруг воспарил в воздух. Тут же он опустился на пол, увернулся от Джанджи, изящно прокрутился на правой задней лапе, левой ударил зверобога в челюсть. Тот взвыл, опрокинулся на спину. Мастер Чжан подскочил, приземлился ему на грудь, размахнулся и вонзил переднюю лапу в грудную клетку.

Раздался треск ребер. Упырь выдернул из груди Джанджи трепещущее сердце, торжествующе поднял над головой. Потом медленно сжал лапу, пропуская сквозь пальцы потоки черной крови, раздавил сердце в кашу.

Тело Джанджи обмякло. Тут же вокруг упали замертво его подданные.

— Скорблю о киан-ши, которые стали жертвами зверобога, — мягко проговорил мастер Чжан, кланяясь старикам.

Обезьяна бешено заверещала и соскочила с моей многострадальной головы.


Из истории рода Батори

Замок Эчед, ноябрь 1614 года от Рождества Христова

— Опускайте, — велела Анна.

Слуги взялись за веревки, гроб медленно поплыл вниз.

Эржебету провожали только дочери и сын. В сторонке стояли фрейлины Анны, да еще гайдуки охраняли могилу, готовые отогнать любого, кто вдруг выразит недовольство этими похоронами.

Анна первая захватила горсть сырой земли, швырнула в яму, вытерла ладонь платком, отвернулась от могилы и двинулась прочь.

Несмотря на то что впереди была вечная жизнь, ей изрядно надоело тратить время на хлопоты с упокоением матери. Два месяца она не могла пристроить покойницу. Жители окрестных деревень бунтовали, не позволяли хоронить графиню. И Церковь не давала разрешения на упокоение. Анна три раза укладывала мать в семейный склеп, рядом с отцом. И три раза святые отцы грозили судом, так что приходилось вытаскивать Эржебету.

Приказав снести тело в подвал, в ледник, Анна отправилась добывать разрешение на захоронение. Пришлось раздать немало денег, чтобы заткнуть жадные рты церковников.

Наконец графиню позволили похоронить на старом кладбище замка Эчед, в котором после смерти родителей Эржебеты никто не жил. Упокоить ее в Чахтице не было никакой возможности из-за бунтов.

Трупы мужа, детей и челяди были надежно спрятаны в лесу — Джура Фаркаш со своими цыганами не подвел. Анна наняла новых слуг, выписала фрейлин и объявила им, что семья ее, не дождавшись похорон, которые все откладываются, уехала домой. А что до дома так и не добрался никто, дело обычное — волки, разбойники, мятежные крестьяне, да и нечисть, говорят, шалит…

Нечисть между тем шалила все нахальнее. В окрестных деревнях пропадали люди, потом их находили растерзанными. И чаще всего нападениям подвергались молодые девушки. Поговаривали, что мертвая графиня вылезает по ночам из подвала и продолжает охоту…

Анна написала множество писем — родне, императору и, конечно, палатину Венгрии Дьёрдю Турзо. Просила защиты, помощи, получила обещание разыскать ее пропавших близких, на том и успокоилась. И взялась подбирать себе новую семью.

Самые жестокие, злобные гайдуки. Самые жадные, хитрые, развратные фрейлины. Сегодня клан Батори насчитывал всего шесть лидерков, но они стоили сотни смертных.

Ничего, думала Анна. Теперь, когда она все устроила в Чахтице наилучшим образом, можно отправляться в путешествие. А там и подобрать людей для обращения.

Легенды же о Кровавой графине пусть множатся, обрастают жуткими подробностями, живут веками. Анна сама запустила несколько красивых, хорошо продуманных слухов — один из них был о том, что Эржебета вовсе не умерла, а сбежала, вместо нее же убили ее кузину.

Пусть гадине не будет покоя даже после смерти, пусть треплет ее имя людская молва.

К тому же из этого можно будет извлечь пользу. Клан долго придется растить, укреплять. Сейчас пусть он существует втайне. А вот лет через двадцать, когда Анна Зриньи умрет от старости, настанет время Эржебеты Батори. Пусть Кровавая графиня, имя которой к тому времени станет символом ужаса, выйдет из могилы и покажет, на что способна.


Замок Биче, ноябрь 1614 года от Рождества Христова

Дьёрдь залпом осушил кубок. Слуга, не дожидаясь ни приказа, ни жеста, наполнил его снова. Челядь уже привыкла к запою, который длился более двух месяцев. Все это время Турзо не интересовался делами семьи, не встречался с друзьями, не исполнял обязанности палатина. Он просто тихо, люто напивался. Падал — когда в кровать, когда и под стол — спал, а проснувшись, требовал еще вина.

А сегодня он пил с самого утра, но к обеду так и не опьянел. Вина нужно было особенно много. Сегодня хоронили женщину, которую он убил. Гордую, прекрасную. Женщину, которую оболгали при жизни и продолжали лгать о ней после смерти, не давая покоя ни душе, ни телу ее. Женщину, которая стала жертвой множества интриг и чужой алчности.

Ее предали все. И ты тоже.

Так пей, Дьёрдь. Заливай вину вином. Больше пей. Может, тогда забудешь, как при живом муже, друге твоем, предлагал ей блуд. Как рвал на ней платье после похорон Ференца. Как потом в черном плаще пробирался в комнату ее дочери. Как арестовывал Эржебету. Как сына у нее отнял. Как судил, пытал и приговорил верных ее слуг. Как потом, когда увозили ее из твоего замка в заточение, ты отвернулся от ее взгляда…

Почему-то именно это сильнее всего терзало душу, сильнее даже, чем сделанное потом. Воспоминание о ее взгляде — таком беспомощном, потерянном. Она искала тогда поддержки, хоть немного. А он отвернулся…

В тот момент родилось его предательство.

— Я любил — я и убил, — пьяно проговорил он. — Я тогда тебя убил, Эржебета. Последнюю надежду в тебе задавил. Душу твою убил. А потом уже тело…

Оперся на стол, тяжело поднялся. Постоял, шумно дыша — грузный, лицо отечное, глаза красные, как у бешеного вепря. Медленно двинулся вдоль стола, едва держась на ногах. С трудом добрался до слуги, ухватился за него, отдохнул. Потом поднял кувшин, припал к нему губами. Запрокинул голову, лил вино в рот. Красные струи текли по бороде, по дорогому кафтану.

Допив, шибанул кувшин об пол, побрел к постели.

— Пошел вон, — сказал слуге и упал.

Лакей вышел на цыпочках, прикрыл за собою дверь.

Уснуть бы да не проснуться. Издохнуть. Это была его последняя мысль. Он провалился в беспамятство — тяжелое, как болезнь.

Проснулся посреди ночи. Лежал, глядя в потолок, на лунные блики, не понимая, где он, что он… Выходит, не получилось издохнуть, вспомнил. Куда уж. Смерть во сне — награда праведникам. Не иудам.

Внезапно жуть охватила. Как будто и вправду смерть его пришла, рядом встала, в лицо заглядывала. Что-то было не так.

Дьёрдь с трудом поднялся на локте, осмотрелся. В комнате никого не было. Он бросил взгляд на окно и вздрогнул: за ним в воздухе парила Эржебета. Красивая, молодая. Живая. Плясала на лунной дорожке, улыбалась, манила к себе.

— Впусти, впусти меня, любимый, — слышал он, хотя губы Эржебеты не шевелились.

Он даже не подумал усомниться в увиденном. Так хотелось верить. Вскочил с кровати, едва не упал. Доковылял до окна, распахнул настежь:

— Входи!

Она влетела в комнату, плавно опустилась.

— Здравствуй, Дьёрдь.

Схватил в объятия, заглянул в глаза. Разочарованно застонал:

— Анна…

— А ты кого ждал, любимый? — рассмеялась. — Уж не другую ли? Забудь. Та мертва, в сырой могиле гниет.

Дьёрдь ощутил волну холода от Анны, выпустил ее, отпрянул:

— Кто ты?

Она раскинула руки, закружилась по комнате, тихо, нежно смеясь, играя с лунным саваном. Турзо видел, что ноги ее не касаются пола, Анна танцует, словно пылинка в воздухе.

— Кто я? Что я? Я — судьба твоя, Дьёрдь… Как же ты проглядел?

— Ты тоже мертва?

— Не жива. Хочешь видеть мое настоящее лицо?

Не смотреть бы. Да не мог. Зрелище зачаровывало. Черты ее поплыли, изменились, и вот перед ним стояла наполовину женщина, наполовину кошка. Открыла пасть, показала длинные клыки. Лидерка, понял Дьёрдь. Та, что приходит по ночам и пьет из людей кровь. Что ж, достойное проклятие для убийцы.

И для него наказание…

Он расстегнул кафтан, рванул рубаху на шее. Закинул голову, открывая горло.

— Убей.

Женщина-кошка молчала, насмешливо рассматривала Турзо.

— Убей, — повторил он. И добавил робко: — Прошу…

Кошка протяжно мяукнула, снова обратилась в Анну, произнесла мягко:

— Нет, Дьёрдь. Не стану я тебя убивать. Живи. Живи с этим.

Он упал на колени:

— Убей, умоляю. Сил нет…

— Что ж сам себя не убьешь? — равнодушно спросила Анна. — Ах да, ты же примерный евангелист, в Христа веруешь. Такие себя убивают только вином… Да ты и так не сможешь, Дьёрдь. Ты еще здоров и крепок, хоть и стар.

Он не отвечал, склонил голову, все еще надеясь, что Анна передумает.

— Хотела обратить тебя, — продолжала лидерка, — но ты не так уж грешен, не сможешь всей душою захотеть искажения.

— Я не грешен? — Дьёрдь горько усмехнулся.

— Ты про мать? Так ведь не так уж и велика твоя вина. Ты просто не поверил. Позволил себя обмануть. Вот и все. Наверняка она тебя и сама простила? Признайся, простила? Хотя… что в том проку: ты себя никогда не простишь! Сожрешь ведь себя, Дьёрдь. Живи с этим. Вот тебе наказание. Не за предательство. За него ты сам себя наказываешь. За то, что мою любовь не принял.

Подплыла обратно к окну, медленно растворяясь в лунном луче, превращаясь в жемчужное облако. Потом вдруг вихрем ринулась обратно — не человек уже, призрак, яростно завизжала в лицо Дьёрдю:

— Все могло быть иначе! Твоя любовь могла меня остановить!

Он чувствовал леденящее прикосновение, запах тлена от ее губ, слышал безумие в ее визге, ждал смерти, желал ее…

Но нет. Истаяла, вылетела туманом в окно. Оставив его жить с этим.

## ЭПИЛОГ

Владивосток, май 2012 года

— Клан Батори промышлял этим бизнесом вот уже лет пятьдесят, и все было прекрасно, — рассказывал мастер Чжан.

Мы сидели в просторной комнате резиденции клана киан-ши: мастер Чжан, мастер Хо, учитель Сии, отец Константин и я. Пили зеленый чай с какими-то замороченными китайскими пирожными. Мастер Чжан, конечно, ничего не пил. Только поглаживал свою мартышку.

Прошла неделя после бойни в бункере. Я отдохнул, рана на плече начала затягиваться. Все эти дни меня никто не беспокоил: утрясение формальностей с властями по поводу разрушенного подземелья, как и объяснение, почему в небе над городом летали нетопыри и звероящеры, Церковь взяла на себя.

И вот сегодня мне позвонил отец Константин, передал приглашение к мастеру Чжану. Отказаться, ясное дело, было нельзя — кто б мне позволил.

Теперь, в дружественной атмосфере — это с упырями-то — мы обсуждали произошедшее и делились информацией.

— То есть народ не помирал? — переспросил я. — Действительно омолаживался, выздоравливал без всяких побочных эффектов?

— Действительно. Сложности начались только после того, как Джанджи стал Высшим. Тогда все, в ком была его кровь, попали под влияние звериного разума. А вообще, услугами Батори полвека пользовались самые богатые и влиятельные люди планеты. Анна всегда работала по одной и той же схеме.

Я вспомнил инфу, нарытую нами в Интернете, и проявил осведомленность:

— Устраивала лабораторию в городах, где есть вампирские кланы, похищала упырей, несколько лет производила вакцину или что там… Потом, когда вампиры спохватывались и начинали расследование, выпускала полностью озверевших доноров, а сама сваливала.

Мастер Чжан отвесил вежливый поклон в мою сторону:

— Совершенно верно. Только я попросил бы не употреблять слово «упырь», это нетолерантно. Произносить его при вампире — все равно что в глаза называть гомосексуалиста пидором.

— Клиентов находили тоже всегда по одной отработанной схеме, — добавил отец Константин. — Покупали в дорогих клиниках сведения о безнадежно больных или желающих омолодиться. Отбирали самых богатых. Потом исследовали их окружение, находили тех, кто готов продавать информацию о будущем пациенте.

— Таким образом изучались его привычки, характер, маленькие слабости, взгляды на жизнь, — подхватил мастер Чжан. — В зависимости от этого к клиенту подсылался человек, который рассказывал о чудодейственном лекарстве. Иногда это были врачи, иногда — экстрасенсы, гадальщики. Кстати, последние — из цыган. Анна в свое время многих из них обратила в вампиров.

— А информаторов из приближенных к объекту потом убирали. Отсюда такое количество смертей в окружении клиентов.

— Ну а потом все было просто, — закончил мастер Чжан. — Как и предполагали Иван с Чонгом, больной уезжал на курорт или в клинику, туда прибывал курьер с ампулой вакцины. Один укол — полное излечение. Но в этот раз что-то пошло не так, и Батори решила убраться из Владивостока. Вы с Чонгом упорно висели у нее на хвосте, Анне же требовалось время, чтобы вывести за рубеж активы, перевезти ее драгоценный архив и портреты. Отсюда и все попытки вас убрать. В это время пациенты продолжали сходить с ума, что лишь добавляло Батори тревоги. Такого в ее практике еще не случалось.

— Кстати, сейчас люди уже в порядке, — добавил отец Константин. — Со смертью Джанджи прекратилось и действие его крови. Безумие прошло.

— Правда, и болезни вернулись, и возраст тоже, — сказал мастер Чжан.

— Но я не понял, что тогда случилось с Джанджи. Почему он вдруг стал каким-то зверобогом?

— Этого никто не может знать. — Глава киан-ши упер взгляд в пол, что, видимо, должно было символизировать почтение к дьяволу. — Пути Хозяина…

— Кхм… теперь я бы попросил, — вмешался отец Константин. — Потолерантнее как-то…

— Ах да, прошу прощения. Так вот, зверобоги…

— Просто языческие идолы, — буркнул священник.

— Идолами они стали после того, как их объявили таковыми христиане, — вмешался мастер Хо. — А раньше были вполне уважаемыми богами.

Видимо, здесь начиналась область идеологических противоречий. Потому и батюшка, и Высший мутили воду, толком ничего нам не рассказывали о зверобогах. Глупо…

— Сейчас уже неважно, кто в этом виноват, — сказал мастер Чжан. — Когда-то люди обожествили животных — и получили весьма кровожадные культы. Человеческие жертвоприношения, мрачные ритуалы, ужас, который вызывали у адептов полубоги-полузвери… Зверобоги все время требовали крови. Чем не вампиризм?

— То есть вы считаете, что зверобоги могут быть вашими предками?

— Скорее первыми вампирами, — уточнил отец Константин. — Более совершенными, более жизнеспособными. Здесь не эволюция видов — речь идет о нежити. Это скорее духовная преемственность, если можно так выразиться.

— Киан-ши оказались совершеннее других вампиров. — Мастер Чжан почесывал обезьяну за ухом. — Это неудивительно, наш клан — древнейший из древних. Тогда как остальные под действием серебра вместе с человеческим обликом теряли и способность к абстрактному мышлению, Джанджи сумел сохранить интеллект. Дальше я могу лишь предполагать. Скорее всего, это понравилось Хозяину, и он решил наградить Джанджи даром обращения. Наверное, хотел возродить древних могущественных зверобогов.

— Зачем же вы тогда убили его детище? — удивился отец Константин. — Нет, спасибо, конечно, Церковь от хлопот избавили. Но вообще, наказания не боитесь?

— Наш Хозяин азартен, — пояснил глава клана. — Он любит изменять условия игры и наблюдать, как его дети борются друг с другом за жизнь.

Отец Константин неодобрительно поморщился.

— А разве ваш Хозяин не так поступает? — удивился мастер Чжан. — Не устраивает вам игры на выживание? Напомните, где сейчас идет очередная война?..

Их пикировка мне надоела, я задал новый вопрос:

— То есть получается, киан-ши, которые пачками пропадали в последнее время, никто не похищал?

— Похищены были только первые семеро. Остальные ушли сами, после того как их обратил Джанджи.

— Странно, что это происходило под носом вашей службы безопасности.

— Зверобог обладает мощнейшими магнетическими способностями. Он просто зомбировал киан-ши, а потом давал глотнуть им своей крови. Его воздействию поддались не все, но многие.

— Но у вас же везде камеры? Это можно было отследить.

— Загипнотизированные охранники подменяли записи, — пояснил мастер Чжан. — Что значит быть далеко от своего клана…

— Может, покажусь слишком любопытным… — протянул отец Константин. — Но почему вы оставили свой клан? Вроде у вампиров так не принято.

— Это очень долгая история. — Мастер Чжан грустно покачал головой.

— И очень печальная, — добавил мастер Хо, кивая.

— И весьма поучительная! — Учитель Сии поднял палец и тоже кивнул.

Некоторое время три деда мотали головами, как китайские болванчики, потом мастер Чжан произнес:

— История эта началась в одиннадцатом веке до вашей эры. Тогда я звался Чжан Саньфэн.[28] Я был молод, силен и вынослив. Все время стремился к познанию. Однажды я раздал свое имущество родственникам, а сам отправился в путешествие. Долго странствовал, терпел лишения и наконец пришел на гору Хуашань. Там встретился с великими даосами…

— С нами, — уточнил учитель Сии.

— Я стал их учеником…

— Вернее, моим, — поправил мастер Хо. — Сам же я был учеником Чэнь Сии.

— Хо Лун научил меня укреплению здоровья и самосовершенствованию. А от Чэнь Сии я почерпнул знания о боевых искусствах. Он — родоначальник множества школ.

— Мастер Чжан слишком скромен, — вмешался учитель Сии. — Ведь это он потом, опираясь на полученные от меня навыки, основал школы цигун и ушу.

— Но только благодаря вам, — поклонился мастер Чжан. — Потом, увы, наши пути разошлись. Я совершил непростительную ошибку.

Круглые лица мастера Хо и учителя Сии посуровели.

— Я поддался гордыне, — каялся мастер Чжан. — Мне хотелось постигнуть тайну бессмертия. Я не верил своим учителям, которые утверждали, что бессмертие достигается чистотой помыслов и медитациями. Я ушел с горы Хуашань и стал сам постигать тайны вечной жизни, выплавляя ее алхимический эликсир. Там меня и нашел Хозяин. И вручил дар обращения.

— Но погодите. Это было так давно, — удивился отец Константин. — Выходит, вы и сам из этих… зверобогов?

— Похоже на то, — согласился мастер Чжан. — Во всяком случае, я умер и воскрес в образе зверя, это точно.

— С тех пор он стал легендой, — неодобрительно прокомментировал учитель Сии.

— А еще основал Саньфэн-пай — Школу скрытых бессмертных, — добавил мастер Хо.

— То есть стал набирать клан киан-ши, как вы понимаете, — перевел мастер Чжан. — И много веков я правил кланом нетопырей, упиваясь своим всемогуществом. Но потом наступило разочарование. Я осознал, что не-жизнь — вовсе не бессмертие.

— Тогда он разыскал нас в пещерах Южного Шаолиня, — сказал мастер Хо.

— Мы там медитировали вот уже третье тысячелетие подряд, — согласился учитель Сии. — Мастер Чжан присоединился к нам.

— Пришлось, правда, оборудовать специальную комнату, наладить связь с внешним миром. Руководству кланом я посвящал два часа в сутки, остальное время проводил в медитации. Так прошло восемьсот двадцать шесть лет. Из-за случая с Батори я вынужден был прерваться.

— И нас разбудил, — наябедничал мастер Хо.

— Но теперь я навсегда покидаю суетный мир, чтобы в пещерах Шамбалы познать покой сомати. Надеюсь, когда-нибудь это поможет мне изменить сущность. Старший по клану назначен, свод законов, которым должны будут следовать киан-ши, написан. Билеты на самолет забронированы. Мы отправляемся в аэропорт…

Наконец-то можно будет перебить китайских упырей, подумал я. Без зверобожественного мастера Чжана у них не будет шансов.

— И думать забудь, чадо, — прошипел отец Константин, от которого не укрылось мечтательное выражение моего лица. — Начальство перезаключило с ними мирный договор еще на пятьдесят лет.

— Так что мы прощаемся и благодарим вас за помощь. — Мастер Чжан встал, первым двинулся к выходу, но остановился возле дверей. — Ах да. Моя маленькая Цзюньбао…

Он погладил мартышку, та в ответ возмущенно завопила.

— Я не могу взять ее с собой. Она не сумеет погрузиться в сомати. Да и в самолет с нею не пустят… — Глава киан-ши осторожно снял обезьяну с плеча, широким жестом протянул ее мне. — Я дарю Цзюньбао вам, Иван.

Отец Константин деликатно хрюкнул. Я уже открыл рот, чтобы отказаться, но батюшка, сдерживая смех, изо всех сил хмурился, показывая, что надо проявить вежливость.

Мартышка перебралась по руке упыря, прыгнула мне на плечо и принялась упоенно копаться в волосах.

— Со мной она была лишена этого удовольствия, — признался мастер Чжан, проводя ладонью по лысине. — Думаю, вы друг друга полюбите…

Ну что за жизнь, а? Кому-то чистая работа, путешествия и красивые женщины, а мне — упыри, монашки, да теперь вот обезьяна…

Мастер Чжан немного развеял мою тоску, протянув конверт с банковской картой:

— Здесь премия лично вам и деньги на содержание Цзюньбао. Теперь вы богатый человек, Иван. Ну что, надеюсь, я ничего не забыл?

— А как же Эржебета Батори? — спросил я, адресуясь скорее к отцу Константину. — Она так и будет считаться самой кровавой серийной убийцей? Это… как-то нечестно, что ли.

Батюшка почесал бороду:

— Доказательств обратного нет, чадо. Архивы сгорели, свидетелей… сам понимаешь. Да и не нужно это никому. На имени Батори бизнес делается. Фильмы, книги, путешествия в Чахтицкий замок для туристов… А католическая церковь не захочет обнародования, нам с ними бодаться не с руки.

— Кстати, как так вышло, что Маша прошла проверку?

— Говорю ж, нам с католиками бодаться сложно, — повторил отец Константин. — У их безопасников вековой опыт, корнями в инквизицию уходит. Вишь, послали девчонку за тобой присматривать, а наши даже ее легенду не смогли расколоть.

— Значит, Батори так и останется оклеветанной…

— История — странная вещь, — деликатно заметил мастер Чжан. — События прошлого в толще веков преломляются, как луч через линзу, и видоизменяются порой до неузнаваемости. А еще каждый из нас сам преломляет их и видит такими, какими хочет видеть. Такой вот эффект преломления.

Я скривился. Очень поэтично, по-восточному. Вроде что-то сказал, а толку никакого.

— Прощайте, — поклонился мастер Хо.

— Всего доброго, — поклонился учитель Сии.

— Кстати, откуда вы знаете русский? — спросил я. — Вы ж вроде еще до нашей эры в медитацию впали.

— О, это просто. Во время медитации разум подключается к информационному полю Вселенной, — небрежно пояснил мастер Хо.

— До свидания, — произнес мастер Чжан. — Я прощаю тебя, Иван, за то, что ты убил Чонга. Хотя жаль… он был очень привязан к тебе. По-своему, конечно. Киан-ши недоступны чувства смертных, но их верность вечна, тогда как людская преходяща. История Батори — лучшее тому подтверждение.

Старики вышли из комнаты.

— Может, и правда не стоило мочить его, чадо? — спросил отец Константин. — Был бы вроде домашнего животного…

— Мне обезьяны хватит.

Что бы там кто ни говорил, я живу по правилам чистильщиков. А их всего два. Первое вы уже знаете: проклятые всегда рядом.


Второе правило чистильщика: хороший упырь — мертвый упырь.

> Владивосток

> Июнь — сентябрь 2012

# Примечания

1

Лидерки (лидер к, лидерка) — вампироподобные существа в венгерской мифологии.

2

Парта — головной убор, подобие кокошника, который носили венгерские незамужние девушки. У дворянок шилась из дорогих тканей, отделывалась золотом, драгоценными камнями.

3

СКДВ, Священная конгрегация доктрины веры, она же бывшая Священная конгрегация священной канцелярии, она же бывшая святая инквизиция.

4

этих событиях вы можете прочесть в романе «Эффект искажения».

5

Слуг обычно пороли на конюшне.

6

Православная молитва о защите от нечисти (Молитвослов).

7

Мольфары — карпатские колдуны.

8

Во время турецкой экспансии захватчики не пытались насаждать в Венгрии мусульманство либо как-то еще прививать свою культуру. Турки ограничивались использованием венгерских территорий в качестве колоний.

9

Рудольф II Габсбург был внучатым племянником императора Карла V и двоюродным племянником испанского короля Филиппа II. Он воспитывался и обучался в Испании.

10

Великое Делание — процесс изготовления философского камня.

11

Фицко — мальчишечка (венг.).

12

System of a down. «Soldier side».

13

Цин — древнекитайская императорская династия, при которой применялись особенно изощренные пытки.

14

Серж Танкян — солист группы «System of a down».

15

Children of bodom. «Blooddrunk».

16

«Я твой ангел», Нюша.

17

Валерий Брюсов. «Предчувствие».

18

Там же.

19

Матф. 24:30.

20

Виктор Цой. «Пачка сигарет».

21

Палатин Венгрии — высшая после короля государственная должность в Венгерском королевстве. Иногда именовался вице-королем Венгрии. Палатин совмещал функции премьер-министра и верховного судьи королевства.

22

Children of bodom. «Hell Is for Children».

23

Children of bodom. «Hell Is for Children».

24

Бенни Бенасси. «Satisfaction».

25

Порода собак.

26

Полулегендарный даосский святой. В канонических книгах упоминается чаще как Чэнь Сии или как учитель Сии. Жил более ста лет. Многочисленные школы боевых искусств и даосских практик отслеживают свои истоки от Чэнь Сии.

27

Даосский святой Хо Лун, был учеником Чэнь Сии.

28

Чжан Сяньфэн — полулегендарный китайский даос. В некоторых даосских источниках утверждается, что он достиг бессмертия. Основатель школы Иньсян-пай (Школы скрытых бессмертных), которая также была по его имени названа Саньфэн-пай. Ученик даосских святых Хо Луна и Чэнь Сии.