# Боевой вестник

Сурен Сейранович Цормудян

Люди этого мира верят в двенадцать богов, детей Первобога. А еще они верят, что их вселенная — это огромная чаша, наполненная морями и океанами, империями и вольными городами и, конечно, добром и злом. Период затишья в королевстве Гринвельд заканчивается. Течение в Океане Предела снова меняет свое направление, а это значит, что вскоре волны приблизят к Гринвельду его извечного врага — Странствующее королевство. Желая перед войной укрепить положение своей страны, король Хлодвиг заключает союз с державой скифариев и отправляет единственного сына, принца Леона, послом в восточную империю Тассирию. Но о самой страшной опасности, угрожающей королю и королевству, не знает никто, кроме боевого вестника Олвина Тоота. Он восемнадцать лет считался погибшим, но теперь вернулся в Гринвельд из плена, привезя невероятную тайну.

> Мир есть чаша в руках Творца. Творец может испить его. Может вкусить. Может залить патокой иль кровью. А может просто взирать сверху.


## ГЛАВА 1. Туман над Жертвенным морем, путник, всадник и человек на стене

Солнце садилось над Жертвенным морем, омывающим северные берега Гринвельда. Туман над водой оно окрашивало золотом, сверкающим янтарными бликами, но день кончался, с востока широкой поступью шла ночь. Покорно преклоняя колени, солнце опускалось все ниже, золото сменилось сперва медью, потом бронзой, но вскоре миром завладеет мрак, чтобы на заре вновь уступить его светилу.

Спокойное море убаюкивало шелестом волн, ласкающих прибрежный песок, гладкие камни и крохотные перламутровые ракушки. Это спокойствие могло бы обмануть даже тех, кто знал о его суровом нраве. Медленно покачиваясь, из тумана выступил темный силуэт и стал приближаться к берегу. Это оказалась небольшая долбленка. Ткнувшись в песок отлогого берега, она еще раз качнулась и вместе с волнами поползла назад. Но похоже, морю лодка была не нужна, она не вписывалась в картину нынешнего умиротворения, и вода снова толкнула долбленку к берегу, на сей раз сильнее. Лодка оказалась на песке. Потом снова качнулась, но уже не от волны. Спавший на днище человек пошевелился, оперся руками о борта и поднялся. Это был мужчина лет тридцати, одетый в теплую черную тунику с кожаным дублетом и серые штаны, заправленные в ботфорты. Соломенные волосы до плеч были собраны в хвост, и лишь две вольные прядки полумесяцами обрамляли лицо с загорелой до бронзового оттенка кожей. Он хмурил темные брови, озираясь сонными глазами. Позади, в глубинах моря, пылал закат, впереди простирались футов двадцать песка, за ним начинались заросли жесткой прибрежной травы, о стебли которой легко порезаться. Дальше виднелись холмистые луга, кое-где поросшие кустарником. Справа к морю довольно близко подступал лес, черный и мрачный в это время суток. А слева… Путник вгляделся: с северной стороны туман с Жертвенного моря уже заливал берег, еще дальше виднелись подпирающие небеса пики горной гряды — Цитадели Богов.

Внимательно осмотрев их своими синими глазами, морской скиталец шагнул из лодки на берег. Взял с днища и надел широкий пояс, собранный из стальных колец подобно кольчуге, с висящими на нем ножнами, в которых прятался острый крис. Следом извлек большой, туго набитый мешок с ременными плечевыми лямками. И наконец, показалась пара загадочных предметов, обмотанных мешковиной, — длинных, широких и округлых на одном конце и сужающихся к другому. Водрузив мешок за спину и засунув под лямки эти два предмета, путник широким шагом двинулся вдоль берега на юг.

* * *

Через какое-то время ноги в ботфортах привели странного путешественника, пришедшего из волн Жертвенного моря — откуда никто не мог прийти, — на дорогу, за века утоптанную копытами коней и мулов, как подкованных, так и нет, укатанную тысячами телег и повозок. Шагал он долго; солнце давно утонуло где-то вдали, в океане Предела. Над лесной чащей, чернеющей слева, взошла растущая луна. До полнолуния оставалась еще пара ночей, но и сейчас ночное светило хорошо освещало дорогу. Позади путника робко серебрилась пыль, поднятая уверенными шагами, а впереди дорога взбиралась к горбу высокого холма.

Оказавшись на вершине, путник еще раз осмотрелся. Слабый ветерок едва колыхал прядки волос, свисающие по сторонам его лица, а заодно приносил запах пылающего в жаровнях угля и конского навоза. Впереди, еще довольно далеко, виднелись хижины, приютившиеся у моря. А дальше, на следующем холме, в свете луны ощерилась башнями внушительная твердыня из серого камня. Путник двинулся к замку.

Луна была уже почти в зените; запах жаровен окреп. Доносилось фырканье лошадей, мешающих друг другу спать, лаяли собаки, чем-то сильно недовольные. Несмотря на поздний час, в кузнице звенел молот. Вероятно, в феоде собралось много гостей, если подданные лорда до сих пор не улеглись. Теперь можно было различить и свет во многих окнах замка на холме. Балки вдоль стен были увешаны родовыми знаменами знатных гостей из множества домов королевства. Но чтобы разглядеть их, следовало подойти поближе.

Путник замедлил шаг: совсем рядом раздался топот копыт. Укрывшись за кустом на обочине, он осторожно выглянул. Шагах в тридцати неторопливо двигался конный разъезд: трое облаченных в доспехи стражников, один с арбалетом, двое с копьями. Очевидно, они совершали объезд замка и ближайшей округи. Всадники повернули на восток, затем на юго-восток. Проводив стражников взглядом, путник двинулся дальше. Но не успел он преодолеть те самые тридцать шагов и пересечь свежие следы копыт, как услышал, что один из всадников торопливо возвращается.

— Стой, оборванец! Назови себя! — потребовал всадник, остановив коня в пяти шагах и нацелив на незнакомца копье.

Путник пожал плечами: едва ли его можно было назвать оборванцем, вся одежда на нем была новая и чистая, лишь ботфорты слегка запылились. Бороды путник не носил, а значит, мог позволить себе услуги цирюльника или хороший нож для бритья, который стоил немало. Однако воин желал как-то показать свою власть, тем более что одиночка, бредущий по глухой дороге пешком, не может быть знатной особой. Это простолюдин, а значит, оборванец.

— Что вам скажет мое имя, рыцарь?

В лунном свете едва ли можно было различить кривую ухмылку путника. Он решил подыграть всаднику: тот его принизил, назвав оборванцем, а он в ответ его возвысил, нарекая рыцарем. Хотя очевидно, что рыцарем всадник не был: потускневшие доспехи, почти не способные отразить лунный свет, не имели узоров и знаков-символов, которые есть у каждого, посвященного в рыцари. На голове его был не шлем искусной работы, а лишь стальной шишак. Да и не служат рыцари в сторожевых разъездах, это унылое занятие ниже их достоинства. Короче, перед путником сидел в седле простой конный пикинер. Однако всадник не стал разъяснять бродяге его ошибку, а лишь горделиво задрал подбородок. Для обычного воина не так просто получить коня и право на нем ездить, а тщеславие присуще каждому. Однако лишь у слабых умом его можно разжечь одним словом, притупив тем самым бдительность.

— Не дерзи мне, оборванец. И назови свое имя. Знаешь ли ты, в чьих владениях находишься?

— Я знаю, что иду по дороге в королевстве Гринвельд. Разве возбраняется это вольному человеку?

Всадник злобно толкнул коня ногой в бок, и животное сделало пару шагов к путнику. Острие копья покачивалось прямо перед лицом незнакомца.

— Назови себя, или с этого мгновения все будут называть тебя просто мертвецом!

— Мое имя Олвин Тоот. Теперь я могу идти дальше?

— Куда ты направляешься по землям дома Брекенриджей и каковы твои намерения?

— Я направляюсь на юг. Это и есть мое намерение. — Олвин снова пожал плечами и добавил, заметив в лунном свете ярость на лице всадника: — А еще мне нужен конь, доспехи и меч.

— Однако! — Конный пикинер расхохотался. — Чего еще изволишь? Может, королеву к себе на ложе?

— Не этой ночью. — Путник невозмутимо дернул левым плечом.

— И чем же ты можешь заплатить за коня, доспехи и меч, оборванец, кроме своих дурацких шуток, на которые не купишь даже комок навоза моего скакуна?

— У меня с собой два мамонтовых бивня.

С этими словами Олвин повел плечами, качнув мешком и заставив шевельнуться свою удивительную ношу. Заметив наконец пару обмотанных мешковиной продолговатых предметов, всадник замер и даже раскрыл рот. Тщеславие всегда идет рука об руку с алчностью, а пара мамонтовых бивней стоили не меньше, чем пикинер получал за год службы.

— Доран! — издалека окликнул всадника товарищ. — Что там такое?

— Ничего! Тут никого нет, мне показалось! Поезжайте, я догоню! Оправлюсь только! — крикнул тот в ответ.

Алчность проснулась быстро, и он явно пожелал присвоить бивни, не делясь с сослуживцами.

— Положи свою ношу на землю, оборванец, и проваливай побыстрее, — тихо и угрожающе проговорил всадник.

— Только в обмен на твоего коня, доспехи и меч. Верхом я смогу исчезнуть очень быстро.

— А ты весельчак, я погляжу! — прорычал всадник и снова толкнул коня ногой.

— Постой, постой, рыцарь! — Тоот предупредительно поднял руки и развел в стороны, пятясь к густому кустарнику и деревьям. — Я сделаю, как ты скажешь.

Он неторопливо принялся снимать свою ношу, опустил мешок в дорожную пыль. Но, едва взяв в руки бивни, вдруг кинулся в заросли, ломая ветки и шелестя травой.

Доран зарычал и дернулся в седле от неожиданности, затем метнул копье вслед беглецу. Однако трудно попасть по человеку не самому рослому и крупному, да еще среди высокой травы и кустов. Всадник быстро спешился и вынул из ножен меч — тоже обычный, не из рыцарской стали, с зазубренным и заржавленным лезвием. Простая рукоять с кожаной намоткой, прямая гарда без изысков, примитивное навершие даже не отшлифовано. Однако убить этим мечом было вполне можно, и как раз это намеревался сделать Доран. Он шагнул в сторону кустов, остановился возле брошенного мешка, потыкал в него острием, а затем устремился в заросли, в свете луны выискивая смятую траву и кусты.

Конь равнодушно проводил хозяина взглядом больших черных глаз. Стражник быстро скрылся из виду, слышен был только шелест травы да похрустывание веток. Какое-то время возня в зарослях продолжалась, потом раздался сдавленный возглас и воцарилась тишина. Конь только дернул ухом, отмахиваясь от жужжащего рядом слепня, который отчего-то не спал и все пытался усесться на громадное животное и впиться в набухшую вену на жилистой гнедой голове.

Чуть позже один из скрывшихся в зарослях мужчин вновь вышел на дорогу. Конь лениво повернул голову в его сторону. Олвин Тоот тоже посмотрел на коня, но не спешил к нему подойти. Сначала полагалось стереть кровь с лезвия криса, и он торопливо чистил клинок пучком свежей травы. Запах крови возбуждает хищников, но очень пугает травоядных.

— Владения лорда Брекенриджа, — пробормотал Олвин и обернулся к чернеющему лесу. — Значит, это Брекенвуд. А замок — Брекенрок. Как же давно меня здесь не было. Но я иду верной дорогой…

Очистив наконец свое оружие от крови, он подошел к скакуну, взял за узду и повел через дорогу. На другой стороне привязал коня к ближайшему молодому дереву.

— Подкрепись пока, — тихо обратился к животному Олвин. — Нам предстоит долгий путь. А сейчас придется поспешить.

Вслед за тем путник, воровато озираясь, снова пересек дорогу, подобрал свой мешок и скрылся в зарослях, где лежало тело алчного копейщика. В этот раз Олвин отсутствовал долго, но конь не обращай на это внимания, лениво жуя сочную траву. Когда путник вновь показался на дороге, он уже был облачен в небогатые латы убитого. Ему достались и конь, и доспехи, и меч Дорана, лишь копье он оставил в кустарнике. И без того хватало поклажи: все тот же мешок за спиной и мамонтовые бивни.

Отвязав коня, Олвин взобрался в седло и неторопливо двинулся дальше на юг. Всадник пристально вглядывался в лунную ночь: ему нужно было повторить путь разъезда, не приближаясь к цитадели и окрестным строениям, однако при этом как-то избежать столкновения с двумя другими всадниками. Их нигде не было видно: похоже, скрылись за холмом, что слева. Олвин пустил коня чуть быстрее вверх по пологому склону, где пасущийся скот съел траву до самой земли. За холмом взору открывалась равнина, уходящая вправо, к морю, а слева упирающаяся в лес под названием Брекенвуд. А дальше виднелся величественный Волчий мыс, темной полосой врезающийся в море и уходящий дальним концом, как казалось, прямо в небо. До него было еще очень далеко, но блики лунного света на спокойных волнах четко очерчивали границу между землей и водой.

— Волчий мыс, — с благоговейной грустью шепнул Олвин. — Я помню твои скалы.

Из-за склона холма, что слева, показалась пара всадников. Пока видны были только их головы в стальных шишаках, тускло поблескивающих в свете луны. Это были товарищи Дорана. Двигались они не спеша, их мог бы обогнать и пешеход. Путник еще раз глянул вперед. Если как следует пришпорить коня и пустить галопом, можно проскочить холм раньше, чем они его заметят.

Так он и сделал. Повинуясь приказу, гнедой устремился вперед. На юг! Олвин повернул голову направо, бросил еще один взгляд на твердыню лорда Брекенриджа, чьим родовым символом являлись распахнутые акульи челюсти. Знамена, которыми были увешаны балки замка, вблизи стали видны лучше: здесь были стяги не только Брекенриджа, но и других знатных домов королевства. Очевидно, этой ночью в родовой обители Брекенриджа проходила ассамблея высоких лордов Гринвельда. Но не это озаботило скачущего на гнедом Олвина Тоота. Он готов был поклясться, что видел, как на стене одной из башен, в полукруглых окнах которой мерцал свет свечей и факелов, распластался человек — подобно пауку, что с одинаковой ловкостью бегает по ровному полу, стене или потолку. Человек висел недалеко от балки, расставив руки и ноги, и только богам было ведомо, как он умудрялся не падать с вертикальной глади серого камня. Верхолаз был весь в черном, и заметить его в ночи мог лишь взор Олвина Тоота, обладавшего особым даром.

Словно почувствовав пристальный взгляд всадника, спешащего на юг, человек на стене чуть повернул голову. Похоже, и он был одарен острым ночным зрением. Взгляды их встретились.

— Вестник! — выдохнул Олвин.

Он-то знал, что только лучшие из братства вестников способны распластаться на любой стене с той же легкостью, что и на ровной земле. Но какую цель тот преследовал?

## ГЛАВА 2. Королевская чета, высокий лорд, принцесса детских сердец и старый волк

Тронному залу подобает быть большим, особенно если в нем находится престол Гринвельда — величайшего из королевств. Стены были украшены цветным мрамором с витиеватыми узорами, высокие двери сделаны из гранитного дерева с искусной золоченой резьбой. От дверей к двенадцати ступеням престола вела колоннада из белого мрамора с прожилками — синими, как воды Слезной бухты, тонкими, как девичий волос. Высокий кессонированный потолок украшали бронзовые позолоченные тяги и орнаменты из серебра. В центре потолка виднелся большой овал с изображением неба и дюжины белых пегасов, тянущих золотую колесницу богов.

Трон был исполнен из мамонтовых бивней, идеально подогнанных и отшлифованных, с изгибающимися над головой владыки остриями. По сторонам его стояли малые троны из обсидиана, все одинаковые. На большом троне сидел король Гринвельда — Хлодвиг Эверрет, владыка Змиевых земель, протектор Цитадели Богов, страж океана Предела и покровитель Триозерья. Это был высокий, статный мужчина тридцати восьми лет, с густыми каштановыми усами и короткой бородой. Высокая золотая корона почти доставала до верхнего края спинки из загнутых вперед острых концов бивней. Наряд его составляли остроносые сапоги, узорная красная далматика с двумя золотыми пегасами на груди, перехваченная широким поясом из кожи пеших драконов, работы мастеров Артаксаты. На поясе висели ножны с кинжалом из крепкого как сталь кабрийского стекла. Плечи укрывала белая меховая мантия с редкими черными перьями, с застежкой в виде когтистой лапы дракона из золота с рубинами.

Справа сидела его царственная супруга — Анриетта Эверрет из дома Кессаритов. Ей было тридцать шесть, хотя волею богов она осталась все той же, что была и много лет назад: строгое лицо с резкими стрелками бровей над ярко-зелеными глазами, пристальный взгляд, золотая коса, ниспадающая с правого плеча почти до колен. На голове королевы сияла серебряная тиара, украшенная рубинами и двумя подвесками золотистого жемчуга у висков. Одета она была в неподпоясанную далматику бордового цвета с золотыми кружевами и традиционным символом царственных особ на груди — коронованными пегасами, вставшими на дыбы. Поверх нее — бархатная мантия цвета слоновой кости с застежкой в виде подковы.

Слева от короля, на другом малом троне, расположилась та, ради которой и был устроен сегодняшний прием, — восемнадцатилетняя принцесса Элисса Эверрет, воплощение всех баллад о девах сказочной красоты. Нежное лицо сужалось к утонченному подбородку, изгиб тонких темных бровей был более мягок, чем у королевы. Немного припухлые алые губы напоминали спелый плод. Прямой носик был слегка вздернут, форма рта, всегда готового к улыбке, вызывала в памяти горлицу с расправленными крыльями, парящую в ясном небе. Глаза девушки сияли, будто драгоценные изумруды, добываемые в горах Цитадели Богов, но не были столь холодны. Во взоре Элиссы отражались играющие чувства — озорство, детская непосредственность, нежная доброта и, возможно, некоторая наивность, впрочем, не без хитринки. Облачена принцесса была в голубую далматику с длинными облегающими рукавами и полукруглым вырезом. На шее висел на тонкой серебряной цепи амулет: серебряные пегасы, держащие черный бриллиант. Хрупкую талию обвивал свободно завязанный поясок. Голову украшала серебряная диадема, богато отделанная жемчугом. Волосы, всех оттенков темного золота и пшеничных колосьев, были распущены и ниспадали по спине, лишь на висках были заплетены две тонкие косички, соединенные сзади.

За дверью раздался перезвон колокольчика. Двое гвардейцев из личной стражи Хлодвига, стоявшие по обе стороны от массивных дверей тронного зала, одновременно резко повернулись лицом друг к другу и потянули за массивные бронзовые кольца. Тяжелые створки распахнулись. Вошел придворный глашатай, делая такие широкие шаги, что, казалось, вот-вот сядет на шпагат. Как и подобает церемониальной прислуге королевского двора, он был одет в пестрые одежды с броским золотым шитьем на алом шелке и велюре. В одной руке он сжимал колокольчик полированной бронзы, в другой — большой свиток пергамента.

Сделав с дюжину рискованных шагов к центру тронного зала, глашатай остановился и развернул свиток на вытянутых руках:

— Вниманию вашего величества, короля Хлодвига Четвертого, владыки Змиевых земель, протектора Цитадели Богов, стража океана Предела и покровителя Триозерья! Вниманию королевы Анриетты Эверрет и ее высочества, принцессы Элиссы Эверрет! Его светлость лорд Родмар Хайдамар! Рыцарь Кабрийского ордена и хранитель земель и притоков реки Дамары.

Сказав это, он развернулся, сделал пять шагов к двери, затем пять шагов влево, к высокому и узкому оконному витражу. Отточенными единообразными движениями из-за колонн выступило двенадцать стражей королевской гвардии, доселе остававшихся в тени и практически невидимых царственному семейству. Выстроившись в два ряда лицом друг к другу, они склонили сверкающие полированной сталью алебарды, образовав свод, под которым должен был пройти к трону высокий гость.

— На сей раз старина Нэйрос неплохо их натренировал, — молвил король, чуть заметно улыбнувшись.

— Да, никто не стукнулся головой о колонну, — тихонько хихикнула принцесса.

Сорокалетний лорд Родмар Хайдамар был высок ростом. Когда глашатай тряхнул в очередной раз своим колокольчиком, рыцарь вошел в тронный зал, и ему пришлось склонить голову, дабы не задеть сомкнутые аркой алебарды королевской гвардии. Черные вьющиеся волосы лорда спадали на блестящие наплечники парадной брони, украшенной орнаментом в виде клыкастых голов вепрей на фоне перекрещенных мечей — таков был родовой герб Хайдамаров. Блестящие стальные боты, наколенники, латы и перчатки бряцали, пока он шел к трону короля Хлодвига, руки были сложены на гарде и яблоке огромного двуручного меча в ножнах из кожи пеших драконов, висевшего на поясе из колец черной стали. Стальные пальцы левой перчатки сжимали цветок: белую звездочку с ярко-желтой сердцевиной.

Оказавшись перед троном короля, лорд Хайдамар с грохотом преклонил железное колено и склонил голову, так что упавшие длинные волосы скрыли продолговатое суровое лицо.

Хлодвиг поднялся, за ним его супруга. Король повернулся и взглянул на принцессу. Элисса с интересом разглядывала ноготки на левой руке.

— Дочь, встань, ну что ты, как в первый раз… — слегка наклонившись, шепнул король.

— Ах да, — выдохнула Элисса, будто вовсе не заметила, что здесь происходит, и встала.

Королева нахмурилась, покосившись на дочь.

— Встань, благородный Родмар! — громогласно объявил король.

— А он не из «мыльных рыцарей» случайно? — шепнула Элисса, подавшись к отцу.

— Что ты! — чуть слышно прошипела королева. — Не смей!

— Ваше величество! — выпрямившись, произнес лорд Хайдамар, держа перед собой цветок. — Владыка Змиевых земель, протектор Цитадели Богов, страж океана Предела и покровитель Триозерья…

Элисса зевнула, прикрыв рот ладонью. Или сделала вид, что зевнула.

— Ваше величество! — продолжал лорд. — Королева Анриетта Эверрет! Смею ли я грезить о благосклонности царственной семьи и просить руки вашей дочери, прекрасной принцессы Элиссы Эверрет?

И уставился выпученными глазами на короля.

— Я здесь, лорд Хайдамар! — Элисса улыбнулась и слегка помахала ладонью.

Королева на миг зажмурилась, после чего устремила на дочь гневный взор.

Рыцарь покосился на девушку, затем снова взглянул на короля.

— Благородный Родмар! — Бас короля заполнил тронный зал. — Я принимаю ваше прошение. Но должен молвить, что это испытание не из простых. И сейчас я обращаю взор на мою прекрасную дочь и даю ей слово. Элисса?

— Да, отец? — пропела девушка.

— Спустись к нему, — прошептал Хлодвиг, — забыла, что ли?

Ножки принцессы неторопливо отсчитали двенадцать ступеней до мраморного пола, и она подошла к лорду.

— Моя принцесса, — без особого энтузиазма проговорил Хайдамар. Похоже, он был недоволен затянувшимся ожиданием. — Позвольте преподнести вам редчайший в мире цветок, кабрийский эдельвейс. — Он протянул руку с цветком в ее сторону. — Он произрастает на самых неприступных скалах и утесах горной гряды Кабры, что на юго-востоке Гринвельда, под Змиевыми лесами.

Элисса двумя руками приняла дар, медленно поднесла к лицу и, прикрыв глаза, вдохнула приятный аромат, отдающий горной прохладой.

— Как же он оказался в ваших руках, о благородный лорд, если растет только на неприступных скалах?

— Я рыцарь Кабрийского ордена, прекрасная принцесса, Родмар из древнего рода Хайдамаров. Первый лорд этого дома. Для меня не существует неприступных твердынь.

— Как сказать, — улыбнулась Элисса, неторопливо двинувшись в обход закованного в блестящую сталь рыцаря. — Значит, вы сами добыли этот цветок?

— Конечно сам, ваше высочество. — Хайдамар нахмурился, не понимая, к чему ведет юная дева.

«Каков жених! — подумала принцесса. — Еще не муж, но уже лжет невесте».

— Наверное, очень тяжело было штурмовать неприступные скалы в таких доспехах?

— Что? — Рыцарь недоумевал. — Я не… Существуют особые одеяния для гор.

Ему пришлось развернуться, бряцая железом, поскольку Элисса уже оказалась у него за спиной.

— А, понимаю, — кивнула она, снова вдохнув аромат цветка. — Особые одеяния для того, чтобы штурмовать неприступные горы?

— Да. Совершенно верно, моя принцесса… — Хайдамар продолжал крутиться на месте.

— Но для того, чтобы завоевать сердце хрупкой принцессы, вы все же облачились в тяжелые доспехи и вам понадобился большой меч.

— Э-э-эм… простите? — Тот снова повернулся, чтобы не терять Элиссу из вида.

— Скажите, — невозмутимо продолжала она, глядя то на цветок, то на узоры на потолке, то на прожилки в белом мраморе, но только не на гостя. — Почему вы решили просить моей руки, благородный рыцарь?

— Потому что… — Она снова ушла из поля зрения жениха, и он нервно дернулся, в очередной раз разворачиваясь. — Потому что мое сердце уже принадлежит вам, воспылав любовью к…

— Но как?! — с притворным восхищением воскликнула она, прижав к себе цветок и наконец удостоив высокого лорда взглядом. — Как вы могли меня полюбить, если ни разу не видели и совсем не знаете?

— Я… я видел вас, моя принцесса.

— Когда? Не припомню.

— Ну… вам тогда было всего пять лет от роду, — растерянно и недовольно проворчал Родмар. — Я был в этом замке и принимал участие в…

— Постойте, сударь! — Элисса снова двинулась вокруг лорда, но теперь в обратном направлении, и строго погрозила ему пальчиком. — Вы влюбились в пятилетнего ребенка? — Она бросила быстрый взгляд на короля. — Это нормально?

— Вы неверно истолковали мои слова. Легенды о вашей божественной красоте, моя принцесса, разошлись по королевству Гринвельд от гор Цитадели Богов на севере до берегов Срединного моря на юге! От побережья океана Предела и Жертвенного моря до восточных окраин Змиевых лесов!

— Ах! — Элисса склонила голову к правому плечу и прикрыла очи, изображая сладостную негу. Затем остановилась, выпрямилась и вперила строгий взгляд зеленых глаз в Хайдамара. — Вы верите слухам, рыцарь? — вымолвила она, уже без следа той наивности, что демонстрировала мгновение назад.

Королева Анриетта крепко сжала губы и нетерпеливо взглянула на мужа. Ей хотелось сделать замечание Элиссе, которая вела себя не самым подобающим образом, но первое слово должен был сказать король. Сам же Хлодвиг хранил невозмутимость, слегка прищурив глаза и пряча ухмылку в пышных усах. Похоже, поведение дочери забавляло его.

— Но при чем здесь слухи, ваше высочество? — Хайдамар уже чувствовал, что скоро у него начнется жуткое головокружение, но не от красоты Элиссы, а от того, что эта красота продолжала кружить вокруг его персоны, заставляя все быстрее и быстрее вертеться на месте и ловить взглядом ее лицо.

— Скажите, благородный лорд, а я вот слышала истории о прекрасной деве Эсмеральде, которые ходят в народе по всему королевству — от гор Цитадели Богов до берегов Срединного моря. Она простая дочь пастуха, живет где-то на ферме Триозерья, ниже Лютеции. Говорят, она настолько хороша, что благородные мужи обходят ту ферму стороной, ибо красота ее побеждает даже каменные сердца, сводит с ума даже самых преданных своим женам супругов. А еще она сочиняет баллады о возвышенной любви и благородных героях и сама их поет во время крестьянских празднеств. Причем поет настолько божественно и голос ее настолько волшебен, что даже сирены, живущие на островах Драконьего хребта, что далеко в океане Предела, стали бы сами выбрасываться на берег, если бы услышали ее, позволяя солнцу иссушить их нежные тела до полного изнеможения и гибели. Так вот, скажите, лорд Хайдамар, вы слышали о ней?

— Что-то такое слышал… Но простите, я не понимаю, к чему…

— Тогда скажите, благородный лорд, — перебила его принцесса. — Отчего вы не стали просить ее руки, ведь таких легенд, как о прекрасной Эсмеральде, я о себе не слышала.

Хайдамар бессильно развел руками, не зная, что сказать. В глазах его отразились недоумение, растерянность и раздражение.

— Или все дело в том, что она простолюдинка, а я принцесса величайшего из королевств? — обличающим тоном вопрошала дева.

Королева Анриетта снова бросила гневный взгляд на мужа. Но король оставался почти невозмутим, однако уже стало заметно, что он еле сдерживает смех, пряча его под ладонью, неторопливо разглаживающей усы.

Кажется, уловка Элиссы удалась: лорд Хайдамар вышел из себя и уже не мог этого скрывать. Лицо его, и так не излучавшее доброту и великодушие, стало еще более суровым, брови хмурыми, а взгляд злым. И нетерпение его взяло вверх.

— Принцесса, я пришел просить вашей руки и предложить мое сердце. Каков ваш ответ?

Его тон ясно давал понять, что он намерен прекратить этот разговор. К тому же он сказал просто «принцесса», а не «моя принцесса». И даже не «прекрасная принцесса». Возможно, он хотел произнести какое-то другое слово — например, «чертовка» или «взбалмошная бестия». И вероятно, Элисса поняла, что он имел в виду, однако ничуть не смутилась. Наверняка она именно этого и добивалась, и это понимал даже король. Лорд Родмар Хайдамар был уже далеко не первый высокий гость замка на берегу Слезной бухты, омывающей столицу королевства, который прибыл в великий город Артогно, чтобы просить руки прекрасной Элиссы Эверрет. И каждый раз она была непреклонна: сбивала просителей с толку, ставила в неловкое положение и отпускала ни с чем. Она упорно не хотела замуж, несмотря на настояния матери и уговоры высших советников. А вот король совсем не настаивал. Он единственный из родственников и домочадцев никогда не упрекал ее. Король холил и лелеял свою прекрасную дочь и всегда радовался тому, что она может принимать самостоятельные решения. И даже не злился на ее совсем уж неподобающие выходки. К примеру, когда Элиссе было двенадцать и она решила выучиться игре на флейте, ее няни и воспитательницы, да и мать тоже, стали яростно этому противиться. Дескать, негоже благородной леди подносить к устам флейту. Это некрасиво. Благородные леди играют на арфе. Только король не возражал, а, наоборот, велел изготовить с полдюжины флейт, отделанных драгоценностями и различно звучащих. Когда ей исполнилось шестнадцать и все вокруг стали говорить, что теперь Элисса должна готовиться к замужеству, она заявила, что у нее совершенно другие интересы. Она постоянно выскальзывала из цепкой хватки своих нянек, когда те пытались обучить ее весьма деликатным и интимным вещам. Однажды ей преподнесли специальную книгу, заказанную в далеких землях за Срединным морем и несущую на своих страницах массу красочных и весьма откровенных рисунков о таинствах интимной жизни. Принцессе велели изучить ее досконально, но она вскоре вернула книгу воспитательницам, и те пришли в ужас: на всех иллюстрациях любовникам были пририсованы ослиные уши, рога, хвосты, бороды, восседающие на голове жабы, а на паре рисунков принцесса умудрилась изобразить ослиные уши, выпученные глаза и смеющиеся пасти даже на любовных органах. Королева Анриетта принесла книгу королю и напомнила, сколько монет та стоила, не говоря уже о труде, который вложили великие заморские мастера в это пособие будущей супруге высокого лорда. Но в ответ королева услышала лишь оглушительный смех. Король Хлодвиг хохотал до слез, перелистывая страницы и разглядывая внесенные чернилами изменения, сделанные дочерью.

А Элисса в то время затеяла создать кукольный театр. Она сочиняла песни, короткие сказки, придумывала персонажи, сама шила и разукрашивала кукол. Очень часто можно было увидеть спешащую куда-то принцессу, перемазанную охрой различных оттенков, а порой отпечаток ее ладони оставался на блестящем панцире кого-нибудь из стражников. Пару раз она даже умудрилась схватить за обе щеки десницу короля — Нэйроса Вэйлорда, самого угрюмого и нелюдимого человека в замке. Это если не считать ужасного палача, сира Гильома Блэйда, о котором вообще старались не вспоминать, пока не возникало нужды лишить кого-то головы, что при нынешнем короле случалось крайне редко. Весело смеясь, принцесса быстро упорхнула от лорда Нэйроса, оставив на его щеках две красочные печати своих нежных ладошек: одна зеленого цвета, другая алого. Придворные не раз жаловались королю — кстати, Вэйлорд не жаловался, — но в ответ слышали только хохот. Однако Хлодвиг все же попросил дочь прекратить метить людей краской, и эту просьбу она выполнила. Но вот о замужестве и слышать не хотела. Сейчас, когда Элиссе было уже восемнадцать, она стала еще краше и еще желаннее для неженатых лордов. Однако по-прежнему не думала о браке, увлекаясь музыкой, танцами и, конечно, своим театром, где ей помогали дочери придворных служащих. В комнате Элиссы собралась целая армия различных зверушек, сказочных дев, рыцарей и причудливых существ ее собственного изготовления. Это были куклы, надеваемые на руку подобно перчаткам. Элисса с подругами сама разыгрывала спектакли, исполняя роль то старой злой колдуньи, то наивного и доброго зеленого дракончика. Роли прекрасных дев и принцесс она отчего-то не любила и охотно уступала подружкам. Ее театр предназначался для детей простолюдинов, у которых было не так много развлечений. Естественно, никакой платы с них не требовалось, для Элиссы было важно, чтобы дети смотрели ее спектакли, радовались и смеялись. Недаром в народе Элиссу называли принцессой кукол и детских сердец. Простой люд любил ее за доброе и нежное сердце и радость, которую она несла детям. А смех детей и их искренняя любовь к тому, что она делала, для принцессы были куда важней дорогих подношений и елейных слов, что оставляли в тронном зале вереницы богатых и знатных женихов.

Воспитательницы и няньки наперебой твердили королю, что увлечение Элиссы театром — баловство, неприличное для взрослой девушки и мешающее замужеству. Однажды король переоделся стражником и вдвоем с Нэйросом Вэйлордом, своим другом детства, отправился на очередное представление, что Элисса давала на малом ристалище у стены замка. Стоя позади скамеек, усыпанных детворой, они смотрели сквозь опущенные забрала, а когда представление закончилось, аплодировали вместе с простым людом.

— Ну, что скажешь? — спросила королева, когда узнала, что Хлодвиг присутствовал на спектакле дочери.

Рядом с королевой стояла внушительная толпа ворчливых воспитательниц и занудных нянек принцессы, надеявшихся, что он посулит провести с Элиссой серьезный разговор.

— Что я скажу? — Король широко улыбнулся. — Я скажу, что несказанно горд за нашу дочь. И рад за то, что она делает. Чего, увы, нельзя сказать о ее брате…

Такова была Элисса, очень не любившая строгие правила и условности жизни в королевском замке. Она, казалось, самим своим существованием вносила яркий свет в огромную королевскую твердыню из бурого камня, что казалась издали мрачным гигантским стражем, нависшим над городом Артогно. Однако она не спешила покинуть замок, обвенчаться с каким-нибудь лордом и переехать в его феод. Не хотела оставлять свой театр, смех детворы, подружек и возможность в очередной раз кинуть из окна покоев виноградину в седеющую голову угрюмого Нэйроса, тренирующего во внутреннем дворе молодых стражников. Шутить над Нэйросом ей нравилось. Он никогда не гневался и не жаловался, даже в лице не менялся, только поднимал черную бровь над одним из своих волчьих глаз. Однажды он умудрился поймать брошенную ягоду на лету, даже не глядя вверх, и отправил в рот.

— Благодарю за угощение, — с поклоном произнес он тем же вечером во время ужина, подойдя к столу.

При этом вид его был настолько суров и невозмутим, что Элисса решила больше не кидаться ягодами. Но через несколько дней, услышав звон мечей на тренировочном дворе и злые реплики Нэйроса, недовольного скромными успехами рекрутов, она все же выглянула из окна. Нэйрос, облаченный в черные доспехи, стоял на обычном месте, подбоченившись, и рассуждал о кривизне рук и пустоте головы кого-то из новобранцев. Дескать, ему не меч держать, а коровам на ферме хвосты крутить. Принцесса даже подумала тогда, что столь снисходительный к ней Нэйрос — все же очень жестокий человек и глупо над ним шутить. Вдруг он поднял голову, взглянул на Элиссу и помахал рукой:

— Выше высочество, сегодня ягоды будут?

— У меня арбуз! Сейчас кину! — недовольно отозвалась принцесса.

— Внимание! Осадные катапульты! — заорал Нэйрос молодым рекрутам, и те бросились искать укрытие, как он их учил.

Раздосадованная Элисса вдруг залилась смехом, поняв, что это он поддержал ее шутку. Но свою команду он выкрикнул так, что переполошилась даже стража на крепостных стенах замка, почти поверив, что главная твердыня королевства атакована при помощи катапульт.

— Сир, не могли ли вы быть мягче с юными рекрутами? — обратилась она к Вэйлорду вечером, за ужином.

— Моя принцесса, — поклонился тот в ответ, — я прекрасно понимаю ваше великодушие, но они кандидаты в королевскую гвардию. Если я буду мягок с ними, то и они станут мягкими, как ваши прелестные куклы. И тогда они будут вызывать только смех детворы, но не страх врагов вашего отца и всего королевства.

Сейчас Элисса отчего-то вспомнила тот эпизод и взглянула на гвардейцев, неподвижно стоящих со своими алебардами. Затем на Родмара Хайдамара. Какие у него блестящие доспехи, однако! Нет, истинный воин носит другие — черные, неброские, без вензелей искусной работы. В таких доспехах, как у Родмара, не защищают королевство, а красуются перед впечатлительными девицами. Конечно, Элисса понимала, что она, натура тонкая и чувствительная, тоже весьма впечатлительна. Но не настолько, чтобы разомлеть от груды блестящего железа.

— О благородный лорд, — сказала она ему, — мне не требуется доказательств вашей доблести, ибо нет для меня сомнений в том, что вы ею обладаете сполна. Я благодарна вам за прекрасный цветок и тронута вашим вниманием. Но мое сердце — не та цитадель, какую вам следует брать штурмом, ибо нечего этой цитадели вам предложить. Простите меня, благородный Родмар Хайдамар. Мой ответ — нет.

Лицо лорда, и без того неприветливое, сделалось совсем серым. Он поджал губы и, вспомнив об этикете, поклонился ей. Чувствовалось, что ему уже не терпится покинуть этот дворец и лорд крайне раздосадован из-за времени, напрасно потраченного как на саму аудиенцию, так и на путь до столицы Гринвельда. А ведь еще предстояла обратная дорога.

Элисса протянула ему эдельвейс, подтверждая отказ.

— Он ваш, принцесса. Как бы то ни было, это мой дар. — Лорд снова поклонился и резко повернулся к выходу.

— Родмар, останься, — произнес Хлодвиг, сделав шаг вниз по ступенькам. — Желаю, чтобы ты поведал мне о нуждах Кабрийского ордена, о новостях с южных окраин Змиева леса… И какая в ваших заповедных лесах нынче охота.

Король улыбнулся, подойдя к лорду, и коснулся его блестящего наплечника. Расстроенного гостя нужно было приободрить и отвлечь недолгой беседой.

Тем временем королева Анриетта взяла принцессу под руку и повела к велюровым занавесям, собранным в складки позади тронного помоста и прикрывающим всю стену от потолка до самого пола. Занавеси были расшиты золотыми коронованными пегасами, вставшими на дыбы. Эти занавеси скрывали дверь, а за ней находилось небольшое помещение, через которое можно было попасть в коридор. Обычно ее держали запертой, так что в тронный зал входили только через главные двери. Запасной выход появился во времена короля Атолла Эверрета, точнее, после его бесславной кончины во время аудиенции, когда посетитель кинулся к королю с кинжалом и нанес ему три удара в сердце, а стража у дверей не успела ничего предпринять. Помещение позади трона могло послужить укрытием, а заодно являлось арсеналом: вдоль стен стояли алебарды, висели мечи, поднесенные лордами и иноземными посланцами, искусной работы луки, стрелы и арбалеты. И конечно, боевые топоры. Правда, за сто лет, прошедших после покушения на Атолла Первого, подобных случаев не повторялось, а убежище царственных особ служило королю оружейной.

— Дочь моя! — строго проговорила королева, прикрыв за собой дубовую дверь. — Я молилась всем двенадцати богам и даже Первобогу, хоть клиры и говорят, что обращение к первому творцу напрямую есть святотатство. Я умоляла их, чтоб они наконец вложили немного разума в твою прелестную головку и ты повзрослела не только телом, но и душой. А что ты делаешь?

— И что же я делаю, матушка? — вздохнула Элисса, отворачиваясь и без всякого интереса разглядывая отделанные благородными металлами секиры, полученные в дар ее предками.

— Не дерзи! — Затем Анриетта вздохнула и коснулась темного золота волос принцессы. — Послушай, Эли. Наше происхождение и титулы… Наше положение… Все это не просто так. Боги милостивы к нам. Но все это возлагает на нас обязательства. Когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, я уже была супругой принца Хлодвига и даже подарила ему двоих детей, тебя и твоего брата Леона. Судьба распорядилась так, что новым королем стал не Горан, старший брат твоего отца, павший в бою на Мамонтовом острове, а Хлодвиг. И так же волею судьбы после той войны твой отец более не может иметь наследников…

— И боги милостивы? — с вызовом спросила Элисса, взглянув на мать.

— Не перебивай меня. Когда боги призовут Хлодвига в иной мир, твоему брату предстоит стать королем. Ты — принцесса, и тебе надлежит стать женой знатного лорда. Такова твоя обязанность перед королевством и королем.

— Матушка, но ведь ты говоришь о замужестве, словно о торговой сделке. Тысячи баллад воспевают песнь сердца, охваченного чувством. А тут приходит какой-то сверкающий щегольскими доспехами лорд и намеревается увезти меня в свой замок навсегда. Я его совсем не знаю, матушка, и он меня тоже. И так было всегда, сколько бы их ни приходило.

— Все эти баллады и любовные элегии, дочь моя, как бы они ни нравились тебе, лишь плоды искусства, служащие для развлечения.

— Развлечения? — воскликнула принцесса. — Какая потеха в том, что от иных песен текут слезы и щемит сердце? И отчего я не слышала ни одной оды о том, как благородная дева и знатный рыцарь вступили в брак лишь ради исполнения долга перед своими домами?

— Говорю тебе еще раз, Эли, все это лишь песни. Наше королевство состоит из множества феодов, которыми владеют те или иные фамилии. Брачные узы представителей разных знатных домов служат делу укрепления державы. И чем более могущественный лорд станет твоим мужем, тем сильнее будет власть твоего отца и крепче страна. На востоке огромные земли скифариев. За Срединным морем мощное царство Тассирия. И наконец, когда сменится течение в океане Предела, к нашим берегам снова приблизится Странствующее королевство. И если твой отец задумал установить с Тассирией и Скифарией прочный мир, то со Странствующим королевством так не выйдет. И война всегда будет угрожать нам. На том стоит наш мир. Мы — женщины, нам не суждено сжимать рукояти мечей и пускать стрелы. Но у нас есть иные обязанности: мы становимся женами тех, кто будет защищать королевство, и дарим им наследников, новых сынов и дев. Мы продолжаем династии, что являются скрепами нашего царства. Я тебе это говорила не единожды. Тебе следовало принять подходящее предложение еще в шестнадцать лет, ведь первыми к тебе сватались представители наиболее знатных, богатых и крупных домов. Но ты отвергала их всех. Я это терпела. Твой отец этому попустительствовал. Но тебе уже восемнадцать, это возраст, в котором я родила мужу наследников. А ты продолжаешь свои детские забавы. Самые могущественные лорды ушли отсюда обиженными. Все последующие женихи будут все менее и менее достойными. Что дальше, Элисса? Будем принимать странствующих рыцарей, а затем их оруженосцев и конюхов? Ты подводишь отца. А значит, и все королевство.

— Если богам угодно, чтобы знатные леди выходили замуж лишь ради долга и нужд королевства, то тогда зачем эти боги вкладывают в наши тела трепетные сердца, которые противятся обману и желают истинных чувств?

— О боги, Элисса! Ты влюбилась в кого-то? Отвечай мне честно! — Анриетта с тревогой взглянула в зеленые глаза дочери.

Королева действительно забеспокоилась. Ее волновал не только душевный покой принцессы, но и воспоминания, пробудившиеся при мысли о том, что Элисса воспылала к кому-то чувствами.

— Нет! — Принцесса резко отвернулась. — И не собираюсь, — сказала она тише. — Но это ведь само приходит. Никто не властен над своим сердцем. Все другое обман, притворство. А ты знаешь, как я не терплю этого. Но я доверяю своему сердцу. И если оно полюбит, значит полюбит. А если нет, то и ответ мой будет — нет. Разве ты не любила отца, когда вышла за него замуж?

— Я любила его, ибо так подобает любить принца, царственную кровь и…

— Вот это и есть притворство, мама! Подобает любить — это язык долга и обязанностей, но не сердца и чувств.

— Сначала мы скрепили брачные узы, Элисса. То есть заложили фундамент, подобно тому как это делают при строительстве замка. И когда появилась твердая опора, мы вместе с твоим отцом стали возводить цитадель нашей любви. По крупицам. По кирпичику. День за днем. Год за годом. И вы, наши дети, стали краеугольными камнями нашей любви, построенной кропотливым трудом. Так будет и у тебя…

— Я не хочу, матушка. Не хочу притворяться и лгать. И еще больше не хочу, чтобы лгали мне.

— Послушай, в твоих словах лишь девичья наивность, вскормленная всеми этими романтическими балладами о любви. Но слепая любовь… Это всего лишь форма безумия. Если забывать о том, кто ты есть, о своем предназначении, о долге, то полюбить можно даже самого недостойного из недостойных. Такие чувства враждебны нам. Сердце с легкостью может предать своего носителя. И погубить его. Может статься, что сердце воспылает любовью к сыну простого кузнеца…

Сказав это, Анриетта вдруг смолкла и тоже отвела глаза от расстроенной Элиссы, со странным выражением глядя на оружие, выстроенное вдоль стен.

— И что тогда? — шепнула королева после долгой паузы.

— Когда люди влюбляются, они и радуются, и страдают. Люди — они живые, матушка.

— И тебя не страшит мысль, что ты полюбишь нищего и безродного? — Анриетта снова взглянула в глаза дочери.

— Я не ищу любви, матушка. Любовь сама находит человека. Тебе не о чем беспокоиться. Просто я вообще не хочу выходить замуж.

Тон прекрасной девы стал совсем отрешенным. Она словно давала понять, что очень устала от этого разговора и вскоре он может довести ее до слез.

— Я выйду через эту дверь, — продолжила она. — Не хочу возвращаться в тронный зал и опять встречаться с Хайдамаром. Свое последнее слово я ему уже сказала.

Не дожидаясь ответа матери, Элисса открыла засов второй двери и выскользнула в коридор.

* * *

Лестничный пролет уходил ввысь бесконечной вереницей ступеней песчаного цвета, плавно сворачивая влево и ведя к большому холлу перед тронным залом. Стена с одной стороны была увешана расписными щитами королевской стражи — алое поле с серебристой каймой и золотыми пегасами. Часть стражи в замке ходила без щитов, и в случае тревоги их снимали со стен. Между щитами располагались бронзовые держатели для факелов. Сейчас факелы не горели, ибо солнце только начало свое отступление в сторону заката. Противоположная стена состояла почти из одних арочных проемов, через которые открывался дивный вид на рыбацкую деревню, поставляющую в королевский замок дары моря. А позади деревни сверкала бликами Слезная бухта, что омывала с запада город Артогно, названный в честь основателя, первого короля, который объединил земли и дал имя королевству Гринвельд. Было это восемь веков назад. Справа от рыбацкой деревни виднелся высокий серый утес, почти вровень с окнами замка. То был утес Плачущей Девы. Когда-то, еще до появления королей, рыцарей и феодов, в этих краях привольно жил простой народ. Но потом с моря пришли охотники за рабами, нужными для строительства Странствующего королевства. Им требовалась также древесина, чтобы вечно продолжать скитания по океану Предела. И разумеется, женщины. Молодой землепашец отдал единственного коня своей возлюбленной и велел скакать на восток, пока конь не выбьется из сил, потом двигаться дальше пешком. А сам взял мотыгу и пошел с ополчением воевать против поработителей. Дева сделала все, как он велел. Она добралась почти до Змиева леса, когда конь упал замертво. Тогда она пошла пешком и увидела белоснежного пегаса, попавшего в ловушку дикого лесного народа. Она освободила его и отправилась на нем обратно. А вернувшись в родную деревню, обнаружила лишь выжженные руины, опустошенные поля и вырубленные леса. И ни одной живой души, кроме умирающего старика, лишенного глаз: он не был нужен поработителям, и они ослепили его, после чего оставили умирать на пепелище родной деревни. На последнем издыхании старик поведал деве, что враги забрали всех в океан. Тогда пегас принес девушку сюда, на этот утес. Она стояла на краю несколько суток, кричала, взывая к небесам и произнося имя возлюбленного. Звала его и плакала. Слезы ее заполнили равнину у подножия высокого утеса, а потом она бросилась вниз, не в силах стерпеть боль потери. Волны новой Слезной бухты приняли ее и унесли прочь. Говорят, от этой девы произошли все сирены, что обитают нынче далеко в океане, у Драконьего хребта. И они продолжают стенания в волнах океана Предела, увлекая моряков песнями в безжалостные глубины. А ее верный пегас стоял на том же утесе и ждал возвращения спасительницы. Он был настолько верен деве, что не сдвинулся с места, да так и окаменел. И теперь на утесе видна была глыба, похожая на подогнувшего передние ноги коня с распростертыми крыльями. Одни верили, что это и есть тот самый пегас, но другие считали, что лишь ветер так причудливо обточил камень.

Нэйрос Вэйлорд стоял на нижней половине лестницы возле арки и смотрел то на утес, то на дальний край бухты, слушая крики чаек над рыбацкой деревней. Он часто коротал здесь свободное время. Иногда наблюдал за работой рыбаков: как они смолят на берегу лодки, растягивают сети на козлах для просушки, чинят те, что уже высохли. Как пристают к деревянным причалам маленькие парусные шхуны и оттуда выгружают свежую рыбу, мидий, лангустов. Люди кричат, суетятся, прогоняют обнаглевших чаек, пытающихся стащить что-то из свежего улова. Рыбаки бранятся с женами, которые говорят им, что рыбы для замка и казарм вполне достаточно и надо побольше забрать домой. А вон ялы, шхуны и маленькие лодки медленно скользят по спокойной глади бухты: они еще без добычи, им рано возвращаться к причалу.

Вэйлорду было тридцать шесть лет. Его черные короткие волосы и такую же бороду уже тронула седина, усы были не так пышны, как у короля, — Нэйрос подстригал их, чтоб не мешали при еде. Облачен десница короля был, как всегда, в легкие черные доспехи со стальными наплечниками, украшенными чеканкой в виде оскаленных волчьих пастей. Он единственный в замке не носил геральдический символ в виде коронованных пегасов, предпочитая им знак тех мест, откуда был родом. Черная кожаная кираса с левой стороны груди была украшена белым отпечатком волчьей лапы. Длинный двуручный меч ему, при его среднем росте, приходилось носить за спиной, а на поясе его висел булатный клинок. Пара метательных ножей покоилась в крепких наручах, укрывающих руки от запястий до локтя. Его называли старым волком, ибо он был родом из простолюдинов с Волчьего мыса. Свой титул он получил по милости короля Хлодвига, и его прозвали возведенным. Многие знатные особы, даже те, кто ниже его ростом, по этой причине смотрели на него свысока, как на бродягу и самозванца. Однако все помнили, что Вэйлорд был другом детства нынешнего короля и состоял с ним в более тесных отношениях, чем все высокородные лорды. Когда-то они плечом к плечу сражались на Мамонтовом острове, и Нэйрос не единожды спасал Хлодвигу жизнь, будучи готов отдать за него свою. Вместе они вытащили Гильома Блэйда из адского пламени в ловушке проклятых колдунов Мамонтова острова, едва не сгинув сами. Впервые они повстречались, когда Хлодвигу исполнилось десять лет, а Нэйросу только восемь, но он тем не менее казался старше принца и был даже выше ростом. Все, кто сражался с принцем на деревянных мечах, быстро сдавались и проигрывали, опасаясь гнева короля в случае победы. Юному Хлодвигу это быстро наскучило, и он приметил чумазого сына придворного кузнеца, служившего отцу заодно и подмастерьем. Король Дэсмонд Эверрет велел мальчугану биться с принцем на малом ристалище деревянными мечами. Но маленький Нэй, в чьих жилах текла кровь волчьего народа, даже в помыслах не мог уступить нарочно и одержал решительную победу. Разгневанный Дэсмонд кинулся на сына кузнеца, обнажив меч, и Нэй преклонил колено:

— Вы вправе убить меня, ваше величество. Но казнь ребенка-бедняка вам славы не прибавит. Пусть это будет честный бой. Дайте мне настоящий меч и зарубите меня в поединке. — Он поднял свои волчьи глаза на короля и добавил: — Если одолеете.

Он и сейчас помнил изумленный взгляд покойного ныне Дэсмонда, застывшего от слов нахального мальчишки. Затем король вдруг расхохотался, взлохматил могучей ладонью волосы мальчугана и отвесил заодно подзатыльник.

— Отныне, маленький засранец, только с тобой мой младший сын будет учиться бою! И когда научится, я вложу в ваши руки настоящее оружие, и вот тогда мой сын и заколет тебя!

Но Хлодвиг не сделал ничего подобного. Вэйлорд стал для него ближе родного брата. Вместе они впервые напились вдрызг, впервые добрались до женских прелестей, спьяну нагрянув в бордель и устроив дебош. У короля довольно часто находились причины гневаться на простолюдина, с которым его младший сын стал неразлучен. Но и Хлодвиг, и его мать-королева всегда заступались за сына кузнеца. А потом Дэсмонда сковала болезнь. И начались две войны. Одну король благословил сам, когда Кабрийский орден провозгласил злополучный и бесславный поход на восток, в скифарийские земли. Пользуясь тем, что огромная армия покинула королевство, Мамонтов остров, подначиваемый, возможно, Странствующим королевством, пошел войной на северные берега Гринвельда. Тогда угасающий Дэсмонд решил, что нельзя отрывать Нэйроса от Хлодвига. Нэй хороший воин, и лучше пусть он будет живым рядом с принцем во время войны, чем мертвым и бесполезным. Боги прибрали короля и старшего принца Горана в один день: Горан пал в бою на рассвете, Дэсмонд умер ближе к закату, еще не получив эту весть, но почуяв утрату сердцем. И совсем неожиданно для себя Хлодвиг Эверрет стал властителем величайшего из королевств. Тогда ему было двадцать лет. После войны он вернулся домой обладателем этого титула, а супруга встречала мужа с огромным животом, готовая вот-вот подарить миру наследника. Нэйроса Вэйлорда ожидала торжественная церемония посвящения в рыцари и лорды. Вслед за тем король без колебаний провозгласил новоявленного сира своей десницей. Конечно, все это не могло не породить в королевстве массу недоброжелателей, число коих не уменьшилось и по сей день.

До слуха Нэйроса долетел звук легких шагов — будто некто едва касался ногами ступеней.

— Нэй! — послышался радостный возглас юной девы.

Вэйлорд повернул голову влево. Словно порхая, придерживая длинную юбку, по ступенькам торопливо спускалась принцесса Элисса. Ее лицо было озарено улыбкой, но прелестные зеленые глаза источали тоску и покраснели от сдерживаемых слез. Она знала, что застанет его здесь — как всегда, когда в тронном зале принимали очередного жениха. В это время Нэйросу полагалось находиться вблизи короля, но когда-то он попросил избавить его от необходимости присутствовать при подобных церемониях. Хлодвиг не возражал. Сейчас, после далеко не самого приятного разговора с королевой, Элиссе было радостно видеть угрюмого старого волка — единственного, кто стоически терпел ее шутки и никогда не жаловался. Возможно, она любила шутить над ним именно потому, что он не жаловался. А может, и потому, что хотела своими шутками наконец разбить его каменную невозмутимость и вызвать либо смех, либо гнев. Ну хоть что-то!

Ураганом слетев по ступенькам, принцесса описала возле Нэйроса несколько кругов — примерно так, как недавно с лордом Хайдамаром. Но была существенная разница: там она заставляла Родмара вертеться и доводила до исступления, не удостаивая взгляда и улыбки, но здесь Элисса вихрем кружила возле Нэя, водя ладонями по его доспехам и звонко смеясь.

Вэйлорд тоже вел себя не как Хайдамар. Он не крутился на месте, а просто немного поворачивал голову, провожал принцессу взглядом и ожидал, когда она снова появится в поле его зрения.

— Старый волк ждет ночи у окна, дабы повыть на полную луну? — со смехом воскликнула она.

Он не отвечал, только слегка улыбнулся уголками рта, прячущимися в черных усах, и продолжал неподвижно стоять, чтобы не лишить кружащую девушку точки опоры.

— О чем ваши лунные песни, волк? Не расскажешь? Ну и ладно! — продолжала веселиться она. — Не смотри в мои очи, Нэй! Они раздражены от ярких бликов Слезной бухты! Я знаю, что ты лишишь головы любого, кто обидит пташку, правда?

— Истинно так, моя принцесса, — тихо проговорил Вэйлорд.

— Так вот, меня никто не обидел! Это все солнце в волнах! — хохотала она. — А я снова отказала!

— Я уважаю ваше решение, моя принцесса. — Нэйрос невозмутимо кивнул.

— Хотя бы ты уважаешь его, Нэй! — С этими словами Элисса бегом бросилась вниз по ступеням и крикнула, не оборачиваясь: — Подари миру улыбку, милый волк!

Проводив ее взглядом, Нэйрос покачал головой.

— Когда-нибудь ты все же выйдешь замуж и упорхнешь из отчего дома, пташка, — вздохнул он, когда девушка скрылась за поворотом коридора. — И тогда в этом замке можно будет спокойно умереть от тоски.

Повернувшись снова к Слезной бухте, он устремил взор на горизонт. В воздухе еще ощущался нежный аромат. Вдруг Нэйрос опустил голову и заметил, что Элисса оставила не только запах розовых лепестков, но и кое-что еще. Из верхней левой застежки его кирасы торчал удивительный белый цветок с желтой сердцевиной. Кабрийский эдельвейс. Нэйрос осторожно извлек цветок и поднес к лицу, вдыхая аромат.

Вверху на ступенях снова послышались шаги — на сей раз тяжелая поступь закованного в железо рыцаря. Лорд Родмар Хайдамар спускался из тронного зала. Был он темнее тучи, длинные волосы наполовину скрывали лицо. Поначалу он лишь бросил мимолетный взгляд на стоящего внизу черного лорда, однако заметил в его руках цветок, замедлил шаги и остановился, нависая над Вэйлордом, — помимо преимущества в росте, он еще стоял выше на несколько ступеней.

Нэйрос усмехнулся и снова понюхал эдельвейс.

— Хорошо ли пахнет, а, возведенный? — громко и злобно спросил Родмар, с особым презрением подчеркнув последнее слово.

— Лучше, чем мыло, — подмигнул ему Нэйрос.

Кулаки в железных перчатках сжались, на лице Хайдамара появилась ярость. Нэйрос оскорбил его и знал это: все знали, что лорд Хайдамар являлся одним из «мыльных рыцарей», опозоренных бесславным походом на восток.

Высокий лорд что-то прорычал и быстро заторопился дальше по ступеням, желая уйти раньше, чем угроза для чести заставит его обнажить меч. Скрещивать клинки с десницей короля — дурная затея. Нэйрос проводил и его взглядом и на сей раз таки подарил миру улыбку. Только совсем не добрую.

И снова сверху донесся звук шагов: спускался сам король, уже без мантии и короны.

— О боги, весь высший свет сегодня решил почтить меня визитом! — недовольно проворчал Нэйрос.

— Не рычи, волк! — усмехнулся король и взял из его рук эдельвейс. Понюхал, поморщился и вернул: — Тысяча чертей, какая вонь! Послушай, Нэй, мне нужно с тобой пошептаться. Зайди ко мне за час до ужина.

— Как скажете, ваше величество. — Вэйлорд слегка поклонился.

— Да перестань ты, ишь, ершистый какой, — снова поморщился король. — Тут нет никого.

— Хорошо, Хлодвиг. Приду.

— Ну, вот то-то же. И подготовь почетный караул для встречи иноземных посланцев. Мне сообщили, что к городским воротам приближаются три скифарийских лорда.

— У них нет лордов, государь. Там они называются князьями.

— Да невелика разница. Одним словом, надо их достойно встретить.

— Так, значит, к городу приближаются три скифарийских князя? — Нэйрос по привычке поднял бровь. — Разумно ли допускать их сюда? Что, если они встретятся с «мыльным» Хайдамаром?

— Война давно закончена. — Король тихо засмеялся.

— Но не для заносчивого и заклейменного позором лорда, которого обменяли на мыло.

— Вот поэтому нужно поскорее отправить к главным воротам двух всадников. Пусть встретят гостей и проследят, чтобы те не столкнулись с Хайдамаром, когда он будет уезжать.

— Сию минуту сделаю, государь, — кивнул старый волк.

— И не забудь, что нам надо пошептаться.

## ГЛАВА 3. Ассамблея лордов и человек на стене

Ночь, вторгавшаяся в высокие окна серого замка, нещадно изгонялась из огромного зала светом факелов и лампад. Сам замок был окружен, как и подобает, крепостным рвом, однако на эту ночь ров накрыли большими деревянными щитами. Обилие гостей заставило пойти на такую меру, чтобы кто-нибудь, особенно в подпитии, не упал и не захлебнулся. То же могло случиться и с лошадью.

В центре просторного главного зала вытянулось множество столов на козлах, образующих один большой стол, который был заставлен разнообразными яствами и отборными винами да элем. Запахи жареного мяса, копченостей, рыбы, свежих овощей и сочного винограда вперемешку с ароматами дорогих вин заполняли зал Брекенрока, помогая свету факелов изгонять саму мысль о сне. За огромным столом сидело множество лордов, чьими родовыми знаменами были украшены балки замка. Лорд Роберт Брекенридж, сюзерен прибрежных областей Жертвенного моря, восседал на хозяйском стуле с высокой спинкой, увенчанной акульей челюстью, знаком его герба. Невысокий, несколько тучный и ссутулившийся, лысеющий и седой, он выглядел куда старше своих пятидесяти двух лет. Немного отвернувшись от стола и гостей, он устремил взор серых потухших глаз к большому камину, расположенному позади стула, протянул озябшие ладони к огню. Руки его мерзли часто, впрочем, как и ноги. Это началось восемнадцать лет назад, когда сир Брекенридж, в составе армии Кабрийского ордена, оказался в ледяной ловушке, устроенной молодым скифарийским князем Высогором на замерзшем озере. Много славных воинов, облаченных в тяжелые доспехи, ушли тогда под треснувший лед вместе с конями. Оказался в воде и Роберт. Ледяная вода, ставшая алой от крови, вонзала в него мириады острых игл, а крепкие доспехи из защитника превратились в злейшего врага. Цепляясь за льдину онемевшими пальцами и проклиная тех, кто хватал его за ноги, он подумал вдруг: через несколько мгновений он из этого ледяного ада отправится в преисподнюю, в ад огненный. И жаждал этого — он хотел огня, много огня, лишь бы согреться, пусть даже и в пекле. С тех пор прошло немало лет, но, глядя на пламя, он всегда вспоминал те мгновения. А на огонь ему приходилось смотреть часто, ведь с тех пор его конечности постоянно зябли. Еще ныло правое плечо в том месте, куда вонзился крюк багра, которым несколько вражеских латников вытащили его из воды. Вместо огненного ада он попал в ад двухлетнего плена.

Некоторые из собравшихся ныне гостей были с ним в том бесславном походе. Но говорить об этом не любил ни он, ни другие лорды, выжившие в ледяной сече и прошедшие позор плена, после чего их обменяли на мыло.

Гости продолжали есть и пить, разговоры за столом становились все громче. Многие прибыли из таких отдаленных уголков королевства, что знали друг о друге лишь понаслышке, особенно молодые, но сейчас все уже перезнакомились, каждый выразил хозяину чертога свое почтение и благодарность за гостеприимство. Много часов назад были подняты первые обязательные тосты во славу двенадцати богов небесных колесниц и за здравие королевской семьи, а также за нерушимость Гринвельда, величайшего из королевств. Ну а потом гости навалились на угощение: иные проделали долгий путь и питались либо тем, что свита приготовит в походных условиях, либо в придорожных харчевнях. И все это не шло ни в какое сравнение с яствами, которые подают в чертогах великих домов, особенно в урожайный год.

Однако не за тем они все здесь собрались. Еще весной вестники принесли Брекенриджу письма с просьбой принять ассамблею высоких лордов. А значит, для собрания имелись весьма серьезные причины.

— И к чему хорошему это приведет! — послышался громоподобный бас лорда Эродина Тандервойса. — Облагать налогами своих вассалов ради чего? Ради черни?

— Но что в том дурного? — отозвался молодой и улыбчивый лорд Тристан Теней, сделав глоток душистого темного эля из серебряного кубка. — Отчего не построить в каждом феоде школу для простолюдинов?

— А резон какой? — ответил, кажется, лорд Тиодор Свон. — Вот у меня есть каменотес. Он обучен сызмальства своему ремеслу. И у него есть юный подмастерье, которого он научит тому же. Что мне нужно от моего каменотеса? Да чтоб он хорошо знал свое дело и передал знания молодому каменотесу, который будет работать для моих наследников. Зачем мне нужно, чтоб он умел читать, писать, считать? Какой прок от этого?

— Разве в ремесле человек образованный и грамотный не будет лучше невежды? — послышался хмельной смешок сира Ханте Уорна.

Да, точно он. Старина Уорн хмелел быстро: странно, что он еще в разуме, ведь застолье продолжается не один час.

— Чушь какая! — воскликнул Тандервойс. — Если в голове, скажем, у кузнеца только кузнечное дело, то и ковать он будет во сто крат лучше, нежели тот, чья голова забита мыслями об алфавите, цифрах, счете и всяких книгах. Это же неоспоримо!

Рыжебородый сир Ханте Уорн, известный тем, что во хмелю не стесняется отпускать самые колкие шутки в адрес не очень расположенных к этим шуткам людей, аж подпрыгнул на стуле и торопливо выпил еще вина, после чего вытер лицо рукавом расшитой золотом темно-зеленой туники.

— Вот, значит, как?! — заголосил он, видимо найдя очередной повод для шутки. — Следовательно, если бы славных воинов ордена с малых лет так опрометчиво не учили грамоте, счету и прочим наукам, что преподаются детям знатных особ, то они не попали бы так глупо на весенний лед Черного озера? Знали бы, что он имеет обыкновение весной ломаться, особенно под тяжестью бронированных коней и рыцарей?

Это уже была не просто шутка — особенно если учесть, что слышал ее Эродин Тандервойс, один из тех, кого скифарии взяли в плен на роковом озере. Князь Высогор знал, как унизить захватчиков после плена, и без того позорного: ведь в королевстве Гринвельд, особенно в Кабрийском ордене, скифариев считали варварами. Однако князь не стал четвертовать пленных, поджаривать на вертелах или делать сбрую для верховых медведей из кожи благородных рыцарей, как об этом болтали в Гринвельде. Он два года заставлял их трудиться в каменоломнях и на лесоповале, во имя восстановления того, что они разрушили во время своего бесславного захватнического похода, а потом, узнав о появлении в Гринвельде нового короля, послал ему предложение поменять пленных на мыло. После того Тандервойса и Брекенриджа с товарищами по несчастью стали втихую называть «мыльными рыцарями». Иные предпочли бы смерть такому унижению, однако Высогор казнил всего десять пленных, включая магистра ордена, — тех, кто был особо жесток к простым скифариям во время неудачного завоевания. Не менее унизительно было и то, что простых латников и кнехтов, которых силой погнали в зимний поход, скифарийский князь просто отпустил, сказав, что они вольны идти домой, ежели чувствуют в себе силы добраться до далекого Гринвельда. Многие понимали, что им придется пересечь выжженные нашествием земли, где озлобленные крестьяне могут просто изрубить их серпами да мотыгами. На лесных дорогах их могли поработить лихие люди или задрать свирепые хищники. А ведь дальше, на западе, за Змиевым валом, им предстояло пересечь бескрайний Змиев лес, где водилось не меньше зверья и встречались племена диких язычников. Однако многие решили рискнуть. Говорят, кто-то даже добрался до дома. А иные из кнехтов, понимая, какой путь им предстоит, попросились в подданные князя Высогора.

— Придержи свой беспечный язык, Уорн! — воскликнул, вскакивая, оскорбленный лорд Тандервойс.

— Что ты вообще знаешь о той битве, проклятый рыжебородый болтун? — злобно проговорил длинноволосый Матиас Губерту.

Это был еще один «мыльный рыцарь», которому, ко всему прочему, скифарии оставили на лице глубокий шрам. Когда вражеские латники доставали его багром из воды, то не проткнули плечо, как Роберту, а разорвали рот, лишив при этом еще и с полдюжины зубов. Едва ли это было сделано умышленно. Когда стало ясно, что предательский лед внезапно положил конец битве, а с ней и всему нашествию, скифарийские воеводы отдали команду спасать из ледяной воды тех врагов, кто не оказывает сопротивления. И теми же баграми, коими еще недавно стаскивали рыцарей с их коней, скифарии стали вылавливать тонущих. Кому-то при этом не повезло ко всем грядущим унижениям получить еще и увечья. Так и Губерту с тех пор приходилось прятать безобразный шрам за длинными черными волосами.

— Что я знаю? — продолжал сир Ханте Уорн. — Битву вашу я не видал, ибо дрался с другим врагом, который решил вторгнуться в оголенное вашим бездумным походом королевство с моря. Но наслышан, что вы рванулись клином по весеннему льду прямо в объятия огромного скифарийского медведя, распростершего свои могучие лапы по берегам того озера, к тому же разъяренного всеми бесчинствами, что вы творили в его берлоге! На его земле!

— Довольно! — прогрохотал лорд Тандервойс, и в его руках блеснул малый клинок. — Как я вижу, чертов шут, твоему языку тесно в хмельной голове! Так высунь его, и я отрежу лишнее!

«Чертов шут» — весьма обидное для высокородного человека оскорбление. Однако Ханте имел обыкновение лишь смеяться в ответ на такие реплики, особенно во хмелю. Что он сделал и сейчас, отпив еще вина.

Роберт Брекенридж нахмурился: очевидно, было пора вмешаться. Оружие гости сдали по прибытии, и теперь оно хранилось под замком, однако малые поясные клинки лордов были частью их одеяния, и их не принято было снимать на время застолья. Исключение составляли лишь визиты к королю, но там разрешалось иметь при себе двуручный меч, если не было особого запрета на всякое оружие. В великом чертоге Брекенвуда, наоборот, гости были лишены больших мечей, но в хмельных ссорах малый клинок куда опаснее. Не всякий заметит, как тот покинет ножны, и не всякий успеет что-то понять, прежде чем клинок вонзится в горло.

Роберт Брекенридж поднялся со своего почетного места, повернулся к гостям и трижды ударил серебряным кубком по столу, требуя внимания. Гости притихли: этикет обязывал слушать хозяина.

— Благородные лорды и рыцари! — воскликнул он своим хриплым голосом. — Я призываю вас к порядку и достоинству! Внемли моей просьбе, Эродин, сядь и верни свой клинок в ножны!

Тот недовольно взглянул на Роберта, однако повиновался.

— Вас же, сир Уорн, — Брекенридж устремил взор на Ханте, — я попрошу впредь наложить узду на ваше остроумие. Не забыли ли вы в хмельной неге, что и я, лорд великого дома Брекенриджей, являюсь тем, кого подобные вам величают «мыльными рыцарями»? Меня тоже восточный князь обменял на мыло, оценив мою жизнь и честь в сорок лавандовых кусков.

— Простите, Роберт, — замялся Ханте. — Я совсем иное…

— Я не держу зла и ваших извинений не требую, однако сейчас прошу не перебивать. Слова мои обращены ко всем и каждому. — Он окинул взглядом собрание. — Итак, несколько месяцев назад ко мне обратились с просьбой принять в замке ассамблею лордов. Это весьма почетная роль для любого дома. Мои земли уже третий год приносят небывало богатый урожай, леса дают много дичи, а рыбацкие сети доставляют даров от морского бога больше обычного. Следовательно, мне не в тягость прокормить собравшихся в моем доме благородных гостей, и я с удовольствием делю с вами пищу и вино. Однако вам не следует забывать, что ассамблея лордов — это не пьяный балаган в придорожном трактире. Мы здесь собрались ради обсуждения насущных дел, которые беспокоят вас, а значит, и меня. Ассамблея, конечно же, невозможна без споров, однако спорить подобает ради отыскания истины, а не ради оскорблений, ведущих к кровопролитным поединкам. Не забывайте о разнице между спором и склокой. Если вы не примете это простое правило, то я, по праву хозяина дома и сюзерена земель, на которых вы находитесь, эту ассамблею закрою.

Эродин Тандервойс снова поднялся:

— Мы чтим правила ассамблеи, и я прошу прощения у радушного хозяина. Даю слово, что если я и извлеку свой клинок вновь, то лишь для того, чтобы отрезать изрядный кусок от задницы вон того чудного кабанчика.

И лорд указал пальцем на крупную тушу жареного вепря с большим красным яблоком во рту. До этого блюда гости еще не добрались.

Все собравшиеся за столом засмеялись, и за смехом назревавший конфликт был забыт. Однако Роберт Брекенридж по опыту знал: ничто не проходит бесследно, и ссора Ханте с Эродином лишь отложена.

Тандервойс уселся на место, смех поутих, и тогда поднялся лорд Майрон Хонор. Он был еще не стар, лет тридцати с небольшим, но поседел еще в юности, и густые ослепительно-белые волосы обрамляли молодое, круглое и довольно-таки суровое лицо, ниспадая почти до плеч.

— Досточтимые лорды, — начал он. — Полагаю, необходимо обсудить перечень тревожащих нас вопросов и составить письмо на имя короля Хлодвига. Каждый из нас поставит подпись, чтобы государю было ведомо, сколько знатных домов королевства это беспокоит.

Люди снова оживились, чертог наполнился голосами.

— Отлично! — воскликнул Тиодор Свон. — Как раз составим для Гильома Блэйда список тех, кому надо отделить голову от туловища!

— С чего бы это? — послышался другой голос, обладатель которого Брекенриджу не был виден. — Ассамблеи лордов на то и проводятся, чтобы составить общее прошение в письменном виде для короля. Или мы посудачим тут, аки заговорщики, да разбредемся по своим поместьям?

— Здесь не просто обсуждение насущных проблем, — подал голос Тиодор Свон. — Нас всех здесь собрало недовольство реформами, которые замыслил Хлодвиг. Не думаю, что он обрадуется такому приему их со стороны своих вассалов.

— Это не повод лишать головы владык знатных домов, — заговорил Тристан Теней. — Вам известен характер нашего короля — это не Дэсмонд Эверрет, Хлодвиг не жесток. Он разумный и великодушный человек.

— И поэтому решил обложить нас налогами?! — послышался злой голос откуда-то с дальнего конца стола.

— Да не поэтому! Король Хлодвиг находит, что простолюдинам не повредит быть грамотнее. Это впоследствии может положительно сказаться на делах всего королевства.

— Это как же? Каким образом?

— Послушайте! — Ханте Уорн поднял ладони. — Вспомните, где были лучшие ремесленники в государстве — лучшие кузнецы, каменщики, конюшие, плотники, врачеватели, сапожники и портные. На Волчьем мысу. И ведь там каждый крестьянин был грамотен. Волчий народ всегда стремился к образованию.

— Вот именно! — рявкнул Тандервойс. — И оттого они во все времена были непокорными и своенравными. Оттого они не признавали королевских наместников на своей земле! Оттого мятеж, после которого король Леон Эверрет отменил в Гринвельде рабство, начался именно с Волчьих земель! Мы этого хотим? Чтоб всякая чернь от берегов океана Предела до Змиева леса стала походить на этих заносчивых оборотней?

— Да где теперь этот волчий народ? — послышался смешок. — Сгинули все, один возведенный и остался.

— А не потому ли они сгинули, что, когда Мамонтов остров высадил на мыс своих корсаров и мангусов, кто-то из вас и ваших латников был далеко на востоке, в скифарийских землях, а большинство оставшихся дожидалось, пока вражеские орды перережут жителей мыса? — нахмурился Уорн. Поводов для шуток он более не находил.

— Да и поделом им! Они сполна ответили за свой мятеж!

— От свидетелей мятежа, положившего конец рабству, на тот черный день осталась лишь горстка древних стариков! К чему надо было дать врагу извести их потомков?

— Поделом!

— А при чем тут новый налог?

Роберт стоя наблюдал за спором. Теперь голосили практически все, и сложно было уследить, кому какая реплика принадлежит. Однако крупной ссорой пока не пахло. И то хорошо…

— Да как при чем? Он хочет обобрать знатные дома и на эти средства прикармливать чернь! Чья лояльность ему нужна? Великих лордов или оборванцев?

— Дело не в лояльности, а в том, что он хочет поднять общий уровень культуры в государстве. Вы слышали об Артаксате? Там не только имеются бесплатные школы для простого люда, там каждый обязан обучиться грамоте! И лучшие шелка, фарфор, стекло и много чего еще делают они.

— Что нам Артаксата? Мы в Гринвельде живем! Кому не нравится, пусть отправляются в тот знойный край!

— Мы не о том говорим, лорды! Да, для нас вводится налог. Но разве мы мало даем подданным в своих землях? Если мои крестьяне потрудились на славу и собрали богатый урожай, то и их доля с этого урожая больше! Своим простолюдинам я позволяю в зимние месяцы бить дичь в моих лесах и отдавать мне лишь треть добычи. Я позволил им заключать браки по своему усмотрению. Перед началом и после конца полевых работ устраиваю для них праздник возле замка. Дни летнего и зимнего солнцестояния, Дни Новой Чаши они справляют на моей площади с моего позволения. Неужто этого мало?

— И я со своими поступаю так же!

— Но речь совсем о другом! В каждом феоде должна быть школа для простолюдинов.

— Зачем чернь грамоте учить? Чтоб они могли читать мои письма? Нет уж.

— Непонятная любовь короля к простолюдинам не знает границ! — Голос Тандервойса можно было узнать и среди тысяч. — Достаточно того, что он сделал лордом одного оборванца, да еще объявил его своей десницей!

— Я видел сира Нэйроса Вэйлорда в бою и дрался с ним плечом к плечу! Этот оборванец носит свой титул по праву! Он достоин его даже больше, чем иные высокородные болваны, которые заслужили отличия лишь тем, что вылезли между ног у знатной бабы от семени знатного франта!

— Кого ты имеешь в виду, черт возьми?

— Отчего ты так заершился, если считаешь себя достойным лордом?

— Что?

Брекенридж нахмурился. Кажется, опять назревает серьезный конфликт.

— Тише! — воскликнул он, воздев руки. — Я сказал, тишина!

Гости быстро замолкли и устремили взоры на хозяина.

— Слушайте меня, досточтимые лорды, — продолжал он тише. — Я не спорю с тем, что сир Вэйлорд доказал делом, мечом, отвагой и честью свое право называться лордом. Я не полагаю дурным, когда крестьянин или кузнец умеет читать, считать и писать. Также я не думаю, что новый налог станет непосильным бременем. Но каждый вправе рассуждать по-своему. Не будет ничего дурного в том, что вы составите письмо королю. Введет он новый налог — и все смолчат. Потом последует другой налог, и еще. Потому что молчим. Нет, я не считаю, будто король спит и видит, как бы побольше монет содрать со своих лордов. Но мнение своих вассалов на это счет Хлодвиг вправе знать. Как и мы вправе его высказать в официальном документе сегодняшней ассамблеи.

— Это еще не все, благородный Роберт. — Матиас Губерту поднялся. — Мы знаем, что Хлодвиг направил в Скифарию посланника, лорда Стоунтри Вудмара. Более того, три скифарийских князя едут в Артогно в качестве ее представителей в нашем королевстве. Не плевок ли это в лицо всем благородным рыцарям, что стерпели унижение плена? Не унижен ли ты, Роберт?

— Они варвары, но напали на них отчего-то мы, — снова раздался смешок Уорна. — Тогда кто мы?

— Я не с тобой говорю, рыжебородый! — рявкнул лорд Губерту.

— Меня не унижает решение короля забыть былую вражду со скифариями и утвердить мир. Что в том дурного? Наш зимний поход был роковой ошибкой. И король старается эту ошибку исправить.

— Он позволил их князю унизить нас и пошел на сговор с ним! — зашипел Матиас.

— Хлодвиг не преследовал цели унизить нас, когда согласился на этот обмен. Он хотел лишь вернуть лордов и рыцарей Гринвельда к родовым очагам.

— Мы вернулись униженными!

— Благородный Губерту, если тебе это настолько невыносимо, отчего ты не бросился на свой меч, как лорд Элиас Форрестол?

— К чему ты это, Роберт?

— Та война давно окончена. Но всем вам известно, что несколько раз за столетие холодные течения в океане Предела меняют направление и Странствующее королевство приближается к нашим берегам. А это неминуемая война. Странствующее королевство никогда не оставляло нам другого выбора. Последний раз течение менялось восемнадцать лет назад. Грядет новая война. Заручиться миром на востоке — весьма дальновидный шаг со стороны короля.

Великий чертог Брекенрока снова наполнился голосами спорящих: одни ругали короля без оглядки, другие горячо поддерживали, третьи были более осторожны в оценках. Были и такие, что не осуждали короля, лишь опасаясь доноса. И хотя времена Дэсмонда Эверрета давно прошли и Хлодвиг не унаследовал лютого и безжалостного нрава отца, многие хорошо помнили торчащие на пиках головы лордов, казненных по обвинению в измене.

А еще один человек находился за окном, там, где властвовала тьма, лишь слегка посеребренная ночным светилом. Он не был приглашен на ассамблею лордов, ибо не принадлежал к знати королевства. Однако он умел то, чего не умели все эти благородные особы: карабкаться по отвесным стенам с той же легкостью, как и ходить по ровной земле. Сейчас человек, одетый в черное, находился довольно высоко, у одной из дубовых перекладин, с которой свисало родовое знамя. Даже лицо его, вымазанное сажей, не выделялось в темноте. Он умело распределил вес и держался за серый камень Брекенрока буквально кончиками пальцев.

Таких, как он, учили не только бесшумно передвигаться, лазать по стенам, сливаться с мраком ночи или зеленью лесной чащи. Их еще учили четко запоминать все услышанное. И он слушал, ловя каждое слово, доносящееся из великого чертога. Сонм голосов сливался в сплошной гул, но он различал важные слова, запоминал названные имена.

Обостренное чутье вдруг заставило его повернуть голову. По ближайшему холму двигался одинокий всадник — похоже, стражник из ночного разъезда. Однако отчего-то он покинул товарищей и торопился куда-то на юг. В данный момент всадник смотрел именно на него — человека на стене. Неужели заметил? Человек на стене в мгновение ока оценил свой путь наверх, к этому окну, и уже знал, как в случае необходимости быстрее попасть вниз и дальше в лес. Ведь если его здесь застанут, то головы не сносить. И едва ли ему удастся избежать пыток и вопросов, кто он, откуда, зачем подслушивал.

Однако, как ни странно, всадник не поднял тревоги, хотя и продолжал пристально смотреть на человека на стене. Похоже, сам торопился убраться восвояси, словно ему тоже грозили пытки, неудобные вопросы и отсечение головы.

## ГЛАВА 4. Три князя, шепот братьев по мечу, юный принц и полнолуние

Двенадцать стальных подков звенели по мощенной камнем улице. Похоже, сей звук был приятен даже самим жеребцам невиданной в Гринвельде породы, которые то и дело с усилием стукали передними копытами по камню, изредка высекая искры. Кони были крупны и могучи, темно-рыжего окраса, с ногами заметно толще, чем у обычных скакунов. Нижняя часть ног казалась одетой в белые меховые чулки. Белоснежные хвосты, гривы, даже ресницы вокруг выразительных, умных черных глаз тоже поражали длиной и пышностью. Грива среднего жеребца была заплетена в семь кос с золотистыми лентами.

Всадники были под стать коням — рослые, плечистые, бородатые. На них были остроносые высокие сапоги, подвернутые у колен, белые бриджи, красные кафтаны, прикрытые черными кольчужными жилетами с золочеными дисками на груди, с изображением коловрата. Головы их венчали островерхие шлемы с козырьками и искусной чеканкой, за спинами висели двуручные мечи. На сетчатых попонах крепились щиты, тоже неизвестной в королевстве формы: они походили на перевернутую каплю и могли закрыть своих владельцев на две трети роста. Нижний край щитов был обит сталью и позволял при необходимости запросто заколоть даже медведя — вроде тех, что были изображены на этих щитах, черные, стоящие на двух лапах свирепые звери на серебристом поле. В правой руке каждый всадник держал копье с алым вымпелом у острия, также украшенным изображением медведя.

— Государь, у скифариев не бывает оруженосцев? — тихо спросил Вэйлорд у короля.

Они стояли на верхней ступени высокой лестницы, ведущей в главные ворота королевского замка. Ниже этих двоих на каждой из полусотни ступеней вытянулось по два гвардейца — слева и справа. Вот под арку, украшенную сверху бронзовыми пегасами, въехали три могучих гостя, а вслед за ними пять капитанов стражи, которым сир Вэйлорд поручил сопровождение скифариев.

— Как видишь, друг Нэй, с ними никого нет. Быть может, они их съели по дороге? — Хлодвиг тихо засмеялся в каштановые усы.

— Не думаю, что скифарии этим грешат, государь.

— А ты грешишь тем, что совершенно не понимаешь шуток. — Король осмотрел гвардейцев почетного караула: в изумрудного цвета плащах, с алыми щитами, украшенными золотыми коронованными пегасами. — Надеюсь, все стражники отобраны тобой лично?

— Нет нужды тревожиться. Никто из присутствующих здесь гвардейцев не состоит в родстве с участниками зимнего похода. И я отбирал их лично. Здесь нет людей, которые могли бы питать мстительные чувства к скифарийским князьям.

— Рад это слышать, друг мой. Хотелось бы обойтись без недоразумений.

— Уже одно то, что в столице Гринвельда оказались три вооруженных скифария, может привести к большим сложностям.

— Знаю. Но нам нужен прочный мир на востоке. И как прикажешь его достичь? Обмен послами — очень серьезный жест, говорящий о крепости уз.

— Государь, — Вэйлорд вздохнул и покачал головой, — восемнадцать лет — недостаточный срок, чтобы позабылись обиды и унижения. Как с их стороны, так и с нашей. Это внушает тревогу.

— Я знаю, восемнадцати лет мало, чтобы забыть ту войну. — Хлодвиг нахмурился. — Но Странствующее королевство не ждет. И колдуны Мамонтова острова тоже не будут ждать, когда перемрут все участники той войны с обеих сторон, чтобы их потомки смогли спокойно глядеть друг другу в глаза. Нам нужен этот мир.

— Что ты так распинаешься предо мной, государь? — тихо усмехнулся Вэйлорд. — Ты же король, а я лишь слуга.

— Ты как был чумазым кузнецом, так им и остался, думается мне порой, и башка у тебя что наковальня. Так и хочется иной раз двинуть по ней скипетром.

— По наковальне молотом бьют, ваше величество.

— Невероятное откровение…

Стоявшие у ворот горнисты затрубили в витые медные рога. Скифарии спешились: одновременно, одинаковыми движениями. Затем передали поводья своих великолепных коней подбежавшим пажам. Послы приблизились к ступеням лестницы, на вершине которой стояли два самых могущественных человека Гринвельда; держа левыми руками копья, скифарии прижали правые ладони к золотым коловратам на груди и слегка поклонились. Горнисты тут же смолкли.

— Здравствовать тебе желаем долгие лета, король Зленомира, — зычно проговорил тот, что в центре, с сильным акцентом.

— Что он сказал? — шепнул Вэйлорд. — Зленомира?

— Они так называют Гринвельд, — тихо пояснил Хлодвиг.

— Отчего так?

— Вот выпьешь с ними позже, так и спросишь. Не приставай. — Вслед за тем Хлодвиг развел руки и широко улыбнулся: — Рад приветствовать вас в столице Гринвельда, славном городе Артогно, благородные лорды.

Все трое скривились.

— Не лорды мы, король, — проговорил тот, что в центре. — Князья.

— Как вам угодно, друзья мои. Но и у нас не Зленомир, а Гринвельд.

Король стал неторопливо спускаться по ступеням, мантия зашелестела следом. Нэйрос проводил его взглядом и вспомнил, как однажды, еще когда Хлодвиг был принцем, он, его оруженосец, не удержался и наступил на мантию. После этого они крепко подрались, а потом долго смеялись, прикладывая кружки с холодным элем к подбитым скулам. В этот раз, наверное, не стоит наступать на мантию. Вэйлорд стал спускаться следом, сложив руки на рукояти и гарде меча, висевшего на поясе. Двуручный меч, который обыкновенно носил за спиной, он на сей раз оставил в покоях, выбрав оружие полегче и поудобней. К тому же здесь могло статься, что ему придется повернуться спиной к гостям. Конечно, король Хлодвиг вознамерился заключить прочный и долговечный мир со скифариями, но нельзя забывать, что всего один сарос [1]тому назад королевство Гринвельд и князья Скифарийских земель сошлись в жестокой схватке. Никто не поручился бы, что три гостя не вознамерятся убить нынешнего короля, сына того самого Дэсмонда, что благословил поход восемнадцатилетней давности.

— Легок ли был ваш путь, благородные князья? — спросил Хлодвиг, спустившись к гостям.

Вэйлорду это не нравилось. Не стоило, наверное, подходить к ним так близко. Он сжимал рукоять меча, готовый в любое мгновенье обнажить его.

— Легок, но долог, — кивнул тот, что в центре, самый высокий и самый старший.

По виду ему было за сорок — наверняка один из тех, что пустил войско ордена под лед. Волосы его, как и борода и брови, были цвета каштана, большие внимательные глаза черны как смоль. На левой высокой скуле виднелся глубокий рубец от старой раны — возможно, след гринвельдского оружия.

— Мое имя князь Добромеч. Я брат великого князя Высогора Черноозерного, владыки объединенных княжеств центральной Скифарии, — молвил он, строго глядя на короля Хлодвига.

Правитель Гринвельда был весьма высок, однако Добромеч возвышался над ним на пол головы. Выходит, это брат того самого князя, который восемнадцать лет назад устроил небывалый для Гринвельда погром на весеннем льду Черного озера. Того, кто затем менял плененных высокородных особ на мыло. Глядя на него, Вэйлорд понял, отчего скифариев постоянно отождествляют с медведями. Дело не только в их геральдической символике — Добромеч и сам напоминал свирепого зверя.

— Могу ли я считать, что титул вашего брата Высогора равен королевскому? — задал следующий вопрос король.

— Он верховный конунг скифарийской гардарики. Можешь величать его королем, если тебе так проще. — Добромеч продолжал пристально смотреть на Хлодвига, и Вэйлорду это совсем не нравилось. Как и речь скифария. Он, кажется, намекает, что титул короля ниже, чем его брата…

— Представьте мне своих спутников, князь, — предложил Хлодвиг, не уделяя внимания тем деталям, что так беспокоили Вэйлорда.

Правда, король уже был не столь беспечен, как в молодости, и, может быть, подмечал неприветливость старшего скифария, однако старался обойти тот камень преткновения, что давно лежал между их державами.

— Они и сами способны назваться. Чай, языки на месте, — хмыкнул Добромеч и поочередно взглянул на своих спутников.

— Я князь Вострогор, — кивнул королю человек лет тридцати трех, с черными как смоль волосами, такой же окладистой бородой и серыми глазами. Говорил он на языке Гринвельда значительно лучше Добромеча.

— Я князь Славнозар, — широко и открыто улыбнулся самый молодой из этой троицы. Ему, похоже, и тридцати еще не было, и на ту войну, что так хорошо помнилась их старшему, он мог попасть разве что отроком. Борода его была коротка и темнее соломенных прямых волос, ниспадающих до больших голубых глаз. — Я средний из сынов великого князя Высогора Черноозерного.

«Однако! — Левая бровь сира Вэйлорда поднялась. — Неужто Высогор так же жаждет этого примирения, как и Хлодвиг, если прислал сюда не просто высокородных особ своего государства, но самую близкую кровную родню? И это при том, что в Скифарию поехал лишь лорд одного из периферийных феодов, Стоунтри Вудмар с немногочисленной свитой».

— Что ж, друзья мои, добро пожаловать. Я — король Хлодвиг Четвертый, как вы уже поняли. Это, — он указал на спустившегося следом Вэйлорда, — моя правая рука и главный советник, благородный лорд Нэйрос Вэйлорд.

— Тот, что из простого люда? — Добромеч прищурился и бросил на Вэйлорда пристальный взгляд, лишь слегка кивнув. — Наслышаны мы о тебе от Вудмара.

— Любопытно, что он рассказывал обо мне? — тихо произнес Вэйлорд.

— Ничего такого, что помешало бы мне подать тебе руку, черный лорд, — хмыкнул Добромеч и выставил свою огромную, поросшую тонким волосом длань.

Оставив левую руку на гарде меча, Вэйлорд протянул правую, и они обменялись рукопожатием.

— Значит, вы встретили нашего доброго лорда Стоунтри по пути в Артогно? — спросил король.

— Аккурат на меже. В главной цитадели Змиева вала разделили мы с ним трапезу и побеседовали душевно.

— Лорд Стоунтри Вудмар — из наиболее просвещенных и ученых людей моей знати, — улыбнулся Хлодвиг. — Надеюсь, он оставил о себе добрые впечатления и придется по нраву вашему великому князю.

— Пить он не умеет совершенно, — усмехнулся злорадно старший князь. — После третьего жбана ячменного захмелел безмерно. А так добрый малый. Но за нутро его опасаемся. Кубки в трапезной великого князя Высогора поболее будут, нежели в корчме главной цитадели.

— Авось справится! — засмеялся Хлодвиг.

— Авось, — кивнул князь.

Король вздохнул и в очередной раз осмотрел гостей. Как видно, пора переходить к более деликатной теме разговора.

— Полагаю, лорд Вудмар известил вас о некоторых сложностях, — начал он. — Не было бы для меня большей радости, чем устроить пир в честь визита благородных князей…

— Однако мы понимаем, что вам это не с руки, — усмехнулся Добромеч и погладил бороду. — На пир ведь придется пригласить и свою знать. И наверняка найдутся среди них те, что по нелепой случайности выжили после удара кистенем, что нанесла вот эта рука. — И он поднял могучий кулак. — За вашего Вудмара опасаться не стоит. Мы победили в той войне, вы проиграли. А вот вашим обиженным и оскорбленным неудачей лордам будет весьма неприятно видеть нас. Нам на их неприязнь плюнуть да растереть. Но на тебя, король, они потом будут смотреть косо.

— Так я могу надеяться, что с вашей стороны не будет обиды, если от пира придется воздержаться?

— Не тревожься, Хлодвиг. Ни к чему нам пир. Тем паче, как Стоунтри поведал нам, у вас знать не знают, что такое борщ, окрошка и квас. А что за стол без этих яств и напитков?

Вэйлорд нахмурился: эти названия подошли бы для каких-нибудь неведомых недугов.

— Признаться, не слыхивал, — улыбнулся Хлодвиг.

— Тогда пусть твои люди укажут нам путь к кухне и представят поваров. А мы уж их сами научим.

Добромеч панибратски похлопал государя по плечу; Нэйрос хотел сделать замечание и осадить не знакомого с придворным этикетом князя, однако Хлодвиг наступил ему на ногу, предупреждая попытки хмурой десницы выплеснуть свое недовольство.

— Я очень дорожу обслугой дворца, друзья мои, — улыбаясь, произнес правитель Гринвельда. — И поварами в том числе. Надеюсь, учить вы их будете без помощи кистеня?

— Не привез с собой! — залился смехом Добромеч, и его спутники подхватили.

— На том и порешим. В таком случае сегодня вы ознакомитесь с кухней, поведаете моим поварам о ваших предпочтениях и отдохнете с дальней дороги. А завтра я представлю вас своей семье и советникам. Лорд Вэйлорд проводит вас на кухню и покажет вам ваши покои.

Сказав это, Хлодвиг развернулся и, вперив взгляд в Вэйлорда, почти беззвучно прошептал:

— Будь почтительным, Нэй.

— Да, государь. — Он кивнул и добавил громче: — Ступайте за мной, князья.

Он зашагал вверх по ступеням, не забывая при этом держать руку на мече и краем глаза присматривать за тенями гостей: жаркое летнее солнце светило в спину. Нет, скифарии спокойно идут следом и, похоже, ничего не замышляют. Он слышал разное о далеком восточном народе, который многие считали варварским, — и хорошего, и плохого. Рассказывали, что им не чуждо понятие чести, благородство и благоразумие. Самому Вэйлорду не довелось участвовать в той войне, и он был рад этому. Но не из-за страха, а просто он не понимал ее смысла. Зачем ордену вздумалось отправить войска на восток, когда с запада, из-за Жертвенного моря, в любое время могли нагрянуть враги с Мамонтова острова или из Странствующего королевства корсаров? Зачем рыцарям покорять земли за Змиевым лесом, тогда как сам Змиев лес и его многочисленные племена были частью Гринвельда лишь номинально, а на деле жили сами по себе и даже провозглашали собственных варварских королей? Ответа он не знал и оттого считал всю ту войну неимоверной глупостью как магистров Кабрийского ордена, так и покойного короля Дэсмонда Эверрета. К скифариям он никогда не питал неприязни, а к многочисленным историям об их жутких нечеловеческих обычаях относился с немалым сомнением. Но сир Нэйрос Вэйлорд не был бы собой, если бы позволил себе расслабиться и не ждать подвоха. Он правая рука короля и несет ответственность за сохранение мира в королевстве и тем более в Артогно. Он должен быть готов ко всему, даже к тому, чего практически не может быть.

— Благородные князья, могу ли спросить вас кое о чем? — произнес Вэйлорд, продолжая наблюдать за качающимися тенями идущих следом.

— Конечно, черный лорд, вопрошай, о чем пожелаешь, — отозвался глубокий голос князя Добромеча.

Однако как он подхватил это прозвище — «черный лорд», данное кем-то давно Нэйросу за его обыкновение носить черные одеяния и доспехи? Неужто во хмелю добродушный старик Вудмар поведал им? Конечно, не так оскорбительно, как «возведенный», но все же…

— Благодарю. — Он слегка кивнул теням. — Во время вашего пути от Змиева вала, через Змиев лес, не досаждали вам тамошние племена?

— Не было никаких племен, лорд. Мы шли по Белому тракту с отрядом ваших латников, что сопровождал до межи Стоунтри Вудмара.

Что ж, это было разумно. Еще во времена Албоина Шестого, деда нынешнего короля, вырубили лес на полмили по обе стороны Белого тракта, даже пни выкорчевали и сожгли, землю посыпали солью и поставили частокол, наклоненный к лесу. Засады там не устроить. Король Албоин некогда собирался покорить тот лес, размерами почти не уступающий самому Гринвельду. Вождей племен он намеревался титуловать и назначить королевскими наместниками, дать начало строительству городов. Однако сделать этого он не успел, а Дэсмонд, его сын и наследник, по причине жестокого нрава не желал даже думать о том, чтобы сделать лесных дикарей лордами королевства. Белый тракт Албоина так и остался недостроенным, а ведь он должен был достигать самого вала, за которым начинались скифарийские земли. Сто лиг глухого леса им все же пришлось пересечь, пока не появилась та самая дорога, стрелой пронзающая гущу многовековых деревьев.

— Что ж, дорогие гости, я этому рад. Но я слышал, что с некоторых пор в окрестностях Белого тракта орудует некая банда, до того прославившаяся, что менестрели о ней уже баллады слагают.

— Что же это за разбойники такие, если менестрели поют не о наградах за их головы, а об их славных делах? — усмехнулся Добромеч.

— Простой люд любит такие истории, а менестрели поют то, что от них желают услышать.

— Простой люд? — В голосе старшего князя снова послышалась усмешка. — А как же ты? Ты разве не из простого люда?

— Я чту закон. — Вэйлорд замедлил шаг и обернулся. — И закон представляю, — строго добавил он. — Не думаю, что князья скифариев похвалят банду, попирающую законы, даже если ваши песенники будут слагать о ней многостишия для развлечения ваших подданных.

— Да ты не серчай, черный лорд, — засмеялся Добромеч, положив ему руку на плечо. — Никаких разбойников мы не встречали. Но попались нам два странника-пилигрима, отец да отрок. Аккурат когда мы привал устроили, на перепелов поохотиться. Пригласили мы и путников к нашему костру да угощенью. Поведали они, что тремя днями ранее, на западе, где посыпанная солью земля все же проросла молодыми соснами, напали на них разбойники. Но крови не пролили — окружили, луками да стрелами похваляясь. Насмехались и говорили, что за проход по сей дороге надобно платить лесному королю Роберту, что вместо короны носит зеленый капюшон…

— Роб в капюшоне? — нахмурился Вэйлорд.

Это прозвище он уже слышал. И не раз.

— Да, так они сказали. — Князь кивнул. — Путники спросили разбойников, кто же из них тот король? Каждый из двух дюжин лихих людей по очереди ответил, что это он. И смеялись при этом. Старший путник заявил, что денег у них нет и платить нечем. Тогда один из разбойников сказал, что если бы каждое слово каждого человека было правдивым, то не было бы в мире места разбою и палачам. А сам Первобог спустился бы на землю и обнял бы всех на радости такой. Они обыскали путников и никаких ценностей не нашли. Убедились, что не лгут пилигримы. Тогда разбойники завязали им глаза и куда-то повели. Те уж подумали, что на смерть. Но оказались в пещере обжитой, где даже плач младенцев слышен был и песни матерей.

— Вот как?

— Да. И как думаешь, что сделали разбойники потом?

— Коль уж вы разговаривали с путниками три дня спустя, то явно не убили.

— Верно глаголешь, лорд! — засмеялся Добромеч. — Они путников накормили, дали им испить вина, умыться в горячем источнике и оставили ночевать. А на другой день снова завязали им глаза, и оказались путники на том самом месте, откуда их увели, но уже не было вокруг никаких разбойников. А в своих мешках дорожных они нашли свежую солонину и пригоршню монет. Потом свист услышали из леса и окрик: «Восславьте, люди добрые, великодушие и щедрость лесного короля Роберта, что вместо короны носит зеленый капюшон!» А ты говоришь, разбойники и беззаконие!

— Эта история скорее о благочестивых клирах, но не о лихих людях с большой дороги, — с сомнением проговорил Вэйлорд.

Хотя известное имя все же настораживало.

— Может, и так, черный лорд. Только где ты видел клиров, что носят на поясах мечи, за спиной колчаны стрел, а сами играют на тетиве луков, что те менестрели на лютнях?

— Так-то оно так. Но куда направлялись те путники? Не были ли они лазутчиками разбойников, не стремились ли выведать вашу силу и численность?

— Поди их разбери. На лбу ведь рунами не выведено, кто они есть. Сказали, что путь держат на восток, в Скифарию.

— А зачем?

— Я же сказал, пилигримы они. А этим босоногим бездельникам все одно, куда путь держать. Лишь бы по миру ходить.

— Что ж, благодарю за любопытную историю. Кстати, откуда вам язык наш так хорошо известен? Кто обучал вас гринвельдской речи?

— Да вот твои намыленные рыцари и обучали, пока в полоне нашем отдыхали! — громко засмеялся Добромеч, и его спутники снова поддержали веселье.

Они уже достигли верхней ступени, и Вэйлорд резко развернулся. Теперь он мог взирать на трех великанов сверху вниз.

— Благородные князья, должен ли я напомнить вам, что война, неразумная с нашей стороны, окончена уже очень давно? Что вы посланники мира? Что ваши упоминания о «мыльных рыцарях» и радости победы никоим образом не смогут послужить делу мира, но обильно удобрят землю для новых всходов старой вражды?

Старший князь перестал смеяться. Сделав серьезное лицо, он поднялся на верхнюю ступень и теперь высился над Вэйлордом, будто громадный медведь.

— Не должен, черный лорд. Память у нас, хвала небесам, отменная. Мы помним, для чего мы здесь. Как помним разорение и запах мертвечины там, где прошли ваши лорды. Помним поруганных дев и затравленных да забавы ради разорванных охотничьими мастифами детей. Мы все помним.

— Ваши страдания не отомщены? — Вэйлорд не спасовал перед рослым скифарием и холодно смотрел волчьим взглядом в глаза Добромеча. — Да или нет?

— Отомщены, — после некоторого молчания молвил князь.

— Так мы будем ворошить прошлое или строить будущее?

— А этот ваш Стоунтри Вудмар правду сказал. — Кривая ухмылка исказила лицо скифария.

— О чем? — Нэйрос не сводил с него взгляда.

— О том, что благородное происхождение не способно наделить благородством, но благородное сердце боги могут вложить и в грудь простолюдина.

— Это ты к чему, князь?

— Это я о тебе, лорд. — Сказав это, Добромеч вдруг засмеялся, приобнял огромной рукой Вэйлорда за плечи, развернул и двинулся с ним вместе дальше, приговаривая: — Давай уже, мой угрюмый брат, покажи нам кухню. Жрать охота, мочи нет!

Кажется, лорд Брекенридж рассказывал, что если скифарий назовет кого-то братом, это значит очень много…

* * *

Провожая взглядом гостей и свою десницу, как всегда мрачного и настороженного Нэйроса, король Хлодвиг жестом подозвал капитана стражи. Мартиан Ариперт, старший сын лорда Дориана Ариперта, был еще молод, всего двадцати шести лет, и хорош собой: с густой золотистой шевелюрой и заметным издали родимым пятном над правым уголком рта. Одно время король косо на него поглядывал, опасаясь, что принцесса Элисса воспылает к нему страстью. К тому же при дворе ходили слухи об интересе некоторых особ к Мартиану. Однако чересчур официальные манеры сира Ариперта никак не могли понравиться Элиссе, которая всегда высмеивала этикет. Принцессе этот молодой человек казался глупым, а глупость, выдаваемую за благородное воспитание, она особенно не выносила. Однако Хлодвиг вовсе не считал Мартиана глупым: обладая безупречной исполнительностью, трудно проявить самостоятельность.

— Что скажешь, Ариперт? — Король кивком указал в спину уходящих.

— Варвары, ваше величество, — коротко отозвался Мартиан.

— Отчего же? — нахмурился король.

— Они совсем не такие, как мы, ваше величество.

— М-да, убедил. — Хлодвиг потер ладонью лоб. — А не думал ли ты, молодой рыцарь, что они сами нас считают варварами?

— Но почему, государь? — Лицо Мартиана отобразило почти детское недоумение. Может, Элисса права, отказывая ему в наличии ума?

— Потому что у нас знать не знают, что такое борщ, окрошка и квас.

— Простите, не понял… — Бедный капитан гвардии аж вспотел.

— Да и кем еще им нас считать после того нашествия и всех бед, которые мы принесли их земле?

— Ваше величество, я…

— Ты мне лучше доложи, где Леон? Твои люди нашли его? Сегодня он имел наглость пропустить и прием лорда Хайдамара, и встречу скифарийских князей. Доколе это будет продолжаться? Где он? — Голос и взгляд Хлодвига выдавали явное раздражение.

— Ваше величество, мои люди обыскивали весь город с самого утра. Потом…

— Говори!

— Потом слух дошел, что в тупике улицы Роз происходит небывалое веселье.

— Улица Роз! — прорычал Хлодвиг.

— Мои люди наведались туда. Выяснилось, что его высочество там был и покинул… заведение… мамаши Сиргаритки… — Ариперт стал запинаться.

— Прекрати мямлить, капитан, будто юнец, впервые увидавший голую девицу. Будто вы не вылезли именно оттуда и не кормили вас во младенчестве именно такими титьками! Если ты опасаешься обмочиться при произнесении таких слов, как «бордель» и «шлюхи», что с тобой станется в бою, когда, о боги, кто-то чем-то попытается тебя проткнуть?!

Тут, конечно, правитель Гринвельда погорячился и понимал это. Молодой Ариперт не бывал, правда, в настоящем бою, но уже снискал славу в дюжине турниров, где проявил отвагу и доблесть.

— Да, ваше величество, простите, ваше…

— Где сейчас принц?!

— Мы продолжаем искать.

— Уже пора не искать, а найти, черт вас всех раздери! Клянусь каждым из двенадцати бестолочей, что рухнули с небес на своих колесницах, если во время ужина Леон не будет сидеть в трапезной напротив меня, я вам всем напомню, что я сын того самого короля Дэсмонда Эверрета, который частенько развешивал головы тех, кто его прогневал, на пиках вокруг дворца!

* * *

Солнце, колесница Первобога, держало путь на закат. Дневная жара миновала, сменившись ласковым теплом. По земле протянулись тени, а Слезная бухта, спокойная в безветрии, мерцала мириадами бриллиантовых бликов на мелкой ряби. Вдали на фоне заката темнели рыбацкие лодки. Колокол дворцовой башни вестников прозвонил восемь раз, разогнав собравшихся в колокольне чаек, что свысока наблюдали за приближающимися к пристани шхунами. Их сменили голуби, твердо намеренные не уступить это место чайкам — пока те не вернутся, конечно. Итак, уже восемь часов вечера. Король Хлодвиг бросил нетерпеливый взгляд на лысеющего стольника, следящего за сервировкой ужина. Тот тихо отдавал распоряжения чашникам, которые торопливо раскладывали блюда и периодически подавали их трем придворным пробникам. Из-за этих пробников и затягивалась всегда подготовка к трапезе. Эти три человека должны были отведать от каждого из блюд и напитков, а затем уйти из трапезной живыми, чтобы королевская семья могла начать прием пищи. Хлодвиг некогда хотел упразднить их должность, но лорд Нэйрос Вэйлорд упорно противился этой идее.

— Упраздни тогда и меня, наивный легковерный дурак! — воскликнул он тогда в сердцах.

— Ты забываешься, волчья твоя душа! — рявкнул в ответ король.

— Отчего бы мне не назвать дураком короля, который думает, будто никто в этом мире не желает его смерти? — продолжал Вэйлорд. — Даже боги когда-то передрались!

В итоге Хлодвиг согласился оставить при себе пробников пищи, пообещав тем не менее врезать Нэйросу по уху, если тот снова назовет его дураком. На это Нэйрос ответил, что способность короля дать по уху говорит о том, что король еще жив, а это все, что ему нужно. А потом добавил, что ежели король его ударит, то и он королю всыплет, как в старые добрые времена. На том и порешили.

Раздраженный король, раскачиваясь с пяток на носки у окна и глядя на закат, не выдержал и подошел к столу.

— Долго еще, черт вас дери? — проворчал он, взяв серебряную тарелку с оливками.

— Еще два блюда и три напитка, государь, — кивнул пожилой стольник, бывший на этой должности еще при Дэсмонде. — А потом надо выждать четверть часа и убедиться, что пробники живы.

Хлодвиг отправил в рот оливку и уставился на троицу пробников.

— По их виду можно сказать, что они с неделю как померли. В чем дело, любезные?

— Ваше величество, они объелись. Сегодня много блюд.

— Ну, званый обед по случаю намечавшейся помолвки моей дочери с лордом Хайдамаром не состоялся. — Король пожал могучими плечами, поедая очередную оливку. — Не пропадать же всему тому добру, что приготовили.

— Простите, государь, но вы ведь все это не съедите.

— Да что ты? Ну конечно, не съем. Сегодня с нами ужинает сир Вэйлорд. А после нашей трапезы позовешь сюда прислугу.

— Но это королевская трапезная, ваше величество! — запротестовал стольник.

— Ну, они же не гадить здесь будут, черт тебя дери! Или я заставлю тебя все это слопать и тем трем мясным бочонкам тоже велю присоединиться!

Пробники действительно были толсты. Даже чрезмерно, все как один. Наверное, в ближайшее время следует отправить их на заслуженный отдых и поискать других, помоложе, еще не превратившихся в ходячий монумент пороку чревоугодия.

Окинув всех недовольным взглядом, король вернулся к большому арочному окну и снова устремил взор на Слезную бухту. Отправив в рот еще одну оливку, стал тихо напевать:

Мы простые рыбаки,
От престола далеки.
Нам бы двух сирен добыть
И с друзьями разделить…

— Я пришел, государь, — послышался голос за левым плечом.

Нэйрос появился, как это он умел, совершенно неожиданно и беззвучно. А еще пахнуло крепким вином.

— Опаздываешь, волчья душа. — Король обернулся.

— Прости. Князья. — Нэй пожал плечами. Доспехи он снял и был сейчас в черной рубахе, с поясом из кожи пеших драконов, с кинжалом в ножнах.

— Что за вид у тебя, словно у разбойника?

— Жарко и душно, государь.

— Допустим. Но отчего так вином разит? Ты пьян, что ли?

— Хлодвиг, помилуй, когда ты меня пьяным видел?

— Видел, представь. Ты просто не помнишь. И ты не ответил, Нэй. Почему так разит вином?

— Ну, отвел я скифариев на кухню. Они принялись поварам объяснять, что предпочитают к столу. Учить новым рецептам. Их Добромеч даже сам взялся шинковать и варить. А потом этот… Вострогор который, увидал в углу бочку старого доброго вина. И тут началось…

— Пострадавших нет? — Король ухмыльнулся и поднял левую бровь.

— Нет. Они потом песни горланили свои. А затем я отвел их в покои.

— Ясно. Оливок хочешь? — Хлодвиг качнул перед Нэйросом тарелкой.

— Благодарю, государь, но нет. Ты же знаешь, не люблю я оливки.

— Вот и славно. Мне больше достанется. — Король выплюнул косточку в окно. — Леон объявился?

— Да. — Вэйлорд кивнул. — Он в конюшне сейчас. Ругается с конюхом.

— Отчего же?

— Кобыла принца в охоте, как оказалось. А конюх не предупредил. И пока принц предавался беспутству на улице Роз, его кобыла находилась в стойле дома Сиргаритки. Ну и за то время три жеребца на нее запрыгнули. Породу попортили.

Очередная косточка полетела в окно.

— А этот царственный жеребец на скольких запрыгнул за то время, пока его кобыла утоляла свою охоту, он не упомянул? — зло проговорил король.

— Об этом умолчал. — Смешок вырвался из уст Нэйроса. — Но как встречу Сиргаритку, спрошу и об этом.

Хлодвиг взглянул на него сверху вниз:

— Ты думаешь, меня это веселит, волчья душа? — Еще одна косточка полетела в окно, прямиком в яблоневый сад, что разбил под окнами трапезной еще Албоин Шестой.

— Послушай, Хлодвиг. Мы ведь тоже были молодые. И тоже совершали массу поступков, коими гордиться и тогда не могли, а теперь и подавно.

— Но не до такой степени. В его годы я уже вернулся с войны и был женат.

— И стал женат, — вздохнул Вэйлорд как-то мрачно. — Я помню. Но сейчас войны, хвала богам, нет.

Хлодвиг снова взглянул на своего собрата по мечу, но промолчал.

— Тогда другое время было, государь.

— Как думаешь, может, в свете задуманных мною реформ запретить публичные дома? Ну, хотя бы в столице. Или народ мне этого не простит? — Последнюю фразу король сопроводил смешком и чуть не проглотил косточку.

— Я так точно не прощу, — хмыкнул черный лорд, потирая подбородок.

— Вот от тебя-то он и набрался дурного, волчья душа.

— Я учил его только владеть мечом и арбалетом, государь.

Король снова сплюнул и хотел было еще что-то сказать, но снизу послышался жалобный старческий окрик:

— Ваше величество! Что же вы делаете! Это ведь яблоневый сад! Зачем вы здесь сеете оливковые косточки?

Два собрата по мечу глянули под окно. Футах в тридцати внизу стоял королевский садовник Мортимер Фиш в своем неизменном сером балахоне. Древний старик с остатками длинных седых волос вокруг блестящей плеши опирался на сучковатый посох и смотрел на коротко остриженную траву, усыпанную оливковыми косточками.

— Это не я, Мортимер. Это все лорд Вэйлорд! — Король глянул на товарища. — Что ж ты делаешь, пьяница.

— Очень смешно…

— Ваше величество! — заскулил внизу Фиш. — Зачем вы так говорите? А то я не знаю, что сир Вэйлорд терпеть не может оливок!

— Ты не помнишь, сколько ему лет? — тихо спросил Хлодвиг.

— Не помню, государь, но думается мне, он бродил тут, будучи седым, еще в те времена, когда сам Артогно верхом на своем белом мамонте объезжал земли Гринвельда в поисках места для столицы нового королевства.

— Эй, Мортимер! — крикнул король вниз.

— Да, ваше величество! — отозвался старик.

— Расскажи про царствование короля Сигиберта!

Мортимер Фиш задумчиво уставился в небо, потирая костлявой рукой лысину. Затем растерянно проговорил:

— Ваше величество, но последний король Гринвельда, носящий это имя, царствовал три века назад.

— Я знаю, Мортимер! Оттого и спрашиваю про него у тебя!

— И ты еще упрекаешь принца Леона? — фыркнул Нэйрос. — Сам все никак не повзрослеешь.

— Ваше величество, даже ваш отец, Дэсмонд, не позволял себе так смеяться надо мной. — Поняв шутку, старик разобиделся. — Уж его-то я помню.

— Я тоже помню, Мортимер! — крикнул король и добавил уже тише: — Он не шутил. Он рубил головы. И ты бы с ним не бранился из-за косточек. Ладно! Ступай! Я больше не буду!

Садовник поковылял прочь, что-то тихо бормоча себе под нос и стеная от шутки короля.

— О чем ты пошептаться хотел, государь? — Вэйлорд уселся на подоконник, подставив спину лучам заходящего солнца.

Хлодвиг обернулся, жуя оливку. Обслуга трапезной достаточно далеко, и можно вести разговор о делах сокровенных, без опаски, что кто-то подслушает.

— Вообще, старый друг, я рассчитывал, что при нашем разговоре ты будешь трезвым.

— Я трезв, как уже говорил. Итак, что за дело?

— Ты ведь знаешь, Нэй, об этой забавной черте династии Эверретов?

— Темный и светлый? — Вэйлорд усмехнулся. — Кто не ведает об этом? Такого больше нигде не сыскать.

— Верно. Мой отец, Дэсмонд, был жестоким королем. И это все хорошо помнят. Две войны, множество казней. Может, сейчас и побаиваются писать о нем в летописях как о кровавом деспоте, но знают-то это все. А вот его отец и мой дед, Албоин Шестой, был человеком просвещенным. Он хотел узаконить власть вождей лесных племен, проложить Белый тракт до Скифарии и установить с ней прочный мир и торговлю. И простой люд его любил. Царствование Албоина было долгим и мирным. Отец его, Леон Второй, был характера иного: жесток, высокомерен. При нем бремя простого народа стало непосильным, а когда он попытался закрепостить твое волчье племя, вспыхнул мятеж.

— Я помню, государь.

— Не сбивай меня с мысли. Так вот. Мятеж окончился уступками, и рабство отменили. Но, по большому счету, лишь слово «раб» перешло в разряд ругательных, а для простолюдинов мало что изменилось. Их стало нельзя покупать и продавать, но один лорд по-прежнему может передать своих подданных другому, нельзя лишь разлучать тех, кто состоит в родстве и браке. Вроде и должны запомнить Леона Второго как избавителя от оков рабства, но помнят его как жестокого тирана. А тот, что предшествовал тирану, был светел и благороден — Хлодвиг Третий, отец Леона Второго. Он построил Дом Наук в Артогно и королевскую библиотеку в каждом из больших городов. Велел вырыть под столицей систему сточных каналов, чтоб нечистоты сразу уходили в море. И с тех пор как его замысел был воплощен, в городе не случилось ни одной эпидемии.

— Однако рабство он отменять и не думал. — Нэйрос горько усмехнулся.

— Какой король способен направить против себя мечи собственной знати? Только безумец. Я благодарю своего предка, злобного Леона Второго, что избавил меня от этой ноши. Но вот ведь какая штука мне не дает покоя. Ты же знаешь, что королем после Дэсмонда должен был стать не я, а принц Горан, мой старший брат.

— Благородный Горан пал в бою на Мамонтовом острове, — вздохнул Нэйрос. — И с ним сложили бы головы и мы, если бы он не приказал нам с тобой взять отряд латников и вызволить из ловушки сира Гильома Блэйда с его людьми. А может, и нет. Возможно, если бы мы тогда остались с Гораном, то выжили бы все. Но, как бы то ни было, трон по праву наследования перешел к тебе, государь.

— Это все я знаю. Но ведь королем должен был стать Горан. А каким бы он был? Мне он приходился братом. Мне сложно судить. Он мог стать славным, добрым и великим королем? Ведь после нашего отца, обагрившего руки в крови казненных, должен был прийти именно такой.

— Твой брат был смел без меры. Отчаян и силен. Но он был жесток, если ты не заметил, хоть и не настолько, как Дэсмонд. И ко мне он относился не так сурово, как твой отец. Но я думаю, что ты истинно добрый и мудрый правитель.

— Льстец, — фыркнул Хлодвиг.

— В этом меня никто и никогда не упрекал.

— Ну, будет тебе. Однако каким я останусь в памяти потомков? Я хочу дать простому люду школы, насытить их жажду знаний. Завоеватели всегда угоняют в рабство самых искусных ремесленников или убивают их. Трудно восполнить такие потери после войны. А война близка.

— Ты одержим мыслями о войне. Не всегда смена течения в океане Предела приводила к открытому вторжению.

— Не всегда, — кивнул король. — Однако стычки были каждый раз, так или иначе. Но кто сказал, что этого не случится вновь? Мы пожгли и разрушили верфи на острове, уничтожили боры корабельных сосен, нанесли немалый урон колдунам. Но прошло восемнадцать лет, а течение уже поменяло направление.

— С чего ты взял, государь?

— А вот послушай. Ты ведь помнишь лорда Брекенриджа?

Нэйрос кивнул. Конечно, он помнил лорда одного из больших домов королевства. Когда Кабрийский орден, а с ними многие из прочей знати, отправился завоевывать Скифарию, молодой Роберт Брекенридж состоял в его рядах. Его сыновья, Гай и Вилор, были совсем детьми, и управлять родовыми землями остался его младший брат Эдвин. И Эдвин Брекенридж оказался единственным из лордов ближайших к Волчьему мысу территорий, который собрал войско и двинулся на мыс отражать нашествие корсаров Мамонтова острова, пока было еще не поздно. Другие лорды, питая нескрываемую неприязнь к так называемому волчьему народу, выжидали. Пусть корсары убивают свободолюбивых жителей мыса, и пусть они, в свою очередь, проливают кровь корсаров. Но Эдвин не стал ждать — двинулся на помощь и погиб в неравной схватке. И тогда король Дэсмонд в очередной раз позволил себе разгневаться. Его супруга-королева, носящая имя Эолинн, мать Хлодвига и Горана, являлась родной теткой Роберта и Эдвина Брекенриджей. Гибель племянника глубоко поразила королеву. А Дэсмонд, при всех своих недостатках, обладал тем не менее такой добродетелью, как безмерная и страстная любовь к супруге. После гибели Эдвина король приказал лордам снаряжать войско и идти на Волчий мыс отражать нашествие, а затем плыть на Мамонтов остров, пока это позволяло течение, и нести туда возмездие. Однако для волчьего народа и для Эдвина уже было поздно.

— Отчего мне его забыть? Он один из немногих, кто не считает возведение в лорды кузнеца чем-то постыдным.

— А тех, кто с презрением обзывает тебя возведенным, ты тоже помнишь? — Хлодвиг усмехнулся.

— Будь уверен, государь. Я должен помнить тех, кто относится ко мне дружелюбно, чтобы знать, на кого можно опереться в трудный час. А врагов я должен помнить, чтобы по возможности предотвратить приход этого трудного часа.

— Умно. Однако не об этом речь. Сегодня вестник принес пару грамот из Брекенрока. Одна из них — петиция ассамблеи лордов.

— Вот как? О чем речь?

— Чуть позже, Нэй. Вторая бумага содержит информацию иного рода. Несколько дней назад пропал конный латник из стражи Брекенрока. Подумали, дезертировал. Хотя с чего бы: у Роберта добрые земли и хорошие урожаи уже третий год. Его латники живут сытно и тепло, несмотря на близость моря, из которого нам постоянно приходится ждать беды. Латника начали искать — прочесывали окрестности, расспрашивали людей. И нашли в нескольких милях севернее замка, прямо на берегу Жертвенного моря, лодку-долбленку из краснолистого тиса.

— Краснолистый тис? — Нэйрос нахмурился. — Но такое дерево в Гринвельде не растет уже лет четыреста.

— Как и мамонты более здесь не водятся, — кивнул Хлодвиг. — Но все это еще есть на Мамонтовом острове. Ты и сам видел эти могучие деревья, которые начали расти за много тысяч лет до войны богов. Следовательно, лодка с острова.

— И каковы ее размеры? Не указано в письме?

— Указано. На одного человека.

— Но позволь, государь, даже если течение сменилось и благоприятствует движению флота к нашим берегам, нельзя на лодке просто взять и пересечь Жертвенное море. Это же одноместная долбленка, не парусный ял и не двадцативесельная галера.

— А кто сказал, что лодка самостоятельно пересекла море? Под покровом ночи или тумана мог приблизиться корабль и спустить эту лодку с одним человеком на воду, дабы он достиг берега незамеченным. Но даже галера на две сотни весел не способна преодолеть течение, что идет с океана Предела в море, а затем огибает Мамонтов остров. Она не смогла бы приблизиться и спустить лодку на воду, если бы течение не изменилось. Эта лодка — знак нам. Война близка.

Нэйрос повернул голову и уставился на закат, пылающий над Слезной бухтой. За ней начинался океан Предела. Алые краски, заполнившие небо, казались сейчас зловещим предвестием большого и долгого кровопролития.

— Возможно, это вражеский лазутчик… Не он ли повинен в исчезновении латника из Брекенрока? — задумчиво проговорил Нэйрос.

— Ты, как всегда, проницателен, мой друг. Латника нашли в кустах неподалеку, к северу от замка. У него перерезано горло, а доспехи, оружие и конь исчезли. Если на той лодке кто-то прибыл сюда и направился на юг, то это, несомненно, его рук дело. А куда лазутчику податься, как не на юг? На севере лишь неприступные горы Цитадели Богов. И даже к ним идти придется много дней по малообжитым землям, кишащим зверьем.

— Я понимаю, это не простая задача, но нужно заняться поисками того человека. Ведь известно, какие у него доспехи и конь.

— На месте лазутчика, Нэй, я бы сменил это все при первой же возможности, — покачал головой король.

— Я бы тоже. Но это пока единственный признак.

— Я уже поручил барону Глендауэру заняться этим. Можешь не сомневаться.

— И к войне скорой нам готовиться надо. — Нэйрос вздохнул.

— Безусловно, мой друг. Но пока в нашем королевстве мир, я должен кое-что успеть. Есть очень важное дело.

— Поведай уже, государь, что за дело.

— Помнишь легенду о том, что король Сигиберт частенько наряжался странствующим рыцарем и неузнанным участвовал в турнирах? Или как он переодевался крестьянином и посещал праздники урожая, веселясь с простым людом?

— Помню, Хлодвиг. На одном из таких праздников ему даже зуб выбили, и об этом баллада сложена. Даже не одна.

— Правда? Не слыхивал что-то.

— Ну, кто ж будет петь такую песнь государю об одном из его прародителей?

— Дерзкий бард в подпитии, быть может? Ну, не важно. Когда-то давно, еще только став королем, подумал я, что неплохо бы переодеться простолюдином и пойти в народ — узнать, как и чем он живет и какие чаяния носит в сердцах. Что для него благо, а что нет.

— Помню, — покачал головой Нэйрос. — Но ты тогда пьяный был, и я не думал, что ты всерьез.

— А вот представь себе, я это говорил всерьез, и мысль эта не отпускала меня все годы. В петиции лордов, что пришла из Брекенрока, явно сквозят недовольство и опасения знати. Лорды боятся реформ. Они ропщут. Выходит, я могу остаться в памяти потомков как деспотичный король, а не светлый и славный, каким должен быть преемник моего жестокого отца. Но я не могу отступиться от задуманного из-за одной бумаги, пусть на ней и поставили подписи десятки лордов. У нас в Гринвельде столетиями ничего не меняется — кроме королей. В иных землях, в той же Артаксате, уже научились делать зеркала из стекла, а не из полированного серебра или стали. И зеркала эти столь чисты и ясны, что с их помощью можно даже самому бриться, видя каждый волосок. Даже ресницы свои пересчитать можно! В Торнае давно придумали механический хронометр, указывающий время с точностью до шестидесятой доли минуты. И не нужен человек, чтоб выкрикивать часы или бить в колокол. В Артаксате делают стекло такой чистоты и прозрачности, что даже птицы бьются в окна, не замечая преграды. Конечно, мы можем покупать все эти творения. И покупаем. Но что умеем делать мы? Лучшие мечи? Возможно. Крепкие доспехи? Не спорю. Но все это мы производим уже много столетий. А те же Торнай и Артаксата развиваются. Мы делали свои мечи и доспехи, когда Торнай еще был построен из глины и его жители не знали железа. И вот мы все еще куем свои доспехи, а в Торнае уже изобрели механические часы с пружинами и зрительную трубу, приближающую звезды в сотни раз. Я говорю советникам, что мы столетиями топчемся на месте, а мне отвечают, что это стабильность. Но я вижу лишь застой. Нам нужна всеобщая грамотность, чтоб из народа, коему доступны науки, могли выходить мыслители, готовые создавать свои изобретения и проникать в тайны чужих. Мы должны развиваться и идти вперед. Иначе пройдет еще пара сотен лет, и та же Артаксата научится делать колесницы, способные бороздить небесный свод, а мы все будем хвалиться своими мечами и доспехами.

— Я что-то совсем запутался, государь. А при чем тут посещение крестьянских гулянок, ассамблея лордов и выбитый зуб короля Сигиберта?

— Мне необходимо узнать простой народ. Но как я могу это сделать? Призвать людей к себе? Но они будут твердить то, чему научат их лорды. Посещать народные сборища? Но сюзерены тех мест опять-таки подготовятся. Куда бы ни отправился король, там выкрасят стены, обновят заборы, приоденут чернь и представят обученных простолюдинов, которые будет говорить, как они любят короля и как они довольны своим великодушным лордом. Лет через пятьсот они, наверное, даже дороги новые за один день мостить научатся к приезду короля. А где истина? Под слоями свежей краски, коей вымазаны дома, под новыми одеждами крестьян, в кои их вырядили для услады глаз государя. И государь будет доволен: все хорошо в королевстве. А мне истина нужна, а не красивая картинка и хвалебные оды. Мне надо одеться простолюдином и пойти в народ. Говорить с ним и слушать его не как король, но как один из них.

— Но это опасно, государь.

— Именно поэтому мы пойдем с тобой вместе. Тебе куда проще. Ты сам из простых людей, и ты, ежели что, сумеешь обеспечить мне защиту. Пойми, петиция лордов — это важно, но я должен знать мнение и другой стороны. И я не из простого тщеславия, дабы оставить о себе добрую память, хочу сделать сие. Мне важно будущее королевства, коим правит мой род уже сотни лет.

— Слух о том, что ты рядишься в простолюдина, имея намерение пойти в народ, разойдется быстрее, чем ты сменишь далматику на поношенную тунику конюха, государь. И тогда весь замысел пойдет прахом.

— Мне это известно, волчья душа. Мы не скажем никому. Людей, осведомленных об этом, можно будет пересчитать по пальцам одной руки.

— А как в таком случае объяснить твое отсутствие? К тебе постоянно кто-то с визитом является.

— Мы оставим во дворце моего двойника, — прошептал Хлодвиг. — Я обучу его кое-каким азам, и этого вполне хватит, чтоб он продержался несколько дней в качестве короля. Мы постараемся не покидать своих постов на более долгое время, чем трое суток подряд. Я ведь тоже не могу оставить дела. Как и ты твои обязанности. Но твое отсутствие легче может остаться незамеченным, ты так нелюдим. Нелюдимей тебя во дворце только Гильом Блэйд.

— Мне не нравится эта затея, государь.

— Да тебе постоянно что-то не нравится, — нахмурился Хлодвиг.

— Где ты найдешь человека, как две капли воды похожего на тебя?

— Он уже найден. Я это давным-давно поручил барону Рональду Глендауэру. И он сыскал такого человека. Скоро ты его увидишь.

— Ваше величество! — воскликнул стольник. — Все готово! Простите великодушно за долгое ожидание!

— Ну, наконец-то! Что, и никто из пробников не отдал концы? — Хлодвиг засмеялся. — Ладно, ступай и пригласи наконец к ужину королеву и мою дочь.

— И принца, — шепнул Вэйлорд.

— Ах да. И этого беспечного мальчишку Леона тоже!

* * *

Восемнадцатилетний наследник престола, принц Леон, был строен, высок и красив: густые вьющиеся черные волосы, юношеский пушок, обрамляющий волевой подбородок, еще не знакомый с бритвой. Улыбчивый, громкоголосый Леон был не похож ни на Хлодвига, ни на златовласую Анриетту из дома Кессаритов — разве что большие глаза с холодным взглядом взял от нее. Еще ребенком Леон много времени проводил на малом ристалище, особенно когда Нэйрос тренировал там рекрутов гвардии. Тяга к оружию и способности к воинским искусствам проявились в принце с малых лет и радовали Хлодвига. Но с годами в нем проснулось еще и влечение к вину да беспутным женщинам. В юные годы принц постоянно увязывался за Вэйлордом, который и научил его владеть мечом, метать боевой топор или копье, а также другим премудростям боя. Юный Леон перенял от мрачного Вэйлорда любовь к черной одежде, так подходящей к его темным волосам. Доспехи он тоже любил черные. Даже кобыла, обесчещенная беспородными жеребцами в стойле мамаши Сиргаритки, была вороной масти. За прежнюю привязанность принца к Нэйросу король в шутку называл его волчонком, но в последние годы воспитанник стал много дерзить бывшему наставнику. Словно тот кудрявый мальчишка, радостно когда-то восклицавший «Дядя Нэй!», и этот нахальный юнец, именовавший Нэйроса старым волком, были совершенно разными людьми.

Леон вошел в королевскую трапезную последним. Тяжело дыша и слегка пошатываясь, он направился к столу и поцеловал сначала мать, сидящую рядом с королем, затем сестру, расположившуюся напротив Нэйроса. От принца разило вином, потом и духами девиц из дома терпимости. Мерзкое, одним словом, сочетание, запах самого порока. Когда он приветствовал родственниц поцелуями, королева нахмурилась, а Элисса поморщилась. Леон был облачен в измятую длинную котту с множеством серебряных пуговиц даже на рукавах, от локтя до запястий — для красоты.

— Ба! Сам черный лорд решил отужинать с нами! Какая честь! — воскликнул принц, смеясь и обходя стол, чтобы сильно хлопнуть ладонью Нэйроса по спине.

Тот не обратил на это внимания и продолжил неторопливо поедать мясной пирог, запивая легким вином из золотого кубка.

Леон наконец сел на свое место — напротив родителей и слева от Вэйлорда. Принц тут же схватил несколько жареных куриных крылышек и небрежно бросил в серебряное блюдо перед собой. Туда же полетели пирожки с луком и яйцом.

— Сестрица, будь добра, подай вина, — улыбнулся он Элиссе и кивнул на штоф, стоявший перед королем.

Элисса взглянула на отца. Король все это время сидел молча, не притрагиваясь к еде, и буквально сверлил сына суровым взглядом. Теперь он слегка мотнул головой, запрещая Элиссе выполнить просьбу брата.

— Чашник! — громко сказал Хлодвиг. — Подай принцу яблочный сок. Вина его высочеству на сегодня достаточно.

— Сок? — Леон скривился. — А отчего столь осуждающий взгляд, отец?

— Тебе разумения не хватает понять? — строго проговорил король. — Неужто ко всем твоим порокам прибавилась еще и глупость?

— Ко всем моим порокам? Не очень ли громко сказано, всемилостивый государь? — Улыбка сползла с лица принца, хотя подобный упрек был ему не в новинку и уж точно не стал неожиданностью.

— Придержи язык! — Хлодвиг повысил голос. — Церемонию сватовства к твоей сестре ты пропустил! Это неуважение ко мне, к Элиссе, к лорду Хайдамару!

— К чему мне там надо было находиться, отец? — воскликнул принц. — Я ничуть не сомневался, что Элисса откажет ему и вся эта церемония пустая! К чему надо было, чтоб Хайдамар стерпел унижение не только в глазах твоих и матушки, но еще и будущего короля?

— Будущего короля? — Хлодвиг зло рассмеялся. — Однако, каков ты!

— Что смешного тут, отец? Так уж вышло, что мне твой трон из мамонтовой кости наследовать.

Нэйрос бросил на принца мимолетный взгляд. Когда Леону было восемь лет, он как-то спросил, правда ли, что трон сделан из бивней того белого мамонта, на котором ездил Артогно Эвер, прародитель Эверретов. Нэйрос тогда заверил, что это чистая правда, как и было принято считать. Тогда маленький Леон с сомнением заметил, что на трон ушло по меньшей мере четыре десятка бивней, а то и более полусотни. Что же это был за мамонт? Нэйрос еще тогда отметил, что наследник престола вырастет мудрым и прозорливым. Сейчас, глядя на этого полупьяного юношу, он чувствовал лишь разочарование и печаль.

— В том и беда, что ты единственный наследник, — продолжал король.

— Моя ли в том вина? — нагло усмехнулся Леон.

— Придержи язык! — послышался строгий голос королевы.

— Матушка! — С тяжелым вздохом Леон покачал головой. — Сколько лет лорду Хайдамару? Сорок? Отец, он даже старше тебя. Кому из вас, дорогие родители, пришло в голову выдать мою юную сестру за это древнее изваяние?

— Молодые и более знатные лорды уже давно кончились. — Королева Анриетта сурово взглянула на дочь.

— Матушка, ты так говоришь, будто я их всех с утеса сбросила, — тихо отозвалась принцесса, не поднимая глаз.

— Не дерзи мне, Элисса. Я тебе еще два года назад говорила: будешь привередничать, останешься без подходящей партии. А ведь в былые годы короли даже не думали спрашивать своих детей, хотят они вступать в брак или нет.

Последнюю фразу она сопроводила осуждающим взглядом, брошенным на Хлодвига. Ей было за что осуждать мужа. По ее мнению, он разбаловал не только подданных, но и собственных детей. И теперь приходилось расплачиваться.

— Ты мне сейчас упреки станешь высказывать? — Король нахмурился.

— Ну, будет вам, — насмешливо фыркнул Леон. — Есть еще в королевстве неженатые лорды помоложе Хайдамара.

И смеющийся принц взглянул на Вэйлорда.

— Болван, — беззлобно откликнулся Нэйрос.

— Сир Вэйлорд! — Королева резко повернулась в его сторону. — Уместно ли напомнить вам, что вы разговариваете с наследным принцем Гринвельда?

— Ни к чему напоминать, моя королева. Я это прекрасно помню и оттого сказал «болван», а не что-нибудь покрепче.

Леон расхохотался. Хлодвиг лишь покачал головой, ухмыляясь. Элисса посмотрела на Нэйроса: странное дело, говоря с королевой, он даже не взглянул на нее. Казалось, он избегал смотреть на Анриетту.

— Ничего, ничего, дружище, можешь даже всыпать ему для науки. — Король, похоже, шутил, но невесело. — Мне-то негоже бить собственного наследника.

— Берегись, старый волк! — вновь засмеялся Леон, жуя мясо. — Я уже владею мечом лучше тебя.

— Сильно сомневаюсь, ваше высочество.

— Может, проверим? — Принц не на шутку раззадорился.

— Брат, ну что ты такое говоришь? — вмешалась Элисса.

— Не волнуйтесь, моя принцесса, ваш брат шутит, как и я. Мы постоянно так делаем. Верно, принц?

— Это ведомо лишь нам двоим и самому Первобогу, — со смехом продолжал Леон.

— Не кощунствуй, принц! — Анриетта снова повысила голос.

Похоже, она была сердита на весь мир: очередной жених ушел обиженный, принц явился с опозданием и в подпитии, а король своими ухмылками поощряет дерзость Вэйлорда в адрес наследника престола.

— Довольно! — Хлодвиг вдруг хлопнул ладонью по столу. — Пошутили, и хватит. Теперь я буду говорить серьезно, и ты, Леон, будешь очень внимательно меня слушать.

— Я же всегда тебя слушал внимательно, отец…

— Я не велел тебе говорить. Я велел тебе слушать! — повысил голос король. — Твоя матушка тут сказала, что в былые времена короли не спрашивали своих чад, каким образом им желательно выполнять свой долг перед троном и королевством. Быть по сему. Ты достаточно развлекался, и молодость твоя проходит среди всех возможных радостей жизни. Теперь пора тебе вспомнить, что когда-нибудь, надеюсь, не очень скоро, ты займешь мой трон. Это значит, что твоей вольной жизни пришел конец. Через четыре дня тебе надлежит прибыть в Золотую Гавань. Там будет ждать галера, на которой ты пересечешь Срединное море.

— Что? — Беспечное выражение слетело с лица принца, словно осенний лист от сильного ветра.

Все, включая Нэйроса, с удивлением уставились на Хлодвига. Похоже, сие известие для каждого было полнейшей неожиданностью.

— Что это значит, муж? — тихо спросила Анриетта.

— Я еще не договорил! — строго и громко сказал государь. — Итак, Леон, с тобой надлежит отправиться твоему сквайру, Кристану Брекенриджу, а также двум охранителям. Ты поедешь в Тассирию в качестве королевского посланника от Гринвельда. Одним из охранителей пусть будет сир Харольд Нордвуд. Он немного умеет говорить и даже писать по-тассирийски.

— Ты отправляешь меня в ссылку?! — с обидой, горечью и гневом воскликнул Леон.

— В ссылку? — Король скривился. — В своем ли ты уме, сын? Я поручаю тебе дело государственной важности, достойное наследного принца. Возмужаешь, познаешь новый для себя мир. Уму-разуму научишься. Заодно и делам политическим. На пользу будет как тебе, так и королевству, которым тебе предстоит управлять.

— Не хочу я ни в какую Тассирию, — угрюмо проворчал принц, растерянно глядя на отца.

— А я разве спрашиваю, хочешь ты или нет? Когда-то я вместе со своим старшим братом, наследным принцем Гораном, отправился на войну. На Мамонтов остров. Ни я, ни брат даже не думали, хотим ли мы этого. Мы просто понимали: в этом состоит наш долг. И мы свой долг выполнили. Теперь настал твой черед. К тому же ты не едешь на войну, а станешь посланником мира. Будешь жить при дворе императора. Чем плоха такая доля? И уговаривать я тебя не собираюсь. Ты поедешь, и это моя королевская воля. И все двенадцать богов мне не помешают, даже если захотят.

— И как давно ты это решил? — тихо, но строго спросила Анриетта мужа.

— Достаточно давно. В переписке с Тассирией мы обсуждали обмен послами. Сегодня пришла весть, что их посол с дарами и обслугой направился в Артогно. Прочный мир с Тассирией нам нужен не менее, чем со Скифарией. Нужна и торговля, а не контрабанда, которой занимаются нынче наши негоцианты. А большая торговля даст стимул росту флота. И на том флоте будут морскую науку постигать моряки, мы начнем строить боевые корабли для борьбы со Странствующим королевством. Течение изменилось, война не за горами. И уже в следующем году Странствующее королевство может приблизиться к нам настолько, что войны избежать не удастся. Флот мы построить не успеем, морским наукам людей обучить — тоже. Но мы успеем наладить дружбу с двумя державами — на юге и востоке, а это уже немало.

— Отчего я узнаю об этом только сейчас, Хлодвиг? — Тон королевы выражал беспредельное изумление и недовольство.

— Не хотел долгих споров. Теперь на них есть всего четыре дня.

— Но так поступать неправильно!

— Я король. Делаю что хочу. — Хлодвиг усмехнулся. — И не спорь со мной, женщина. Пожалуйста.

— Ты отправляешь его в совершенно чужой мир…

— Это не Мамонтов остров и не Скифария, с которой мы не так давно воевали. Это древнейшая империя. И с их воинами в последний раз мы скрещивали мечи больше ста лет назад.

— Но иные нравы…

— Он уже не мальчик, и ему пора бы свой, — король сделал упор на последнем слове, — нрав обуздать.

— А тропические болезни, о них ты подумал?

— Подумал, но у блудниц в тупике Роз он может подцепить и чего похуже. И довольно. Я, кажется, сказал, чтобы ты более не спорила со мной. — Король взглянул на супругу. — Когда он вернется возмужавшим и поумневшим, ты только благодарить меня будешь.

— И на сколько? На какой срок ты меня отсылаешь туда, отец? — растерянно спросил Леон.

— Если ты оправдаешь мои чаяния, то уже через два года я пришлю тебе замену.

— Два года?! — воскликнул принц, поднявшись.

— Но если ты меня разочаруешь, то можешь там и состариться. — Хлодвиг строго взглянул на сына.

Тот некоторое время стоял молча, бросая растерянные взгляды на всех сотрапезников. Затем покачал головой:

— Благодарю за чудесный ужин. Но что-то аппетит у меня пропал совершенно.

Сказав это, он резко развернулся и пошел прочь.

— Ты доволен? — прошипела Анриетта, когда Леон удалился, хлопнув дверью.

— Задай мне этот вопрос через два года.

— Государь, могу я молвить слово? — спросил Вэйлорд.

— Попробуй. — Хлодвиг пожал плечами, возвращаясь к еде.

— Дозволь мне отправиться с ним вторым охранителем. Кристан Брекенридж молод и малоопытен. Сир Харольд Нордвуд хороший воин и достойный рыцарь, однако не из лучших бойцов. И тебе, и королеве будет спокойнее при мысли, что рядом с принцем я. Ведь ты же сказал, что сопровождающих должно быть трое.

— Так я сказал. — Хлодвиг медленно кивнул. — Но не ты один умеешь держать меч и метать топоры. А ты мне нужен здесь. Или позабыл уже? Твое место у трона!

— Да, но…

— Волк! Ты слово молвил, я дал ответ. И покончим с этим.

* * *

Вдоль малого дворцового парка, где иногда тренировались рекруты гвардии, росли тисы — еще молодые, даже юные по меркам этой долговечной породы: им было всего по три сотни лет. Они не доросли до покоев Нэйроса Вэйлорда, и луна беспрепятственно заглядывала в его окна на третьем этаже.

Сегодня полнолуние. В такие ночи Вэйлорда всегда мучила бессонница. Со временем он научился извлекать из нее пользу: расположившись на подоконнике, он сейчас старательно приводил в порядок свой треугольный щит. Для начала надо было натереть стальную окантовку с островерхими клепками. Кое-где стала проступать ржавчина, и Вэйлорд старательно полировал сталь жесткой тряпицей с мелким песком. Затем обычным сукном убирал возникавшую при полировке пыль, потом натирал куском войлока, зализывая царапины и придавая блеск. Дальше на очереди было черное поле щита, в центре которого красовался большой белый отпечаток волчьей лапы. Таков был незамысловатый герб лорда Вэйлорда, первого в своей династии, бывшего кузнеца и оруженосца принца Хлодвига Эверрета.

Щит он изготовил сам, сам и нанес выбранную эмблему. Местами краска уже облупилась, и Вэйлорд водил ножом по щиту, сдирая хлопья. Затем протирал уксусом, обезжиривая поверхность под новую покраску. Его труды освещали полная луна и пара лампад на тумбе. Из окна этажом выше доносилось мягкое и ласковое звучание флейты — там жила принцесса Элисса. Отчего-то ей тоже не спалось сегодня. Возможно, после отвергнутого сватовства у нее вышел неприятный разговор с королевой, и теперь юная дева пытается унять расстройство. «Не смотри в мои очи, Нэй! Они раздражены от ярких бликов Слезной бухты!» — так она сказала ему сегодня днем. И вот теперь он трудился над своим щитом, при свете полной луны слушая игру принцессы. Это так успокаивало после всех тревог минувшего дня: встреча скифариев, неприятный разговор за ужином… Последнее, пожалуй, хуже всего. И дело было не в беспечности принца или перебранке царственной четы, свидетелем которой он поневоле стал. Сир Нэйрос Вэйлорд уже много лет старательно уклонялся от встреч с королевой. При его положении они были почти неизбежны, но черный лорд стремился свести их к минимуму.

Левая нога затекла, и Вэйлорд переменил позу. Однако при этом он задел склянку с уксусом, и та полетела вниз, во двор. Нэйрос попытался подхватить ее уже в полете, но вышло еще хуже: щит с грохотом рухнул на пол. Вэйлорд вжал голову в плечи и зажмурился от досады: вот тебе и лунная ночь с пением флейты.

— Тринадцатый! — выругался он вполголоса.

Слышали бы его сейчас придворные клиры. Поминать имя тринадцатого обладателя небесной колесницы считалось страшным грехом, будто от этого он мог вернуться из преисподней и задать всем жару. Рожденный смертной женщиной (от кого родились прочие двенадцать богов, вообще оставалось неизвестным), он вообще не имел имени, и ему не нашлось места в календаре, где каждый месяц был назван в честь бога с колесниц. Тринадцатый считался проклятым, поскольку спровоцировал войну богов, ревнуя Первобога к братьям. Молва людская все же наделила его различными прозвищами: Дьявол, Черт, Мазарил, Азазель, Сатануил и так далее. Это клиры тоже осуждали, но не так резко, чем когда его называли просто тринадцатым.

Музыка наверху смолкла. Неужто грохот и брань достигли слуха принцессы и потревожили ее? Вэйлорд сокрушенно вздохнул и вернулся к своей работе. Вдалеке, на стене замка, раздавались неторопливые шаги стражника. Под слабым ветерком со стороны Слезной бухты шелестели тисы. Вэйлорд все думал о замыслах Хлодвига. Король был прав: Нэйрос почти всегда и ко всему относился с настороженностью. Таков уж был его нрав. Иногда это шло на пользу, иногда ставило в неловкое положение. Стоит ли тревожиться по поводу замыслов короля сходить в народ, а сына отослать за Срединное море? Безусловно, молодому наследнику нужен опыт для будущего правления. Нужна дисциплина, понятие о чести и благочестии. Но обязательно ли для всего этого отправлять его в Тассирию? С другой стороны, кто способен обучить его этому в Гринвельде? В детстве с ним постоянно был Вэйлорд, но теперь и он для Леона не указ. Интересно, почему? Когда именно «дядя Нэй» превратился в «старого волка», извечный объект насмешек, пусть и беззлобных по сути, но все же говорящих о совершенно другом отношении?

Размышления прервал тихий звук открывшейся двери.

— Ты ведь не спишь, Нэй? — послышался негромкий девичий голос.

Вэйлорд резко обернулся и от неожиданности едва не выронил щит снова. На пороге стояла принцесса Элисса, держа подсвечник с восковой свечой.

— Ваше высочество? — удивленно проговорил Вэйлорд.

Элисса некоторое время молчала, лишь смотрела на хозяина покоев. А вид у него сейчас был не вполне подобающий: из одежды — только белые льняные брэ.

— Какой ты волосатый. И впрямь как волк, — выдохнула девушка.

— Простите, моя принцесса, но я… — Вэйлорд тут же поднял щит, словно пытаясь прикрыться.

— Какой ты стыдливый, Нэй! — Элисса рассмеялась, да так звонко, что Вэйлорд испугался, как бы не сбежался сюда весь двор. — Ну, полно же, ты ведь не девица! А мужчине и положено иметь волосатую грудь.

Он стал медленно опускать щит.

— А вот волосатый живот и плечи, наверное, уже чересчур, — продолжила принцесса, и Вэйлорд тут же поднял щит.

— До чего же ты забавный, милый волк! — Она рассмеялась еще звонче. — Ну, перестань! Я ведь шучу!

Вэйлорд вздохнул, нахмурившись, и отставил щит. Принцесса подошла к столу, поставила подсвечник и уперла кулачки в бока.

— Благородный сир, как смеете вы представать перед принцессой Гринвельда в таком непотребном виде? — строго сказала она, однако глаза ее в свете лампад, восковой свечи и полной луны так и сверкали озорством.

Вэйлорд покачал головой, явно не одобряя затянувшейся шутки, взял со стула камизу и надел.

— Так лучше? — спросил он недовольно.

— Вполне, — хихикнула девушка. — Ты не предложишь принцессе присесть?

Он взял дубовый стул с высокой спинкой и поставил перед ней. Сам уселся напротив, на табурете.

— Что привело вас ко мне в этот час, ваше высочество? Негоже благородной девице являться среди ночи к одинокому мужчине.

— Отчего же? — дерзким тоном спросила Элисса.

— Люди сочтут это весьма неприличным и…

— А что более неприлично: девушке просто проведать старого друга или то, что люди при этом вообразят? Тем более все знают, что в полнолуние ты не спишь.

— Вы, конечно, правы, однако…

— Это как с флейтой, Нэй! — снова перебила она. — Все говорят, что благородной даме не следует играть на флейте, ибо это непотребство какое-то. Но, на мой взгляд, непотребны эти самые люди, если при виде девушки, играющей на флейте, воображают нечто такое, отчего сами краснеют. Игра на флейте — всего лишь музыка. А эти люди просто глупы, если сами признаются, до чего непристойны их мысли, в то время как они стараются выглядеть благочестивыми. Быть может, я не права, Нэй?

— Вы правы и очень умны, моя принцесса. — Вэйлорд покачал головой, слегка улыбнувшись. — Но все же надо соблюдать приличия.

— Так ты прогонишь меня? — Она надула губки в притворной обиде.

— Ни за что на свете, моя принцесса. — Он поклонился.

— Так-то лучше, лорд Вэйлорд. — Она горделиво приподняла подбородок. — Терпи мои капризы, о благороднейший из лордов.

И снова рассмеялась.

— И все же позвольте узнать, моя принцесса, что привело вас ко мне? Да еще среди ночи.

— Почему бы тебе не называть меня просто Элисса?

— Потому что вы принцесса.

— Но я Элисса.

— И вы принцесса.

— Но у принцессы есть имя. И принцесса желает его слышать из уст преданных ей людей. Говорят, что, когда один человек не обращается к другому по имени, это значит, он боится его с кем-то спутать. Но если кто-то боится человека спутать с другим, то он совсем ему не предан. С кем ты боишься меня спутать, милый волк?

— Ни с кем, моя… Ни с кем, Элисса. Я предан вам, как и вашему отцу и королевству. Просто есть правила…

— Да к тринадцатому все эти правила, — шепнула девушка, склонившись над столом и приблизившись к Вэйлорду.

— Что вы такое говорите?! — Он был потрясен, услышав жуткое ругательство из таких прекрасных уст.

— Ты сам это произнес недавно, когда уронил что-то тяжелое!

— Так вы все слышали? Простите, моя…

— Элисса.

— Да. — Он снова кивнул.

— Что — да?

— Элисса.

— Милый Нэй. — Она улыбнулась. — Не стоит. И ты меня прости.

— За что? — Вэйлорд удивился.

— За минувший вечер и ужин. Мои отец и мать… Мой брат… Мне было стыдно, что тебе пришлось все это видеть и слышать.

— Здесь нечего стыдиться, дитя. Обычное дело…

— В том и беда, что обычное. Оттого стыда еще больше. А еще я думала… Знаешь, Нэй, когда отец сказал, что ты ужинаешь с нами, я было уже решила, это потому, что сегодня… Вернее, вчера уже, была годовщина. Но никто о ней не вспомнил. Прости, милый волк.

— Годовщина чего, ваше высочество? — Нэйрос уставился на Элиссу.

— Так и ты не помнишь? — изумилась девушка. — Чему тогда тут удивляться. Двадцатый день октавиана. Это день твоего возведения в лорды.

— Ах, вот оно что! — Вэйлорд позволил себе улыбнуться, что было для сурового лорда большой редкостью. — Будет вам, Элисса, чего тут отмечать?

— Горько слышать это, Нэй. — Она осуждающе покачала головой. — Ведь я приготовила тебе подарок.

Только сейчас Вэйлорд заметил на ее шее еще какой-то черный шнурок помимо цепочки амулета.

— Взгляни, Нэй, я сделала это сама. — Принцесса сняла с шеи черную кожаную ладанку. — Своими руками.

Он осторожно принял амулет: серебряными нитями на ладанке был вышит крохотный волчонок, свернувшийся клубком, с носом из черного бисера.

— Какая искусная работа… — Растроганный таким вниманием Вэйлорд снова улыбнулся. Как бы в привычку не вошло. — Это прекрасный подарок, моя принцесса. Самый прекрасный, какой я когда-либо получал. И очень неожиданный… Благодарю, милая Элисса. Чем я могу отплатить?

— Сир Вэйлорд, я не торговка и это не товар, мне не нужна плата. — Она прищурила свои большие зеленые глаза. — Я рассчитываю лишь на то, что ты примешь этот скромный подарок.

— Разумеется, я принимаю его с благодарностью, ваше высочество.

— А шнурок сплетен из волоса черного единорога. Очень прочный.

— Волос черного единорога? — изумился Нэйрос. — Но он же безумно дорогой…

— Зачем принцессе вдаваться в такие тонкости? — Она тихо засмеялась.

Оба замолчали, повисла тишина. Лишь шепталась листва за окном и долетали размеренные шаги стражника на дворцовой стене. Вэйлорд рассматривал вышитого на кожаном мешочке волчонка и думал, как быть с этим подарком. Он ведь никогда ничего не носил на шее. И уж тем более не мог придумать, что поместить в эту ладанку. Но и обидеть принцессу не хотелось, уж очень она добра к нему. Ее чрезмерная доброта даже смущала непоколебимого черного лорда.

— Расскажешь мне какую-нибудь историю на сон грядущий? — спросила Элисса. — Потом я уйду.

— Какую историю?

— Не знаю. Подумай. Мне нужна история для нового спектакля, только свежая и не слишком мрачная.

Он повернулся и взглянул на полную луну.

— Когда-то очень давно, за много веков до рождения первого короля Артогно Эвера… — начал он, как вдруг Элисса вскочила и протянула руки к стоящей на столе бронзовой чаше с золотистыми яблоками из королевского сада.

— Нэй! Взгляни, что я научилась делать! — И стала подбрасывать яблоки: одно, второе, третье, ловко жонглируя ими.

Вэйлорд вздохнул: как это похоже на Элиссу! Она не может сосредоточиться на чем-то одном и долго усидеть на месте. Милое, беспечное, игривое дитя. Нелегко беседовать с ней угрюмому старому волку.

А она, видимо, ожидала, что он похвалит ее ловкость.

— Прекрасно. — Раздосадованный, что его прервали, он все же соизволил кивнуть. — Я бы так не смог.

Два яблока вернулись в чашу, третье принцесса с хрустом надкусила и поморщилась.

— Ой! Кислое! — Отложив яблоко, она вновь уселась. — Так что ты рассказывал?

— Ваше высочество, вы действительно уверены, что хотите слушать?

— Конечно! — Элисса уперлась локтями в столешницу и опустила подбородок в сложенные чашей ладони. — Рассказывай.

— Как пожелаете. Когда-то очень давно, за много веков до рождения первого…

— Ты сохранил его! Как мило! — Принцесса заметила тумбу у окна, на которой стояла расписная кружка, а в ней — тот самый кабрийский эдельвейс.

— Да, ваше высочество. — Вэйлорд приложил ладонь ко лбу и тяжело вздохнул. — Сохранил.

— Ну так что там? Рассказывай.

— С которого раза мне это удастся? — пробормотал он.

— Что?

— Я говорю, это случилось за много веков до Артогно.

— Первого короля или города?

— И того и другого.

— И что случилось?

— Война богов.

— Ну-у, — разочарованно протянула она. — Про войну богов мне клирицы все уши прожужжали.

— Я не об этом.

— Не рычи, Нэй. А про что?

— Хочу рассказать легенду Волчьего мыса.

— О! Давай! Рассказывай!

— Вы будете слушать? Уверены?

— Ну конечно! Рассказывай. Я слушаю.

— Давным-давно…

— За много веков до рождения первого короля, — продолжила она и захихикала.

— Ступайте спать, несносное дитя! — Он нахмурился и встал.

— Ах ты дерзкий! — засмеялась Элисса. Затем, видимо поняв, что он и вправду рассержен, притихла. — Прости. Ну прости, Нэй.

Принцесса обошла стол и, подойдя к нему, осторожно положила ладони на его плечи.

— Милый волк, — шепнула она. — Не смей сердиться на свою принцессу. С кем еще я могу быть такой непосредственной? Мне все постоянно указывают мое место: так негоже поступать принцессе, и так тоже. Я пташка в золотой клетке. Но и золотая клетка — лишь клетка. А ты всегда принимал меня такой, какая я есть, и был снисходителен к моим шалостям. Не смей сердиться на свою принцессу, мой волк.

— Простите и вы меня, Элисса. — Он повернул голову, не в силах более сохранять невозмутимость под ее выразительным взглядом.

— Расскажи мне легенду Волчьего мыса. Я хочу ее услышать. Буду тиха, словно мышь, — зашептала она.

Он вдруг почувствовал странное волнение от этого шепота и от ощущения ее невесомых ладоней на плечах. Вэйлорд тряхнул головой.

— Конечно, моя Элисса… То есть моя принцесса… Элисса… В общем, присядьте. Прошу.

Она вернулась на свое место, придвинула подсвечник и стала глядеть на Вэйлорда сквозь огонек свечи.

— В те времена на Волчьем мысу не было людей, а жила стая волков, но не обычных, а более крупных и мудрых. У них был свой король, по имени Вэйло.

— Вэйло? — удивилась принцесса.

— Да, Элисса. У людей Волчьего мыса часто встречается эта фамилия, и я носил ее когда-то.

— А волки называли друг друга по имени? Они умели говорить?

— Умели, но на древнем волчьем языке. И была в те времена война богов. Они рассекали небо на своих колесницах. Та война шла тысячу лет или один день — боги не ведали разницы. Время для них что манная каша: можно ею наполнить миску, можно вычерпать и наполнить вновь. И вот поверженная колесница бога Феролина упала в океан Предела, далеко на запад от Волчьего мыса.

— И поэтому Феролин — бог всех морей?

— Совершенно верно. Колесница не утонула сразу, а поплыла по волнам, и Феролин призвал всю свою свиту.

— Откуда? — удивилась Элисса.

— Они все были на колеснице.

— Но как они уместились на одной колеснице?

— Это ведь небесная колесница богов. Она очень велика. И свита Феролина была многочисленна. Феролин сказал им: «Бросьте в воды все, что не нужно нам, иначе мы отправимся на дно». — «Но что мы можем сбросить? — отвечали они. — Прикажи, и мы бросимся сами». — «Нет, — отвечал бог. — Вы нужны мне, ибо многое умеете и знаете. Я приказываю вам бросить в океан ваших младенцев».

— Детей? — ахнула принцесса.

— Да, Элисса. «Бросьте в океан ваших детей, они ничего не знают и не умеют, — сказал он. — А когда мы спасемся, можно будет зачать новых детей. Если же этого не сделать, они все равно утонут вместе со всеми нами». И тогда родители, плача и стеная, стали бросать своих чад в черные воды. Но, не желая видеть, как дети захлебнутся, укладывали в корзины, чтобы волны унесли их подальше с глаз. И вот много дней спустя суровые зимние волны принесли корзину к Волчьему мысу, и из нее раздался плач. Пришли на этот звук волки во главе со своим королем Вэйло и увидели младенца. Волки стали решать, что делать с ним. Король Вэйло сказал, что его следует взять в стаю и воспитать как волка. Но ему воспротивился младший брат, Адор. Был он ни бел, ни черен, а был он сер и двуличен. И давно мечтал занять место брата. Адор сказал, что принять в стаю чужака — это против обычая и волчьей природы. Младенца следует съесть.

— Ой, ужас какой! — выдохнула принцесса, прижав пальцы к губам.

— Вэйло же сказал, что не допустит гибели младенца. Тогда Адор бросил ему вызов. Они сразились. Волчий король Вэйло спас жизнь ребенка ценой жизни собственного брата, которого в поединке убил, но и сам получил тяжелые раны. Младенца взяли в стаю. А на другой день волки снова услышали плач. Море выбросило на берег множество корзин с детьми, и всех их взяли в стаю. Волчицы вскармливали их своим молоком, волки растили и учили охоте. Дети росли волчатами. Многие юноши и девы влюблялись в волков, а те в них. Они создавали союзы, и стая превратилась в новое племя — племя людей-волков. Это мои далекие предки.

А пока корзины с младенцами плыли к берегу, поверженная колесница снова стала погружаться в волны. И тогда бог Феролин сказал своим людям: «Бросайтесь теперь и вы в море, чтоб я и моя колесница не утонули». И воспротивились его слуги. «Мы предлагали тебе это с самого начала, — твердили они. — Если бы ты согласился тогда, наши дети были бы живы». Поднялся мятеж, слуги восстали против Феролина и бросили его самого в холодные волны, наложив проклятие, что он более никогда не сможет ступить ни на какую твердь и лишь дозволено ему покоиться в черных водах океана, смешанных со слезами и кровью их детей. Сами же слуги смастерили из обломков колесницы лодки и пустились по волнам в поисках своих детей. Они нашли земли, обильно поросшие лесом, стали рубить лес и обносить поверженную колесницу плотами. Вскоре в океане возник огромный плот, края которого терялись за горизонтом. В центре его покоилась колесница низложенного Феролина. Так появилось Странствующее королевство. Много времени спустя народ Странствующего королевства прознал, что дети их предков, их братья, не погибли в волнах, а нашли пристанище на Волчьем мысу. И отправилось королевство туда. Его жители стали призывать родную кровь обратно. Но волчий народ сказал: «Вы отказались от нас, вручили нашу судьбу жестоким волнам океана Предела. Океан смилостивился, волки приняли нас. Теперь волки — наша семья, а вы, пытавшиеся нас убить ради своего спасения, ступайте прочь и не возвращайтесь». И случилась тогда между ними война, ибо Странствующее королевство пыталось забрать волчий народ силой. С тех самых пор, как только в океане Предела меняется течение, Странствующее королевство движется на восток, к нашим берегам, и первой землей, которую они видят, является Волчий мыс.

Выслушав эту историю, Элисса какое-то время молчала, глядя на Вэйлорда широко раскрытыми глазами и прикрыв ладонями рот.

— Так, значит, Странствующее королевство всего лишь ищет потерянных детей…

— Предки его жителей бросили этих детей умирать, моя принцесса. Эти люди всегда приходили к нам с войной. Не стоит питать к ним симпатий.

— Но ведь после того там снова рождались дети. И сейчас рождаются. Разве они виноваты в чем-то?

Вэйлорд пожал плечами:

— И меня, и короля, и все наше королевство беспокоят не их дети, а их флот и корсары.

— Но ведь получается, что ты с ними родня.

— Только если верить легенде, милое дитя. — Нэйрос улыбнулся. — И то она очень старая.

— Это очень грустная история, милый волк, — вздохнула Элисса. — И слишком жестокая для кукольного представления.

— Простите, ваше высочество, но ничего иного мне в голову не пришло.

— Здесь не за что просить прощения, Нэй… Просто… Я попробую сложить стихи и превратить твою историю в балладу. Ты не против?

— Конечно нет. И я с большой радостью выслушаю ее в вашем исполнении.

— Договорились! — Принцесса вскочила и улыбнулась. — Все, сир Вэйлорд, я упорхнула к себе.

— Доброй вам ночи, моя принцесса. — Он поднялся и поклонился.

— И тебе. — Она взяла подсвечник и торопливо направилась к двери. Выходя, она чуть обернулась и шепнула: — Подари миру улыбку, милый волк.

После ухода принцессы Вэйлорд взял надкушенное ею яблоко, уселся на подоконник и стал при свете луны разглядывать подаренную ладанку. Внизу, примерно там, где располагалась большая беседка, оплетенная виноградными лозами, брякнули струны лютни. Доев яблоко, Вэйлорд швырнул огрызок в ту сторону. Звук расстроенных струн смолк.

— Люди в этом замке обычно спят по ночам, — сделал Вэйлорд замечание скрытому темнотой и зарослями музыканту.

— Но только не ты, возведенный, не так ли? — послышался зловещий голос, похожий на скрежет железа.

Он принадлежал единственному человеку, из чьих уст прозвище «возведенный» звучало не как оскорбление, а иначе.

— Как всегда в полнолуние. А отчего ты не спишь, Гильом?

— Старые раны не дают. Они, похоже, тоже бодрствуют в полнолуние, как и некоторые волки.

— Тем лучше, у меня к тебе есть разговор.

— Кому-то надо отрубить голову? С некоторых пор, волею Хлодвига, казнить можно только на основании его письменного указа, подкрепленного его же печатью.

— С чего ты взял, что мне нужна чья-то голова?

— Я палач. А что еще может понадобиться деснице государя от королевского палача? Не хочешь же ты, чтобы я тебе исполнил балладу!

— Оставайся на месте, сир Блэйд. Я сейчас спущусь.

— Вина прихвати.

— Непременно.

## ГЛАВА 5. Всадник, два духа и старая башня

Коню, конечно, проще: густая сочная трава повсюду, ешь вдоволь. Пересекли очередной ручей: пей, сколько влезет. Ну, хоть с водой и человеку легче. Пока конь утолял свою жажду, опустив длинную морду в журчащий поток, Олвин спешился и тщательно прополоскал дорожный кожаный мех: те остатки, что в нем еще булькали, уже отдавали затхлостью. Затем прошелся прямо по руслу немного вверх по течению, давая ногам отдохнуть и освежиться — ведь несколько дней ботфорты не снимал. Найдя место, свободное от ила и песка, Олвин Тоот наполнил мех чистой водой и вернулся к коню, потом обтер ноги и снова обулся. Съел последний кусок солонины и черствого хлеба, запил свежей водой. Затем поднял голову, щурясь под теплым лучом солнца, что пробивался сквозь густые кроны над ручьем. Журчание воды и щебет птиц умиротворяли. Мелькнула даже глупая мысль никуда больше не ездить, а остаться здесь насовсем.

— Когда же ты напьешься, бочка бездонная? — Он вздохнул и взглянул на коня.

Конь лишь дернул ушами, отгоняя мух, которые так и норовили в них залезть. Шагах в ста вниз по течению вдруг зашевелился кустарник над самым потоком и показался молодой олень, также пришедший на водопой. Хорошая добыча! При короле Дэсмонде за отстрел оленя отрубали два пальца, те самые, что натягивали тетиву лука. Конечно, сюзеренов закон не касался, они-то в своих землях оленей могли бить. Сейчас король другой, но закон мог остаться прежним. Впрочем, кто здесь увидит, как Олвин добывает себе пищу? Лука, правда, нет, но можно сделать его из клена, вяза, ясеня или тиса, обильно растущих в лесу. А тетиву — из конского волоса, благо грива и хвост у скакуна густые. Но это совсем не то что крученая льняная нить, а ее нет. Стрелы можно сделать, камень из ручья пойдет на наконечники. Но нет гусиных перьев для оперения, без которого стрелы не полетят точно в цель. Да и будь у него все нужное, на изготовление лука и саму охоту пришлось бы потратить слишком много времени. Нет, пусть себе олень живет и радуется королевскому закону «о двух пальцах», пока ближайший лорд не возжелает поохотиться. Надо ехать дальше. Скоро должны начаться фермы и селения, в них можно будет раздобыть съестное. Правда, сбыть мамонтовы бивни вряд ли удастся: каждый стоит дороже целого села со всеми жителями. Там и кусочка не продать. А вот коня и доспехи надо обменять. Если люди из Брекенрока отправились вдогонку за неизвестным убийцей стражника, то по доспехам его опознают сразу, и тут двумя пальцами не отделаешься.

Лес закончился миль через семь. Солнце, что пряталось до того в листве, теперь без смущения жгло лицо всадника. Но едва ли стоит на это жаловаться. Там, откуда он прибыл, солнечный свет и тепло были роскошью. Очутившись среди холмистых лугов, Олвин скривился: снова безмерное количество пищи для коня и ничего такого, что могло бы утолить голод человека. Правда, здесь росло полным-полно дикой клубники, но сколько же ее надо собрать, чтобы наесться? Нет, не стоит терять время. Он старался не обращать внимания на манящие красные ягоды, подмигивающие с зеленого травяного ковра.

Ехать пришлось долго. Чувство голода лишь слегка вредило умиротворению от вида давно забытых изумрудных лугов Гринвельда, стрекота кузнечиков в траве, порхающих пестрых бабочек. Взобравшись на высокий холм с пологими склонами и могучим дубом на вершине, Олвин Тоот заметил впереди, на юге, возвышавшуюся над землей рукотворную твердь. Башня вестников, не иначе. Даже издалека ни с чем не спутаешь это высокое каменное копье, сужающееся к вершине. А у вершины башня, наоборот, резко расширялась. Там располагались в несколько ярусов голубятни с узкими оконцами, а над ними колокольня. Еще выше — широкая крытая площадка, предназначенная для разведения сигнальных костров. Но огнем и дымом пользовались лишь в самых крайних случаях, чтобы не распугать вестовых птиц.

— То, что нужно, — кивнул Олвин, глядя на далекую башню, и пришпорил коня.

Еще спустя четверть часа он приблизился к сооружению настолько, что заметил некоторые странности. Во-первых, на колокольне отсутствовал колокол. Во-вторых, на верхней крытой площадке не было ничего: ни хвороста, ни дров, ни бочонков с соломой и тряпьем. И наконец, взобравшись на очередной холм, Олвин заметил самое странное: вокруг башни вестников не было цитадели братства. Даже если эта башня принадлежала не братству, а местному лорду, она должна находиться в донжоне родового замка. А здесь — совсем ничего, только сама башня, одиноким перстом торчащая среди редких плодовых деревьев. Но ведь так не бывает.

— Что за чертовщина, — проворчал Тоот, озираясь.

Пришлось снова пришпорить коня. Но не страшно: он утолил голод и жажду, да и не слишком устал за время пути через лес.

Вскоре чуть в стороне от башни стали видны избы деревеньки среди ухоженных полей. Донесся скрип мельничного жернова с речки, огибающей и селение, и башню, потом кудахтанье кур, повизгивание свинок и жалобное мычание бычков. Полдюжины крестьянских домов под тростниковыми крышами были выстроены из добротного камня, из какого лорды свои замки складывают или «Великая клира двенадцати» возводит молебные дома да монастыри. Или же цитадели братства… Но как этот камень достался крестьянам?

Людей видно не было: наверное, все в поле.

Достигнув поселения, всадник придержал коня. Холм с башней уже был хорошо виден, и стало ясно, что стены вокруг нее действительно когда-то имелись. Но цитадель снесли уже много лет назад, судя по бурьяну и прочей растительности.

Со стороны леса, что подступал к полям с запада, почти достигая холма, шла просто одетая старуха с охапкой хвороста на спине. На всадника она лишь бросила равнодушный взгляд.

— Доброго дня, бабуля! — окликнул ее Олвин, приблизившись.

— Какая я тебе бабуля, дурень? — Женщина даже не обернулась. — Моя дочь еще девица, да не про твою честь!

— К чему ты помянула свою девку и отчего дерзишь рыцарю? — строго воскликнул Олвин.

— Ежели ты рыцарь, то где твой герб? — Старуха наконец соизволила остановиться и обернулась. — Щит пустой, доспехи и попона тоже. Какого ты дома будешь?

Она усмехнулась, демонстрируя отсутствие некоторых зубов.

«Да она не дура! — усмехнулся про себя Олвин. — Небось по молодости доводилось иметь дело с рыцарями и простыми латниками. Может, и дочуркой кто-то из них наградил».

— Это что же, башня вестников? — Он кивнул в сторону холма, решив перевести разговор в другое русло.

— Она и есть, неужто не видно? — фыркнула женщина, поправляя на спине хворост.

— Видно. Но что стало с цитаделью? Где стены?

Этому вопросу женщина очень удивилась — как если бы незнакомый всадник спросил, отчего вода мокрая или огонь горячий.

— И откуда ты такой взялся-то? — проворчала крестьянка. — Разобрали цитадель, как водится.

— Что это значит? — нахмурился Олвин.

— Так ведь всюду так. Разве нет? Откуда ты? Орден вестников покинул множество цитаделей своих. Продали окрестным лордам твердыни и земли. Неужто ты не знал? Да все знают. Вот и эту цитадель орден отдал ближайшему лорду. Уорну, Малколм который. Но тот помер давно, нынче Ханте Уорн лорд наш, первенец его. Он и подрядил подданных цитадель снести. Часть камней им, то есть нам, разрешил забрать, а часть увез к себе, замок укреплять да расширять. А нам, тем, кто разбирал цитадель, дал наделы и наказал жить здесь, в деревне.

— А башню отчего же не разобрали?

Олвин Тоот был поражен тем, что услышал, в голове роилась сотня вопросов. Он старался задавать только те, что вызовут меньше подозрений, но снова ошибся — крестьянка опять удивилась.

— Да как это? Птицы вестовые поначалу по привычке залетают в башни, покинутые орденом. И башню оставили, чтоб птицы не плутали, да пару орденских клиров в башне посадили, чтоб присматривали и рассылали птиц.

— Так в башне живет кто-то?

— А я как сказала? Старые ворчливые дубы — два клира от зеленого ордена. До того старые, что уж духами пора стать, а они все ворчат да кряхтят. Птицы-то давно отвыкли в покинутые башни летать. Но эти двое остались. А чего им? В ордене и помоложе клиры есть, что из ума еще не выжили, не чета этим двоим. А лорд Уорн наказ нам дал: деревня, дескать, ваша, что вырастите — ваше, но так, чтоб клиры из башни нужды ни в чем не знали. Вот и присматриваем за ними. А несносные они, доложу я тебе.

— Все ясно. — Олвин кивнул, хотя понял только то, что в башне обитают двое из братства вестников. — Благодарю, женщина. Более мне от тебя ничего не нужно. Ступай.

И направил коня прямиком к башне.

— Странный ты, латник! — крикнула крестьянка ему вслед. — Все знают об этом! Зеленый орден после коронации Хлодвига больше половины своих цитаделей продал!

«Коронации Хлодвига… Хлодвига», — повторял в уме Олвин и хмурился все больше: то ли ему не нравилось это имя, то ли настораживало, что старуха поняла его неосведомленность о здешних делах.

Наконец всадник достиг башни. Вот здесь когда-то были стены, что окружали каменную твердь, надежно защищая как тайны самого ордена, так и секреты пересылаемых писем. Просторные дворы служили для тренировки вестников и обучения вестовых лисиц, голубей и ястребов. Однако теперь кустарник, молодые деревца и бурьян ясно свидетельствовали, что запустение здесь царит уже более десяти лет. Изъяли даже камни, которыми был вымощен внутренний двор, осталась лишь узкая дорожка, ведущая к массивной дубовой двери башни. Олвин спешился и подвел коня к молодому деревцу, вокруг которого росла густая сочная трава. Конь давно объезжен и не станет срывать закинутые на ветку поводья, чтоб уйти. А вот украсть его могут вполне. Всадник осмотрелся. Ни одной живой души вокруг, кроме той женщины вдалеке, что уже подошла к жилищу. Делать нечего, не вести же коня с собой в башню.

— Убежишь — догоню и прирежу. А если попытаются тебя украсть, бей копытом по носу. Понял меня?

Конь фыркнул, утопив морду в траве, которую тут же стал поедать.

— Да ты обжора, приятель.

Тоот подошел к двери и потянул за тяжелую ручку. Дверь оказалась не запертой и со скрипом старых петель поддалась. Он вошел. Основание башни было столь широко, что вместило бы хоровод из сотни человек. Внутри было темно, пахло сыростью, плесенью, тленом. Олвин постоял некоторое время, оглядываясь при свете дня, что проникал через открытую дверь, и привыкая к мраку башни. Повсюду была в беспорядке свалена разная утварь, каменная лестница вела на второй этаж. Поднявшись, Олвин оказался на круглой площадке с полудюжиной дверей. В центре снова обнаружилась лестница, на сей раз винтовая. Признаков жизни не было заметно и здесь, но ему показалось, что сверху доносятся какие-то звуки.

Поднявшись еще выше, Тоот уперся в узкую дверь с закругленным верхом — запертую. Олвин подергал несколько раз бронзовое кольцо, но безуспешно. Он постучал кулаком: едва уловимые звуки стихли. Он постучал снова.

— Чего и кому надо? — послышался за дверью недовольный, хриплый старческий голос.

— Откройте, прошу вас, — как можно доброжелательней произнес Тоот.

— Зачем?

— Чтобы я вошел.

— Зачем?

— Хочу поговорить с вами.

— А зачем?

— О боги! — вздохнул Олвин, приложив ладонь ко лбу. — Послушайте, я честный путник, именем двенадцати, взываю к гостеприимству священного ордена вестников, заповеданному Инварином.

Какое-то время за дверью молчали, затем недовольный голос произнес:

— Вот шельма!

Дверь резко отворилась, в глаза ударил яркий солнечный свет, в нос — запах чеснока и печеного лука.

— Ты кто такой будешь и кто надоумил тебя говорить такие слова?

— Я уже ответил, — произнес Тоот, щурясь от света, бившего из окна напротив двери, и морщась от источаемого стариком запаха. — Честный путник.

— Чего надобно? — Старик изрыгнул очередную порцию резкого запаха и нескрываемого недовольства.

— Прошу о гостеприимстве ордена.

— Что-то не похож ты на одного из наших, латник. Откуда слова наши ведомы? Я, между прочим, последний смотритель цитадели Аберта! Почетный клир Родвин Берк!

— Ты последний смотритель, старая коряга? — раздался откуда-то из глубин еще один голос, очень похожий на голос Берка. — Неужто думаешь, убогая немочь, что переживешь меня?

— Горган! Заткнись! — крикнул первый старик, повернув голову направо.

— Так вы впустите меня? — вздохнул Олвин.

— Да проходи, чтоб тебе тринадцатого встретить! — сердито прокряхтел старик. — А имя твое как?

— Олвин. — Гость переступил порог.

— Глупое имя!

— Почему же? Имя как имя.

— Потому и глупое!

Старику было уже под девяносто. Плешь среди редких седых волос блестела в солнечных лучах и притягивала взгляд бурыми старческими пятнами. Седая борода была жидковата, зато доставала до середины груди, у правой ноздри сидела здоровенная бородавка, из которой торчал черный, жесткий, как у кабана, волос. На груди висела тяжелая бронзовая цепь с бронзовым же соколом, сжимающим в лапах сверток пергамента — символ вестников. На просторной зеленой рясе с капюшоном были вышиты узоры в виде древних рун, что бытовали еще до войны богов.

Через единственное арочное окно проникал яркий свет. Вдоль выгнутой стены почти на половину высоты выстроились полки с книгами всевозможных размеров и толщины: от крохотных дорожных томиков до огромных фолиантов. У самого пола лежало множество старинных свитков. В центре помещения возвышался прямоугольный стол, а посередине его стояла большая плоская чаша с виноградом и фруктами, на длинной бронзовой ножке, отлитой в виде башни вестников. Из соседней комнаты показался другой старик, по виду родной брат первого, но без бородавки и с бородой погуще и подлинней.

— Это кто такой? Не из деревни? Почему ты тогда его впустил, дуралей старый? — прокряхтел второй.

— Вижу, что не из деревни! Я не такой слепой, как ты, плешивая бестия! Он назвал наши слова! И я впустил! — Затем старец с бородавкой уставился на Олвина. — Это полуистлевшее недоразумение — клир зеленого ордена, по имени Горган Борк. Ну а ты кто таков?

— Он — Борк, и ты — Борк? — Олвин слегка улыбнулся. — Вы братья?

— Видно, все двенадцать прогневались на меня еще до рождения, — фыркнул Горган.

— Можно подумать, для меня это большое счастье! — резко отозвался Родвин. — Однако ты так и не назвал себя, путник.

— А что вам скажет мое имя? — Тоот пожал плечами.

— Оно нам скажет, как тебя звать, чтоб тебе тринадцатого встретить! — Родвин будто искал повода подосадовать, а когда не находил, то злился из-за этого.

Второй скривился в щербатой ухмылке: похоже, он ничем не лучше первого.

— Мое имя Олвин.

— Ты уже говорил!

— И что я могу добавить?

— Чего тебе надо? Вот что. Говори же.

— Я прошу гостеприимства. Это значит, надеюсь разделить с вами трапезу. Задать несколько вопросов. Предложить вам кое-что взамен. И вскорости уйти своей дорогой.

— Ну, наглец! — Второй старик всплеснул руками, затем обратился к своему престарелому брату: — Он что, наши слова произнес?

— Так и есть. — Родвин прищурился, глядя на Олвина. — Откуда ты эти слова прознал?

— Давным-давно поведал мне их один зеленый брат.

— Чепуха! — Теперь руками всплеснул первый. — Люди братства не раскрывают своих секретов!

— Бывает, что раскрывают на смертном одре. Я его спас. Он перед смертью мне поведал сей маленький секрет.

— Как же ты спас его, болван, ежели он помер?

— Это, боюсь, трудно объяснить, — развел руками Олвин.

— А по-твоему, перед тобой недоумки стоят?

— Ну, один точно стоит, — хрипло хихикнул Горган.

— Я рад, что ты признал это наконец, старый овощ! — рыкнул Родвин.

Поняв, что у перебранки престарелых братьев конца не будет, Олвин Тоот прошел к столу, выдвинул табурет и уселся, опустив рядом свою поклажу — замотанные в мешковину бивни. Затем взял из чаши сочную грушу.

— Чую запах мяса. — Он надкусил грушу, и та прыснула соком. — Фрукты — это, конечно, хорошо, но ничто так не придает сил, как хорошее мясо.

— Наглец ты! — фыркнул Родвин.

— Я честный путник.

— Ладно. Горган, неси еду.

— И отчего же это я?

— Да потому что нынче твой черед!

— Я говорил, надо прислугу позвать из деревни!

— А в поле, на мельнице и пастбищах ты работать будешь, безумный старикашка?

Горган поморщился и скрылся за дверью. «Заткнись!» — донеслось оттуда, едва он шагнул через порог.

Постоянно бранясь, братья все же подали на стол миску с горячими, еще шкворчащими жареными колбасками, овощной салат, большие лепешки, штоф вина и кувшин воды. Оба клира тоже уселись, подставив затылки солнечным лучам, проникающим через окно.

— Ну, вот тебе наше гостеприимство, — прокряхтел Родвин. — А что ты там обещал взамен?

— Два мамонтовых бивня по сходной цене. — Олвин кивнул на свою поклажу.

Он уже набросился на еду, не дожидаясь, пока клиры помолятся про себя. К его разочарованию, запах горячих колбас, которые он ел с кисловатым хлебом, был куда приятнее их вкуса, но изголодавшийся путник не привередничал, обильно запивая угощение вином.

Братья переглянулись.

— Так это у тебя бивни мамонта? — удивленно проговорил Горган. — Откуда же? Мамонты в Гринвельде давно вымерли…

— Охотники жадные всех перебили! — ворчливо возразил другой клир. — Старые небось кости-то?

— И года нет, как обладатель бивней землю топтал. — Олвин мотнул головой.

— Мамонты водятся на Мамонтовом острове. — Родвин прищурился и подозрительно уставился на гостя. — Потому тот остров Мамонтовым и зовется. Откуда у тебя бивни, а?

— Вы, радушные хозяева, — проговорил Тоот, быстро жуя и отпивая вина, — плохо осведомлены. Мамонты в изобилии водятся в обширных землях возле Скифарии.

— Да нам что остров, что Скифария. И там, и там враги. Откуда же ты?

— Из Гринвельда. Но был в плену в Скифарии.

— Постой-ка. Так ведь зимний поход был… пятнадцать лет назад?

— Восемнадцать, голова твоя дырявая! — поправил брата Горган.

— Тем более! Ты, честный путник, что же, все восемнадцать лет был там в плену?!

— Нет. Пленником был три года. Потом в услужении у одного их лорда состоял.

— У скифариев нет лордов! — обличающе выставил вперед костлявый палец Горган. — У них кнезы!

— Князья, болван, — поправил Родвин.

— Одно и то же, — пожал плечами Олвин. — Я вернулся на родину. И хочу, чтоб вы мне рассказали, как нынче живется в Гринвельде. А еще мой кошель пуст и мне нужно разжиться монетами. Оттого и предлагаю вам бивни мамонта. А еще меня очень удивило то, что многие цитадели вестников исчезли.

— А с чего ты думал, путник, что мы купим у тебя бивни? — Горган ухмыльнулся.

— С того, досточтимые клиры, что я вам предложу цену, от которой трудно отказаться. Из этой пары бивней можно вырезать полсотни ликов. Чему равна одна костяная монета, лик? Уж не сотне ли золотых пегасов?

— И что?

— А то, что за два свежих бивня мамонта казначейство Гринвельда заплатит не меньше пяти сотен пегасов. А может, и больше. Я же прошу всего полсотни золотых пегасов, десяток сильверинов и десяток медяков, чтоб в дороге была разменная монета. Не всюду смогут дать сдачу с пегаса. Ну, или та же сумма в сильверинах и опять-таки десяток медяков.

— То есть ты предлагаешь нам купить по дешевке два бивня и продать их потом казначейству?

— Я предлагаю вам купить два бивня. — Олвин кивнул. — А что вы будете с ними делать дальше, решайте сами. Можете себе оставить, чтобы спину чесать.

— Темнишь ты что-то, путник. — Родвин покачал перед собой указательным пальцем. — Отчего же сам не снесешь эти бивни в Артогно, ежели так много можно выгадать с продажи бивней казначейству?

— Оттого, досточтимые клиры, что я сдохну с голоду, покуда доберусь до Артогно, ибо монет на пропитание и ночлег у меня нету. Да и зачем мне в столицу, после стольких лет в Скифарии? Уж очень много там вельмож, что коситься недобро станут. Мне и полусотни пегасов да пригоршни серебряных и медных монет хватит.

— А с чего ты взял, что у нас есть столько денег, а? — прищурился снова Горган.

— Вы же клиры зеленого ордена. Все знают, что орден вестников весьма богат. Даже богаче кабрийцев. Что для вас те полсотни пегасов?

Неожиданно Родвин хлопнул ладонью по столу — весьма бодро для его преклонных лет:

— Сорок пегасов и все остальное за эти кости!

Олвин цыкнул зубами, избавляясь от застрявшего куска мяса, и снова сделал глоток вина. Подумал несколько мгновений, смакуя напиток.

— Сорок пегасов, пятнадцать сильверинов и тридцать медяков.

— Мы тебя накормили! Сорок пегасов, двенадцать сильверинов и двадцать медяков!

— Еду, коей вы меня угощаете, вам из деревни приносят даром. Ну да ладно. — Олвин кивнул. — Договорились. Давайте монеты, и бивни ваши.

— Старый ты дурак! — всплеснул руками Горган. — Он так легко согласился! Надо было меньше предлагать!

— Заткнись!

— Так что с цитаделью Аберта стало? Ведь так здешняя цитадель звалась?

— Откуда ты знаешь? — Подозрения снова стали обуревать Горгана, и он уже в который раз прищурился.

— Кто-то из вас мне это и сказал! Кто, уже не помню, больно вы похожи.

— Полегче, путник! — фыркнул Горган.

— Ну так вот. — Родвин потянулся за виноградиной. — Покуда вы там, с этим сбродом глупцов, что Кабрийским орденом зовется, на востоке черт знает чем занимались, враг с запада к нам вторгся. С Мамонтова, стало быть, острова. Ну, отбила гвардия, ведомая принцем Гораном Эверретом, нашествие. Да отправились они на остров: покуда течение позволяло, надо было верфи их пожечь, колдунов огню предать и так далее…

— Об этом я наслышан, — кивнул Олвин и задумчиво, словно предавшись воспоминаниям, уставился в окно.

— Ну а что вопросы дурацкие задаешь, коли наслышан?

— Я спрашивал о цитаделях. Что с ними?

— А ничего. Клир, что в войске принца заведовал вестниками да вестовыми птицами, по возвращении стал верховным магистром ордена. Так конклав решил. И продал он много цитаделей лордам окрестным. Говорят, что секрет некий магистру известен. Братство вестников и ныне живо, орден процветает и письма рассылает, куда попросят. Но как-то теперь это ордену удается при меньшем количестве цитаделей: их осталось не более трети. А вот в поместьях лордов башни вестников сохраняются и зеленые клиры в услужении состоят, как и раньше.

Олвин задумался. О братстве он знал немало. Лазутчик, замеченный им на стене замка лорда Брекенриджа, был не кем иным, как вестником. Однако картина вырисовывалась странная. Цитадели ордена были не просто символом, но и инструментом его могущества. Столь большое королевство, как Гринвельд, не могло жить без услуг ордена: рассылки грамот, писем и новостей. Орден обучал лисиц, голубей и соколов, а иногда и альбатросов переносить свиток из одной цитадели в другую, не отвлекаясь по пути на поиск пищи. Были и люди-вестники, дававшие обет молчания, обученные передвигаться скрытно и защищать грамоты от посторонних посягательств. При надобности даже съедать эти грамоты и выдерживать пытки. Прыгать с дерева на дерево, скрываясь от преследователей или ловя заблудшую вестовую птицу. Лазать по стенам, двигаться быстро, ловко и бесшумно. Именно этим объяснялось богатство ордена, который в обмен на звонкую монету доставлял любое послание. К тому же орден умел хранить тайны: иногда послания передавались устно. Ни одна крамольная мысль, секрет, пикантная подробность никогда не покидали стен цитаделей. В случае надобности лорд обращался к клиру от братства вестников, тому, что носит зеленую рясу и бронзового сокола на груди. Клир отправлял голубя в ближайшую цитадель, и там принимали решение, каким способом лучше и надежней доставить письмо, либо посылали вестника к лорду, ежели тот желал отправить устное сообщение. И послание пускалось в путь — от цитадели к цитадели. Начиная уставать, конь вестника, лисица, голубь или сокол достигали очередной цитадели, а оттуда послание несли уже другие. Магистр ордена обладал огромной властью, сопоставимой с королевской, и сам правитель Гринвельда не имел права потребовать от магистра выдачи того или иного послания. Но если в них обнаруживалась некая угроза престолу и королевству, то магистр сам, в кругу верховного конклава ордена, решал, как быть. А теперь, выходит, магистр отказался от большей части Цитаделей, дававших ему такую власть. Почему? Что побудило его сделать это? Поскольку в услугах вестников нуждалось все население королевства, содержание цитаделей, их людей и животных вполне себя оправдывало и казна ордена получала неплохой доход.

— Зачем магистру это понадобилось? — Олвин задумчиво потер подбородок.

— Нам, простым клирам девятого пера, не докладывали о причинах. Нас попросили остаться тут. Многие вестовые птицы да лисицы по привычке забегают в покинутые замки. Мы и согласились. Чего нам? Годы уже не те. Считай, с почетом на покой ушли. Своя башня, опять же.

— И вся из-за тебя провоняла, — проворчал Горган.

— Заткнись!

— А кто нынче верховный магистр? — спросил Олвин.

— Созомен Вульдегорн. — Родвин почесал в затылке. — Ежели не помер еще. Его поставили после войны с островом, за особые заслуги в том походе перед королевством и орденом.

— А резиденция престола его тоже продана?

— Как же! — Горган поморщился. — Продаст он ее! Все там же.

— Где? — Тоот бросил взгляд на старика.

— Где положено. В Лютеции.

Олвин удовлетворенно хмыкнул и отпил еще вина. Что ж, хоть тут полный порядок, и он теперь может точно проложить свой маршрут.

— Ясно. Ну а как вообще королевство? Что слышно о странствующих?

— А ничего. Течение, хвала богам, не так часто меняется, чтоб эти изверги могли приблизиться.

— А король? Что о короле говорят?

— Хлодвиг-то? А что о нем сказать — король как король. В руках скипетр, на башке корона. Он, конечно, не чета Дэсмонду, мир его праху. Излишне мягок, я думаю. Король все же должен быть королем, а не нянькой. Говорят, он союз решил заключить со скифариями.

— Даже так? — хмыкнул Олвин. — Добрый, значит, король?

— До-о-о-брый, — протянул Родвин, взяв очередную виноградину.

Олвин кивнул и тоже протянул руку к плодам в чаше. Та вскоре опустела, и стало видно, что на дне ее изображена карта мира: ведь мир, обитаемый людьми, имеет форму чаши, из которой вкушает сам Первобог. В центре ярким зеленым пятном был изображен Гринвельд, с востока подпираемый темно-зеленым Змиевым лесом. За лесом — тонкая извилистая полоса Змиева вала. Дальше — серые земли Скифарии. На север от Гринвельда — беловерхие пики горной гряды, Цитадель Богов, за которой черно-белые Запретные земли. На юге в земную твердь щербатым лезвием тупоносого криса врезается Срединное море, еще дальше — желтая Тассирия, а вокруг — красноватые и оранжевые пятна вольных городов. Южнее Тассирии, у самой кромки чаши, шла алая полоса — владения пеших драконов. На западе бирюзовый океан Предела, в который упирается огромный Волчий мыс, омываемый с севера Жертвенным морем, а в нем темнеет коричневый и мрачный Мамонтов остров. На западной кромке чаши из океана торчат крохотные синие пики Драконьего хребта — архипелага, за которым мир кончается. Где-то между этих пиков пролегает прерывистая алая полоса, обозначающая путь Странствующего королевства.

— Это что же, досточтимые клиры, карта у вас?

— О да, — кивнул Родвин. — Наш грешный мир, как он есть. Можешь взирать на него и представлять себя отцом двенадцати богов. Он также видит нас сверху.

— Ага, — фыркнул второй клир. — Представь себя Первобогом на миг.

— Не святотатствуй! Еретик!

— Неверна ваша карта, — усмехнулся Олвин, подбросив в руке крупный апельсин.

— Ну, она не точная. Приблизительная. Больше для красоты…

— Даже приблизительно. Она в корне неверна. — Гость мотнул головой.

— Это почему же?

— Для начала, наш грешный мир не имеет форму чаши. Сколько к горизонту ни иди, края не увидишь.

— Горизонт и есть край, бестолочь! — воскликнул Горган.

— Ну да. — Олвин засмеялся. — Вот пойдете на восток: поля изумрудные цветами пестрят, волнами холмы расходятся. Рощицы, деревушки, речушки шелестят, бликами солнечными играют. А как дальше к горизонту двинете, так и встанет пред вами Змиев лес, а дальше опять горизонт, а за ним земли скифариев. Где же край?

— Вот за ними и край!

— А кто видел-то его? — смеясь, продолжал Олвин. — Вот. — Он вдруг протянул руку с апельсином на ладони. — Так выглядит наш мир.

— Как апельсин? — удивился Родвин.

— Как шар, — поправил гость.

Теперь расхохотались оба престарелых брата. Пожалуй, впервые они были так единодушны.

— Ну, ты чудак! — прыснул Горган. — Ежели наш мир круглый, то отчего мы с краев не падаем?

— Волею богов, — подмигнул ему Олвин, ничуть не смутившись. — Или сомневаешься, досточтимый клир, в могуществе сыновей и дочерей Первобога?

— Эй! — Лицо старика стало строгим. — Это где я сомневаюсь? Не смей так говорить!

— Ну, то-то же, — кивнул Олвин. — И Скифария куда огромней, чем Гринвельд. Но и за ней есть еще земли, а южнее ее — могучие горы. А южнее земель пеших драконов лежат земли драконов истинных.

— Это мы знаем, но драконы исчезли задолго до мамонтов.

— Но ведь и мамонты не всюду исчезли. Не так ли? — Олвин снова улыбнулся. Он хотел еще добавить, что и за океаном Предела есть огромный континент, населенный весьма странными созданиями, но не стал. — И вообще, радушные хозяева, если бросить этот апельсин на конное ристалище и вообразить, что апельсин — это наше королевство, то можно представить себе размеры необъятного нашего мира.

— Вина ты много выпил, я смотрю, — покачал головой Родвин.

— По мне что вино, что ивовая вода. Утоляет жажду только. Неведом мне хмель.

— То-то и гляжу! — Первый клир опять разразился смехом. — Апельсин! Ну надо же!

— Впрочем, ладно. — Олвин вернул плод в чашу и пожал плечами. Прислушался: снаружи фыркнул его конь, зашелестела трава. — Давайте монеты за бивни, и с чувством глубокой благодарности за ваше радушие и гостеприимство я вас покину.

Теперь он точно знал, что путь надо держать прямиком в Лютецию, в край Триозерья. Туда, где верховный престол магистра ордена вестников. Отвлекаться на поиски цитаделей уже резона нет.

## ГЛАВА 6. Улица Роз, Белая Гавань и «Соленый ветер»

К вечеру небо над Слезной бухтой и городом затянули облака. Солнце подкрашивало их косматые брюшки алым, бросало яркую дорожку по волнам прямо к утесу Плачущей Девы. А в глухих и узких переулках столицы цокал копытами черный как смоль конь с золотистой гривой. Вот он оказался перед каменной аркой, под которой находилась глиняная плитка с отпечатком стопы. Сразу за аркой была скамейка и пенек, перед которым двое крепких мужиков играли в кости, громко и задорно разговаривая и бессовестно бранясь. В их обязанности входило отправлять восвояси тех, чья нога была хотя бы на треть меньше отпечатка, ибо на улицу, которая начиналась за аркой, отрокам вход строго возбранялся. Мужики взглянули на всадника, что пригнулся, проезжая под аркой. В свете большой масляной лампы можно было разглядеть бурую накидку; в тени под капюшоном угадывались черты лица взрослого человека с аккуратной бородой и усами. Никакой надобности проверять его возраст не имелось, к тому же он здесь уже бывал и привратники знали этого коня и накидку.

Всадник кинул игроку медный грош, который тот ловко поймал на лету, и двинулся дальше. Вдоль улицы тянулись ряды пышных розовых кустов, давших ей название. Это было особенное место, ненавидимое замужними женщинами и обожаемое похотливыми мужчинами. Безусые юнцы, обуреваемые странными и непривычными влечениями, произносили это название с трепетом, мечтая проникнуть когда-нибудь под арку и вкусить наконец то, что частенько манило их в распутных снах.

Девицы поливали кусты, смывая с нежных цветов дневную пыль. Одна особа с высоко поднятыми волосами, что спадали медным водопадом на обнаженные плечи, покрытые яркими веснушками, была особенно молода. Глянув через плечо на всадника, она улыбнулась, прикусив губу, и покачала бедрами. Всадник, не выказывая никакого интереса, неторопливо двигался дальше. Из ближайших домов доносился бесстыдный смех распутных женщин и рычание разгоряченных мужчин. В некоторых двориках виднелись крепкие мужики с палками на поясах — охранники, приставленные следить за порядком. Порядки, конечно, допускали многое, но за отдельную плату. Попирающий местные законы мог быть побит палками, невзирая на сословие. А то и получить клеймо на лоб, обеспечивающее пожизненный запрет на посещение улицы Роз. Правда, для особо знатных персон с особенными запросами здесь были специальные дома.

В начале улицы услуги оказывали самые простые. В распахнутом окне дома показалась дородная женщина с белой розой в волосах над правым виском. При виде всадника она без смущения спустила спереди платье, обнажив большие белые прелести, и окликнула:

— Заходи, мой господин. В мой храм можно попасть через три дверцы.

Таким способом она намекнула и на услуги, которые готова предоставить.

— Совсем не дорого! — добавила она, покачав прелестями.

Однако всадник равнодушно проехал мимо; женщина поправила одежду и недовольно фыркнула ему вслед. Видно, средства позволяли гостю искать удовольствий в дальнем конце улицы, где и качество услуг, и цены были куда выше.

До цели всадник добрался уже в темноте, когда в дешевых заведениях зажглись факелы, а в дорогих — стеклянные масляные лампы. Улица кончалась большой мощеной круглой площадью с мраморной статуей обнаженной девицы в центре, и это место было освещено лучше всего. Нахальные голуби с завидной регулярностью загаживали статую, но в тупике улицы Роз содержали достаточно обслуги, которая не только следила за чистотой дворов, конюшен и розовых кустов, но и мыла истукана так часто, что следы голубиных проказ не бросались в глаза. Среди прочих построек выделялся четырехэтажный дом, выкрашенный в розовый, с цветами на каждом окне. Над широким входом витиеватыми красными вензелями была сделана надпись: «Сиргаритка». Из нижних окон доносились звуки экзотической заморской ситары, из верхних — смех, стоны и вскрикивания.

Именно к этому дому направлялся всадник. Ему навстречу тут же вышел здоровяк в кожаном фартуке и с садовыми ножницами в руках.

— Желает ли господин, чтоб я отвел его коня в конюшню? — Он поклонился.

— Желает, — негромко отозвался всадник.

— Дать коню овса и воды? Проверить подковы?

— Нет надобности, добрый человек. Он сыт. Подковы я сам ему проверяю регулярно. Только напои его — день был жаркий, и ночь душная.

— Как будет угодно господину. — Здоровяк снова поклонился и принял поводья.

Всадник спешился, протянул ему несколько грошей; здоровяк поблагодарил, продолжая кланяться.

На первом этаже располагалась харчевня с намеренно слабым освещением: многие посетители предпочитали скрывать свои лица, и хозяйка делала все, чтоб им угодить. Самым светлым местом был невысокий, но широкий деревянный помост, в углу которого сидел, скрестив ноги, непривычного вида смуглый парень, играющий на заморской ситаре. Ни разрезом глаз, ни чертами лица, ни бронзовым цветом кожи он не походил на жителей Гринвельда и был родом, вероятно, из каких-нибудь земель далеко на юге. Контрабандисты частенько привозили таких людей для подобных заведений: в Гринвельде уже много лет не было рабства, но касалось это только его собственных уроженцев. Хотя, возможно, если бы государственных мужей занимала участь заморских невольников, то, может, контрабандисты и хозяева дорогих борделей вели бы себя осторожней.

Под тихий и неторопливый перезвон струн рядом с музыкантом раскачивалась дева с тончайшей талией и пышными формами, едва прикрытыми прозрачными розовыми шелками. Она была молода и обликом походила на черноволосого музыканта. То и дело она удивляла немногочисленную публику своей гибкостью: то высоко задирала ногу, то достигала языком собственного напряженного соска, манящего сквозь шелк. Ее движения сопровождались позвякиванием браслетов из золотых монет, охватывающих запястья и лодыжки босых ног.

Едва гость в бурой накидке занял пустующий дубовый стол в темном углу, как рядом возник толстый стольник.

— Кнедлики со сметаной. Желудевый хлеб и пинту темного эля, — тихо произнес гость. — Эль принеси сразу.

— Покуда кнедлики будут готовы, мой господин, боюсь, вы уже его выпьете.

— Ничего. Закажу еще. Ступай и поторопи поваров. Я проголодался.

— Как угодно, мой господин. — Стольник раскланялся и быстро ушел.

Посетитель медленно повернул голову и стал наблюдать за извивающейся заморской прелестницей. К его столу подошла невысокая стройная женщина в дорогом платье из темно-алого велюра. Голову ее обвивал серебряный обруч с каменьями, крашенные хной густые волосы были перехвачены сзади алой лентой, от висков тонкие завитые локоны спускались на румяные щеки. В одной руке она держала свечу из пчелиного воска, в другой пинтовую стеклянную кружку темного эля. Женщина широко улыбалась, сверкая в полутьме безупречными белыми зубами. Да и в остальном дети Первобога ее не обделили: облегающее платье подчеркивало безупречность форм, и выглядела она куда моложе своих тридцати пяти лет. Это была сама Сиргарита — черноглазая и красноволосая бестия, хозяйка сего заведения. Бывшая блудница, умевшая так ублажить и свести с ума клиентов, что очень быстро сколотила огромное состояние и открыла самый дорогой и престижный бордель в столице Гринвельда.

— Здравствуй, Джон, — тихо сказала она, садясь напротив и ставя свечу в центр стола, а кружку — ближе к гостю.

— Как узнала? — Гость опустил капюшон на плечи, развязал тесемку и сбросил накидку на спинку стула.

— Сколько раз уже, — хозяйка улыбнулась, — ты садился на одно и то же место и делал один и тот же заказ. Пей свой эль, милый Джон. Ты ведь все еще предпочитаешь это имя?

— Именно так. — Гость кивнул и взялся за кружку.

На улице Роз он был просто Джоном, но по ту сторону каменной арки являлся вторым человеком в государстве, десницей короля. Сиргарита знала, кто он на самом деле, и он знал, что она знает. Однако она уважала право клиента на анонимность, и не страшно, что «просто Джоном» называл себя каждый второй гость.

— Рада тебя видеть.

— Уж очень хорошо у вас готовят. — Нэй усмехнулся и сделал большой глоток.

— И только? — Она кокетливо изобразила обиду.

— А что ты хочешь услышать?

Вэйлорд прекрасно знал ответ на свой вопрос, но потакать Сиргарите не намеревался.

— Ты хочешь ужинать один? Или угостишь и меня?

— Это твой дом, Сигрит, и все, что в нем, тоже твое. Так почему я еще должен за тебя платить?

— Ну, — женщина подперла кулачком тонкий подбородок, выставив к румяной щеке указательный палец, — именно таким путем я, простая шлюшка, стала богаче многих высокородных сучек.

— Бранные слова тебе совсем ни к чему, Сигрит. Закажи себе что хочешь. Я заплачу, так уж и быть.

— О мой щедрый Джон! — томно протянула она, откинувшись на спинку стула и позволяя собеседнику заглянуть в низкий вырез ее платья. — Насколько я помню, некоторые бранные слова из моих уст подстегивали неистового жеребца, и ты брал меня с новой силой.

— В постели дозволено куда больше, чем за столом.

Тонкие брови женщины встрепенулись.

— Но ведь ты и за столом меня брал, — шепнула она.

Нэйрос нахмурился. Лучше вообще молчать, чем подталкивать ее к подобным воспоминаниям.

— Что нового, Сигрит? Рассказывай, — произнес он, глядя, как она грациозно взмахнула рукой и щелкнула пальцами, подзывая стольника.

Тот не заставил себя долго ждать и, выслушав пожелание хозяйки, удалился.

— Что нового, спрашиваешь? Есть новые девочки. Одна еще девственница. Как понимаешь, ее первый раз стоит очень дорого. Пусть и неопытна, но юна, невинна и прекрасна. Если захочешь, я буду с ней и подскажу, как наверняка доставить тебе радость.

— Как она здесь оказалась? — строго спросил Вэйлорд, нахмурившись еще сильнее.

— По своей воле. Только по своей собственной воле. Ты же знаешь меня, Нэй…

— Еще раз произнесешь это имя… — тихо, но угрожающе рыкнул он.

— Прости. — Сиргарита опустила голову и принялась накручивать на палец локон у щеки.

— Я что-то слабо верю, чтоб невинная дева явилась в такое место по своей воле.

— Похоже, ты до сих пор плохо знаешь этих девок и то, что творится в их дурных головах. Моя мамаша мою невинность в тринадцать лет пыталась продать латникам своего лорда за четыре медяка. Только сбежала я тогда и решила, что сама буду считать медяки за свою алую розу. Однако оказалось, что стоила она куда больше. Так что не терзайся сомнениями.

— А вон те двое? Тоже по своей воле? — Он недовольно кивнул в сторону помоста, где находились музыкант и танцовщица.

— Это беглые рабы из Биргиса. Поверь, им здесь куда лучше, чем дома. Нет здесь хозяина, который, нанюхавшись разной дряни, забавы ради заставлял бы девчонку совокупляться с ослом, а мальчишку — вылизывать одно место коровам, чтобы лучше доились.

Вэйлорд подавился элем и выплюнул его на стол и себе на грудь.

— Тринадцатый… Это что, правда?

— Правда. — Женщина кивнула. — Мне так рассказывали.

— Избавь меня от таких подробностей. — Он поморщился.

— Как пожелаешь.

Вернулся стольник и расставил на столе блюда. Как оказалось, Сиргарита заказала диковинные заморские плоды и большой кубок вина.

— Значит, не интересует тебя юная девственница? — Хозяйка улыбнулась. — Ну что ж, могу предложить другую — страстную, умелую. И, к слову сказать, бесплатно. Понимаешь, о ком я?

Она протянула руку к его лицу, собрала пальцем брызги эля с бороды, затем медленно погрузила палец себе в рот, прикрыв глаза и издав тихое мурлыканье.

— Отчего же ты, умеющая извлекать монету отовсюду, предлагаешь мне это бесплатно? — Нэйрос усмехнулся и покачал головой.

Она вынула палец изо рта, взяла кубок и отпила вина.

— Просто, милый Джон, мне так нравится чувствовать тебя во мне и глядеть при этом в бездну твоих звериных глаз, что я готова все свои монеты рассыпать по мостовой, лишь бы ощущать это целую вечность. Помнишь, сколько раз оплаченное время кончалось, а мы все не могли оторваться друг от друга?

— Конечно, помню. Я был молод и глуп.

— А сейчас стар и умен? — Она тихо засмеялась. — Тогда отчего ты здесь, в борделе?

— Ты знаешь. И ты не ответила на мой вопрос. Что нового? Или позабыла мою просьбу, за выполнение которой можешь получить очень хорошие деньги?

— Ах, это! — Она вдруг переменилась в лице.

Снова взявшись за кубок, хозяйка стала неторопливо пить вино, отвернувшись от Нэя и глядя на танцовщицу, которая уже освободилась от шелков и, распластавшись на груде разноцветных подушек, под одобрительные возгласы клиентов ублажала себя руками. На помост дождем сыпались монеты.

— Отчего же, помню, — проговорила хозяйка уже совсем другим тоном, в котором не осталось и намека на страстное желание. — Правда, я думала, что ты об этом забыл.

— Если я не спрашивал об этом с весны, это не значит, что забыл. А вот ты…

— Я не забыла. И продолжаю искать. Но ведь ты понимаешь, что это нелегко. Ты так мало мне сказал тогда.

— Я сказал тебе имя, а больше я и сам не знаю. И тот дом…

— Тебе ли не знать, милый Джон, что в таких делах и таких местах имена не значат ничего? — Она снова взглянула на Вэйлорда.

— Но у тебя в таких делах и таких местах достаточно возможностей и связей, чтобы помочь мне.

— Очень много времени прошло.

— Ты решила покончить с этим? — раздраженно спросил Нэй.

— Ты попросил меня, и поэтому я продолжаю искать. Но пока мне нечем тебя порадовать. Разве что собой. Но я ведь совсем не то, верно? — Она сказала это с такой обидой и горечью, что Вэйлорду стало не по себе.

— Послушай, Сигрит…

— Не говори ничего, Джон. Это лишнее. Не оправдывайся. Просто я понять не могу… Почему ты так… Ведь вы даже…

— Вот именно поэтому, — перебил ее Нэй.

— Наверстать хочешь? — Она усмехнулась.

— Вовсе нет, — зло бросил гость. — Почему ты сводишь все и всегда к этому?

— Это все, что есть у меня в жизни. — Она вдруг тяжело вздохнула и с тоской посмотрела в глаза гостя. — Давай поднимемся в мои покои. Туда, где мы будем одни. И где ты позволишь мне шептать твое имя. Твое настоящее имя.

Выбранный Вэйлордом стол стоял ближе всех к лестнице наверх, поэтому шаги нескольких пар ног и Вэйлорд и Сиргарита услышали сразу. Один из идущих говорил — не то чтобы очень громко, но в затихшей харчевне его было хорошо слышно. Судя по голосу, говоривший был молод, крепок и весьма доволен своим визитом к некой Эстер. За ним спускались еще двое. В полумраке было трудно разглядеть лицо, но Вэйлорд узнал голос и кудрявую голову.

Огонек тонкой свечи привлек внимание молодого человека; он сделал два шага к столу и остановился, чуть пошатываясь.

— Ба, десница короля! — усмехнулся принц Леон.

— Будь любезен, придержи язык! — бросил Нэйрос, раздосадованный встречей, да еще в таком месте.

— Благородный лорд опасается за свою репутацию? — рассмеялся наследник престола. — А я вот нет, представь себе.

— Это твой выбор.

Леон отмахнулся от бывшего наставника и повернулся к хозяйке:

— Миледи Сиргарита, твои девочки, как всегда, на высоте. — Продолжая смеяться, он схватил ее за руку и чмокнул в ладонь. — Особенно когда сверху.

— Всегда рады услужить вам, молодой господин. Но ведь я не леди.

— Знаешь, в чем забава? Я могу говорить про некоторых женщин из благородных домов королевства, что они шлюхи. Но настоящую шлюху я так называть не берусь. Странно, не так ли, Сиргаритка? Может, за мое особое расположение мне удастся вырвать у прекрасной мамаши этого дома поцелуй алых губ?

— Юный господин ведь знает, что феи не целуют гостей в губы.

— Я готов предоставить для поцелуя любое другое место!

— Какой, однако, ненасытный господин у нас вырос. — Сигрит взглянула на Вэйлорда. — Только ведь от Эстер вышел. А от нее обычно выползают.

— Чмокни его в лоб, не отвяжется ведь, — скривился Нэйрос.

Сиргарита поднялась, слегка поклонилась принцу и прильнула устами к его щеке. Рука Леона тут же скользнула в вырез ее платья.

Она резко отпрянула, оттолкнув руку наследника.

— Молодой господин, конечно, властен над всем королевством, а я лишь безродная блудница, но осмелюсь напомнить, что и в таком доме есть свои правила, — строго сказала она.

— Как ты дерзка, однако, в присутствии Вэйлорда. — Леон рухнул на стул и толкнул Нэйроса плечом. — Она себя для тебя бережет?

— Соблюдай правила, ваше высочество, или быть тебе битым, — отозвался тот, делая глоток эля.

— И ты не заступишься за будущего короля? — усмехнулся Леон.

— Я же тебя и побью.

Леон вырвал кружку из рук Вэйлорда и опустошил одним глотком.

— Знаете, друзья мои, когда я стану королем, я закуплю в Тассирии горы белого мрамора и построю свой бордель. — Он бросил взгляд на помост, где ласкающая себя танцовщица уже была близка к экстазу. — С музыкантами, темным элем и шлюхами. Но вас двоих туда не пустят.

— Какая досада! — вздохнул Вэйлорд, глядя на пустую кружку и огорчаясь то ли из-за этой угрозы, то ли из-за пустого сосуда. — Сигрит, пусть мне принесут еще темного. Но в другой кружке. Мне не хочется думать, чем были заняты недавно уста отпившего из этой.

— Брюзга! — Леон тихо захихикал. — Наведайся к Эстер, мой тебе совет. Это ее уста чертовски грешны, а не мои. Но до чего же сладостно она грешит. Мне будет не хватать ее.

— Коль уж ты, Леон, не совсем забыл о Тассирии, не будет ли лишним тебе напомнить, что галера отходит завтра?

— И что с того?

— А то, что уже поздно. Тебе бы выспаться да встать вовремя. Ибо нам придется отправляться в Белую Гавань очень рано.

— Ты сам не проспи, старый волк, — фыркнул Леон. — Без меня-то галера все одно у пристани останется. А если ты припозднишься, да еще, внемля моему совету, зайдешь к Эстер, то…

— Не намерен я посещать никакую Эстер. Угомонись наконец.

— Ах да! — Принц качнул головой. — Прекрасная алая чертовка Сиргаритка. Уж если ее послушницы, вроде Эстер, творят нечто неописуемое, на что же способна их мамаша? Завидую тебе, волчья душа. Давно мечтаю вкусить сей плод. — Он подмигнул Сиргарите. — Но не работает она, увы. Во всяком случае нам, простым смертным, она недоступна нынче. А с тобой по-другому, волчара?

— Ты действительно хочешь быть бит, высочество? — хмыкнул Нэй.

— Я готов прямо здесь подраться с тобой, и если миледи Сиргарита раздвинет ноги перед победителем, то берегись, старый волк. Ради такого я и от богов вызов принять готов. Что скажет черноокая бестия?

Сиргарита усмехнулась, покачав головой.

— Если победит он, — она указала пальцем на Вэйлорда, — то получит меня. Если проиграет, все равно получит. Он может получить меня в любое время и в любом случае. Так что не утруждайтесь, молодой господин.

В этот миг посетители харчевни, что внимательно наблюдали за действом на помосте, принялись хлопать в ладоши, снова послышался звон монет. Похоже, танцовщица закончила представление.

— Вот это да! — Принц вздохнул. — Какая заступница у тебя! Что ж, повезло! Коль ни к чему наш поединок, то и не будет его. Иначе тебе бы не поздоровилось.

— Отправляйся спать, принц, и не смеши меня на ночь глядя, — ехидно заметил Вэйлорд.

Леон махнул рукой двум своим охранителям, что все это время держались в стороне, завороженно глядя на ласкающую себя танцовщицу.

— Идем! — крикнул он и, повернувшись напоследок к Вэйлорду, добавил: — Смотри, Нэй, не проспи новый день. Иначе я сам приду будить тебя, и выбранный мною способ тебе не придется по нраву.

— Во всяком случае, он снисходителен к моей дерзости, — сказала Сиргарита, когда эта компания с шумом вышла из заведения.

— Если бы ты знала, каким он был в детстве, то не покидала бы тебя печаль от того, каким он стал.

— Слишком юные мужчины мне не так интересны. Ну а какова его сестра? Так ли обуревают ее пороки человеческие, как брата?

Вэйлорд нахмурился и сердито посмотрел на Сиргариту:

— Я не то что обсуждать, но и упоминать ее имя не намерен в таком месте, запомни это, Сигрит.

Он вдруг почувствовал на своей груди ладанку, поднесенную принцессой, хотя уже успел забыть о подарке. Он ничего никогда не носил на шее, но ладанку стал носить, выражая тем самым благодарность. Само ее присутствие вдруг отрезвило его и угасило всякое желание идти с хозяйкой заведения в ее покои.

* * *

Два ряда деревьев образовывали живой туннель с высоким сводом, их листва в лучах полуденного солнца отливала изумрудом. Мощенная камнем извилистая дорога соединяла столицу Гринвельда со вторым по величине прибрежным городом — Белой Гаванью, что на мысу под названием Клинок. Белую Гавань еще иногда называли Золотой — в основном те, кому она действительно приносила золото. Путь составлял чуть более сорока миль, и они пока проделали лишь его треть. Впереди шел конный отряд гвардейцев в плащах цвета изумруда, с золотыми пегасами на алом поле щитов. Далее следовал на своей опороченной лошади принц Леон, облаченный в черную котту с серебряным шитьем, и регулярно прикладывался к меху с ивовой водой, изгоняющей остатки вчерашнего хмеля. Рядом ехал сир Харольд Нордвуд, рыцарь, назначенный охранителем принца в империи Тассира. Ему был тридцать один год, из которых он почти половину состоял в королевской гвардии, куда был направлен отцом, лордом Эдвардом Нордвудом. Его темно-каштановые волосы наверняка выцветут на жарком солнце Тассирии. За принцем следовал его оруженосец и ровесник, восемнадцатилетний сквайр Кристан Брекенридж. Слева от него — Уильям Мортигорн, на три года старше, тучный, розовощекий, с короткими рыжими волосами. Из этой четверки именно он наиболее походил на наследника престола: в дорогой одежде, расшитой золотом, с рубиновым амулетом на толстой цепи из этого же благородного металла. Он приходился сыном королевскому казначею, Филиппу Мортигорну.

За ними ехала другая четверка, занимающая почти всю ширину дороги: Вэйлорд, Добромеч, Славнозар и Вострогор. Посланники Скифарии решили использовать этот случай для осмотра окрестностей столицы, а заодно и Белой Гавани. Замыкал шествие отряд конных арбалетчиков и повозка с вещами принца и его спутников.

Вдоль дороги стояли фермы, росли фруктовые деревья, и князья срывали плоды прямо на ходу. Пожилой фермер благоговейно кланялся важной процессии, сняв соломенную шляпу.

— Это с твоих деревьев, отец? — крикнул ему Добромеч, показывая дары садов, которые собрал в свой шлем. — Сколько за них хочешь?

— Что вы, господин! — испуганно воскликнул фермер, с удивлением взирая на иноземных посланников и их диковинных коней. — Кушайте на здоровье! Ничего не надо! Все одно, многое пропадает да гниет!

— Благодарю! И тебе доброго здоровья! — кивнул князь.

Покончив со спелыми сливами, Добромеч добрался до крупного оранжевого плода, который был ему незнаком. Откусив большой кусок мякоти, он некоторое время задумчиво жевал, затем поморщился и стал странно двигать губами, словно они прилипли к зубам.

— Это что за пакость? — проворчал он. — Словно песку наелся.

— Это хурма, — пояснил Нэй, обернувшись и глянув на плод в его руке.

— Ху… что?

— Хурма, князь. У нее вяжущий вкус, но лекари говорят, она очень полезна.

— Полезна? — фыркнул Добромеч. — Тещу, что ли, накормить, когда белены под рукой нет?

— Кому как. Не выбрасывай. Отдай коню моему. Он любит хурму.

— Как скажешь. — Добромеч заставил своего коня податься вперед, наклонился и протянул надкушенный плод черному жеребцу с золотой гривой. Животное мгновенно его проглотило.

— Славный конь у тебя, лорд. Как имя его?

— Бес.

— Отчего же так?

— Норов у него неспокойный. Когда я в первый раз подковать его пытался, он лягнул меня. Потом укусил и снова лягнул.

— А ты что же? — засмеялся скифарий.

— По морде ему врезал. Подрались мы, в общем. Но теперь крепко дружим. Верно, Бес?

Конь, словно понимая человеческую речь, кивнул и горделиво фыркнул.

Князья засмеялись.

— А долго еще до вашей Белой, или Золотой Гавани? — через некоторое время подал голос Славнозар.

— Еще столько же или чуть дольше. Но путь того стоит. Увидите большие корабли, коих в Артогно не бывает.

— Любопытно.

— А в Скифарии есть моря? — Сквайр Кристан Брекенридж обернулся.

— Мы до сих пор толком не определились, докуда земли наши простираются. Брат мой, великий князь Высогор, занят сейчас объединением разобщенных княжеств. Если получится, то и на юге у нас моря будут, и на севере. А пока с этим не очень. Но озера большие есть.

Князь злорадно усмехнулся, явно намекая на Черное озеро, ставшее могилой для сотен рыцарей Гринвельда.

— У нас и Жертвенное, и Срединное море, и океан Предела. А толку-то? — махнул рукой Вэйлорд. — Морскому делу мало кто обучен, разве что контрабандисты. Едва вспомню, как мы до Мамонтова острова добирались, так тоска берет.

— Ты в моря ходил, черный лорд? — покосился на него Вострогор.

— Было дело. — Нэй кивнул.

— И каково это?

— Страшно было за борт упасть. — Нэйрос усмехнулся. — Плавать не умею.

— Вот такая уж десница у короля! — послышался спереди смешок принца Леона. — Сплошные недостатки и одно достоинство — безумный конь, что способен волка насмерть загрызть.

— Ну, при твоих-то достоинствах, да простят меня боги, лучше вообще помалкивать, — не остался в долгу Вэйлорд.

— Скажи спасибо вину и Эстер, старый волк. Голова болит, иначе задал бы я тебе сейчас.

— Вот была бы потеха!

Добромеч с интересом поглядывал то на принца, то на Вэйлорда, явно забавляясь их постоянными перебранками. С восточными гостями принц был сдержан, уклоняясь от общения, в то время как семью и ближайшее окружение осыпал колкостями и шутками, порой весьма обидными. Шутить со скифариями он себе не позволял, во всяком случае пока, но и дружелюбия к ним не проявлял. Это и понятно: война на востоке покрыла Гринвельд позором. Жители тех краев считались варварами, и мало кто разделял намерения короля Хлодвига заключить с ними прочный и долговечный мир. Похоже, и принц не видел в замыслах отца ничего хорошего. А ведь когда-нибудь он станет королем и Скифарии придется иметь дело уже с ним. Оставалось надеяться, что в своем заморском путешествии он наберется ума, а это пойдет на пользу и подданным его, и соседям.

Солнце уже садилось, когда деревья над дорогой расступились, сменились изгородями и домиками. Еще через полмили домики подросли, между ними появились мощеные улочки. Осталась позади придорожная таверна, источающая запахи сомнительной стряпни и рыбьих потрохов. Видимо, чайки были в восторге, ибо во множестве вились вокруг. Миновали и небольшую кузницу, где можно было поправить подковы или устранить иные повреждения после дороги.

— Да что же она вытворяет?! — воскликнул Славнозар, увидев, как женщина выплеснула кадку с нечистотами из окна прямо на улицу и едва не окатила прохожего.

— Будь осторожен на улицах Белой Гавани, молодой князь! — На лице Вэйлорда появилась усмешка. — До Хлодвига Третьего то же самое творилось и в столице, пока он не велел прокопать под Артогно сточные канавы. Здесь их пока нет.

— А верно ли говорят, что у вас и мыться было не принято? — поинтересовался Добромеч.

— Лет сто назад. — Вэйлорд кивнул. — Много заразы в воде бывает, поэтому мылись всего пару раз в год, пока не догадались, как с ней бороться. Сейчас моемся гораздо чаще, свиньи от запахов уже не дохнут.

— Да уж! — Добромеч, ухмыляясь, хлопнул Вострогора по плечу. — У нас и помоями улицы не орошают, и банька в каждый субботний вечер испокон веков. Но мы варвары и дикари.

— Эт-точно, — фыркнул темноволосый князь.

— Да будет вам, — поморщился Вэйлорд.

Крик чаек стал громче; над крутыми склонами крыш уже стал виден лес высоких мачт с подобранными парусами. Сквозь шум городской суеты доносился шелест прибоя. Узкие улочки расступились, показалась огромная рыночная площадь, полная людей, — словно Белая Гавань распахнула свои объятия. От обилия иноземных купцов и товаров рябило в глазах. Шелка, меха, кожа пеших драконов, причудливо изогнутые клинки, топоры, ароматные куренья, бочонки с винами, пряности, посуда из стекла разных сортов фарфора, из расписной глины. Продавали щенков, котят, разную другую живность. К Уильяму Мортигорну кинулся смуглый торговец, держа на поднятых руках целые связки нитей жемчуга и драгоценных цепей с самоцветными камнями; молодой лорд гневно закричал, замахиваясь хлыстом. Неудивительно, что торговец украшениями именно в нем увидел своего покупателя: тот был богато одет и чрезмерно вальяжно сидел в седле, отчего казался высокороднее гвардейцев, одетого в черное Вэйлорда и облаченных в доспехи скифариев. Только храбростью Уильям не отличался, и Вэйлорд не мог взять в толк, почему Хлодвиг выбрал его в спутники своему сыну. Возможно, настоял на этом Филипп Мортигорн, отец Билли, надеясь, что в богатой империи его сын найдет выгодные возможности и для себя, и для Гринвельда.

Скифарии посмеялись, глядя на эту сцену. Среди повозок, паланкинов и толпы процессия двигалась гораздо медленнее. Купцы из разных городов Гринвельда, помощники кастелянов различных лордов приехали закупать привезенные товары. Кричали зазывалы, покупатели и продавцы спорили и торговались. Вдали, за бесконечной вереницей торговых рядов, виднелся высокий эшафот, где в петлях болталась полдюжина тел, над которыми кружили вороны. Белая Гавань была единственным городом в королевстве, где торговая гильдия имела право выносить смертный приговор помимо короля или лорда. Видимо, повешенные были пойманы на воровстве. Обычно наказанием для вора служило лишение кисти или руки по локоть, но здесь либо правила куда строже, либо эти казненные не воровали, а грабили: вонзив нож в человека с тугим кошельком, другой рукой рвали кошель у еще живой жертвы. Вэйлорд с беспокойством поглядывал на принца, хотя едва ли нечто подобное могло грозить всаднику.

Вострогор и Добромеч стали живо переговариваться на своем языке, глядя куда-то в сторону. А потом старший князь вдруг повернул коня и покинул процессию, направившись куда-то влево.

— Что происходит? — нахмурился Вэйлорд, которому это совсем не понравилось.

— Не изволь тревожиться, черный лорд. — Вострогор смерил его взглядом и ухмыльнулся. — Князю товар любопытен.

— Это не лучшая мысль.

— Прости, но князь свои мысли оценивает сам.

Неподалеку стояла повозка, запряженная мулом, который со скучающим видом жевал овес из деревянной кадки. Крытая повозка была заполнена рулонами пестрых тканей и клубками нитей различной толщины и расцветки. Неподалеку от нее стоял среднего роста остроскулый человек, светловолосый и светлобородый, лет тридцати. Его серые глаза пристально следили за каждым, кто приближался. Одет он был в светлые шаровары, заправленные в остроносые красные сапоги, просторную светло-желтую камизу с закатанными рукавами и бурой шнуровкой и жилет из вощеной кожи. На широком черном поясе слева висели ножны с мечом, справа — изогнутый клинок. Из той же кожи были изготовлены и наручи, защищающие обе руки почти до локтя.

— Обернись, человече! — услышал он грозный и зычный голос позади себя.

Говорили на его родном языке. Обернувшись, светловолосый увидел перед собой могучего белогривого коня с настоящим великаном в седле.

— Ты понимаешь скифарийскую речь. Скифарий? — строго спросил великан. — Изволь отвечать. Я посланник и брат конунга Высогора Черноозерного, князь Добромеч.

— Кир. — Светловолосый тут же преклонил колено, стараясь не попасть в навоз, и смиренно склонил голову.

— Поднимись и гляди мне в глаза, скифарий. Ты же не отрицаешь этого?

— Не отрицаю, кир Добромеч. — Тот поднялся. — Я скифарий.

— Назови себя.

— Берест.

— Невысокого ты рода, как погляжу. И как, растолкуй, ты оказался здесь, в Зленомире? Беглый? Или ведроголовые в полон уволокли по малолетству?

Ведроголовыми скифарии называли рыцарей Кабрийского ордена за характерную форму шлемов.

— Нет, кир Добромеч. Не беглый я и не полонен по малолетству. Я из вольного люда работного.

— Какого рожна ты здесь, в такой дали от родной земли? — Князь хмурился.

— Так и вы, кир…

— Ты батогами быть битым возжелал, наглец?! — рявкнул Добромеч. — Я титулом посланника всей гардарики облечен! Не дерзи и отвечай как должно!

— Прости, кир. — Берест опустил голову. — Я охранителем нанялся к биргисийскому купцу.

— Ну а в чугундрию эту биргисийскую ты каким бесом занесен? Неужто на родной земле заняться нечем было, коли на чужбину потянуло, прислуживать образине этой расписной?! — Князь кивнул на тучного купца, чьи глаза были густо обведены сажей и лицо лоснилось от пудры. Брови также были подведены сажей, что увеличивало их размер.

— Кир, девка понесла. Батяня ее оскопить меня возжелал. Покинуть края родные пришлось. Не убивать же отца девки гулящей.

— Вот полено ты неразумное. А жениться? Смелости не хватило?

— Нет веры, кир, что от меня понесла. Говорю, гулящая она.

— Ну, будет тебе наука, как на гулящих прыгать, коли не врешь. — Добромеч засмеялся, покачивая головой. — А ну, покажи чело свое. Подними волосы ото лба.

Берест повиновался.

— Клейма каторжанина нет. А наручи сними.

Руки также были чисты и следов кандалов не имели.

— Добро, — кивнул князь, хмыкнув. — А из какой земли? Кто княжит? И как давно убег?

— Из княжества Ярополка, кир Добромеч. С весны я в найме у купца.

— Ярополк. — Добромеч поморщился, услыхав это имя. — Ну ладно. Коли не клеймен, так и мир тебе. Наказ тебе даю княжеский. Коли по чужбине мотаешься, не смей забывать, кто ты. Не порочь ни рода своего, ни народа, ни земли. Гордо носи в своих жилах кровь скифария. Бузы и разбоя не чини, но и в обиду себя не давай.

— Наказ мне впрок. Таков я и есть. — Скифарий поклонился.

Добромеч прижат правую ладонь к золотому коловрату на груди. Затем отвел раскрытую ладонь, держа ее у правого плеча.

— Здравствовать тебе желаю, на долгие лета, земляче.

— Здравствовать тебе желаю, на долгие лета, княже. — Берест повторил его жест.

Добромеч развернул коня и двинулся обратно.

— Это было неразумно. — Вэйлорд хмуро взглянул на вернувшегося князя.

— Не бранись, — ухмыльнулся князь. — Это же рынок. Хотел шелка поглядеть на сарафаны для племяшки своей.

— И как. Приглядел что?

— Неприглядные оказались.

Они двинулись дальше.

— Прав я был, друже? — негромко обратился к нему Вострогор на родном языке.

— Прав, — кивнул Добромеч. — Острый глаз у тебя.

— И кто он?

— Охранник наемный.

— Отчего скрыл от возведенного? — Вострогор покачал головой и слегка кивнул в сторону Вэйлорда.

— Ни к чему ни ему, ни остальным знать. Скифарий в Зленомире… Рассуди сам. Мы — посланники при дворе короля ихнего. На нас поглядеть даже косо — хлопот не оберешься. А он? Прознают намыленные, так и охоту начнут. Уж я-то помню, как они забавлялись охотой за теми, кто о двух ногах.

Процессия двигалась сквозь гудящую рыночную толпу в сторону леса мачт за городскими крышами. Наемник по имени Берест пристально смотрел им вслед. Со стороны Срединного моря потянуло теплым солоноватым ветром, который принялся раскачивать одежды, пояса и шелка на лотках. Тронул и соломенные волосы наемника, на какой-то миг обнажив шею, в самом верху которой, у затылка, виднелось небольшое клеймо в виде паука.

* * *

Мощенная досками городская набережная была заполнена галерами, шхунами, рыбачьими ялами, широкими триремами, перевозящими мрамор и прочие тяжести. Суета здесь царила не меньшая, чем на рыночной площади. Сходни скрипели от множества ног торопливо снующих людей, занятых погрузкой и разгрузкой. Капитаны кораблей и ответственные за товар лица кричали на разных языках, отдавая распоряжения, браня такелажников и стропальщиков, торопя, побуждая быть осторожнее с грузом. Большие телеги постоянно прибывали и убывали, упряжные животные оставляли за собой зловонные кучки. Роились мухи, парили чайки, шелестело теплое Срединное море, скрипели доски, борта, мачты.

Принц Леон Эверрет уныло смотрел на одномачтовую сорокавесельную галеру, пришвартованную с самого края, поодаль от остальных кораблей. Пара матросов возилась на бушприте, меняя потрепанный ветрами и солью артемон. [2]

— И это корабль для наследника престола? — с недовольством и обидой выдавил он.

По морской привычке широко расставив ноги, перед ним стоял невысокий коренастый мужчина с лысой головой, обветренным лицом и полуседой бородой — капитан корабля.

— Да, ваше высочество. — Он кивнул. — Давеча гонец из Артогно вручил мне грамоту с королевской печатью и наказом: дождаться вас и доставить в Эль-Тассир. К сожалению, должен предупредить, что моя старушка, «Соленый ветер», обычно перевозит фрукты и вина. Не рассчитана галера на благородных пассажиров. Но я охотно уступлю вам свою каюту. Однако… — Он смерил взглядом Харольда Нордвуда, Кристана Брекенриджа и Уильяма Мортигорна. — Вчетвером вам тесновато будет.

Мортигорн состроил кислую мину, словно готовое расплакаться дитя.

— А не ошибка ли это? Мы должны плыть на этом бревне? Может, вон тот корабль наш?

Он указал на огромный трехмачтовый гребной левиафан, расписанный яркими цветами, с большой ажурной беседкой на корме. В него загружались купцы со своей свитой, товары завозили прямиком на телегах, не выпрягая тягловых животных. Уж конечно, для пассажиров там имелись все условия. На носу стояли даже «скорпионы» — тот корабль был способен отразить пиратскую атаку.

— Это артаксатийский левиафан, — хмыкнул капитан «Соленого ветра». — Ежели у вас есть сорок ликов, чтоб попытаться договориться с их капитаном, валяйте.

— Ты дерзишь мне?! — взвизгнул Мортигорн.

— Я вам даю знать, что тот корабль иноземный. И также хочу предупредить молодого господина, что моя старушка, «Соленый ветер», стерпит такое унизительное обращение от человека, стоящего на берегу, но если вы обзовете ее бревном, будучи в море, может стряхнуть вас за борт.

— Что-о! — Уильям схватился за хлыст.

— Билли, — вздохнул Леон, страдальчески прижав ладонь колбу. — Будь любезен, заткнись.

Затем он снова взглянул на галеру и ее капитана. Покачал головой:

— Все верно. Все правильно. Чего-то подобного я, в конце концов, и ожидал. Отец не мог отправить меня за Срединное море без подвоха. И вот он. Это так похоже на нашего славного Хлодвига.

— А по мне, так все хорошо, — равнодушно пожал плечами молчаливый Харольд Нордвуд.

— Ну, всяко лучше, нежели вплавь, — захохотал в седле Добромеч.

— Смешно-то как. — Принц недовольно взглянул в его сторону.

— Послушай, Леон, — взял слово Вэйлорд. — Вы же, в конце концов, не кисейные барышни, а мужи Гринвельда. А почтенный капитан Вистлер уже ходил под парусом, когда я только родился. Поищи более опытного моряка — едва ли найдешь на всей набережной.

— Дело не в том, на каком корабле плыть, а в том, кто на нем плывет! — зло огрызнулся принц. — Я посол королевства и наследник престола. Отцу, видно, хотелось, чтоб тассирийцы посмеялись над его королевством. Ну что ж. Быть по сему. Вистлер, вели своим людям заносить наши вещи на борт.

— Да, ваше высочество. — Капитан кивнул и, повернувшись к галере, громко свистнул. Тут же по сходням побежали четыре человека.

— Леон, а может, все-таки… — жалобно пролепетал Мортигорн.

— Билли, заткнись лучше. — Принц отмахнулся от него и подошел к Славнозару, который еще не прикончил собранные в шлем фрукты.

— Что там у тебя, скифарий?

— Яблоки остались. Угостишься?

— Пожалуй.

Принц кивнул, и молодой князь наклонился в седле, протягивая наследнику Гринвельда свой шлем. Тот взял большое яблоко и с хрустом откусил.

— Когда вы будете готовы отплыть? — спросил Нэйрос у капитана.

— Хоть сейчас, — отозвался тот, почесывая бороду. — Артемон пока ни к чему, а повесить новый мы сможем и в пути. Гребцы отдохнувшие — четвертый день на берегу. Дней через пять будем в Эль-Тассире, ежели ветер и волна благоприятствовать станут.

— Ступайте на галеру, — велел принц своим спутникам. — Чем скорее отправимся в путь, тем скорее достигнем цели. — Затем он обратил свой взор на Нэйроса: — Только слезливых прощаний не нужно, уволь.

— Очень мне это надо, — поморщился Вэйлорд.

Матросы заносили вещи. За ними последовал капитан Вистлер, далее Нордвуд, молодой сквайр Брекенридж и поникший сын королевского казначея. Этот шел, словно приговоренный на плаху, постоянно оборачиваясь и бросая печальные взгляды на город, который предстояло покинуть на два года.

Последние сапоги, простучавшие по сходням, принадлежали принцу Леону. Едва он оказался на борту, сходни затянули на галеру, послышались три свистка, и сушившиеся на солнце весла с шумом опустились в воду. Гвардейцы, скифарии и извозчик на телеге, что привезла вещи уезжающих, глядели, как «Соленый ветер» медленно отходит от набережной. Вэйлорд же привязывал поводья четырех коней, оставшихся без всадников, к телеге. Отчего-то он это не поручил никому. Быть может, не хотел смотреть вслед принцу. Когда он вернулся к своему златогривому Бесу и собрался уже вскочить в седло, в белый отпечаток волчьей лапы на его груди вдруг ударил огрызок яблока.

— Мне будет не хватать тебя, старый волк! — крикнул с палубы галеры Леон.

— Князь, еще есть яблоки? — торопливо спросил у Славнозара Нэйрос.

— Последнее! — засмеялся скифарий, бросая сочный плод деснице.

Тот поймал яблоко и, вскочив в седло, приблизился к самому краю пристани.

— А мне тебя нисколько! — крикнул он и швырнул яблоко.

В этот самый момент рядом с Леоном возник Уильям Мортигорн, который, видимо, что-то хотел спросить. Переспелый плод с громким влажным хлопком врезался тому в лоб, мякоть брызнула во все стороны. Билли завопил от ужаса: видимо, показалось, что взорвалась голова. Леон согнулся от хохота.

— Проклятье, — раздосадованно выдохнул Вэйлорд, глядя, как галера удаляется от Гринвельда.

## ГЛАВА 7. Край трех озер, «Толстый Готлиб» и резиденция орденского престола

Новый конь был не столь прожорлив, как прежний, да и двигался резвее. Однако иногда Олвин скучал по тому скакуну, которого взял у убитого латника возле Брекенрока: привык за долгие дни пути. Что ж, привыкнет и к новому.

Крестьянин в деревне у реки очень удивлялся, отчего незнакомец предлагал коня со сбруей в обмен на другого, и тоже со сбруей, да еще и прибавил два сильверина. Однако лишних вопросов не задавал: уж очень ярко блестели монеты.

В следующей деревне Олвин продал местному кузнецу меч и доспехи, выменяв на пригоршню медяков и новое оружие: меч поменьше, поуже, но более действенный в ловких руках. В придачу взял пару небольших клинков, что можно прятать в наручах, и заказал пару крохотных метательных лезвий. А чтобы ускорить работу, положил перед изумленным кузнецом золотой пегас. За время ожидания Олвин посетил мастера кожевенных дел и купил хорошую кожаную кирасу и наручи. После чего отправился дальше на юг, в следующем селении отобедал и снова ехал на юг, пока не уперся в лес. Углубившись в него, повернул на северо-восток. Если кто-то и ищет его по приметам того коня и доспехам, едва ли теперь понимает, куда движется неизвестный убийца алчного латника лорда Брекенриджа.

Очередной день кончался. Солнце село за вершины елей и подмигивало одинокому всаднику сквозь просветы в густой хвое. Слева был слышен шум, вечный, как сам отец двенадцати богов, — голос великого Вистиганского водопада. Рокот воды, падающей из озера Вистиган с высоты примерно в милю, достиг слуха за пару часов до того, как в воздухе начала ощущаться водяная пыль. А еще через некоторое время впереди разверзлась величественная водяная бездна. Водопад находился в полумиле слева. Противоположного берега озера отсюда не было видно, и казалось, падающая вода вскоре поднимется из бездны, в которую обрушивалась с грохотом, и затопит весь мир. Однако вода падала уже не одну тысячу лет и еще не одну будет падать, и ничего не изменится.

Бурлящей внизу воды видно не было: водяная пыль поднималась бесконечным облаком, а под его прикрытием рождалась река Висталиса, уходящая на юг, к самому Срединному морю.

Дорога сворачивала направо, и конь охотно двинулся прочь от пугающего шума, хотя предстояло проделать еще долгий путь, чтобы совсем перестать его слышать. Донимала мошкара и особенно комары, весьма комфортно чувствующие себя во влажном воздухе. Вскоре дорога привела к огромному висячему мосту. На берегу росли две пары могучих дубов, обвитых канатами. Их словно специально посадили здесь, чтобы их толстые стволы давали опору мосту. На противоположном берегу, в тысяче футов отсюда, виднелись еще две пары таких же деревьев.

— Проклятье, — проворчал Олвин. — Уж лучше бы я с севера Вистиган обошел.

Однако путь в обход озера, да еще по Гретанским горам, что на севере Триозерья, занял бы дня три, прежде чем вывел бы на дорогу между Вистиганом и другим великим озером — Гретанией, которое даже превосходило размерами Вистиган. Меньше всех было озеро Дамарлорд, из которого брала начало река Дамара, огибающая феоды Кабрийского ордена с юга. И начиналась та река более спокойно и тихо, нежели рождающаяся в рокочущем водопаде Висталиса. Создатель поместил Вистиган на западе треугольника озер, где Гретания находилась на северо-востоке, а Дамарлорд на юго-востоке. А где-то там, в центре края трех озер, стоял древний город Лютеция.

— Ну что встал-то? Давай, топай, — обратился Олвин к коню и кивнул на мост.

Животное издало какой-то звук, явно возражая.

— И отчего ты не пегас? — Всадник вздохнул.

Конь фыркнул.

— Ну, давай же! — повысил голос Олвин. — Ступай вперед! Бревна в настиле не такие уж старые и достаточно толстые! Выдержат! Погляди, следы вон, телега не так давно проехала. И ничего!

Животное свернуло направо, не желая даже смотреть на мост.

Олвин выругался и остановил коня. Затем спешился и подошел к мосту, внимательно осмотрел плотно прихваченные канатами бревна настила. Потоптался на них и так же тщательно изучил канатные перила.

— Обновляли несколько лет назад. Не бойся. Пройдем.

Однако у животного было иное мнение. Тоот решительно подошел к нему и, взяв за поводья, увлек за собой. Конь недолго упирался и все же двинулся за своим новым хозяином.

Мост неприятно покачивался, сопровождая это потрескиванием и похрустыванием дерева и канатов. И звук этот заставлял сердце биться чаще. Олвин крепче взялся за поводья.

— Если я провалюсь, ты меня вытащишь, — сказал он коню. — А если ты провалишься, то извини. Слишком ты тяжел. И лететь тебе тут придется… — он взглянул за канатные перила, где черные от вечернего света воды стремительно уносились на юг, подгоняемые новыми массами, падающими из озера, — футов триста с небольшим. Небось тоже жалеешь, что не пегас?

Шли они, казалось, очень долго. Середина моста раскачивалась еще сильней, отчего конь беспокойно и пугливо принялся ворчать.

— Ну, будет тебе. Возвращаться резона уже нет. Что туда, что обратно, мост все тот же и расстояние одинаковое. Ступай и не ворчи.

Другого берега они достигли без злоключений. Олвин облегченно вздохнул, а конь, обогнав его, кинулся к могучим дубам, и оттуда послышалось громкое журчание, которое не смог бы заглушить даже Вистиганский водопад.

— Дельная мысль, дружище, — хмыкнул Олвин. — Пожалуй, я поступлю так же.

Он подошел к обрыву, развязал штаны и пустил струю в бушующую внизу реку.

* * *

Таверна называлась «Толстый Готлиб», а для пущей убедительности и полноты картины над входом было помещено наглядное изображение этого самого Готлиба во всей красе: выпирающий живот больше остального тела, голова без шеи, улыбка чуть ли не шире пухлого лица и большая кружка в короткой руке.

У придорожной таверны на окраине деревеньки грохота Вистиганского водопада слышно уже не было, но в ушах продолжало гудеть. Наверное, у коня тоже: он иногда мотал головой, хотя, может, просто отгонял оводов.

Кинув монету мальчишке-прислужнику, Олвин велел накормить и напоить коня, заодно почистить ему подковы, а сам отправился в таверну.

Расположена она была удобно: многие везли товары в Лютецию через висячий мост, потому он и выглядел ухоженным. Путь до Лютеции мог занять несколько дней, а в придорожной таверне подкрепиться самому и подкрепить лошадей обходилось дешевле, нежели в городе. Благодаря этому «Толстый Готлиб» получал неплохой доход.

В этот вечер посетителей было не много: чуть больше полудюжины. Олвин Тоот уселся поближе к выходу и заказал кружку морса, чтоб взбодриться: сказывалось недосыпание. А также блинов с медом. Мед, правда, был склонен вызывать сонливость, но Олвин рассчитывал, что кислый клюквенный морс и сладкий мед, встретившись, хорошенько встряхнут его уставшее нутро. До цели оставалось немного, к утру он должен быть в Лютеции, где расположена резиденция магистра зеленого ордена. А значит, он выполнит свою миссию… Возможно…

Неподалеку от Олвина за столом сидели трое. Один, в фартуке, с полотенцем на плече, толстый и лысый, как тот Готлиб над входом, видимо, и был хозяином таверны. Напротив него расположился высокий и худой человек с грязной повязкой над правым глазом, рядом невысокий толстяк с заячьей губой под перебитым носом. Оба что-то живо бормотали, обращаясь к хозяину, но он лишь снисходительно ухмылялся. Олвин, занятый едой, к их разговору не прислушивался, но вдруг до его слуха донеслось что-то о желтых глазах.

— Давай, Гнобс, заливай больше! — негромко смеялся толстяк. — Может, где-то вам за ваши байки предложат и питье, и жратву, но меня не купишь на эти россказни. Уплатите, как положено.

— А мы не к тому тебе все это рассказываем, бестолочь! — возмущенно возразил тот, что ниже ростом и с заячьей губой. Но Гнобсом звали не его, а одноглазого.

— И ты, Штефан, хочешь сказать, что все это, про черных всадников, чьи глаза горели желтым огнем, правда? — продолжал усмехаться хозяин таверны, он же Толстый Готлиб.

— Мы так и сказали, — буркнул одноглазый Гнобс. — Правда это. Всадники в черных мантиях. Но глаза их горели огнем, только когда в них попадал лунный свет. А тогда как раз полнолуние было.

— Уж больно скоро вы из тех мест сюда добрались. Полнолуние-то когда было? Шесть дней назад? Или пять?

— Да страху нагнали они на нас! В ту ночь мы едва коней не загнали, да и потом двигались без остановок. Денег совсем не было.

— Ну, теперь-то есть? Коль вы уже и в Лютеции побывать успели?

— Есть, — недовольно фыркнул Штефан.

— Ну вот и платите, сколько положено, и рассказывайте эти сказки бардам бродячим, авось песенку сочинят.

Олвин напряженно слушал, надеясь разузнать подробности о странных всадниках, однако не дождался. Хозяин продолжал насмехаться над пугливостью и суеверностью двух посетителей, а те с недовольным видом отсчитывали медяки за плотный ужин и питье.

«Значит, скоро уйдут», — подумал Тоот, торопливо доедая пропитанные медом блины и запивая морсом. Он бы тоже не придал значения этой похожей на выдумку истории, но стоило ему прикрыть глаза, как он видел… Видел облаченных в черное молчаливых людей, которых людьми назвать было трудно. Он вонзал меч в одного, и тот не кричал, а со свирепым рычанием хватался руками за лезвие и выдергивал из своего тела. Еще одного он проткнул трижды, но не добился успеха, пока не догадался отсечь проклятому отродью голову. Только это могло остановить желтоглазых, однако обезглавленное тело умудрилось схватить его за ноги, так что Олвину пришлось отсечь кисти рук и пинком отбросить подальше. Он знал: одолеть желтоглазых трудно, но все же можно. Однако само упоминание о них возвращало его туда, в это проклятое логово… Заставляло сердце учащенно биться, как в ту полную ужаса и крови ночь. А затем пламя и огромный мамонт, с такими же жуткими глазами, оседланный колдуном… Нет, не его бивни он продал недавно двум старикам в башне Аберта. Те были слишком малы даже для обычного взрослого мамонта, они от павшего молодняка. Но тот… Настоящий исполин с зазубренными насадками на бивнях, прикрепленной к хоботу булавой и закованный в броню… И верхом на нем колдун, мечущий огонь…

Олвин трижды стукнул кружкой по столу. Толстяк подошел и принял плату. Тоот торопливо вышел из таверны на улицу, уже погруженную в ночь. Прислужники зажгли у входа факелы, и в их свете были видны Гнобс и Штефан, недовольно ворчащие и поправляющие упряжь коней.

— Прошу прощения, путники! — Олвин подошел к ним. — Не скажете ли, как скоро я смогу добраться до Лютеции?

— Коли коня своего щадить не будешь, на рассвете окажешься в городе.

— Путь туда ночью не опасен?

— Для одиночки и в городе ночью опасно. Но дорога большей частью спокойная. Коль страшишься, можешь переночевать у этой толстой свиньи. Берет недорого.

— Благодарю. — Олвин кивнул и сделал еще шаг к этой парочке. — Где вы видели людей с желтыми глазами? — тихо спросил он.

— Тебе какое дело? — огрызнулся Штефан. — Тоже посмеяться решил? Довольно с нас.

— Мне нет нужды смеяться. Я спрашиваю, потому что верю.

Гнобс и Штефан переглянулись.

— Давай медяк, тогда и расскажем, — с вызовом глянул на Олвина толстяк.

Тоот покачал головой, ухмыльнулся и протянул монету.

— В лесу, на Волчьем мысе, — сказал Гнобс.

— На Волчьем мысе? — Олвин удивился.

Путь и в самом деле неблизкий, если учесть, что были они там в полнолуние.

— Что, тоже не веришь? — разозлился Штефан.

— Я этого не сказал. Но ведь далеко.

— А то мы не знаем, что далеко! Так и Волчий мыс не малый. Мы же в лесу были, близ Зверской дороги! Это если бы мы были в самом конце мыса, то еще дня три! А мы как раз возвращались с товаром… — Штефан вдруг осекся и смолк.

— Что за товар? — прищурился Олвин.

— Болтун чертов, — бросил в сторону спутника одноглазый Гнобс.

— Что тебе за дело до нашего товара? — Штефан сжал кулаки и сделал шаг вперед, но тут же попятился, наткнувшись на недобрый взгляд Олвина.

Тоот поднял руку с зажатым в пальцах сильверином.

— Что вы искали на Волчьем мысе? — строго спросил он.

Те двое снова переглянулись.

— После резни той… в последнюю войну… оружия много осталось от корсаров…

— Так ведь восемнадцать лет прошло. — Олвин хитро прищурился. — Поржавело.

— Оружие корсаров сто лет гнить не будет. Или не слыхал, какая сталь у них? Говорят, из колесниц богов. Легка, черна, остра, и ржа ее не берет.

— И хорошо за нее кто-то платит?

— Ремесленная гильдия в Лютеции, — недовольно пробормотал Гнобс. — Только их кузнецы знают, как с такой сталью управляться. А поскольку оружие корсаров использовать в королевстве запрещено, то все уходит на перековку. Некуда больше возить, только в Лютецию. Хотя есть один кузнец… в Артогно.

— Один? Кто ж такой?

— И ты меня еще болтуном называл? — воскликнул Штефан, обращаясь к Гнобсу.

Олвин схватил толстяка за руку и сунул в нее сильверин.

— До ваших персон мне дела нет. Кто может еще купить корсарскую сталь и как вы увидали желтоглазых? Говорите, и расстанемся.

— А то он не знает? — Гнобс презрительно взглянул на Штефана. — Да все знают, что королевская десница Вэйлорд — волчьего народа кузнец. А они корсарскую сталь знали хорошо, пока эта сталь им кровь и не пустила.

— Вэйлорд? — Олвин снова прищурился.

— Да все знают, что он волк. Из простых кузнецов десницей стал. Околдовал он Хлодвига. Все волки колдуны были. Он и правит королевством! Оттого лорды и ропщут!

— Умом тронулся! — испуганно зашипел Штефан, вытаращив глаза на своего спутника. — Что ты болтаешь! Плечи голову носить устали?

— Тише, — поморщился Олвин, скрывая острую тревогу.

Король околдован кем-то, кто правит вместо него! Неужели он опоздал?

— Тебе интересно было про всадников, про них и скажем! И оставь нас! — Штефан был уже не на шутку напуган.

— Говори, — хмуро кивнул Тоот.

— Обратно мы шли. И услыхали всадников. Ясное дело, с таким грузом… За оружие корсарское можно в петлю попасть, ежели это латники лорда какого-нибудь. Потому и спрятались. А как увидали! Луна в лица им посветила, и глаза огнем зажглись! Не люди это!

— Сколько их было?

— Десяток. Или около того. Страх обуял, не счесть толком! Да еще ночь! Лес!

— О чем они говорили?

— Они не говорили! Молча все! Оттого и боязно во сто крат сильнее стало! Кое-как перетерпели, как пройдут, а потом на коней и прочь оттуда!

— Куда они направлялись?

— На юг!

— Всё. — Олвин наконец отпустил руку Штефана. — Ступайте. Более нет у меня вопросов.

Он торопливо двинулся к конюшне и свистом подозвал мальчугана-прислужника:

— Коня моего! Да поскорее!

* * *

Древняя Лютеция, всегда прекрасная, словно юная дева, славилась своим размахом. Лишенная защитных стен, стесняющих ширину улиц, она росла как хотела: просторные дома не прижимались друг к другу, улицы были широки и светлы, площади — просто громадны. Соборы двенадцати богов венчались острыми шпилями. С рассвета улицы наполнились людьми, заскрипели колеса, зазывалы с телег предлагали свежие пироги, пиво, горячее мясо и прочее. На площадях трубадуры тараторили свои стихи под незамысловатые звуки дудок, флейт, волынок, лютен и бубнов. На высоких шпилях поскрипывали от легкого ветра флюгеры. По мостовым стучали копытами кони городской стражи. Колокол башни вестников гулко отбивал время. Казалось, нет лучшего места для столицы королевства, нежели этот город, всегда полный жизни. Лютеция гораздо удачнее служила бы лицом Гринвельда, нежели тесный, зажатый внутри крепостных стен Артогно. Но в Артогно защитные стены были необходимы, ибо неподалеку расстилался океан Предела с его Странствующим королевством и Срединное море, за которым находилась могучая Тассирийская империя. А Лютеция лежала в середине страны и в самом центре Триозерья. В случае угрозы можно было перегородить любую дорогу между великими озерами, и эти участки суши принадлежали наиболее крупным домам королевства, обладающим достаточными войсками.

Лютецию уже давно облюбовали несколько домов наук, крупных торговых гильдий, а также гильдии ремесленников и целителей. Их резиденции высились над городом в различных уголках, и каждая имела свой неповторимый и величественный облик.

По окраинным улицам города ехал всадник на уставшем, хрипящем коне. Да и наездник выглядел утомленным и невыспавшимся.

— Давай, родной, не подведи, — шептал он, пригнувшись. — Осталось немного. Еще чуть-чуть. Мы почти у цели. И так много времени потеряли.

Голова коня уже клонилась набок, но он послушно выполнял волю всадника, мчась на восток. Туда, где на широком холме высился огромный замок из красноватого камня, в окружении того же цвета высоких стен.

— Прочь! Прочь с дороги! — кричал Олвин зазевавшимся прохожим, рискующим попасть под копыта.

Те шарахались в стороны и провожали его недоуменными взглядами, а то и плевали вслед. Олвин рисковал: всадники из числа городской стражи, что разъезжали тройками по городу и следили за порядком, вполне могли задержать его и отвести на суд. Перемещаться с такой скоростью имели право лишь экипажи знатных особ да сами стражники. Или вестники, но они предпочитали безлюдные тропы, если только адресат не жил в самом городе.

Однако было слишком рано, стражники еще не добрались из казарм до окраин. Никто не пытался задержать безумного всадника, мчащегося на восток и кричащего «Прочь с дороги!».

Резиденция орденского престола была самым крупным сооружением в Лютеции, хотя располагалась не в городе, а за окраиной. Широкие улицы с просторными домами кончились, и дальше вела только одна дорога, поднимаясь на холм. В миле от последнего дома Лютеции находился широкий крепостной ров, дно которого было утыкано шипами. Восьмиугольная стена окружала башню — самую высокую в королевстве, на целых пятьдесят футов выше столичной. С угловых башен свисали зеленые знамена с изображением сокола.

Ворота были двойными: узкий мостик для пешеходов, обычно опущенный, и массивное полотно, которое как раз сейчас опускалось, чтобы пропустить повозку, запряженную парой волов. Она везла свежескошенную траву и овес для конюшни. Олвин нагнал эту повозку в тот момент, когда ворота-мост уже опустились.

— Стоять! — заорала на него дюжина пикинеров, выставив вперед острые и длинные копья.

Еще четверо, опасливо поглядывая в его сторону, принялись проверять повозку, тыкая в огромный стог травы длинными прутами.

Конь Олвина мотал головой, хрипел и жалобно ржал, тщетно пытаясь встать на дыбы и распугать угрожающих ему пикинеров. Всадник едва не упал.

— Осади назад! Сюда нельзя!

Олвин обессиленно сполз с коня и тут же отшатнулся, чтобы не попасть под копыта. Он был удивлен: перед ним стояли вооруженные латники, а ведь, насколько он помнил, орден не держал своей армии, защищенный умениями самих вестников. Может, и резиденцию кому-то продали? Но нет, повсюду развешаны зеленые знамена.

— Постойте! — Он выставил вперед руки. — Это резиденция орденского престола?

— Вот именно! — закричал на него старший латник в шлеме. — Здесь престол великого ордена вестников, и всякому сброду сюда нельзя!

— Мне нужен кто-нибудь из ордена! Я знаю слова!

— Какие слова? Проваливай к тринадцатому, безумец!

— Я знаю пароль! Мне нужен кто-то из ордена!

— В чем дело? — раздался властный недовольный голос.

По опущенному мосту неторопливо ступал высокий белый конь. В седле сидел могучий человек с жестким выбритым лицом и густыми светлыми волосами. Большие зеленые глаза смотрели злобно и холодно. Одет он был во все синее, кроме черных сапог и зеленого орденского плаща с капюшоном, подбитого черным бархатом. Синими были даже легкие кожаные доспехи.

— Ты кто таков? — рявкнул он, приблизившись к Олвину.

Пожилой возчик обернулся, с любопытством глядя на Олвина, но тут же получил затрещину от латника.

— Проезжай и не глазей, глупый старик!

Повозка со скрипом двинулась по широкому мосту.

— Я знаю пароль. Мне нужен кто-то из ордена, — произнес Олвин, пристально глядя в бесстрастные глаза всадника на белом коне.

— Я — магистр боя главной цитадели ордена вестников Эдвин Вистигейт, — провозгласил всадник. — Говори слова!

— При них? — Олвин кивнул на вставших напротив него полукругом пикинеров.

— Да! — повысил голос Вистигейт.

Тоот вздохнул и начал:

— Я, честный путник, именем двенадцати, взываю к гостеприимству священного ордена вестников, завещанному Инварином.

Всадник на белом коне несколько мгновений смотрел на него, затем запрокинул голову и расхохотался:

— Глупый плут! Этот пароль стар, как та сука, что тебя родила! Он давно не действует!

Олвин похолодел. Не может быть!

— Бросьте этого наглеца в ров, на пики! Будем считать, что он проник в цитадель и дал нам право казнить его! — приказал Вистигейт латникам.

— Стойте! — заорал обреченный. — Меня не было в Гринвельде восемнадцать лет!

— Что? — Лицо магистра боя вытянулось от изумления.

— Доложите великому магистру священного ордена вестников, Созомену Вульдегорну, что у ворот орденского престола стоит боевой вестник ордена Олвин Тоот, погибший на Мамонтовом острове восемнадцать лет назад.

Эдвин Вистигейт с ужасом уставился на Олвина. Латники испуганно глядели на пришельца и бросали недоуменные взгляды на магистра боя.

— Капитан, — молвил наконец Эдвин.

— Да, мастер. — Старший латник обернулся к нему.

— Бегом к вестовому его святейшества. И доложи ему слово в слово. Бе-е-гом!

## ГЛАВА 8. Один король, второй король, Вэйлорд, схватка и палач

— Я ничего не понимаю. — Хлодвиг хмурился, вертя в руках странную серебряную шкатулку. Затем открыл и непонимающе уставился на струны и крохотные зубчатые колеса. — И как это может быть музыкой?

— Да очень просто.

Вэйлорд раскрыл томик, который продавался на рынке Белой Гавани вместе с этой шкатулкой. Затем повертел небольшой цилиндр с прорезями и, глядя на рисунок в книжке, принялся вставлять в пазы цилиндра крохотные серебряные зубцы. Провозившись так некоторое время, он наконец поместил цилиндр в шкатулку и опустил крышку.

— Видишь сбоку маленькую рукоять?

— Ну, вижу. — Король кивнул.

— Крути ее. Только не быстро.

Хлодвиг принялся крутить, из шкатулки полилось неуклюжее бренчание.

— В другую сторону, государь.

Теперь звук получился более мелодичным, и король заулыбался, словно дитя, радующееся дорогой игрушке.

— Ничего себе! — воскликнул он. — Вот ведь черти, что только не придумают!

— Точно, — кивнул Вэйлорд. — Это я у артаксатийских купцов купил. Умеют они диковинные безделушки мастерить.

— И дорого дал?

Вэйлорд в ответ лишь скривился.

— Чего ты морщишься, волчья душа? Дорого? — настаивал король.

— Дорого. Сколько — не спрашивай. Так что, нравится?

— Еще бы! — воскликнул Хлодвиг, продолжая крутить ручку. — Еще больше Элиссе понравится!

— Так подари ей. — Вэйлорд пожал плечами.

— Небось, волчара, втридорога мне решил сию безделушку продать? — прищурился, смеясь, король.

— Бездарь ты коронованный. Это подарок. Отдай принцессе, коли желаешь. А я тебе его привез. Мне ни к чему.

— И что, в этом томике объясняется, как другую мелодию сделать?

— Если верить торговцу и этой книжице, то две дюжины мелодий можно извлечь, меняя на барабане язычки. Так что подарок сей по душе ее высочеству придется.

— А что сам не подаришь, в таком случае? — Хлодвиг наконец перестал крутить рукоять и взялся за изучение книжки, где были изображены различные положения механизма и записаны ноты.

— Она же принцесса.

— И что?

— А ты король.

— Ну и что? А ты десница королевская. Принцесса с почтением к тебе относится. Только от тебя я и не слышал жалоб, что она краской измазала или виноградиной из окна кинула.

— Неужто она способна на такое? — Вэйлорд изобразил удивление.

— Не кривляйся. Озорства ей, конечно, не занимать. Но и благочестия тоже, как и доброты. А вот Леон…

Хлодвиг вздохнул, хмурясь.

— Возраст у него такой. — Вэйлорд махнул рукой, не желая касаться этой темы. — Ты в его годы тоже был тот еще сорвиголова.

— В том-то и дело, что сорвиголова, как правило, удалью славится, пусть и безрассудной порой. А он что? И сколько его бастардов по столице уже бегает, интересно?

— А наших? — Вэйлорд фыркнул. — Небось уже и своих понаделали.

— Умолкни. — С тяжким вздохом король всучил музыкальный ларец и книгу обратно Вэйлорду и повернулся к трону, заложив руки за спину. — Скажи лучше, как он? Ну… когда галера отходила.

— Да как? — Вэйлорд ухмыльнулся. — Корабль ему понравился… Как, видимо, ты и рассчитывал.

— Ну-ну… — Государь задумчиво покачал головой.

— Не терзайся, Хлодвиг. Ты принял мудрое решение. Мальчишке будет полезен такой опыт. Попомни мои слова, не нарадуешься на него, когда вернется.

— Бедовый он. Ох и бедовый… — Король продолжал сокрушаться, тревожась из-за принятого решения. — А там, в Тассирии, нравы, знаешь ли…

— С ним сир Харольд Нордвуд, государь. Он славный и благородный рыцарь. Разумен и хладнокровен. Да и силен к тому же. Он не даст принцу набедокурить. Только вот…

— Что? — Король обернулся.

— Зачем ты с ним еще и Билли Мортигорна отправил?

— А что с ним не так?

— Ведь дурак он. — Вэйлорд развел руками.

— Так уж и дурак. — Хлодвиг скривился. — Ничего. Может, и ему наука впрок пойдет.

Вэйлорд не ответил. Лишь вспомнил, как случайно влепил несчастному Билли переспелым яблоком в лоб, и отчего-то стало неловко, что назвал младшего Мортигорна дураком.

В тронный зал вошел сенешаль, стуча по мрамору длинным посохом с бубенцами.

— Ваше величество! — воскликнул он.

— Говори, — воззрился на него Хлодвиг.

— Вы велели незамедлительно доложить вам, как только в башне тайных дел трижды ударит колокол!

— Велел! И?

— Ваше величество! В башне тайных дел трижды ударил колокол!

— Идем. — Хлодвиг взял Вэйлорда за локоть. — Он уже здесь.

— Кто?

— Скоро увидишь.

* * *

Глава тайных дел королевской печати барон Рональд Глендауэр был чем-то похож на ворона, служившего символом его мрачной и таинственной службы: черная велюровая котта с длинными широкими рукавами, с высоким воротом, расшитым серебряными узорами, цепь из серебра с отлитой из того же металла головой ворона, широкий темно-красный пояс. Невысокий и худой, с вытянутым острым лицом, тонкими усиками и клиновидной бородкой, барон казался моложе своих сорока с небольшим. Стригся Глендауэр коротко, особенно на висках, где была седина. Самым примечательным в лице барона были его серые глаза. Они, казалось, всегда выражали насмешку, и трудно было прочесть в его взгляде что-либо иное. Говорил он или молчал, взгляд его не менял выражения, но цеплялся за любого, кто попадал в поле зрения.

Именно таким он и предстал перед королем и его десницей, когда те вошли в небольшой зал, расположенный наверху башни. Барон слегка поклонился Хлодвигу и кивнул Вэйлорду.

В неброско обставленном круглом зале с подробной картой на стене он был не один. У полукруглого окна стоял незнакомый человек в серой накидке с капюшоном, скрывающим лицо.

— Ну что?! — нетерпеливо спросил Хлодвиг у барона.

— Он здесь, ваше величество. — Глендауэр указал на незнакомца.

Король подошел. Человек в капюшоне горбился и оттого казался ниже ростом, чем Хлодвиг с его царственной осанкой.

— Назови себя государю, — приказал Хлодвиг.

Под капюшоном раздался нервный кашель.

— Симидар Фэтч, владыка, — произнес испуганный голос.

— Владыка? Это в каких же краях так к королю обращаются?

— Он житель старинной деревни, что у горной гряды Цитадель Богов, ваше величество, — пояснил барон Глендауэр. — И речь у них своеобразная.

— Ясно. — Хлодвиг кивнул и снова обратился к странному гостю: — А ну, покажи свое лицо.

Робким движением подняв руки, Симидар скинул капюшон. Он оказался совершенно лыс и гладко выбрит; из растительности на голове остались только брови над зелеными глазами, испуганно вытаращенными на короля.

На лице Хлодвига поначалу отразилось удивление, потом разочарование и злость.

— Рональд, — сказал он тихо, но угрожающе. — Я стал слаб глазами или ты так странно шутишь?

— Ваше величество? — изумленно выдохнул Глендауэр. — Простите, но я не вполне…

— Не вполне трезв? — перебил его король, резко обернувшись. — Я тебе кого велел найти? Человека, как две капли воды похожего на меня! А это что за лысое пугало? Не обижайся. — Хлодвиг снова повернулся к Фэтчу и похлопал его по плечу.

— Ваше величество, я снова прошу меня простить, но вы не понимаете, — вздохнул Глендауэр.

— Вот как?

Барон прошел к тумбе, на которой покоился деревянный ларец.

— Я не мог везти через все королевство человека, похожего на короля, — начал он, поднимая крышку ларца и извлекая клочья каштановых, как у Хлодвига, волос. — Посему мне пришлось изменить его внешность. Я остриг и обрил его, чтобы даже верные мне люди не увидели сходства. Но ведь волосы не зубы — отрастут.

С этими словами Глендауэр надел на Симидара парик и принялся лепить усы. Однако это оказалась борода, и пришлось исправлять. Поколдовав некоторое время, Рональд наконец отошел от гостя.

— Вот, теперь взгляните.

Вэйлорд с удивлением уставился на преобразившегося Фэтча. Теперь перед королем стояло будто его отражение, только двойник был просто одет, горбился и выглядел испуганным, мало что понимающим.

Хлодвиг несколько мгновений взирал на двойника и вдруг расхохотался:

— Нэй! Ты посмотри! Да это же я! Только будто с перепою!

— Да уж…

Вэйлорд хмурился, глядя на Симидара Фэтча, и чем больше он присматривался к этому поразительному сходству, тем больше тревожился. Если в королевстве появится второй король, к чему это может привести? Да, ненастоящий. Напуганный и не знающий, чего от него желает король истинный. Однако не зря Нэй провел две ночи в кузнице с молотом и раскаленным железом. И не зря в полнолуние имел беседу с Гильомом Блэйдом. Ох, не стоило бы Хлодвигу радоваться, что существует настолько убедительная его копия.

— А каков цвет его волос? — спросил Вэйлорд у барона тайных дел.

— Как и у его величества. И парик, и накладные усы с бородой сделаны из волос самого Фэтча.

— А с голосом что? — Вэйлорд подошел к нему ближе. — А ну, скажи что-нибудь дельное.

— Что-нибудь… дельное… — растерянно пробормотал Симидар, бросая взгляды то на короля, то на барона.

— Да нет же, — тяжело вздохнул Вэйлорд, прикрыв на миг глаза. — Тверже голос. Более властно…

— А ну, отойди, Нэй, — вмешался Хлодвиг и, сорвав с себя корону, водрузил ее на Фэтча.

— Ваше величество! Что вы делаете? — воскликнул Глендауэр.

— А что, по-твоему, я делаю? — молвил король, поправляя царственный убор на голове изумленного Симидара.

— Это же корона!

— Правда, что ли? — засмеялся Хлодвиг. — А я, олух, грешным делом думал все время, что ночной горшок на голове ношу.

— Но ведь это высший знак королевской власти!

— О боги, Рональд, а для чего мне этот человек нужен, по-твоему? Ты так орешь, будто я ему не корону, а мужское достоинство на голову натянул! Так что угомонись. — Король хлопнул Фэтча по плечам. — Ну-ка, прими подобающий вид. Да выпрямись ты! Что ссутулился, словно семь пудов взвалили на тебя!

Перепуганный гость повиновался.

— Ну вот. Совсем другое дело, — улыбнулся Хлодвиг. — А теперь прикрикни на меня.

— Ч-что?

— Я сказал, прикрикни на меня властно.

— Как… Но вы же… — промямлил Фэтч.

— Я по уху тебе врежу, если не прекратишь вести себя так, словно тебя на заклание сюда привели.

Симидар сделал глубокий вдох, прикрыл глаза. Затем взглянул на короля уже совсем иначе. Это действительно был взгляд человека, облеченного властью и титулом. Волевого и сильного, однако не лишенного мальчишества и озорства. В этом взгляде просматривались глубокий ум, богатый опыт, удовольствие от жизни и масса устремлений. Это был действительно взгляд короля Хлодвига Эверрета Четвертого!

— Как смеешь ты стоять так близко к королю, не склонив головы! — рявкнул вдруг он безупречным голосом Хлодвига.

Сам государь даже опешил, уставившись на преображенного Симидара.

— Нэй, а он хорош, не так ли? — Затянувшееся молчание прервал смех настоящего короля. — Что скажешь?

— Даже сверх меры, — хмуро отозвался Вэйлорд и, стянув с Фэтча корону, небрежно и криво водрузил ее на чело законного обладателя.

— Объясни свое недовольство, волчья душа. Или ты считаешь, что он не очень на меня походит? — Хлодвиг уставился на Вэйлорда.

— Напротив. Потому и недоволен.

— Да ты вечно и всем недоволен.

— Постой, государь. — Нэй поднял руку и обратился к Фэтчу, который, лишившись короны, сразу утратил властность и надменность. — Симидар, ты из деревни у Цитадели Богов?

— Да… господин… — Фэтч робко кивнул.

— Там же староверы живут. Ты из идолопоклонников?

— Д-да… господин… — Двойник принял еще более растерянный вид.

— К чему ты это, Нэй? — в недоумении спросил Хлодвиг.

— К тому, что клиры двенадцати зовут их еретиками.

— Да и к тринадцатому этих клиров двенадцати! — нахмурился король и поправил корону. — Мы же не собираемся трубить всем, кто он такой и откуда!

— Не в том дело, государь, — мотнул головой Вэйлорд.

— А в чем тогда?

— Фэтч, ты знаешь имена двенадцати богов?

— Что… простите?

— Я спрашиваю, знаешь ли ты имена двенадцати богов, сыновей и дочерей Первобога. Вы там поклоняетесь каменным и деревянным идолам, в коих верили еще до войны небесных колесниц. Следовательно, ты можешь и не знать имена наших богов.

— Именем каждого из двенадцати назван месяц в году, — развел руками Хлодвиг. — К чему ты все это ему говоришь, я не пойму?

— Зачем ты ему подсказываешь? — недовольно воскликнул Вэйлорд.

— Сир Вэйлорд, выбирайте тон. Вы с королем разговариваете! — вмешался барон тайных дел.

— Но не с тобой, Глендауэр! — ответил тут же Нэйрос.

— Я знаю их имена, — тихо проговорил Симидар.

— Так назови. — Вэйлорд снова устремил строгий взгляд на гостя.

— Инварин, Феролин, Мартиан, Арпелия, Мия, Юния, Юлий, Октавиан, Септица, Октиния, Новелла, Децимус.

— Хм… Верно. Умеешь ли ты писать, Фэтч?

— Да, господин. Я обучен грамоте. Могу читать, писать… И знаю счет арифметический…

— И кем же ты был в своей деревне, если все это тебе ведомо?

— Я друид.

— Вот как? Тогда скажи, отчего Змиев лес так зовется?

— Из-за крылатого змея… Бога ненависти и разрушения… Он жил там и наводил ужас на древних людей, пока Флориан Ланселот не победил его и не запряг в плуг, чтобы вновь вспахать поля, которые дракон сжег своим огненным дыханием.

— И что было дальше?

— Змей пытался сбежать, но плуг волочился за ним и взрыл землю за Змиевым лесом. Там, где сейчас Змиев вал. Флориан Ланселот догнал его и убил там, где сейчас горы, что вы зовете Цитаделью Богов. Кости чудовища обросли землей и камнем и превратились в те самые горы… Мы их зовем Змеем Ланселота.

— Хм. — Вэйлорд потер подбородок. — Неплохо.

— И к чему эти вопросы? — спросил Глендауэр.

— Любопытно мне, насколько он знаком с историей вообще и как построена его речь. Не косноязычен ли.

— Все равно мне еще предстоит его учить.

— Когда он будет готов?

— Для подмены?

Услышав этот вопрос, Вэйлорд нахмурился, задумчиво глядя на Фэтча. Уж больно не нравилась ему сама затея с подменой.

— Если очень постараться… А я, ваше величество, даю слово, что очень постараюсь… Дней через десять он сможет вас на день заменить. В дороге мы уже проводили кое-какие занятия. Учится и запоминает он хорошо. Другое дело, волосы: нужно время, чтобы они выросли настолько же, как у вашего величества. Парик все же смотрится ненатурально.

— Ладно. Поглядим, — кивнул Хлодвиг. — Ну а, скажем, сколько времени надо его учить, чтоб на месяц оставить?

— Я буду готов дать ответ вашему величеству к завтрашнему вечеру. Он должен будет запомнить в лицо очень многих людей и их родственные связи. Также историю лордов и их домов, а это гораздо сложнее.

— Постой-ка! — воскликнул Вэйлорд. — Месяц?

— Месяц, Нэй. А в чем дело?

— Да ты в своем уме, Хлодвиг?

— Сир Вэйлорд! — Барон Глендауэр в гневе шагнул к Нэйросу. — В вашей манере говорить с королем Гринвельда нет ни доли подобающего подданным его величества трепета. Я требую…

— В таком случае представь, Рональд, как я могу себе позволить разговаривать с тобой! Не лезь!

— Да что вы раскудахтались оба! — рявкнул Хлодвиг. — Волк! В чем дело? Мы, кажется, обсуждали с тобой это!

— Мы говорили о двух днях, Хлодвиг! Оставлять на троне фальшивого короля и так настоящее безумие! Но ты теперь говоришь о месяце!

Король решительно зашагал к карте и сдернул занавесь.

— А ты взгляни сюда, олух! Что такое два дня? — Он хлопнул ладонью по юго-западу королевства. — Это всего лишь Артогно и Белая Гавань! А все остальное? Или не мои это владения? — Теперь Хлодвиг бил кулаком по феодам Кабрийского ордена и Галигану на юго-востоке, по Триозерью в центре, по поселениям вдоль дороги Эвера. — И сколько нам надо времени, чтобы до той же Лютеции добраться, к примеру? Арпелия еще дальше, вот! Над Гретанскими горами!

— Я знаю, где Арпелия, черт возьми!

— Тогда чем ты недоволен, занудская твоя душа?

Вэйлорд сделал глубокий вдох и готов был уже разразиться бранью как самым веским из возможных доводов. Но тут же спокойно выдохнул и покачал головой:

— Твоя воля, государь. Я лишь высказал, что сия затея не по душе мне.

Он не собирался отступать, но продолжать спор с королем было бы неразумно в присутствии барона тайных дел и уж тем более Симидара Фэтча.

— Так-то лучше, Вэйлорд! Не для того твоя должность существует, чтоб перечить королю! Но чтоб ему помогать!

«Разве указывать на ошибки — не помощь? Помогать — не значит быть подхалимом, как Глендауэр!» — так и хотелось выкрикнуть Вэйлорду, но он сдержался.

— Ладно, — продолжал Хлодвиг, — пора и к иным делам перейти.

Он вопросительно взглянул на Глендауэра, и тот в свою очередь перевел недвусмысленный взгляд на Фэтча. Хоть деревенский житель и был избран на роль короля Гринвельда, в королевские тайны его пока посвящать не собирались.

— Нэй, возьми этого человека с собой. Покажи ему замок для начала, а мы тут с Рональдом посудачим кое о чем.

— Хорошо, государь.

— Только волосы накладные снимите, — подал голос барон. — И накиньте капюшон. Ни к чему, чтобы все его разглядывали. И если кто спросит…

— Меня никто не спросит, — не дал ему договорить Вэйлорд.

* * *

Наверное, больше других повезло птицам: они могли взирать на королевский замок с большой высоты, откуда он представал во всем великолепии: огромный круглый донжон с высоченной башней вестников в центре; в три стороны из донжона росли каменные мосты, соединяющие его с широкими башнями пониже. В южной башне сейчас находился король с бароном тайных дел, северо-западная была башней клиров, северо-восточная — башней иноземных дел, в ней располагались покои посланников. Все три походили друг на друга, отличаясь лишь звуком колоколов и гербами: черный ворон — символ тайных дел, солнечный диск с двенадцатью заостренными лучами — символ колесницы и двенадцати детей Первобога, солнце, садящееся в чашу, — символ мироздания, герб башни иноземных дел.

Между клирской и иноземной башнями был главный вход в замок, к которому вела каменная лестница. А вокруг раскинулись сады, тренировочный двор, беседки, малое ристалище. Вдоль крепостных стен вокруг замка тянулись казармы королевской стражи, жилища прислуги, конюшни, бани, склады и кузница. Все это величие и великолепие лучше всего можно было осознать, лишь взирая сверху. Но человеку не дано летать, и Вэйлорд вместе с Симидаром Фэтчем шли через яблоневый сад по узкой каменной дорожке.

— Этот сад разбит принцем Претором Эверретом, младшим сыном Хлодвига Третьего, после которого на трон взошел Леон Второй, прадед нынешнего короля, — тихо говорил Вэйлорд.

— Угу… — отозвался Фэтч.

— Не угу, а запоминай!

— Да, господин, простите…

Колокол в башне вестников отбил шесть раз, извещая о текущем времени и распугивая голубей. Тени деревьев заметно выросли: солнце клонилось на запад. За стеной со стороны рыбачьего поселка усилился крик чаек: видимо, причалила очередная шхуна с богатым уловом. На утесе Плачущей Девы показались три всадника городской стражи. Это было почти самым высоким местом в Артогно, с которого можно наблюдать за городом. Выше утеса была только башня вестников.

Показывая замок и округу, лорд Вэйлорд старался избегать лишних встреч и поменьше попадаться людям на глаза. Пусть ему не нравилась задумка короля, он все же принимал желание Хлодвига держать все это в тайне. Лишь однажды он подошел к стражнику на посту и что-то шепнул, после чего тот бегом бросился исполнять приказ, а Вэйлорд и Фэтч продолжили прогулку.

Пройдя яблоневый сад Претора Эверрета, Нэйрос слегка замедлил шаг. Любопытно, что же ссутулившийся Симидар думает о своей участи? То, что напуган, и так видно. Хотя он смог настолько преобразиться, что даже прикрикнул на короля, когда последний это приказал, а значит, ему по силам совладать со своими страхами. Понимает ли это сам Фэтч? Можно прямо спросить. Только Вэйлорд по своему жизненному опыту знал, что слова не так откровенны, как поступки или глаза. Уста же лгут практически всегда. Но беда в том, что и взгляд Фэтча менялся, когда преображался он сам. О нем трудно судить по взгляду.

Разумеется, Вэйлорд не мог ему доверять. Он вообще никому не доверял. Наверное, только Хлодвигу, да и то потому, что они немало пережили вместе. А вот доверяет ли ему Хлодвиг? Сомневаться в этом, наверное, глупо, но уж больно многие сомнения Вэйлорда король не воспринимает всерьез. В том числе и тревогу из-за всей этой затеи с подменой. Впрочем, можно было уже привыкнуть к характеру короля. Иной раз, одержимый идеей, он бывал настолько самоуверен, что любое возражение принимал за признак скудоумия собеседника. Да и возражать королю смели очень немногие: королева Анриетта, принц Леон и больше других — сир Нэйрос Вэйлорд.

— Куда мы идем, господин? — спросил Фэтч, взглянув на серое каменное строение у крепостной стены.

Над строением высилась труба, из которой шел дым. Под навесом было сложено множество дров и древесного угля.

— Это кузница. Во дворце есть свой мастер кузнец и три подмастерья. Но иногда здесь и я работаю.

— Вы? — удивился Фэтч. — В кузне?

— Чему ты удивляешься? Я был кузнецом когда-то.

Они вошли; света в кузнице было мало, стойкий жар затруднял дыхание. По углам и вдоль стен были аккуратно размещены заготовки, материалы, инструменты: здесь были гвоздильни, зубила, различные клещи и кузнечные молоты, чеканочные молоты, паяльники, подсеки, настилы для фигурной ковки и многое другое. В центре располагался кузнечный горн с большими мехами, рядом наковальня и бадья с водой.

Хозяев всего этого в полумраке удавалось разглядеть далеко не сразу. У горна, грея металлический прут, стоял рослый мужчина лет сорока в черной одежде. Длинные черные волосы слиплись, будто от влаги.

Взглянув на человека у горна, Вэйлорд удовлетворенно кивнул: стражник успел выполнить поручение.

Человек повернулся к ним, и в скудном свете, проникающем сквозь дверь, им предстала жуткая картина. Вся правая сторона его лица была сплошным бурым ожогом. Угол рта был обожжен настолько, что казалось, человек постоянно зловеще улыбается, показывая зубы. Складки возле глаза создавали гримасу непрерывной боли. Изуродованную часть лица он старался скрыть свисающими волосами, шею — алым платком.

— Кто это? — испуганно пролепетал Симидар Фэтч.

— Это? — Вэйлорд тяжело вздохнул. — Королевский палач, сир Гильом Блэйд.

— Палач?! — воскликнул Фэтч и, резко обернувшись, уставился на Вэйлорда. — Зачем он здесь?!

— Послушай, Симидар, сейчас кое-что произойдет. И тебе это не понравится…

— Что?!

— Не перебивай и слушай. Тебе будет больно. Очень больно. Но так надо. Надо это не мне. Так надо для королевства. И это будет единственная боль, которую я тебе причиню. Надеюсь, ты поймешь и не будешь держать зла на меня за это…

— Да что вы задумали? — возопил Фэтч.

— Кончай уже нянчиться с ним, возведенный! — зло проскрежетал металлическим голосом Блэйд и извлек прут из углей.

На конце его виднелась печать с древними рунами, выкованная самим Вэйлордом.

— Прошу, не сопротивляйся, — мрачно сказал Вэйлорд и, схватив Симидара, повалил на широкую наковальню.

* * *

Хлодвиг стоял у большого окна в тронном зале и смотрел на закат. Король хмурился и жевал ус. Он был зол, и это весьма мягко сказано. Он был в ярости! Казалось, конец дня будет приятным: ведь многолетние поиски нужного человека наконец увенчались успехом. Это могло послужить неплохим утешением после того, как ему пришлось послать сына на чужбину, пусть и с почетной миссией. Ведь Леон был его сыном и наследником, однако к нему давно требовалось применить суровые меры. Выбор для путешествия маленькой галеры из них был еще самой мягкой. Но и помимо того у короля хватало поводов для тайной печали. Он тосковал по своему брату, погибшему много лет назад, тревожился о судьбе Элиссы, не желавшей вступать в брак, что постоянно вызывало недовольство королевы. Лорды ропщут по причине задуманных им реформ. Давний недуг лишил его возможности вести полноценную супружескую жизнь и надеяться на появление новых наследников. Он тосковал по тем временам, когда его дети были способны лишь на младенческий лепет и заразительный смех. Ему нравилось, как они крохотными ручонками дергали его за усы и неуклюжими движениями маленьких ладошек касались глаз. Дети выросли, и ту свежую радость первых времен отцовства ему больше не познать.

А в самой глубине его души жил потаенный стыд перед своим верным другом, Нэйросом Вэйлордом. Хлодвиг понимал, что лишил его чего-то важного. И пусть взамен он возвел своего оруженосца в рыцари и лорды, эта откупная стыдила его еще больше. Однако сейчас мысль о Нэйросе заставляла его сжимать кулаки и скрежетать зубами. Короля переполнял гнев.

Массивная дверь приоткрылась, показался сенешаль.

— Ваше величество! Он здесь!

— Пусть войдет немедля! — рявкнул король, не глядя в сторону слуги. — И смотрите у меня, чтоб подле дверей тронного зала не было ни единой живой души, иначе ваши головы будут болтаться на пиках!

Сенешаль испуганно поклонился и выскользнул. Тут же вошел Вэйлорд.

— Я понимаю, дикарь, что ты родился в каком-то сарае, где дверей отродясь не было, но сейчас ты в королевском замке и изволь плотно закрыть за собой дверь! — встретил его гневный возглас Хлодвига.

Вэйлорд недобро посмотрел на короля, выждал несколько мгновений и выполнил распоряжение.

— А теперь подойди к своему королю, — прорычал Хлодвиг, сжимая кулаки.

Нэйрос не спеша подошел, хмуро глядя на него и чувствуя источаемую государем злобу.

Хлодвиг повернулся, грозно глядя сверху на своего верного товарища и тщательно подбирая слова.

— Ты кем себя возомнил? — процедил он сквозь зубы.

— Десницей короля, — бесстрастно отозвался Вэйлорд. Он прекрасно понимал, почему его сюда позвали и почему Хлодвиг настолько зол.

— Да как ты смеешь? Кто дал тебе право?

— Мой чин, государь! — Вэйлорд тоже повысил голос.

— И кто тебя твоим чином да титулом наделил? Или забыл уже?

— Ничего я не забыл и такой привычки не имею! Только растолкуй мне, государь, для чего тебе десница понадобился, да еще такой, как я? Тебе шут потакающий нужен был? Так и надо было прямо сказать! Но я-то помню твои слова! «Ты мне словно родной брат, и уж ближе друга не сыскать, кому, как не тебе, быть мне в помощь, коль надлежит мне взойти на престол королевский!» Это ведь твои слова! «Нэйрос, — молвил ты, — нет столько веры никому, без тебя не справлюсь! Мне нужен ты на этом посту!» Так для чего, черт возьми, я тебе нужен был? Если ты не понимаешь, так я тебе растолкую: нельзя просто так взять и подменить короля на троне первым встречным!

— Да, ты мне был нужен, и я сделал тебя тем, кто ты есть! Но не для того, чтобы ты в сговоре с палачом применял пытки без моего дозволения!

— В сговоре? Я имею право отдавать распоряжения палачу. Только на казнь должно быть твое письменное дозволение! А здесь не было казни! И пыток не было! А значит, он исполнил мой приказ, как и подобает, и гнева твоего не заслужил!

— Тогда что все это значит, черт бы тебя побрал? Почему тайком от меня вы такое вытворяете? Хочешь весь мой гнев на себя обратить? Так изволь отвечать!

— Оттого и делал я все втайне от тебя, что именно такого и ждал. Но я обязан был так поступить!

— Этот человек по твоей милости сейчас с лихорадкой лежит!

— Лихорадка пройдет! Это всего лишь от клейма!

— Так зачем тебе понадобилось клеймить живую плоть? Он овца, что ли? Или преступник? По какому праву и ради…

— Ради королевства и тебя, Хлодвиг! Ты задумал опасную забаву — уступить свой трон другому! Но теперь достаточно задрать ему рубаху и взглянуть на спину, чтобы убедиться, что он фальшивый король! Мне самому не нравится то, что я сделал, но меня должность обязывает.

— Твое звериное начало в тебе взыграло, волк! Этот человек во всем должен был походить на меня! А теперь ты исполосовал ему спину каленым железом!

— Звериное начало? Ах, спасибо, добрый друг! Мне так приятно слышать от тебя подобное!

— Я твой король!

— Ну так ежели тебе надобно, чтоб он походил на тебя, так вели отбить ему мужские бубенцы, а то небось и в постели подменить тебя попросишь! Но клеймо он будет носить!

Король размахнулся и ударил Вэйлорда по лицу. Вэйлорд дернул головой, схватившись за скулу, и отшатнулся.

— Ты стал королем величайшего из королевств. Воспитал двоих детей. Усища отрастил… А дерешься как баба… — злобно прорычал Нэй.

— Ну, все… — Хлодвиг замахнулся снова, да посильней.

Однако Вэйлорд парировал его удар, выставив вперед локоть, и тут же нанес ответный удар в челюсть. Король дернул головой так, что корона со звоном рухнула на пол. От неожиданности он даже опешил и вытаращил на своего друга зеленые глаза:

— Ах ты пес!

Теперь король вцепился двумя руками в Вэйлорда и попытался ударить того лбом в лицо, но Вэйлорд вовремя наклонил голову вперед, и удар сделал хуже самому же государю. Нэй оттолкнул его от себя, вырываясь из крепкой хватки. Яростно рыча, Хлодвиг присел и нанес сильный удар кулаком в бок. Морщась и кряхтя, Вэйлорд обхватил короля за шею. Навалившись своей массой, государь повалил Вэйлорда на мраморный пол, они покатились в сторону трона. Оба ударились головами о подножие, Вэйлорд снова вырвался и, вскочив на ноги, бросился по ступеням наверх. В последний момент король схватил его за сапоги, и Вэйлорд снова рухнул, едва успев выставить вперед руки, чтобы не разбить себе голову о костяной трон. Ударом ноги назад он опрокинул короля и вскочил, разворачиваясь и держа кулаки наготове.

— Собака! — заорал король, бросаясь в новую атаку.

— Остановись уже! — крикнул Вэйлорд, быстро пятясь.

Но разъяренный король, не зная устали, рванулся вперед подобно тарану, и они оба, выбив спрятанную за бархатной занавесью дверь, ввалились в оружейную комнату. С треском ломалось дерево и рвалась ткань. Катаясь по полу, они били друг друга кулаками, яростно рыча и изрыгая проклятия. А потом раздался грохот: дерущиеся задели стойки с оружием, и на них посыпались топоры, секиры, алебарды, пики, мечи и арбалеты.

— Проклятье! — завопил король, когда ужасающий лязг и звон стихли. — Нэй! Ты цел?

— Да, чтоб тебя… А ты?

— Кажется, тоже, — выдохнул Хлодвиг.

— Какая досада. Я так надеялся, что одна из этих пик окажется у тебя в заднице.

Вэйлорд нервно отодвинул от себя разбросанное оружие и, тяжело дыша, уселся на полу спиной к стене. Король сел рядом.

— Вот мы два дурака… — продолжал кряхтеть он, щупая лицо и разглядывая кровь на пальцах.

По лицу Вэйлорда тоже стекала кровь из многочисленных ссадин.

— Почему два, государь? Насчет тебя не спорю, а второй-то кто?

— Да иди ты, волчья душа…

— О боги! — внезапно раздался женский возглас. — Что здесь произошло?

Мужчины обернулись туда, где еще недавно была крепкая дверь, теперь лежащая в виде щепок и обломков. В проеме стояла королева Анриетта, с короной Хлодвига в руке и выражением ужаса на лице. Разбросанное повсюду оружие, двое мужчин в крови и порванных одеждах…

Хлодвиг посмотрел на нее виновато, не зная, что сказать, и вымолвил первое, что пришло на ум:

— Топор… упал…

* * *

К ночи боль возвращалась. Болела вся правая сторона тела: нога, бок, рука, шея, лицо. И так продолжалось уже восемнадцать лет. Невидимые жестокие пальцы словно начинали царапать ожог на лице и с силой тянуть изуродованную плоть вниз. Затем немела правая рука. Лекари когда-то посоветовали играть на лютне, чтобы поддерживать работоспособность мышц, и теперь он почти не расставался с инструментом. Кроме тех случаев, когда его призывали обязанности палача. Когда поврежденную кожу снова начинало жечь, будто тот липкий огонь возвращался, Гильом Блэйд вспоминал пылающую ловушку, которую подстроили проклятые колдуны. Он вновь видел, как в жутком пламени горели его латники. Дымилась плоть, докрасна раскалялись доспехи, в которых люди с жуткими воплями жарились заживо. Языки того страшного огня, врезаясь в тело, проникали глубоко, словно лезвия ножа. Из двух дюжин человек пришедшие на помощь Хлодвиг, Вэйлорд и их латники смогли спасти только троих. Двое позже скончались в муках уже в лекарских шатрах, среди других раненых. Выжил только он, Гильом Блэйд. Но очень часто с тех пор неотступные боли с издевкой шептали ему, что его спасение было не благом, а проклятием.

Луна, светившая в ночи, шла на убыль — полнолуние миновало. Боли тоже ослабели, однако не ушли совсем. По обыкновению, палач брел к беседке, факелом в левой руке освещая себе путь в ночи, а в правой держа лютню. Та терлась о прихрамывающую ногу и бряцала струнами.

Дойдя до увитой виноградом беседки и осветив ее факелом, Блэйд заметил, что кто-то сидит на скамье. Запрокинув голову и глядя на убывающую луну, некто держал большой винный мех и слегка его раскачивал, слушая, как плещется внутри напиток. Он явно заметил, как приблизился к нему королевский палач, но позы не переменил и не обратил на пришедшего внимания.

— Опять не спится, возведенный? — проскрежетал Гильом через некоторое время.

— Вина хочешь? — отозвался Вэйлорд.

— Кто же откажется? — хмыкнул палач, усаживаясь рядом и морщась от боли, пронзившей бедро.

— Уж точно не ты. — Вэйлорд протянул ему мех.

— И не брезгуешь? — Блэйд закрепил факел, отложил лютню и припал к бурдюку своим обезображенным ртом.

— Ты же не задницей пьешь. Чего мне брезговать, — проворчал Нэйрос.

— А что у тебя рожа побитая вся, а, возведенный? — Блэйд вернул ему вино, и Вэйлорд тоже отпил.

— Споткнулся.

— Не об короля ли Хлодвига, который тоже побит?

Вэйлорд промолчал, глядя на луну.

— Да ладно тебе, волк. Все уже шепчутся во дворце, будто вы с королем неспроста кровью умытые. Подрались, дескать.

— А тебе часом королевский указ на казнь одного непокорного лорда с Волчьего мыса не пришел?

— Нет, возведенный. Пока указа на твою казнь не имеется. Но ты не волнуйся. Как только поступит, так я за тобой и приду. И топоры мои остры. Будет быстро.

— Благодарю, сир Блэйд. Я знал, что на тебя можно положиться.

— Дай еще вина.

Вэйлорд протянул ему мех, и палач сделал большой глоток.

— Ну а чего вы повздорили? Уж не из-за того ли крикуна, которого мы днем в кузнице клеймом одарили?

— Не на всякий вопрос я могу дать ответ, палач.

— И ты так и не расскажешь, кто был тот человек и зачем мы ставили ему клеймо?

— И этого не могу сказать.

— Ну а что за надпись ты выковал для клейма? Это ведь древние руны волчьего народа?

— Да, Гильом, это язык моих предков. — Вэйлорд кивнул.

— И что там написано?

Вэйлорд вздохнул и, повернув голову, уставился на палача. Очевидно, этот недовольный взгляд и был ответом.

— Не хочешь говорить?

— Это не моя тайна, Блэйд.

— Ну и черт с ними, с этими тайнами. Знаешь, мне плевать на самом деле. — И палач снова приложился к меху, сдавив его ладонями так, что вино потекло по подбородку и шее.

— Вот и славно.

Блэйд вдруг с рычанием бросил мех и, морщась, принялся растирать правую ногу.

— Проклятье, — злобно выдавил он.

— Сильно болит? — поинтересовался Вэйлорд, забирая вино.

— Оторвать порой хочется, — простонал палач. — Клянусь всей дюжиной детей Первобога, в такие моменты проклинаю вас обоих за то, что вы тогда кинулись спасать не Горана, а меня.

— До отряда Горана было куда дальше. Что ж, тогда понятно, отчего ты за все эти годы ни разу не поблагодарил ни меня, ни Хлодвига.

— А за что благодарить? — Блэйд скривился в зловещей ухмылке. — За то, что спасли мне жизнь? Ну так где она, та жизнь, что вы спасли? Куда подевалась?

— Ты пьешь вино, бренчишь на лютне. Дышишь и бранишься. Уже это, знаешь ли, признаки жизни.

— О, старый волк, это чертовски окрыляет. Где моя красавица-жена? Дай-ка вспомню. Когда она увидела, что сталось с ее мужем, то в ужасе сбежала с каким-то иноземным купцом на вонючей торговой галере за море. И видел бы ты лица шлюх, к которым я наведывался, когда они обнаруживали, с чем придется иметь дело. А еще эти боли… Прекрасная жизнь, возведенный. Полная счастливых моментов.

— Ты желаешь смерти? — спросил Вэйлорд.

— Чего ее желать? Она поджидает каждого. Тут мы все равны: стар и млад, бедняк и король. Мы все умрем. Так что торопиться не вижу резона.

— Но ты не хочешь жить…

— А я ни жив, ни мертв, возведенный. Вы достали из огня плоть, застрявшую на долгие годы в бесконечной боли, между жизнью и смертью. Я был и остаюсь зол на весь мир и людей и поэтому много лет назад попросил нового короля, Хлодвига, даровать мне должность палача. Ох… думал… отведу душу… Но Хлодвиг мягок чрезмерно. Не чета отцу и старшему брату. Мало казней очень. Даже в этом мне не повезло… — Блэйд хрипло рассмеялся.

— И что дурного в том, если король нынешний добр и великодушен?

— Ну, для тебя, возведенный, видимо, ничего дурного нет, коли ты настолько перечить ему склонен, что до драки доходит. Будь королем Дэсмонд или Горан, я бы уже давно нацепил твою голову на пику и выставил над главными воротами. Хотя, думаю, ты не стал бы драться с кем-то из них и перечить их воле.

— Однажды, еще в детстве, я бросил королю Дэсмонду вызов. — Вэйлорд покачал головой.

— И что?

— Он отказался. Испугался, наверное.

Они рассмеялись.

— И все же, — продолжил Блэйд, растирая ногу, — мягкость короля и до беды довести может. Если не тебя, то все королевство. Но, право же, это не моя забота. Мое дело — рубить головы. Только приговоренных мало, увы. Оттого я с радостью и согласился помочь тебе поставить тому крикуну клеймо. Хоть кого-то помучить. А для чего — не важно… Мне плевать. Просто хоть на несколько мгновений хочется увидеть, что кому-то еще хуже, чем мне.

## ГЛАВА 9. Магистр, вестник, тайна и неудавшееся покушение

Внутреннее убранство резиденции подавляло величием. Здесь все было большим: высота дверей вчетверо превышала человеческий рост, потолок был декорирован огромными панно с изображением схваток небесных колесниц, запряженных пегасами, и других драматических сцен из древних сказаний. Гулкое эхо разносилось по длинному и широкому коридору среди массивных колонн, капители которых были украшены гигантскими бронзовыми соколами, сжимающими в когтях свитки. Высокие окна с заостренным сводом пропускали мало света: мешали многоцветные витражи, окрашивающие сумрак внутри в зеленые, темно-алые и синие с пурпуром тона.

Олвин шел не торопясь: он ведь не был вестником, несущим послание. Излишняя суета здесь неуместна, тем более что впереди уже высились двери тронного зала его святейшества, великого магистра ордена вестников.

Магистр боя при главной цитадели ордена, Эдвин Вистигейт, шел слева и чуть позади, пристально глядя на нежданного гостя.

Олвин Тоот никогда не бывал в резиденции магистра и с трудом сдерживал желание остановиться и как можно лучше осмотреть великолепные покои. Возможно, ему больше не представится случая их увидеть. Но сначала — дело.

Едва верилось, что он добился своего. Он преодолел немыслимые преграды, остался жив и не отступил от данной ордену клятвы. И принес ту страшную тайну единственному человеку, которому мог ее доверить. Секреты ордена не выходили за его пределы, но тайна Олвина была чревата такими серьезными последствиями, что он не решился поведать ее никому, кроме великого магистра.

Стражники у огромных дверей взглянули на пришедших. Они знали, что магистр ждет человека, который назвался Олвином Тоотом, давным-давно погибшим на Мамонтовом острове. Двери распахнулись.

— Ступай вперед, — тихо сказал Вистигейт, и его недобрый голос был похож на шелест бархата.

Олвин двинулся в величественный зал, где преобладал зеленый цвет. Колонны из лазурита и порфира, отделанные яшмой и турмалином, поддерживали округлый свод, а на потолке столь искусно было изображено ночное небо, что казалось, и нет здесь кровли и колонны упираются в черную пустоту, полную ярких звезд. Сам трон на возвышении был из темно-зеленого нефрита, на спинке его восседал огромный золотой сокол с изумрудными глазами и серебряным свитком в клюве. На троне среди бархатных подушек сидел старик в пурпурном, расшитом золотом стихаре, из-под которого выглядывали остроносые красные туфли, а плечи его укрывала зеленая короткая накидка с капюшоном, расшитая серебром и изумрудами. Узоры вышивки напоминали соколиное оперенье. На голове магистра была зеленая шляпа с длинным острым козырьком и пером справа, вдетым под алую ленту. Великому магистру было уже лет семьдесят; он сидел сгорбившись, но умные глаза выдавали внутреннюю силу. Его длинные прямые волосы были окрашены в черный цвет. Олвин шел к трону и никак не мог дойти — настолько велик был зал. Казалось бы, зачем такие просторы, но иначе главная цитадель зеленого ордена не смогла бы внушить посетителям такой трепет.

— Остановись и преклони колено! — послышался строгий и требовательный голос Вистигейта, когда до подножия трона оставалось всего шагов восемь.

Олвину хотелось уже развернуться и бросить магистру боя в лицо: «Я боевой вестник ордена и знаю правила!» Однако он предпочел сдержаться, хотя Эдвин Вистигейт порядком его раздражал — и вызывающим тоном, и надменным взглядом, который Олвин чувствовал даже спиной. Он преклонил колено и склонил голову, ожидая гласа великого магистра. Но тот молчал, раздался лишь шорох его одежд, когда тот сложил руки на коленях. Магистр всматривался в гостя, словно что-то вспоминая.

— Поднимись и подойди ближе, юный вестник, — прозвучал наконец хриплый голос великого магистра Созомена Вульдегорна.

Олвин удивился, услышав такое обращение, но, видимо, в глазах старого магистра всякий, чье лицо не покрыто морщинами, выглядит юнцом. Тоот поднялся и сделал несколько шагов вперед. Вистигейт следовал за ним, держась за рукоять меча.

Созомен поднялся с трона и тоже сделал несколько медленных шагов навстречу, потом положил на плечи гостю сухие тонкие руки, унизанные перстнями, и стал пристально его рассматривать.

— Олвин Тоот, — прохрипел великий магистр. — Как очутился зеленый брат на Мамонтовом острове?

— Я был в составе отряда, коему его святейшеством, великим магистром Иллором Стимротом, было поручено сопровождать армию принца Горана Эверрета в высадке на тот остров в тысяча триста девяносто четвертом году от восхождения второй луны. Восемнадцать лет назад.

— Та-ак… И кто же командовал отрядом? Напомни мне, юный вестник.

— Отрядом боевых вестников, коим поручено было исполнять долг посланников между капитанами и лордами в условиях ведения военной кампании, командовал клир тридцать третьего пера великого ордена вестников Созомен Вульдегорн. То есть вы, ваше святейшество.

— А ведь верно, — усмехнувшись, прищурился Вульдегорн. — То был великий поход. Покуда не сменилось течение, что привело в наше королевство врага, разбитого на Волчьем мысе, король Дэсмонд пожелал проучить недругов с острова. И двадцать огромных галер отправились в поход. Много сыновей зеленого ордена сложили головы в той войне, с честью выполняя свой долг и нося послания от одного сражающегося отряда к другому. И был среди них боевой вестник Олвин Тоот. То был день отступления. Армия Гринвельда предала огню верфи и леса Странствующего королевства. И колдуны ответили огнем. Сил принца Горана, павшего к тому времени, было недостаточно, чтоб очистить весь остров от скверны. Глупые кабрийцы увели на восток многие тысячи воинов. Мы считали Олвина Тоота погибшим в огненном потоке, который напустили проклятые колдуны. Его и многих других. И я помню каждого из них. В том числе Олвина Тоота. Прекрасный вестник нашего братства. Так ответь мне, юноша, как случилось, что по истечении восемнадцати лет ты предстаешь предо мной живым и, более того, ничуть не изменившимся? Ты выглядишь точно так, как тогда. Я, сам видишь, состарился, сгорбился и уже не столь ловок. Но ты… Как может быть такое?

— Великий магистр… Ваше святейшество… — Олвин склонил голову. — Я тринадцать лет находился в зачарованном сне и очнулся лишь пять лет назад.

— Зачарованный сон? — Великий магистр поднял брови.

— Да, ваше святейшество. Огненный поток воспламенил заросли черного карданта. Дым его усыпил многих. И многие из уснувших погибли: кто от удушья, кто от огня. А иные просто спали, словно мертвые. Кто-то оказался в руках колдунов, а кого-то подобрали дикие карлики, о чьем существовании мы не подозревали. Они зовут себя магно. Очень малы ростом, но сильны и крепки. Живут в пещерах и под землей. Корсары колдунов ведут на них охоту и угоняют в рабство. Магно ненавидят корсаров и колдунов и оттого к нам относятся хорошо. Поэтому они и подобрали, сколько смогли, тех, кто погружен был в зачарованный сон.

— Вот даже как? — хмыкнул великий магистр. — А почему я ничего о них не слышал?

— За многие века, что колдуны угоняли их в рабство, магно научились прятаться. Они лишь издали наблюдали за нашей войной.

— И ты проспал у них тринадцать лет?

— Они хотели нас выходить…

— Нас?

— Да, ваше святейшество. Я был не один. И магно знали силу черного карданта. Они считали гринвельдцев своими друзьями, ведь мы были врагами их врагов. И они терпеливо ухаживали за спящими, зная, что рано или поздно колдовской сон закончится. Кто-то проснулся спустя год, а кто-то проспал много лет. Я проспан тринадцать, ваше святейшество. Они делали особые снадобья, которые вливали зачарованным, чтобы тела не иссохли и не истощились в долгом сне. Зачарованные не стареют. Они месяцами могут обходиться без пищи и воды, но, чтобы прожить так годы, нужен уход.

Великий магистр вернулся к трону и уселся на бархатные подушки.

— Продолжай, — качнул он рукой, сверкающей перстнями.

— Те, кто пробудился раньше, учили магно боевым приемам и кузнечному делу. До того магно знали только пращи и короткие копья с каменными и костяными наконечниками. И многие пробудившиеся погибли. Они безрассудно устраивали набеги на строящиеся верфи, изнемогая от желания захватить корабль и вернуться домой. А терпеливые магно продолжали ухаживать за теми, кто еще спал, в надежде, что мы научим их чему-то новому и поможем избавиться от ненавистных деспотов.

— И ты? Что ты?

— Через год после пробуждения я уже знал все положение дел. И… — Олвин оглянулся и бросил мимолетный взгляд на сжимающего рукоять меча Вистигейта, — я не стал воевать с корсарами.

— Что же ты сделал? — прищурился Вульдегорн.

— Сдался в плен.

— В плен… — выдохнул великий магистр, и глаза его расширились. — Боевой вестник добровольно сдался в плен?

— Да, ваше святейшество, простите. — Олвин снова склонил голову, но не столько от стыда, а просто не очень хотелось смотреть на отвисшую кожу на шее магистра.

— Объяснись, прежде чем просить прощения.

— Я сделал это не ради измены или низменных инстинктов, но следуя созревшему у меня плану.

— Что за план?

— На верфях нужны рабы, и корсары вели охоту на дикарей магно. Я знал об этом и сдался в плен. Я был рабом, трудился на верфи. И выяснил все важные сведения: каким образом меняется течение, как пересечь Жертвенное море. Я терпеливо ждал своего часа, по крупицам собирая знания, которые помогут мне достичь родных берегов. И я сбежал. Убил молчаливых мангусов и корсаров. Вынудил колдунов пустить огонь и бросился в море на лодке, что приготовил для побега. А огонь поглотил ту верфь.

— На лодке?! — усмехнулся вдруг магистр боя, стоявший позади. — Ты бежал на лодке через Жертвенное море?

— Да, — невозмутимо ответил Олвин.

— И как такое возможно?

— Рассказывай. — Пальцы великого магистра переплелись на животе, и он пристально уставился на гостя.

— Как я уже сказал, я собирал знания и дожидался подходящего момента. Верфь была уже в огне, и оттуда преследовать меня не могли. А ближайшая находилась далеко, и покуда туда дошла весть о беглеце, я затерялся в море. Если в Жертвенном море не бушует шторм, то там, как правило, туман. Меня было бы непросто найти. И когда течение меняется, штормы на время утихают.

— Сколько же надо времени, чтоб пересечь Жертвенное море на маленькой лодке?

— Почти месяц, ваше святейшество.

— И как же ты? Объясни. Сколько пищи тебе надо было с собой взять?

— Меньше, чем может показаться, ваше святейшество. Еды и питья на несколько дней и немного зелья из черного карданта.

— Это еще зачем?

— К исходу третьего дня моя лодка достигла течения, что уже сменило направление и шло к берегам Гринвельда. Тогда я погрузился в зачарованный сон на две недели. От магно я уже давно знал, как это сделать. Все это время мне не нужны были вода и еда. Течение несло лодку к Гринвельду само.

— А если бы налетел шторм или корсары догнали? — воскликнул Вистигейт.

— Я был бы мертв, — равнодушно отозвался Тоот. — Через две недели я пробудился, а берег был уже близко. Оставалось немного еды и питья. Ваше святейшество, у меня имелся единственный шанс, очень призрачный, я им воспользовался. И вот я здесь.

— И вот ты здесь, — вздохнул великий магистр. — Невероятно… И ты двинулся прямиком в Лютецию? В орденский престол? Зачем?

— Ваше святейшество, я искал ближайшую цитадель вестников. Но многие из них вы отчего-то упразднили…

— Следи за языком! — повысил голос Вистигейт. — Не ума простого вестника это дело!

— Тише, Эдвин, тише. — Вульдегорн поднял ладони. — Мы все же братья зеленого ордена. И ты, и он. И лишь я ваш духовный отец, как завещал Инварин. Все же, Олвин, отчего ты, оказавшись в Гринвельде, не попытался нагнать потерянные для жизни годы?

— Я давал клятву и верен ей, — нахмурился Тоот.

— Вот это похвально. — Великий магистр немного поерзал на троне. — Это очень похвально. Но мы бы все поняли, если бы ты для начала месяцок-другой покутил в тавернах и борделях. После таких-то восемнадцати лет.

— Ваше святейшество, уж не думаете ли вы, что я осыпанный золотом из рабства бежал?

— Да как смеешь ты так дерзко разговаривать с самим…

— Эдвин, — поморщился великий магистр. — Ну, будет тебе. Не кричи. Тут такое эхо…

— Я прошу прощения, ваше святейшество, но меня сюда привело дело, которое не терпит отлагательств и которое я не мог поведать никому, кроме великого магистра ордена вестников.

Вульдегорн напрягся, и Олвин почувствовал, как напрягся позади и Вистигейт.

— И что это за дело? Говори без утайки.

Олвин взглянул на Вистигейта.

— Говори при нем, юный вестник. Это же магистр боя при главной цитадели. У меня от него тайн нет. Тогда какие могут быть у тебя?

Тоот понимал, что Вистигейт здесь не просто так. Ему, пришельцу, не доверяли. И мало было забрать у него все оружие при входе в цитадель. Ну… почти все. Метательные лезвия в ботфортах не нашли, да и не искали, такое оружие в Гринвельде было малоизвестно. Его придумали смышленые магно, познавшие секреты стали и бронзы. А Олвин за свою жизнь понял одну простую истину: оружие должно быть всегда рядом. Даже если ты в постели с красоткой, пусть под подушкой будет клинок.

— Ваше святейшество, — начал он. — Почти год назад от Мамонтова острова отошел корабль и взял курс на северо-восток. В сторону Запретных земель, что севернее горной гряды Цитадель Богов.

— И для чего они туда направились? — Глава ордена бесстрастно взглянул в глаза Олвина.

— Они везли на борту корабля человека… — Тоот вздохнул. — Точнее, это не совсем человек.

— А кто же?

— Ваше святейшество, на борту корабля, что взял курс на Запретные земли, находился выращенный колдунами демон короля Гринвельда — Хлодвига Эверрета.

* * *

Прислуга торопливо установила в зале столы на козлах, скамьи возле них. Принесли блюда и напитки. Великий магистр заметил, что доблестный вестник утомлен с дороги, и Олвин не стал возражать.

Олвин понимал: его святейшеству нужна пауза, чтобы обдумать все услышанное от вестника, которого восемнадцать лет считали погибшим.

Созомен Вульдегорн подошел к сверкающему витражами окну — столько высокому и узкому, что оно походило на лезвие меча. Через открытое окно великий магистр молча глядел на стены цитадели, белые облака в ярко-синем небе и зелень за пределами резиденции. Доносился птичий щебет, людские голоса, скрип колес — видимо, снова везли сено.

Олвин Тоот стоял в стороне, не мешая прислуге готовить стол и не смея тревожить великого магистра, находящегося в тяжких раздумьях. Вульдегорн отвернулся от окна лишь тогда, когда сенешаль объявил, что все готово к трапезе. Великий магистр подошел, окинул взглядом стол, затем кивком отпустил прислугу.

— Желает ли его святейшество, чтобы в зале остался чашник? — спросил перед уходом пожилой сенешаль.

— Нет. — Вульдегорн медленно мотнул головой, неторопливо снял шляпу и оставил на троне. — Ступайте все. И не сметь нас тревожить.

Понятное решение. Разговор предстояло продолжить, и он не для лишних ушей.

— Как пожелаете. — Сенешаль поклонился и направился прочь.

Кроме Олвина и Созомена, остался лишь Эдвин Вистигейт, неторопливо прохаживающийся по залу.

— Присядь с нами. — Великий магистр хмуро взглянул на магистра боя. — Твое хождение отвлекает и портит аппетит.

— Благодарю, ваше святейшество, но я не голоден, ибо плотно позавтракал.

— Как более доходчиво тебе объяснить, что твои скитания по залу мешают наслаждаться пищей и вином?

— Прошу прощения, — сконфуженно пробормотал Вистигейт и с недовольным видом уселся за стол, слева от Олвина.

«Они все еще мне не доверяют, — подумал Олвин. — Во всяком случае, магистр боя. Оттого он и не хотел садиться за стол, но сел слева. Следовательно, правой рукой он владеет лучше, чем левой, хотя до моей правой руки ему дальше. Однако весьма плох он для магистра боя, если обе руки ему неподвластны в равной мере».

От запаха яств мутилось в голове: Олвин был голоден, а здесь находилось столько блюд, что хватило бы на добрый пир.

— Ну что же ты, добрый вестник, кушай, не смущайся, — улыбнулся Вульдегорн и сам принялся за еду.

С нетерпением ждавший этих слов Тоот тут же окинул взглядом блюда. Теперь главное — не объесться с непривычки.

— Все, что ты поведал мне, Олвин, — медленно и задумчиво заговорил великий магистр, — безусловно, в высшей степени удивительно и невероятно.

— И все же вы мне не верите, — откликнулся Олвин. Занятый пережевыванием мяса, выразить голосом обиду или разочарование он не смог.

— Отчего же? Мы ведь верим в то, что двенадцать колесниц могли мчаться по небу, меча молнии друг в друга, пока не взошла вторая луна и отец не забрал на нее своих перессорившихся чад. Ну… Кроме Феролина и бастарда. Вера — штука весьма капризная порой. Почему бы твоей истории не быть правдой? Я склонен верить. Я помню твое лицо, хоть с годами мои глаза ослабели и память порой подводит. Иное дело то, что ты сказал о демоне… — Великий магистр вдруг пристально взглянул на Олвина.

— Разве вашему святейшеству не было известно, что колдуны Мамонтова острова способны создавать демонов?

— Я слышал об этом. Но не видел доказательств, что в этом есть хоть капля правды. Ты можешь рассказать, что есть демон? Как они его создают? Как он выглядит?

— В рабстве мне не посчастливилось настолько углубиться в подробности, ваше святейшество. Могу лишь сказать, что демон — это репликант, копия некоего человека. Колдуны могут взрастить такового, если им в руки попадет кровь или клок волос. Растет он гораздо быстрее, чем обычный человек, пока не достигает того же возраста и роста, что и образец. Насколько мне известно, принц Хлодвиг был ранен в бою и пролил кровь. Если ее получили колдуны, то могли взрастить демона.

— И такое может быть правдой? — Великий магистр поднял брови.

— Отчего же нет, ваше святейшество? Недаром ведь колдунов Мамонтова острова колдунами зовут? Почему не может быть такого, если орден вестников может научиться доставлять послания новым способом?

Вистигейт повернул голову и уставился на Олвина. Вульдегорн также задержал на нем взгляд и прекратил жевать.

— О чем это ты, вестник?

— Я о том, ваше святейшество, что большая часть цитаделей ордена по всему Гринвельду исчезла. Как можно избавиться от них без ущерба для скорости и надежности пересылки писем? Следовательно, я смею предположить, ордену стал известен некий секрет, который позволяет выполнять миссию при меньшем числе цитаделей.

Магистр Вульдегорн задумчиво покачал головой и пригубил вина из яшмовой чаши.

— Видишь ли, Олвин, — снова вдумчиво заговорил он. — Что, по-твоему, способно лучше выдержать осаду: три слабых цитадели или одна, усиленная за счет этих трех?

— Одна усиленная, конечно, — кивнул Тоот. — Но кто угрожает осадой ордену? Орденских цитаделей никогда у границ и побережий не было. Кроме той, что на острове Последний взор, омываемом водами океана Предела. Ну а так… Разве что только походные. Временные.

— Конечно, мальчик мой. Конечно. Только вот… — Великий магистр поднял глаза к потолку, испещренному звездами нарисованной ночи. — Только вот неладно что-то в королевстве нашем.

— Что это значит, простите? — насторожился Олвин.

— Среди лордов растет недовольство. Я поясню, а ты послушай, юноша. Короля Хлодвига не любят, и тому масса причин. Покуда мы проливали кровь на Мамонтовом острове, кабрийцы далеко на востоке основательно наложили дерьма себе в доспехи. Дикие и неотесанные, как они говорили, скифарии разбили их наголову. Много знатных лордов попало в плен. Они ждали, что Гринвельд не оставит их в беде и будет новый поход на восток, дабы наказать непокорных варваров и вызволить благородных рыцарей из плена. А что сделал Хлодвиг? Он пошел на сговор с князем варваров и договорился насчет обмена: лордов нашего королевства выменяли на мыло. Можешь ты себе вообразить больший позор для благородного уроженца Гринвельда?

— Но ведь король освободил их, и неважно как. Он не мог идти войной, ведь еще была война с Мамонтовым островом. — Олвин развел руками.

— Я же сказал тебе, ты послушай, а я поясню.

— Простите…

— Ты, конечно, прав, вестник. Король Хлодвиг не думал позорить лордов, хотя считал их поход несусветной глупостью. И мнения своего имел дерзость не скрывать. Но на то он и король. Да, он просто вызволил их из плена. И когда «мыльные» рыцари вернулись домой, они, конечно, узнали, что во время их похода королевство подверглось нападению с запада, с моря. И Гринвельд не мог воевать снова на востоке, чтобы освободить их с честью. Однако разве могут сочетаться браком благородный муж, имя которому здравый смысл, и глупая истеричная девка, имя которой необузданная гордыня и спесь? Едва ли, уж уволь. Многие затаили обиду. Возможно, она и прошла бы с годами. Но… Всегда есть некое «но». И не одно к тому же. Известно ли тебе, что после войны на острове король Хлодвиг первым делом сделал самым влиятельным и высокопоставленным человеком в Гринвельде не лорда одного из великих домов, а простолюдина?

— Вэйлорд, — нахмурился Олвин.

— Вэйлорд, — кивнул великий магистр. — Нэйрос Вэйлорд из волчьего народа, что веками славился непокорностью и вольнодумством. Дальше — больше. Король Хлодвиг решает заключить прочный мир со Скифарией, столь ненавидимой нашими «намыленными» лордами. И вот уже несколько дней как их посланники находятся в столице, в королевском замке. Еще одна оплеуха. И не последняя. Принцесса Элисса, дочь короля, давно вошла в брачный возраст, и ее руки добивались высокие лорды, желающие породниться с династией Эверретов, что многие века правит этой землей и ведет свое начало от самого укротителя белого мамонта — Артогно Эвера! И, как говорят предания, сына бога Децимуса от земной девицы! Но принцесса отказывает всем, а король ей в этом потакает. Если бы он явил свою волю, принцессе пришлось бы покориться, однако королю все равно, а взбалмошная принцесса продолжает собирать в копилку оскорбленные чувства лордов. Но и это не все. Король задумал ввести новый налог, как думаешь, для чего? Чтобы школы строить для черни. Каково, а? Что видят лорды королевства? Они видят, что Хлодвиг испытывает больше симпатий к черни и иноземным варварам, нежели к собственным вассалам. Не так давно прошла ассамблея лордов в Брекенроке. Мне надобно знать настроение лордов, ибо чую, неладное грядет. Побывал там лазутчик мой. Послушал болтовню вельмож королевских…

Взяв чашу с вином, Олвин на мгновенье замер. Вспомнилась первая ночь на земле Гринвельда. Он убил конного латника возле Брекенрока, завладел его конем, доспехами и мечом, а затем устремился на юг. По пути мимо замка заметил человека, распластавшегося на стене подобно пауку. Так это был лазутчик самого Созомена Вульдегорна!

— Многие и очень многие сильно недовольны королем, — продолжал великий магистр. — Но немало и тех, кто верен королю и поддерживает его начинания. Знаешь ли ты, что сие может значить?

— И что же? — тихо спросил Олвин, взглянув на Вульдегорна.

— А то, что нет единства среди лордов. И коль случится неладное что-то, быть войне. Это будет война не с внешним врагом, а война внутренняя, между великими домами. Как в стародавние времена, когда лорды огнем и мечом делили земли. И, к слову, уже произошли некие странности. В ту ночь убили латника лорда Брекенриджа. Возможно, за встречей лордов наблюдал не только мой человек.

Олвин сделал глоток из чаши, чтобы хоть на миг спрятать лицо. Он не спешил признаваться, что убийство латника — его рук дело. За такое по голове не погладят даже вестника, который имеет право защищать послание любыми средствами. Однако в этой ситуации трудно оправдаться. Да, Олвину надо было спешить, ибо демон короля отбыл с Мамонтова острова уже давно. И ему нужен был конь. А латник уж больно паскудным оказался…

— Следовательно, орден готовится к возможной войне внутри королевства? — спросил Тоот, прервав свои раздумья.

— Орден готовится к очень возможной войне. — Великий магистр кивнул.

«Отчего же продавать цитадели стали уже много лет назад?» — хотел было спросить Олвин, однако решил повременить. Все в рассказе Вульдегорна выходило складно и логично. Но отчего-то не отпускало ощущение, что о многом его святейшество умалчивает.

— Ты видел того демона? — поинтересовался Вульдегорн, вернувшись к еде.

— Нет, ваше святейшество.

— И откуда ты знаешь, чей это демон и куда его повезли?

— Во-первых, тогда течение не позволило бы кораблю двигаться на восток. Только к берегам Запретных земель через северные ледяные воды. Ну и во-вторых, вестника, уж тем более боевого, учат слушать все, что слышно, и запоминать из услышанного важное. Я слушал и запоминал.

— Не знаю, как насчет сказочных демонов, — заметил магистр боя, — но в Запретных землях не выживут даже корсары.

— Ой ли? — усмехнулся Тоот.

— Там собачий холод. Выпадают зубы, волосы и ногти, потому что сам вдыхаемый воздух разрушает тело изнутри. И там живут такие твари…

— А как же выжил тот, кто все это рассказывает? Или это выдумки? — Олвин повернулся к Вистигейту.

— Запретные земли недаром так зовутся, глупец! — воскликнул мастер боя.

— А то, что под корсетом девицы, зовется запретным плодом. — Вестник покачал головой. — Однако от этого плода еще никто не помирал.

— Ты издеваешься надо мной? — нахмурился Эдвин.

— Прекратите, будет вам, — досадливо поморщился Вульдегорн. — Не стыдно браниться перед великим магистром?

— Простите, ваше святейшество, — произнес Олвин. — Это еще не все.

— Что же еще? — Старик выжидающе посмотрел на вестника.

— Не далее как вчера встретились мне двое. Они поведали, что видели в лесах Волчьего мыса небольшой отряд огнеглазых. Это молчаливые мангусы. Искусные убийцы, служащие колдунам.

Великий магистр и Вистигейт вдруг тревожно переглянулись, и это не ускользнуло от взора Олвина.

— Кто тебе рассказал об этом? — спросил магистр боя.

Вестник задумался. Отчего этот вопрос возник первым? Почему не спрашивает он, уверен ли Олвин в том, что это молчаливые мангусы? Что вообще все это значит?

— Поллукс и Кастор, — назвал Тоот первые пришедшие в голову имена, хотя точно помнил, что тех двоих звали Штефан и Гнобс.

— И где ты их видел?

«Проклятье, надо было сказать, что не вчера, а раньше это было. Ну да ладно», — подумал Олвин и ответил:

— У Вистиганского водопада. Пара мужиков в годах, на телеге, двигались в Лютецию.

Опять пришлось заметать следы тех двоих, потому как интерес магистр боя проявляет странный.

— Скажи-ка, мой мальчик, — начал великий магистр таким тоном, будто наконец подошел к самому главному. — Рассказывал ли ты кому-либо о демоне короля Хлодвига и о молчаливых мангусах?

— Нет, ваше святейшество. — Олвин мотнул головой.

— Ты уверен в этом?

— Я знаю долг вестника. Любая тайна остается между вестниками. Я искал ближайшую цитадель, но не нашел и решил, что моя тайна должна быть поведана исключительно великому магистру ордена, ибо слишком многое может стоять на кону. О простых людях королевства я не говорю. Конечно, мне могло прийти в голову добраться до самого короля. Но откуда мне знать, что на троне истинный король? Нет веры никому, ваше святейшество. И оттого я здесь. Я умею хранить тайны.

— И ни одна живая душа? — Вульдегорн прищурился.

— Ни одна, ваше святейшество. Даже птица перелетная и мой конь не слышали из моих уст сей тайны.

— Что ж, — великий магистр улыбнулся, — я могу гордиться, что есть еще в зеленом ордене такие люди, как ты, Олвин. Эдвин, будь так добр, открой вон ту бутылку трехсотлетнего торнайского вина. Я почту за честь разделить его с таким вестником, как Олвин, — верным присяге, своему слову. Честь и долг! Отвага и ум!

Вистигейт приподнялся, взял стоявшую поодаль бутыль, оплетенную прутьями, и, откупорив, налил вина в чаши великого магистра и Олвина Тоота.

— Давай же, мой верный вестник, поднимем кубки за то, чтобы в ордене не переводились такие люди, как ты. Да будет так.

Они подняли чаши. Олвин, еще не утоливший голод и жажду после проделанного пути, с жадностью стал пить и, лишь глотая последние капли, заметил, что великий магистр только поднес кубок к лицу, но не пьет, а внимательно смотрит на сидящего напротив гостя.

Тоот медленно поставил опустевшую чашу на стол и с тревогой поглядел на великого магистра. А тот улыбался все шире и шире, безобразно растягивая морщинистое лицо.

— Понравилось ли тебе вино, юноша? — прохрипел он, тихо смеясь.

И вдруг все нутро охватил жар, следом появились колики, задрожали руки. Олвин вскочил, сделал несколько шагов от стола, пошатываясь, и схватился руками за горло.

Эдвин Вистигейт тоже поднялся, ухмыляясь, и шагнул в сторону Олвина, обнажив меч.

— Нет, Эдвин. — Великий магистр поднял руки. — Не надо крови. Терпеть ее не могу еще с Мамонтова острова. Он и так сейчас умрет.

Магистр боя кивнул и убрал оружие.

— Это яд, — прохрипел Олвин.

По губам его заструилась кровь, и он рухнул на пол, весь дрожа.

Роскошное убранство зала плыло перед глазами, словно у пьяного. Но никакое вино не разрывает нутро таким жаром, не сводит жилы судорогами, не грозит мучительной смертью. В висках бешено бился пульс, а из тумана вдруг возникла улыбающаяся физиономия мерзкого старика, который неторопливо приближался к умирающему.

— Одно… скажи… за что… выродок… — стонал Олвин, корчась на полу.

— Никто не должен знать того, что ты здесь рассказал — о демоне и мангусах. И очень хорошо, что ты пришел именно ко мне. Наш секрет останется только нашим.

— Это же измена…

— Да называй как хочешь, глупый вестник. Жаль только, ты не увидишь, как Странствующее королевство станет Гринвельдом, а Гринвельд — Странствующим королевством.

— Мра-азь… — стонал в агонии Олвин Тоот.

— Эдвин, друг мой. — Вульдегорн повернул голову к магистру боя. — Возьми эту бутыль и влей ему еще отравы. Уж больно долго он умирает. Мне его оскорбления порядком надоели.

Вистигейт кивнул, отвернулся и шагнул к столу. Великий магистр снова взглянул на умирающего. Однако тот уже не трясся и не хрипел. Казалось, умер. Великий магистр наклонился. Но… Глаза мертвеца теперь пристально и злобно смотрели на его святейшество, а окровавленные губы улыбались.

— На меня не действуют яды, — сказал вдруг Олвин, и его правая рука взметнулась к шее магистра.

Боль пронзила горло Вульдегорна, и кровь, которую он так не любил проливать, хлынула на его одежды и на безупречно чистый пол. Старик попытался закричать, но вместо крика из рассеченного горла вырывалась лишь струя крови. И чем больше он силился подать голос, тем быстрее покидала его жизнь.

Эдвин Вистигейт повернулся, и в этот миг Олвин Тоот вскочил на ноги. Магистр боя схватился за меч, но убийца взмахнул рукой, и окровавленное метательное лезвие, что разрезало Вульдегорну глотку, вонзилось его соратнику в левый глаз.

— Стра-а-а-жа-а! — завопил Вистигейт, схватившись за лицо, и тут же получил ногой в живот.

Олвин уже ухватил рукоять меча магистра боя, и Эдвин, падая, лишь высвободил свое оружие из ножен.

Огромные двери тронного зала распахнулись, четыре латника рванулись к убийце.

Второе и последнее лезвие вонзилось в горло одному, тот свалился. Еще пока латники бежали, у дверей возник сенешаль, изо всех сил тряся колокольчик. Тот издавал пронзительный звон. Олвин схватил бутыль с отравленным вином, ударом о край стола отбил горлышко и, когда трое латников подбежали, выплеснул содержимое в ближайшего. Латник истошно завопил, прикрыл лицо руками. Не заметив, как мало их осталось, один из двоих кинулся на боевого вестника, который тут же парировал выпад меча и, не дав латнику опомниться, вспорол тому живот. А продолжая движение, отбил удар второго противника. Тот оказался ловчей или счастливей своих павших товарищей, ибо был еще жив. Еще выпад, Олвин парировал и его, сделав шаг назад. Еще выпад. Звон мечей и мерзкий звук колокольчика наполнили тронный зал. Латник тоже неплохо смог парировать несколько выпадов Олвина. Что ж, хоть этого чему-то выучили. Тоот сделал ложный выпад, затем резко перевел массу тела на правую ногу, и меч оказался в левой руке, которая попыталась достать врага клинком. Однако латник и тут не сплоховал, хотя серьезный порез в боку все же получил. Еще один ложный выпад и шаг назад.

Вдруг кто-то схватил Олвина за ногу. Вестник потерял равновесие и рухнул на пол. Эдвин Вистигейт! Проклятый магистр боя еще был жив и пытался помешать. Олвин резко выставил меч и уклонился от удара вражеской стали. Латник, видевший падение противника, допустил роковую ошибку, думая, что теперь осталось проткнуть тому горло, и ринулся вперед. Вышло не так, как он желал. Меч латника звякнул о пол рядом с шеей Олвина, а вот лезвие вестника вонзилось латнику в живот. Олвин вскочил на ноги, проворачивая меч и разрывая тело кричащего от боли и предчувствия смерти латника. А в коридоре уже раздавался грохот десятков пар ног и позвякивание доспехов и оружия. Тут уж ему не справиться.

Не успел он подумать об этом, как мимо просвистела стрела и ударила в золотого сокола. Времени на раздумья нет. Олвин бросился к раскрытому окну. Чертовски высоко. Однако чуть левей стояла большая телега с сеном, которую еще не разгрузили. Надо прыгать. Но вот меч… При таком прыжке он рисковал убить самого себя. Отбросив оружие, Олвин вскочил на подоконник, быстро оценил расстояние и прыгнул.

Резкий удар сотряс телегу, запряженная в нее пара быков испуганно замычала, пытаясь пуститься в бегство. Причем бежать они норовили в разные стороны, но их держала упряжь. Неуклюже перебирая копытами и мотая головами, они толкались то влево, то вправо. Сено полетело во все стороны, а Олвин выпрыгнул на мощеный двор цитадели. К нему бежал еще один латник, замахиваясь коротким мечом. Тоот перехватил его руку, резко вывернул, ломая кость и овладевая оружием. Затем в развороте ловко полоснул врага по шее, вскрывая вены.

Шагах в тридцати от себя Олвин вдруг увидел своего коня у коновязи. А главные ворота были открыты, чтобы пропустить еще одну телегу с сеном. Нет, на своем коне не уйти. Слишком сильно он загнал его минувшей ночью. Но вот за пределы цитадели надо выбраться, пока есть шанс и ворота открыты. Он бросился бежать. Слева послышался топот копыт. Краем глаза Тоот заметил, как на него мчится копейщик. Вестник метнул в того меч, однако всадник увернулся. Но и конь вдруг встал на дыбы: животное было напугано просвистевшим мимо головы предметом и странными действиями хозяина, который вдруг повис на его левом боку. Не теряя ни мгновения, Олвин метнулся к всаднику и выдернул его из седла. Копейщик выставил оружие, пытаясь пронзить противника, однако именно за копье Олвин и ухватился. Древко сломалось, Тоот схватил наконечник и воткнул упавшему в шею. Тут же вскочил в седло и погнал коня к воротам. Из окон цитадели уже слышались крики: «Закрыть ворота!» Засвистели стрелы, звонко ударяясь в камни стены и мостовой.

Копыта застучали по толстому дереву опущенного моста.

«Надо бежать! — думал Олвин, яростно стуча ботфортами по бокам коня. — Бежать как можно дальше и остаться живым. И дело не в страхе и желании жить. Дело в том, что я теперь один на все королевство знаю тайну, которая это королевство может перевернуть. Надо бежать! И выжить! Ты один ведаешь, что грядет в королевстве Гринвельд!»

## ГЛАВА 10. Новый мир, иные нравы, бездна черных глаз и царский подарок

Слава богам, позади остались тяжкие дни, пока галера, именуемая «Соленый ветер», пересекала Срединное море. Только молчаливый Харольд Нордвуд не страдал морской болезнью, в то время как остальные были вынуждены постоянно свешиваться с бортов и дарить все съеденное и выпитое богу морей Феролину. Харольд с сочувственной улыбкой смотрел, как тошнота донимает Уильяма Мортигорна, сквайра Кристана Брекенриджа и самого принца Леона, порой придерживал их, дабы не свалились в коварные воды. Хуже всего приходилось пухлому Билли: того еще и понос периодически пронимал, и повезло ему, что не кровавый. Капитан «Соленого ветра», Вистлер, заявил, что, если Мортигорн поражен заразной болезнью, он выкинет его за борт, дабы уберечь остальных. Но отсутствие крови обличало не заразу, а лишь слабость нутра.

Наконец настал тот счастливый и долгожданный день, когда на горизонте показалась земля, обещая скорое избавление от утомительной качки и тошноты.

Столица империи, Эль-Тассир, предстала перед взорами ближе к закату. В городе преобладали золотые, янтарные, песочные и оливковые тона, архитектура заметно отличалась от привычной гостям. Множество больших зданий венчали широкие матовые купола, стены домов, как и окна, имели форму трапеций и несколько сужались кверху. Крыши были плоскими, иногда с матерчатыми навесами. В отличие от Гринвельда, где башни вонзались в небеса и пилили облака зубчатыми выступами, здесь преобладали мягкие линии, камень и кирпич прятались под штукатуркой, глиной или известью. Под крышами здания были обведены полосами геометрического орнамента, где смешались зеленый, синий, пурпурный цвет, иногда красный, белый и даже черный.

По окраинам строения были небольшими, но заметно подрастали ближе к центру. Возможно, это оттого, что город раскинулся на холме, вершину которого занимал императорский дворец. Только его купола блестели золотом и были окружены острыми высокими башнями.

На причалах столицы теснились галеры, триремы, биремы, драккары, нефы и барки. Порт шумел даже на закате. На высокие столбы при помощи веревок поднимали стеклянные фонари, при их свете продолжалась загрузка товаров. Шумели чайки, точно как в Белой Гавани. Но вот до собравшихся на палубе «Соленого ветра» донесся жуткий высокий рев.

— Мамонты! — воскликнул Уильям Мортигорн, вытянув трясущуюся от волнения руку в сторону города.

На пристани и вправду виднелось несколько огромных животных серого цвета, с бивнями и хоботами. Звери издавали непривычные для слуха звуки и помогали при погрузке, орудуя хоботами и поднимая непосильные даже для полудюжины людей тяжести.

— Это слоны, — пояснил капитан Вистлер. — У мамонтов густая шерсть и уши гораздо меньше. Зато сами они куда крупнее и бивни у них намного длиннее.

Через какое-то время к галере приблизилась длинная, узкая и весьма быстроходная лодка с дюжиной полуголых гребцов. На носу стоял важный вельможа, судя по пестрым одеяниям.

— Пегасия? — крикнул он капитану, указывая на флаг на мачте.

— Да, — кивнул тот. — Мы из Гринвельда.

— Какие грузы везете? — Вельможа неплохо говорил на языке заморских гостей. — Имеются ли на борту люди или прочие живые твари, больные чем-либо заразным?

— Нет! — Вистлер мотнул головой. — Больных нет. Груза также не имеем. Только четыре важные персоны, представляющие его королевское величество Хлодвига Четвертого.

— Имеются ли на борту мертвые люди или животные? Если да, то какова причина кончины? Имеются ли на борту порченые либо фальшивые монеты? Оружие, смутьянам предназначенное? Лица, осужденные на смерть и находящиеся в бегах? Беременные женщины или самки животных?

— Нет!

— Остатки божественных колесниц, яды, колдовские зелья либо лица, находящиеся в сговоре с дьяволом?

— Нет!

— Известно ли капитану и каждому находящемуся на корабле, что за утайку истины и обман императорского лоцмана, по закону Тассирии, злоумышленник может быть обращен в рабство или казнен?

— Чего? — удивился Мортигорн.

— Известно! — кивнул Вистлер и тихо обратился к Уильяму: — Молодой господин, рот прикройте лучше, да поплотнее.

— Что за важные персоны с вами? — продолжал вельможа.

— Наследный принц Гринвельда Леон Эверрет — посланник его величества, и сопровождающие его высокородные особы в количестве трех человек.

— И они прибыли на этом? — усмехнулся лоцман, обводя взглядом галеру.

— Представь себе. И у этого есть имя — «Соленый ветер».

— Следуйте за нами. Мы укажем вам пристань. И приготовьте ваш левиафан к досмотру. Ежели на борту есть женщины в непотребном виде, пусть приведут себя в порядок, или убирать им всю ночь слоновий навоз.

Досмотр был не слишком утомителен, однако до его окончания сходить на берег не разрешалось. Видимо, за это время вельможа успел оповестить местные власти о прибытии королевских посланников: когда Леон в окружении своих спутников спустился по сходням, их уже ждали четыре роскошных одноместных паланкина с носильщиками — для прибывших и пара мулов со скучающими взглядами и юными босоногими погонщиками — для поклажи. Также для сопровождения прибыли четыре десятка пеших воинов с большими прямоугольными щитами и короткими копьями. А вот одежда их была скудна: сандалии, бронзовые наколенники на голых ногах, легкая туника с кожаным нагрудником, а вместо шлемов — обычные шелковые платки золотистого цвета, держащиеся на голове при помощи бронзовых обручей. На узких поясах висели короткие кинжалы с широким лезвием.

Жаркое южное солнце сделало всех этих людей невероятно смуглыми, по меркам Гринвельда. Глаза воинов были обведены черной краской — наверное, для зашиты зрения от слепящего солнечного блеска.

Носильщики довольно быстро передвигались по улочкам Эль-Тассира, неся паланкины с высокими гостями. По обе стороны в ногу бежали воины, хором выкрикивая в такт шагам что-то вроде «чанг» или «кланх». Горожане покорно расступались, пропуская процессию. Выглядывая из-за занавески, принц Леон понял, отчего не прислали за ними конный экипаж или колесницы: улочки были чрезмерно узки, и даже всаднику было бы трудно проехать, никого не покалечив в густой толпе людей, диковинно и непривычно одетых, громко говорящих на незнакомом, крикливом и гортанном языке. Иные прохожие, казалось, были просто завернуты в перекинутую через плечо простыню. Всюду и все торговали чем попало: даже из окон свешивались связки разнообразных товаров. Висели густые запахи — людского пота, глины, спелых плодов, горячих лепешек и… мочи… Часто на перекрестках попадались бронзовые вазы, и Леон не сразу понял, для чего они, пока не увидел, как двое мужчин, совершенно не стесняясь, мочатся в них. Однако запахов конского дерьма и нечистот, как в Белой Гавани, здесь не ощущалось: коней тут не было, а нечистоты жители не выплескивали из окон. Кажется, кто-то говорил, что сточные канавы в Эль-Тассире прорыли задолго до того, как до этого додумались в Артогно.

Ближе к центру, где здания были крупней, улицы также стали пошире, но толпа не уменьшилась, только одежды стали побогаче. Появились паланкины и двухколесные одноместные повозки, которые тянул человек.

Императорский дворец находился на вершине большого холма с пологими склонами. Со стороны улиц все его великолепие скрывала высокая стена, такая толстая, что внутри нее можно было разместить жилища стражи. С внутренней стороны дворца в стене имелись даже окна, тогда как с внешней — только узкие бойницы для лучников вверху. Улицы вокруг стены были наиболее просторными и широкими, городские здания и чертог правителя разделяло не меньше ста шагов. Двор резиденции императора был огромен, от массивных золоченых ворот к подножию величественного дворца вела кирпичная дорожка. От палящего солнца ее укрывали огромные листья странных деревьев; Леон когда-то видел подобные на картинках и знал, что они называются «пальмы». За ними скрывались отделанные мрамором прямоугольные бассейны с чистейшей водой, где резвились пестрые рыбки самых причудливых видов и расцветки.

Все красоты двора императора еще предстояло разглядеть позже. А пока четверо приезжих сидели в просторном зале, предназначенном, видимо, для пиршеств. Высоким гостям уже показали их апартаменты в северной башне (наверное, чтобы поближе к дому), дали помыться с дороги и снабдили массой различной одежды, вполне привычного покроя, но из легких тканей, более подходящих для жаркого климата. Конечно, перед всем этим проверили печать королевского посланника, подтвержденную печатью самого Хлодвига, дабы не было никаких сомнений в том, что за персоны прибыли в Эль-Тассир. Все это дало хозяевам достаточно времени, чтобы подготовить в честь гостей роскошный пир.

Вдоль двух стен огромного квадратного зала с высоким потолком шли великолепные колонны с искусной резьбой, между которыми виднелись небольшие узкие окна. Снаружи настала ночь, зал освещали факелы, укрепленные на колоннах. Стены и потолок были покрыты яркой росписью с тщательно выписанными деталями. На противоположной от входа стене были изображены сцены охоты на короля пеших драконов — гигантского ящера, передвигающегося на двух ногах. Длинный массивный хвост уравновешивал поданное вперед туловище с крохотными, словно недоразвитыми передними лапами, пасть была полна ужасающих зубов. Говорили, что далеко на юге, в землях пеших драконов, подобных чудовищ великое множество, хотя в это трудно было поверить. Даже король пеших драконов, именуемый тиранодраконом, был далеко не самым крупным представителем этих жутких тварей.

Пол зала был устлан гигантским ковром искусной работы. Почти в центре, чуть ближе к входу, располагалось место для почетных гостей — длинная низкая скамья, заставленная различными блюдами и кувшинами с питьем. Такие же протянулись и вдоль колонн, для прочих гостей, а вот сидеть приходилось на полу, точнее, на мягких и пестрых шелковых подушках с бахромой.

Для самого императора предназначалось особое место — большая ступенчатая усеченная пирамида из черного мрамора. Лицевую сторону ступеней покрывала красная ковровая дорожка, послушно повторяющая все изгибы. По краям ступеней, через одну, стояли стражники в серебряных кирасах на голое тело и юбках из полос выделанной кожи пеших драконов. Головы их украшали небольшие шлемы, защищающие темя, затылок и часть шеи. Черный шелк прикрывал лицо, оставляя на виду лишь обведенные черным глаза. В самом низу были стражники с длинными копьями и большими щитами, прямыми снизу и закругленными вверху, с изображением головы тиранодракона. Выше стояли стражники без щитов, сжимая в опущенных руках оружие странного вида: два изогнутых полумесяцами клинка, нацеленных в противоположные стороны и соединенных общей рукоятью под двуручный хват. Принц Леон с недоумением смотрел на это диковинное оружие, силясь понять, как вообще им можно биться, не рискуя себе же что-нибудь отрезать. Может, это просто для красоты?

На вершине усеченной пирамиды, среди больших и мягких красных подушек с золотым и серебряным шитьем, сидел, скрестив ноги, сам император Тассир Шерегеш Двенадцатый — пятидесятилетний толстяк в белой тунике с красным орнаментом и широким ожерельем из золота и драгоценных камней. Ладони правителя покоились на коленях, каждый из толстых и коротких пальцев был украшен перстнем. Лицо белое от пудры, глаза обведены черным, причем над бровями, в нижней части лба, была проведена черная линия, будто третья бровь. Голову украшал широкий фамильный парик, переходящий вместе с титулом императора из поколения в поколение. Похоже, он был сделан из волоса черного единорога. Сверху корона в виде золотого обруча с торчащими вверх посеребренными зубами пешего дракона. С равнодушным лицом император смотрел будто в никуда, как человек, отдыхающий в тени дерева, равнодушен к копошению среди травинок муравьев и сверчков.

Принц Леон размотал темно-зеленый атлас, в который был завернут подарок от короля Гринвельда, и застыл перед подножием пирамиды. Справа находился невысокий человек в пурпурной тунике с узорами в виде перламутровых цветов, источающий сильный запах лаванды и жасмина. Он был лыс и тучен. Руки сложены на животе, ладони прятались в просторных и длинных рукавах. На груди висела прямоугольная бронзовая табличка с письменами. Настоящие брови он каким-то образом ликвидировал, а вместо них, чуть повыше, черной краской были нарисованы другие, в виде полумесяцев. Однако, несмотря на свой комичный вид, толстяк вовсе не был шутом. В его задачи входило переводить императору речи высоких гостей.

— Ваше величество! — Леон протянул Тассиру искусной работы меч из темной корсарской стали с золотыми узорными прожилками, с навершием из мамонтовой кости и изумрудами и рубинами на гарде. — Я — наследный принц королевства Гринвельд, Леон Эверрет.

Лысый с нарисованными бровями перевел это, затем шепнул:

— Мой господин, я все перевел, как положено, но впредь прошу вас обращаться к Тассиру Шерегешу «ваше божественное величество».

— Хорошо, буду знать, — тихо отозвался Леон и продолжил уже громко, чтобы его слышали все в зале: — По воле моего отца и короля Гринвельда Хлодвига Эверрета Четвертого, а также по велению долга и древних традиций моего народа, я подношу этот подарок вашему божественному величеству, в знак дружбы и лелея надежду на вечный и прочный мир между нашими государствами. Такой подарок является знаком наших мирных намерений и предназначен убедить ваше божественное величество в том, что Гринвельд никогда не поднимет первым меч на Тассирию. Также по древним традициям нашего народа, сие оружие изготовлено из переплавленных вражеских клинков, добытых как трофеи последней войны. Это сталь корсаров Странствующего королевства и кость с Мамонтова острова. И теперь это гринвельдский меч, символ доблести и силы наших рыцарей. Последним, кто держал его в руках, был мой отец, король Хлодвиг Эверрет Четвертый. Согласно нашей традиции, дарящий должен вручить его лично в руки адресату, а до того ничья рука не смеет его коснуться. Так позвольте же мне, наследнику гринвельдского престола, в знак нашей вечной дружбы вложить в ваши руки это оружие.

Лысый все это перевел, затем наступила тишина. Император не ответил. Даже не шелохнулся, лишь моргнул пару раз. И то утешенье — значит, живой.

— Чего он молчит? — шепнул переводчику Леон.

— Видите ли, — лысый заискивающе улыбался, — у вас свои традиции, у нас свои. Вот и молчит.

— Что мне теперь делать?

— Дело в том, мой господин, что мы попали в неловкую ситуацию.

— Как прикажешь тебя понимать? — Леон нахмурился, к тому же он устал держать меч на вытянутых руках.

— По нашим законам, никто не имеет права входить на пирамиду его божественного величества. Во всяком случае, пока он там сидит.

— А стражники?

— Это безмолвные. Они тени императора, на них священный обет. Если правитель умрет, они последуют за ним, умертвив себя. Следовательно, им можно входить на пирамиду.

— Как же быть?

— Возложите меч на первую ступень.

— Ты не понял меня. Этот меч никто не имеет права трогать, кроме меня и вашего правителя. Таков обычай.

— Не беспокойтесь, мой господин. Меч будет лежать на ступени, и никто его не тронет. А когда пир в вашу честь закончится, император его заберет, отметив подарок благословенным касанием своей десницы.

— Тогда растолкуй всем, и своему владыке в том числе, что никому нельзя трогать меч после меня, кроме императора. Иначе королевский подарок будет обесчещен.

— Я все сделаю. — Переводчик поклонился. — Не извольте беспокоиться, мой господин.

Леон, которому порядком надоело стоять с вытянутыми руками, подошел к подножию пирамиды и возложил меч на третью ступень — куда смог дотянуться.

— И сообщи всем, что если кто-то тронет меч раньше императора, то император должен будет отрубить ему руки, — мрачно бросил он переводчику, направляясь к своему месту у трапезной скамьи.

Последнее он выдумал буквально только что: не удержался от злой шутки при виде столь нелепых местных обычаев. Усевшись на место, правда, пожалел об этом: ведь не угадаешь, какие последствия это здесь будет иметь. Но, как говаривал некогда Вэйлорд, слово что стрела — выпустил, не поймаешь. И подобно стреле, оно может ранить, убить, а то и просто пролететь мимо. Лучше уж мимо. Но эти тассирийцы любой мелочи склонны придавать чересчур большое значение.

— Мне вот любопытно, они очень расстроятся, если узнают, что люди давно изобрели стол и стулья? — пробормотал Кристан Брекенридж. Ему никак не удавалось расположиться поудобнее, и он все ерзал на подушках.

— Про столы и стулья они знают. Просто здесь принято именно так, — отозвался принц, полулежа.

— А мне нормально, — пожал плечами Нордвуд, жуя что-то с блюда.

Переводчик тем временем громко вещал. По окончании его речи император Шерегеш, в гордом одиночестве сидевший на вершине своей пирамиды, хлопнул в ладоши, и вся собравшаяся знать зааплодировала. Лысый переводчик, придерживая волочащуюся по полу тунику, приблизился к Леону и уселся по правую руку.

— Его божественное величество хлопком своих царственных рук объявил вам благодарность за ценный подарок, — тихо сказал он и сунул в рот крупную ягоду винограда. Теперь принц заметил, что ногти на руках лысого окрашены в черный цвет.

«О боги, и мне в этой обители безумцев предстоит пробыть еще два года», — подумал он и поморщился.

— Как звать тебя и отчего ты сел с нами, а не с другими вельможами вашей империи? — спросил Леон.

— Мое имя Фатис Кергелен. Я назначен переводчиком при вашем высочестве, мой господин. И разве не видно, что я не вельможа?

— И как это должно быть видно? На тебе роскошный наряд… Как мне кажется…

— Видите ли, мой господин, я не ношу парик. Рабам это запрещено.

— Рабам? — удивился Леон.

— Да, мой господин. И к тому же у меня на шее бэйрек. Бирка. На ней написанное: «Фатис Кергелен. Пхекешчитэ». «Пхекеш» — это императорский советник. «Читэ» — значит раб. Из этой бирки следует, что я раб императорского советника.

— Вижу слово «раб», — кивнул Харольд. — Я немного знаю язык, но сомневался, что правильно понял надпись.

— Вы не ошиблись, господин, — улыбнулся Фатис. — Я раб. И рабы носят бэйрек, чтобы каждый знал, кто их хозяин. И не носят париков.

— Что-то ты уж больно ухоженный для раба. — Леон усмехнулся. — И руки твои чрезмерно нежны. Даже мои грубее, а я принц.

— Мой господин, вы владеете мечом и тренируетесь неустанно, я полагаю. Ездите верхом на коне…

— На кобыле, — послышался смешок Мортигорна.

— Билли, ешь молча, — бросил в его сторону принц.

— А я, — продолжал Кергелен, — раб верховного императорского советника, к тому же ученый. Таким рабам завидуют тысячи вольных простолюдинов. Едва ли мне придется держать в руках что-то более тяжелое, нежели книга, наполненная научными знаниями.

Пустующие места в зале стали заполняться людьми. Двое жилистых мужчин в набедренных повязках и плащах из драконьих шкур одновременно преклонили колени перед пирамидой и, держа перед собой небольшие факелы, выдохнули столбы огня, перекрестившиеся в трех футах над ними. Затем они так же быстро удалились, а места вдоль стен заняли многочисленные мужчины и женщины в пестрых и достаточно открытых нарядах, с различными музыкальными инструментами. Двенадцать девушек в прозрачных шелках стали слаженно хлопать в ладоши, музыканты, подхватив ритм, наполнили зал чарующими звуками ситар, тамбуринов, бонго, длинных труб с широкими раструбами, именуемых кюрна, и бубнов с крохотными колокольчиками. Покачивая бедрами, дюжина девиц неторопливо выступила к центру зала, продолжая похлопывать в такт музыке, потом закружилась в необыкновенно красивом танце. Гости загалдели, кто-то радостно аплодировал танцовщицам и музыкантам. Из кувшинов полилось вино, наполняя отделанные золотом и серебром рога. Возникло еще два десятка женщин в сказочных платьях, с розовыми или белыми вуалями, оставляющими открытыми лишь глаза. Десять женщин взобрались на пирамиду и расселись вокруг императора, прочие, в том числе троица с розовыми вуалями, остались на ступенях между безмолвными стражами.

— Ты же говорил, что на пирамиду никому нельзя? — обратился к Фатису недоумевающий Леон.

— Совершенно верно, мой господин, — кивнул Кергелен. — Но это пхекешнэри и читэнэри.

— И что сие значит?

— Постой, «нэри» — значит «женщина»? — вмешался Харольд.

— Да, — переводчик кивнул, — вы правы. Пхекеш-нэри — это жена императора. Вам покажется странным, наверное, что здесь слово «пхекеш», означающее титул советника, но уж таковы наши обычаи. А читэнэри — это наложницы императора. Им можно на пирамиду, ибо они не только к царственному месту имеют доступ, но и, как вы догадываетесь, к императорскому телу.

— Двадцать жен? — удивился Уильям Мортигорн.

— Нет, господин. Десять жен и десять наложниц.

— Силен ваш богоподобный, — усмехнулся Леон. — К чему ему еще наложницы, коль столько жен?

— Видите ли, мой господин. — Кергелен заулыбался, потирая ладонью мясистый подбородок. — Жена императора — это титул. Жены рожают наследников и кормят их своей грудью. И целуют детей императора. Следовательно, эти груди и губы не подлежат некоторым… как бы сказать… вольностям, к которым мужчины склонны в постели. Император не бросит свое семя на грудь жене и не будет принуждать жену принять его плоть устами, которыми она целует его детей. А вот наложницы… С ними можно все, что с женами не дозволено.

— Толково придумано, — хмыкнул Нордвуд, жуя. — Верно, принц?

— Да уж, весьма изобретательны наши добрые друзья. — Леон покачал головой, тихо смеясь. — Ну а что он как истукан сидит? Он вообще говорящий у вас?

Кергелен нахмурился слегка и крякнул, проглотив виноградину.

— Мой господин, вы простите мне мою дерзость, но я обязан напомнить, что император Тассирии недаром зовется богоподобным. Я, как ученый человек, понимаю, что неразумно ждать от приезжих той же почтительности, что и от тассирийцев, однако вам не следует нарушать внешние приличия. Будут сложности, если кто-то услышит подобные ваши суждения.

— А ты не донесешь? — Леон внимательно посмотрел на раба.

— К чему мне это, мой господин? Вы иноземцы и почетные гости. Я не собираюсь на вас доносить, но мне следует объяснять вам наши порядки, дабы не случилось досадных недоразумений. И… Еще, мой господин, я попрошу не бросать такие дерзкие взгляды на женщин императора. Это может показаться оскорбительным.

— Да, но зачем они тогда появляются в столь людном месте?

— А для чего люди надевают роскошные наряды и украшают себя драгоценностями? Ради тщеславия и похвальбы своим богатством. Смотреть на них можно, но очень недолго и не с таким блеском глаз, будто у льва перед львицей, с коим вы сейчас смотрели на них. И при этом полагается прикрыть слегка один глаз двумя пальцами: это чтобы его божественное величество знал, кто в данный миг взирает на его женщин.

— Что ж, полезные сведения. — Леон кивнул. — Однако ты сейчас смотрел на них достаточно долго и не прикрывал один глаз.

— Совершенно верно, мой господин. — Кергелен снова заулыбался. — Мой взгляд на женщину никоим образом не может оскорбить мужчину, ею обладающего.

— Почему так?

— Я оскопленный еще в детстве.

Нордвуд едва не подавился вином, пролив на грудь, и с изумлением, как и остальные трое, уставился на Фатиса.

— Тебе яйца отрезали?! — выдохнул он.

— Копье тоже, если вам так это интересно, — невозмутимо ответил евнух и усмехнулся.

— Раб, да еще оскопленный, — жалостливо пробормотал молодой Брекенридж. — И как тебе живется-то?

— Вы разве слышали от меня сетования и жалобы на жизнь?

— Нет, но… тебе это не мешает?

— Мне, господин, теперь вообще ничего не мешает, — засмеялся Фатис. — К тому же я ученый. А ученый человек будет мудрей, когда его разум не затуманивается мыслями о женщинах, мальчиках…

— Ясно. — Кристан поморщился.

— Ослицах, овцах…

— Да я все понял!

— И рукоблудии, — закончил свои пояснения евнух.

Теперь поморщились все, кроме Уильяма Мортигорна. Тот выглядел задумчивым.

— А почему у тебя рукоблудие идет после овец? — выдавил он, видимо, очень мучивший его вопрос.

Все обернулись к нему.

— А у тебя, значит, сначала рукоблудие, а потом овцы? Да, Билли? — с серьезным видом спросил Леон.

Все, кроме раба, расхохотались. Кергелен лишь прикрыл лицо ладонью, пряча слащавую улыбку.

— Это не смешно, принц! — воскликнул обиженный Уильям.

— Да мне тоже не до смеха, Билли, как подумаю, о чем ты мечтаешь! Ладно, не дуйся, будто девка. А вот ты, Фатис, для евнуха уж больно много знаешь о возможностях нормальных… ну и не очень нормальных… но не оскопленных мужчин.

— Я же ученый, мой господин. Я книги читал. Разные.

— Ну, коль уж ты ученый, так и поведай нам, отчего правитель ваш молчит и не шевелится почти на своем престоле?

— В понимании тассирийцев он подобен богам. — Евнух развел руками. — По преданию, он получил от предков божественную кровь. Следовательно, должен вести себя не так, как простые смертные, во всяком случае, во время важных государственных церемоний. В непринужденной обстановке он держится как обычный человек: разговаривает, улыбается. Но сейчас в Эль-Тассир прибыли высокие гости, и он должен предстать перед ними, как велит церемониал.

— А что за высокие гости? — спросил Мортигорн.

— Две старухи, кожа да кости, — пошутил Нордвуд. — Билли, тебе голову не слишком напекло? О нас речь.

— Ах… да…

— Ну так что, Фатис, — Леон снова обратился к рабу, — он должен отличаться от всех смертных. Значит ли это, что император считается бессмертным?

— Да, «богоподобный» значит и «бессмертный». Правда, все предыдущие императоры покинули наш бренный мир — иные в столетнем возрасте, иные совсем юными. Стать на деле бессмертным никому пока не удалось.

— Мой наставник говаривал как-то, что за каждым утверждением бредет мрачная тень и неустанно бормочет: «Но…»

Леон поймал себя на мысли, что в очередной раз вспоминает поучительные речи лорда Вэйлорда: сначала про стрелу и слово, теперь это. А еще никак не могла забыться сцена с яблоком, угодившим Мортигорну в лоб. К чему бы это? Неужто он и впрямь скучает по угрюмому волку?

— Верно говорил ваш наставник, мой господин. — Кергелен расплылся в улыбке, покачав головой. — В каждую ясность некое «но» способно внести сумятицу. И здесь можно сказать, что все императоры до Шерегеша оказались смертными. Но! Это не значит, что и его ждет та же участь.

— И ты веришь в это? — Принц усмехнулся.

— Я не говорю о своих убеждениях и вере. Я говорю о принципах мышления тассирийцев. Если прежний император оказался смертным, это не значит, что смертен и нынешний.

Леон ничего не ответил и вернулся к вину и еде, думая, до чего странные эти тассирийцы, и наблюдая за гибкими танцовщицами и музыкантами. В центре зала пестрели яркие шелка, переливающиеся в свете факелов. Музыканты играли не переставая, переходя от одной мелодии к другой, а девушки исполняли то быстрые, полные жизни праздничные танцы, то медленные и плавные, позволяющие передохнуть, но не менее чарующие и даже манящие.

Уставший с дороги принц жевал и думал, с каким удовольствием вернется в отведенные покои и завалится спать. Казалось, он готов проспать пару дней: слишком утомило и плавание, сопровождаемое непрерывной тошнотой, и знакомство с новым миром, столь непохожим на Гринвельд. Загоревшие под палящим солнцем люди в легких диковинных одеждах, совсем другие дома, иная речь и даже запахи. Благо, устроители пира догадались подать гостям в основном привычные им блюда, чтобы дать время приспособиться к местной кухне. Даже беседа с ученым рабом и источаемые Уильямом Мортигорном глупости более не забавляли принца.

Вдруг странное чувство заставило его вновь поднять глаза на женщин: казалось, он упустил что-то важное. Но что?

Вот на вершине усеченной ступенчатой пирамиды сидят императорские жены, полукольцом окружая своего господина. На ступенях наложницы, в самом низу — троица с розовыми вуалями. Леон взглянул в глаза той, что была посередине, и его будто пронзила стрела. Это были не просто глаза — огромные черные жемчужины или кабрийские алмазы… Или нет, драгоценные камни — лишь тлен, и каждый поймет это, стоит взглянуть в эти очи… И она смотрела в его сторону! Принца поглотила бездна черных глаз, что глубже океана Предела и притягательнее пения сирен!

Сильно забилось сердце. Она смотрит на него! Может, прикрыть глаз двумя пальцами, как говорил Кергелен? Но тогда всем станет ясно, что он взирает на женщин тассирийского владыки. А если нет? Если украдкой смотреть в ее глаза, и пусть это длится вечность? Нельзя! Они здесь заморские гости, и пир в их честь. Все внимание приковано к ним, и он сейчас оскорбляет самого императора. Это не останется незамеченным!

Леон опустил голову и торопливо наполнил рог вином. Отвести глаза от ее взора казалось мучением. Принц сделал большой глоток, затем уставился в блюдо с виноградом, ягоды которого то и дело брал своими изнеженными пальцами оскопленный раб. Сделав глубокий вдох, Леон снова уставился на танцовщиц и музыкантов. И теперь заиграли гюрначи на своих дудках, чьи звуки напоминают плач. Но так не могло плакать ни одно живое существо — лишь сердце или душа. И непреодолимая сила заставила принца обратить взор туда, к ступеням пирамиды. Вон лежит подаренный им меч, а двумя ступенями выше видны обутые в сандалии ножки, выглядывающие из-под подола девичьего платья. Рука Леона медленно поднялась, два пальца прикрыли правый глаз. А вот и они… бездонные, бесконечные… Ее глаза. И они все еще смотрят на него. А каков ее лик? Что скрывается за этой розовой вуалью? Как же это жестоко — прятать ее лицо и мучить желанием утонуть в этих глазах.

— Долго, мой господин. Слишком долго, — послышался тихий голос Кергелена.

Леон отдернул руку и повернулся в его сторону.

— Простите, мой господин, но я обязан был это сказать, — продолжал раб, неторопливо поедая виноград и глядя на яства.

— Фатис, расскажи мне побольше о ваших обычаях.

— С превеликой радостью, мой господин. Что именно вы хотите услышать?

— Все, что угодно. Но только постарайся увлечь меня своим рассказом, дабы я не заскучал.

— Как вам будет угодно, мой господин. — Раб слегка поклонился.

* * *

Ночь тиха и гнетет духотой. Даже близость моря не сильно спасает. В Артогно в жаркие ночи ласково веял легкий ветерок со Слезной бухты, но здесь нет вовсе никакого ветра. Зато звезды казались ярче и ближе. Леон стоял у широкого окна, отодвинув занавесь, и глядел на двор резиденции императора, на высокую стену вокруг. Во дворе было светло от множества факелов. Город за стенами покоился в безмолвии. Принц поднес к устам серебряный кубок с вином и отпил немного. После пира еще гудело в голове. На ближайшую пару лет этот чужой и странный мир станет его домом. Но стоит ли печалиться? Благо, здесь он не один. С ним три соотечественника, которые, наверное, уже спят в своих покоях. Или так же стоят у окна, с тоской вспоминая покинутый дом.

Спать не хотелось совершенно. В Гринвельде он часто возвращался в свои покои под утро, а в это время еще предавался удовольствиям или только ехал шагом в сторону дворца, в окружении верных охранителей, по улицам столицы, не таким узким, как здесь.

Но нечто отвлекало от тоски по дому: щемило сердце, на память приходили черные, сказочно красивые глаза, не дававшие ему покоя на пиру. И что сейчас тревожит его больше: тоска или это наваждение?

Колокольчик над дверью издал тихий звон: видимо, кто-то дернул за плетеный шнур снаружи.

— Войдите! — крикнул Леон, отвернувшись от окна.

Видимо, кто-то из его спутников не выдержал тоски и одиночества в первую ночь на чужой земле. По дороге морская болезнь не давала тосковать.

Дверь открылась, вошла девушка, невысокая и стройная, держащая в руках медную масляную лампу с тусклым огоньком. Одета она была в легкую полотняную рубаху на бретелях, плотно прилегающую к телу. Длинные каштановые волосы были собраны на затылке и веером спадали по спине.

— Мой господин, доброй вам ночи, — на гринвельдском языке тонким голосом проговорила она, робко взглянув на принца большими миндалевидными карими глазами и поклонившись.

— Ты кто такая?

— Мое имя Шатиса, мой господин.

Принц только сейчас заметил на ее груди бронзовую табличку с буквами.

— Ты рабыня? — удивился Леон.

— Да, мой господин. — Она снова поклонилась. — Я придворная рабыня.

— Перестань уже повторять «мой господин» и кланяться.

— Как прикажет, мой господин. Простите…

— Зачем ты здесь в столь поздний час?

— Мне велено скрашивать одиночество королевского посланника. Мой… Простите, как мне к вам обращаться?

— Меня зовут Леон.

— Обращаться просто по имени к высокородному мужчине королевской крови? — Она удивленно и даже с испугом посмотрела на принца.

— Мои уши не отсохнут. И объясни мне, что значит «скрашивать одиночество»?

— Все, что угодно, Леон.

— То есть как? — Он неторопливо подошел к ней.

— Если вы пожелаете слушать сказки, я буду их рассказывать. Если вы хотите слушать песни, я буду вам петь. Если вы желаете массаж — я сделаю это. Или вы можете овладеть мной, если пожелаете.

Последние слова обдали жаром. Проклятье! И так душно! А тут она еще своей прелестью заставляет кровь просто кипеть!

— Это… В том смысле, что… — начал бормотать он, — ты уверена, что не ошиблась? Язык-то чужой для тебя.

— Ошиблась в чем, Леон?

— Ну, про овладеть… То есть я могу тебя раздеть, повалить на ложе и… ты вообще про совокупление говоришь?

— Конечно. — Она кивнула. — Вы можете обладать мной. Можете делать это грубо. Только нельзя причинять увечья, это запрещено.

— Делать это грубо? Тебе нравится грубо?

— Если молодой господин пожелает. — И Шатиса в очередной раз поклонилась.

— Ну а ты как любишь?

— Как будет угодно вам, Леон.

— Да нет же… Ну, я могу и грубо, но тебе это понравится?

— Все, что нравится моему господину, то есть вам.

— Вот дуреха, — пробормотал Леон. — Ты меня не поняла. Мне нравится делать то, что нравится женщине. Если что-то ей неприятно, я не буду этого делать.

— Мне приятно, когда мужчине хорошо…

— О боги, да как объяснить-то тебе эту простую истину?

— Вы сердитесь? Простите…

— Нет! — рявкнул Леон. — Глупое создание…

Он вернулся к окну и сделал глоток вина.

— Мы можем просто поболтать? — тихо спросил он, глядя во двор.

— Поболтать? Конечно… Только я не очень понимаю. Вы хотите, чтоб я вам поболтала? Или вы хотите меня поболтать? В какое место вы хотите меня поболтать?

— Тринадцатый, — тихо выругался Леон.

— Нет, мой господин. Мне семнадцать…

— Поговорить. Мы можем поговорить?

— А-ах! — Она улыбнулась, впервые за все время. — Конечно, Леон. Мы можем поговорить.

— А наши с тобой разговоры ты обязана доносить своему хозяину?

— Нет… Ну, только если вы не замышляете ничего дурного. К тому же теперь вы мой хозяин, на то время, пока вы находитесь здесь или пока я вам не надоем. Я — подарок вам.

— Я посланник мира. Что дурного я могу замыслить? И кажется, дары вручаются навсегда?

— Даже боги могут замыслить дурное, Леон. И подарки действительно дарятся навсегда. Но я особенный подарок. Такой могут поднести лишь боги и его божественное величество. А боги, как известно, отнимают больше, чем дают.

— Ах ты, богохульница. — Леон улыбнулся. — Небось и бранные слова выкрикиваешь в постели?

— Простите, я что-то не так сказала?

— А почему у жен и наложниц императора лица прикрыты? Мне просто любопытно. У нас вот совсем другие обычаи. Коль уж я посланник в вашей империи, мне надлежит знать ваши порядки.

Леону очень хотелось знать побольше о той наложнице, и он надеялся, что такой вопрос не вызовет подозрений.

— Потому что они собственность императора. Они не всегда прикрывают лица, но на пышных церемониях так полагается. Есть пиры, где император и его женщины трапезничают. А есть такие, где они только предстают перед простыми смертными во всем величии. На таких они с вуалями.

— А отчего у всех вуали одного цвета, а у трех — розовые?

— Это мильнэри читэнэри.

— Что такое читэнэри, я уже понял. Наложница. А мильнэри?

— Девственница.

— Вот как? — удивленно хмыкнул принц. — И как же наложница остается девственницей? Я думал, наложницы предназначены для таких целей, которые невинности шансов не оставляют.

— Все так, Леон, но они должны пройти обучение, прежде чем возлечь с правителем.

— Любопытно. И что же это за обучение?

— Видите ли, господин, мужчины воюют, строят, мастерят, изобретают… Женщинам же должно украшать их жизнь. Иначе к чему им воевать, строить, изобретать и мастерить? Одни женщины постоянно что-то требуют. Кричат на своих мужчин. Упрекают их. Но… Если они умеют быть женщиной, им ничего не придется просить у своих мужчин. Те сами готовы будут дать им все, что угодно, лишь бы удержать такую женщину.

— Надобно ли правителю удерживать наложницу? Она и так в его власти.

— Верно, господин. Но это не значит, что она не должна уметь быть женщиной. — Шатиса поставила лампу на большую тумбу, украшенную малахитом и полупрозрачными синими камнями. — Ее походка может быть как у коровы, движения как у слона, взгляд ослиный, а голос жабий. А может быть иначе.

Она вдруг с легкостью сделала оборот, грациозно разведя руками, отчего подол одеяния изящно взметнулся. Веер волос также очертил круг и вернулся на место, слегка покачиваясь за спиной. Она взглянула на Леона глазами робкой хищницы.

— Может быть совсем иначе, — томно произнесла она, движениями рук подражая танцу кобры. — Ее походка может быть как у лани, движения — как чарующий танец змеи. Взгляд ее может манить, обещая неземное наслаждение и заставляя забыть обо всем. А голос может затмить даже пение сирен.

Леон с изумлением глядел на преображение рабыни, превратившейся вдруг в саму богиню Мию, в чьей власти страсть и обольщение.

— Она может предугадывать его желания, — продолжала Шатиса. — Предвосхищать каждый шаг. Читать его по глазам. По изгибу рта. По дыханию. Принимать его таким, каков он есть, и любить то, что она ему дает. Искать удовольствие в его удовольствии, а не думать только о своем. Ведь когда удовольствие обоюдное, оно становится сильнее во сто крат. А что может быть лучше удовольствия? Только стократное удовольствие…

Принц даже не заметил, как она приблизилась к нему почти вплотную, и теперь ее ладони почти касались его груди.

— Она будет уметь прикасаться к нему, не прикасаясь, от чего он будет счастлив. Она должна уметь подпевать его желанию своим и покорять так, как не способно целое воинство. Она увидит его уставшим и окружит такой нежностью и лаской, что после этого мужчина почувствует себя способным свернуть горы. Он будет полон сил, а она доведет его до такого изнеможения, что у него будет работать всего один мускул. Он стойкий и непоколебимый воин, а она будет знать такие сокровенные места его тела, через которые при помощи одного только языка способна будет вызвать из его суровых глаз потоки слез блаженства.

— Да чтоб мне… тринадцатого встретить… — тяжело дыша, пробормотал Леон. — И этому… их учат?..

Руки рабыни обвились вокруг шеи принца. Одна ладонь зарывалась пальцами в его волосы, а губы Шатисы обдавали дыханием левое ухо.

— Этому и я обучена, — шепнула она.

Он стянул бретели с ее плеч, и платье упало к ногам девушки. Совсем не смущаясь своей наготы, она осторожно сделала несколько шагов назад, чтобы он мог ее разглядеть.

— Вам нравится то, что вы видите, мой господин? — улыбнулась она, разводя руки.

— О да, черт возьми… Сними этот рабский ярлык немедленно.

Она повиновалась, и даже в этом простом движении было нечто манящее.

Табличка звякнула о пол. Принц приблизился к рабыне, будто предвкушающий победу завоеватель, и жадно схватил ее. Шатиса вскрикнула, со вздохом вновь обвивая руками его шею.

— Ты сейчас будешь выкрикивать мое имя так, чтоб его слышно было за морем в Артогно. Пусть король Хлодвиг знает, что он очень ошибся, думая, будто этой ссылкой оградил меня от беспутства, — рычал Леон, тяжело дыша.

Он поднял ее, поднес к большой и мягкой постели и опустил на перину. Затем принялся торопливо избавляться от одеяния, не сводя глаз с ее обнаженного тела. Он раздевался не с таким изяществом, да это и ни к чему, он ведь не женщина. Он мужчина. И сейчас ей это докажет. Может, даже не один раз. Похоже, два года в Тассирии он не будет так тосковать по дому, как думал совсем недавно.

## ГЛАВА 11. Тайная грамота, упрямый лорд и тревожная весть

На алом закате все предметы отбрасывали длинные тени. Шаги Вэйлорда отдавались звонким эхом под сумрачным потолком, затем эхо вылетало между колонн на улицу. Он повернул направо и, перепрыгивая через три ступени, поднялся к королевским апартаментам.

Хлодвиг сидел в комнате по соседству со спальней: иногда он работал по ночам и не хотел мешать спать Анриетте. На большом столе была развернута карта, одна сторона которой была прижата чернильницей, другая каким-то томиком. В перемазанных чернилами пальцах король сжимал гусиное перо; глядя то на карту, то в раскрытую книгу, он делал пометки на листе пергамента. Дверь открылась, свечные огоньки затрепетали. Хлодвиг бросил мимолетный взгляд в сторону двери и вернулся к своему занятию.

— Чего не стучишься, волчья душа? — проворчал он. — Вдруг я голый?

— Я бы тогда от ужаса выбросился из окна.

— Тут окно маленькое и с решеткой. Не пролез бы.

— Я стал бы рубить себя на куски и выбросился бы по частям.

— А вторую руку каким образом выкинешь, дубина? Чего явился?

В последние дни Хлодвиг стал ворчлив. Дерзость Вэйлорда, которая привела к их драке, короля порядком злила. А еще, быть может, одолевали тяжкие думы о принце. Не слишком ли сурово он обошелся с Леоном, отправив в незнакомый мир на неказистом суденышке?

— Подпиши это. — Нэй положил на стол свиток.

— С какой стати? — Хлодвиг презрительно посмотрел на документ. — И вообще, у меня еще челюсть болит. Я вот все удивляюсь, отчего не велел твоему дружку Гильому Блэйду отделить твою голову от туловища?

— Мне его позвать?

— Дать бы тебе хорошенько по шее. — Король поднял на Нэйроса злой взгляд.

— Опять драка выйдет, государь.

— Не наглей! — гаркнул Хлодвиг. — Позади тебя, на тумбе, штоф с вином. Дай сюда.

Вэйлорд подал королю вино, Хлодвиг стал с жадностью пить.

— Подпиши документ, государь.

Утолив жажду, Хлодвиг еще раз смерил Нэйроса недобрым взглядом и брезгливо развернул пергамент.

— Что за чертову грамоту ты мне изволил принести… — проворчал он, читая. — О боги, это ты писал?

— Да, государь.

— То-то и смотрю, ошибок тьма-тьмущая. Неуч.

— Писарю такое дело я доверить не мог. Уж прости.

— И какой тринадцатый тебя в зад ужалил? Мы, нижеподписавшиеся… тра-ла-ла… подменное лицо… тра-ла-ла… обозначен клеймом, волчьего народа рунами исполненным… Это что за пьяные бредни?

— Это тайная грамота, свидетельствующая о существовании твоего двойника, Симидара Фэтча, отличить которого можно по клейму на спине, с рисунком в виде волчьих рун. Неужто непонятно? Вон и руны написаны. И перевод: «Сей муж не есть король».

— И на кой черт ты это написал, объясни?

— Да неужели непонятно? — воскликнул Вэйлорд. — Сию грамоту подписать должны все, кому известен секрет. Ты, я, барон Глендауэр, сам Симидар Фэтч, королева и Элисса. Вот. Внизу имена, напротив которых они должны поставить подписи. И печать твоя нужна.

— Скажи-ка, где это видано, чтоб грамоту подписывал кто-то, кроме короля? Если важность бумаги подкреплена королевской рукой, то уже никто свои закорючки на нее не ставит!

— А ты не хочешь признать, что мы имеем дело с особым случаем? А особый случай требует особой бумаги. То, что я написал, должны засвидетельствовать все причастные.

— Тебе было мало, что ты этого несчастного железом каленым жег! — Хлодвиг поднялся. — Мало было?

— Я уже сказал, повторю сейчас: я не желал ему зла. Но был вынужден на это пойти.

— Хорошо! Ты поставил ему клеймо! И этого не изменить! Но чего ради ты выдумал эту писульку’?

— Ради подкрепления той истины, что у тебя есть двойник, — спокойно ответил Вэйлорд. — На мне лежит не меньшая, а может, и большая ответственность за безопасность королевства, чем на тебе…

— Ах, вот так даже?

— Именно так, государь. Я могу видеть твои ошибки и смею тебе о них говорить.

— И где же ошибка? Задуманные мною реформы ты считаешь ошибкой, как недовольные лорды, что шепчутся на тайных ассамблеях? Ты с ними заодно?!

— Нет. — Вэйлорд сохранял спокойствие, хотя и хмурился. — Меня тревожит затея с подменой. Но я знаю, что тебя не отговорить. Следовательно, я должен принять все меры, чтобы предотвратить непредусмотренные последствия.

— Вот и подписывай свое сочинение сам. Иди к Глендауэру. Ставьте свои закорючки. А от меня убери. Я и без того не знаю, как в глаза смотреть тому несчастному друиду, после того что ты на пару с Блэйдом с ним сотворил!

— Ничего. Ты король. Найдешь смелость и в глаза ему взглянуть. А у Глендауэра я уже был. Он отказывается подписывать.

— Вот как? — Хлодвиг засмеялся. — И отчего же это, скажи на милость?

— Он сказал, что не может подписать бумагу, если ты еще не подписал. Только по старшинству.

— Ну и правильно.

— Подпиши, — не унимался Нэйрос.

— Да что ты за упрямец такой!

— Я упрямец? Хлодвиг, ты сейчас ведешь себя как дитя, не желая оставить простой росчерк на бумаге, хлопнуть по ней куском воска да печатью прижать!

— Дай сюда, безумный лорд, — зло бросил Хлодвиг и, вырвав у него бумагу, торопливо начертал свою подпись. — Печать поставлю, когда другие подписи соберешь. Доволен?

Король устало опустился в кресло и отпил еще вина.

— Не сильно умаялся? — ухмыльнулся Вэйлорд и взял грамоту.

— Что?

— Говорю, не сильно устал, пока расписывался? Не думал, что придется уговаривать тебя так, будто я предложил семимильную стену построить.

— Да ты издеваешься, что ли? То бумагой донимал, теперь будешь язвить, как старая клирица, лечащая клиру запор? Я сейчас возьму и порву все к тринадцатому!

Он снова выхватил свиток.

— Не вздумай! — рявкнул Вэйлорд.

— Что, обделался, волк? — Король расхохотался и еще раз взглянул на текст. — Постой-ка… А какого дьявола здесь имя Элиссы вписано?

— Я же тебе говорил…

— Ты разболтал ей?

— Не надо так кричать. Ничего я ей не разбалтывал. Ты сам это сделаешь. Неужели ты от дочери скроешь? Покинешь дворец, пусть и на несколько дней, а вместо себя подменного оставишь. И она будет считать его отцом. И будет обращаться к нему, как к отцу. И доверяться так же.

Помрачнев, король отошел к окну.

— Вот проклятье… — вздохнул он. — Ах, Элисса. Ты же знаешь, как она относится ко лжи…

— Я знаю. Потому тебе и нельзя ей лгать.

— А ведь столько лет мы все лжем… — Хлодвиг пристально посмотрел на друга.

— Речь сейчас не об этом, государь.

— Да я все понимаю, — махнул рукой король. — Понимаю… Но ведь она лгать не умеет совершенно. Она будет знать, что король подменный. И ей надо будет делать вид, что он — это я. Представь, каково ей будет. Может, лучше уж так? Может, лучше пусть в неведении девочка будет?

— А каково ей будет, когда узнает правду? Как она взглянет на тебя после этого, Хлодвиг? Не глупи. Она должна знать.

— Надо подумать хорошенько…

— Знаешь что? — выкрикнул Вэйлорд. Похоже, его терпение все же иссякло. — Когда ты берешься хорошенько подумать, тебе в голову приходят самые безумные мысли из всех безумных!

— Да пошел ты к тринадцатому…

— Дай мне сказать! Ты поговоришь с ее высочеством и все ей расскажешь! Или сделаю это я! Но должен ты, поскольку ты отец!

Король ничего не ответил, лишь уставился в окно. Он понимал, что Вэйлорд прав. Грядущую подмену от Элиссы скрывать нельзя. Но досада на Вэйлорда не позволяла Хлодвигу согласиться прямо сейчас. Снова признать правоту Нэйроса? Гордыня протестовала изо всех сил. Если бы не та драка и не этот поучающий тон… И еще король стыдился, что сам не подумал о необходимости посвятить Элиссу в тайну.

Раздумья короля прервал барон Глендауэр. Точнее, он даже спас короля из неудобного положения.

— Ваше величество, я покорнейше прошу простить столь поздний визит. — Рональд бросил внимательный взгляд на Вэйлорда.

— Ну, говори, коль пришел, — ворчливо отозвался Хлодвиг.

Глендауэр опять смерил Нэйроса взглядом, словно не хотел говорить при нем. Но как можно утаить от Вэйлорда то, что знает король? Хлодвиг Эверрет никогда и ничего не скрывал от своего бывшего оруженосца.

— Ваше величество, прибыл гонец с тайным письмом.

— И что там?

— Дурная весть, мой государь… — неуверенно промолвил Глендауэр.

— О боги! Ну, говори уже! — воскликнул король, шагнув к барону. На лице отразилась тревога: государь первым делом подумал, что с Леоном в путешествии случилась беда. — Откуда весть?

— Из Лютеции, ваше величество. Великий магистр ордена вестников, Созомен Вульдегорн, убит…

— Как — убит?

В глазах Хлодвига появился блеск. На какой-то миг он обрадовался, что речь идет не о наследнике. Но то, что сказал барон, было просто невероятным. Магистр зеленого ордена мог умереть, что совсем не удивительно — все мы смертны. Но убит? Он что же, покинул цитадель и бродил ночью по злачным местам в одиночку? Даже в этом случае никто в здравом уме не нападет на кого-то из ордена, и уж тем более на великого магистра. Вестники весьма мстительны, и руки у них длинные.

— Да что ты молчишь? Как он мог быть убит?

— Ваше величество, подробностей мало. Я уже направил в Лютецию человека, чтоб узнать все до мелочей. Но, как понимаете, это потребует времени.

— Да что в письме-то сказано?

— В главную цитадель ордена проник злоумышленник, убил нескольких охранителей и перерезал старику глотку. — Глендауэр протянул королю письмо.

— Как такое может быть? — Хлодвиг развернул сверток и с изумлением уставился на буквы. — Что за тарабарщина?

— Это тайнопись, ваше величество. Читайте каждую четвертую букву. А с той строчки, где в начале стоит изображение пера, каждую третью.

— Понятно…

Хлодвиг так напрягся, что даже сопел, читая текст. Затем смял лист бумаги и всучил Вэйлорду:

— Полюбуйся, Нэй… Проклятье, да как, скажите вы мне… Как может кто-то проникнуть в цитадель? Да не в простую цитадель, а в резиденцию орденского престола! Это с их-то обособленностью и тайнами! Как при этом можно прирезать… Да я не говорю про самого магистра! Как можно вообще там даже курицу прирезать и умудриться уйти невредимым? Я-то думал, убийца тоже убит или пойман там же! А здесь сказано, он просто ушел!

— Верно, нельзя просто так взять и сбежать из цитадели вестников, — проворчал Вэйлорд, вглядываясь в текст письма.

— Сир Вэйлорд, вы прочитали? Верните мне письмо, прошу вас. — Глендауэр протянул руку.

— Забирай.

— Проклятье. — Хлодвиг принялся растирать ладонью лоб. — Рональд, напиши в орденский престол. Конклаву. Скажи, что король Гринвельда желает знать имена кандидатов на престол магистра.

— Ваше величество, но это…

— Я знаю, что это тайна, разрази тебя тринадцатый! Они из всего делают тайну, а в это время им режут глотки! Я король их государства! Я не намерен влиять на их выбор, но мне надо знать, кто претендует на этот пост! Созомен Вульдегорн был со мной на Мамонтовом острове! И он сослужил всему Гринвельду великую службу в той войне! А теперь его прирезали, как теленка! Они назовут мне имена, или я, клянусь всей дюжиной детей Первобога, введу королевскую гвардию в Лютецию и в их главную цитадель! И заставлю перенести престол сюда, в Артогно, под мой пристальный надзор!

— Как прикажете, ваше величество. — Глендауэр поклонился. — Я направлю им письмо. Вам дать его прочитать перед этим?

— Разумеется! Я же должен его подписать!

— Прошу прощения… Конечно…

— Что там с тем делом, кстати?

— Каким, ваше величество? — Барон поднял брови.

— Лодка на берегу Жертвенного моря. И убитый неподалеку латник Брекенриджа. Ты разобрался? Выяснил?

— Простите, ваше величество, но… — Глендауэр вздохнул. — Нет.

— То есть как — нет? Черт знает что творится в королевстве, а ты мне говоришь — нет? Это как понимать?

— Ваше величество, но убийств повсюду много, и если каждый…

— Но лодок из краснолистого тиса, что растет лишь на Мамонтовом острове, повсюду не так много, черт тебя дери! — гневно прервал его оправдания король. — Ты понял меня?

— Да, ваше величество. — Глендауэр опустил голову, отводя взгляд.

— Ступай и делай свое дело усердней!

— Слушаюсь, ваше величество…

Барон тайных дел развернулся к двери.

— Рональд! — окликнул его Вэйлорд.

— Что?

— Подпиши. — Нэйрос протянул ему тайную фамоту.

Приняв документ, Глендауэр развернул его и, узнав текст, вопросительно посмотрел на короля.

— Чего ты смотришь! — фыркнул Хлодвиг. — Подписывай, коли десница королевский велит.

## ГЛАВА 12. Кузница, кузнец, братство из кустов и Гретанвудский лес

День не задался с самого утра. Сначала он обжег о каленое железо руку, причем правую, а значит, работать какое-то время не сможет. Скверно. Молотом он не только кует железо, но и зарабатывает свой хлеб. Рассчитывать на этих двух бездельников, братьев Тайлеров, что работают у него подмастерьями, не приходится, малы слишком и неопытны. Одного пришлось подзатыльниками гнать к старухе Ларсон за мазью от ожогов. Второй недоумок разлил эль, за которым его послали: тоже все-таки лечебное средство. Проклятый младший Тайлер слишком неуклюж и глуп. Это из-за него ведь теперь незнакомец приставил к горлу кузнеца нож — его же собственной работы. Какая несправедливость!

Что и говорить… День не задался с самого утра.

Хутор стоял близ Лютеции, у дороги к озеру Гретания, где находились рыбацкие поселки. Рыбаки постоянно сновали на телегах в центр Триозерья, возили улов на продажу и обмен. На хуторе можно было подкормить лошадей, подкрепиться самим, обменять немного рыбы на орехи и соль, что добывали неподалеку в копях. И конечно, обратиться к кузнецу: мало ли, конь подкову потерял, или прикупить добрую острогу, наточить нож для разделки рыбы. Чайлдз, местный кузнец, рыбаков не очень любил: от них мерзко воняло. Хотя он и сам жасминами не пах: несло железом, потом и дымом, но это лучше, чем жуткий смрад рыбьих потрохов. Иногда в придорожную кузницу наведывались и иные путники. Вот как сегодня, к примеру. Простой человек в накидке, прячущий под капюшоном голову от солнца. Чайлдзу плевать было на него. Уж больно ныла обожженная рука, а проклятый юнец все не возвращался от старухи Ларсон с ее чудодейственной мазью. Хорошо хоть успел наточить оружие латников, что поселились вчера на хуторе, и заработать на этом немного. Латников было с полдюжины. Всё ищут кого-то. Дороги перекрывают. Вчера колокола долго били в Лютеции, здесь даже было слышно. Впрочем, и главная твердыня вестников, громада замка на холме, где орденский престол, с хутора видна…

Что там стряслось, Чайлдза не волновало. Он делал то, что умел, и интересовался только своей работой и еще старым добрым элем… который этот недоносок разлил… Все из-за него, проклятого! Когда незнакомец в накидке пожелал купить охотничий нож и боевой клинок, да еще предложил хорошую плату, Чайлдзу стоило обрадоваться: этого добра у него в достатке. Но он хорошо помнил строгий наказ вчерашних латников: никому не продавать оружие. Более того, они потребовали: если на хуторе появится незнакомец и захочет купить какое-либо оружие, немедля сообщить им. Был большой соблазн подзаработать, но оказаться в тюрьме не хотелось больше, чем упустить лишнюю пару монет. Вот он и предложил незнакомцу подождать, как можно более любезным тоном, и пошел из лавки в мастерскую. Там сидел заплаканный юнец, у которого сильно болело ухо после взбучки за пролитый эль, и Чайлдз велел ему бежать на хутор и звать латников. И этот неуклюжий и глупый поганец побежал так, что его слышно было не хуже треклятых колоколов Лютеции. И когда кузнец вернулся к незнакомцу, то получил удар по голове и к его глотке был приставлен нож. Один из тех ножей, что продавались в лавке. Уж лучше бы латники забрали вчера все оружие. Ума у них не хватило. А во всем виноват этот мелкий поганец Тайлер.

— Говори, — угрожающе прошипел незнакомец, прижимая к горлу нож.

— Что… что говорить?

Голова после удара болела жутко. Даже обожженная рука было притихла, но теперь боль терзала сразу в обоих местах, а еще чертов нож. День с утра не задался…

— Кто-то выбежал из того помещения через заднюю дверь. Судя по звуку шагов, ребенок лет десяти. Куда и зачем ты его отправил?

— За мазью… Рука… Рука обожжена. Я руку обжег…

— Я вижу — ты обжег ее не менее часа назад. А юнца отправил, как только я появился. Говори. Близ хутора я видел разъезд латников с гербом городской стражи Лютеции. Что все это значит? На хуторе солдаты?

— Д-да… Да… Вчера приехали.

— Зачем?

— Ищут кого-то…

— И тебе велели доносить, если кто-то придет покупать оружие?

— Да… — простонал Чайлдз.

— Глупец. Ты мог заработать денег, а теперь вынуждаешь меня тебя грабить.

— Бери что хочешь, только не убивай…

— Я уже взял, что мне надо.

Рука с клинком отодвинулась, и последовал новый удар по голове. Чайлдз потерял сознание.

Олвин Тоот быстро собрал все выбранное оружие и осторожно выглянул из двери, что выходила на дорогу. Убедившись, что поблизости никого нет, боевой вестник бросился в перелесок, где припрятал своего уже третьего коня — того, на котором ускакал из цитадели ордена.

Когда, некоторое время спустя, старший Тайлер вернулся с мазью от старухи Ларсон, он обнаружил в кузнице мастера, сидящего на полу с окровавленной головой. Чайлдз выкрикивал отборные ругательства и обещал прикончить обоих братьев, ибо они, по его словам, во всем виноваты…

* * *

В густом лесу щебетали птицы; сияла зелень теплого лета, не сдающего рубежи близкой осени. Вот послышался неторопливый топот конских копыт.

Крошка Четт, рыжий и лопоухий, сидел на высокой толстой ветке и поедал листья щавеля с таким аппетитом, что сейчас как никогда напоминал олененка. Четту было примерно двадцать три года, и на каждый шорох он реагировал так же, как молодое травоядное: словно рядом чудовище, ведущее охоту именно за ним. Услышав топот, он замер, вытянул шею, вытаращил глаза и поднял густые рыжие брови. Лист щавеля торчал из сжатых губ.

По неширокой, но утоптанной лесной дороге неторопливо двигался всадник на гнедом коне, в доспехах и при оружии, в стальном шишаке и зеленом плаще. На щите был изображен лист клевера — символ Триозерья, где клевер в изобилии произрастал на широких прибрежных лугах. Этот знак носили городские стражники Лютеции. Но откуда он тут взялся? Озеро Гретания милях в десяти на запад отсюда, а до Лютеции гораздо больше…

Крошка Четт поспешно убрал недоеденный щавель, приложил ко рту ладони и трижды прокуковал. При этом он опасливо поглядывал на дорогу, хотя всадник был еще далеко. Неподалеку послышалась трель пересмешника — ответ на сигнал о появлении вооруженного одиночки верхом.

Протянув руку к соседней ветке, Крошка Четт стал тормошить своего сводного брата, Джона Мясника. Четт всегда удивлялся, как такому толстяку удается спать на высокой ветке и не падать. Джон проспал уже часа два и не шелохнулся. Только иногда, не просыпаясь, чесал глубокий шрам на правой стороне лица, оставленный плеткой кастеляна лорда Тандервойса, еще до того как они бежали в лес шесть лет назад. Поговаривали, что Джон Мясник чертами лица и высокими скулами очень походил на скифария. А скифариев лорд Тандервойс ненавидел, особенно после того как побывал в плену. Может, оттого Джону всегда доставалось? Хотя плеткой его отделали за кражу сыра и утайку изрядного куска телятины, что он сам и заготавливал на хуторе, обслуживающем родовой замок лорда.

Джон пробормотал что-то сквозь сон и открыл глаза.

— Что такое? — хрипло прошептал он.

— Добыча, — так же шепотом ответил Крошка Четт, указывая в сторону всадника.

Мясник повернул голову, поерзал на ветке, рассмотрел путника и извлек из-за пояса топор. Главное, всадник был один.

— Ты знак подал Флориану?

— Конечно. — Четт кивнул. — Он ответил.

— Тогда ждем и не шевелимся…

Гретанвудский лес от Змиева отделял большой овраг, крутые склоны которого обильно поросли мелким кустарником. Разбойникам не составило большого труда пересечь овраг, чтобы поискать добычи в Гретанвуде, где и дорог было больше, и путники с деньгами в кошелях встречались чаще.

Всадник продолжал неторопливо двигаться по дороге, озираясь и нервно сжимая рукоять меча. Это в Брекенвуде или Абертинском лесу, тянущемся вдоль дороги Эвера, можно ездить в одиночку, и то как повезет. Банды встречались и там, но в тех местах латники лордов разгуляться им не давали. В окрестностях Змиева леса, что простирался от кабрийских феодов на юге до Цитадели Богов на севере, опасностей таилось гораздо больше: здесь могли свободно себя чувствовать не только разбойники, но и целые племена идолопоклонников.

Конь вздрогнул: в землю перед ним вонзилась стрела.

— Ни шагу дальше! — раздался из леса крик. — Бежать не смей — стрела догонит!

— Я не бегу! Я стою! — закричал в ответ всадник, затравленным взглядом шаря по кустам, но так никого и не замечая.

— Ты не сомневайся, мы хорошо тебя видим! Вынь из ножен меч и брось вперед! Так, чтоб он упал дальше, чем эта стрела!

Всадник повиновался.

— А теперь сойди с коня на землю нашу грешную! — велел тот же голос из леса.

— Послушайте! — возопил всадник. — Я пришел с миром и по очень важному делу!

Стрела рассекла воздух и вонзилась в землю рядом с первой. Даже непонятно, откуда она прилетела. Оперенье серое, древко зеленое, острие не блестит. Такая стрела совсем незаметна в лесу.

— Делай, что тебе велят, иначе следующая может проткнуть тебе шею! — Этот голос явно принадлежал другому человеку.

В округе целая банда… Ну, по меньшей мере два разбойника.

Всадник спешился.

Шагах в сорока впереди зашевелились большие лопухи, и на дорогу вышел высоченный, более шести футов ростом, человек с блестящей на солнце лысой головой. Недостаток волос на темени возмещала кудрявая темно-рыжая борода. Такие же густые кудри росли у него на груди, видные из-под кожаного жилета на голое тело. Приближаясь к перепуганному латнику, здоровяк покачивал в руке внушительного размера кистень и улыбался.

— Как твое имя, бедолага?

Судя по голосу, здоровяк и предупреждал о стреле в шею.

— М-м… Малколм… — испуганно выдавил спешившийся всадник.

— Малколм? Очень приятно, Малколм. А я Карл Лысая Гора. — Разбойник нежно провел ладонью по своей лысине.

— М-м-мне… тоже очень приятно…

— Ой, да не ври! — Карл поморщился. Подойдя поближе, он поднял меч латника и швырнул в кусты. — Видишь ли, добрый человек, мы не против, чтобы ты шел своей дорогой. Но ты во владениях лесного короля Роберта, что вместо короны носит капюшон. Слыхал о таком?

— Д-да… Я слышал о лесных разбойниках… конечно…

— Тебе вот этим стукнуть по темени? — Карл поднял кистень. — Я говорю: лесной король! А мы его армия. Какие разбойники, к тринадцатому?

— Простите…

— Вот мзду за проход по нашему славному лесу заплатишь, и простим. Даже доброго пути пожелаем.

— Послушайте, мне нет нужды проходить по вашему лесу. Я пришел по велению командора городской стражи Лютеции, барона Гальмера Девинпорта, и магистра боя ордена вестников, сира Эдвина Вистигейта.

— И что же хотят эти почтенные господа? — усмехнулся Лысая Гора. В его тоне, однако, не было и толики почтения к названным персонам.

— Командор городской стражи Лютеции, барон Гальмер…

— Покороче! Я состарюсь и помру, пока ты будешь испражняться здесь титулами и именами!

— Они объявляют о награде за поимку особо опасного государственного преступника. Более того, они полагают, что он может совершить попытку укрыться в лесах. И почтенные господа заявляют, что выплатят вознаграждение в размере пятидесяти ликов тому, кто схватит и доставит этого преступника в резиденцию орденского престола вестников либо в городскую управу Лютеции. Более того, помимо денежного вознаграждения вышеназванные почтенные господа обязуются для тех раз… — Латник замялся. Голос его и без того дрожал, но произнести это слово перед громилой с кистенем было совсем непосильным трудом. — Раз… бойников… отменить ранее вынесенные приговоры и объявленные за их головы награды. Также р-р…

— Да не трясись ты! — рявкнул Карл. — Говори спокойно!

— Также разбойникам, поймавшим преступника, будет предоставлено право вступить в доблестные ряды городской стражи Лютеции…

— Да я уж вижу вашу доблесть! — захохотал Лысая Гора. — Небось уж полные штаны доблести наложил! И с чего же вы, благородные мужи, решили, что мы, разбойники, выдадим вам другого разбойника, скажи на милость?

— Он очень опасный государственный преступник.

— Как и мы все. — Хохот в очередной раз вырвался из луженой глотки Карла.

— Тут особый случай.

— Что-то за наши головы пятьдесят ликов не предлагали. Даже за голову лесного короля Роберта. Нам обидно. Оскорбили вы гордость нашу! Что же сотворил тот лихой человек?

— Он совершил государственное преступление.

— А яснее?

— Мне неведомо, простите.

— Ну и как его имя? Хоть это скажи. Как нам опознать его?

— Его имя Олвин Тоот, хотя он может назваться иначе.

— Выглядит как?

— Светлые волосы. На вид лет тридцать. Он очень опасен.

— Уверен, что да, ежели вы такие деньги за него предлагаете. Думаю, он станет нам хорошим другом в лесном братстве. — Карл подмигнул.

— Простите, но за укрывательство этого преступника пощады не будет никому…

— Страшно-то как. Уж это мы как-нибудь переживем. Не впервой.

— Вы не понимаете, он очень опасен… — растерянно проговорил Малколм.

— От того, что ты это повторяешь без конца, яснее нам не становится.

— Он лазутчик колдунов Мамонтова острова и послан ими сеять смуту в королевстве перед новой войной. Течение в океане Предела сменилось!

— И откуда нам знать, что сие не клевета?

— Зачем же клеветать на человека, а потом предлагать за его поимку полсотни ликов? — Латник развел руками.

— Почем мне-то знать, зачем это вам? Про меня говорили, что я конокрад. Но я увел всего одного коня — того, что отняли у моего отца за долги. А потом услышал, что я будто бы угонял целые табуны и убивал гуртовщиков десятками. Ну, двоих, может, и прибил. Но за дело. Про моего друга, Красавчика Флориана, говорят, что он насильничал, лишая честных дев невинности. А на деле девки за ним сами гонялись. Дочка знатного лорда сама ему свою невинность подарила, а Флориану за это порвали рот. Благо, сбежал наш Красавчик от мясников того лорда, а то тем бы дело не кончилось. Так что не спрашивай меня, зачем вам и таким, как вы, клеветать на человека, объявляя его в розыск. Ты сам вот только что сказал, не знаешь, дескать, что он натворил… Как там его?

— Олвин Тоот.

— Да. — Карл кивнул. — Так что беседа наша затянулась. Давай плату за то, что ты еще жив.

— Командор городской стражи Лютеции барон Гальмер Девинпорт и магистр боя ордена вестников сир Эдвин Вистигейт в знак их доброй воли наказали передать вам сей кошелек. — Латник извлек из сумки на седле кожаный мешочек.

— Даже так? — Здоровяк покачал головой и выставил свободную руку. — Кидай.

Малколм бросил кошель, и Карл поймал. Затем стал внимательно разглядывать, щупая большим пальцем.

— Кошель совсем новый, а? Кожа свежая. Не размякла еще.

— В нем деньги, сударь…

— Это я догадался. Только вот, подозреваю, что не все там деньги, что были в нем, когда кошель попал к тебе в руки.

— Простите? — выдохнул Малколм.

— Кошель был набит туго. Настолько туго, что у горловины ребра монет в кожу впечатались. И не разгладились еще отпечатки. Но теперь он наполовину пуст. Ты, мерзкий поганец, у меня воруешь или у своего господина?

Угрожающий взгляд вперился в перепуганного латника.

— О боги, — выдохнул Малколм и дрожащей рукой стер со лба пот.

— А может, ты обокрал одновременно и меня, и своего господина? Может, твоим лордам и баронам тебя притащить волоком за конем?

— Что вы… Я не…

— Давай сюда остальные монеты. Живо! — зарычал Карл.

— У меня больше ничего нет!

— Шон! — крикнул Карл в сторону леса. — Еще одну!

И, вновь рассекая воздух, в землю вонзилась стрела, совсем близко к латнику.

— Выбирай себе смерть, Малколм. Я могу проломить тебе череп этим, — разбойник вновь приподнял кистень, — могу вспороть брюхо и выбросить его содержимое в дорожную пыль. А еще мой друг Шон может вонзить тебе стрелу в горло. Или в глаз.

Судорожными движениями латник извлек из-под кожаной кирасы другой кошель и бросил к ногам Карла:

— Все! Это все! У меня больше ничего нет!

— Тогда садись на своего коня, покуда у меня не возникло желания забрать и его, да убирайся отсюда поскорее.

— А мой меч? — жалобно всхлипнул Малколм.

— Его я оставлю себе. После сытного пира со свежей олениной, за которую твои хозяева любят два пальца рубить, будет чем в зубах ковыряться. Проваливай, да поживей!

Это требование латник выполнил с огромной радостью. Вскочив в седло с невероятной прытью, он развернул коня и погнал обратно в сторону Лютеции, пригибаясь на скаку и явно опасаясь стрелы в спину. Карл Лысая Гора проводил его взглядом и поднял второй мешочек с деньгами. Затем подошел к кустам и отыскал трофейный меч. В это время на дорогу вышел Шон Арчер, по прозвищу Покойник: тридцати шести лет, с длинными каштановыми волосами, подобранными у висков и прихваченными сзади тесемкой. Выглядел он хмуро, то и дело почесывал бороду о кожаный наплечник. За спиной его виднелся колчан. Вытащив три воткнутые в землю стрелы, он принялся вытирать наконечники о колено.

— Пятьдесят ликов за поимку одного беглеца. Недурно, да, дружище? — обратился к нему здоровяк.

— Не глупи, Карл, — отозвался Шон Покойник, проверяя оперение стрел и отправляя их обратно в колчан. — Неужели не видишь подвоха?

— Какого подвоха? — удивился Карл.

— А такого. Хитрая уловка это. Они объявляют нам, что ловят какого-то преступника. Потом, попомни мое слово, объявится какой-нибудь проходимец и назовется этим самым Олвином. Мы его повяжем и потащим в Лютецию, и там нас схватят…

Крошка Четт и его сводный брат наблюдали за своими подельниками, не забывая также следить и за дорогой, по которой недавно умчался перепуганный латник. Теперь место засады надо менять, но что-то Лысая Гора и Шон Покойник не на шутку разболтались.

— А этот ваш лучник умен и осторожен, — послышался вдруг голос позади.

Братья вздрогнули и обернулись, но никого поблизости не увидели, только деревья и кусты. Где-то неподалеку стучал дятел. Не почудилось ли?

— Кто здесь? — тихо спросил Четт.

— А что, меня не видно? — отозвался насмешливый голос.

— Нет…

— Вот и славно. Так, значит, тот лучник у вас главный? Или все же здоровяк? Надеюсь, у вас здравый рассудок стоит повыше грубой силы?

— Выходи, кем бы ты ни был! — Джон Мясник крепко схватился за рукоятку топора.

— Мой друг, топор ни к чему в нашей беседе. Тем более что он не поможет. Но я не собираюсь причинять вам вред. Иначе разве стал бы я подавать голос, пока вы меня не видите?

— Да где ты, поимей тебя тринадцатый!

В густой кроне ближайшего дерева что-то звякнуло, в лучах солнца ярко блеснула золотая монета. Крошка Четт протянул руку, едва не свалившись с ветки, благо Джон успел ухватить его за жилетку. Монета упала под деревом.

— Золотой пегас! — воскликнул Четт.

— Да. И у меня еще есть. Мне нужно переговорить с вашим старшим. Кто это — лучник или здоровяк?

— У нас все равны, — неуверенно произнес Крошка Четт.

— Вот как? Значит, ты, мальчик, ровня тому здоровяку? Что ж, я не против равенства, пусть и всегда считал его блажью. Однако даже среди равных есть первый. И мне надо с ним поговорить.

— Лысая Гора! Красавчик! Шон! — закричал Джон Мясник. — Все сюда, скорее!

Затрещали ветки, пропуская кого-то. Первым у дерева оказался человек лет двадцати пяти. С длинными светлыми волосами, высокий и голубоглазый, он и вправду был красив когда-то, но сейчас от углов рта тянулись длинные шрамы. Когда-то ему разорвали рот, а потом неумело зашили, и на лице его как будто навечно застыла жуткая ухмылка. Красавчик Флориан держал в руках арбалет.

— Что случилось? — спросил Красавчик, уставившись наверх, где сидели братья.

— Тут есть кто-то! — крикнул сверху Джон.

Рядом с Красавчиком уже стояли Лысая Гора и Покойник. Снова раздался шорох монеты, летящей сквозь листву. Шон поймал ее на лету.

— Неплохо, — послышался голос.

Затем прозвучал шелест коры и веток с листвой, и вдруг перед разбойниками возник человек в накидке с капюшоном. Арбалет Флориана сразу же нацелился на него, Покойник ловко выудил стрелу из колчана, и вот уже тетива его лука натянута, а острие готово пронзить незнакомца.

— Спокойно, друзья мои, — проговорил человек, медленно разводя руки.

— Ты кто такой?! — рявкнул Карл, шагнув в его сторону.

— Боюсь, после той беседы с латником мое имя вызовет у вас излишнее беспокойство.

— А если я просто разобью тебе голову, будет лучше? — усмехнулся Лысая Гора.

— Ненамного. Хочу сразу сказать, что я не послан господами, дабы выманить вас за обещанными деньгами…

— И звать тебя… — прищурился Карл.

— Олвин Тоот.

— Проклятье, — выдохнул Шон. — Вы там нас считаете полными глупцами?

— Я не знаю, что о вас думают командор стражи и магистр боя, но я вас глупцами не считаю. Оттого и пришел.

— Зачем?

— Мне нужна помощь. И мне тоже есть что вам предложить.

— За что тебя ищут? — спросил Флориан.

— Я убил великого магистра зеленого ордена. Думал, что и магистра боя тоже, но, похоже, этот пес жив. Правда, окривел, в этом я уверен.

— Чепуха! — фыркнул Карл, сплюнув в траву. — Как можно убить великого магистра?

— Если перерезать ему глотку, он умрет, — пожал плечами Олвин.

— И зачем? — Этот вопрос снова был задан Флорианом.

— Он оказался скотиной. Я принес ему весть о заговоре, а он меня пытался отравить. Я чувствую действие яда, но яд меня не убивает. Полезное свойство, приобретенное после многолетнего колдовского сна.

— Ни черта не понимаю, — нахмурился Лысая Гора.

— Ну так идем в ваше логово, по дороге я все расскажу. Здесь оставаться опасно. Тот латник уже наверняка достиг своего отряда и поведал, где встретил засаду лесных разбойников.

— Мы не разбойники! — послышался сверху голос Крошки Четта, видимо, уязвленного таким эпитетом.

— Ну, братства из кустов. Я не знаю, как вас называть. Как пожелаете, так и буду. Но давайте поторопимся.

— И зачем тебе в наш лагерь? — Шон хмуро смотрел на Олвина, как и острие его стрелы.

— Чтобы попросить помощи у вашего лесного короля и заодно предложить свои услуги. И пригоршню золотых пегасов, кстати.

## ГЛАВА 13. Потешный бой, кровавый пир и снова бездна черных глаз

Почетным гостям не сразу стало известно, что позади резиденции императора имеются еще одни ворота. Оставалось непонятным, какие из них главные. Вторые выходили на широкую улицу, на удивление пустынную даже днем, а улица спускалась по склону холма. От дневной суеты Эль-Тассира ее с обеих сторон отделяли высокие стены со множеством сторожевых башен.

— Это императорская дорога, ведущая в его загородную резиденцию, — пояснил Леону раб Кергелен.

— И что это за новое празднество в нашу честь? — спросил принц, стоя в тени финиковой пальмы у искусственного пруда, в котором резвились пестрые рыбки, и наблюдая за тем, как рабы грузят массу вещей на роскошно отделанные телеги. — Неужели того пира, что устроили три дня назад ради нашего приезда, было недостаточно?

Леон выглядел невыспавшимся, смотрел сонно. Чертовка Шатиса оказалась настолько хороша и умела, что ночь, потраченная просто на сон, казалась посланнику Гринвельда непростительным расточительством. Проклятье! Одна мысль о ней и воспоминание о звонких криках наполнили его возбуждением. Леон присел на скамью и попытался сосредоточиться на рыбках.

— Его божественное величество глубоко ценит своего почетного гостя и его спутников и потому хочет разделить с ними удовольствие от того зрелища, что сегодня предстоит.

— Ах, да… Потешный бой… Я что-то слышал об этом. А зачем позади телег привязывают волов?

— Мой господин, придется спускаться по довольно крутой дороге. Волы позади телег не дадут им разогнаться и разбиться о стены вместе с людьми, что в них будут восседать.

— А-а… Как же я не подумал, — равнодушно пробормотал Леон. — А где Шатиса? Разве она не едет с нами?

— Видите ли, мой господин, там рабам не место… — Евнух ехидно улыбнулся. Впрочем, каждая его улыбка казалась ехидной.

— Но ты раб, Фатис. И вон я вижу множество рабов, что готовят телеги.

— Я поправлю свое утверждение, мой господин. Не всяким рабам там место. К тому же я ваш переводчик. А у Шатисы другие обязанности. Более того, учитывая, что она пришлась вам по вкусу… Даже весьма… Ей надлежит днем отоспаться, чтоб грядущей ночью выглядеть свежей и быть полной сил.

— О боги, удержал бы меня кто-нибудь от этого безумства, — вздохнул Леон, невольно погружаясь в воспоминания о минувших ночах. — Еще пара дней, и я начну завидовать тебе, евнух.

— Так отчего бы вам просто не остановиться, мой господин?

— Видел бы ты ее прелести. Даже сам суровый бог Децимус не устоял бы.

— Я видел ее прелести и нахожу в ее красоте подтверждение существования богов. Но голова у меня не кружится.

— Везунчик, чтоб тебя… Постой-ка, а когда это ты ее видел голой?

— Мой господин, вы забыли? Я евнух. К тому же ученый. Наукой врачевания тоже владею в совершенстве. А таким рабыням надлежит быть всегда под пристальным присмотром целителей.

В начале процессии затрубил рог.

— Мой господин, все готово. Пойдемте рассаживаться. Ваши спутники уже на телеге.

Они расположились на мягких скамьях, обитых бархатом. В центре телеги был даже столик с отверстиями, из которых торчали узкие кувшины и питейные рога: нехитрое приспособление позволяло посуде не падать при движении по неровной дороге. От палящего солнца ездоков защищал навес, а по бокам шли по четыре раба с большими опахалами из пестрых перьев диковинных птиц. Десять телег было занято императорской свитой и прочими вельможами, только сам Тассир Шерегеш не показывался.

— Мне моя наложница тоже спать не давала, — хмыкнул Харольд Нордвуд, взглянув на садящегося в телегу принца.

— А мы с моей Ники стихи друг другу читали, — робко произнес Кристан Брекенридж. — Она чиста, как небесная звездочка. Скажи, Фатис, а когда нам придется покинуть ваши края, ее можно будет выкупить?

— Влюбился, болван, — презрительно фыркнул Уильям Мортигорн.

— Боюсь, мой юный господин, что нет. Такие рабыни стоят невероятно дорого. Уж очень много вложено в их обучение.

— Я накоплю денег!

— Господин, уверяю вас, к тому времени вы устанете от нее. К тому же не стоит забывать, что она лишь выполняет свою работу. Оставьте чувства сочинителям любовных песен.

— Ники мне никогда не надоест. — Брекенридж с грустью уставился в натянутый над головой матерчатый свод и мечтательно вздохнул. — И не надо думать, что я из-за похоти… Я не нарушал ее чистоты и не пользовался ею.

— Мне очень неприятно это говорить, юный господин, — вздохнул евнух. — Но она не девственница.

Леон нахмурился. Еще не хватало, чтоб сквайр расплакался, а, судя по его глазам, до этого оставалось недалеко.

— А где император? — спросил принц, стараясь сменить тему разговора.

— Скоро будет. Не волнуйтесь, — с облегчением ответил Кергелен.

Через некоторое время огромные двери резиденции распахнулись и оттуда показались две колонны безмолвных воинов. Между ними с полсотни могучих рабов несли внушительных размеров крытый паланкин, отделанный золотом и серебром.

— В нем его божественное величество со своими женами, — пояснил Фатис.

Следом показался еще один паланкин, того же размера, но отделанный скромнее.

— Там дети императора, — продолжал пояснения раб.

Третий паланкин был так же велик, но украшен скромнее всех.

— А в этом наложницы.

Наложницы… Леона пробрала дрожь — он вспомнил ту самую… Мильнэри… Но это не имя. Даже прелести Шатисы не заставили его забыть о тех черных глазах. Однако он вовсе не желал с обладательницей этих очей делать то же, что с Шатисой, особенно после того, как узнал, что она еще невинна. Он просто хотел утонуть в ее взгляде. И покориться ей. А ведь она там, в третьем паланкине. Вот мимо проносят императора, скрытого за плотными занавесями, вот паланкин его детей. И вот, совсем рядом, она… Там, за этой материей.

Затаив дыхание, Леон смотрел на проплывающий в руках рабов паланкин. Занавеси чуть качнулись, показались тонкие пальчики, отодвинувшие край… В тени за драпировкой Леон встретил взгляд тех самых глаз! И тут же край занавеси вернулся на место.

Леон нервно заерзал на скамье, в горле пересохло.

— Фатис, налей мне вина!

— Как угодно господину. — Евнух выполнил его повеление и, протягивая рог с вином, внимательно посмотрел на принца. — Может, пока стоим, я все же приведу Шатису?

— Нет-нет, пусть отдыхает, — мотнул головой принц и с жадностью осушил рог.

Процессия двинулась: возглавляли шествие носилки императора, по обе стороны шагали стражники. Замыкал процессию небольшой отряд стражи, а лишь подле паланкинов шагали безмолвные. Леон посмотрел вперед, на этих воинов с их странным оружием из двух изогнутых клинков, направленных в разные стороны.

— Скажи, Фатис, а можно ли потренироваться с оружием безмолвных? Или увидеть, как им пользоваться?

— Я поговорю с советником, мой господин. Не думаю, что вам откажут. Однако позвольте спросить, зачем это вам? Я слышал, что мечи безмолвных не так крепки, как тяжелое оружие рыцарей Гринвельда.

— Тогда в чем их суть?

— Эти мечи зовутся бирганами. Они легки, и ловкий, хорошо обученный воин может вращать такой меч весьма быстро, рубя все, что попадется на пути.

— Но с крепкими доспехами он не справится?

— С рыцарскими нет. Но ведь не все можно спрятать за крепкой сталью.

— Верно. Не все.

— Так почему вам они столь интересны?

— С детства люблю оружие. И когда вижу новое и необычное, хочу научиться владеть им.

— Достойно похвалы. Как я уже сказал, я сообщу о вашем пожелании своему господину, пхекешу.

— Благодарю.

* * *

Загородная резиденция императора Тассирии, находившаяся в пяти милях от города, была под стать ее владельцу. Огромный дом с террасами и садами, бассейн, огражденный стенами, но без крыши. Усадьбу окружала каменная стена, а за ней тянулась еще одна, насколько хватало глаз. Если верить Фатису, она окружала кусок земли длиной миль в тридцать — сухой, пыльной и скудной. Эта территория предназначалась для устройства различных зрелищ: скачек, гонок на колесницах, травли хищных зверей или потешных боев. Именно потешный бой и ожидал сегодня зрителей, собравшихся на крыше резиденции, откуда открывался отличный вид на ристалище. С одного края были расставлены мягкие скамьи, над которым натянули шелковые навесы. Пока все прибывшие рассаживались, прислуга и рабы торопливо готовили праздничный стол позади скамей. Заняв свое место, Леон взглянул вниз: высота футов шестьдесят. До самых стен тянулись роскошные виноградники, слева и справа от длинного здания — рощи финиковых пальм и оливковых деревьев. А еще дальше — две небольшие крепости с зубчатыми стенами, для охраны.

Кастелян загородной резиденции, стоя за воротами, командовал рабами и воинами, а те торопливо устанавливали вдоль стены какие-то странные конструкции, состоящие из трех перекрещенных толстых бревен. Заостренные концы бревен были обиты железом. Фатис объяснил, что это горикеры, предназначенные задерживать пехоту и особенно конницу. Но зачем их устанавливают здесь?

Для императора, его жен, наложниц и детей были устроены особые места: на небольшом возвышении, в окружении безмолвных воинов и рабов с опахалами. Леон попытался найти взглядом ту самую наложницу, но напрасно: сквозь плечи безмолвных был виден лишь сам Тассир Шерегеш. Выглядел он недовольным — возможно, сердился, что так долго тянутся приготовления, хотя кастелян как мог торопил рабов и солдат, возившихся с горикерами.

— А почему на том пиру детей императора не было? Мы их раньше не видели, — спросил Кристан Брекенридж у Кергелена.

— На том пиру присутствовали полуобнаженные танцовщицы, мой юный господин. Детям негоже взирать на них. Некоторые уже подросли, но по церемониалу им не положено видеть подобное. А вот потешный бой — совсем другое дело. Из восемнадцати детей его божественного величества шестеро уже достигли совершеннолетия, покинули дворец, вступили в брак и от имени отца управляют частями империи. Двенадцать молодых и юных наследников обоего пола находятся с ним. Я думаю, вы еще не раз сможете лицезреть детей владыки Тассирии.

При этих словах Фатис как-то странно посмотрел на Леона, однако принц не обратил на это внимания — его взор привлек появившийся на горизонте одинокий всадник.

Мчась на черном скакуне, всадник пронзительно трубил в рог. Вдруг по обе стороны от резиденции возникли десятки воинов со странным оружием, похожим на арбалеты, только крупнее и с выгнутыми упорами. Воины быстро заняли места на стене и, упирая оружие в собственные животы, с характерными щелчками стали натягивать тетивы. Затем вложили длинные стальные стрелы и замерли в ожидании.

— Странные луки, — послышался голос Мортигорна.

— Это называется «гастрофет», господин, — пояснил Фатис.

Солдаты, что возились с горикерами, быстро растворили ворота, и всадник, опустив рог, влетел внутрь. Ярко-красный плащ развевался у него за плечами. Всадник обратился к кастеляну с торопливой взволнованной речью, тот кивнул и снова стал отдавать распоряжения. Рабы забежали внутрь и закрыли массивные железные ворота. Солдаты, что были по ту сторону стены, перегородили проход горикерами и, подняв с земли неимоверно длинные и толстые пики, рассредоточились между горикерами и стеной.

— Он уже близко, — улыбнулся Кергелен.

— Кто? — Леон взглянул на него.

— Скоро увидите, мой господин.

Вдалеке, в дрожащем от полуденного зноя воздухе, маячил какой-то силуэт. Поначалу казалось, что это скала, но вскоре стало заметно, что она движется сюда. Но что это? И каких оно размеров?

Над иссушенной равниной раздался протяжный и жуткий рев, на который зрители отозвались взволнованными оханьем и шепотом.

— Что это за чертовщина? — выдохнул Харольд Нордвуд.

— Терпение, господин, — продолжая улыбаться, потер ладони Кергелен. — Скоро он будет здесь.

И «он» не заставил себя ждать долго. Вскоре уже все могли разглядеть, как прямо к резиденции движется ужасное существо на двух ногах, с длинным толстым хвостом и ужасающей головой. Оно раскрыло пасть, усеянную множеством огромных острых зубов, и вновь издало душераздирающий вопль. Размеров чудище было таких, что один язык его был величиной с человека. Передние лапы по сравнению с остальным туловищем казались до нелепости маленькими и неуместными на этом могучем туловище. Они не касались земли и даже не достали бы до челюсти зверя, так что оставалось неясным, для чего они вообще нужны.

— О боги! Это же… — Ошарашенный видом чудовища, Леон привстал. — Это же пеший дракон!

— Да, мой господин. Это представитель одного из самых свирепых видов пеших драконов — тиранодракон.

А чудовище все приближалось, и перед этим исчадием преисподней горикеры, служившие серьезным препятствием для конницы, казались ничтожными. Челюсти зверя были таковы, что он мог бы разом проглотить человека или перекусить пополам лошадь.

Тревожный шепот в рядах зрителей усилился. Солдаты с гастрофетами и уж тем более те, что были вооружены пиками и находились по ту сторону стены, явственно начали нервничать.

— Проклятье, да они не в силах будут его остановить! — воскликнул Харольд. — Эта тварь движется прямиком сюда!

— Спокойствие, мой господин, — ухмыльнулся евнух.

— Леон, взгляни! — Кристан показал влево.

По равнине катилась телега. Она была огромна, но, самое странное, ее не тянуло никакое животное. Большущий деревянный короб, обитый толстой кожей, двигался сам собой. Пары массивных колес располагались внутри корпуса. Когда телега стала ближе, Леон понял, в чем тут дело: под днищем семенили не менее двух десятков пар человеческих ног. Похоже, внутри был целый отряд, который и двигал телегу. Вскоре она остановилась, в крышке короба распахнулся люк, и зрители увидели расположенный на телеге «скорпион», заряженный внушительного вида стрелой. Такими и стены крепостей крушить можно. Возле «скорпиона» копошились четыре воина. Один из них дунул в рог, привлекая внимание тиранодракона.

Чудовищный зверь услышал призыв, резко повернулся и с ужасным рыком, ускоряя шаг, ринулся к телеге. «Скорпион» выстрелил, но… стрела промчалась мимо чудища! Зрители разом охнули. Люк захлопнулся. Рычащий тиранодракон опустил голову и с разбегу боднул боевую телегу. Раздался треск дерева, но сооружение не пострадало, лишь откатилось назад. Еще один удар! Треск стал сильней, полетели щепки.

Всадник в красном плаще что-то крикнул солдатам с пиками; те распахнули ворота и торопливо раздвинули горикеры. Всадник выскочил на равнину и принялся неистово трубить в свой рог. Через какое-то время ему удалось привлечь внимание чудовища. Пеший дракон резко развернулся в сторону всадника и завопил. Конь беспокойно затопал копытами и замотал головой. Его, конечно, можно понять: и камни испугались бы при виде столь неистового зверя. Однако, как подумал Леон, этот конь не впервые встретился с драконом; любой гринвельдский скакун на его месте вмиг отрастил бы крылья, превратившись в пегаса, и умчался в небеса.

Жуткий зверь неуверенными шагами двинулся в сторону всадника — все-таки телега его тоже интересовала, поскольку благодаря своим размерам казалась более желанной добычей. Но, видно, звук рога как-то влиял на инстинкты тиранодракона: возможно, напоминал вопли привычных ему жертв.

Люк в верхней части боевой телеги снова распахнулся и упал наземь: видимо, удары чудища повредили его и он уже не держался. «Скорпион» снова выстрелил, и стрела пронзила зверя насквозь, вырвав изрядный кусок плоти и толстой складчатой кожи темно-зеленого цвета.

Тиранодракон взревел от боли и развернулся к телеге. Всадник снова принялся неистово трубить в рог и двинулся к воротам. Если чудище вернется к телеге, то разорвет стрелков раньше, чем они перезарядят «скорпион». Тиранодракон рванулся за всадником. В рядах зрителей раздались испуганные крики, ибо зверь несся прямо к воротам. Но когда ему осталось шагов двадцать, стрелки с гастрофетами пустили стрелы. Многие из них просто отскакивали от кожи дракона, но иные вонзались, причиняя чудищу новую боль. Агонизирующий зверь издал еще более ужасный рык; он остановился и принялся мотать головой, дергая своими крохотными и безобразными передними лапами. Похоже, чудовище находилось в растерянности.

Его заминка дала время телеге приблизиться еще немного и перезарядить «скорпион». Новая стрела пронзила шею зверя так, что ее острие вышло из пасти, оторвав кусок языка. Теперь чудище не рычало, а лишь топталось на месте, издавая предсмертные хрипы. В конце концов ужасный зверь рухнул на бок, подняв облако пыли, и затих. Воцарилась тишина, которая через несколько мгновений взорвалась овациями и восторженными восклицаниями зрителей.

— О боги, я чуть не обделался! — взвизгнул Билли Мортигорн, вытирая пот. — Ну и дьявольщина!

Однако император восторга не разделял. Он хмурился. Травля прошла не совсем гладко: первый выстрел «скорпиона» был потрачен впустую, всаднику пришлось лишний раз рисковать, зверь слишком приблизился к зрителям… Может, кто-то даже обмочился со страху.

Принц Леон, к собственному удивлению, смотрел на тушу поверженного гиганта с грустью. Только что огромное и неумолимое чудовище внушало страх всему живому, а теперь лежит мертвое в пыли, обильно политой его алой кровью.

— Что скажете, принц? — тихо спросил Фатис Кергелен. Он был из тех немногих, кто не кричал восторженно и не рукоплескал. — Страшный и опасный зверь, не так ли?

— Мне отчего-то сейчас думается о другом, — негромко отозвался Леон.

— О чем же, если не секрет?

— О том, что человек опасней. Ведь человек его загубил.

Евнух медленно повернул голову и пристально взглянул на заморского гостя.

— Весьма и весьма любопытный вывод, мой господин. Если вы не против, я запишу его позже в свою книгу мудрых речений.

— Я не против, раб. Только не забудь указать, кому эти слова принадлежат.

— Всенепременно. Но, надеюсь, вы не будете спорить, что такой зверь людям просто не оставил бы выбора?

— Спорить тут не о чем. Но его заманили сюда и забили. Значит, все же выбор был. И сделан он был человеком…

Тем временем восторг и возбуждение зрителей стали понемногу стихать. Боевую телегу развернули и покатили в обратном направлении. Две дюжины волов с трудом потащили прочь тушу чудовища, мыча и фыркая от страха, который им внушал запах крови и хищного исполинского зверя.

— Откуда он вообще тут взялся? — вопрошал Кристан Брекенридж, глядя на кровавый след, тянущийся за тушей.

— Далеко на юге, юный господин, существуют обширные земли пеших драконов, где они водятся в изобилии. И такие, как этот, и значительно крупнее.

— Есть крупнее его? — изумился Мортигорн.

— Совершенно верно. Но они не хищники и практически безобидны, разве что могут случайно затоптать. А есть драконы поменьше, но умней этого и гораздо проворней. Этого поймали недели две назад. Но, как вы понимаете, содержать его в неволе весьма накладно, уж очень прожорлив.

Тем временем всадник в красном плаще, осушив большой кубок ивовой воды, стал произносить торжественную речь, обращаясь к затихающей публике.

— Переводи, евнух, — велел принц.

— Этот человек — командир гарнизона резиденции. Он благодарит всех собравшихся за овации и внимание. Отдельно он обращается к его божественному величеству и к почетным иноземным гостям, то есть к вам, мой господин, и к вашим спутникам. Также он объявляет, что некоторое время спустя мы все станем свидетелями реконструкции сражения между войском императора Тассира Мэснэриса Четвертого и варварскими ордами царя Виргам-Дале в великой долине золотоносных гор Ариатрий, которое свершилось два столетия назад.

— Любопытно, — покачал головой Леон. — И за что воевали?

— Тассирия и Виргамнирия постоянно враждуют, мой господин, и по сию пору. А причина ясна из названия Ариатрийского горного массива. Там большие запасы золота, и после того сражения большая часть золотоносных земель отошла к Тассирии. Но вирганцы умудряются все же добывать там золото, и периодически случаются вооруженные стычки. Однако настоящей войны не было уже давно. Летописи говорят, что с каждой стороны в том сражении участвовало до трехсот тысяч воинов. Немыслимые силы были брошены в бой. Как вы понимаете, на этой равнине не удастся воссоздать все в полном масштабе, но будет интересно.

— Что ж, надеюсь.

Справа на ристалище собирались люди с длинными копьями и большими прямоугольными щитами. Чуть позже появились всадники — одни в островерхих шлемах, другие в красных плащах и округлых шлемах с пышными перьями. С такого расстояния трудно было судить, но Леону показалось, что у многих всадников без перьев и плащей лошади были заморенные, некоторые прихрамывали. Протрубил рог, и всадники в перьях стали удаляться. Пешие воины выстроились в плотные когорты, создав из щитов стену и направив вперед копья. На первый взгляд казалось, что там около тысячи человек. Позади передовых отрядов поднялись длинные пики с синими треугольными лоскутами.

— Эти вымпелы играют роль флагов Виргам-Дале, — пояснил Фатис. — В Тассирии запрещено поднимать вирганский флаг выше головы взрослого раба, поэтому вместо настоящих флагов используются символические.

Войско «вирганцев» справа замерло в ожидании. Затихли и зрители на крыше императорской резиденции. Слева послышались завывания боевых горнов, а затем до слуха донесся нарастающий гул. Вскоре показались длинные ряды копейщиков, за ними следовала шеренга из трех десятков боевых слонов, чьи хоботы были усилены стальными наконечниками, на голове и ногах укреплены защитные пластины, а с боков свисали кольчужные попоны. На спинах слонов находились большие корзины, по бокам прикрытые щитами. В каждой корзине сидели четыре человека: возничий и три лучника. Леон обратил внимание, что пики, копья и щиты левого войска под знойным южным солнцем давали блики, тогда как в стане правого войска под синими знаменами блеска не замечалось. Ему и в голову не приходило, что щиты «правых» представляли собой обычные доски, копья не имели стальных наконечников, шлемы были ржавые, а всадникам дали больных лошадей, которых даже на мясо пускать не было резона.

— Мне кажется, или тассирийское войско превосходит вирганцев числом? — нахмурившись, спросил Нордвуд.

Похоже, он тоже увидел, что силы неравны. Справа никаких слонов не наблюдалось. А в войске слева вслед за слонами показались не менее диковинные животные, которых на первый взгляд можно было принять за единорогов. Их было около сотни. При дальнейшем рассмотрении становилось ясно, что ничего общего с единорогами, кроме рога, у этих существ нет. Скорее они походили на могучих быков-переростков на мощных ногах. Головы напоминали конские, но на морде торчал огромный рог со стальной насадкой. Причем существа были оседланы, и на каждом сидел воин, закованный в диковинные стальные доспехи.

— Что это? — удивился Леон.

— Тяжелая императорская конница, мой господин. Это боевые носороги. У этих животных весьма суровый нрав, но все же их можно приручить, если воспитывать с рождения. Один тяжелый всадник на носороге обходится дороже двух десятков конных, но сотня таких всадников способна сокрушить все на своем пути. Самому наезднику категорически нельзя падать из седла, ибо доспехи его столь тяжелы, что он просто не встанет. Потому седла там особые. Носороги тоже снабжены кольчугой, а глаза их прикрыты специальными пластинами. Они не только защищают от стрел, но и не дают животному отвлекаться на то, что происходит по бокам. Он может смотреть только вперед.

— Но у вирганцев ничего подобного нет. Что это за битва будет? — недоуменно спросил принц.

— Сами увидите, мой господин. — Кергелен развел руками и вздохнул.

Все построения наконец завершились, воцарилась тишина. Затихла публика, даже боевые слоны перестали реветь, стояли спокойно, лишь помахивали ушами, будто опахалами, спасаясь от жары.

Всадник, тот самый, что отважно противостоял тиранодракону, пристально смотрел снизу на императора Шерегеша. Тот неторопливо, без лишней суеты, как и подобает живому божеству, поднялся и, вальяжно взмахнув рукой, бросил к копытам коня золотой кинжал с привязанной к рукояти длинной красной лентой.

— Чичь мирген арита! — воскликнул император, как только клинок вонзился в землю.

Зрители принялись яростно аплодировать и голосить, а всадник вновь протрубил в рог. Но это был уже другой рог с другим звуком.

— Что сказал его божественное величество? — спросил Леон у Кергелена.

— Пусть прольется кровь, — перевел раб.

Горнисты армии слева, услышав сигнал командующего, стали трубить наступление. Первые шеренги двинулись вперед, чуть пригнувшись и прячась за большими щитами. Шли неторопливо, стараясь шагать в ногу. Начиная с пятой шеренги, копейщики и гоплиты монотонно стучали по своим щитам — видимо, для устрашения противника. Грохот и стук создавали впечатление, что эта армия в десять раз больше, чем есть на самом деле. Она надвигалась, будто единая несокрушимая масса. Леон вдруг поймал себя на мысли, что очень полезно увидеть тассирийскую армию в действии: он будет знаком с ее тактикой, боевыми построениями и прочими хитростями, а это уже немало для будущего правителя Гринвельда. Неизвестно, как сложатся отношения этих держав в будущем. Восемнадцать лет назад никто и не предполагал, что в Артогно будут жить князья Скифарии.

Боевые слоны яростно затрубили и двинулись за пехотой. Следом, поднимая пыль, зашевелились носороги. В армии справа раздались трели свистков. За спинами обороняющихся взлетела туча стрел, однако многие из них не достигли даже первой шеренги противника и упали наземь. Наступающие остановились, прикрываясь большими щитами, которые создавали плотный панцирь на всю шеренгу. Только единичные стрелы вонзались в щиты, остальные либо не долетали, либо отскакивали.

— Я что-то не пойму, — хмуро ворчал Нордвуд. — Любой гринвельдский ребенок способен сделать лук, пускающий стрелу вдвое дальше и сильней. Что происходит?

— То же, что и два столетия назад, господин. Происходит разгром армии Виргам-Дале.

— Но у них тетивы ослаблены, не иначе! Какой полководец в здравом уме выставит такое никчемное войско против армии со слонами и носорогами?

Фатис лишь развел руками.

Поток стрел начал иссякать, и армия Тассирии ответила. Лучники позади шеренг гоплитов пустили свою тучу стрел, куда более густую и смертоносную. Стрелы летели быстрей и гораздо дальше, чем у врага, и щиты вирганцев были им не помеха. В войске справа раздались душераздирающие вопли. У копейщика из первого ряда стрелы буквально изрешетили щит, проходя насквозь и вонзаясь в грудь и лицо.

— О боги! — вскрикнул Кристан Брекенридж, видя, что творится в рядах вирганцев под градом стрел, и вскочил. — Они же убивают их по-настоящему!

Леон быстро огляделся. Его сквайр своим поведением привлек излишнее внимание тассирийских вельмож.

— Кристан, а ну сядь! — шикнул принц.

— Но ведь это чудовищно!

— Сядь сейчас же и замолчи!

Кристан повиновался, однако на лице его отражался ужас. Леон схватил его за плечо и притянул к себе.

— В Гринвельде на рыцарских турнирах тоже иногда убивают! — зло прорычал принц. — А ты не смей давать местным вельможам повод усомниться в нашем уважении к их традициям!

— В рыцарских турнирах бьются на равных! Рыцарь бьется с рыцарем! А здесь я вижу избиение!

— Заткнись сейчас же! Оставайся хладнокровным и не давай им думать, что мы размякшие и изнеженные овцы, которые приходят в ужас от вида крови и жестокой битвы! Мы посланники Гринвельда, а не посторонние зеваки! Это испытание для нас! Они демонстрируют нам свою силу, мы не должны показать, будто испугались! Мы гринвельдцы, твою мать!

— Простите, ваше высочество, — тихо всхлипнул Кристан.

— Так-то лучше. — Леон отпустил его.

— И все же это чудовищно и неправильно, — добавил еще тише молодой Брекенридж.

— Думай что хочешь, но говори что должно, — рыкнул Леон.

Первая атака лучников закончилась. Возможно, за ней последовала бы и вторая, но в стане вирганцев уже царил хаос. Вопли умирающих оглашали равнину. Шеренги были нарушены. Тассирийское войско вновь ровными рядами двинулось в наступление. Лучники продолжали пускать стрелы даже на ходу, но не так часто и не так эффективно. Однако в ряды противника это продолжало вносить смятение. Вдруг заголосили боевые трубы. Лучники перестали стрелять, армия остановилась. Вновь были поданы сигналы, и армия Тассирии, демонстрируя завидную выучку, сомкнула ряды. Через каждые сорок человек в шеренге оставался промежуток. В эти проходы ринулись боевые носороги; всадники их держали двулезвийные секиры.

— О… поимей вас всех тринадцатый… — выдохнул ошеломленный зрелищем Леон.

Поняв, что сейчас произойдет, он сам перестал верить в свои слова, только что сказанные сквайру. Какое, к черту, хладнокровие: ему самому уже хотелось свернуть шею устроителю этого «праздника».

Тяжелая конница врезалась в нестройные ряды вирганцев. Неповоротливые в своей броне всадники орудовали секирами, как веслами, круша щиты в щепки и отсекая конечности, разрубая тела на части. Оказавшихся на пути носорога или затаптывали, или насаживали на рог и отбрасывали, жутко мыча. Леон смотрел на весь этот ужас как завороженный, затаив дыхание. Вдруг захотелось, чтобы из-за горизонта появилась целая стая тиранодраконов и разорвала в клочья потешную армию с носорогами и слонами. А потом ринулась сюда, в резиденцию, и сожрала всю эту толпу, рукоплещущую адскому действу.

Тяжелая конница в сравнении с обычной была гораздо менее маневренной, поэтому носороги лишь протаптывали себе дорогу сквозь гущу гибнущих людей. Пройдя через армию вирганцев насквозь, носороги неслись дальше, в тылы. На агонизирующее войско обрушилась пехота в сопровождении боевых слонов. Леон отчетливо видел, как мечи и копья вирганцев ломались при первом же ударе, тогда как тассирийские клинки и наконечники находили все новые и новые жертвы. В гуще сражения некоторым вирганцам удавалось завладеть оружием тассирийцев, и тогда они могли продержаться какое-то время, даже нанести урон врагу. Но силы были неравны изначально.

— Кто все эти люди? — спросил Леон, сдерживая проклятия.

— Сражающиеся? — уточнил Кергелен.

— Да. Кто они?

— Армия Тассирии действительно является тассирийской армией. Каждый десятый среди них — ветеран, остальные — молодые воины, которые еще не были в настоящем бою и проходят обучение. Этот бой для них — заключительный экзамен. Настоящая тренировка в условиях, приближенных к боевым.

— С настоящим оружием против дощатых щитов, деревянных копий и мечей из перекаленной стали?

— Обучение солдат стоит денег, их стоит беречь. Но, как я вижу, даже в их числе есть потери. С другой стороны, погибшие не сдали главный экзамен. Этот бой выбил слабых из армии, которая должна быть непобедимой.

— А что за люди изображали вирганцев? Кто эти несчастные?

— Это пленные вирганцы, мой господин, взятые в недавних стычках на границе, пленные дикари из числа горских племен Ариатрии, которые не желают покоряться власти императора, и прочие враги империи. Выставлять их на продажу на невольничьих рынках никак нельзя: лазутчики вирганского царства повсюду, они могут организовать их побег. Или выкупить, чтобы вернуть обратно в армию Виргамнирии. Потому это обычный конец для них. Но справедливости ради я должен сказать, что с нашими пленными в вирганском царстве поступают так же. Более того, этим невольникам было объявлено, что если они выстоят, то получат свободу и по четыре монеты на каждого, чтобы добраться до дома.

— Но они никак не могли выстоять против такой силы!

— Вы знаете, на что способен человек, у которого нет выбора?

— А ведомо ли сие тебе, раб? — Леон строго взглянул на евнуха.

— Только понаслышке. — Кергелен улыбнулся, разводя руками и делая невинное лицо. — Но я слышал из разных источников, что загнанный в угол человек либо сломается, либо будет стоить полсотни обычных людей.

Вновь затрубили горны, и бой, а вернее, бойня закончилась. Равнина с правой стороны была усыпана мертвыми телами и отрубленными конечностями. Желтая песчаная земля окрасилась обильно пролитой кровью. Тассирийцы бродили по полю битвы и добивали тяжелораненых, подбирали трупы своих. Далеко на горизонте колонной двигались верховые носороги, возвращаясь в казармы. Слоны, которым повоевать не удалось, тоже уходили.

Из армии вирганцев в живых осталось около двух десятков человек. Их выстроили перед воротами. Командующий в красном плаще вновь обратился к императору.

— Что он говорит?

— Мой господин, он испрашивает решения императора насчет их дальнейшей судьбы.

— Они ведь выжили. Разве им не обещали свободу?

— Они выжили, но не победили.

— Они и не могли победить.

— Естественно, иначе они ринулись бы сюда и поубивали нас всех.

Император Шерегеш поднялся, с презрением взглянул на выживших невольников и вдруг повернулся и посмотрел на Леона. Затем громко и медленно начал-то говорить. Все зрители тоже устремили взоры на Леона. Не понимая, что происходит, принц поднялся и дернул евнуха за одежду:

— Быстро переводи!

— Его божественное величество вверяет судьбу пленных воле своего почетного гостя, наследного принца Пегасии. То есть Гринвельда.

Быстро собравшись с духом после такой неожиданности, Леон прижал правую ладонь к груди и поклонился императору.

— Ваше божественное величество, в каких пределах я волен решать их судьбу?

Фатис перевел его слова.

— Если принц Леон пожелает им смерти, они умрут легко и быстро, как воины. Если принц Леон дарует им жизнь, их отпустят на волю и дадут несколько монет на то, чтоб они могли добраться домой. Но им поставлено клеймо. Если они будут пойманы на территории империи на разбое или воровстве или вновь попадут в плен в сражении, то их будет ждать долгая, мучительная и позорная смерть.

Выслушав перевод, Леон задумался на миг, затем снова обратился к Шерегешу:

— Ваше божественное величество, могу ли я подойти к ним и взглянуть в глаза?

На лице Шерегеша, которому перевели эту просьбу, отразилось изумление. Некоторое время он глядел на Леона, потом развел руками и кивнул.

— Благодарю вас. — Леон снова поклонился, затем тихо обратился к своим спутникам: — Сидите смирно и помалкивайте. Это приказ!

— Мой принц, не беспокойся. — Нордвуд кивнул. — Я за этими детишками присмотрю.

— Леон, ты что задумал? — тревожно прошептал молодой Брекенридж.

— Заткнись, я сказал. Так! Кергелен!

— Да, мой господин…

— Ты идешь со мной.

Фатис хорошо знал это место, поэтому вереницу лестниц и залов они миновали довольно быстро. Оказавшись снаружи, Леон решительным шагом направился к воротам. На широкой дорожке через виноградники их ждал командующий гарнизоном. Он сошел с коня и опустился на одно колено, знаком предлагая Леону занять место в седле.

— Нет, приятель, спасибо, я пешком. — Не сбавляя темпа, принц небрежно махнул рукой.

По пути к воротам он чувствовал спиной пристальные взгляды толпы на крыше. Но, самое главное, ему в спину смотрела и она. Он был в этом уверен.

Командующий проводил посланника недоуменным взглядом и воззрился на семенящего следом евнуха. Фатис выдавил смешок и виновато развел руками, торопясь за господином.

Солдаты распахнули ворота и раздвинули горикеры. Стремительным шагом Леон вышел к пленным.

Выглядели они плачевно: лица изможденные, глаза пустые. Однако вообще чудо, что им удалось выжить в той кровавой бойне: запах крови и испражнений ощущался еще в винограднике. Пленные чувствовали себя обреченными, все равно что мертвыми, и, наверное, завидовали тем, чьи тела остались на равнине: для тех уже все кончено. Высшей наградой за свою доблесть уцелевшие считали быструю смерть.

— Евнух, они понимают тассирийскую речь?

— Рабство быстро учит понимать язык господ, — тяжело дыша и сопя, отозвался Фатис, наконец догнавший Леона.

— Тогда переводи им. Пусть поднимут головы и смотрят на меня без опаски.

Кергелен перевел.

— Я наследный принц королевства Гринвельд, что здесь зовется Пегасией, — продолжал Леон, обращаясь к пленникам. — Мое имя Леон Эверрет. Полагаю, что вы изнываете от ненависти ко мне, как и ко всем, для кого было разыграно это кровавое действо. И пусть я не знал, что мне здесь предстоит увидеть, питать ко мне ненависть — ваше право. Император Тассирии предоставил решение вашей судьбы мне. Я видел все, что здесь произошло. В этом побоище выжить было невозможно. Но богам было угодно, чтоб вы остались живы. Спорить с волей богов я не желаю. Как, впрочем, я не желал зла и смерти никому из тех, кто бился с вами плечом к плечу, но пал. Я хочу, чтобы вы остались живы и вернулись к своим семьям. Но я надеюсь, что вы люди чести, и хочу взять с вас слово, что вы, будучи выпущенными по моей воле на свободу, не станете чинить разбоя и беззакония в Тассирийской империи. Я хочу, чтоб вы дали слово не искать способов для отмщения за ту несправедливость, которая вас постигла, и за ваших погибших сегодня братьев по оружию. Когда вы вернетесь домой, там и будете решать, как поступить дальше. Но пока вы находитесь в империи, где я являюсь посланником мира, все ваши помыслы будут обращены только на скорейшее возвращение домой. Дайте мне слово, свидетелем которого станут ваши боги. И я сохраню в своей памяти вашу доблесть, проявленную в этой неравной схватке.

Сказав это, принц ждал, пока евнух переведет. А как только евнух закончил, стоявший напротив пленник плюнул в Леона.

Опустив голову, удивленный посланник мира поглядел на плевок, потом поднял глаза, и прежнего сочувствия в них больше не было — его сменил гнев. Дерзкому пленнику на вид было лет тридцать, и ростом он был выше Леона.

— Скажи солдатам, чтоб дали мне и ему мечи, — прорычал Леон.

— Мой господин? — удивленно пролепетал Фатис. — Что вы задумали?

— Скажи командующему, чтоб он велел солдатам дать мне и этому наглецу оружие! И пусть его меч будет не хуже моего!

— Вы с ума сошли! Так нельзя! Если с вами что-то…

— Переводи, раб! — заорал принц.

Кергелен дрожащим голосом перевел требование всаднику в красном плаще. Тот с изумлением уставился на принца. Стоявшие рядом гоплиты недоуменно переглядывались.

— Я наследный принц Гринвельда! И если они мне откажут, то оскорбят меня и все королевство не меньше, чем этот раб, что посмел в меня плюнуть! — яростно закричал Леон.

Всадник что-то ответил.

— Мой господин, — торопливо забормотал Кергелен, — командующий предлагает вырвать наглецу язык и разорвать его лошадьми. Либо привести сюда еще одного пешего дракона и скормить пленника ему у вас на глазах, дабы он ответил за свое…

— Меч мне и ему, я сказал!

От такого вопля вздрогнул даже конь командующего. Ничего подобного эта равнина не слышала с того момента, как тиранодракон упал замертво.

Командующий жестом велел своим гоплитам исполнить требование принца. Леон принял меч, прикинул вес и балансировку, как учил его некогда Вэйлорд.

— Дайте ему щит! Он изможден боем, а я нет! Пусть у него будет щит!

— Мой господин! Это уже слишком! — возопил Кергелен.

— Евнух, я тебе сейчас еще что-нибудь отрежу! Переводи!

— Простите…

Фатис перевел.

Командующий вздохнул, покачал головой и сделал знак: гоплит протянул пленнику щит.

Однако невольник презрительно ухмыльнулся и оттолкнул гоплита вместе со щитом.

— Ну, это твой выбор, глупец, — фыркнул Леон. — Евнух, скажи воинам, что, даже если этот болван будет меня убивать, они не смеют вмешиваться!

— Да что ж вы творите?!

— Переводи, мерзкая баба!

— Безумец, — прошептал евнух и перевел все командующему.

Услышав последнее требование принца, всадник хлопнул себя ладонью по лбу.

— Ну давай! — Выставив перед собой меч, Леон поманил вооруженного раба рукой.

Скалясь в злорадной ухмылке, пленник сделал выпад, который Леон без труда отразил. Пленник стал двигаться боком вокруг своего противника.

Ложные выпады. Вот еще один! Отражен! А он молодец. Именно этому учил его когда-то Нэйрос Вэйлорд. Нужно узнать противника, прежде чем сломя голову кидаться на него с мечом. И ложные выпады в этом помогут. Поначалу держи дистанцию и тяни время. Смотри врагу в глаза, узнавай, как он отражает твои выпады. Изучай движения его руки и что происходит с его лицом и взглядом. Замечай дыхание и поступь. На все это у тебя мало времени, но если ты будешь игнорировать эти знаки, то проиграешь. Именно так учил его Вэйлорд. Леон тоже сделал выпад, враг его отразил без труда, потом тронул себя за плечо той руки, что держала оружие. У него что-то с плечом. «Если ты видишь слабость врага, которая делает его неравным тебе, то не смей отдаваться чувству благородства! Используй эту слабость! Только к поверженному врагу испытывай благородное чувство уважения! Но пока он не повержен, бейся! Если он ранен и слаб, используй и это! Твой долг победить, а не считать свой бой бесчестным!» — так говорил Вэйлорд.

Леон вдруг перекинул меч в левую руку и сделал новый выпад.

«Умей владеть двумя руками! Иначе левая будет тебе помехой! Но две руки, одинаково владеющие мечом, это двукратное превосходство! Боги тебе вторую руку дали не для того, чтоб ею только свой стручок теребить!» — яростно орал его наставник. Он был словно здесь, рядом, угрюмый старый волк, сир Нэйрос Вэйлорд.

Пленнику эти танцы по кругу надоели, и он с криком ринулся в атаку. Мечи наконец перестали дразнить друг друга и сошлись в настоящей схватке. Противник был силен и полон отчаяния. Верно говорил евнух: загнанный в угол человек либо сломается, либо обретет небывалую силу. Но ведь у него был выбор. Принц пришел к нему, чтобы даровать жизнь, но он выбрал иное. И теперь вся Тассирия смотрела на наследного принца Гринвельда. Он не может проиграть уставшему раненому рабу, оскорбившему его плевком. Он должен показать тассирийцам, что такое гринвельдский воин. Вэйлорд не щадил его на тренировках, и постепенно принц проникался ненавистью к наставнику. Но теперь, впервые сойдясь в схватке не на жизнь, а на смерть, понял, насколько старый волк был прав, не жалея его во время учебы.

«Злишься на меня! Глядишь по-волчьи, принц?! Хочешь меня отделать за обиды и боль, что я тебе доставил? Ну так вложи эти чувства в каждое движение своего меча! Ибо чем больше я тебя заставляю злиться, тем большему я тебя научил! — рычал на него Вэйлорд, лупя тренировочным мечом. — Но помни, что, оставляя свою злобу и ненависть внутри, ты обрекаешь себя на то, что они тебя ослепят в бою! Отправляй эту злость в острие меча! Оставь разум чистым, чтоб он только оценивал врага и помогал твоей руке двигаться верно!»

Звон мечей! Удар! Выпад! Отвод! Подплужный удар! Отвод! Засечный! Кручение! Отвод! Отножной! Отвод!

Лезвие врага пару раз едва не достигло цели. Одежда где-то порвана. Где-то сочится кровь. Он хорош! Это настоящий воин! Немудрено, что он выжил в такой мясорубке! Но не смей жалеть о том, что вызвал его на бой, Леон! Ты обязан доказать этим разукрашенным павлинам, кто ты есть!

Разворот. Меч переброшен снова в левую руку, а опустевшая правая продолжила ложный маневр. Обманный выпад пустой руки заставил врага сделать неверное движение, и меч в левой руке вонзился в грудь противника. Тот закричал от боли, но он уже замахнулся. Ничтожные доли мгновения позволили Леону оценить ситуацию. Его оружие в теле врага, но и враг еще способен его поразить. Руки взметнулись вверх, перехватывая запястье и ладонь противника. Вывернув неприятелю руку, Леон овладел его мечом и тут же вогнал клинок между плечом и шеей. Легко пронзив тело, острие достало до сердца. Два меча встретились в теле несчастного, и раздался скрежет. Кровь водопадом хлынула с плеча. Враг зажмурился, выдохнул и упал в горячую пыль.

— Спасибо, старый волк, — тяжело дыша, прошептал принц и склонился над поверженным врагом.

Он умел драться. Он одерживал верх иногда даже над своим наставником. Но, достигнув этого уровня, он решил заменить тренировки на бесконечный блуд и вино. А зря. Эта победа далась ему не очень-то легко. Но самое главное… Он впервые убил человека… И сейчас Леон смотрел на его лицо, стараясь запомнить своего первого по-настоящему побежденного противника. Принц поднял обмякшую руку мертвеца и провел его ладонью по своей одежде, стирая плевок, ставший причиной этой смерти. Затем сложил ладони мертвеца на животе. Выдернул меч из его груди и отсалютовал ему поднятым оружием.

— Фатис, поди сюда живо…

— Да, мой господин… У… У вас кровь на руке!

— Царапина. Переводи! — Леон подошел к первому в ряду пленных и стал говорить, пристально глядя ему в глаза: — Даешь ли ты слово перед лицом своих богов отправиться домой и не чинить беззакония по пути?

— Клянусь своими богами, принц, — отозвался пленник.

Леон обращался к каждому, Кергелен переводил, и, услышав ответ, наследник Гринвельда двигался дальше.

Больше никто из них не посмел бросить ему вызов. Все до одного поклялись.

Напряжение спало, навалилась усталость. Ко всему прочему сказывались и бессонные ночи, и жаркое солнце.

— Я дарую им жизнь, — сказал Леон всаднику в красном плаще.

Услышав перевод, всадник кивнул и крикнул своим солдатам на тассирийском языке:

— Принц подарил этим людям жизнь!

Затем он развернул коня и галопом помчался через ворота к резиденции.

— Принц подарил этим людям жизнь! — кричал он, обращаясь к публике на крыше.

— Да будет так! — Император Шерегеш поднялся и вознес руки к небу.

Зрители тоже встали и вновь разразились овациями. Леон устало брел через виноградник обратно, оставив за спиной первого убитого им человека.

Быстро перебирая ногами, его догнал Кергелен.

— Евнух, приятель, ты уж меня прости, — устало и невыразительно проворчал принц.

— Мой господин? За что вы просите прощения у раба? — удивился Фатис.

— За то, что орал и бранил тебя. Прости. Но уж больно ты меня разозлил.

— Что вы, господин! Это вы меня простите!

— Но больше никогда не смей мне перечить на людях.

Зрители продолжали аплодировать. Император и его семья были более сдержанны, видимо, так предписывал этикет. Они просто смотрели на Леона и, когда он поднимал на них взгляд, кивали ему.

Она не кивала. Она смотрела на него, широко раскрыв глаза и держа сложенные ладони у вуали. Она была напугана? Потрясена? Ее шокировал тот факт, что принц Леон способен лишить человека жизни? Или же она испугалась за самого Леона? Но это была она… Он ни за что и никогда не спутает ее глаза ни с чьими другими. Принц прижал ладонь к груди и поклонился, смотря в бездну ее очей и мысленно уносясь в эту бездну. Пусть император думает, что этот поклон адресован ему. Пусть кто угодно в этой толпе наверху думает, что принц Гринвельда кланяется им. Лишь бы эта черноокая богиня поняла, что поклон свой он адресовал ей. И только ей.

* * *

На крышу он вернулся не сразу. В резиденции Леону перевязали раненую руку, помогли умыться и дали новую тунику взамен запылившейся и порванной, да к тому же окропленной кровью. Когда же он наконец поднялся, гости уже рассаживались на подушках за большим низким столом. Начинался пир, в стороне играли музыканты, рабы с опахалами помогали справляться с жарой и отгоняли жужжащих насекомых. Принц уселся на оставленное для него место рядом с товарищами и Фатисом. Император Шерегеш на сей раз тоже был за пиршественным столом. По левую руку от него расположились дочери, по правую сыновья. Самая старшая из детей, девочка, выглядела лет на двенадцать от силы. А вот жены и наложницы и в этот раз не принимали участия в застолье: сидели позади Шерегеша на возвышении, прикрыв лица вуалями. И тем не менее Леон без труда нашел взглядом ее, снова сидевшую между двух других мильнэри. Какая жалость, что и на этом пиру они лишь украшения: больше всего на свете принцу хотелось увидеть ее лицо.

Тем временем пир начался, гости хвалили доблесть и отвагу заморского принца. Леон слушал, пока Кергелен переводил, однако доблестным героем себя не чувствовал. Так ли уж трудно одолеть раба, едва стоящего на ногах от усталости? Впрочем, победа далась ему не так легко, пора приниматься за тренировки. Благо, с ним сир Харольд Нордвуд, достойный партнер для учебных поединков.

— Детям на танцовщиц, значит, смотреть нельзя было, а участвовать в этом пиру после чудовищной резни можно, — проворчал Кристан Брекенридж, с отвращением глядя на еду и жующих гостей.

— Заткнись и ешь. Не оскорбляй хозяев, — хмуро отозвался Леон, хотя в душе был согласен со своим оруженосцем.

Но себя самого он не мог заставить есть: кусок не лез в горло от воспоминаний о недавно виденном. Мешали запахи, висящие над равниной, а еще то, что она лишь смотрела на него и ничего не ела.

— Черт возьми, Леон, что все это значило, скажи на милость? — вдруг послышался злобный голос Нордвуда.

— О чем ты, дружище?

— О твоей выходке! О поединке!

— Поединок в мои планы не входил…

— Это безрассудно настолько, что я даже…

— Харольд! — Леон повысил голос. — Они показали нам, что такое их армия! А я показал им, что такое мужчина Гринвельда! Теперь все?

— Да во всем Гринвельде найдется только один такой сумасшедший! Я дал клятву королю оберегать тебя, в том числе и от твоего же безрассудства!

— Мне здесь не нянька нужна, а надежный друг!

— А я? — промычал Мортигорн набитым едой ртом.

— А ты жри и не вмешивайся.

— Так вот я тебе как надежный друг и говорю, что ты поступил неразумно! — продолжал сир Нордвуд.

— Но ты видел, как они все отреагировали? Риск того стоил. Хоть я и сожалею об этом убийстве. Я вовсе этого не желал, но он сам сделал свой выбор.

— Я видел, как они отреагировали. Но ты здесь не для того, чтобы развлекать толпу!

— Я и не развлекал их, а показал, кто я есть! — зло ответил Леон.

— Ты показал, что, сам того не ведая, впитал безрассудный волчий дух от Вэйлорда! Только он мог бы такое выкинуть!

Леон уставился на Харольда и вдруг улыбнулся, покачав головой:

— Вот уж не думал я еще вчера, что подобные слова будут звучать для меня столь лестно. Что ж, спасибо старому волку еще раз, да пошлют ему боги здравия и благополучия.

## ГЛАВА 14. Подмена, первое хождение и королева

— Это не торнайский шелк! — сказал, хмурясь, человек среднего роста в бурой накидке.

Он имел привычку часто проводить ладонью по гладкому подбородку, как делают те, кто недавно побрился и еще не привык к отсутствию бороды. Его спутник, с аккуратной каштановой бородой и усами, носил похожую накидку. Высокий и статный, он отчего-то горбился и озирался по сторонам, пытаясь прикрыть лицо сползающим капюшоном.

— Торнай! Торнай чилка! — громко возражал смуглый худощавый торговец с наглыми глазами навыкате. — Начтоятчая чилка!

— Врешь, образина! — Выбритый сжал материю в кулак и отпустил. Образовались некрасивые складки. — Торнайский шелк так не мнется!

— Пачто товара папортил! — Торговец толкнул наглеца ладонью в грудь. — Проваливать, бродяга! Так и говорить, что манета нета! Давай, дазвидана!

— Да тебя высечь надо, что это барахло за торнайский шелк выдаешь!

— Дазвидана! — прикрикнул еще раз торговец и махнул рукой в пространство. — Гуляй давай!

— Пошли уже, — недовольно проворчал бородатый, подталкивая спутника. — Чего привязался к нему?

Они двинулись дальше вдоль торговых рядов рыночной площади Белой Гавани.

— Может, все же причесать ему физиономию? — вздохнул первый.

— Да уймись ты! С тобой, волчья душа, вообще на рынок ходить нельзя, оказывается. Ты битый час у каждого лотка торчишь, будто барышня, — недовольно ворчал Хлодвиг, усердно старающийся прикинуться простолюдином.

— Ты меня волчьей душой еще громче назови, Питер, и вся твоя затея с хождением в народ прахом пойдет.

— Не ворчи, Джон. Дался тебе этот шелк торнайский? У тебя и так уже полный мешок барахла всякого за спиной.

— Хочу рубаху новую пошить, летнюю.

— Так материя та синяя. А ты все черное да черное.

— Ну, пусть будет синяя для разнообразия. — Вэйлорд пожал плечами и снова тронул лицо.

Действительно, непривычно без бороды, поскорее бы выросла. Конечно, гладковыбритого простолюдина не так часто встретишь, но Вэйлорд был здесь совсем недавно и не желал быть узнанным.

— Да и какая, к тринадцатому, летняя рубаха? Септица на дворе уже который день. Осень идет.

— Не скоро до нашего теплого юга осень доберется.

— Ну а чего ты там понакунил?

— Кукол для театра ее высо… Кукол для дочурки твоей. Ну и тряпиц разных, чтоб сама пошила. И пару книг с легендами заморскими. Да еще снадобье сонное из сильных вирганских трав. Говорят, хорошо помогает уснуть, когда боли мучают.

— А ей на что? — встревожился Хлодвиг-Питер.

— Да не ей.

— А тебе на что?

— И не мне. — Вэйлорд оглянулся и добавил тише: — Блэйду.

— Ты его никак опять на какую-нибудь пакостную затею подбить хочешь? — нахмурился король.

— Вовсе нет. Просто жаль его, уже который год мучается. Да и утомляют иной раз его бренчания под окнами среди ночи. Пусть спит крепко. Говорят, сон — лучшее лекарство.

— Смерть — лучшее лекарство.

— Как захвораешь, напомни об этом.

— Вот он, твой мятежный дух, — тихо засмеялся Хлодвиг.

— А ну посторонись, чернь! — рявкнул конный латник городской стражи.

Вэйлорд сделал пару шагов в сторону, увлекая за собой короля. Мимо неторопливо проехали три всадника, с презрением глядя на толпу вокруг.

— Ах вы, петухи, — зашипел Хлодвиг им вслед.

— С ума сошел? — Нэйрос тут же одернул его за локоть. — Ты не король сейчас, а чернь, как он и сказал.

— Да неужто мы как бродяги да оборванцы выглядим? Одеты просто, но не столь уж бедно!

— Какая разница. Мы простолюдины. А они властью облечены.

— Ну так, а я как же? Я тоже себя так веду? Или ты?

— Знаешь, Питер, друг мой… Бывает у человека безграничная власть. Вот как у короля нашего славного, Хлодвига…

— Шел бы ты в задницу, Джон…

— Дай договорю, бестолковый ты лоб. Бывает, что человек имеет великую власть, но при этом помнит, что он человек, и по-людски себя ведет. А бывает, что какое-нибудь ничтожество наделят властью вот на столько, — Вэйлорд сжал кончики большого и указательного пальца, — а оно уже чувствует себя полубогом. Но силен своей властью не тот, кто ею кичится, а тот, кто во благо ее обращать умеет и несет это бремя не как роскошную золотую цепь с каменьями, а как первейший свой долг перед людьми и королевством.

— Красиво сказал. — Хлодвиг покачал головой. — И кстати, я проголодался уже. А ты как? Тут есть трапезная какая-нибудь?

— О боги, Питер, прекрати харчевни трапезными называть. Идем.

* * *

В харчевнях у рыночной площади свободных мест не оказалось, пришлось идти к гавани, хотя множество кораблей у причалов внушало опасение, что и там все забито. Однако в кабаке «Пьяный кракен» все же нашелся свободный столик.

Морщась, Хлодвиг разглядывал принесенное ему блюдо.

— Знаешь, Питер, в таких заведениях чем больше ты смотришь на еду, тем меньше хочешь ее есть, — произнес Вэйлорд, отпивая пиво. — Так что заканчивай с этим уже.

— Отвратно выглядит.

— А ты вспомни, как мы на одном известном острове ели более отвратительные вещи, да еще с аппетитом, прячась под одним плащом от проливного дождя.

— Эх, да, дружище. То славные были деньки.

По заведению бродил невероятно пьяный мужик в годах, с косматой бородой и взъерошенной шевелюрой. Держа здоровенную деревянную кружку с шапкой пивной пены, он то и дело пытался пристать к какой-нибудь компании, однако раз за разом ему давали понять, что его присутствие более чем неуместно. В конце концов неверные ноги привели его к дальнему столику в углу, за которым сидели двое.

— Чой это вы тут ссдите? — невразумительно выдавил пьяница.

Хлодвиг поднял на него взгляд, затем посмотрел на Вэйлорда.

— Мы ужинаем, — не глядя на приставалу, произнес Нэйрос.

— Фыпьем, а?

— А ну, поди прочь, — зло прорычал король.

— Ты кто такой вообще?! — зашатался пьянчуга. — А я! Я Сэмюель Галиган! Так-то!

— И что с того?

— Я в родстве с самим лордом Галиганом!

Хлодвиг вопросительно уставился на Вэйлорда. Неужто правда? Вэйлорд поморщился и мотнул головой: брешет, дескать.

— Спьяну и самим Первобогом назваться немудрено, — заметил Нэйрос.

— Что-о-о? Да я, между прочим, внебрачный сын короля!

Прыснув пивом, Хлодвиг засмеялся:

— Тебя, глупец, не смущает, что ты старше своего отца в таком случае?

— Что ты там сказал? — угрожающе прошипел пьянчуга.

Склонившись над столом, он оказался справа от сидевшего к нему спиной Вэйлорда. Нэйрос огляделся украдкой, затем поднял руку, вцепился в шнуровку туники Сэмюеля и резко дернул вниз. Пьяница ударился головой о столешницу и рухнул на пол, разлив пиво из кружки и потеряв от удара остатки сознания.

— Дружище! Ну что ж ты так?! — воскликнул Вэйлорд нарочито громко, пытаясь поднять несчастного.

Тот что-то мычал, крутил ошалелыми глазами, но в сознание, похоже, возвращаться не торопился.

— В чем дело?! — послышался строгий голос, видимо, хозяина заведения.

— Да вот! — вплеснул руками Вэйлорд, ненатурально смеясь. — Этот малый, похоже, лишнего хлебнул! Упал прямо на наш стол головой!

— Это ваш приятель?

— Нет, что вы! Впервые видим. Подошел, хотел выпить и упал.

— Так, парни! — Хозяин обратился к двум верзилам позади себя. — Выкиньте этот ослиный помет на улицу. Да потрясите его кошель! За последнюю кружку он не уплатил еще!

— Ну что, нравится тебе хождение в народ? — ухмыльнулся Вэйлорд, когда бедолагу выволокли на улицу.

— Неужто всюду так? — Хлодвиг вздохнул.

— Не думаю. Здесь все же гавань, моряков много. Судя по запаху, он из таких. А что для моряка ценнее моря? Бабы и выпивка.

— Отчего же так?

— Сам посуди, болтаются на волнах неделями, а то и месяцами. Баб нет. Пить много нельзя, иначе морской бог быстро призовет к себе. Вот и наверстывают. Да и дерзки моряки более других.

— А это почему?

— Потому как знают себе цену. Морскому делу мало кто обучен. И понимают они, что без них никуда.

— Да, дружище Джон, непросто мне будет чаянья народные понять. — Хлодвиг покачал головой.

— Не в харчевнях же это делать.

— А где? Где мне простой люд узреть? Но, что важней, как мне найти тех, в ком рассудок остр и светел?

— Знаешь, Питер, много я глупцов на своем веку повидал. Да и ты немало. Но думается мне, что в каждом человеке огонек разума зажечься может, однако тонет все во мраке забот каждодневных.

— Поясни.

— Сам посуди. Крестьянам, да и прочим, надо в году пятьдесят дней работать только ради уплаты всех податей. А помимо этого? Надо справить одежку да обувку. Кушать, опять-таки, надо что-то. Не ровен час, хворь напала, надо лекарю уплатить. А ежели семья? Вот и крутится человек на одном месте. И мысли одни и те же, из года в год и до смертного одра. Подати, новая одежка, лекарь, пожрать да хворостом разжиться. И это если работа есть. А ежели нет ее? А ты их грамоте обучить желаешь всех подряд. Для того надо придумать, как им время разделить, чтоб хватало на все: и учиться, и работать. Уклоняться будут многие. Зачем им учиться, им бы с податями управиться и еду раздобыть. Отжить свой век спокойно, и ладно. Силком учить их будешь? Эдак народную любовь не сыщешь. Человек, даже если он не в плену и не в рабстве, все-таки раб своих забот: хмельной кружки, своей семьи. И все рабы денег, которые нужны на все это. А будучи рабом, можно ли разум свой раскрепостить? Не думаю.

— И что же предлагаешь?

— Да ничего. Знал бы, давно тебе сказал. Но ведь и сам не ведаю, как из этого круга вырваться. Думать надо. Обстоятельно думать. Но то уже хорошо, что короля такие вещи заботят.

— А если подати снизить?

— Было бы все так просто. А как взбрыкнут те, кто от податей этих зависим?

— Проклятье…

— Вот-вот. — Вэйлорд покачал головой. — Мало тебе одному над этим думать. Мало тебя и меня. Тут много людей нужно, которые озабочены будут всеми этими проблемами не меньше, чем ты. А попробуй-ка сыщи. Кругом лизоблюды одни. Подхалимы. И они ведь тоже рабы: своих титулов, положения, твоей милости, своих богатств. Многие ли тебе перечить смеют? И не по злобе, а оттого, что правду ищет и помочь желает? А как я слово поперек скажу, ты ершишься. Это-то понятно, король все же. Но как быть тогда? Я не говорю, что ты не прав постоянно, а я всегда прав. Но в споре-то истина и рождается. И кто же с тобой спорить будет, не рискуя своим положением, рабом которого является?

— А ты отчего споришь? Рисковать нечем?

— Да потому что, друг мой, когда-то мы вместе, прячась под одним плащом от дождя, жрали какое-то дерьмо и были счастливы. Потому что ты мне как брат. Я предан тебе и королевству и потому желаю, чтоб ты царствовал долго и счастливо.

— Ну что ж, благодарю. Только вот… Уж очень все мрачно, ежели тебя послушать. Неужто нет лордов в королевстве достойных, помимо тебя?

— Отчего же, есть. Но они все, как правило, подальше от Артогно держатся.

— Почему?

— Да потому что, бродя подле трона, не ровен час, в гнездо осиное наступишь. Таким людям обычно претят интриги придворные.

— Да помогут тебе боги, друг мой, какие интриги? Где ты их видал?

— Шутовством бы все было, коль так легко увидать. А вот ты мне скажи такую вещь, Питер. Сколько ты слышал скверного в мой адрес? Как много доходило до твоих ушей, что другой десница тебе нужен — высокородный, благородных кровей.

— Ну, глупости же это все. — Хлодвиг развел руками.

— Конечно. Только это не значит, что нет лордов, жаждущих занять мое место. И это лишь малая часть того, что в иных умах роится, будто мухи над гниющим трупом.

— Это мой престол — гниющий труп? Так, что ли, прикажешь тебя понимать?

— Да нет же, — вздохнул Вэйлорд. — Хотя…

— Пошел ты в задницу!

— Ладно тебе, не злись! — Вэйлорд тихо засмеялся.

Они и не заметили, как остановившийся неподалеку лысый бородач внимательно посмотрел на Хлодвига. Затем извлек из потайного кармана костяную монету в один лик и уставился на искусной работы портрет, вырезанный на аверсе.

Хлодвиг бросил на него взгляд; Вэйлорд, заметив это, сразу обернулся. Теперь лысый устремил взор на него.

— Милорд Вэйлорд? — проговорил он.

— Проклятье! — Нэйрос зажмурился от досады.

— Ваше величество? — Теперь лысый с изумлением обращался к королю.

— Замолчи сейчас же и садись. — Вэйлорд схватил его за запястье и подтянул к себе.

— Кто это? — настороженно спросил Хлодвиг, с подозрением глядя на лысого бородача.

— Это Доран Вистлер, капитан галеры «Соленый ветер». Доран, я не ошибся?

— Да, милорд. Все верно. Но как вы…

— Не называй меня так сейчас. И это не король.

— Но как же? — Вистлер продемонстрировал костяную монету. — К тому же я вас помню.

— Тринадцатый! — выругался Хлодвиг. — Кто бы мог подумать, что в таком заведении появится человек, обладающий ликом. Да и резчику казначейства надо бы хорошенько по рукам надавать, чтоб такие портреты искусные не резал.

— Простите? — Капитан непонимающе посмотрел сначала на короля, затем на его спутника.

— Это столько нынче капитаны зарабатывают? — усмехнулся тем временем Хлодвиг, кивая на монету, которой хватило бы на новую галеру. — И откуда ты меня можешь помнить?

— Я не один год тяжко трудился, чтобы заработать столько. И я вас помню по походу на Мамонтов остров восемнадцать лет назад. Я был кормщиком на судне, где были вы… Прошу прощения, как мне к рам обращаться?

— Питер. Что ж, рад встретить товарища по той знатной схватке с проклятыми колдунами. Так это ты отвез его высочество в Эль-Тассир?

— Да, Питер. — Вистлер кивнул и едва не проронил смешок, который вызвала у него необходимость называть самого короля таким простым именем.

— Давно вернулся?

— Четыре дня назад, ваше… Питер. В Тассирии задержался еще на два дня. Попался мне торговец, что слоновую кость и кожу драконьих львов дешево отдавал.

— Ну а как мой сын добрался? Как его спутники себя чувствовали?

— Все хорошо, — кивнул капитан. — Правда, к качке они совсем не привыкшие. Только сир Харольд не страдал от морской болезни. Это хорошо, что с принцем такой человек. А вот юный барон Мортигорн, простите, настоящая задница.

— Как и его папаша. — Хлодвиг тихо засмеялся.

— А еще в день отплытия оттуда к нам явился вестник зеленого братства — из тех, что по иноземным делам. С письмами, естественно. Мы как в Белую Гавань причалили, он сразу же направился в ближайший орденский бастион. Так что, возможно, наследник уже письмо домой прислал. Хотя не могу быть уверен.

— Что ж, поглядим, — кивнул государь, отпивая пиво.

— И еще… Вообще, я очень рад, что встретил вас тут… Питер… Это неожиданно, конечно, но, может, сами боги мне благоволят.

— У тебя дело ко мне?

— Видите ли, я придумал корабль, который может двигаться в море без паруса и гребцов.

— Вот как? И что за сила будет двигать сей корабль?

— Лошади. — Вистлер улыбнулся.

— Лошади? Ты что же, плыть их заставишь и волоком тянуть свою посудину?

— Нет, ну что вы. Лошади будут ходить по кругу в специальном устройстве и вращать зубчатое колесо. А вращение этого колеса, посредством зубцов, будет передавать энергию системе других колес, которые, в свою очередь, будут вращать гребные колеса с левого и правого бортов.

— Любопытно. — Вэйлорд потер подбородок. — И думаешь, это сработает?

— Я набросал схему. Правда, сейчас при себе нет. Артаксатийские хронометры зубчатыми колесами отсчитывают время и сами отбивают часы. Так отчего нельзя передать эту силу на вращение гребного колеса?

— Ты грамотен? — спросил король.

— Да, ваше… Питер, простите. Я же капитан галеры. В море нельзя без знания арифметики, письма, счета и расположения звезд. А также примет насчет погоды и хотя бы азов врачевания.

— А отчего лошади, а не быки? — поинтересовался Вэйлорд, задумавшись над идеей Вистлера. — Лошади — животные умные и гордые. Едва ли им будет по нраву ходить по кругу в трюме шхуны. А быки глупые, им все равно.

— Быки слабее лошадей. Пять лошадей могут двигать корабль крупнее моего «Соленого ветра», а быков надо десяток. Но тогда придется корабль делать шире, а широкому кораблю волна сильней сопротивляется. Хотя можно мулов. Они, правда, тоже не так сильны, как добрые кони, но места меньше занимают, нежели быки. И неприхотливы совсем.

— Вот тебе и блистательный ум из народа, — сказал Вэйлорд, обращаясь к Хлодвигу.

— Это уж точно. — Король покачал головой. — Молодец. Ну а сколько надо времени и средств на постройку такого корабля?

— Средства я готов вложить и свои. — Вистлер показал костяную монету. — А вот время… Идея совсем новая. Строить дольше, чем среднюю галеру. Думаю, на первую, из-за новизны, месяцев пять уйдет.

— А ведь уже осень… — Хлодвиг задумчиво почесал бороду. — Давай, славный капитан, поступим так. Ты в конце зимы или по весне приходи ко мне прямиком, без стеснения.

— Как прикажете, — кивнул Доран. — Тем более что у меня сейчас неспокойные деньки пойдут. Пока холода и шторма не начались, надо еще много раз Срединное море пересечь. Гребцы мои на зиму больше заработать хотят, чтоб нужды во время простоя меньше было.

— А славная идея, не правда ли, Джон? Не зря все-таки мы в Белую Гавань прогулялись?

— Не зря, — согласился Вэйлорд. — И вот еще что, Доран. Запомни как следует: нас ты здесь не видел.

— Понимаю…

— Никому ни слова.

* * *

В последние дни она часто стояла здесь, ловя взглядом отблески заката над Слезной бухтой. Тревога наполняла сердце. Сын где-то далеко, за морем… Нет, не за этим, что видно из окна тронного зала. Срединное море вообще из Артогно не видать. Но воды такие же, так же колышутся, плещась в золотых лучах солнца. А бывает, что ненастье взбаламутит море и оно отвечает ветру всей своей яростью пенящихся волн. А на открытом просторе им больше воли, чем в тесноте бухты. Всякий же, кто чувствует свободу, не знает границ своей ярости, ибо границы — уже не свобода…

Напишет ли сын письмо? Как скоро? И напишет ли вообще когда-нибудь? Принц Леон не склонен к проявлению чувств, но письмо матери не может быть черствым и официальным. Проще вообще не писать… К тому же не в лучшем расположении духа он покидал родные края. Леон был обижен на отца, и это можно понять. Она и сама была обижена на мужа. Зачем нужно было отправлять сына в чужие края, за море? И так внезапно, никого не предупредив? Он ведь совсем юн… Да, Хлодвиг, будучи чуть старше, чем сейчас Леон, уже проливал кровь на войне. А Вэйлорду, тогда еще простому оруженосцу, и вовсе было столько же, сколько сейчас принцу. И он также познал, что такое война. Но сейчас ведь не война… Если Хлодвиг действительно хотел поручить своему наследнику столь почетную миссию, то можно было для начала послать Леона в Галиган, в Кабрийский орден, чтоб он хоть чему-нибудь научился. А еще лучше — отправить в Тассирию кого-нибудь другого. Конечно, тассирийские владыки не примут в качестве посланника кого попало, но ведь есть великие дома Гринвельда, что состоят в родстве с королевской династией. Например, Галиганы, из которых происходила Миранда, жена покойного принца Горана, пережившая супруга на считаные дни. С Эверретами этот дом тоже в родстве. Или Кессариты — великий дом, к которому принадлежит сама Анриетта. Брекенриджи, давшие стране прежнюю королеву, Эолинн, супругу Дэсмонда. Есть и другие. Неужели нельзя было найти среди них достойного человека, чтобы отправить в Тассирию? Понятно, что для этого не годился Нэйрос: прибытие столько низкорожденного посланника оскорбило бы императора Шерегеша. Но нет, Хлодвигу надо было отправить именно Леона, оторвать сына от матери. И дело здесь не в том, что отец стремился дать сыну возможность приобрести опыт и занять важную должность. Он просто хотел отослать его подальше. Стыдился сына? Да, Леон не лучшим образом ведет себя в последние годы. Все эти бесконечные скитания по заведениям улицы Роз, постоянный запах перегара… Может, Хлодвигу завидно? Принц здоров, особенно по мужской части, а вот Хлодвиг этого лишился после войны и с тех пор в постели способен дарить супруге только нежность, но не страсть.

Анриетта вздохнула, с тоской глядя на закат. Все это Хлодвиг мог бы обсудить с ней, но до последнего скрывал свои замыслы.

Напишет ли ее сын письмо? Как скоро? И напишет ли вообще когда-нибудь…

— Прошу прощения, ваше величество!

Анриетта резко обернулась. Как странно: слышать голос мужа, видеть его самого — в королевском одеянии и короне, встречать взгляд знакомых зеленых глаз… Королеве понадобилось несколько мгновений, чтобы вспомнить, что это вовсе не Хлодвиг. Это Симидар Фэтч. Не скоро она, судя по всему, привыкнет к подмене. Всю эту затею она считала глупостью, но не спорила с мужем. Он всегда придумывал, чем бы таким необычным себя занять. Возможно, все из-за того недуга. Безумными затеями Хлодвиг пытался возместить свое мужское бессилие. И в итоге нашел замещение для себя самого.

Странно было смотреть на этого статного, по-королевски сложенного человека и знать, что он совершенно чужой. Это не ее муж. Не король. Не тот, кто отправил ее сына за море…

— Король Хлодвиг не обращается так ко мне, — произнесла Анриетта и снова повернулась к окну, не желая смотреть на человека, так похожего на мужа.

— Простите, но я ведь не король.

— По воле Хлодвига, пока его нет во дворце, вы — король. И пусть мне кажется, что это глупое ребячество, вам надлежит усердно играть свою роль.

— Его милость, барон Глендауэр, благосклонно отзывается о моих усилиях. Правда, сегодняшний день не дал мне возможности их приложить. И здесь же никого нет, ваше величество.

— Тогда зачем вы здесь? — тихо отозвалась Анриетта, глядя на закат.

— Дела мои окончены. Куда же мне податься? Я уже долго слоняюсь по замку без дела, стараясь лучше запомнить расположение и убранство комнат. Пока барон Глендауэр не увел меня назад в башню тайных дел, где я живу, мне просто нечем себя занять.

— Займитесь чтением, Фэтч.

— Все, что мне надлежит читать и изучать, находится в башне. К другим фолиантам я пока не притрагиваюсь, дабы не распалять свой разум.

Королева молчала. Ее пугало это сходство низкорожденного друида из далекой северной провинции с ее мужем, потомком великого Артогно Эвера — укротителя белого мамонта и создателя королевства Гринвельд. Но, погруженная в отчаянную тоску и беспокойство за сына, она боялась быть одна. Не вовремя Хлодвиг задумал хождения в народ. Хотя чем он мог ее утешить, ведь он и есть причина ее тревоги. Он выслал Леона в Тассирию и с тех пор отводил взгляд, стараясь не смотреть в полные укора глаза Анриетты.

— Трудно ли было вам покинуть свой дом? — спросила вдруг она.

— Привычный уклад жизни всегда нелегко менять. Даже если приходится из лачуги на севере перебираться в роскошный замок на юге. Но коль уж сам король призвал меня для угодного ему дела, то я лишь считаю это великой честью…

— Вам не предоставили права отказаться?

— Я особо и не противился, ваше величество. Неизвестность настораживала, конечно… Но, пожалуй, я не отказался бы, даже если бы у меня была такая возможность. Правда, я не знал, что меня будут жечь каленым железом…

— Ах да! — Королева покачала головой. — Вэйлорд. Угрюмый и мрачный. Свои звериные манеры и злобу он порой тщательно скрывает, но я-то его знаю очень хорошо. Не хуже самого Хлодвига, который настолько его боготворит, что сносит от него даже тумаки. Но при всем при этом даже от него я не ожидала того, что он позволил себе сделать в отношении вас.

— Я не держу на него зла, моя королева. Да, я был напуган и перенес сильную боль. Но теперь-то я понимаю, что он весьма дальновиден и умен. Видимо, так было надо.

— Вы снисходительны. Снисходительны, потому что он лорд, да еще правая рука короля. Но известно ли вам, что он был простым кузнецом?

— Да, госпожа. Я знаю это. Он же мне и поведал сие.

— Вот как? — Анриетта хмыкнула, чуть качнув головой. — И все же вы не ответили… Хотя нет. Все-таки ответили… Но скажите, вам есть по кому тосковать? Кого вы оставили в своей деревне, когда по велению короля вас забрали на юг? С кем ваше сердце и помыслы?

— Я друид, моя королева. А друиды ведут аскетичный образ жизни. Возможно, даже в большей степени, нежели клиры двенадцати богов. Увлечения, чувства и привязанности бывают весьма сильной помехой в нашем ремесле. Отвлекают от исполнения своих обязанностей.

— Ваша миссия столь важна? — усмехнулась королева, не оборачиваясь.

— Наш народ, почитающий древних богов, которым поклонялись предки еще до восхода второй луны, считает наше дело весьма нужным. Мы ведь не только молимся деревянным истуканам и каменным изваяниям, прося дождь в засуху и тепло холодным летом. Мы следим за звездами, ветрами, облаками. Это помогает нам подсказывать сеятелям более удачное время для посева и уборки урожая, а рыбакам — время нереста рыбы в реках, что стекают с гор Змея Ланселота, что вы зовете Цитаделью Богов, и многое другое.

— Значит, все же важна ваша миссия. А вас оторвали от родного очага и привезли сюда, в дальнюю даль.

— Я не сетую на судьбу, моя королева. Выполнять долг можно по-разному и в разных местах. А дома есть и другие друиды.

— А как вы им стали? Что заставляет человека выбрать путь друида и отказаться от тех радостей жизни, коих вы лишены?

— Разве я лишен радостей, ваша милость? Мне в радость подсказывать, следя за приметами, какой будет погода через день, каким будет лето, если зима была холодной, и какой будет зима, если лето выпало дождливым. И иных радостей я не лишен.

— Но вы не можете обзавестись семьей?

— Отчего же, можем. Но желательно среди своих — есть ведь и женщины-ведуньи. Нам ведь нужны наследники, которые впитают с молоком матери нашу мудрость и которых мы обучим, передавая знания следующим поколениям.

— Так, значит, вы не принимаете целибата?

— Что, простите?

— Не даете обет безбрачия?

— Нет, моя королева.

— А как же привязанности и страсти, кои могут мешать в вашем деле?

— Друид, прежде чем заслужить право завести семью, должен обучиться, в том числе и умению сохранять разум чистым и позволять чувствам проявляться только тогда, когда это уместно.

— Ах, вот как. И у вас есть семья?

— Нет. — Симидар улыбнулся, склонив голову. — Владыкой своих страстей и чувств я еще не стал.

— Но вам уже немало лет. Сколько надо учиться владению собой? — Анриетта наконец повернулась лицом к собеседнику.

— Кто-то постигает это уже в двадцать лет. Я же не раз позволял себе дать волю чувствам. Простите за откровенность.

— Странно все же. Разве браки у простолюдинов основываются не на чувствах и страсти?

— Да, но надо быть хозяином своих страстей, а не их рабом. Таковы правила. И… Как же у высокородных особ? Вы сказали о простолюдинах, но чем руководствуется знать?

— Знать заключает союзы между домами. Здесь применяются сложные расчеты и комбинации, Фэтч. Высокородные мужья любят своих жен, а жены мужей, потому что это их долг. Здесь как раз и нет места страстям.

— А как же любовь, ваше величество?

— Любовь создается в браке, а не создает брак.

Она снова отвернулась. Солнце уже почти село за линию горизонта в море.

«Сложись все иначе, я бы не стала королевой, но и сына не отправили бы в чужие края. К тому же все женщины имеют право на расторжение брака, если муж обременен мужским бессилием. Все, кроме королевы…»

## ГЛАВА 15. Лесной король, незваный гость и дерзкие замыслы

Плотную повязку, что скрывала от взора окружающий мир, наконец сняли. Олвин внимательно осмотрелся. О том, что некоторое время назад его ввели в пещеру, он понял по характерному звуку шагов и неровностям пола. Теперь Олвин мог в этом убедиться. От главной галереи пещеры расходились, словно жилы исполинского зверя, другие ходы. Один из них привел в это небольшое и обжитое убежище. На стенах горели факелы, оставляя черную копоть. Широкое соломенное ложе в стороне, дубовая стойка для мечей и боевых топоров поблизости. Вместо стола — широкий плоский камень на пеньках. За каменным столом сидел человек лет тридцати трех, с длинными каштановыми волосами, собранными в хвост, и бородой того же цвета, довольно аккуратной для лесного жителя. Впрочем, и среди других разбойников, которых удалось видеть Олвину, особых нерях не замечалось. Сидящий за столом был облачен в темно-зеленый дублет и мастерил оперенье для стрел, выуживая гусиные перья из корзины рядом. Похоже, это занятие ему очень нравилось, и на Олвина он лишь бросил мимолетный взгляд.

— Иначе я себе представлял лесного короля Роберта, — хмыкнул вестник, растирая запястья, освобожденные от пут.

— Как же? — отозвался человек, обрезая лишнее у пера. — Ты думал, я щеголяю в камзоле с золотым шитьем и дурацкой короне?

— Я думал, ты старше и выше.

— Ну что ж, я таков, как есть. И не грозен на вид, как видишь. А годков мне столько, сколько прожил. К тому же лесным королем не я себя провозгласил и к такому прозвищу отношусь с улыбкой.

— Не ты один, — покачал головой Олвин.

— Ты бы язык придержал, что ли? — послышалось хмурое замечание Карла Лысой Горы за спиной.

— Брось, брат, — улыбнулся Роберт. — Пусть дерзит. Все равно ему умирать, скорее всего.

— Чертовски обнадеживающее начало разговора, — нахмурился Олвин.

— Он, собственно, еще не начался. Вот как пройдет, там и поглядим. Тебя покормили, кстати?

— Покормили, благодарю.

— Не за что.

— Есть за что. Когда я в последний раз ел за чужим столом, меня пытались отравить.

— Ты выглядишь слишком разговорчивым для отравленного, — заметил лесной король, не отрываясь от своего занятия.

— Я не сильно разговорчив, как и подобает вестнику.

— И зачем к нам пожаловал вестник?

— Поговорить с тобой.

— Ты что-то говорил про золотые пегасы.

— Все монеты, что я имел при себе, как и оружие, мне пришлось отдать твоим парням, когда они меня обыскивали.

Роберт поднял взгляд зеленых глаз на Карла.

— Да. — Лысая Гора кивнул. — Они у Флориана. Изрядная прибавка к тому, что принес тот латник.

— Скажи Флориану, чтобы дал сколько нужно Бэлле на закупку всего, что необходимо для Мэрджин. Ей скоро рожать. А остальное в тайник, — велел лесной король.

— Да, брат, все сделаем.

— И ты веришь, что твои люди не утаят от тебя пригоршню монет?

— Зачем им таить от меня то, что и так предназначено им? Тебе, вестник, может, покажется чудным, как у нас тут все устроено, но именно так мы обеспечили свое выживание. Мы здесь все — большая семья. Мы делимся друг с другом и стоим друг за друга. Каждый из нас в меру своих возможностей содействует общему благу. Нужда одного из нас — общая нужда.

— И куда же в таком случае деваются людские пороки?

— В таком мире, какой выстроили мы здесь, для большинства пороков мало пищи. Они если и не дохнут, то впадают в глубокую спячку. И уж если у кого-то пороки проснутся, это будет сразу заметно.

— И что тогда?

— Что тогда? Бывает по-разному, приятель. Чтобы зараза не распространялась на здоровых, болезнь обычно лечат. Общее здоровье и жизнь стоят такой цены. Понимаешь?

— Вполне.

— Вот и славно. Теперь постарайся так же доходчиво растолковать мне, почему ты оказался здесь. И убеди меня, если можешь, что ты не подослан окрестными лордами, чтобы полсотней костяных ликов заманить нас в ловушку.

— Оказался я среди вас потому, что мне больше некуда идти. Я мог бы убраться, конечно, в какую-нибудь дальнюю деревушку, тем более что и деньги немалые с собой имелись. Но я не могу оставить все как есть, зная, что моему королевству грозит опасность.

— Что же за опасность такая?

— Демон короля Хлодвига, выращенный колдунами Мамонтова острова. И молчаливые мангусы, самые злобные сукины дети, что прислуживают колдунам. По крайней мере один отряд уже в королевстве.

— Ты думаешь, что сможешь убедить меня сказками про демона?

— Почему ты решил, что это сказки?

— Не верю я в эту чертовщину. Я верю своим глазам. А никаких демонов ни я, ни мои товарищи не видали.

— А короля Хлодвига ты видел?

— Нет, — мотнул головой Роберт.

— Однако в его существование ты веришь.

— Ты сравниваешь вещи несравнимые.

— Для меня демон так же реален, как и король. Я восемнадцать лет пробыл на Мамонтовом острове и видел вещи куда более странные.

— Ну ладно, излагай дальше. Спорить о демонах можно до бесконечности.

— Я пришел к вам, потому что желаю предотвратить беду. Хотя беда уже в королевстве. Но я не могу не противиться этому. Течение в океане Предела сменилось. А это значит, грядет война. И мне нужна ваша помощь, потому что вне этого леса я никому не могу доверять. Единственный человек, которого я считал достойным доверия, пытался меня отравить.

— И это был великий магистр ордена вестников, которому ты перерезал глотку. — Роберт усмехнулся и медленно покачал головой.

— Именно так.

— Зачем ему травить тебя?

— Я тоже размышлял об этом. Он поднес мне яд после того, как я поведал ему о мангусах и демоне. Выходит, он знает об этом и не хочет, чтобы знал кто-то другой. И получается, он в сговоре с колдунами.

— Как такое может быть, объясни мне, вестник? Мамонтов остров за Жертвенным морем. И Жертвенное море нельзя пересечь, пока течение не сменится. Но сменилось оно только сейчас.

— Созомен Вульдегорн был на Мамонтовом острове восемнадцать лет назад, в составе армии принцев Горана и Хлодвига. Как и я. Возможно, еще тогда кто-то втянул его в заговор.

— И зачем они, заговорщики эти, так долго ждали, если имели злые умыслы против королевства?

— Они ждали следующей смены течения, когда Странствующее королевство сможет приблизиться к Гринвельду. Я в этом не сомневаюсь. Но есть у меня подозрения, что еще тогда Созомен Вульдегорн получил от колдунов некий секрет.

— Что за секрет такой?

— Некоторое время назад магистр стал сокращать количество цитаделей, однако рассылка посланий не стала хуже. Орденский престол получает не меньше денег, но на содержание цитаделей тратит гораздо меньше.

— Я знаю, что орден продавал цитадели окрестным лордам. Но как это связано с заговором, о котором ты толкуешь?

— Я подозреваю, что Созомен Вульдегорн получил от колдунов секрет передачи писем, невиданный доселе в Гринвельде, который позволяет сократить число цитаделей без ущерба для скорости рассылки. До смены течения Странствующее королевство не может приблизиться и к Мамонтову острову, даже их корабли не могут сойтись в океане. Однако все те годы, что я там пробыл, Странствующее королевство и Мамонтов остров обменивались посланиями, я точно знаю. У колдунов действительно есть некое знание, позволяющее это делать. А это значит, в свою очередь, что и магистр был посвящен в тайну.

— Ерунда, быть может, ваш орден просто научил вестовых голубей и соколов летать дальше, и им больше не нужны промежуточные остановки.

— Может, и так. Но я должен это выяснить наверняка.

— И как же? — Лесной король усмехнулся, проверяя взглядом прямоту древка стрелы, которое ему чем-то не приглянулось.

— С вашей помощью я проникну в одну из цитаделей. И нам надо захватить клира, хранителя цитадели. Если и есть некий секрет, то его знает каждый верховный клир. Остальные не будут посвящены в эти тайны. Так устроен орден: каждый знает не больше того, что ему полагается знать.

Роберт недоуменно уставился на Олвина. Затем отложил стрелу, поднялся и приблизился к незваному гостю.

— Вот мы и подошли к самому главному, приятель, — проговорил он. — К ловушке, в которую ты пытаешься нас заманить.

— Это не так, — спокойно ответил Олвин.

— Ах, ну да. Ты сказал, что это не так, и я сразу тебе поверил. А известно ли тебе, что наше братство не трогает вестников? Мы не ссоримся с орденом, ибо это себе дороже. То, как ты выследил и приблизился к моим людям, говорит о том, что это весьма правильное решение. Орден не заботит то, что не угрожает ему, и мы ему не угрожаем.

— Ну, во-первых, орден угрожает теперь твоему королевству. А во-вторых, учитывая, что в этом был замешан сам глава ордена и его магистр боя, значит, славный орден вестников сгнил изнутри и теперь настоящий орден — я. Ибо я о своем долге помню каждое мгновенье.

— Вот даже как? А что мне до королевства? Мы разбойники. Мы вне закона, за пределами этого леса за головы каждого из нас объявлена награда. Лорды уже точно знают, кому из нас отрубят головы, кого повесят, кого колесуют, а кого сожгут на костре. Это уж у кого из лордов какие вкусы. Отчего я должен спасать королевство?

— Говоря о королевстве, я не говорю о короле или лордах. Я говорю о твоей земле, земле твоих людей. Тысяч бедняков, которые сочиняют песни, прославляющие лесного короля. Гринвельд — это не только земля лордов, что так вам ненавистны…

— Это именно их земля! — нахмурился Роберт.

— И она породила также и всех вас, черт побери! Если твоя матушка окажется в неволе у лорда или иноземного захватчика, ты скажешь то же самое: это их баба, мне плевать! Так? Или ты будешь болеть за нее сердцем и попытаешься уберечь от врагов, кем бы они ни были? И если ты думаешь, что я уготовил вам ловушку, ты на самом деле глупец!

— Попридержи язык! — рявкнул позади Карл.

— Для начала я выскажу все! — отмахнулся Олвин. — Ты, лесной король, только что молвил, что я умело выследил твоих людей и приблизился к ним. Для чего, в таком случае, какая-то ловушка? Отчего мне было не привести за собой сотни латников? Почему ты не слышишь еще звона их мечей у своей берлоги? Ищешь ответа, Роберт? Так я помогу тебе! Потому что во всем мной сказанном не было ни слова лжи!

Роберт вдруг улыбнулся, вернулся к столу, уселся и вновь взялся за свое занятие.

— Если ты не лжешь, значит ты просто безумен. Как можно проникнуть в цитадель вестников, да еще выкрасть клира-хранителя? Это невозможно. Даже если не учитывать, что просто ссориться с орденом для нас губительно.

— Я убил великого магистра этого ордена и выколол глаз магистру боя. И ушел при этом невредимым. И все это случилось не в одной из цитаделей, а в самом замке орденского престола. Это тоже многим покажется невозможным. Но я здесь, перед тобой, живой и невредимый.

— И если в этих речах тоже ни единого слова лжи, это значит, что за твою голову действительно выложат полсотни ликов. — На лице Роберта появилась недобрая улыбка. — Ты хоть представляешь, какие это деньги?

## ГЛАВА 16. Звон мечей, весть о союзе и сказочная ночь

— Быстро ты наловчился! — тяжело дыша, воскликнул Леон.

Ему пришлось отступать от Харольда Нордвуда, ибо вращать двусторонний меч-бирган тот действительно научился неплохо. Меч был учебный: не из легкой стали, а из меди, к тому же тупой. Незаточенная кромка была вымазана густым соусом из чеснока и красного перца, и белая рубаха Леона покрылась пятнами — окажись бирган боевым, принц уже превратился бы в какое-нибудь блюдо из рубленого мяса.

Учебное оружие заметно тяжелее боевого: так полагается. После этого с боевым бирганом куда легче, хотя историй о славных битвах, где бились бы таким оружием, совсем мало. Оно используется больше стражей, нежели в условиях боя, в котором сходятся тысячи воинов. Леон орудовал обычным гринвельдским мечом, тем самым, что выковал ему на пятнадцатилетие сам Вэйлорд. У меча и имя было — Львиный Перст. Сейчас лезвие было обмотано полоской кожи какого-то мелкого представителя рода пеших драконов, тонкой и прочной: балансировку клинка это не нарушало, зато уберегало Харольда от ран.

— Наловчился быстро и владею им неплохо, но лишь для гринвельдца, — отозвался сир Нордвуд. — Тассирийцы же над моим умением лишь посмеются.

Они оба уже сильно взмокли, острый запах соуса возбуждал аппетит. Хотя копченое мясо, для которого такой соус готовится, в жару лучше не есть — потом до утра не напьешься.

Под навесом сидел Фатис Кергелен, овевая себя небольшим опахалом и читая книгу. Рядом расположился Билли Мортигорн и громко сопел, запрокинув голову на спинку скамьи: разморило от вина и жаркого солнца. Так и хотелось поймать одну из назойливых мух, что вились вокруг вспотевших фехтовальщиков, и запустить в открытый рот этому бездельнику.

Сквайр Брекенридж прохаживался вдали у пруда, держа за руку свою наложницу Ники, девушку с бронзовой кожей и лучистым взглядом. Вытирая пот со лба, Леон бросил на них злой взгляд. Сквайру подобает заниматься другими делами, коль он желает быть посвященным в рыцари! Но сейчас он походил скорее на миннезингера, погруженного в сочинение любовных баллад.

Леон отложил Львиный Перст и взял второй медный биргам.

— Кристан! — громко позвал он. — Пойди сюда, живо!

Брекенридж поцеловал Ники в щеку (картина слащавая до мерзости!) и кинулся на зов принца.

— Да, ваше высочество?

— Настоятельно советую тебе вспомнить, что ты сквайр наследника гринвельдского престола. Возьми у сира Нордвуда оружие и бейся со мной.

На лице сквайра отразилось разочарование, и он с заметной неохотой взял оружие у Харольда, который отправился на скамью передохнуть и выпить ивовой воды.

— Леон, я еще толком не научился…

— Не научился, значит? — тяжело дыша после недавней схватки, проговорил принц. — Я, кажется, сиру Харольду и тебе отдал приказ изучить это оружие в один и тот же день. Но он ловко вертит им вокруг себя, а ты сейчас скулишь предо мной?

— Прости, Леон…

— Ваше высочество! — рявкнул принц. — Или ты забыл, кто я?

— Нет, что ты? — растерянно проговорил Кристан.

— А мне кажется, ты напрочь все забыл! И кто я, и кто ты! Уж если позволяешь себе махнуть рукой на мои распоряжения. Значит, воля будущего короля Гринвельда для тебя не так важна, как воля твоего стручка?

Брекенридж закусил губу. Ему бы сейчас следовало устремить на принца гневный взор, но глаза его были полны детской обиды. Наверное, так Леон выглядел лет в двенадцать, когда Вэйлорд хлестал его учебным мечом и призывал стойко выносить боль и выливать свою обиду в яростные контратаки. Но молодому Брекенриджу не двенадцать лет — ему восемнадцать, как и принцу.

— Зачем ты так, Леон… — тихо выдохнул Кристан.

— Утри сопли, сквайр! — Леон снял перепачканную рубаху и швырнул в сторону. — Пять меток! Оставишь на моем теле пять меток от той чесночной пакости, которой вымазан твой бирган, и, может, я буду более снисходителен. Но если не сможешь, я велю на неделю забрать у тебя эту девку!

— Ты не сделаешь этого…

— На две недели! Нападай!

Ничего иного молодому Брекенриджу не оставалось. Но бросился он в атаку не с упоением рыцаря, любящего звонкую песнь мечей, а с отчаяньем обреченного. Бирганы соприкасались с неприятным медным звяканьем. Леон предпочел бы слышать лязг учебных мечей, как во время поединков с Вэйлордом, когда он уже был в силах противостоять своему учителю. Вспомнился тот бой у загородной резиденции Шерегеша, когда мечи сошлись в смертельной схватке, окончившейся гибелью дерзкого невольника.

Сквайр владел бирганом из рук вон плохо. Леон, обращавшийся с этим оружием куда хуже сира Нордвуда, без труда отражал его выпады и атаки. Более того, принц подмечал, что молодой Брекенридж уже имел не менее десяти случаев самому себе отрубить вторую руку, а также вспороть бок, живот и бедро.

— Проклятье! Ты, недоумок, хоть понимаешь, что уже изрубил себя в куски! — воскликнул Леон.

Раздосадованный неуклюжестью сквайра, он перестал отбивать неумелые атаки и сам ринулся вперед. Брекенридж вскрикивал от ударов и тычков учебного биргана, ему удавалось отбить лишь каждый третий выпад, и он так и не сумел хотя бы раз коснуться противника. Леон злился все больше и хлестал плоскостью медных лезвий все сильней.

— Перестаньте, прошу вас! — раздался совсем рядом девичий возглас. — Вы делаете ему больно!

Леон зло оттолкнул Кристана, сделал несколько шагов назад и обернулся. Милашка Ники с большими добрыми глазами. Почему у всех тассириек такие большие глаза, ведь здесь такое яркое солнце? Или ко двору специально большеглазых отбирают? Что ж, Кристана можно понять. Ники прекрасна, будто песнь об утренней заре. Но Леона сейчас злила и ее красота, и робость Кристана. К тому же не давали покоя совсем другие глаза — те, что снились уже который день.

— Рабыня, кто дал тебе право вмешиваться! — злобно прорычал принц.

— Не право, а надежда на милосердие, ваше высочество, — пропела она своим звонким голосом.

— Милосердие? С какой стати? И к чему тебе это? Это в твои обязанности не входит!

— Я не хочу, чтоб ему причиняли боль, ваше высочество.

— А мне его в задницу целовать, что ли?! Боль — это урок! Мне тоже делали больно, когда учили владеть мечом, и оттого я овладел этим искусством! А он не слащавый евнух, а мужчина из Гринвельда!

Фатис Кергелен поднял нарисованные брови, затем поморщился, качнул головой и снова уставился в книгу.

— Более того, он сквайр наследника гринвельдского трона, и ему предстоит стать рыцарем! А рыцарь, бывший сквайром наследника престола, обязан стать первым мечом королевства, дабы не опозорить себя и своего господина! Дано ли тебе это понять, глупая придворная шлюха?

— Не смей так с ней разговаривать! — Кристан швырнул бирган к ногам принца.

— Или что? — презрительно скривился Леон. — Ты зол на меня? Ну так подними оружие и вымести на мне свою злость!

— Клянусь, я научусь владеть бирганом в совершенстве, и очень скоро! Тогда и сойдемся в поединке! Ты гневаешься на меня, и я это заслужил! Но не вымещай свой гнев на девочке!

— Вот как, значит? — недобро усмехнулся принц. — Не можешь владеть бирганом, возьми свой меч.

— Что? — удивился сквайр.

— Ты слышал меня. Возьми свой меч.

Брекенридж подошел к скамье, где лежали их вещи, и извлек из ножен свое оружие. Оно было боевым.

— Есть еще кожа, чтоб обмотать лезвие?

— Это ни к чему, — усмехнулся Леон. Подняв Львиный Перст, он снял защитную полоску. — Мы ведь уже не мальчики. Верно, Кристан? — Он бросил мимолетный взгляд на отошедшую Ники. — Или ты еще не вонзил свою плоть в ее?

— Мой принц, это уже лишнее… — Нордвуд привстал со скамьи, глядя на блеск боевых гринвельдских мечей, яростно отражающих солнечные лучи.

— Сиди и не вмешивайся, — бросил в его сторону Леон. — Бьемся до первой крови. И помни, Кристан, ты должен один раз поранить меня, иначе будешь разлучен с этой девицей на четырнадцать дней.

— Леон!

— Я же велел вам не вмешиваться, сир Нордвуд! Кристан, нападай! А то, чего доброго, я решу обменять свою Шатису на твою Ники! Может, в моем обществе эта девчонка узнает, что мужчина — не блеющая овечка, а свирепый хищник, к тому же с силой дикого жеребца!

И вот теперь он увидел в глазах своего сквайра настоящую ярость, которой так усердно добивался. Кристан атаковал, но не безрассудно. Иначе он мог бы сам насадить себя на меч противника. Атака, выпад, движение в сторону, защита, отвод, выпад… Вот теперь другое дело. Настоящим оружием Гринвельда он владел хорошо и демонстрировал это сейчас. Мечи звенели в схватке, и Леон упивался этим чудным перезвоном и блеском боевой стали. К чести сквайра, несколько опасных выпадов принца он отвел весьма умело и почти играючи. Молодчина! Наконец-то! Наконец-то он показал себя таким, каким ему и подобает быть! Леон засиял от радости. Схватка! Песнь стали! Яростный взгляд противника и его дыхание! Вот что способно затмить для него мысли о глазах той наложницы! Даже ласки Шатисы на это не способны!

Они продолжали биться. Кристан ловко лишал Леона возможности ранить его, но и сам еще не достиг цели. Мечи пока касались только друг друга, но не человеческой плоти. Немного погодя принц стал замечать, что некоторые атаки сквайра уже могли достичь цели и даже блоки и отводы Леона не всегда лишали его такой возможности… Но что же тогда? И тут принц понял: Кристан не доводит атаки до конца! Он умышленно сдерживает их! Он просто изводит своего противника, но не собирается пролить его кровь, хотя мог уже это сделать, и не раз! И тут новая волна неистовой злобы и ярости нахлынула на Леона. Жалкий ребенок! Блеющая овечка! Смазливый и изнеженный, как мальчик из дома терпимости! Он смеет играть с воином! С наследным принцем Гринвельда! Это ничтожество смеет поддаваться воспитаннику самого волка Вэйлорда!

Принц усилил свои атаки и твердо вознамерился познакомить тело Брекенриджа со сталью Львиного Перста. Пусть знает, глупец, что это не игра! И, судя по отводам, блокам и контратакам, Кристан это понял, но продолжал свою игру, целью которой было не причинить Леону вред, а лишь измотать его.

Ну что ж, глупец, ты поплатишься за это! Запах крови, что Леон пролил не так давно, ударил в голову, пьяня и пробуждая в принце нечто потаенное и страшное.

Леон провел ловкий прием с переменой рук и парой ложных выпадов. И вот он, момент истины! Но…

Ники впорхнула между ними, рискуя быть зарубленной двумя мечами. Ее хрупкое и мягкое тельце ударилось в потное, жилистое тело Леона. Она замедлила движение вооруженной руки принца и схватила нежными ладошками безжалостную сталь.

— Нет! — закричала она.

Леон остановился. Он с изумлением смотрел, как по стали его меча течет кровь из-под крепко схвативших клинок нежных ладошек.

— Ники! — воскликнул Брекенридж, роняя оружие. — Леон! Убери меч!

— О боги, да я пошевелиться не могу! Пусть она разожмет руки! — закричал Леон. — Дура! Это же боевая сталь, а не стручок твоего глупца Кристана, чтоб так хвататься!

Девушка разжала дрожащие и кровоточащие ладони.

— Инара сказала, что вы убили человека десять дней назад, на потешном пиру… Я испугалась… Вы были так злы…

— О боги! — Кристан обнял ее и с ужасом смотрел на глубокие порезы в девичьих ладонях. — Леон, что ты наделал?

— Она сама виновата! Глупая девчонка, ты же чуть пальцев не лишилась! Проклятье…

Принц бросил меч и кинулся к скамье. Подпрыгнул с разбегу и сдернул шелк навеса. Длинные палки попадали, но даже ударившее вдруг в лицо Мортигорну солнце не разбудило его — тот лишь причмокнул и захрапел вновь. Леон оторвал полосу шелка и бегом вернулся к девице.

— Фатис, подай вина! Надо полить ее раны!

— Там пусто, мой господин! Уильям выпил все! Но есть вода! — Евнух уже семенил к ним, держа в руках кувшин.

— Давай скорее. — Принц разорвал полосу шелка на две части и протянул одну Кристану. — Перевяжи ей одну руку, я вторую. Фатис, скорее!

— Уже здесь, мой господин… — Евнух промыл раны Ники.

Она плакала и вздрагивала. Принц и сквайр стали торопливо перевязывать ее ладони.

— Потерпи, девочка, — бормотал Леон, в котором вид крови этой прелестницы разом унял боевой пыл и злобу. — И прости меня. Но ты все же дурочка. Разве так можно?

— Простите… ваше высочество. Я испугалась… за Криса…

— Она зовет тебя Крисом? О боги! — Леон покачал головой. — Глупые нежности… Да ничего бы я ему не сделал. Поцарапал бы немного. Мужчинам это полезно иной раз.

— Не разлучайте нас, прошу…

— Не буду, девочка, успокойся. И постарайся унять эту дрожь, я не могу хорошенько затянуть твою рану.

— Простите…

— Не извиняйся, глупая. Просто перестань дрожать. Надо остановить кровь. Вот так… Умница. Все будет хорошо. Раны не страшные… Ведь так, Фатис?

— Д-да… — Евнух торопливо закивал, подтверждая не совсем правдивые слова Леона.

— Скорее веди ее во дворец и сделай все, что нужно, ты же врачеватель, ко всем твоим достоинствам, — закончив перевязку, велел евнуху принц.

— Да, мой господин, не беспокойтесь.

— Спаси ее руки и проси у меня всего, чего пожелаешь. Ты понял? — шепнул принц, схватив Кергелена за одежду и крепко прижав к себе.

— Я все сделаю. — Фатис взял за локоть плачущую девушку. — Идем, дитя. Идем.

— Милая, все будет хорошо, — сказал ей на прощание Кристан.

— Я люблю тебя, Крис… — всхлипнула она, обернувшись, увлекаемая рабом в сторону дворца.

Леон какое-то время в недоумении смотрел ей вслед, потом хмуро уставился на молодого Брекенриджа.

— Это что, черт возьми, значит?

— Ты едва ей руки не отсек, и ты меня спрашиваешь? — дрожащим голосом воскликнул Кристан.

— Что, черт тебя дери, значат ее слова?

— А как ты думаешь? — Сквайр сделал решительный шаг в его сторону.

— Умом тронулся, что ли? Какая, к тринадцатому, любовь? Она же рабыня! Твоя временная наложница!

— Она живой человек! Да тебе этого и не понять!

— Возьми себя в руки, глупец! — Перепачканными в крови и пыли ладонями принц схватил Кристана за ворот синей котты и как следует встряхнул. — Очнись! Она для того, чтобы скрашивать твой досуг, и будет говорить то, что ей положено! А ты принимаешь это за чистую монету!

— Ты ничего не знаешь! — рявкнул Брекенридж и вырвался из крепкой хватки Леона.

— И впредь никогда не смей спорить со мной в присутствии тассирийцев! Ты уже знаком с их нравами и знаешь, как они здесь относятся к людям королевской крови! Твоя дерзость заставит их смотреть на меня так же свысока, как это порой позволяешь себе ты!

— Я никогда не смотрел на тебя свысока, Леон! Но то, что ты здесь устроил…

— Помолчи и слушай, недоумок! Мы здесь не на отдыхе! Мы должны познать этот мир! Их нравы и оружие! Манеру воевать и манеру лгать или говорить правду! Но для тебя весь мир померк из-за этой девчонки! А девки, уж поверь мне, всюду одинаковы и познавать здесь нечего! Я не намерен более объяснять тебе столь очевидные вещи!

Он злобно пнул щебенку, которой была посыпана площадка для тренировок, и, собрав лежавшее оружие, направился к скамье.

Это место Леон выбирал сам. Вокруг довольно густо росли пальмы, скрывая площадку от взоров из окон. Он понимал, что за ними будут наблюдать. И наверняка не просто любопытствующие, но и те, кому это полагается по должности, как, например, барону Глендауэру при дворе его отца. Но принц не любил внимания к своей персоне, кроме тех случаев, когда сам такового добивался. Конечно, вполне может быть, что и Фатис Кергелен обязан доносить своим хозяевам обо всем, что делают и говорят заморские гости. Но к евнуху принц уж как-то привык, да и ничего, что могло бы оскорбить гассирийцев, в его присутствии не высказывалось.

Нахлынувшая усталость и жаркое солнце заставили Леона присесть на скамью. Он задумчиво глядел на бирган, измазанный соусом, собирал засохшую чесночно-перечную массу и скатывал в комки. Затем повернул голову направо. Проклятого лентяя Мортигорна не разбудили ни схватка, ни крики, ни солнце. Стоило бы и его озадачить, чтобы научился владеть мечом. Но в роду баронов Мортигорнов, кажется, отродясь никто не обременял себя воинским ремеслом. Мортигорны из торговых гильдий, и главное их оружие — звонкая монета. Хотя, конечно, костяные лики не звенят, а ими это семейство владело в достатке.

Леон кинул перечно-чесночный комок прямиком в полуоткрытую и храпящую пасть. Спящий поперхнулся, забулькал, засопел и наконец проснулся, сплевывая.

— Что случилось? — хрипло проговорил он.

— Ничего, — мрачно отозвался принц. — Но если ты столь чутко спать будешь, то тебе не только шершень в рот залетит, но и слон в зад поимеет.

— Чего?

— Да ничего! Спи дальше, недоумок!

Уильям окинул трех гринвельдцев ничего не понимающим взором, встряхнул мех с вином и, убедившись, что тот пуст, тяжело вздохнул.

— Пойду наберу еще, — сказал он, нехотя поднимаясь, и двинулся в сторону дворца.

Кристан Брекенридж сел на его место.

— Леон, у нас с ней и вправду все не так, как у тебя с твоей наложницей. Мы много разговариваем и наслаждаемся этими разговорами. У нас столько общего…

— Бред… — вздохнул принц.

— Дай мне сказать. От нее я узнал, что по дворцу ползут слухи. Дескать, император вознамерился выдать за тебя свою старшую дочь.

От этих слов Леона продрало морозом по спине.

— Что еще за ерунда? — Принц с недоумением уставился на сквайра. — Его старшая дочь давно замужем за наместником в провинции, у них уже свои дети имеются.

— Ты не понял, Леон. Речь идет о его старшей незамужней дочери. Из тех, что при нем, во дворце. Ее имя Пасния, если не ошибаюсь.

— Но ведь ей двенадцать лет от роду всего! — Изумление Леона еще больше усилилось. — Она же сущее дитя!

— Ну… — Кристан пожал плечами. — Если есть регулы, то как бы уже и не дитя. Так считают здесь, во всяком случае.

— Да к тринадцатому эти регулы! Ей всего двенадцать! Это ребенок! Что за чушь? Шатиса ничего подобного мне не говорила. А твоя девица, Харольд?

— Ничего подобного я не слышал, — развел руками сир Нордвуд.

— Да потому что ваши наложницы делают лишь то, что ими надлежит делать, — с досадой проговорил сквайр. — А мы с Ники значим друг для друга гораздо больше, и она делится со мной чем угодно, и говорить мы с ней можем обо всем!

— Да чтоб тебя! — фыркнул Леон. — Это не делает твою небылицу правдой. Его старшей незамужней дочери всего двенадцать, как я уже сказал.

— Ваше высочество, я думаю, женить вас будут не сегодня. Но ты должен знать, что такие намерения у императора имеются. Это не небылица. Ники слышала об этом от наложниц Шерегеша.

— Она хоть симпатичная, Пасния эта? — Сир Нордвуд почесал подбородок. — Я что-то не припомню ее.

— В адское пекло его намерения! — Леон сердито махнул рукой. — Просто откажусь, вот и все.

— Боюсь, это будет сочтено за оскорбление. — Харольд покачал головой. — Не все так просто. Отказ от дочери императора должен иметь объяснения, которые император сочтет убедительными.

— Я не пойму: если это правда, зачем такой союз Шерегешу? — Принц резко поднялся и стал мерить шагами щебенку подле скамейки. — Я же чужеземец для них. Странный и непонятный не меньше, чем они для нас.

Сир Нордвуд вздохнул и извлек из сложенных у скамьи вещей небольшой нож. Затем присел на корточки и принялся что-то чертить на земле острием.

— Такие союзы, Леон, это не только роскошная свадьба и кровавые пятна на постели в первую брачную ночь, — приговаривал он.

— Что ты имеешь в виду? И что ты там рисуешь?

— Вот. Взгляни. — Харольд продолжал водить кончиком ножа по земле. — Это — Тассирия и столица, где мы сейчас. Вот Срединное море. Оно сужается и упирается в горный массив Кабры. А южнее Кабр — заболоченные долины от моря, а ниже них находится Артаксата. У самого острия этого водяного треугольника.

— И что с того? — развел руками принц.

— А вот подумай. Артаксата — лакомый кусок. Тамошние ремесленники не знают себе равных. Это очень богатый вольный город. Тассирия не раз пыталась силой оружия подчинить Артаксату. С Торнаем, что на западе, это удалось. Торнай лишь зовется вольным городом, и империя, конечно, дает ему кое-какие послабления. Но Торнай признает над собой владычество Тассирии, и деньги там имперские. А Артаксата нет. Этот вольный город. Его и прилегающие земли, к слову, не только Тассирия поработить пыталась, но он расположен так, что никакая армия с суши или моря ему не страшна. Они способны отбить любое нападение. Корабли и конница пока летать не научились, а значит, город этот останется непокоренным. Основу их богатства составляет торговля, главным образом морская и по великой реке Мертании в глубины восточных земель.

— А при чем тут я и дочь императора?

— Не торопись, Леон. Брачные союзы между царственными семьями предполагают особое приданое. Или выкуп за невесту. Ты это должен знать.

Леон уставился на небрежно исполненную острием ножа карту. Ну конечно же! Став королем Гринвельда, он должен будет уступить тестю некие земли как знак прочности их союза. Конечно, и Тассирия вместе с невинностью Паснии дарует будущему владыке Гринвельда какие-то территории. Но главное не в этом.

— Моя матушка ведь из дома Кессаритов, — тихо проговорил Леон и присел рядом с Харольдом.

— Вот-вот, — кивнул сир Нордвуд. — Начинаешь понимать. Дом твоей матери — это Кессар-Сворд. Он владеет обширными землями от Дамары до Висталисы и выше, вплоть до Триозерья. Конечно, многие феоды здесь имеют своих лордов, но сюзереном является лорд Кессарит. И его личные владения, не вассальные феоды других лордов, находятся вот здесь. И все побережье Срединного моря между двумя великими реками королевства. Твой брак с дочерью императора позволит Шерегешу рассчитывать на часть этих земель. И если он их получит, то Срединное море для артаксатийской торговли можно просто-напросто закрыть. Сейчас никто никому не вправе чинить препятствия на море. Каждый, у кого есть выход к побережью, имеет право торговать с остальными. Но если оба берега, пусть и не на всем протяжении, принадлежат одной короне, то правила меняются. Понимаешь? От земли в счет выкупа до берегов Тассирии будет вода, принадлежащая империи. И значит, правила здесь будут не общие, а те, которые напишет император. Он может обложить торговые суда такой пошлиной, что вольный город просто разорится. А это значит, что Артаксата не сможет покупать в Гринвельде корабельный лес, ее восточная торговля захиреет, а одна Мертания их не спасет. Плыть против течения…

— Проклятье, — нахмурился Леон. — Неужели он и вправду это задумал?

— Принц, Артаксата для Шерегеша не меньшая причина для головной боли, нежели Виргамнирия, с которой они постоянно грызутся за Ариатрийские горы. А может, даже большая. Ты интересуешься только мечами, уж извини, Кристан — только своей Ники. Я же интересуюсь такими вот вещами в том числе. Если знать, какие у Тассирии проблемы с соседями, то станет гораздо понятнее, почему император хочет выдать за тебя свою дочь.

— И все же сомнения у меня есть, — задумчиво проговорил принц.

— Какие же? Поделись.

— Закрыв Артаксате возможность торговать на Срединном море, Тассирия нанесет ущерб и Гринвельду. Мы ведь также заинтересованы в этой торговле.

— Леон, я не пророк. — Сир Нордвуд развел руками. — Но готов биться об заклад, что данный союз намечен Шерегешем именно для того, чтоб с вольницей Артаксаты в один прекрасный момент покончить. И когда Артаксата подчинится Эль-Тассиру, ее товарами станет торговать уже империя.

— В таком случае нам надо предотвратить этот союз. — Леон вернулся на скамью, задумчиво потирая лоб. — Только вот как?

— Ты так печешься о благополучии Артаксаты? — удивился Кристан.

— Не в ней дело. Я не желаю, чтобы Гринвельд втягивали в ненужные нам конфликты. У нас хватает хлопот с колдунами Мамонтова острова и проклятым Странствующим королевством.

— И как же ты намерен избежать союза с наследницей Шерегеша, не рискуя поссориться с Тассирией и императором? — спросил Харольд, поднявшись и вытирая клинок.

— Пока не знаю…

— Да все очень просто! — воскликнул вдруг молодой Брекенридж. — Ему надо жениться, и чем раньше, тем лучше!

— Ступай к своей Ники. — Леон с досадой посмотрел на сквайра.

— Мой принц, я…

— Ступай к своей девчонке и проведай, как ее руки! Мне еще раз повторить? Не этого ли ты жаждешь больше всего?

— Леон, я лишь хочу тебе помочь. — Брекенридж поднялся.

— Вот и ступай.

Кристан побрел в сторону дворца, явно удрученный реакцией принца, однако обрадованный возможностью проведать возлюбленную.

Принц смотрел ему вслед, сосредоточенно думая о проекте смешать кровь Эверретов и Тассиров. И о том, как не пролить кровь, стараясь от этого союза уйти.

— А ведь он прав, Леон, — тихо сказал сир Нордвуд.

— Оттого меня это и злит. Не желаю я жениться.

— И каков же тогда выход? Если ты в ближайшем будущем не найдешь невесту среди знатных девиц Гринвельда, придется идти к алтарю с малолетней тассирийкой.

— Двенадцать проклятий и тринадцатое в придачу на того, кто это затеял! — Леон со злостью пнул землю.

— Проклятия не решают проблем, мой принц. И надо срочно оповестить его величество. Ты собираешься писать отцу?

— И как же мне это сделать, чтоб шпионы императора не прознали? Или ты думаешь, наши письма домой тут не читают?

— Было бы глупо так думать.

Принц вздохнул. Поистине тяжкое бремя легло на его плечи.

— А кто такая Инара? — вдруг спросил он.

— Кто? — Харольд не понял вопроса.

— Инара. Кристан упомянул это имя. Какая-то Инара сказала его девке, что я убил на пиру человека. Кто она?

— Не имею ни малейшего понятия, мой принц.

— Ладно, позже у него спрошу. Бери бирган, и продолжим.

* * *

Вечера он ждал с нетерпением: спадал безжалостный зной, легкий бриз начинал дуть со стороны Срединного моря, неся свежесть и прохладу, пришедшую, возможно, из его родного края. Мир окутывали янтарные сумерки, а Леон по обыкновению погружался в мраморный бассейн, откуда через широкое окно мог смотреть прямо на закат. Он и не предполагал, как приятно может быть после тренировки окунуться в теплую воду, пахучими эликсирами окрашенную в бледно-розовый цвет.

Наследник гринвельдского престола устало положил руки на края бассейна, запрокинув голову и прикрыв в сладкой истоме глаза. Вода, из которой виднелись только шея и голова, вытягивала усталость и боль из утомленных мышц и сухожилий, смывала пыль и пот вместе с усталостью, на смену им принося сладостную негу.

Принц неподвижно сидел так, наслаждаясь тишиной. Мысли о наложнице императора, тревожные слухи о желании все того же императора поймать гринвельдского принца в ловушку брачного союза — ничто его не тревожило, все заботы, обуревавшие день напролет, упорхнули куда-то.

Вдруг раздался плеск, вода заколыхалась и принялась облизывать его шею. Шатиса умела ступать совсем беззвучно, словно кошка, а босиком она вообще ходила почти на кончиках пальцев, парила мотыльком. Но никто на всем белом свете не обладал умением входить в воду, не потревожив оную.

Обнаженная наложница, спустившись по мраморным ступенькам в бассейн, стояла по пояс в воде и смотрела на принца. Тот так и не открыл глаз, продолжая сидеть, раскинув руки и запрокинув голову. Шатиса поставила на край бассейна бронзовую чашу с горячей водой, в которой находился помазок из жесткого носорожьего волоса. Рядом положила мыло.

— Хочешь, чтоб я омыла тебя? — тихо спросила она.

— Позже, Шатиса, — лениво отозвался принц, не размыкая век. — Так хорошо сейчас…

— Как пожелаешь. — Молодая женщина погрузилась в воду и прижалась к Леону, опустив голову ему на плечо.

Какое-то время она была неподвижна, стараясь не тревожить Леона. Но вскоре ее ладонь, будто живя своей собственной жизнью и потакая сугубо своим потаенным желаниям, стала осторожно касаться тела принца под водой. Но нет… Ладонь все же подчинялась своей хозяйке. Она искала отклик в теле этого молодого мужчины на присутствие рядом прекрасной обнаженной женщины. Однако отклика не было. Его желание не просыпалось мгновенно, как это было в первые их ночи, когда ей достаточно было чарующе взглянуть в его глаза, чтобы он накинулся на нее.

— Мой принц, — тихо шепнула она.

— Что? — устало и негромко отозвался заморский гость.

— Пять ночей ты не овладевал мною и не покорялся мне. Сегодняшняя ночь будет такой же?

— Я устал, Шатиса. — Принц раздраженно вздохнул. — У меня нет сил и желания даже вылезать из воды.

— Ты будто специально изнуряешь себя играми с мечом, чтоб иметь повод отвергнуть мои ласки грядущей ночью, — с нотками обиды проговорила наложница. — Ты хочешь чего-то нового? Я могу дать тебе больше, чем дала до этого. Только скажи. Прошу, ответь честно, если я наскучила тебе.

— Ты рискуешь мне наскучить такими разговорами. Я мужчина. А меч для мужчины важнее постельных радостей…

Леон поймал себя на мысли, что невольно повторил слова своего наставника Вэйлорда, произнесенные им в тот день, когда Леон впервые заночевал в борделе, после чего опоздал на тренировку.

— Думалось мне, господин, что настоящий мужчина способен позволить себе и владение мечом, и владение женщиной.

— Не слишком ли дерзко? — Леон открыл глаза и приподнял голову, устремив на рабыню недобрый взгляд.

Шатиса чуть отпрянула, да так, чтоб ее груди показались из воды.

— Ты прекрасно знаешь, насколько дерзки мои уста, — томно произнесла она, слегка облизнув губы. — Но если я позволила себе сказать то, чего не следовало, то накажи меня.

И она улыбнулась зовущей к ласкам улыбкой.

— Дрянная девка. — Леон ухмыльнулся и снова запрокинул голову, глядя в потолок. — Хитра и коварна, будто змеи, прячущиеся под камнями всюду в вашей стране.

— Они лишь ищут тени и прохлады, и это желание пробуждает в них нещадное солнце. Как молодость пробуждает огонь желания дарить и получать ласки. И ты для меня — будто камень, дарящий тень изможденной солнцем змее.

— Тебе бы баллады фривольные сочинять, бесстыжая девчонка.

— И это я умею тоже.

— Скажи-ка мне, Шатиса, слышала ли ты что-нибудь о том, будто ваш правитель вознамерился выдать за меня свою дочь?

Поняв, что раздразнить принца не удастся, наложница перестала улыбаться и, вернувшись в воду, приняла такую же, как у Леона, позу с противоположной стороны.

— В покоях девиц всегда много говорят. До слуха моего и такие слова доносились.

— То есть это правда? — оживился и в то же время помрачнел Леон.

— Как по мне, так это просто сплетни. В то же время я слышала, будто старшая из незамужних наследниц может быть отдана замуж за сына кого-то из артаксатийского триумвирата. Болтовня, и только. Если тебе, конечно, интересно мое мнение.

— Ясно… — Задумавшись на какое-то время, Леон покачал головой.

Хотя ясности слова Шатисы не прибавили нисколько.

— А ты бы этого хотел? — прошептала наложница, погрузив ладони в воду.

Сквозь колышущуюся бледно-розовую воду он увидел, что она поглаживает себя внизу живота.

— Не говори чепухи. — Он снова запрокинул голову, не желая смотреть, как рабыня его искушает. — Я просто поинтересовался. Скажи мне лучше, как себя чувствует эта девчонка… Ники. Сегодня она имела глупость вмешаться в поединок…

— Я знаю все, мой принц. Насколько мне известно, ладони ее заживут. Но возможно, она не сможет более играть на арфе.

— Проклятье, — нахмурился Леон. — Глупая девка… Вот зачем она это сделала?

— Она любит твоего оруженосца, мой принц. И не потому, что ей положено, как всякой наложнице, угождать господину. Человеческое тело обращают в рабство силой, но сердце само выбирает, кому отдать власть над собой. И никто не в силах ему приказывать. Так вот, она любит его сердцем.

— Тебе-то откуда знать?

— Я знаю Ники давно. Как и она меня. Все женщины при дворе друг друга знают.

— Вот как? А известно ли тебе, в таком случае, имя Инара? — спросил вдруг Леон.

— О-о-о… — сладостно вздохнула Шатиса и тоже запрокинула голову. — Инара. Это самый прекрасный цветок во всем императорском саду.

— То есть? Кто она такая?

— Мильнэри читэнэри его божественного величества.

— Что? — Леон вздрогнул. Девственных наложниц императора всего три, и глаза одной из них не дают ему покоя все то время, что он здесь.

— Я знаю… — прошептала дрожащим голосом дарящая самой себе ласки Шатиса, — что ты… сейчас спросишь… которая из трех… Верно?

— С чего ты так решила? — сердито спросил Леон, приподнявшись в воде. Она в точности предугадала вопрос, застрявший у него в горле.

— Зна-а-аю… — простонала наложница, выгнувшись и сжав левую грудь пальцами. — Прости… мой принц… мысли об Инаре действуют на меня особенно сильно… как мы… ласкали… друг друга… во время обучения… о-о-ох…

— И которая? Которая из трех? — резко спросил принц. — Да прекрати ты себя уже баловать, бесстыдница! Отвечай!

— Прости… господин… тебе придется… подождать… совсем чуть-чуть… покричи на меня…

Леона переполнила ярость. И звериное возбуждение. От того ли, что он смотрел сейчас, как эта прелестница дарит себе наслаждение, или от мысли о той самой наложнице? Что, если вот эти шаловливые ручонки Шатисы касались сокровенных уголков тела той самой…

Леон резко приблизился к рабыне и отстранил руку Шатисы, находящуюся у нее между бедер, тут же заменив ее своей.

— Да! — вскрикнула рабыня, и ее руки в тот же миг обвились вокруг его шеи.

Еще немного, и он уже овладел ею полностью. Шатиса радостно извивалась в его руках, покусывая за плечи, а он брал ее все жестче и жестче, словно желая наказать за то, как она играла с ним, упомянув императорскую мильнэри. Но чем больше он желал наказать ее, тем большее наслаждение ей доставлял.

— Многие говорят… что мы с ней похожи… — тяжело дыша, постанывая и вскрикивая, шептала рабыня. — Так зачем тебе… думать о ней… если я… вся твоя… Я здесь… мой лев…

Своими движениями она принялась с не меньшей, чем у Леона, яростью помогать ему, и вода обильно выплескивалась из бассейна.

— Кто она? О ком ты говоришь, дрянная девчонка! — рычал принц.

— Инара… О да-а!.. Это именно она!..

— Кто-о?

— Я помню… как ты глядел на нее во время пира… Когда ты прибыл к нам… Это… не ускользнуло… от моего взора…

Так это она! Ее имя — Инара! Леон зажмурился, переполняемый звериной яростью. Он вдруг захотел, чтоб сейчас здесь вместо Шатисы была именно она, черноокая Инара. Чтоб он вонзался в ее тело, и чтоб он, и только он, имел честь лишить ее невинности, и чтоб весь остальной мир катился к тринадцатому, лишь бы Инара принадлежала ему навсегда! Сейчас он впервые возжелал обладательницу тех прекрасных и не дающих ему покоя глаз. Воспетое в стихах преклонение перед красотой взора возлюбленной растворилось в плещущейся воде, и он просто желал больше всего на свете сжимать ее бедра, и толкать в ее тело себя, и чтоб она так же вскрикивала и извивалась. Он схватил Шатису одной рукой за горло, другой за волосы и, прижавшись шершавым от щетины подбородком к ее лбу, издал свирепый рев, извергаясь в рабыню.

Всего несколько мгновений спустя он вдруг резко отпрянул в самый дальний угол бассейна, погрузился в воду почти до самого носа и, прикрыв ладонью лицо, тяжело вздохнул:

— Проклятая ведьма…

Чуть отдышавшись, Шатиса плеснула себе на лицо водой и приблизилась к принцу.

— Мой господин, это может звучать и лестно, но я не понимаю…

— Не приближайся! — рявкнул Леон.

С выражением недоумения на лице Шатиса сделала шаг назад и также погрузилась в воду по шею.

— Леон, ведь несколько мгновений назад все было прекрасно. Что произошло?

— Я устал. И желаю побыть один, — проворчал принц, растирая лицо.

Расстроенная рабыня поднялась и направилась к ступеням. Затем обернулась и взглянула на молодого человека, который еще недавно был хищником, терзающим добычу, а сейчас походил на кроткого ягненка.

— Ты ведь понимаешь, что тебе нельзя думать о ней? — тихо проговорила Шатиса. — Ты ведь понимаешь, кто она и кому принадлежит?

— Уходи…

— Послушай, Леон…

— Ты не слышала меня?

Шатиса вздрогнула, ощутив вдруг холод.

— Позволь мне сказать… мой господин… Я покажу тебе ее.

— Что? — Принц поднял на нее удивленный взгляд.

— Ты ведь хочешь увидеть ее без вуали? Я помогу тебе. Она прекрасна, да… Но ты увидишь ее и успокоишься. Ведь ты поймешь, что я ничуть не хуже. Да, мои волосы, глаза и кожа светлей, но разве в этом дело? Я принадлежу тебе всецело, и нет в этом никакого прегрешения, в отличие от мыслей о чужой…

— Покажи мне ее, — выдохнул Леон. — Сейчас же!

— Тебе придется подождать, мой принц. Потерпи до полуночи.

* * *

Терпением и умением ждать Леон никогда не отличался. Но то, что происходило с ним сейчас, было похоже на помешательство и пугало его самого. Краешек заходящего солнца, казалось, застрял над горизонтом, и последние мгновения заката растянулись в бесконечность, не знающую жалости к смертным. Но когда солнце все же исчезло, стало еще хуже: в наступившей мгле ход времени вообще не ощущался. Леон мерил шагами свои покои, подходил к окну, растирал ладонью шею и снова метался из утла в угол в ожидании Шатисы. Мысли атаковали и ранили его одна за другой. Может, она обманула? Может, донесла императору? А может, обещание Шатисы показать Инару лишь померещилось и не было этого разговора в бассейне?

— Ты слишком нетерпелив, юный принц, — говорил ему когда-то Вэйлорд. — А нетерпение — мать поражения. Нетерпение — это тень отчаянья. Не умеешь ждать, так не берись за меч, иди в менестрели. Им ничего не надобно ждать. Они бренчат на своих лютнях, когда им взбредет в голову.

— В менестрели! Ты это говоришь наследнику гринвельдского трона!

— Если ты будешь сам бросаться на меч противника, то трон наследника не дождется. Или очень быстро опустеет вновь.

— Но ты сам говорил, что бой — не пир! Он должен быть скоротечным! Нельзя давать противнику измотать себя! Это твои слова, волк!

— Мои! Но ты не понял, что это значит! Ждать — не значит спать! Терпеть — не значит целую вечность махать мечом вокруг противника! Нужно уметь чувствовать время и выбирать подходящий момент для атаки. Ждать не много и не мало, а ровно столько, сколько требуется для победы! Начало боя — изучи противника. Середина — привыкай. Конец — порази!

Да, Вэйлорд бранил его, мучил, при каждом удобном случае нещадно бил учебным мечом. Леон пылал ненавистью. А ведь Вэйлорд вбивал в него разум, делал из мальчишки подобие себя. Уж он-то умел терпеть и выбирать время, этому у него стоило поучиться. Может, тогда Леон не мучился бы сейчас в ожидании наложницы. Но принц чувствовал себя так, словно вступил в неравный поединок с самим временем. И безнадежно проигрывал. Ничего в жизни ему еще не хотелось так, как увидеть лицо Инары. И ничего он в своей жизни так не ждал…

Когда наконец вошла Шатиса, нетерпение толкнуло его в спину с силой боевого носорога.

— Где она? — выдохнул принц.

— Терпение, мой господин. Ты же не думал, что я приведу ее сюда? — ответила рабыня и протянула ему какой-то предмет.

— Что это? — Принц с удивлением взял бронзовый цилиндр, внутри которого был еще один цилиндр, потоньше. Его можно с легкостью выдвинуть, и предмет становился почти вдвое длинней — до четырех ладоней.

— Это «орлиное око», Леон. Изобретение ученых мужей Торная. Оно тебе пригодится. Ступай за мной и постарайся быть столь же тихим, как и я.

Крадучись, словно заговорщики, они покинули покои и направились к винтовой лестнице, ведущей на самый верх башни. С каждым пролетом становилось заметнее, что башня сужается. Если внизу ширина ее позволяла вместить две просторные ванные комнаты на первом этаже и покои для четверых заморских гостей на втором, то после пятого пролета ширины башни не хватило бы для одной только Леоновой кровати.

Еще выше место осталось только для самой лестницы, да и ступени стали поуже. Однако у вершины башня резко расширялась: здесь была площадка под остроконечной крышей, поддерживаемой пятью тонкими столбиками. Леон замер, увидев тут силуэт стражника с луком и колчаном стрел.

— Он не настоящий, — шепнула рабыня. — Только иногда сюда ставят настоящих стражников, иначе они смотрели бы только в покои наложниц, что на самом верхнем этаже дворца. Иди, не бойся.

Они взошли на площадку. Вид отсюда открывался великолепный, и весь двор императорского дворца был как на ладони. На окружающих территорию стенах, как и у главного входа во дворец, горели факелы. За стенами виднелись опустевшие улочки. В верхних полукруглых окнах дворца кое-где тоже теплился свет, в том числе и у ближайших окон и выхода на узкую террасу.

— Видишь эту дверь, что на террасу выходит? — шепнула рабыня. — Смотри туда. Воспользуйся «орлиным оком», и скоро ты через него увидишь Инару будто совсем рядом.

Принц так и сделал. Бронзовая трубка, именуемая «орлиное око», к его удивлению, действительно позволяла видеть любой предмет так, будто тот находился очень близко.

Ждать мильнэри его божественного величества пришлось недолго. Вскоре тонкие занавески, прикрывающие дверной проем и слегка колышущиеся от легкого бриза, расступились, отодвинутые девичьей рукой, и на террасу вышла она…

Розовая вуаль уже не скрывала ее лицо, но это были ее бесценные черные глаза под пронзающими сердце стрелами бровей. Леон пытался затаить дыхание, но не мог унять волнение и бешеное биение сердца. Он и прежде силился представить ее красоту, но действительность далеко превзошла его ожидания. Каждая ее черта была воплощением совершенства. Глядя на нее, Леон понимал, что если он и не совершил роковую ошибку, взглянув в лицо богине, то попал в капкан неведомых ему доселе чувств.

— О боги… — шепнул он дрожащим голосом. — Инара…

Наложница на террасе, опиравшаяся об ажурные перила, вдруг подняла взгляд, чуть повернула голову и посмотрела прямо на Леона. При этом слегка улыбнулась и убрала с лица черный локон, что упал на щеку от дуновения морского бриза.

— Проклятье! — Принц отпрянул в глубину башни, отняв от глаза бронзовую трубку. — Она видит нас?

— Едва ли, мой принц. Здесь темно, — отозвалась Шатиса.

— Но она взглянула прямо на меня! И улыбнулась!

— Да, Леон. Инара знает, что мы здесь. Я упросила ее показаться тебе.

— Что? Ты… Ты ей сказала, что я одержим мыслями о ней? — в гневе воскликнул принц. — Глупая девчонка, ты смела сболтнуть ей, что я в нее влюблен?

Леон сам не ожидал, что произнесет это слово, но так оно и случилось.

— О боги, Леон, что ты такое говоришь? — Изумленная рабыня уставилась на него с тревогой. — Ты хоть сам понимаешь?

Принц снова подошел к краю площадки, но успел увидеть лишь тень Инары, скрывшейся за занавесями. Она вернулась в покои, покинув террасу.

Наследный принц Гринвельда еще долго не мог прийти в себя. Уже сидя на постели, он не мог вспомнить, как вернулся в комнату. Да и что за важность — он мог думать только о прекрасном лице Инары. Он хотел видеть ее снова — и чтобы это продолжалось вечно. Упасть на колени и попросить прощения за то, что думал о ней, грубо овладевая Шатисой. За то, что желание разделить с ней ложе теперь его не покинет. И, зная ее лицо, он теперь мечтал услышать ее голос… ощутить запах волос… прикосновение тонких пальцев… Он желал всего, что имело отношение к Инаре. И навсегда.

— Я действительно глупая девчонка, — тихо и тоскливо сказала Шатиса, стоявшая у окна и смотревшая на яркие звезды. — Я надеялась, что, увидев ее наконец, ты успокоишься. Но я сделала еще хуже. Настолько хуже, что вообразить не могу. А ты даже понять не хочешь, насколько она недосягаема для тебя. Она принадлежит императору. Навсегда. Глупая, глупая я девчонка. Ты теперь даже прикоснуться ко мне больше не захочешь. Или не сможешь. А если и сможешь, то думать все равно будешь о ней…

Леон совершенно ее не слышал и не понимал ни слова.

— Я напишу письмо… — пробормотал он. — Я должен написать ей письмо…

— Что? — негромко вскрикнула Шатиса.

— И ты передашь ей это письмо. Она понимает гринвельдскую речь?

— Леон! Опомнись! Это же безумие!

— Я задал тебе вопрос. — Принц поднялся и строго взглянул на рабыню. — Она понимает мой язык?

— Нет!

— Значит, ты поможешь мне написать ей письмо на вашем языке. — Леон вздохнул и тоже подошел к окну. — И передашь ей.

— Мой принц, прошу тебя, опомнись! — Шатиса схватила его за плечи и развернула к себе лицом. — Взгляни на меня! Ну, взгляни! Я же похожа на нее! Здесь свои представления о красоте, и в соответствии с ними отбирают девушек во дворец! Я ведь похожа! Так почему ты не радуешься тому, что у тебя есть, а желаешь того, чего даже нельзя желать?

— Видишь? Вон Полярная звезда. — Принц устремил взор на небо и протянул руку. — Многие другие похожи на нее. Но только она — путеводная… единственная…

Шатиса сделала шаг назад, и из ее глаз потекли слезы.

— Надеюсь, Леон, ты когда-нибудь поймешь, как же больно ты мне сейчас сделал.

— Мне очень жаль, Шатиса, что ты забыла, как и почему оказалась со мной. Мы ведь не влюбленная парочка. Но за эту сказочную ночь я безмерно тебе благодарен.

Сказав это, он грустно улыбнулся. Но рабыне услышать это было еще больнее, чем все прежнее.

## ГЛАВА 17. Дорога Эвера, две молнии, соблазн и пролитая кровь

Уставшая от долгой жизни кобыла тянула повозку, в которой сидели двое мужчин. Колеса скрипели, наматывая мили по пыльной дороге Эвера, все больше удаляясь от столицы на север. Кое-где листва на деревьях, что бессменными стражниками стояли вдоль дороги, уже была тронута осенней бронзой и позолотой.

— Надо было взять нормальную кобылу, — недовольно проворчал переодетый в простолюдина король Хлодвиг. — Мы бы пешком быстрее шли.

— Да, но не долго, — хмыкнул Вэйлорд, с поводьями и длинной тонкой веткой в руках сидевший слева. — А кобылка знай себе идет. Поверь, государь, простые крестьяне, что нам попадались по пути, в состоянии отличить породистого и ухоженного коня из богатого замка от обычной рабочей клячи.

— Да уж, отличат они. — Король мрачно покачал головой. — Нэй, я и представить себе не мог, что творится среди простого люда. Почему они так много пьют, волчья душа?

Король никак не мог отделаться от запавших в память картин. Всюду, где они побывали, питейные заведения оказывались забиты, всюду раздавались пьяные песни, бродили на неверных ногах пьянчуги. И ведь на дворе осень, пора уборки урожая. Но простой люд находил время довести себя до свинского состояния, чтобы потом стоять на карачках у придорожной канавы, орать что-то похабное и бессвязное им вслед. Ну и блевать в эту канаву заодно.

— Так ведь заразы много в воде, государь. — Вэйлорд пожал плечами. — И не всюду есть чистая родниковая вода. А жажду утолять чем-то ведь надобно.

— Постой-ка, ну так пусть кипятят воду, чтоб заразу всякую извести. Что в этом сложного?

— Ничего, государь. Но кипятить как? Огонь нужен. Это я еще молчу про то, что посуда из стали и бронзы, в которой кипятить легче, куда дороже деревянной и глиняной, что по обыкновению водится у крестьян. Верно?

— Верно. И что?

— За все дни наших скитаний часто ли ты видел женщин и детей, бредущих с вязанками хвороста?

— Да постоянно! К чему ты клонишь, волчья душа?

— А часто ли ты, Хлодвиг, видел, чтоб они тащили дрова? — Вэйлорд улыбнулся, качая головой. — Большие и крепкие поленья. Не часто? А знаешь почему? Потому что простолюдинам надо платить за право рубить дрова в лесу лорда. А огонь не только для домашнего очага нужен, зимой жилища надо обогревать. Простолюдины чуть ли не весь год собирают опавшие ветки, за них денег платить не требуется. Не то что за порубки. И егеря сюзеренов следят за этим неустанно. Плату могут взять с человека, даже если он просто идет в лес с топором. А ты говоришь, воду кипятить.

— Да неужто им за пиво, вино и эль платить нет нужды?

— И за это платить надо, Хлодвиг. Но, видишь ли, какое дело… Хмельное питие удовольствие доставляет. А рубка дров в лесу и кипячение воды — едва ли. И еще вот что… Заведено уж так столетиями, что простой люд горбатится на своего лорда, а лорд в ответ кое-какие нужды этого люда должен обеспечивать. Вот и варят в пивоварнях лордов в избытке дешевое пойло для подданных. Совсем не такое, как они сами пьют в своих чертогах. И уж тем более не такое, что мы с тобой распиваем иной раз за столом. Тут самое дешевое и самое поганое. Но не настолько, конечно, чтоб эти подданные передохли и не смогли на лорда горбатиться. Лишь бы мужик навеселе был. А когда мужик навеселе, то ему вроде кажется, что и жизнь хороша, и жить хорошо. Конечно, еще на хуторах промышляют варкой пойла. Особенно, я тебе по секрету скажу, в кузницах. Там всегда жар есть и где варить. Ну и бывает, что сверх меры люди пьют. За такое, конечно, наказание следует. А уж если по пьяному делу закон преступил… Сам ведь ты наслушался в наших скитаниях историй о том, как насильничали спьяну. Или пили мужики, братались, да потом с ножами друг на друга кидались. Тут уж ничего не поделаешь, надобно наказывать. И оскопляют. И вешают. Но по большей части люди просто утоляют жажду. Хмелеют слегка, благодарят лорда за заботу и продолжают пахать, чтоб лорд и дальше не скупился на хмельное пойло.

— Неправильно все это как-то, — сердито проговорил король, кутаясь от прохладного ветра в накидку.

— Кто же спорит-то? Неправильно, наверное. Ну, а что тут можно поделать? Запретишь пить? Тут и до бунта недалеко.

— Думалось мне, что буза всякая да бунты — удел пьянчуг.

— Верно думалось, но отчасти. Такие бунты до похмелья длятся, то есть совсем недолго. Да и толку в них мало. А трезвый бунт… Вот где штука-то страшная. Оттого и не скупятся лорды на пойло для простого люда. Когда мех крепкого эля дешевле, чем острый клинок, мудрая книга, и даже дешевле, чем налог на топор, то подданные твои покладисты будут и безропотны. И с труда такого подданного лорд всяко больше получит, чем потратит на то, чтоб подданный этот всегда имел выпивку под рукой.

— Так что же это получается, Нэй? Надо с лордов начать? От них безобразие это?

— А на кого власть королевская опирается, государь? На простой люд или на знать? Это вопрос, не требующий ответа. И так все ясно. Но если ты вдруг опорой своей объявишь народ, то лорды станут твоими врагами. Да и простой люд едва ли разберется, что к чему. Война будет, и не с иноземцами, а внутри королевства. Это уж совсем некстати, когда течение в океане Предела сменилось.

— Так что же делать? — Король раздраженно развел руками.

— Думать, Хлодвиг. Много и усердно думать. Истины не добиться тут за несколько дней, что мы с тобой вдвоем беседуем. Если ты всерьез вознамерился изменить жизнь в Гринвельде, то должен понимать, что ступаешь на очень тонкий лед.

— Проклятье… Эта кляча может двигаться быстрее? Мы не достигнем Вергерона до утра!

— Государь, заверяю тебя, в Вергероне мы будем на закате. Там и заночуем. А завтра, когда кляча отдохнет хорошенько, продолжим путь до Триозерья.

Хлодвиг развернулся, взял из повозки мех и сделал несколько глотков.

— А что, — крякнул он, вытирая ладонью рот, — в Вергероне тоже бордели есть?

— Как и в любом поселении крупнее хутора. А что?

— Это я к тому, что не пропадешь ли ты снова на полночи, как вчера в Дарноге?

— Меня не было чуть более часа, Хлодвиг. Ты преувеличиваешь.

— А ты, волчья душа, охранять меня должен. Иль забыл?

— Я был поблизости. Нет нужды тревожиться.

— Да какой толк, что ты поблизости, когда у тебя на плечах болтаются ляжки какой-нибудь бабищи?

— Все не так, как ты думаешь, государь.

— Да? — фыркнул Хлодвиг. — А к чему тогда еще бордели посещать? Богам было угодно отнять у меня возможность веселиться с девками, но что это такое, я еще помню.

— Мне нужно было другое, — уклончиво отозвался Вэйлорд.

— Неужто ты все еще ищешь ее? — Хлодвиг внимательно взглянул на него, слегка качая головой. — Ведь сколько лет прошло?

— Это не важно, государь.

Король умолк, и они довольно долго ехали в тишине, только скрипели колеса да фыркала кляча. В ветвях деревьев птицы тянули свои осенние песни, оплакивая уходящее теплое лето.

— Послушай, Нэй. Я всегда молчал об этом. Но покоя мне это не давало все те годы… Я ведь знаю, что между тобой и Анриеттой была страсть.

— Мы были молоды, Хлодвиг. — Нэйрос Вэйлорд резко помрачнел, сдвинув брови и поджав губы. — И я не знал, что ее отец, лорд Кессарит, и король Дэсмонд сговорились выдать ее за тебя.

— Вот как? Отчего, по-твоему, ее поселили в королевском замке в Артогно? Ведь не для юного оруженосца младшего принца!

— Отчего ты вдруг решил, спустя столько лет, меня упрекать?

— Да не упрек это, волчья душа. — Король вздохнул, махнув лениво рукой. — Я все думал, что лишил тебя твоего счастья. И это много лет не давало мне покоя. А уж когда недуг мою мужскую силу забрал, думалось мне, что и она лишилась кое-чего важного в своей жизни. Но повернуть-то вспять нельзя. Королева не может уйти от мужа. Королева может лишь овдоветь.

— О боги, — поморщился Вэйлорд. — Какую же блаженную чепуху ты сейчас несешь, государь.

— Помолчи, волчара, и дай мне сказать, коль уж я начал. — Хлодвиг поднял взгляд и стал всматриваться в проплывающую мимо листву. — Не любил я ее поначалу. Да и важно ли это? Клиры придворные говорят, дескать, у простолюдинов все по любви, ибо животная страсть все это. А у нас, у благороднорожденных, союзы, основанные на чистом разуме. Да и смел ли я перечить отцу? Это же сам Дэсмонд Эверрет. Хотя уж он-то матушку любил безмерно. Но чем больше я любил Анриетту, тем больше чувствовал вину пред тобой. Хотя, чего уж греха таить, и ревновал в душе. Но если с другой стороны посмотреть, а не я ли толкнул тебя в бордели, где ты завсегдатаем стал, да еще умудрился там встретить такую девку, что уже много лет безрезультатно пытаешься разыскать? Это ведь я тебе ничего иного не оставил, верно?

— О боги, государь, ты такой дурень, спасу нет.

— Надеюсь, ты приведешь веские доводы в подтверждение твоих слов раньше, чем я тебе за них врежу, волчара?

— Что я мог дать Анриетте? Ты думал об этом хоть мгновение? Я был кузнецом. Потом оруженосцем. Но даже сейчас, будучи рыцарем и лордом, я лишь возведенный. Выскочка, простолюдин, не имеющий не то что своего феода, но даже семейного хуторка.

— Ну и кто дурень-то после этого? Отчего не попросить было? Вот Волчий мыс тебе и отдал бы в ленное владение!

— Я десница короля. У меня другие обязанности и нет родственников, которым я бы мог доверить управление ленным владением. Да не в том дело, Хлодвиг. Хотел бы землю, так, быть может, и попросил бы. Но безродный я, как ни круги. По мне — наплевать. Своего происхождения не стыжусь. Но как вся знать на меня смотрит? И еще, коль узнал бы твой отец тогда, да ее отец, о связи нашей, то она обесчестила бы свой родовой дом, а я лишился бы головы. Даже заступничество твоей матери, великодушной королевы Эолинн, не спасло бы мою башку от топора да пики. Больно ли было мне отказаться от своих чувств к Анриетте? Конечно! Но какой выбор перед ней стоял? Королевский престол для нее самой и детей — или простолюдин с Волчьего мыса? Уж лучше первое, нежели второе. И даже если бы нам удалось поддерживать тайную связь, это скоро показалось бы ей невыносимым. Такова уж эта любовь — всего лишь блажь мимолетная. Она бы потом меня просто возненавидела. К чему мне это?

— Однако она весьма неприветлива к тебе, как я замечал. Уж не оттого ли, что ты отказался от нее много лет назад и не стал бороться за ее руку?

— Бороться? С кем, Хлодвиг? С твоим отцом? С тобой? Ради чего? Чтобы лишить ее будущего? Она несчастлива с тобой? Она тебя не любит? Не верю.

— Любит. Возможно. Только вот, ты и сам знаешь… Сколько раз было. Приходит знатная дама с прошением: дескать, дозволь, государь, расторгнуть брачные узы, ибо немощен муж в постели. И приходят свидетельницы, которые удостоверились в немощности ее мужа. Ну, я разве откажу? Закон в таких случаях позволяет расторгнуть брак. Но потом я несколько дней стыжусь в глаза Анриетте взглянуть. Она ведь не может по этой же причине от своего мужа уйти. Ибо, как я уже сказал, королевы не уходят от королей. Они могут только овдоветь. Я люблю ее и счастья ей желаю, но ничем помочь не могу. Я стараюсь, уж как боги дали. И книжек всяких про это дело, да еще с картинками, перечитал. И вроде могу доставить ей радость на любовном ложе, но это все равно не то. И наследников у меня более быть не может. Потому и думаю часто, а не лучше ли было, чтоб она с тобой тогда и осталась.

— Это плохо бы кончилось и для меня, и для нее. К тому же мы отправлялись на войну. И ты, и твой брат Горан должны были зачать детей перед походом, чтобы династия не прервалась в случае вашей гибели. Таков закон. Хватит уже об этом.

— Думается мне, она считает, будто когда-то ты обменял ее на свой титул и рыцарство. — Хлодвиг покачал головой.

— Это она тебе так сказала? — воскликнул Вэйлорд.

— Нет, дружище. Но мне так кажется. С чего бы ей много лет таить обиду на тебя?

— Забери тебя тринадцатый, государь, умеешь ты настроение испортить.

— Можно подумать, волчья душа, до сего момента оно у тебя радужное было. Останови повозку. Мне облегчиться надо.

Вэйлорд так и сделал. Король спешился, с удовольствием разминая затекшие от долгого сидения плечи, и двинулся в лес.

— Постой, государь! — окликнул его Нэйрос. — Я с тобой!

— Дружище, я, конечно, понимаю, что ты моя правая рука. — Хлодвиг обернулся, усмехаясь. — Но в таких делах я предпочитаю справляться своими собственными руками. И не ори так, что я государь, прошу тебя.

— Да кто здесь услышит? Птицы в ветвях? Мне надлежит охранять тебя.

— Вот упрямый какой… Я в твоем присутствии и капли из себя не выдавлю. Не волнуйся, еноты лесные меня не похитят.

— Возьми хотя бы меч! — Вэйлорд отодвинул сено, которым была наполовину загружена телега, и достал спрятанное оружие.

— О боги, ни единого мгновения покоя! — фыркнул король.

Он вернулся к телеге и, взяв меч, отправился в лес.

Вэйлорд подвел лошадь к сочной зеленой траве, дав ей возможность немного утолить голод, и постоял, вслушиваясь. Но ничего нового не услышал. Все так же фыркала старая лошадь, чирикали птицы в кронах деревьев, шелестевших негромко от ленивого ветерка, что внизу совсем не чувствовался. Вскоре, однако, с южной стороны послышался скрип колес другой телеги.

Тележка была совсем крохотная, с парой грубых цельнодеревянных колес на единственной оси. Ее тянул угрюмый мул с большущими ушами и грустным взглядом. Человек в тележке выглядел не менее удрученным: пожилой бедняк в тряпье сидел, всхлипывая и потирая лицо, на котором даже издалека были заметны ссадины и кровоподтеки.

— Остановись, добрый человек! — окликнул его Вэйлорд, когда тот проезжал мимо, боязливо косясь на королевского десницу, одетого простолюдином.

— Чего тебе надобно? — раздраженно бросил старик.

— Что приключилось с тобой? Отчего ты такой побитый? — Нэйрос подошел к нему.

— Тебе какое дело?

— Ну, видимо, есть дело, ежели спрашиваю. Ты едешь с севера. А мне ехать на север. Что за напасть меня там поджидает?

— Латники, чтоб тринадцатый поимел их матерей!

— Латники? Что за латники?

— А мне почем знать? Да только не по дороге Эвера они едут, можешь не тревожиться! На лесной тропе я с ними столкнулся, где ветки собирал для очага! Видите ли, не слишком расторопен был, освобождая им дорогу! Тропа-то узкая! Собаки паршивые! — восклицал человек, едва не плача.

— И как давно?

— Да не знаю, как давно! Милю уже, наверное, проехал от того места. Вообще с лесной тропы ушел, глаза б мои не видели паскудников этих!

— И много их?

— Больше двух дюжин, наверное. Не успел, знаешь ли, сосчитать, пока они мне тумаки давали и последними словами полоскали, вместе с их мерзким хозяином.

— Что за хозяин? — Вэйлорд нахмурился.

— Да лорд же, мать твою! Неужто не понятно? Только не местный это лорд! Из другого феода!

— Как лорд тот выглядел? — продолжал задавать вопросы Вэйлорд.

— Да к чему тебе все это, бродяга, а? Пойдешь да заступишься за меня? — беззубо засмеялся старик.

— Тебе трудно ответить? Каков был лорд? И латники его пешие или всадники?

— Как сука! Вот каков! Волосы длинные и черные! И усища такие, густые и вислые! И голос, будто сам тринадцатый пердит, гром и молнии пуская! Вот! А пеших нет среди них! Все на конях! И молнии у них на щитах! У латников! Перекрещенные молнии! Белая и красная, на черном поле!

— И они на юг направляются?

— Верно. Но только лесом. Можешь не страшиться их встретить.

Вэйлорд извлек из кошелька на поясе медную монету и протянул старику:

— Благодарю за разъяснения. Ступай с миром, добрый человек.

— Да пропадите вы пропадом, с этим вашим миром, — огрызнулся старик, однако монету принял.

Мул двинулся дальше на юг, и Вэйлорд какое-то время провожал его взглядом.

— Две скрещенные молнии? — послышался за спиной голос Хлодвига. — Белая и красная на черном поле?

— Да, государь, — кивнул, обернувшись, Вэйлорд.

— Это герб Тандервойсов. Что случилось?

— Побили они его, за то, что дорогу не успел уступить.

— Это на такой широкой дороге? — удивился государь.

— Они по лесу двигались. Не по дороге Эвера.

— Вот как? Странно.

— И мне так думается, Хлодвиг. А сам Тандервойс, напомни-ка мне, черноволос, и у него вислые усы?

— Верно, Нэй. Таков он на вид.

— Следовательно, с латниками и он сам на юг двигался. Как же, помню этого высокомерного говнюка.

Они уселись в повозку и двинулись дальше.

— Странно, чего бы ему по лесу шастать с латниками? — задумчиво произнес король. — Беглеца какого ищут? Так здесь далеко весьма до феода Тандервойса. На юг, говоришь, путь держат?

— Да, государь. Что, если он к тебе на аудиенцию, а? Симидар Фэтч, боюсь, с этим заносчивым поганцем не справится.

— Перед тем как собраться в путь для аудиенции у короля, лорд должен короля известить официальной бумагой. Я никаких писем от лорда Эродина Тандервойса не получал.

— Может, письмо пришло после нашего отъезда из Артогно. Или, может, дело какое, не терпящее отлагательств и огласки?

— Проклятье. — Хлодвиг задумчиво потер подбородок. — Как не вовремя. В Вергероне цитадель вестников имеется? Или упразднена?

— Кажется, имеется.

— Значит, отправлю письмо барону Глендауэру. Пусть выяснит, в чем дело, да сам примет лорда этого.

— Может, все-таки вернемся в Артогно, а, государь? — Вэйлорд взглянул на короля, надеясь, что тот примет такое решение. Деснице совсем не нравилось, что король тайно покинул столицу, да еще отправился в такие далекие края, как Триозерье.

— Нэй, мы не успеем никак с этой клячей, коль они все в седлах. Ничего. Рональд и Фэтч справятся. Не в первый раз мы уже бродим так по королевству.

* * *

Коротать вечера, провожая закат подле этого большого окна, у королевы уже вошло в привычку. Но если раньше ей казалось, что ее одолевает буря мыслей и чувств, то теперь она понимала, что та буря походила лишь на легкий бриз по сравнению с нынешней. Ей не давало покоя то, что произошло два дня назад, когда Хлодвиг отсутствовал в столице, что за последние недели случалось нередко. Она понимала, что дороги назад нет, но оттого тревога за совершенное не давала ей покоя во сто крат сильней. Как это могло случиться? Можно ли винить себя за это или для себя самой искать оправдание в том, что природное естество человека сильнее разума и чести? Но все двенадцать богов были свидетелями тому, что, пойдя по этому пути, а затем сожалея об этом, она снова и снова желала оступиться. Она снова и снова ждала того мгновения, когда подменный король, Симидар Фэтч, окажется в ее постели…

В тот вечер, на закате, Фэтч уже по обыкновению вошел в тронный зал и пытался отвлечь королеву от тревог праздными разговорами, дожидаясь, когда явится барон Глендауэр, чтобы препроводить его в башню тайных дел. Но Глендауэра все не было и не было, хотя солнце уже полностью скрылось за горизонтом. Видимо, какие-то неотложные дела.

Не было ничего дурного в том, что фальшивый король, призванный служить королю настоящему, ее мужу, проводил королеву до опочивальни и пожелал доброго сна. И он так и сделал. Но как вышло, что он переступил порог сокровенного помещения, и как она оказалась у него в объятиях, Анриетта не могла вспомнить. Она помнила лишь жар, в который бросило ее тело. И помнила, как он вошел в нее… Симидар Фэтч внешне ничем не отличался от ее возлюбленного мужа короля. Но на самом деле отличие было. Симидар Фэтч пробудил в ней, казалось, уснувшие вечным сном страсть и желание. Умение получать удовольствие и быть женщиной. Фэтч действительно заменил короля. И Хлодвиг даже не представлял себе насколько! И Анриетта еще недавно не могла представить себе, какое блаженство сулит ее телу появление во дворце этого человека. И вот две ночи подряд она забывала обо всех тревогах и печалях. И уже второй закат она провожала мыслями, полными стыда и отчаянья. Что же она наделала? Она предала своего короля, раздвинув ноги, перед посторонним человеком. Но этот посторонний человек заполнил ее жизнь чем-то таким, запретным, но и сладким, что устоять не было никаких сил, даже если придется потом большую часть следующих суток казнить себя. Как же ей быть дальше?

— Моя королева, — послышался позади негромкий голос Хлодвига.

Нет. Это Фэтч. Они так похожи… Но Фэтч может то, чего не может Хлодвиг…

Анриетта резко обернулась, и дыхание ее тут же перехватило от близости этого человека, взгляд которого околдовывал и сулил новое наслаждение.

— Фэтч, мы совершили страшную ошибку и грех, — тяжело дыша, прошептала она.

— Да, моя королева. — Симидар слегка улыбнулся. — И уже дважды. Но у Первобога двенадцать детей. Даже, как поговаривают, тринадцать. Так сколько раз оступился владыка мира? И почему мы не можем позволить себе то, пред чем и отцу богов не суждено было устоять?

— Святотатство… о боги, Фэтч, какое святотатство… — простонала она, прикрыв глаза и борясь с желанием прямо сейчас броситься на него и помешать богохульствовать, прижав к его устам свою грудь.

— Идем, моя королева, — тихо сказал он таким голосом, что отказать было просто невозможно.

— Идем… мой король…

И она пошла за ним в свою опочивальню. Ругала себя и проклинала. Жмурилась от мысли о творимом предательстве, но точно знала, что сейчас, едва они закроют за собой дверь спальни, с жадным нетерпением будет срывать с него одежду. И так же нетерпеливо освобождать от тканей свое тело, расчищая путь для крепкой плоти мужчины, чтоб та поскорее проникла в ее глубины. И она будет царапать ему спину, в том месте, где безжалостный возведенный лорд клеймил Симидара раскаленным железом. И будет стараться не выкрикивать имя Хлодвига и этой ночью, как когда-то, много лет назад, став женой Хлодвига, первые ночи старалась не выкрикивать имя человека, которого безумно любила в юности… Имя того самого безжалостного возведенного… Нэя…

Королева совсем перестала думать, отчего барон Глендауэр больше не приходит за подменным королем.

* * *

Едва заорали в округе петухи, Вэйлорд уже готовил повозку к дальнейшему пути на север. Кобыла достаточно отдохнула в стойле недорогой ночлежки, на окраине небольшого городка Вергерон. Свои вещи и оружие надо было снова спрятать под сено в телеге, пока народ вокруг не проснулся. Десница несколько раз проверял провиант и прочую поклажу. Услышав странный скрежет, раскрыл свой дорожный мешок.

— Проклятье, — проворчал Нэйрос, извлекая крохотную склянку с сильнодействующим зельем, что прикупил на рынке Белой Гавани для Гильома Блэйда.

Он совсем забыл о ней и едва не разбил. Не следует держать маленькую хрупкую склянку вместе с котелком, бутылями и прочим дорожным скарбом. И в следующее возвращение во дворец надо все же не забыть вручить ее палачу. Как там продавец говорил? Одна капля на кончике иглы на кружку ивовой воды, и будет крепкий сон без боли. Сколько же ночей несчастный сир Блэйд мучается из-за забывчивости Вэйлорда? И куда ее деть?

Запустив руку за ворот рубахи, он вытащил за шнурок, сплетенный из волоса черного единорога, ту самую ладанку, что подарила принцесса Элисса. Крохотная склянка уместилась там превосходно, и Нэйрос спрятал ладанку обратно.

— Ты ходил в цитадель вестников? — послышался сонный голос короля. Позевывая, он спускался по скрипучим ступенькам ночлежки.

— Да, Питер. Ходил. Черт бы побрал этих зеленых братьев. Какие-то они пугливые стали. Точнее, не они, а наемные латники, что в охрану наняли.

— Видимо, это из-за той истории в резиденции магистра.

— Да, Питер, понял. Письмо я отправил.

— Ну а нам писем нет?

Как и было оговорено с бароном Глендауэром, в случае чего-то важного он должен был отправлять вести по маршруту следования короля, на имя братьев Питера и Джона Шарпов, чтобы выдавались по предъявлению печати, какая стояла и на самом письме.

— Нет, дружище. Нам вестей никаких не было. Я сказал им, в каком направлении мы движемся и куда отправить письмо для нас, ежели такое появится. Садись, да поехали уже дальше.

Раннее утро в это время года с каждым днем становилось все холодней и холодней. Телега скрипела себе все дальше на север, а Вэйлорд и Эверрет кутались в плащи и жадно глотали медовуху, предусмотрительно подогретую в харчевне перед отъездом.

Через некоторое время, когда повозка уже отдалилась на приличное расстояние от Вергерона, солнце поднялось повыше, подмигивая сквозь кроны обступающих дорогу деревьев, и утренний холод постепенно стал отступать.

— Я тут думал, почти половину ночи, — заговорил Хлодвиг.

— О боги, какой ужас, — отозвался Вэйлорд, отхлебывая медовуху.

— Да помолчи ты. Надумал я, что жениться тебе надобно.

— Ну, я же говорю, что ужас. И это называется — король подумал.

— Тебя, волчья душа, с телеги сбросить, что ли? — Хлодвиг поморщился.

— Ты бы, государь, вторую половину ночи попробовал подумать, кто из лордов выдаст свою дочь за безземельного простолюдина. Давай уж с этим я как-нибудь сам справлюсь, хорошо?

— Ну-ну. Справляйся. Только учти, время не делает нас моложе. И ты не исключение, старый волк.

— Неужто правда? — усмехнулся Вэйлорд. — Спасибо, ты открыл мне свет истины.

— Вот ведь бестолочь ты. — Король вздохнул, потирая все еще сонные глаза. — А знаешь, даже если ничего путного из этой затеи с хождением по королевству так и не выйдет, я все равно рад, что задумал это.

— Отчего же?

— Просто нравится мне. Мы с тобой вдвоем скитаемся по Гринвельду. Заботы придворные где-то далеко. Не докучают с визитом старосты деревень, просящие рассудить тяжбу из-за куска дерна. Не лезет барон Мортигорн со своими казначейскими счетами. Я одет по-простому. Никто на меня внимания не обращает, не бежит кланяться в ноги, выпрашивая какую-нибудь милость. Не скрипит доспехами вокруг меня охрана. Просто ты да я бродим и болтаем душевно. Разве не замечательно?

— Замечательно, с одной стороны. Но с другой, коль уж возложено на тебя тяжкое бремя управления королевством, то бежать от этого бремени никак нельзя.

— Никто и не бежит. Но отдохнуть хоть немного стоит.

Они все ехали, болтая о разном. Вскоре телега повернула направо, куда уходила дорога Эвера. Та самая, по которой много веков назад впервые проехал первый король, верхом на белом мамонте. Только двигался он не на север, а наоборот — туда, где заложил первый камень в основание будущей столицы.

За поворотом они увидели бредущего навстречу человека в длинной черной накидке и с посохом.

— Никак пилигрим? — тихо спросил Хлодвиг.

— Похоже на то, — кивнул десница и стал внимательно наблюдать за путником.

Когда до того оставалось шагов тридцать, он вдруг заметил, что для простого пилигрима тот обут в чрезмерно добротные черные сапоги.

— Странно, — проворчал Нэй, потрогав рукоять меча. В дороге он с оружием не расставался, пряча его, только когда они находились в городе или селении.

Путник медленно выдвинулся на середину дороги, просительно протягивая руку.

— Государь, возьми меч, — быстро и тихо скомандовал Вэйлорд.

— В чем дело?

— Не медли, Хлодвиг. Доставай меч.

Вэйлорд спрыгнул с телеги и, обогнав ее, решительно направился к незнакомцу.

— Посторонился бы, добрый человек, — сказал он громко, продолжая коситься на хорошие сапоги странного путника. — Негоже навстречу полуслепой кляче идти.

Тот молчал и все шел вперед, выставив руку.

— Слышишь ли ты меня вообще или нет?! — воскликнул Нэйрос, и тут путник поднял склоненную голову, скрытую под капюшоном.

В полумраке, где скрывалось лицо, злобно блеснули желтые глаза. Вэйлорд не видел таких глаз уже восемнадцать лет — с войны на Мамонтовом острове. Но запомнил их призрачный свет на всю жизнь…

— Вигги, к оружию! — заорал десница, обнажая меч. — Это мангус!

Восемнадцать лет Вэйлорд не называл Хлодвига этим прозвищем.

Путник взмахнул посохом, отводя оружие Вэйлорда, и тут же в руках мангуса появилась боевая сталь. Позади лязгнуло лезвие меча Хлодвига, что он довольно быстро извлек из ножен. Слева и справа из кустов послышался шорох, и показались еще люди в черных одеждах. Но они лишь выглядели как люди. Это были мангусы, мерзкие, зачарованные колдунами твари, безропотно выполняющие их волю.

— Поимей тринадцатый ваших матерей, чертовы отродья! — заорал король, и его двуручный меч, не медля ни мгновения, обрушился на голову одному из нападавших, выпуская на белый свет ее содержимое. — Давненько мы не веселились, а, дружище Нэй?

— Да к хаосу это веселье! — зарычал десница, отводя удар вражеского оружия и контратакуя.

Дорога Эвера наполнилась криками ярости двух гринвельдцев и злобным безмолвным сопением нападавших. И все это окрашивалось перезвоном бьющейся стали.

Даже когда Вэйлорд отсек неприятелю руку, тот не закричал, лишь зажал кровоточащую культю другой и попятился, злобно рыча. Еще один взмах, и он лишился головы. Нэйрос уже заметил, что к нему бежало несколько врагов. Лезвие его меча, только что отделившее голову мангуса от туловища, продолжило движение и отбило взмах, нацеленный на его спину. Теперь ему предстояло биться сразу с тремя.

— А биться вы, сукины отродья, так и не научились! — орал во всю глотку Хлодвиг, который разделался уже с четвертым врагом.

Вэйлорд помнил две вещи, даже три. При дневном свете мангусы дерутся заметно хуже, чем в ночи. Второе: они охотно жертвуют собой, заманивая распаленного битвой и увлеченного победами человека в кольцо своих вооруженных собратьев, из которого уже не выбраться. И третье: если не лишить мангуса головы, он еще может подняться, даже если все тело покрыто ранами, смертельными для человека.

— Пробивайся ко мне, Вигги! — кричал Вэйлорд, яростно отражая атаки трех врагов. — Не давай себя заманить!

— Не будь я потомком великого Эвера, если позволю себе спасовать перед этими тварями!

— Не глупи! Проклятье!

Лезвие вражеского меча скользнуло по предплечью, обжигая острой болью. Нэйрос ответил, вгоняя свое острие врагу в глотку. Тот не упал, лишь отступил, шатаясь и сжимая ладонью кровоточащую шею. Но их теперь не трое, а двое. Пусть временно, но уже легче. Еще один мангус лишился руки, сжимающей меч. Немного полежав в дорожной пыли, рука вдруг зашевелилась и, цепляясь пальцами за грунт, поползла к Вэйлорду. Тот ударил ее подошвой сапога и снес другому противнику голову. Молчаливый мангус, что с пробитым горлом, вновь кинулся в атаку. Но он все же был ослаблен раной. Будь на его месте человек, даже самый выносливый и крепкий, он был бы уже мертв.

Вэйлорд отчаянно пытался пробиться к королю, но поверженных врагов заменили еще трое. Однако основная масса мерзких тварей все же атаковала не Нэйроса, а самого Хлодвига. Целью был именно он, а Вэйлорду лишь не давали приблизиться к королю. Вдвоем, заняв круговую оборону и сражаясь спина к спине, они бы не оставили молчаливым мангусам шансов, будь их даже вдвое больше.

Вэйлорд все же разделался с теми, кто сдерживал его, и бросился к королю. Глаза заливали жгучий пот и кровь из рассеченной брови, однако он, стараясь не обращать на все это внимания, кинулся на выручку к королю. Мангусы не сразу заметили его появление, увлеченные тем, что теснили Хлодвига и сыпали на него удары. Схватка вскоре закончилась.

Хлодвиг тяжело дышал, стоя на коленях и опираясь на меч, торчащий из тела обезглавленного врага.

— Виг! Ты ранен? — вскрикнул Вэйлорд.

— Оставь, — прохрипел король. — Осмотри тела и обезглавь тех, что еще не обезглавлены. Если есть поблизости колдуны, то эти выродки опять поднимутся. Не медли же, ну!

— Да, государь! — Вэйлорд бросился исполнять его волю.

Хлодвиг оказался прав, да Вэйлорд и сам не сомневался. Один искалеченный и изрубленный полз к лесу, другой, лишенный глаз ударом меча, искал на ощупь свое оружие. Ворочались еще трое или четверо. Нэйрос немедля заносил меч и отсекал их поганые головы, для пущей надежности пинками отбрасывая подальше от тел.

Закончив с этим мерзким занятием, он поспешно вернулся к Хлодвигу. Тот все еще стоял на коленях и был бледен.

— Брат мой… — простонал он, сплевывая кровью. — Есть у меня для тебя две новости… Добрая и скверная…

— Что такое, Вигги? — Вэйлорд опустился рядом с ним. — Ты неважно выглядишь…

— Как же я ненавижу это прозвище, волчара… Добрая весть… мы одолели этот колдунский сброд… А скверная…

Король вдруг упал лицом вниз, едва успев выставить дрожащую ладонь. То, что увидел Вэйлорд, повергло его в ужас. В спине короля Гринвельда торчал обломок лезвия меча. Быстро осмотрев окружающие тела, он увидел обломанный меч в дорожной пыли и ужаснулся еще больше — у того отсутствовала треть лезвия. Значит, сталь вошла в тело короля почти на полторы ладони в глубину.

— О боги!

— Не вздумай вытаскивать… Нэй… — простонал Хлодвиг. — Эта сталь… еще поддерживает во мне жизнь…

— Да, но…

— Заткнись, Нэй… Ты прав был… А я глупец… Не послушал… старого друга… Но… поздно уже… Дай мне клятву, брат мой…

— Все, что попросишь, брат. — Вэйлорд склонился над королем, ненавидя весь мир за свое бессилие что-то изменить.

— Как же… — превозмогая боль, Хлодвиг усмехнулся. — Прямо-таки все… Позаботься о королеве. Позаботься о королевстве… Ради меня и памяти моего брата Горана, позаботься о моей девочке, Элиссе. И… Леон… Он далеко сейчас… но ты ему будешь нужен… Как никто другой… И как никто другой, ты нужен… Гринвельду… война близка… эти псы той войны… тому подтверждение… я не требую, Нэй… я прошу тебя…

— Не сомневайся во мне, брат мой и государь. А теперь давай я помогу тебе взобраться в повозку. Тебя надо скорее доставить в Вергерон. Там цитадель вестников. А значит, там очень искусный лекарь имеется.

— Пустое все…

— Заткнись. Не трать силы…

Вэйлорд быстро собрал все сено в одном месте, сделав мягкую лежанку, и стал осторожно затаскивать туда Хлодвига. Тот стонал и вскрикивал от боли, и по всему было видно, что силы покидают короля.

Наконец Вэйлорд уложил умирающего на сено, и повозка двинулась, разворачиваясь обратно на юг и подскакивая, когда под колесо попадался мертвый мангус. А Вэйлорд нещадно хлестал старую клячу, которая осталась равнодушна к запаху пролитой крови и смерти, что витала вокруг нее совсем недавно.

— Прошу… Нэй… не гони… больно… — простонал Хлодвиг.

Вэйлорд понимал, что ему надо спешить, если он хочет спасти короля. Но он также понимал, что тряска телеги убьет раненого. Он мотал головой, злясь и проклиная колдунов Мамонтова острова и их посланников. Как же быть? И можно ли вообще спасти человека, имеющего такую рану? Терзаясь раздумьями, Вэйлорд все же решил, что нельзя причинять Хлодвигу еще большие страдания, и повозка двинулась шагом.

Нэйрос постоянно оборачивался, глядел на короля. Тот лежал на животе, сжимая клоки сена в бледных кулаках и повернув голову, чтобы видеть синее небо. Ведь так уныло видеть на смертном одре лишь сухую траву перед лицом и ползающих букашек, которые вскоре начнут откладывать личинки в мертвой плоти, что еще недавно была живым тобой.

Обернувшись в очередной раз, Вэйлорд заметил, что тело короля уж очень расслаблено, а взгляд стал иным. Он остановил повозку и осторожно тронул Хлодвига за плечо:

— Государь… Государь! Вигги!

Тот не откликался. Глаза короля были пусты и безжизненны, как мутное стекло. Хлодвиг Эверрет смотрел в никуда, уже из мира мертвых.

— Не-ет! — заорал Вэйлорд, спрыгивая с повозки и яростно пиная переднее колесо. — О боги, нет!

Черный лорд с Волчьего мыса не помнил, плакал ли он когда-нибудь в жизни. Но сейчас слезы потекли из глаз ручьями.

— Будьте вы прокляты! — орал он.

В отчаянии и неописуемой ярости он оторвал деревянный борт телеги и с размаху разбил о твердую землю в щепки.

— Не-е-ет!

Величайшее из королевств, именуемое Гринвельдом, а где-то Зленомиром или Пегасией, только что потеряло своего короля — Хлодвига Эверрета Четвертого.

## ГЛАВА 18. Письмо, видение, снова письмо

Принц Леон окончательно потерял покой. Все мысли и чувства его занимала Инара, прекраснейшее из созданий. Поединки с Харольдом Нордвудом он проигрывал быстро и понимал, что это вспыхнувшие чувства к императорской наложнице сделали его слабым, однако ничего не мог с собой поделать. Ее глаза, ее робкая улыбка и божественный лик стали смыслом его жизни. Он и не замечал, какая тоска охватила Шатису. Войдя вечером в его покои, рабыня не бросилась на него с объятиями и поцелуями. Лишь сказала тихо, что письмо передано.

— Могу ли я быть еще чем-то полезна вам, мой принц? — отстранение добавила Шатиса, глядя мимо Леона, на пуховую перину, которую еще недавно они вдвоем усердно мяли.

— Она сказала что-нибудь?

— Нет. Просто приняла письмо.

— Благодарю тебя. Можешь быть свободна.

Похоже, именно такой ответ был самым неприятным для Шатисы. Она ушла, а Леон смотрел в пол и думал о письме. Не написал ли он чего-нибудь лишнего? Или, быть может, наоборот, не нашел правильных слов, чтоб Инара поняла его? Опять и опять он перебирал в памяти слова, что писала на тассирийском языке под его диктовку Шатиса:

> «Моя Арпелия. Позвольте мне так величать Вас, но не оттого, что Ваше имя мне не по нраву. Напротив, Инара, Ваше имя ласкает мой слух и вызывает дрожь во всем теле. Но Арпелия — значит, что Вы для меня богиня красоты и женственности. Ведь именно это имя принадлежит самой прекрасной из дочерей Первобога. Но я ничуть не удивлюсь, если окажется, что Вы своей красотой превосходите даже ее.

> Позвольте мне принести извинения за то, что Вам пришлось стать свидетельницей неприятной сцены — смертельной схватки с пленником, в которой я вышел победителем. Это не лучшее зрелище, недостойное Ваших прекрасных глаз. Но это мужское ремесло и дело чести. Я не желал бахвалиться перед Вами или кем бы то ни было другим. Ваш господин дал мне право решать судьбу пленников, и я предложил им свободу. Неразумный пленник ответил мне оскорблением, я вызвал его на честный поединок и даровал ему чистую и достойную смерть. Я знаю, что Вы думаете. Смерть, какая бы она ни была, это все-таки смерть. Уверять Вас в обратном, объясняя рыцарский кодекс, принятый в моей стране, я не намерен. Я намерен еще раз попросить у Вас прощения за увиденное Вами.

> Но закончить свое письмо я желаю иными словами и об ином. Я желаю выразить Вам восхищение Вашей красотой. Я желаю, чтоб Вы знали обо мне главное. Где бы ни был я и где бы ни были Вы, в этой жизни или в другой, я навсегда буду Вашим верным и покорным рыцарем. Склоняю колено пред Вами, Богиня.

> Будьте счастливы и никогда не ведайте печали.

> Искренне Ваш. Леон Эверрет».

Леон даже не заметил, что Шатиса, выписывая последние слова аккуратными вензелями, тихо плакала. Он не замечал ничего. И теперь думал о том, не было ли лишних слов в том письме или, напротив, не оставило ли оно еще большее непонимание в сердце Инары.

Наступившая ночь не принесла облегчения. Принц понимал, что уснуть не сумеет и время до нового дня, когда он сможет вновь занять себя тренировками и хоть как-то отвлечься, будет тянуться невыносимо долго. Даже усталость не поможет ему заснуть. Мысли об Инаре гораздо сильнее. Сам не ведая зачем, он вышел из своих покоев и побрел по лестнице наверх — тем же путем, как и вчера, когда шел за Шатисой в предвкушении того, как увидит прекрасную императорскую читэнэри. Та ночь была для него волшебством. Но сейчас он брел один в пустоту новой ночи, думая увидеть лишь луну, уже почти полную. Оказавшись наверху, он похлопал по плечу соломенное чучело лучника и проворчат:

— Что, приятель, тоже не спится?

Затем он долго смотрел на свет в окнах покоев наложниц и на террасу, представлял, что Инара стоит там и взирает на него бездной своих черных глаз. Но терраса была пуста. Леон вздохнул и уставился на мерцающие звезды. Вот и Полярная. Одна, единственная. Путеводная. А вот и луна. Интересно, о чем или о ком тоскует, если вообще тоскует, Вэйлорд, глядя на нее в полнолуние?

— Задал бы ты мне сейчас трепку за то, что я посмел влюбиться в наложницу императора, старый волк. — Принц ухмыльнулся.

Взгляд его снова опустился на террасу. И сердце замерло, дыхание перехватило — там была она!

Опираясь на перила, Инара смотрела на него, чуть освещенного лунным светом.

— Я, видно, совсем обезумел, если она мерещится мне столь ясно… — прошептал соломенному чучелу Леон.

И понял, что никакое это не видение. Словно почувствовав его тоску и зная, что эта тоска приведет его на вершину башни, она вновь оказалась на том самом месте, где впервые предстала пред его взором без вуали.

— Инара, — негромко произнес он волнующее его имя.

Девушка улыбнулась и помахала ему ладонью. Затем он услышал глубокий и в то же время невероятно нежный голос:

— Леон…

Принц вздрогнул. Тысячи стрел пронзали его сердце. Он услышал ее голос. И этот волшебный голос произнес его имя! Как же хотелось сейчас, чтобы выросли крылья и можно было перемахнуть через ту пропасть, что разделяла галерею и башню. Как же невыносимо было, что он не может обнять ее, прижаться своими устами к ее…

Инара улыбнулась, и вдруг в ее руках возник клочок пергамента. Она показала пальцем на пергамент, затем на Леона. Он понял: это его письмо. Он закивал ей, обхватив руками одну из тонких колонн свода и борясь с искушением совершить самоубийственную попытку перепрыгнуть к своей возлюбленной.

Инара снова улыбнулась, затем вдруг прикрыла глаза, поднесла письмо к своему лицу и… поцеловала пергамент.

— О боги, — выдохнул Леон, опустившись на колени. — Этого не может быть…

— Леон, — повторила императорская наложница.

Затем поклонилась ему, помахала ладошкой и скрылась в покоях.

Он снова не помнил, как возвращался. Но, упав на свою постель, Леон понял, что мрачное смятение отступило, словно взмах ее ладони развеял ненастье.

Наследный принц Гринвельда улыбнулся, глядя в потолок своей спальни, прошептал ее имя и уснул прямо в одежде.

На следующий день он не уступил сиру Нордвуду ни одного поединка. Леон был весел и полон сил. Он подбадривал грустного сквайра Брекенриджа и справлялся о здоровье Ники. Он позволил Кристану проводить с ней сколько угодно времени. Похлопывал по плечу Уильяма Мортигорна и даже не отпустил в его адрес ни одной колкости. Принц Леон чувствовал себя самым счастливым человеком во всем мире. Он понятия не имел о том, что происходит за Срединным морем, далеко на севере, в его королевстве. Не знал, что Хлодвиг Эверрет убит, а похоронивший его Вэйлорд загнал уже второго коня, мчась в королевским замок со страшным известием.

Леон уже не думал о доме. Для него не было ничего важнее Инары.

И ночью он помчался, перепрыгивая через пять ступеней, наверх. Поприветствовал соломенного стражника и напряженно уставился на пустую террасу. Потом ждал. Ждал долго. Так долго, что душу снова стали наполнять мрачные мысли, ревность, злость и растерянность. Но она появилась. Инара вышла к нему. Она снова улыбалась и произносила его имя с нежным тассирийским акцентом. И они обменивались воздушными поцелуями, не имея возможности ощутить прикосновение друг друга.

«Желанная и недоступная. Что может быть горше. Но ее сердце со мной. Ее мысли со мной. Как и мои с ней», — думал он, любуясь красотой возлюбленной.

* * *

Леон проснулся позже обычного. Он бы крепко спал и дальше, но возле его кровати нарочито громко кашлянул сир Харольд Нордвуд.

— Проспали не только завтрак, но и утренний спарринг, ваше высочество, — усмехнулся он. — Какое бесстыдство, непохожее на моего принца.

— В чем дело? — сонно проворчал Леон. Этой ночью он немало времени провел на башне, любуясь Инарой, звездами и полной луной.

— Его божественное величество император Шерегеш устами своего пхекеша и при помощи оскопленного переводчика Кергелена просят нас сегодня не тратить силы на тренировки.

— Почему? — удивился принц, поднимаясь с постели.

— Завтра уходит охотничий караван на юг, в земли пеших драконов. Караван придворных охотников императора.

— А нам что за дело до этого?

— Шерегеш решил устроить нам очередное развлечение — охоту на пешего дракона. Если повезет, то это даже, возможно, будет тиранодракон. Ну или, на худой конец, драконий лев. Еще неизвестно, что опасней. Тиранодракон огромен и могуч, но его поступь слышна за милю. Драконий лев меньше, не крупнее слона, но более быстр и хитер.

— Да к тринадцатому эти их забавы, Харри. Не желаю я связываться с этими исчадиями ада.

— Видишь ли, принц. — Нордвуд вздохнул, присев на край постели. — Охота на пеших драконов является древней привилегией знатного сословия Тассирии. И этой охотой в нашу честь они выказывают свое уважение в первую очередь твоему высокому происхождению. Если ты откажешься, это будет оскорблением, нанесенным императору.

Помрачневший принц подошел к окну, растирая ладонью лицо.

— Проклятье, — тихо прорычал он. — Как же утомили меня эти условности и правила.

— Ничего не поделаешь. Это входит в твои обязанности посланника нашего королевства.

— Император со своим окружением тоже едет?

— Нет. Я слышал, сам Шерегеш побаивается охоты на драконов. Правда, об этом стараются не говорить. За такую болтовню и головы лишиться можно. К тому же… Видишь ли…

— Что? — Леон обернулся. — Ну, говори уже.

— В первые ночи после полнолуния назначена инициация.

— Не понял. О чем ты?

— В грядущие три ночи на своем ложе император будет делать из своих девственных наложниц женщин.

Леона будто окатили ледяной водой, да еще ударили бревном по голове в придачу. Инара окажется в постели с этой мерзкой жабой…

— Леон, послушай. Я все знаю.

— Знаешь что? — голосом обреченного на вечные муки простонал Леон.

— Я видел, как ты ночью стрелой мчался наверх. Потом я видел ее на верхней террасе дворца. А тебя на площадке лучника. Если так будет продолжаться, то вскоре об этом узнает весь дворец. Ты хоть понимаешь, в какую беду можешь вовлечь всех нас, себя самого и эту бедную девочку? Речь идет не только о нескольких человеческих жизнях и судьбах. Здесь за тебя в ответе будет весь Гринвельд.

Леон уселся рядом, уронив лицо в ладони и сдерживая яростный крик.

— Мой принц, возьми себя в руки, — продолжал сир Нордвуд. — Ты когда-нибудь станешь королем Гринвельда. А она — наложница императора Тассирии. И наши государства должны жить в мире. Этому не должно помешать твое вожделение…

— Это не вожделение, болван…

— Что ж, тем хуже. — Харольд покачал головой. — Но если речь идет о высоких чувствах, то тем более ты не должен омрачать эти чувства кровью, которая может пролиться, если ты забудешь, кто ты и зачем ты здесь. Готовься к охоте, мой принц. Мы должны ехать. Мы пустим чудовищу его холодную кровь, и это отрезвит тебя. Да и полезно будет побыть какое-то время вдали от этого дворца, с его обитателями и обитательницами. Мы выступаем на рассвете.

Сир Нордвуд поднялся и направился к двери.

— Подумай вот еще над чем, Леон, — обернулся он, прежде чем выйти. — У Шатисы уже несколько дней глаза на мокром месте. Похоже, что не только наложница нашего милашки Брекенриджа влюблена в своего нового господина. Шатиса находит утешение в объятиях своей сестры Морены, которая выслушивает ее стенания. Но Морена — моя наложница, ко всему прочему. И я вынужден мириться с тем, что по этой причине моя постель пуста.

— Так это Шатиса все разболтала? — выдавил принц.

— Она посмела только сказать, как больно ей лишиться твоего внимания. Все остальное я узнал сам. Подумай над этим, Леон. И распахни перед ней свои объятия. Она милое создание. И доступное к тому же. Но не смей более желать то, что тебе принадлежать не может.

Охранитель ушел. Леон мрачно смотрел на свои кулаки, мечтая разбить кому-нибудь физиономию. Кому-нибудь такому, царственному и богоподобному.

Сегодня надо непременно подняться на башню. И она непременно выйдет к нему. Он не сомневался в этом. Но радости не будет. Он будет прощаться с Инарой. И не важно, как долго предстоит пробыть на охоте. Он будет прощаться с невинной девой, которой она перестанет быть к его возвращению, отдав свое тело на поругание императору.

## ГЛАВА 19. Все только начинается

Он готов был упасть замертво от усталости, как те лошади, которых он покупал по пути в Артогно. Лорд Нэйрос Вэйлорд уже несколько дней не знал сна и отдыха. Даже не ел, лишь изредка утолял жажду, не смея остановиться, пока лошадь не упадет замертво. Он повторял в уме приметы того места, где ему пришлось похоронить своего друга и короля. И клялся себе, богам и самому Хлодвигу, что при первой же возможности заберет тело, чтобы перенести в королевский склеп Эверретов, находящийся глубоко под замком. Но это потом. Сейчас же надо немедленно бить тревогу. В королевстве появились молчаливые мангусы. Это не может быть случайностью. Это предвестие большой войны и знак, что течение уже позволяет проклятому Странствующему королевству и выходцам с Мамонтова острова достигать берегов Гринвельда.

Дневной суеты в пределах королевского замка заметно не было. Тяжело дыша, он пробежал по тем самым ступеням, где еще совсем недавно он и Хлодвиг, стоя рядом, встречали скифарийских князей.

Когда Вэйлорд ворвался в тронный зал, к его удивлению, там уже находились барон Глендауэр, королева, две дюжины латников и… Нет, это не Хлодвиг. Это Симидар Фэтч в королевском одеянии. Боги, до чего же он похож на старину Вигги!

Впрочем, чему удивляться? Им наверняка уже доложили, что Вэйлорд вернулся. Причем один. Без короля и раненый. Страшная усталость не позволила Нэйросу обратить внимание, что в тронном зале находились не королевские гвардейцы, а латники с двумя перекрещенными молниями на щитах — люди лорда Тандервойса.

— Барон… Моя королева… — тяжело дыша, заговорил Вэйлорд. — Страшная беда пришла в Гринвельд… По нашей земле ходят молчаливые мангусы колдунов. Они устроили засаду… Его величество… Король Хлодвиг… — Нэйросу было больно произносить это, словно он вновь обрекал своего короля на смерть. Но он должен это сказать. — Хлодвиг убит. Мне нужно полсотни конных гвардейцев и отряд придворного коронера. Коронер должен будет под охраной перевезти тело Хлодвига во дворец, а я вместе с всадниками устрою охоту на этих тварей. Барон, вам надлежит оповестить всех лордов, орден вестников, а также Кабрийский орден, что отныне Гринвельд находится в состоянии войны и им следует принять все необходимые в этом случае меры по усилению гарнизонов и патрулированию земель. Ваше величество, королева… Распорядитесь, чтобы из Тассирии немедленно был отозван наследный принц Леон Эверрет для проведения коронации. Королевство должно вступить в войну под руководством короля!

Анриетта хотела что-то сказать, но вдруг Симидар Фэтч поднял руку, останавливая ее.

В чем дело? Почему она ведет себя так, словно это ее истинный муж и король? Конечно, трудно видеть в двойнике кого-то иного, ведь он так похож на Хлодвига. Но все же!

— Мой добрый старый друг Нэй. — Фэтч заулыбался. — Ты, видно, не в себе. Говорил я тебе, дружище, не пей столько вина и не шастай по борделям. Пьянство и драки с чернью совсем помутили твой рассудок? Вот он я, твой король, живой и невредимый.

— Что? — выкрикнул Вэйлорд, сделав шаг вперед.

О боги, как бы он хотел, чтобы это было правдой.

Чтобы пред ним стоял его добрый друг Хлодвиг. Жизнь бы отдал за это! Но ведь он сам видел его смерть! Сам его похоронил в лесу близ Вергерона! И сам, своими собственными руками, ставил клеймо на спину фальшивому королю!

— Как ты смеешь! — рявкнул Вэйлорд. — Задери рубаху, Симидар Фэтч! Задери рубаху и покажи всем клеймо! Ну же!

— Как ты смеешь так обращаться к его величеству, возведенный болван! — Глендауэр встал между ними.

— Рональд, что ты несешь! Покажи спину сейчас же, Фэтч! — Нэй схватился за рукоять своего меча.

Тут же лязгнула сталь мечей латников, обнаживших оружие.

— Ни шагу дальше, грязный оборванец! — послышался громовой бас, и среди латников показался рослый черноволосый лорд Эродин Тандервойс.

— Будьте вы все прокляты, что здесь происходит… — простонал Вэйлорд, вглядываясь в лица и повсюду встречая полные ненависти взоры. — Анриетта! Что ты молчишь! Скажи свое слово, королева! Твой муж убит!

Анриетта молчала. Она единственная смотрела не на Вэйлорда, а на Симидара Фэтча. И смотрела она на него… Как на своего господина!

Нэйрос не мог в это поверить. Все происходящее казалось кошмарным сном. Этого просто не может быть! Он вынул меч из ножен, но тут же его обступили латники и лорд Тандервойс.

— Осторожней, — усмехнулся Симидар Фэтч. — Он нужен живым. Для начала он должен ответить на некоторые вопросы. Верно, барон?

— Да. — Глендауэр кивнул. — Истинно так, ваше величество.

Принять бой. Это единственное, что сейчас мог подумать Вэйлорд. Проткнуть поганого Глендауэра, пресмыкающегося перед самозванцем. Может, если боги будут милостивы, он успеет вогнать острие меча и Симидару в глотку. А там пусть его убьют…

Однако голос разума удержал от поспешных действий, словно грядущее полнолуние делало его немного другим.

«Не смей, — говорил ему потаенный голос. — Их смерть и твоя ничего не изменят. Да и сможешь ли ты, уставший, хотя бы ранить кого-то в неравной схватке? Ты — живая рука мертвого короля. Его карающая длань! И ты дал слово!»

Да. Он вспомнил наказ Хлодвига: «Позаботься о королеве. Позаботься о королевстве… Ради меня и памяти моего брата Горана, позаботься о моей девочке, Элиссе. И… Леон… Он далеко сейчас… но ты ему будешь нужен… Как никто другой… И как никто другой, ты нужен… Гринвельду… война близка… эти псы той войны… тому подтверждение… я не требую, Нэй… я прошу тебя…»

«Оставайся живым столько, сколько сможешь! Судьба всего королевства и наследников Хлодвига в твоих руках! Выживи, Вэйлорд, это бремя теперь твое!»

Последние слова будто шептал ему сам Хлодвиг. Он где-то рядом, дух его верного друга. И он просит выжить. Но как?

«Время, время, Нэй, — шептал настойчивый голос. — Тебе нужно время. А им наверняка нужно знать, где тело истинного короля. И куда ты дел тайную грамоту, где стоят подписи и Глендауэра, и Хлодвига, и твоя, и королевы, и Элиссы…»

«Элисса! — Вэйлорд в отчаянии зажмурился. — Принцесса Элисса, Леон! Что с вами будет?!»

Сердце, и без того изнемогающее после бешеной скачки, забилось еще сильнее. И он почувствовал висящую на груди ладанку. Ту самую, что подарила ему добрая принцесса Элисса. В которой сейчас находилась склянка с сильнодействующим снадобьем, что он купил для Гильома Блэйда, но так и не успел передать.

— Барон Глендауэр, — тихо проговорил он. — Примите мой меч. Я в вашей власти.

— Разумное решение для простолюдина, — ухмыльнулся Тандервойс.

«Руки, что коснутся моего меча, я потом отсеку, а Тандервойс подавится не только своим языком, но и зубами, — решил для себя Вэйлорд. — И да помогут мне боги и дух моего друга Хлодвига… И сам тринадцатый».

— Отведите этого мятежника в темницу, — приказан фальшивый король.

— Будет исполнено, ваше величество, — кивнул со злорадной ухмылкой Глендауэр. Латники повели покорившегося Нэйроса прочь из тронного зала. Следом уходили барон и лорд Тандервойс.

— Симидар, скажи, — тихо проговорила Анриетта, когда мрачная процессия покинула тронный зал. — Так это правда?

— Моя королева, — вздохнул лживый король. — Я же объяснил тебе, что он сам проторил себе дорогу к гибели. Он вел королевство к мятежу черни и войне лордов. Он грозил погубить не только себя. Так не лучше ли пожертвовать им одним?

— Но он был моим мужем… Я любила…

— А как же те слова любви, что ты страстно шептала мне ночами? — Он сжал пальцами ее подбородок. — Отвечай же.

— Скажи, теперь-то мы можем вернуть моего сына домой? — вместо ответа спросила Анриетта. — Ты пошлешь за Леоном?

— А какова причина его возвращения? — Фэтч усмехнулся. — Ну не коронация же. Король Гринвельда жив и здоров, как видишь. И, милостью ваших богов, так будет продолжаться еще очень долго. Скажи мне вот что, моя королева. А не потому ли твой покойный муж выслал Леона из королевства, что знал правду о нем?

— Боги, какую правду? — испуганно отшатнулась королева.

— Ту истину, любимая, что в жилах принца Леона нет ни капли крови Эверретов. Ту истину, любовь моя, что твой мальчик был рожден от семени… Нэйроса Вэйлорда!

Анриетта вскрикнула. Ничто в жизни не пугало ее настолько, насколько напугали слова Фэтча. Долгие годы она хранила эту тайну от всех: и от мужа, и от истинного отца Леона.

Видя слезы и выражение ужаса в глазах королевы, Симидар Фэтч улыбнулся и, подойдя, обнял ее:

— Не страшись ничего, любовь моя. Это наш с тобой сын. Никто не узнает. Это будет нашей тайной. И его права на трон я не оспорю и не нарушу. Но всему свое время. А возвращать его сейчас в королевство опасно. Нас ждут неспокойные дни. Мы не знаем, кому и что могли рассказать Хлодвиг и Вэйлорд в своих скитаниях. К тому же течение в океане Предела сменилось. Пусть Леон будет пока там, в безопасности. Верь мне, любовь моя.

— Да, — прошептала испуганная Анриетта.

— И еще. Забудь имя Симидар Фэтч. Я — Хлодвиг Эверрет. Так будет лучше для всех. И тебе так будет легче.

* * *

Цитадель, одна из старейших в ордене, была невелика. Более крупные стали строить позже, когда орден разбогател. Однако высокие стены были крепки и ров имелся: ведь поблизости находился Гретанвудский лес, за которым сразу же начинались обширные и мрачные заросли Змиева леса.

Странно, что великий магистр не продал ее заодно с многими другими, хотя имелся более короткий путь для обмена письмами между Лютецией, столицей Триозерья, и городом Арпелией, что лежал северней Триозерья, в Гретанских горах.

На дороге, в сотне шагов от поднятого моста через крепостной ров, остановилась повозка. В ней сидели трое, у одного на голове был мешок, руки связаны за спиной. Спутникам его, сидевшим по сторонам, на вид было лет по тридцать с чем-то. Один, длинноволосый, среди разбойников лесного короля Роберта, что вместо короны носит капюшон, был известен как Шон Арчер, по прозвищу Покойник. Второй, коротко стриженный и темноволосый, молчаливый и угрюмый, звался Галиган, по прозвищу Болтун. Болтуном его прозвали за то, что он не мог говорить. Сейчас он поднял белую тряпку на палке и стал ею размахивать. Со стрелковой бойницы у ворот цитадели вестников ответили тем же сигналом.

Телега неторопливо двинулась и снова остановилась, сократив расстояние до рва на две трети.

— Желаете ли послать весть? — крикнули из бойницы.

— Нет! — громко ответил Шон Арчер.

— Желаете ли узнать, нет ли на ваше имя письма?

— Нет! — повторил Покойник.

— Тогда какого дьявола вы здесь делаете? Кто вы такие? Назовитесь немедля!

— Я Шон Хантер! А это Гал Хантер!

— Вы братья?

— Нет! Мы наемные охотники торговой гильдии Лютеции! Нашим ремеслом является охота на нечестивых людей, должников и прочее! Мы там все Хантеры! Вы должны это знать!

— Нам это известно! Что за пленник с вами?

— Не так давно, — принялся объяснять Шон так громко, чтобы его слышали на воротах, — престол ордена вестников и командор городской стражи Лютеции объявили награду за поимку особо опасного преступника, именуемого Олвин Тоот! Ведомо ли вам сие?

— Ведомо! И что?

— Он перед вами! Имя свое, паскудник, скрывает, но по приметам это он! Мы желаем его сдать за полагающуюся награду!

— Отчего в резиденцию магистра или Лютецию не свезли в таком случае?

— Нас пытались перехватить по дороге! Едва отбились! Возможно, это его подельники были! Или он в сговоре с лесным разбойником Робертом и его шайкой! А может, какие злодеи позарились на полсотни ликов и просто хотели сами его заполучить, чтобы сдать властям! Послушайте, примите его и заплатите обещанное вашим орденом! У нас полно дел, и не с руки нам таскаться с этим поганцем по всему королевству!

— Откуда нам знать, что это он?

— Небось ваш магистр разослал весть по всем цитаделям ордена, и старший клир вашей крепости имеет более полные приметы Олвина Тоота! Мы желаем говорить с ним!

— Не много ли ты хочешь, Хантер? Говорить с самим старшим клиром!

— Не более чем возможно, дружище! У вас, вестников, свои правила, и мы их уважаем! Но и у нас, наемных охотников, свои правила! И мы будем признательны, если вы отнесетесь к ним с уважением! Мы желаем говорить с клиром и передать пленника ему! Именно он владеет вашей казной, а значит, платить может тоже он! Если вам не интересно наше предложение, мы, конечно, уберемся. Но за судьбу этого негодника с мешком на голове я уже отвечать не буду! Как я сказал, у нас много дел и хлопот и без него! Только едва ли в вашем орденском престоле будут рады, что вы упустили такую возможность! Видимо, очень важная птица, коли такие деньги за его голову обещаны!

— Ждите! — после недолгой паузы крикнули из бойницы.

Наступила тишина. Только ветер шелестел в кронах деревьев, срывая омертвевшие желтые листья. Шон прочистил осипшее от крика горло глотком вина и протянул флягу Галигану — незаконнорожденному сыну одного из южных лордов королевства. Тот кивнул в знак благодарности и тоже приложился к фляге.

— Не увлекайтесь вином, черт вас дери, — пробубнил пленник сквозь мешок.

— Да мы по глотку. Не бранись, — шепотом отозвался Арчер.

Вскоре ворота, являющиеся заодно и мостом, со скрипом стали опускаться.

— Гляди-ка. Кажется, получилось, а, Олвин? — Покойник улыбнулся.

— Погоди ты радоваться, — отозвался пленник. — Все только начинается. И нам предстоит еще многое сделать и остаться в живых при этом.

— Ну, — фыркнул Шон. — Я столько раз умирал, что смерть просто больше не придет за мной. Скажет: «Ах, это тот самый Шон Арчер? Ну его к тринадцатому. Не пойду за ним. Опять он меня вокруг пальца обведет».

Мост опустился, разметав опавшую листву.

— Поучись молчанию у Болтуна, Шон. Поехали, и да поможет нам вся дюжина и их папаня, — прошептал Олвин Тоот.

* * *

Облака плотно закрывали небо, и едва ли они разойдутся до ночи. Трудно было определить направление. Капитан Вистлер хмуро смотрел то на воды, то на тучи, то на порванный парус, который торопливо снимали матросы. Лютый осенний шторм настиг их, когда они перевозили припасы на остров Последний Взор — клочок каменистой суши южнее Волчьего мыса. Там находилась самая западная цитадель вестников, и служба в ней считалась истинным проклятием. Вечно обдуваемый ветрами остров первым, наряду с Волчьим мысом, принимал удар Странствующего королевства, когда оно в очередной раз появлялось. С водой там было плохо, еще хуже с едой и вином. Про женщин лучше вообще не говорить. Не зря туда назначали в качестве наказания: и вестники не безгрешны. Орден неплохо платил тем капитанам, что брались за перевозку припасов для гарнизона цитадели Последнего Взора. И перед близкой зимой это был хороший шанс для гребцов и моряков пополнить кошельки.

Но всего в паре часов пути от острова их настигла страшная буря. Хорошо, что не разбило галеру о скалы. Однако еще неизвестно, к добру «Соленый ветер» с экипажем уцелел или к худу. Вистлер не сомневался, что буря унесла их далеко на запад в океан Предела.

— Твою мать, да где же восток? — ворчал он, шагая от одного борта до другого и всматриваясь в горизонт.

Вскоре рваный парус наконец упал на палубу. Часть матросов и гребцов стала торопливо сворачивать его, другие вытаскивали из трюма новый. Вистлер кинулся им помогать.

Повозиться пришлось изрядно: после бури люди вымокли, устали и продрогли. Осыпая их бранью для бодрости, капитан и сам без дела не сидел. И вот новый парус, скатанный и похожий на огромного червя, вытянули на палубу.

— Рваный потом уберете! Давайте этот повесьте для начала, тринадцатый вас всех поимей в зад!

— Капитан! — раздался крик его помощника от бушприта.

— Что там такое, мать твою?

— Смотри туда! Что это? — завопил тот.

Вистлер взглянул, куда моряк показывал вытянутой рукой, и замер. На горизонте постепенно проступали очертания берега… но только на первый взгляд. Некая громада, растянувшаяся на многие мили, медленно, но верно приближалась. Вскоре уже можно было разглядеть тянущиеся вверх столбы черного дыма, испускаемого множеством мастерских и кузниц. Дым собирался в гигантскую тучу, неустанно сопровождавшую тот мрачный мир, что являлся сейчас взорам, — невообразимых размеров искусственный остров, на который ушли миллионы акров леса. В искусственных заводях, закрытых от внешних вод гигантскими воротами, покоились у причалов корабли. Ближе к поднимавшейся середине острова располагались улицы и здания, благодаря чему он напоминал кишащую жизнью исполинскую пирамиду. Вистлер понял, что это. И заодно понял, где восток, а где запад.

— Странствующее королевство! — что есть мочи заорал он.

Моряки в ужасе уставились на своего капитана. Большинство из них были слишком молоды, чтоб помнить последнюю войну с плавучим островом, но что это такое, слышали все.

— Да что вы стоите, чертовы отродья! К тринадцатому парус! Все на весла! Все, я сказал! Гребите, селедки тупоголовые!

— Но куда?

— В противоположную сторону, осел! Странствующее королевство приходит с запада! Всегда! А значит там, — он вытянул руку, — восток и наш дом! Гребите! Гребите быстрее! Попомните мои слова, бездари, лучше издохнуть на веслах, чем попасть к ним в руки! Живее!

Моряки и гребцы бросились к веслам. Замешкался лишь один, нанятый перед этим плаваньем на замену захворавшему, — мужчина лет тридцати со странным акцентом. Кто-то в шутку прозвал его скифарием, не подозревая, что так оно и есть, хотя среди моряков делить людей на племена особо не принято: либо ты моряк, либо сухопутная крыса. Вистлер даже не успел запомнить его имени. Кажется, Берест. Тот мотнул головой, бросил взгляд на Странствующее королевство, словно оценивая расстояние. Ветер подхватил его прямые светлые волосы, на миг показалось клеймо под затылком, в виде черного паука.

— А ты что стоишь, недоумок? — рявкнул Вистлер. — На весла!

Однако наемник вдруг кинулся к борту и, ловко оттолкнувшись от корпуса галеры, бросился в воду.

— Сдурел, что ли! — завопил помощник капитана.

Вистлер был изумлен. Он какое-то время недоуменно смотрел, как этот болван гребет в сторону приближающегося чужого мира.

— Да чтоб тебя Феролин трахнул, дешевка тупоголовая! — крикнул он ему вслед. — Хрен с ним! Когда этот идиот окажется у корсаров, он мертвым позавидует! Гребите на восток! Домой!

Однако в мыслях капитан даже позавидовал безумцу. Для него ведь все скоро закончится. А для них и для Гринвельда все только начиналось…

# Примечания

1

Сарос— драконический период, равный примерно 18 годам. (Прим. авт.)

2

Артемон— небольшой парус, крепившийся на бушприте, позволявший использовать даже боковой ветер для экономии сил гребцов. (Прим. авт.)