# Крысиный Вор

Антон Орлов

В мире Сонхи опять неспокойно – но разве может быть иначе? Слишком много здесь колдовства и противоположных интересов. Борются за влияние магические организации, строит козни волшебный народец, плетет интриги древний маг Тейзург, рвутся в мир людей демоны Хиалы, вынашивает планы мести повелитель амулетов Дирвен, пытается обрести утраченную гармонию песчаная ведьма Хеледика, а бывший Страж Мира, вернувшийся домой после долгого отсутствия, объявляет войну местным террористам. Да еще Госпожа Вероятностей ведет свою игру, втягивая в нее всех, кто попадается на пути, и чем ее игры закончатся – она и сама не знает.

© Орлов А., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

## Глава 1. Заснеженная тропа

Луну он вначале принял за фонарь, такая она была большая, круглая, желтая, да еще висела низко, в просвете меж двух черепичных крыш.

С полчаса погуляю – и вернусь.

Эта мысль сопровождала его замирающим эхом. Разумеется, через полчаса он вернется туда, откуда пришел.

Туда – это куда?..

Похоже, он упустил из виду что-то важное, но связанное с этим смутное беспокойство не мешало восхищенно озираться по сторонам: слякотная ночная Аленда была прекрасна.

Темень. Под ногами хлюпает. Из клубящихся в небе туч сеется мокрый снежок. Дома как будто сотканы из теней, лишь кое-где тускло светятся окошки в частых переплетах.

Ночь за порогом его не остановила: если дожидаться, когда над Алендой взойдет солнце, недолго опоздать на работу. Как обычно, затянул с отчетом, который сегодня сдавать, последний срок. Лучше два десятка боевых операций, чем один полновесный отчет по установленной форме. Бюрократическая тягомотина наводила тоску, и в придачу невтерпеж хотелось прогуляться по этому городу, не мог он больше сопротивляться и откладывать.

Через полчаса я должен вернуться домой. Домой?.. Но ведь я уже вернулся! Наконец-то я дома, в Сонхи, до чего же здесь хорошо…

Похолодало, в воздухе закружились снежинки. Скользко. Зато выбеленная пушистым снегом Аленда больше не пряталась под непроглядными ночными вуалями. Теперь можно было рассмотреть и обережный орнамент на стенах, и украшенные лепниной балконы, похожие на замороженные белые цветы, и улыбающиеся маски воровского бога Ланки на обшарпанной храмовой ограде, и обросшие бородками сосулек рыла водосточных труб, и узорчатые кованые кронштейны с вывесками лавок и мастерских. Заиндевелая черепица на крышах в лунном свете переливалась алмазами. Самая настоящая зимняя сказка, так и должно быть… Только на этих обледенелых улицах надо смотреть под ноги, а то недолго поскользнуться.

Он не поскользнулся. Его сшибла с ног громадная собака – спасибо, что в наметенный сугроб, а не на мостовую. Это была не атака: невесть откуда взявшийся, словно в мгновение ока слепившийся из снежных хлопьев пес заливался приветственным лаем, делая паузы лишь для того, чтобы облизать ему лицо.

От этой возни в сугробе он мигом согрелся, хотя перед тем начал замерзать. Пусть оделся тепло, все равно перепад температуры тот еще.

Что за перепад температуры, почему? И полчаса уже истекло, даже больше… Куда я собирался вернуться через полчаса?..

На секунду его охватила растерянность, мелькнула холодящая мысль, что он сделал ошибку – прошел по тропе, которую тут же замело снегом, и теперь ему не найти обратной дороги.

Впрочем, ничего страшного. Он же в Сонхи. Он дома.

Вислоухий белый пес продолжал скакать вокруг и ластиться, оглашая окрестности радостным лаем. Пахло от него не псиной, а морозными просторами.

– Погуляешь со мной по городу?

Это предложение было с восторгом принято, и дальше они пошли вместе.

Светало, из бесчисленных труб поднимались в розовеющее небо дымки, и все больше окон наливалось мутноватым янтарным сиянием – Аленда просыпалась. Человек и собака бродили по булыжным улочкам, оставляли первые цепочки следов на пустынных в такую рань заснеженных бульварах, переходили по горбатым мостикам через темные незамерзшие каналы. Он никогда раньше не бывал в Аленде, но то ли уже видел ее на чьих-то рисунках, то ли ему о ней рассказывали… Главное, что он наконец-то здесь. Теперь бы еще вспомнить название своей улицы и номер дома.

Когда я сюда приехал, я остановился у кого-то или в гостинице? Я ведь должен был где-то остановиться, раз у меня с собой никаких вещей… И откуда я приехал? И откуда незадолго до рассвета ушел гулять, решив, что на полчаса? На работу же опоздаю… Кстати, что у меня за работа?

Эти соображения напоминали пляску искристой снежной пыли в морозном воздухе.

Ладно, начнем по порядку. Меня зовут… Как меня зовут?..

Вот это уже слишком. Одно дело – отправиться на прогулку и заблудиться, и совсем другое – забыть собственное имя. Притом что он знает имя мира – Сонхи, и имя города – Аленда, столица Ларвезы.

Я знаю все, но только не себя… Стихи? Где и когда я их слышал или, может, читал?..

– Ты ведь, наверное, в курсе, где я живу? Идем домой!

Пес глядел на него с восторженным собачьим умилением, склонив большую голову набок.

Мимо прогрохотал запряженный парой лошадок фургон с надписью «Прочие булки», пришлось отступить к стене. Пахнуло свежей выпечкой. Он почувствовал, что проголодался, а у него, по всей вероятности, и денег-то нет… Как ни странно, деньги в карманах нашлись: два кошелька, один с серебряными и золотыми монетами ларвезийской чеканки, другой набит медяками.

– Давай тогда где-нибудь позавтракаем. Мне кофе и бутерброды с колбасой, тебе колбаса без кофе.

Навстречу попадалось все больше прохожих, он с любопытством рассматривал местную одежду и лица, заодно улавливая то, что скрыто за видимостью. Прислуга потянулась за покупками, мелкие чиновники торопились на службу, дворники лопатами сгребали снег и посыпали обледенелую мостовую песком из тележек. Серьезный народ, все при деле. Он снова подумал о своей работе, на которую не пошел, потому что где ее искать, эту работу, и на душе стало неспокойно.

Бросилась в глаза вывеска «Чайные бусы», под ней покачивалась гирлянда деревянных шариков с нарисованными чашками. Судя по грязной табличке с затейливо начертанными буквами, это была улица Укатившихся Бусин.

Похоже, он оказался первым сегодняшним посетителем. Небольшое уютное помещение озарено светом масляных ламп. Две темноватые гравюры: на одной девушка в развевающихся одеждах догоняет карету на проселочной дороге (понимайте, как хотите – то ли брошенная невеста, то ли проголодавшаяся нежить), на другой представительный мужчина в мантии поражает молнией понурое страшилище.

– Сударь, собачка ваша не кусается? – поинтересовалась хозяйка.

– Думаю, нет. Это не моя собака, на улице пристал. У вас найдется для него кусок колбасы? Я заплачу.

– А если пристал, так на улицу и гоните! Зачем с собой привели?

Он откинул капюшон, и женщина, враз сменив гнев на милость, расплылась в улыбке:

– Ой, ну ладно, пусть вот тут в уголке посидит. Видно, что послушный. Хороший песик! Для вас так и быть уж, будет ему колбаска, а сами чего желаете?

Она меня знает? Вот хорошо, хоть что-нибудь о себе выясню…

– Пожалуйста, сначала чашку кофе, покрепче и со сгущенкой.

– Кофе?! – Выщипанные брови поползли вверх, а потом хозяйка рассмеялась. – Ох вы, шутник! Или небось из приезжих? Подумали, раз приехали в Аленду – тут можно зайти в любое заведение и угоститься кофе? Да я его никогда и не пробовала, и если б оно у нас продавалось, стоило бы таких деньжищ, что человеку экономному на месяц хватит. Зато у меня есть хороший сиянский чай разных сортов и горячий шоколад, в нынешний морозец в самый раз! А второе, о чем вы сказали – сгущеница какая-то?

Сгущеница, сгущенка… Бессмыслица, но звучит забавно. Он усмехнулся своей оговорке.

– Я имел в виду, сливок погуще.

– А мясного пирога не желаете? Еще горяченький!

Он взял пирог, черный чай с сахаром и сливками, маленькую чашку шоколада. Пес на колбасу даже не посмотрел: не голодные мы.

– Спасибо, очень вкусно. Кажется, я уже заходил к вам в «Чайные бусы»? Может, вчера или позавчера…

Ничего такого ему не казалось, но вдруг приветливая хозяйка что-нибудь о нем знает?

– Ни разу не заходили, а то б я вас запомнила. Вас, сударь, с кем-то другим не спутаешь, волосы уж больно приметного цвета, да и на лицо вы не из тех, на кого поглядишь и тут же долой из памяти. – Она улыбнулась ему с кокетливым одобрением и в то же время чуть покровительственно. – Так что ко мне вы заглянули в первый раз, но уж надеюсь, не в последний. Наверное, где-нибудь по соседству поселились?

– Я не помню, где я живу. Вышел погулять по городу и забыл, куда я должен вернуться.

– Если вы скажете, как вас зовут, я пошлю девчонку порасспросить у знакомых…

– Как меня зовут, я тоже не могу вспомнить.

– Это значит, вы головой на гололеде ударились, вот у вас память-то и отшибло, жалость какая! Поскользнуться и упасть – обычное дело в эту пору, а вам теперь надо в лечебницу, чтобы вас лекарь посмотрел. Ближайшая будет на улице Нелюбезного Пекаря, и еще одна чуть подальше в другой стороне, в закоулке за площадью Экзорцистов, туда вам надо.

Когда он в предрассветный час вышел за порог, гололеда еще не было, подморозило позже. Это он отлично помнил – как и все остальное, что произошло с ним сегодня утром, уже после того как некая неведомая сила аккуратно располовинила его память. Но в лечебницу так в лечебницу. Хотя и не любил он обращаться к лекарям. Никогда не любил.

Найти улицу Нелюбезного Пекаря оказалось не проще, чем решить головоломку. Неширокие булыжные улочки кружили и петляли, к тому же то и дело что-нибудь интересное привлекало его внимание: нарисованные поверх штукатурки или кирпичной кладки обережные узоры (мелькнуло в уме странное бессмысленное словечко «граффити»), причудливые фонари, вывески, флюгера, башенки… Вдобавок приходилось смотреть в оба, чтобы не поскользнуться, не наступить в кучу навоза и не попасть под копыта лошади.

Он то откидывал утепленный капюшон плаща – хозяйка «Чайных бус» сказала, что у него волосы приметного цвета, так, может, кто-нибудь из знакомых узнает его и окликнет – то снова надевал, когда уши начинали мерзнуть.

В конце концов стало ясно, что решить топографический ребус самостоятельно ему не под силу, и он спросил дорогу у проходившего мимо парня в стеганом кафтане и долгополой коричневой рясе. Тот охотно пустился в объяснения: сейчас мы на улице Серебряных Колесниц, и тебе нужно дойти по ней до конца, повернуть направо…

Несмотря на свое название, улица выглядела неказисто: сараи да заборы, за которыми виднелись заснеженные кровли невысоких построек. Еще тут было два обветшалых особняка, украшенных щербатыми скульптурами – сугробы оттеняли грязноватую белизну облезлых стен и арок. Судя по заколоченным крест-накрест окнам, там никто не жил, кроме волшебного народца. Увидеть бы кого-нибудь из этих существ, но те средь бела дня людям не показываются.

Если заглянешь в гости, я тебе их покажу.

Кто ему это обещал?..

Из-за угла появилась женщина в серо-зеленом плаще и торопливым шагом направилась к ним. Из-под вязаной шапочки выбились светлые пряди, симпатичное молодое лицо разрумянилось от мороза и быстрой ходьбы.

Он с облегчением улыбнулся – наконец появился кто-то, кого он знает! – и назвал ее по имени:

– Зинта!

Впрочем, радость оказалась преждевременной. Зинта утверждала, что они незнакомы, и она никогда его раньше не видела. Вполне может статься, что их пути уже пересекались, ведь она лекарка под дланью Тавше: сколько больных и раненых она исцелила во славу Милосердной, сколько народу в это время стояло рядом – всех не упомнишь. Но его она совершенно точно не знает. И, кстати, с головой у него все в порядке. Никаких следов сотрясения или внутреннего недуга. Скорее всего, он пострадал от какого-то колдовства, и здесь нужна помощь мага, а не лекаря.

Зинта попросила парня в рясе отвести его в гостиницу при монастыре Кадаха Радетеля, а завтра проводить на улицу Розовых Вьюнов, к магу Суно Орвехту, который либо разберется, что с ним случилось, либо подскажет, к кому обратиться за помощью.

Его не покидало ощущение, что они все-таки знакомы, но по какой-то непонятной причине она его не узнает, и если он сумеет это ей объяснить – возможно, недоразумение разрешится… Но тут откуда-то сверху раздался простуженный каркающий голос:

– Эй, а я знаю, кто ты такой! Я все про всех знаю!

Он поднял голову – и завороженно уставился на существо, сидевшее на обледенелой крыше сарая.

Как будто человек начал превращаться в птицу, да застрял на середине, и ни туда, ни сюда. Лысая голова, мутноватые слезящиеся глаза, по-стариковски умные, и мощный длинный клюв, угрожающе загнутый на конце. Голая грудная клетка покрылась от холода гусиной кожей, вместо рук пара больших темных крыльев. Ноги по строению вроде бы человеческие, хоть и заросли перьями, а ступни похожи на чудовищные курьи лапы.

В первый момент можно было подумать, что эта несуразная нелюдь носит штаны, но на самом деле туловище ниже пояса, а также бедра и голени сплошь покрывало взъерошенное серовато-черное оперение. Единственный предмет одежды – грязный полосатый шарфик на тощей шее, вряд ли птицечеловек исхитрился сам его повязать.

– Что ты обо мне знаешь?

– Все знаю! – Тот спрыгнул с крыши, тяжело хлопнув крыльями и обдав людей смрадом нечищеного птичника. – Я знаю, откуда ты пришел. Знаю, как тебя зовут сейчас и как звали раньше, знаю, почему ты оказался в таком положении. Играем в три загадки? Отгадаешь каждую с трех попыток – скажу тебе истинную правду, не отгадаешь – мозги мои!

Ага, так заведено: если не найдешь правильного ответа, пернатое чудовище долбанет тебя по темени своим страшным клювом и угостится содержимым черепной коробки.

Зинта и монах дружно напустились на оголодавшего искусителя, да еще из-за сугроба выскочил белый пес, перед тем куда-то запропастившийся. Птицечеловек бросился бежать, пес с рычанием кинулся за ним, оба скрылись за углом.

– Это был настоящий крухутак?

И так ясно, что настоящий, но он не удержался от бестолково-восторженного риторического вопроса.

– Можно подумать, ты ни одного раньше не видел, – хмыкнула лекарка.

– Не видел, но хотел посмотреть.

Ее серые глаза понятливо сощурилась:

– А может быть, ты иномирец?

Это показалось ему вполне вероятным: если он вернулся в Сонхи – значит, он вернулся сюда из какого-то другого места… Думать об этом было трудно, словно искать тропу, которую замело снегом.

Зинта заторопилась по своим лекарским делам, он посмотрел ей вслед с ощущением, что из пальцев выскальзывает какая-то очень важная ниточка, которая могла бы вывести его из этого лабиринта «помню – не помню».

Что ж, деваться было некуда, и он отправился в монастырскую гостиницу.

Провожатого звали Джамо. Щуплый, хлопотливый, категоричный. Ему было немногим больше двадцати, монахом он стал недавно, однако рядом со спутником, который с восхищенным жадным любопытством глазел по сторонам, он преисполнился сознанием своей житейской умудренности. Всю дорогу так и сыпал наставлениями. Среди них попадались дельные: например, совет не брать себе абы какое имя, потому что в нынешней ситуации это может привести к тому, что уже никогда не вспомнишь, как тебя назвали при рождении. Но большая часть была из разряда «держись ближе к стене, а то попадешь под лошадь», «держись подальше от стен, а то зашибет сосулькой», «в гостинице не роняй мелкие вещи на пол, а то их чворки съедят».

Монастырь был незатейливый, кирпичный, с арочными нишами, в которых стояли бронзовые статуи Радетеля в одеяниях разных времен и сословий. Справившись, есть ли у гостя деньги, Джамо велел ему сделать «приличествующее пожертвование на храмовые нужды» и проводил в свободную келью.

Никаких изысков, но кровать застелена чистым покрывалом, окно с двойной рамой оклеено бумажными полосками от сквозняков, в углу пышет жаром чугунное полушарие растопленной печки. Над столом книжная полка, дабы постояльцы проводили досуг за полезным чтением: «Как уберечь свой подвал от гнупи», «Кадаховы наставления благотворителю: помоги, но не навреди», «Путевые заметки достопочтенного Зибелдона о жарком мире Ванксис», «Советы юной барышне: как избежать соблазнов столицы», «Размышления и сетования Шаклемонга Незапятнанного о конфузном происшествии с неким амулетчиком и волшебным зверем куджархом». Были тут и романы в завлекательных обложках: «Разумная модистка Нелинса и пираты», «Разумная модистка Нелинса и вурван», «Три разбитых сердца, или Беда неразделенной любви», «Ривсойм – победитель сойгрунов».

Он снял плащ и куртку, оставшись в свитере. Вышел в коридор.

С одной стороны двери, на каждой вместо номера деревянная табличка с изречением. Ему досталось следующее: «За мудростью не надо ходить далеко. Где бы ты ни был, раскрой глаза, посмотри вокруг – и увидишь многое».

С другой стороны вереница окон в частых переплетах, с заснеженными карнизами и нависающими сосульками. Во дворе монахи в коричневых рясах выколачивали на снегу ковры с сакральными изображениями.

В конце коридора находилась уборная. Под трубой с краником стояло ведро, и над этим хозяйством еще одна табличка предупреждала: «Кто за собой не смывает, тот подобен скотине в хлеву и гневит Кадаха».

Вернувшись в номер, он приступил к ревизии своего имущества. Может, найдется вещь, поглядев на которую получится хоть что-нибудь вспомнить? Да и в любом случае полезно знать, что у тебя есть, в особенности если понятия не имеешь, где твой дом.

Это смахивало на обыск, с той разницей, что обыскивал он самого себя. Кроме пары увесистых кошельков обнаружились кожаные перчатки с теплой подкладкой, расческа, чистый носовой платок, кастет и несколько штук ножей, спрятанных в потайных карманах. Сплошь холодное оружие, но ведь бывает какое-то еще… Ну да, боевые амулеты, огнестрельные ружья и самострелы.

Один из стилетов особенный: небольшой, изящный, с притягательно мерцающими на узком клинке то ли узорами, то ли рунами.

Это для ближнего боя… Или нет, вообще не для боя. Надеюсь, не придется им воспользоваться.

Разложенный на кровати арсенал наводил на интересные выводы касательно его работы. Наемный убийца?.. Догадка ему не понравилась, но в то же время мелькнуло представление, что его когда-то обучали ремеслу такого рода.

Хм, а это что? В потайном кармане куртки обнаружился цилиндрический кожаный футляр, внутри свернутый в трубку документ. Написанная каллиграфическим почерком грамота на бумаге с водяными разводами, с двумя печатями, сообщала, что за подателя сего гостевая въездная пошлина в ларвезийскую казну уплачена. Надо беречь, вдруг пригодится.

Вновь рассовав находки по карманам, он весь день читал, прерываясь лишь для того, чтобы сходить в трапезную. Питались тут по монастырскому распорядку. Его со страшной силой тянуло в город – побродить еще по улицам Аленды, увидеть побольше, но монахи отговорили: если у тебя нелады с памятью, до консультации с магом лучше никуда не ходи, а то не ровен час, опять что-нибудь забудешь и заблудишься. Он решил обождать до завтра.

Ближе к ночи его охватило беспокойство, которое скорее будоражило, чем угнетало. В окно заглядывала полная желтая луна – это ведь, наверное, она выманила его на прогулку в прошлый раз? Уже наученный горьким опытом, он преодолел искушение и остался в гостинице, а наутро с облегчением обнаружил, что хотя бы вчерашний день помнит во всех подробностях.

После завтрака они с Джамо отправились к Суно Орвехту на улицу Розовых Вьюнов. Было пасмурно, температура около нуля, сугробы раскисли, с крыш капало – обычная для Аленды зимняя погода.

Стоп, что значит – «температура около нуля»? Опять чепуха в голову лезет. Или это сочетание слов все же что-то означает, хотя нипочем не вспомнить, что именно?

От этих размышлений его отвлекло зрелище, открывшееся за очередным поворотом: дворцы всех оттенков белизны, с колоннадами, башнями, воздушными галереями, статуями на фронтонах и золочеными шпилями. Этот великолепный ансамбль раскинулся на добрый десяток кварталов по ту сторону свинцово-серого канала, словно городской мираж, окутанный блеском проглянувшего в прореху меж облаков зимнего солнца.

– Это и есть резиденция Светлейшей Ложи?

– А что же еще? – с гордостью отозвался Джамо.

Улица Розовых Вьюнов находилась неподалеку от этого средоточия магии и власти. Возле нужного дома стояло два фургончика, на одном были намалеваны груша и яблоко, второй украшала узорчатая надпись «Гирлянды, маски, драпировки». Возницы ругались между собой, выясняя, кто кому перегородил дорогу. Их обоих костерила с крыльца богато одетая женщина, худощавая, остроносая, тонкогубая, с пронзительным властным голосом:

– Хватит уже горлопанить, остолопы, давайте-ка выгружайте то, за что вам деньги плочены!

Монах, улучив момент, оробело спросил, нельзя ли увидеть господина Орвехта.

– Братец Суно еще не вернулся, приходите завтра. А ну, хватит базлать на всю улицу, как недоеная скотина! Заносите товары в дом по очереди, второй раз повторяю. Если повторю в третий – пеняйте на себя!

Спорщиков проняло, и те подчинились, продолжая глухо переругиваться, чтобы сохранить лицо.

Присмиревший Джамо потянул спутника за плащ, и они ретировались, мимоходом поймав обрывок разговора в небольшой толпе зевак, собравшейся поодаль:

– У них уже который день кутерьма, племянницу господина Орвехта выдают замуж.

– Барышню Хеледику, ведьму?

– Да не путайте, барышня Хеледика – воспитанница почтенного Орвехта, а замуж выходит его родная племянница из деревни, барышня Глодия. Услышали боги-милостивцы наши молитвы, уж теперь-то здесь вполовину тише станет…

– Вы так думаете? У них еще барышня Салинса осталась непристроенная, и они с маменькой будут разводить такой же тарарам, покуда у господина мага терпение не лопнет и он их не выставит. Ох, за что же милостивцы наказывают нас такими соседями…

– Известно за что – за грехи. А свадьбу, говорят, с размахом закатят, чего только не накупили для торжества!

– Бедняга жених…

– Жених тоже хорош бедокур, два башмака пара.

– Несчастный парень недурен собой, а барышня Глодия на лицо истинный страх, вылитая матушка…

– А вы потише, потише, а то госпожа Табинса услышит. Она за квартал чует, когда ей кости полощут.

– И ведь никто не верил, что хоть одну из этих ужасных девиц сбудут с рук, а вот же на тебе! Эх, надо было об заклад побиться…

Когда повернули за угол, он помотал головой, чтобы поскорее избавиться от остаточного дисгармоничного мельтешения – не перед глазами, даже не в мыслях, на каком-то ином уровне.

– Не отчаивайся, – с некоторой напыщенностью посоветовал Джамо. – Сходим завтра, а сейчас пошли обратно.

– Я погуляю по городу, вернусь к вечерней трапезе.

– А ну как опять все позабудешь? – Монах даже руками всплеснул.

– Не забуду. То, что со мной случилось, уже случилось, это была однократная опасность. Впереди ничего похожего нет, я чувствую.

– Да что ты можешь чувствовать, если даже не знаешь, как тебя зовут?!

Своей интуиции он доверял, но внятно объяснить ничего не мог. В конце концов Джамо сварливо пробормотал: «Что ж, Кадах заповедал нам радеть о тех, кому нужна помощь, но не докучать заботой!» – и отправился по делам, а он опять остался наедине с Алендой. Он словно опьянел от этого города, большого, старинного, по-зимнему пестрого – россыпью карнавально-ярких пятен среди грязноватой рыхлой белизны.

Только почему – старинного? По сравнению с чем? Наверное, с чем-то, оставшимся позади, за снежным занавесом забвения… Впрочем, Аленде не меньше трех тысяч лет, местами попадаются совсем древние постройки и скульптуры, так что это определение для нее в самый раз.

Порой он озирался, высматривая вчерашнего четвероногого знакомца, но тот так и не появился. Зато облако над дальними крышами напоминало очертаниями кудлатую вислоухую собаку, словно плывет по небу сам Северный Пес в своей облачной ипостаси… Он подумал об этом не всерьез, но в то же время с ощущением, что так и есть, и в течение некоторого времени щурился, вглядываясь. Потом отвлекся на еле различимый посреди серой хмари крылатый силуэт: кто там – крухутак или какая-то птица?

Миновав небогатые кварталы с обветшалыми горохово-желтыми домами, полными снежной каши извилистыми улочками и похожими на пустые клетки летними верандами чайных, он вышел к обшарпанной кирпичной ограде, из-за которой доносился людской гомон. За ближайшим входом – точнее, проломом – виднелись торговые ряды, в воздухе плавал дым жаровен. Рынок. Там ему делать нечего.

Вдоль ограды сидели на подстилках закутанные в тряпье попрошайки. Чувствовалось, что они мастера своего дела, и это мешало ему проникнуться их жалким видом – театр ведь, а прохожие нет-нет, да и бросали мелочь.

Тех, кого по-настоящему задавила нужда, здесь не было, профессиональные нищие гоняли чужаков со своей территории. Настоящая голытьба искала пропитание на помойке за рынком. Он забрел туда случайно: поворот – и впереди тупик. Дощатый «мусорный домик», несколько доверху полных замызганных корзин, разбитая телега без колес, россыпь мерзлого подгнившего лука.

В отбросах рылись трое изможденных оборванцев, им досаждала стайка мальчишек в красных и зеленых курточках. Эта шантрапа кривлялась, толкалась, кидалась луковицами и снежками, один выхватил из-под носа у тощего парня с забинтованной шеей хлебную корку, отскочил в сторону и начал приплясывать, дразня находкой, другой совал своим жертвам в лицо дохлую крысу и глумливо приговаривал: «А хочешь крыску? Вку-у-усная крыска! Не дам тебе крыску!»

В следующий момент он разглядел, что никакие это не дети, а взрослые карлики, на редкость уродливые. А еще через пару секунд до него дошло, что они вовсе не люди.

Их длинные вислые носы напоминали сизые баклажаны, а непропорционально крупные головы покрывала вместо волос черная щетина, жесткая и колючая – она переходила на загривки, придавая коротышкам зловещее сходство с гиенами. Кроме щегольских курточек на них были потрепанные штаны и тяжелые деревянные башмаки, у одного поблескивала в ухе золотая серьга в виде массивного кольца.

Гнупи. Пакостливый ночной народец, обитающий бок о бок с людьми. Ему кто-то о них рассказывал, и запомнилось, что они выбираются колобродить в темное время суток, а дневной свет слепит им глаза, вынуждая отсиживаться в подполье. Впрочем, этой шайке дневной свет вроде бы не мешал.

– Эге, а парень-то нас видит! – скрипуче заметил один из черноголовых коротышек. – Ишь как вылупился!

– Да враки, не может он нас увидеть, – возразил другой. – Чары господина от кого хошь нас прикроют, и от магов, и от самого Дирвена-задирвена…

Гнупи начали хихикать, словно вспомнили что-то веселое. Один из них с ужимками подобрался к доходяге в изъеденной молью шубе с располосованными полами и сунул за шиворот луковицу. Похоже, злосчастные жертвы своих мучителей не видели, хотя и слышали их голоса.

– Я вас вижу. Какого черта вы к ним привязались?

Теперь в его сторону повернулись все – и гнупи, и люди. Первые ухмылялись с нагловатым вызовом: мол, видеть-то видишь, но что ты сможешь нам сделать? Зато оборванцы уставились на неожиданного заступника с оторопью, от которой один шаг до паники. С таким выражением, словно глазам своим не могли поверить. Их исхудалые бледновато-смуглые лица побледнели еще сильнее, до смертельного воскового оттенка. Тот, который пытался нашарить у себя под отрепьем запихнутую за ворот луковицу, оставил это занятие и что-то шепнул собрату по несчастью.

Быстрый нервозный обмен репликами вполголоса, на незнакомом языке. Он ощутил их нарастающий ужас – словно взбурлила какая-то тошнотворная муть с кровянистой примесью.

Они обо мне что-то знают. Спросить?..

Не то чтобы ему очень хотелось разговора с этими битыми жизнью ребятами – судя по реакции, те знали его не с лучшей стороны, – но это шанс хоть что-нибудь о себе выяснить. Хотя бы имя, и на том спасибо.

– Послушайте, я мог бы угостить вас обедом в трактире…

Оборванцы начали пятиться, глядя на него со смесью страха, отчаяния и непонятной горечи.

Что я им сделал?..

– Парень, иди куда шел, – процедил гнупи с золотой серьгой. – Так и быть, отпускаем тебя подобру-поздорову. А иначе пеняй на себя!

Вожак этой шайки. Его мутновато-зеленые, как болотные лужицы, глаза смотрели оценивающе, с деловой прохладцей, словно их обладатель прикидывал, какой бы подлый приемчик пустить в ход. Длинный тонкогубый рот растянулся в хищной улыбке, которая выглядела опасней, чем угрожающие гримасы других гнупи. Он смахивал на уличного бандита из тех, с кем лучше не связываться.

– Оставьте их в покое.

– А если не оставим? – еще шире ухмыльнулся обладатель серьги.

Не то чтобы человеку было совсем не страшно – их семеро, к тому же это волшебный народец, – но идти на попятную он не собирался.

– Убирайтесь отсюда.

– Это не твоя помойка, и не тебе тут распоряжаться. – Вожак сощурил наглые болотные глаза. – Или ты пришел сюда прибарахлиться? Кружавчиков найти себе на манжеты, если кто-то из богачей выкинул ненужные, или там ботинки, из которых можно выдрать еще годные стельки? Так и быть, можешь тут порыться, мы тебе разрешаем. За это будешь нам должен. Не стесняйся! – издевательски-радушный приглашающий жест в сторону облезлого «мусорного домика». – Бережливый человек сперва заглянет сюда, а потом уже пойдет по лавкам за обновками.

Гнупи злорадно захихикали. Их недавние жертвы пробирались вдоль стеночки к выходу из тупика.

– Гляньте, удирают под шумок! Ладно, парень, нам тоже пора, теперь вся помойка твоя. Может, и найдешь чего на свой вкус… Не будь невежей, скажи спасибо!

– Стойте! – Он заступил дорогу ораве черноголового народца. – Я сказал, хватит их изводить.

Нож он вынул стремительным отработанным движением, это получилось само собой. Возможно, он и впрямь наемный убийца или кто-нибудь еще в этом роде? Но сейчас он не собирался никого убивать, просто ему нужен был весомый аргумент, чтобы гнупи не кинулись вдогонку за улепетывающими жертвами.

Не учел он только одного: дохлой крысы как метательного снаряда. Мелковатый по сравнению с остальными гнупи перед этим раскручивал ее за хвост, будто бы забавляясь, – и, как выяснилось мгновением позже, неспроста раскручивал.

Удар в лицо. Он успел чуть-чуть отклониться, так что прилетело не в полную силу, но этого хватило, чтобы на секунду-другую окунуться в зыбкую темноту. Из носа потекла кровь. Хорошо, если хрящ не треснул. После этого он вспомнил, что в таких случаях полагается делать – или, скорее уж, рефлексы проснулись, – и выставил щит между собой и противниками, заодно перекрыв выход из тупика.

– Он магичит! – раздался обиженный возглас. – Полундра, это маг-ведьмак, в зеркале свиной пятак!

– Понятное дело, кто же еще, раз он нас увидел, – презрительно фыркнул вожак в алой курточке. – Только где ему с нами тягаться… Парень, тебе когда в последний раз задавали взбучку?

Он бросил быстрый взгляд через плечо: оборванцы удирали по безлюдному проулку со всей скоростью, на какую были способны. Двое ковыляли довольно шустро, хотя и спотыкались, третий был совсем плох и еле поспевал за товарищами. Гнупи в два счета их догонят. Надо задержать зловредных коротышек, тогда у этих бедняг будет шанс затеряться в толпе на рынке.

– А тебе? – сощурился «маг-ведьмак».

Такое впечатление, что ввязываться в уличную драку не на равных ему не впервой. Где-то и когда-то его даже грозили выгнать с работы, если он еще раз… И, кажется, в конце концов выгнали – но не за это, а за что-то другое. Впрочем, он не мог бы сказать с уверенностью, что это ему не приснилось. Да и не до того сейчас.

Его щит как будто расслоился на бесполезные колышущиеся полосы. Он отпрянул вбок, чтобы увернуться от невидимой дряни, по ощущениям похожей на рой иголок… И тут же шарахнулся в другую сторону – рой, промчавшись мимо, изменил направление и опять устремился в атаку. Успел встретить ее стремительно выброшенным новым щитом: «иголки» увязли в нем, словно мухи в желе.

– Почему заклятье господина его не берет?! – негодующе выпалил кто-то из гнупи.

– Щас возьмет, – пообещал вожак. – Как раз на такой случай у нас есть гостинец!

Незримое желе затряслось, да так, что человеку передалась эта мерзкая неритмичная дрожь, расшатывающая зубы и проникающая в каждую клеточку. Он больше не мог контролировать свой собственный щит. Гнупи с золотым кольцом в ухе довольно осклабился.

Он попятился, рассчитывая выйти из зоны поражения – при условии что она невелика и пресловутое «заклятье господина» не потянется за ним, как приклеенное. Под каблуком противно хрустнула крысиная тушка.

– Эй, не раздави ее! – всполошился мелкий гнупи в темно-зеленой, как еловая хвоя, курточке. – Не топчи еду! Отдай мою крыску!

Все-таки удалось погасить эту дрожь, для чего сначала пришлось войти с ней в резонанс, чтобы после, подчинив ее своей воле, свести на нет. Довольно мучительный способ. Нервы, мышцы, зубы – все ныло, и фуфайка под свитером промокла насквозь.

– Смотри-ка, выдержал… – удивился главный пакостник с серьгой, меряя его нехорошим задумчивым взглядом. – Только у нас припасено еще кое-что… Проси пощады, смертный, а для начала верни Шнырю его собственность, на которую ты наступил!

– Эту, что ли, собственность? – преодолев брезгливость, он поднял за хвост серое тельце со скрюченными розоватыми лапками.

– Эту, эту! – Шнырь аж подпрыгнул. – Давай сюда!

– С извинениями верни, – ухмыльнулся вожак.

Гнупи зашушукались и осклабились, предвкушая потеху: противник выглядел полностью выжатым.

– Ага, сейчас.

В чем он нуждался, так это в отвлекающем маневре, и оппоненты сами предоставили такую возможность.

Он повторил фокус Шныря, раскрутив «еду» за хвост – гнупи, судя по сосредоточенно-азартному выражению носатых физиономий, приготовились ее ловить, – но крыса полетела не в них, а на крышу ближайшего сарая. Глухой удар о жесть. Сверху посыпался снежок.

– Ты что сделал? – взвизгнул Шнырь. – Ты нарочно, да?! Отдавай крыску, рыжий ворюга!

– Ты еще не знаешь, с кем связался, смертный!

– Вот теперь и лезь за ней, раз закинул, не то мы тебе покажем, где крухутаки зимуют!

– Ты об этом еще пожалеешь!

– Мы про тебя нашему господину расскажем, нашего господина все боятся!

– Так вы эту дохлятину несли господину на обед? – поинтересовался он, выгадывая время.

– Думай, что говоришь, смертный, наш господин крыс не ест. У него это самое… как оно называется… изысканный вкус! Но тебя он все равно не помилует, потому что ты причинил нам обиду и помешал вершиться справедливости. – Гнупи с золотой серьгой ронял фразы пренебрежительно и веско, словно истинный король темных подворотен. – Доставай крыску, если не хочешь усугубить свою вину!

– Если тебе слабо́ притянуть ее колдовством, поставь корзины с мусором одну на другую да заберись повыше, – подхватил другой, у которого пуговицы на грязноватой темно-красной курточке были сделаны в виде матерчатых шариков того же цвета.

– Поздно. Пропала ваша крыска.

Пока они препирались, на крышу спикировала ворона, ухватила мертвое серое тельце и взмыла в небо.

– Так нечестно! – завопил Шнырь. – Она моя! Ворюга-подлюга!

Гнупи возмущенно загалдели и давай швырять в обидчика гнилым луком. Он выставил щит и начал отступать по закоулку меж двух глухих заборов, благо измордованных оборванцев уже след простыл. Хорошо, если тем хватило ума скрыться в толпе… А с другой стороны, стоило бы разыскать их, чтобы задать пару вопросов.

Пришлось дважды обновлять щит – гнупи не на шутку разозлились и применяли какое-то каверзное волшебство, которое рвало его защиту в клочья. При этом он не мог достать их своими импульсами. Черноголовый народец еще и дразнился:

– Ой, мы уже боимся! Ну-ка, попробуй еще раз!

– Вот умора, он лупит магией, как дубиной! Эй, неумеха, а заклятья плести тебя никогда не учили?

– Ну, попади в меня, попади! Смотри-ка, опять промазал! Это тебе не крыску сворованную повыше закинуть!

– Эй, парень, зачем тебе магия? Ты лучше настоящую дубину возьми, и то больше толку выйдет!

– Беги, беги, мы все равно тебя найдем!

– Горькими слезами поплатишься за крыску! Наш господин тебя самого в крысу превратит!

За стеной с набившимся в щели кирпичной кладки снегом разноголосо шумел рынок. Он забрался туда через первый попавшийся пролом. Гнупи отстали. Впрочем, не то чтобы совсем отстали – кто-то из них продолжал следить за ним издали.

В этом углу торговали ковриками, вениками, циновками, тряпичными половиками и еще – из-под полы – амулетами сомнительного качества. Раскрасневшиеся от холода продавцы нахваливали свой товар… который они вряд ли успеют продать… потому что недолго им осталось.

Он подобрался и замедлил шаги, пытаясь уловить, откуда пришло это ощущение. Знакомое ощущение. Рабочее. С той стороны. Время еще есть. Немного, но есть. Выбросив из головы гнупи, он привычно двинулся наперерез вторгшейся на рынок смерти.


Вабро Жмур Золотая Серьга до сих пор не определился, что ему больше нравится – вольное житье или служба у господина. Казалось то так, то этак.

Гнупи сами по себе. Так заведено. Над черноголовым народцем издавна не было никаких хозяев, а уж пойти в услужение к человеку – и вовсе позорище неслыханное.

С другой стороны, господин – могущественный маг, куда круче магов Светлейшей Ложи, и обеспечивает своих слуг зельем, защищающим от солнечного света: смажешь зенки с утра пораньше – и развлекайся весь день на зависть сородичам, которые вынуждены до заката отсиживаться в подполье.

Вабро и его шайка очутились в рабстве не по собственной воле, а потому что припекло. Эх, нечего было разевать рот на собственность господина Тейзурга, но кто же знал, что все так скверно обернется? Он тогда сильно прогневался, ворвался к ним в подземелье прямо из Хиалы в демоническом облике и с дюжину гнупи разорвал на куски, а остальных помиловал в обмен на клятву верной службы.

Не сказать, чтобы рабская доля оказалась невмоготу тяжкой. Господин посылал их шпионить, собирать слухи, чинить пакости тем, кто ему не угодил. Однажды приказал выкрасть из Дома Инквизиции женщину, которая приходилась ему то ли подружкой и чужой женой, то ли просто подружкой для разговоров. Невозможного он не требовал, и даже когда отправил своих невольников за этой самой госпожой Зинтой, снабдил их такими заклятьями, что они утерли нос магам-инквизиторам и ушли без потерь.

Вабро он еще и золотую серьгу пожаловал: «есть в тебе нечто колоритно негодяйское, требующее завершающего штриха, и с серьгой ты будешь смотреться до умопомрачения стильно». Жмур этих заковыристых речей не понял, но золотой цацке обрадовался.

Однажды несколько потрепанных гнупи со стороны пришли к Вабро с подарками, чтобы он замолвил за них словечко перед могущественным покровителем. Бедолаги из тех, кого оттуда изгнали экзорцисты, отсюда шуганули свои же, и теперь им осталось ютиться в самых незавидных дырах. Жмур тоже хотел их спровадить – больше из куража, чем из каких-то практических соображений, но тетушка Старый Башмак заступилась и доложила о просителях господину.

Обычно где гнупи, там и тухурва, которая опекает их, варит для них еду в своих котлах, шьет им новые курточки из украденной у людей ткани, так что Старый Башмак угодила в кабалу вместе с остальной шайкой.

К этим рохлям, которые сами попросились в рабство, господин отнесся благосклонно – мол, лишними не будут. Золотая Серьга с этого только выгадал: больше стало тех, кем он может командовать.

Шнырь был из пришлых, совсем ледащий, потому что минувшей осенью ему сильно досталось от магов-экзорцистов. Он воспрянул духом после того, как сумел добыть крысу. Отобрал у кота-мышелова, который волок добычу, чтобы положить на хозяйское крыльцо. Известное дело, коты – наглющие зверюги, и гнупи ничего против них сделать не могут, поскольку непреодолимое Условие запрещает черноголовому народцу причинять вред домашним животным. Шнырь словчил: толкнул железные ведра, те покатились, загрохотали, котяра с перепугу выронил задавленную крысу, а гнупи схватил ее и был таков. Гордый ходил, аж глаза светились. Уже второй день таскал ее с собой, никак не мог нарадоваться. Теперь он пригорюнился, и его мнение о людях после стычки с рыжим проходимцем лучше не стало.

– Мы про него господину расскажем, – посулил с нехорошим предвкушением Хумдо Попрыгун. – Господину это не понравится, правда, Жмур? Господин из его кровушки нам глазное зелье сварит!

Гнупи обменялись усмешками. Один из ингредиентов снадобья, защищающего их глаза от дневного света, – кровь мага людской расы. У господина Тейзурга недостатка во врагах не было, всегда найдется, кого пустить на зелье для верных слуг. Ему досадили волшебники Светлейшей Ложи, навели на него чары, из-за которых он в ближайший десяток лет не сможет воспользоваться Вратами Перехода и прогуляться ни в какой другой мир. Положим, хотели-то они обратного – сделать так, чтобы духу его в Сонхи больше не было, но вышло наперекосяк.

– Ага, мы все расскажем! – шмыгнул печально свисающим носом чуток приободрившийся Шнырь. – Отольются ворюге крыскины слезки! Тьфу, наши слезки…

Кто-то предложил:

– А может, пойдем за ним да зададим ему жару, как следует зададим, он же слабак! Пойдем, а, Жмур?

– Не пойдем, – отрезал вожак, поддав тяжелым деревянным башмаком вывалившуюся из корзины с мусором индюшачью голову. – Он не слабак, силы у него на троих, но заклятья господина еще сильнее. Не будешь замечать разницы и думать своей гнилой башкой – пропадешь ни за грош, как Шнырева крыска.

– Он не использовал заклятий, ни одного, даже самого простенького, как последний неуч. Орудовал силой, словно табуретом в трактирной драке, вот умора!

– А одежа у него знатно пошита – ровнешенькими мелкими стежками, и пахнет необычно… Пришлый он.

– Кажись, иномирец, – процедил Золотая Серьга. – Хотя чуется, что нашенский, сонхийский. Может, он из тех, кого называют возвратниками. Скажем о нем господину, а уж тот разберется, как его наказать.

Предстоящее объяснение заставляло Вабро втайне трепетать и злиться. Они проявили самоволие. Им было приказано всячески изводить этих троих и никого больше не трогать, с посторонними не связываться, а они сшиблись с посторонним… Правда, тот сам к ним прицепился. И рассказать о стычке всяко придется, потому что если утаить, а господин потом узнает – еще хуже прогневается.

Ага, смекнул Жмур, надо особливо давить на то, что заклятье невидимости подвело, и нахальный молодой маг как увидел гнупи, сразу давай куражиться, хотя никто его не задирал. Заступился за трех поганцев, которые, по словам господина, таких гнусных дел натворили, что им за это целую вечность не расплатиться. Шныря обидел. Жаль, присочинить нельзя: черноголовые из того народца, которому Условие не позволяет говорить неправду. Вот тетушка тухурва – другое дело, чего хочешь наплетет, ей можно, поэтому гнупи и держатся за компанию с тухурвами, а Жмур волей-неволей выложит все как есть.

Эти размышления прервал запыхавшийся Шельмяк, с топотом влетевший в переулок, – его отрядили на разведку, выследить, куда подевались сбежавшие жертвы.

– Там идет злыдня всех-на-куски!

– Сюда идет? – удивился Вабро. – Неужто на помойку?

– На рынок. Туда, где людишек побольше.

Смерть всех-на-куски гнупи чуяли, хотя человеческие маги, которые изобрели эту напасть, маскировали ее всякими хитроумными заклятьями в несколько слоев. Об этой способности черноголового народца люди не знали, а гнупи, понятное дело, помалкивали.

– Отойдем подальше, – решил вожак. – А потом, как рванет, вернемся за свежатиной.

И они припустили по закоулкам прочь от рынка. Остановились за квартал, по ту сторону особняка с толстыми каменными стенами.

– Знатный у нас будет сегодня ужин! – ухмыльнулся Хумдо Попрыгун. – Уж тетушка Старый Башмак расстарается, когда мы мясца притащим!

– И ливера! Давно мы жареной печенки не едали, я уж и вкус позабыл!

– А если лавки с тканями разнесет, еще и бархатом разживемся красным и зеленым, обновки справим!

– И атласом, блескучим, как вода в весенней луже!

– Злыдня добрая идет, нам мяска шматок несет!

– А положить-то не во что…

– Найдем куда положить, хоть в узелки завяжем. Там же много чего будет валяться…

Высоко в пасмурном небе кружили крестообразные силуэты с широко раскинутыми крыльями – отощавшие крухутаки, по той или иной причине не улетевшие на юг и не залегшие в зимнюю спячку. Они знали все на свете, знали и о том, что на Кирпичный рынок пожаловала смертница с «ведьминой мясорубкой».

По Условию крухутаки могут убивать только тех, кто проиграл в три загадки, но им не возбраняется съесть мозги покойника с развороченной головой, ежели таковой подвернется. Что ж, нынче будет им пиршество! Угощения на всех хватит, и на гнупи, и на пернатых умников.

– А наши где? – вспомнил Золотая Серьга о поручении господина.

– Вдоль забора ковыляют. Несдобровать им. Господин говорил, они не должны легко умереть и отделаться от наказания, да в этот раз не по его велению выйдет.

– А этот рыжий? – угрюмо спросил Шнырь.

– А он, вот дела-то какие странные, прямиком навстречу злыдне направился. Я-то думал, он видящий, раз даже нас углядел, но, выходит, нет, а то бы драпанул оттуда во всю прыть.

– Может, и видящий, да смерти своей близкой не видит. С людьми всяко бывает.

– Это ему за мою крыску, – мстительно добавил маленький гнупи в елово-зеленой курточке.


Он уже второй день ломал голову, что у него за работа, никак не мог вспомнить, и тут работа сама его нашла.

Женщина в низко повязанном платке и мешковатом темном пальто, не молодая, не старая, с угрюмо-благопристойным выражением на непримечательном лице, пробиралась по рыбному ряду в глубь рынка. Не здесь. Она еще не дошла до цели, в запасе несколько минут.

Кто это: «посылка» или «сука»? «Посылка» не ведает, что творит. Человека отправляют на смерть, засадив ему внушение и для подстраховки накачав наркотой, чтобы не опомнился. «Сука» отдает себе отчет, что делает. Мотивы у нее могут быть идейные, религиозные, личные – какие угодно, не важно: главное, что она пошла на это по собственной воле.

С «суками» он не церемонился, а «посылку» старался спасти, если обстоятельства позволяли.

Ты работаешь, как профессионал, но ты не профи. Ты никогда не станешь настоящим профи, мозги у тебя не так заточены, хотя это не мешает тебе быть уникальным спецом в нашем деле.

Кто ему это говорил? Кто-то из сослуживцев? Из начальства? Впечатление мелькнуло и пропало. Возможно, в спокойной обстановке он сумел бы вытащить воспоминание целиком и хоть что-нибудь о себе узнать, но сейчас не до того.

Он мысленно потянулся к смертнице – и как будто влип в затхлое, вязкое, светящееся до рези в глазах желе. Почти сразу возникло мерзкое ощущение удушья. Выдержал несколько секунд, но этого хватило, чтобы увидеть.

«Мир полон грязи и скверны, те, кто не с нами, должны умереть, а тех, кто ради их уничтожения жертвует собой, за гранью земной жизни ждет великая награда и заслуженное блаженство», – что-то в этом роде, плюс несокрушимая убежденность в собственной душевной чистоте.

«Сука». Тем проще. Другой вопрос, как ее обезвредить.

Это совсем не то, с чем он работал раньше. Принципиально иное оружие.

Там были… вещества-реагенты… при их взаимодействии происходит выброс разрушительной энергии…

Он с трудом припомнил эту подробность, как будто пытался прочесть слова, написанные на тонущем в воде размокшем листке бумаги.

Здесь не реагенты, а магия, смертоносный клубок заклинаний. Прежний опыт не годится, но, кажется, он понял, что с этой дрянью можно сделать – при условии, что удастся подобраться к «суке» вплотную.

Мысли были похожи на вспышки, и вся окружающая реальность превратилась во что-то мигающее, лихорадочное. Время поджимало. Он завернул в проход меж двух облепленных чешуей прилавков, будто бы для того, чтобы хорошенько рассмотреть красноперых рыбин с заледенелыми темными глазами. Надвинул капюшон, спрятав собранные в хвост волосы. Никакого яркого пятна, которое могло бы привлечь внимание «суки». Отпихнув с дороги торговца, попытавшегося ухватить за рукав, он бросился за смертницей, делая вид, что высматривает в людском круговороте кого-то другого.

Над рынком курились дымки многочисленных жаровен. Народ галдел, торговался, шутил, сердился, приценивался, не чуя близкой погибели.

– Нелинса! Нелинса, ты где?!

Две девушки оглянулись – наверное, их тоже звали Нелинсами, как «разумную модистку» из книжек, оставшихся в келье монастырской гостиницы.

Поравнявшись с «сукой», которая целеустремленно шагала мимо прилавков с орехами и мочалками к двухэтажному деревянному строению под засиженной птицами шатровой крышей, он чуть обогнал ее, а потом, резко развернувшись, сбил с ног подсечкой. С опережением на секунду вцепился одной рукой в горло, укрытое платком, другой туда, где должно находиться под тканью пальто солнечное сплетение. Выпустил «когти» – невидимые, неощутимые, но способные рвать в клочья всевозможную нематериальную дрянь.

Впрочем, красиво располосовать магическую бомбу не получилось: «когти» увязли в этой пакости, она опутала их клейкими нитями, и еще вопрос, кто кого поймал….

– Грабят! – заполошно возопили в толпе. – Гляньте, люди, что делается – грабят, насилуют!

Ага, именно так это и выглядело со стороны. Какой-то купец замахнулся на бесчинствующего парня дубинкой с медными заклепками. Нацелился огреть по темени, но он услышал, как в воздухе свистнуло, успел отклониться, и удар пришелся по плечу, враз онемевшему.

Воспользовавшись этим, «сука» вывернулась и проворно отползла в сторону. Ее пальто было перемазано грязью, на одутловатом лице застыло сосредоточенное неодобрительное выражение, словно того и гляди начнет кому-нибудь пенять за нарушение приличий.

– Все назад! – крикнул он, пятясь от разъяренного заступника и сшибая с ног людей, которые стояли слишком близко. – Берегись, сейчас рванет!

Не удалось уничтожить эту дрянь полностью. Кое-что осталось, и смертница уже отдала последнюю команду. Изгвазданное пальто колыхнулось, будто надутый ветром мешок, а потом она то ли застонала, то ли закряхтела, вслед за этим послышался мерзкий хруст и такой звук, словно с натугой раздирали на части что-то влажное и неподатливое. Тех, кто находился ближе, забрызгало кровью и ошметками внутренностей. А он с облегчением понял, что все-таки успел. Почти. Заклинание, которое должно было снести полрынка, всего лишь превратило свою носительницу в ужасающее кровавое месиво.

Он огляделся: все, кроме смертницы, живы. Плечо ныло, и это ощущение усиливалось, онемевшая рука висела плетью. Зато бить его больше не пытались. Лихой купчина с дубинкой исчез за чужими спинами, остальные пятились в стороны, при этом кто вцепился в свои амулеты, кто читал обережные заклинания, кто взывал к богам.

Пошатываясь, как пьяный, он двинулся прочь. Остановить его никто не рискнул. Народ расступался, шарахался, спешил убраться с дороги в тесные боковые проходы. Кто-то в панике налетел на прилавок, покатились рассыпанные орехи, под ногами захрустела скорлупа. Окружавший его со всех сторон людской страх напоминал секущий ледяной дождь. Наверное, у тех, кто наслаждается чужим страхом, это вызывало бы иные ощущения, но он не любил, когда его боятся.

Убравшись в другой конец обширного рынка, он в течение некоторого времени плутал среди дощатых галерей и линялых полотняных палаток, потом наконец-то заметил вдалеке, в просвете, кирпичную ограду – и вот тут-то возникло чувство, что его преследуют.


Почти всю дорогу от Уженды до столицы Суно Орвехт дремал в своем купе, которое, как и весь вагон, пропахло едой, отсыревшей обувью и хвойными благовониями. В командировке не выспался, обстоятельства не располагали. Впрочем, спать-то он там спал, но это был не отдых, а та еще работенка. Гоняться за снаяной на ее территории – все равно что сесть за доску сандалу с профессиональным шулером.

Уженда – городок из тех, где летом благодать и сплошное цветение, балы-маскарады под открытым небом, журчание старинных фонтанчиков на булыжных перекрестках, долгие чаепития под сенью увитых виноградом шпалер, зато зимой все хоронятся по домам, улицы пустеют. То слякоть, то гололед, мокрый снег так и норовит залепить глаза – в столице это не повод для того, чтобы жизнь замирала, но другое дело провинциальная глушь.

В Уженде разбушевался волшебный народец. Иногда такие неприятности случаются, и местные маги живо наводят порядок. Вернее, так было до недавних пор, до того, как стряслось то, о чем нельзя говорить. Теперь наступила новая эпоха, но простые обыватели об этом пока не знают, и дайте-то, боги-милостивцы, чтобы они узнали об этом как можно позже.

Народец еще с осени почуял слабину и начал то там, то здесь чинить безобразия пуще прежнего. С месяц назад гнупи добрались до часов на башне ужендийской мэрии и обломали стрелки, а на циферблате намалевали ухмыляющуюся вислоносую рожу – мол, трепещите, смертные, пробил наш час! Лазить, прыгать и подсаживать друг дружку они способны не хуже балаганных акробатов, по стенам ползают, как пауки.

Горожане от такой беспредельной наглости вначале оторопели, потом возмутились и потребовали, чтобы маги Ложи немедля разобрались с нечистью и защитили налогоплательщиков. Делать нечего, маги отправились разбираться: экзорцисты плетут заклятья, кормильцы им в помощь тянут силу из Накопителей… Ага, как бы не так. Кормильцы делают вид, что тянут, словно актеры на сцене, черпающие ведрами пустоту из картонного колодца. Непосвященные должны думать, что все обстоит, как раньше, а невысокая эффективность магических действий – это, э-э, временные затруднения вследствие неких метафизических завихрений.

Объяснение насчет затруднений и завихрений пока работало: рядовой слушатель, не желая прослыть дураком, понятливо кивал и соглашался с тем, что «нужно подождать, когда амплитуда спонтанных магических возмущений перейдет в фазу затухания».

Кое-каких результатов маги все же добивались, иначе они не были бы магами. Да и кормильцы чуть-чуть помогали, отдавая коллегам часть собственной силы, но это были жалкие струйки взамен прежних потоков.

В этот раз все получилось хуже некуда. Ужендийские коллеги вначале не смогли призвать гнупи – ну да, полтора десятка зловредных коротышек сбежалось на площадь перед мэрией с испакощенными часами, но явились они скорее для того, чтобы поглазеть и похихикать, нежели повинуясь власти манящих чар. Потом еще больший конфуз вышел с изгнанием. Если сказать правду, вовсе ничего не вышло: черноголовые безобразники сами убрались восвояси, когда им надоело наблюдать за потугами волшебников. Последние оправдывались перед горожанами пресловутыми «завихрениями» и отправили в столицу донесение с просьбой о помощи.

Высокое руководство и радо бы положить конец произволу окаянного черноголового народца, но Уженда – не единственный город, одолеваемый подобными напастями, а экзорцистов, способных эффективно работать без заемной силы, у Светлейшей Ложи не так уж много.

Уверившись, что проучить их некому, гнупи еще больше осмелели и повадились забрасывать горожан снежками. Кто припозднится, тому несдобровать: комья они лепили увесистые, иной раз с камешком внутри, и кидали так, что оставались синяки. Однажды подстерегли мэра, и до своего крыльца тот добрался с головы до ног в снегу, его лицо после нападения напоминало битую перезрелую сливу.

С хозяина лавки «Дивные ткани» они потребовали дань – по дюжине штук самого лучшего красного и зеленого бархата себе на курточки, а когда торговец не уступил, подбросили ему в витрину мерзлых какашек и дохлого ежа.

Так бы оно и продолжалось, но Ложа наконец-то командировала в Уженду Суно Орвехта.

Алендийский поезд прибыл после захода солнца, при свете масляных фонарей, которые не столько рассеивали окружающую темень, сколько добавляли ей желтизны – словно плач скрипки вплетался в мрачную симфонию зимнего вечера. До события, о котором лучше помалкивать, яркость уличного освещения усиливали с помощью заклинаний, но теперь приходилось экономить. Одноэтажное здание вокзала с тремя башенками – посередине большая и по бокам две маленькие, как водится у провинциальных вокзалов, – напоминало кремовое пирожное, оброненное в темную стылую прорубь.

Юркие тени ростом с десятилетнего ребенка маячили в киснущей снежной мути во дворе гостиницы, когда Орвехт выбирался из наемной коляски. В него швырнули то ли снежком, то ли обломком кирпича. Снаряд не долетел до цели – Суно выставил щит, а потом ударил веерным заклятьем. Глумливые смешки сменились воплями боли и паники, под тяжелыми башмаками торопливо захлюпало.

– Беда, ребята! – крикнул кто-то из удиравших. – В наш городишко настоящий маг пожаловал!

С гнупи он разобрался по отработанной схеме. Первых попавшихся в назидание их собратьям изгнал из Уженды – в ближайшую сотню лет те вернуться не смогут, путь закрыт, – остальным задал трепку. На какое-то время это заставит их соблюдать меру. Пока не подзабудут урок да не сообразят, что у заезжего «настоящего мага» и в других краях хлопот по горло.

Он уже отправил в столицу мыслевесть о том, что задание выполнено, когда в довершение выяснилось, что добрую часть горожан мучают ночные кошмары.

В этом не было ничего удивительного. Выражаясь канцелярским языком, «проведенный осмотр показал, что состояние обережного орнамента на внешних стенах многих жилых домов нельзя назвать удовлетворительным». Опять же амулеты, защищающие от снаян, с наступлением зимы подорожали – срок действия у них ограничен, а заклинают их при свете солнца: в течение трех дней такой артефакт должен впитывать силу светила, прогоняющего дурные сны, иначе толку не будет. Погода в этой местности еще с месяца Охоты Анвахо стояла пасмурная. Снаянам раздолье. До какой степени скверно обстоят дела, Суно понял, когда ни одна из них не явилась на зов.

Такое может произойти в двух случаях: если манящие чары недостаточно сильны либо если снаяна так глубоко внедрилась в людские сны, что теперь она полностью находится там и держится за свое зыбкое королевство мертвой хваткой, словно у нее сотня крючочков и тысяча присосок. Чтобы совершить экзорцизм, необходимо встретиться с ней лицом к лицу, а для этого нужно, чтобы на тот момент все ее жертвы бодрствовали, тогда ей негде будет спрятаться. Этот вариант хорош для деревни или уединенного поместья, но не для города с двенадцатитысячным населением. Другой способ – отыскать хищницу в ее родной стихии, и при таком раскладе еще неизвестно, чья возьмет.

Обменявшись мыслевестями с коллегами, Суно через свою волшебную кладовку – зачарованную комнату, из которой он, где бы ни был, мог извлечь любой предмет, – получил все, что требовалось для ворожбы. Стать его «провожатым» согласился один из пострадавших сновидцев, простуженный, осунувшийся, нездорово бледный молодой человек, – тот, чью жизненную энергию высасывает снаяна, постепенно чахнет, и его одолевает всякая телесная хворь.

Они выпили из одной чаши приготовленное Орвехтом зелье и улеглись рядом на кровать, вытащенную на середину гостиничного номера. Вокруг на дощатом полу были начертаны лиловым мелом необходимые символы и насыпаны измельченные сухие травы. Перед обрядом Суно заставил прислугу заклеить все щели, чтобы ингредиенты не сдувало сквозняком.

«Провожатый» неважно себя чувствовал, временами начинал кашлять, после чего шепотом извинялся перед почтенным магом. Потом его пробило на сдавленное хихиканье. Смутившись, пояснил: конфузно ему в кровати с мужчиной.

«Да спи ты, наконец, бестолочь! – с досадой подумал Орвехт. – Я, знаешь ли, тоже лежу здесь не для собственного удовольствия и предпочел бы вместо твоей болезной рожи хорошенькую жену мэра или, еще лучше, мою Зинту».

Сдержался, не сказал вслух. Не из деликатности – из расчета, чтобы не растревожить добровольного помощника еще больше. Жаль, нельзя усыпить его с помощью магии, снаяна почует. Посоветовал флегматичным тоном:

– Попробуйте считать падающие яблоки. Говорят, помогает.

Прошло с полчаса, и «провожатого», хвала богам, одолела дрема. Суно скользнул в туманный омут сновидений вслед за ним.

Ничего оригинального: тусклая улица под условно дневным бесцветным небом, дома по большей части невнятные, без деталей, хотя местами кое-что выделяется – приземистая почта с четырьмя колоннами и помпезной лепниной, рядом с ней желтое пятно вывески «Чай по старинке». Наяву почта и чайная находятся в разных кварталах.

Упрощенная копия реальной Уженды, тоскливая, безлюдная, в серых и бурых тонах. Это был сон «провожатого», в нем господствовал даже не страх – скорее смутное предстраховое состояние, готовящее к тому, что все неминуемо обернется очень плохо, если не прямо сию минуту, то через неопределенное время, и этого никак не избежать, потому что, кроме этого, ничего больше нет. Верный признак того, что к тебе прицепилась снаяна. Или кто-нибудь еще, кто питается чужой силой через сны.

«Провожатый» может до утра блуждать по своему унылому городу. Он забыл, где он и кто он, и не понимает, что спит. На разумные реакции он сейчас не способен. Обычное состояние для заурядного неподготовленного сновидца – если б дело обстояло иначе, он не стал бы жертвой снаяны. Свою задачу парень выполнил: привел Орвехта в ту область, откуда можно взять след, дальше его содействие не требуется.

Суно был экзорцистом и дознавателем, в придачу весьма неплохим боевым магом, на сновидениях он не специализировался, но обладал в этой области достаточными для своей работы познаниями. Сейчас любопытные детали и непроясненные теоретические вопросы побоку, главное – добраться до хищницы.

Приглушенный, вкрадчивый, исподволь выматывающий душу страх. У него есть источник. Определив направление, Орвехт двинулся в ту сторону через чужие сны. Прогулки такого рода выпадали ему нечасто и требовали обстоятельной подготовки: зелье сложного состава, предварительные заклинания, круг из волшебных символов, который надлежало рисовать зачарованным лиловым мелком, насыпанные вокруг ложа волшебные травы.

Иным магам вспомогательные средства не нужны, но их раз, два и обчелся. Пожалуй, к лучшему, что Орвехт не из их числа, ибо все они слыли до некоторой степени невменяемыми. Возможно, причина в том, что для них нет принципиальной разницы между сном и явью?

…Темноватая закопченная кухня, стены сплошь увешаны полками, на которых громоздятся облезлые кастрюли и стопки грязных тарелок. Кое-где вперемежку с посудой втиснуты куклы. Сидят и смотрят. Самые обыкновенные куклы в платьицах с кружевами и фартучках, но от их присутствия делается не по себе, и с мышиной настойчивостью скребется мысль: «что-то здесь неладно».

Того, кому эта кухня снилась, Орвехт толком не разглядел. Некто почти прозрачный, парализованный безысходностью, оцепенел посреди помещения, и маг, поравнявшись, слегка толкнул его в плечо. Или ее. Не важно. Главное, что после этого кухня исчезла, и обладатель сего безобразия с несказанным облегчением понял, что лежит в своей постели.

…Улица, на которой могут избить. Невзрачные двухэтажные дома, водянисто-серое небо. Предчувствие скверной развязки заполняет окружающее пространство, словно туман или расплывшийся дым. Из-за углов нет-нет, да и выглядывают какие-то люди: высунутся – и тут же спрячутся, и в мутных окошках порой мелькают чьи-то лица. Их много, но они неуловимы. Зато ковыляющий с тростью грузный немолодой господин как на ладони, и спешить из последних сил бесполезно – ноги словно вязнут в трясине. Он обречен, ему от них не уйти.

– И охота вам, почтенный, тратить полуденный отдых на такую дрянь? – нагнав его, обронил маг. – Лучше просыпайтесь да выпейте рюмочку красного вина.

– А?.. – Господин растерянно моргнул. – Мне можно проснуться?..

И исчез. Вместе с улицей.

…Коляска с откинутым верхом катит по неширокой мостовой. По обе стороны от булыжной полосы – свинцовая водная хлябь, охваченная не сильным, но угрожающим волнением. Дорога уходит через это пустое зыбкое пространство к горизонту, который теряется в кисее тумана. Запряженная в экипаж лошадь выглядит так, словно ее частично стерли ластиком: схематичный круп с хвостом, а больше ничего нет.

Пассажирка молода и недурна собой, хотя в той жизни, которая наяву, ей, возможно, за восемьдесят. Одета по давней моде: пышный гофрированный воротник сейчас увидишь только на картинах портретистов, стяжавших славу еще до того, как Суно Орвехт появился на свет. Ей страшно, и этот страх так же огромен, как раскинувшаяся вокруг водная ширь.

Тому, что рядом с ней на сиденье возник, откуда ни возьмись, еще один пассажир, она ничуть не удивилась. Кто же станет удивляться во сне? Спящий знает, что произойти может все, что угодно, и принимает это как должное.

– Сударыня, почему бы вам отсюда не выпрыгнуть? – осведомился Орвехт. – Полагаю, тогда сразу проснетесь.

– Вы так думаете?

Испуганные светло-серые глаза. Лицо как будто нарисовано на белом шелке.

– Я в этом уверен. Вы попробуйте.

Она привстала, оперлась затянутой в перчатку тонкой рукой о лакированную дверцу и, бросив на него еще один взгляд, легко перемахнула через край. И вот уже нет ни старомодно элегантной женщины, ни экипажа, ни водяной бездны.

…Речной берег под нависающим туманным пологом завален кучами прошлогодней листвы. Деревья не видны, но подразумеваются – обычный для сновидений фокус. Скверное место: под раскисшей побурелой листвой прячутся топляны. Они похожи на лошадей, но покрыты зеленой чешуей, вместо грив и хвостов у них водоросли, а вытянутую морду топляна можно принять за осклизлую корягу с торчащими сучьями. На нескольких расчищенных участках нарисованы на сыром песке их изображения, словно карандашом, со штриховкой, что в реальности было бы невозможно. Картинки точь-в-точь как в академическом издании «Большой энциклопедии волшебного народца».

Суно хмыкнул: по крайней мере, ясно, где очередной сновидец разжился своим кошмаром.

На виду только предупреждающие об опасности рисунки, самих топлянов не видно, но они тут есть: зарылись в темную массу, затаились, в любой момент могут выскочить с трубным ревом и растерзать того, кто забрел на их лежбище. Предчувствие ужасной развязки растворено в тумане, оседает холодными капельками на коже, шуршит под ногами вместе с гниющей листвой. Хочется закричать, но воздух до того душный и вязкий, что крик глохнет в горле. Когда тебя начнут рвать в кровавые клочья, никто не услышит.

– Молодой человек, – обратился Суно к нескладному встрепанному существу, которое, очевидно, было первопричиной этого ужаса. – Ваше сновидение грешит против научных фактов: топляны подстерегают добычу в воде, а если выходят на берег, то не закапываются в подножный мусор. Просыпайтесь-ка да освежите в памяти то, что вы о них читали.

Не сработало. Парень влип, как муха в паутину. Мимоходом его из этого сна не вышвырнешь. Возможно, Орвехт сумел бы в конце концов его разбудить, но не стал тратить время и силы на пустую благотворительность: он пришел сюда не за этим.

Чем дальше, тем хуже. Чехарда картинок – тягостных, нелепых, отвратительных, бессмысленных, многозначительных… Объединял их вытесняющий все остальные эмоции страх, который по мере приближения к цели усиливался, словно запах или концентрация ядовитого дыма.

Суно защищали заклинания, начертанные на полу вокруг кровати, и особая смесь магических трав, насыпанных поверх этих символов. То и другое берегло его жизненную энергию, отделяло свое от чужого, препятствовало наведению чар и помогало оставаться вне игры. Если снаяна втянет тебя в игру – ты пропал. Опомниться не успеешь, как начнешь искать топлянов под кучками прошлогодней листвы, цепенея от ужаса: а вдруг они и впрямь там найдутся?

Важное правило: не умаляя ни опасности, ни значения того, что происходит в таком сне, в то же время надо принять априори, что все это не всерьез, чепуха несусветная, и непоколебимо на том стоять. Ты наблюдаешь за сотканными снаяной наваждениями со стороны, ты в это не играешь.

…Чья-то спальня. Возможно, точь-в-точь такая, как в жизни, не имеет значения. Большое окно в каменной стене – без переплета, но при этом застекленное, обычная для сновидения вольность. В вершину стрельчатой арки вмонтирован оберег, испускающий слабое прерывистое мерцание. Наяву такие артефакты не светятся, но здесь – другое дело. Надо понимать, оберег у сновидца просроченный.

Старая каменная кладка местами расплывается серым туманом, не так уж она и надежна, а за окном господствует текучий цветной хаос. Небо слоистое: все оттенки синего, сумеречно-белый, немного фиолетового, розового, желтого, и чем дольше вглядываешься в эту взбаламученную грозовую круговерть, тем отчетливее понимаешь, что деваться некуда.

Суно отметил это чувство обреченности, как верный признак того, что снаяна близко. Эмоция принадлежала хозяину сна – вот он стоит, неспособный сопротивляться надвигающейся оттуда жути, как будто прирос к полу – однако пришлый маг ощущал ее так же явственно, как видел образы, из которых соткался чужой кошмар. Правда, в его восприятии присутствовала изрядная доля отстраненности: «страшно, но не мне».

В глубине разноцветного небесного водоворота, там, где сиреневое с кровавой примесью пятно граничило с разлившимся облачным молоком и бледной лазурью, появилась точка, через секунду увеличившаяся до размеров просяного зернышка, и за ней что-то тянулось, как нитка за иголкой. Еще мгновение, и Орвехт смог ее рассмотреть.

Снаяна была прекрасна. Как будто искусный ваятель вылепил ее из тронутого синевой вечернего снега: чеканно-безупречные черты лица, изящные ключицы, большие налитые груди, стройный стан, гармонично округлые бедра… А дальше – ничего антропоморфного, ниже бедер соблазнительное женское тело переходило в чудовищный хвост. Впрочем, последний напоминал не столько огромную змею, сколько скрученный из облаков жгут или смерч, и конца ему не было видно – он плыл по воздуху следом за снаяной, извивался, теряясь в недрах тревожного разноцветного неба.

Ее волосы цвета сгустившихся сумерек колыхались вокруг алебастрового лица, словно у русалки под водой, а глаза были белые, как у статуи, без зрачков и без радужки, тем не менее она смотрела прямо на мага. Подлетев к оконному проему, она надавила ладонью на стекло. Оберег наверху суматошно замигал.

Плохи дела. Судя по размерам «хвоста», который уходил в бесконечность, эта жадная до человеческого страха тварь проникла в сны великого множества горожан, тянет у них жизненную силу, и все ей мало.

Орвехт ударил заранее приготовленным заклятьем. Снаяна отпрянула, по облачному хвосту прокатилось содрогание. Она рванулась назад, но как будто прилипла, заклятье не позволяло ей сбежать. Впрочем, для мага это еще не означало победы. Это все равно, как если бы тебе на крючок попалась рыбина размером с быка – запросто может выдернуть из лодки и утащить на дно.

Состязание «чья перетянет» заняло то ли секунды, показавшиеся Орвехту целым часом, то ли час, раздробившийся на сумасшедшие мгновения, осколки брызнувшего вдребезги оконного стекла, пляшущие цветные пятна, вспышки издыхающего оберега, облачные клочья и хлещущие по лицу снежно-синие волосы, жгучие, как стрекательные клетки ядовитой медузы.

Кончилось тем, что маг и его противница вывалились из сна в гостиничный номер с кроватью, меловым кругом и пасмурным окном в заиндевелом переплете. В мире яви снаяна выглядела как сотканное из зыбкого тумана подобие женщины – ничего угрожающего, дуновением сквозняка унесет, и никакого хвоста-смерча.

Когда Орвехт пустил в ход заклинание экзорцизма, она исчезла, меланхолично вздохнув напоследок. Убить снаяну крайне трудно, лучше не пытайся: десять потов сойдет, а результат сомнительный. Зато ее можно изгнать в Хиалу. Впрочем, проблуждав там какое-то время, она все равно просочится через сны обратно в мир людей.

В Уженде обитало еще несколько снаян, но те были не так сильны, как первая. Выдворив их из города, Суно отбыл восвояси, больше всего радуясь возможности отоспаться в поезде.

В последнее время – посвященные в курсе, после какого события, а непосвященным об этом знать ни к чему, – ларвезийские поезда развивали вдвое меньшую, чем раньше, скорость. Впрочем, такая картина наблюдалась во всем просвещенном мире. Поезда приводит в движение сила специальных артефактов, которые надо регулярно заряжать, а с этим нынче не так вольготно, как до пресловутого события. Хотя и не так плохо, как прогнозировали пессимисты: железные дороги по-прежнему функционируют, и на том спасибо.

В вагоне первого класса было натоплено, однако Суно нет-нет, да и начинал зябнуть: слишком много сил потратил в Уженде, а до этого в нескольких предыдущих командировках, и практически без передышек, не считая дороги. Хорошо бы в ближайшее два-три дня безвылазно сидеть дома у камина, читать в свое удовольствие и пить горячий шоколад, сваренный матушкой Симендой, но для мага Светлейшей Ложи это по нынешним временам непозволительная роскошь.

Проснувшись незадолго до столицы, он получил мыслевесть от Шеро Крелдона, с месяц назад из Тайного Круга Охранителей Безопасности переведенного в Малый Тайный Круг Охранителей Безопасности. Те, кого прежде называли «ущербными магами», с недавних пор пошли в рост. Орвехту тоже перепало: оклад денежного содержания существенно увеличили. Архимаги опасались заговора и посему лояльных коллег прикармливали, не скупясь. Впрочем, Суно полагал, что заговора и переворота все равно не миновать, вопрос времени.

Старинный приятель и начальник велел ему прямо с вокзала ехать в резиденцию Ложи, посулив три новости – хорошую, плохую и интересную. Ну-ну. Неужто смена власти уже состоялась? Главным препятствием для этого были магические клятвы: все ларвезийские волшебники присягали на верность Сокровенному Кругу. Проблема заковыристая, но разрешимая. Если с помощью непреодолимых доводов убедить большую часть архимагов уйти в отставку (что, честно говоря, маловероятно) либо же найти «звездную соль» – редчайшее волшебное вещество, освобождающее от любой клятвы, для чего надо насыпать щепотку себе на ладонь и произнести оную клятву задом наперед… Главное – не посягать на систему. Светлейшие маги обязуются не злоумышлять против Сокровенного Круга, но кто сказал, что Сокровенный Круг не может поменять свой состав? Вот тут-то и кроется лазейка для заговорщиков. Если с переворотом дело выгорит, рядовые маги Ложи будут связаны все той же присягой, но уже по отношению к новым представителям верховного органа власти. Присяге без разницы.

Размышляя об этом, Орвехт застегнул подбитое мехом зимнее пальто. За окном неторопливо плыли кирпичные склады с белыми от снега крышами.

Шляпа у него была из толстого фетра, с двумя пришитыми снизу к полям шерстяными куштонами, которые защищали от холода уши и для пущего тепла обматывались вокруг шеи наподобие шарфа. Обычно ему хватало капюшона, но сейчас он подчистую вымотался и лишней силы на самосогревание не осталось, поэтому надвинул поглубже противопростудный головной убор и тщательно укутал горло.

Зря старался. Когда он, направляясь к экипажам, миновал привокзальную торговую галерею, шляпу с него сбили злодейским ударом, так что она повисла на груди у своего опешившего хозяина.

– Не тот, – констатировал за спиной чей-то голос. Как будто с сожалением.

Позволить себе такую эскападу по отношению к боевому магу, пусть даже смертельно уставшему, – это, знаете ли, чревато. Выставив круговой щит, Суно развернулся к обидчикам – и увидел не валяющих дурака подвыпивших студентов, не обнаглевших уличных бандитов, не «золотых недорослей», которые иной раз хуже последней сволоты из подворотен, а людей положительных и серьезных, своих сослуживцев.

– Добрый день, коллега Орвехт, – с натянутой улыбкой вымолвил долговязый функционер, похожий на рассеянного доброго волшебника из детской книжки с картинками.

Его сообщники хранили на лицах казенное выражение. После того, что они только что отмочили, это выглядело довольно-таки несообразно.

– И я рад вас видеть, коллеги, – невозмутимо произнес Суно. – Забористые были грибочки?

– Это не грибочки, – понизив голос, возразил «рассеянный». – Это задание.

– Шляпы с добрых людей сшибать?

– Именно, – он ухмыльнулся с долей неловкости и сотворил чары, защищающие от подслушивания. – Выявляем рыжих. Нынче с утра всеобщий тайный розыск, категория «хоровод».

– Буду признателен, если проинформируете.

«Хоровод» означал, что в операции участвуют все коллеги, состоящие в Большом Внутреннем Круге и выше.

– Если увидите рыжего парня, на вид примерно лет двадцати, среднего роста, глаза карие, черты лица правильные, нос прямой, волосы длинные, волнистые, немедля шлите весточку дежурным. Дальше начальство распорядится, без приказа ничего не предпринимать. Он маг, предположительно изрядной силы. Возможно, ранен. У нас на всякий случай легенда: мол, хотели подшутить над приятелем, обознались, приносим извинения.

Пока собеседник делился подробностями, Орвехт вернул шляпу на голову. В воздухе кружились редкие снежинки, из прорехи в облаках проглядывало бледное с серебряным отливом зимнее солнце, вокруг гомонила привокзальная площадь. Сидевшие под арками старой каменной галереи торговцы, в своих стеганых одежках похожие на тряпичные кочаны, сперва поглядывали на группу мужчин с опаской – началось с фиглярской выходки, не ровен час, подерутся, поломают фанерные прилавки, раскидают по грязному снегу товар, – но потом поняли, что ссоры не будет, и успокоились. Видимо, самостоятельно додумались до вывода, что шляповредители «хотели подшутить над приятелем».

Нанимать экипаж не пришлось, за Орвехтом прислали коляску, а в кабинете у Шеро его ждала чашка кофе двойной крепости. Минувшей весной коллега Тейзург, будь он неладен, презентовал Крелдону в качестве взятки мешок первосортных иномирских зерен для приготовления сего экзотического напитка, и кофе у бережливого мага-безопасника до сих пор не перевелся.

– Итак, сначала хорошая новость, – отхлебнув кофе, Шеро откинулся на спинку вместительного кожаного кресла. – В Аленде по-прежнему есть Кирпичный рынок со всеми его обвесами, фальшивками, помойками, карманниками, подпольными лавочками и уклонистами от уплаты налогов. Славно, не правда ли?

– Славно, – в тон ему согласился Орвехт, пытаясь догадаться, к чему он клонит.

– Плохая новость. Смертница с «ведьминой мясорубкой» добралась до Аленды, миновав все наши проверки и дозоры. У кого-то головы полетят, уж об этом я позабочусь.

– Жертв много?

– Всего одна – она сама, и вот это уже связано с интересной новостью. На Кирпичном рынке едва ли не в последний момент эту дрянь перехватил и обезвредил маг не из наших. Кто такой, откуда прибыл – неизвестно, у нас никаких о нем сведений. Его сейчас разыскивают. Чьи интересы он представляет и до какой степени можно считать его союзником, пока сплошные догадки.

– Рыжий? – хмыкнул Суно.

– Ты уже в курсе?

– Поделились информацией коллеги, от которых я получил по шляпе, едва сойдя с поезда. Как он смог предотвратить активацию «мясорубки»?

– А вот это, пожалуй, самое любопытное. Насколько удалось восстановить картину, никаких артефактов вроде «Болотной патоки» он не использовал. Прямое воздействие.

– Тогда что же это за такое невероятное заклинание? – Орвехту даже спать расхотелось. – Если до сих пор считалось, что «мясорубка» неминуемо срабатывает и при попытке убить носителя, и при соприкосновении с любым противостоящим ей заклятьем…

– Правильно считалось, – кивнул Шеро, довольный тем, что сумел озадачить приятеля. – Заклинаний он тоже не использовал. Мы изучили останки ужасательницы – никаких следов, ни намека.

– Что же он тогда сделал?

– Судя по всему, раскроил «ведьмину мясорубку» с помощью силы в чистом виде, не формируя заклятий. Можешь себе такое представить?

– С трудом. Теоретически предполагается, что это возможно, но чтобы кто-то на практике так работал…

– На Кирпичном рынке его спугнули. Со стороны могло показаться, что парень набросился на тетку ни с того ни с сего. Народ не понял, что это ужасательница, и его начали бить. Из-за этого он не успел довести дело до конца, остаточным импульсом «мясорубки» носительницу разорвало в клочья. Больше никто не пострадал, хотя окружающих забрызгало изрядно. После чего народ испугался, и парню удалось сбежать с места происшествия. Вскоре подоспели наши, но загадочного коллеги уже след простыл. И на душе у меня неспокойно. Оно конечно, этот герой нам помог, но кто его знает, из каких побуждений он действовал. Может, он сам ужасатель, интригует против кого-то из подельников? Версий, как водится, несколько, и каждая сулит свою головную боль. По такому случаю позволим себе еще по чашке кофе?


Улица с домами из желтого и сизого кирпича круто вздымалась к небу, а потом, словно испугавшись высоты, плавно съезжала вниз и вливалась в путаницу остальных кирпичных построек, крытых разноцветной черепицей. Судя по облупленной табличке, это была улица Светлой Победы.

Большинство здешних домов казались заброшенными: он еще издали заметил, что дымков над крышами всего ничего. Из окон глядели дощечки и картонки с корявыми надпиями: «Сдам внаем дешево». Кое-где попадались целые истории в картинках на тему счастливого обретения жилья – для неграмотных.

Он нашел незапертый сарай с кучей хлама в углу и огромным облезлым сундуком, выглядевшим так, словно его откопали на кладбище. Пыль, щепки, лохмотья паутины. Здесь можно переждать до вечера и заодно привести в порядок ушибленное плечо. Так и не вспомнил, кто научил его приемам самоисцеления (был ведь у него учитель!), но зато не забыл, как это делается.

От погони удалось оторваться. Дважды чуть не попался, но оба раза поднимался ветер с секущей снежной крупой, и преследователи отставали.

Он устроился на сундуке, закутавшись в плащ, и едва не лязгал зубами от холода. Сейчас бы к печке или к растопленному камину, а еще лучше – домой. Дом у него в теплых краях – в столице, которая находится в тропическом поясе, там он точно согрелся бы, там всегда тепло… Но это ему скорее всего когда-то приснилось. С холодины еще не о таком размечтаешься.

Вдобавок хотелось есть. Прежде чем пускаться во все тяжкие, надо было купить в трактире пирожков и рассовать по карманам. И захватить термос кофе.

Термос?..

Он повторил про себя непонятное слово, которое оказалось неожиданно хрупким и рассыпалось на ледяные осколки.

Его ищут. Окружающее пространство так и кишит теми, кто вышел на охоту. Да и странно было бы, если б не искали.

Давешний белый пес появился, откуда ни возьмись. Запрыгнул в выстуженный сарай через окно? Как бы там ни было, рядом с ним человек сразу согрелся. Потом собака убежала, но вскоре вернулась с куском жареного мяса в зубах.

– Вот спасибо! Как раз этого мне и не хватало. Если б ты еще мог отвести меня домой…

Сидевший напротив пес глядел честными глазами и вилял хвостом: ясно, что о доме в теплых краях он знать ничего не знает.

Боль в плече постепенно утихала, и то хорошо.

Внезапно он вспомнил, почему его пристанище так называется. Ладно бы всплыло что-нибудь полезное, а то ведь сущая ерунда.

– Раньше эта улица носила нетривиальное имя Горка, но таких Горок в Аленде больше десятка, и после очередной мелкой заварушки с обитателями Хиалы ее официально переименовали в улицу Побежденных Демонов. Оценил? Как обычно, светлейшие маги проявили восхитительную дальновидность. Я бы сильно удивился, если б не нашлось шутников, которые повадились замазывать на табличках первое слово. Еще бы тамошние обыватели не занервничали – кому захочется жить на улице Демонов! Разве что мне, но я, сам понимаешь, другое дело. Власти тогда спохватились и вновь переименовали злополучную Горку, на сей раз в улицу Светлой Победы. Таблички на стенах поменяли, но даже гордое новое название не спасло положения: теперь никто не желает селиться в местечке с дурной репутацией.

Он не помнил лица собеседника, зато как наяву услышал голос – ироничный, богатый оттенками, чуточку снисходительный.

Одно воспоминание потянуло за собой другое:

– Если заглянешь ко мне в гости на бульвар Шляпных Роз, буду безумно рад. Боюсь только, флажок над моей резиденцией тебе не понравится. Ты ведь меня знаешь… Соседи от него тоже не в восторге, но уже притерпелись – а куда им деваться?

Этот разговор состоялся неизвестно где и когда, непонятно с кем, а может, и вовсе приснился, но там прозвучала подсказка: бульвар Шляпных Роз. Надо выяснить, есть ли в городе место с таким названием.

Надвинув капюшон и прикрыв нижнюю часть лица шарфом, он вместе с собакой отправился на разведку. Собака вскоре исчезла. Впрочем, наверняка еще объявится.

В первой же попавшейся чайной он спросил о бульваре Шляпных Роз, который то ли есть, то ли нет. Оказалось, есть. Посоветовали взять наемный экипаж, а то далековато. Отойдя на несколько кварталов, он так и сделал. По дороге думалось: ну, приеду я туда, осмотрюсь, и что дальше?


Вот уже второй день, занимаясь своим нужным лекарским делом во славу Тавше Милосердной, Зинта нет-нет, да и вспоминала странного рыжего парня, который якобы с ней знаком, хотя она его ни разу в жизни не видела. Не могла отделаться от неясного ощущения, будто они и впрямь когда-то встречались. Что-то цепляло в его интонациях, в манере говорить… Хотя быть того не может: такое красивое лицо она бы нипочем не забыла.

Но ведь еще и запах… В детстве Зинту дразнили: с тобой нельзя играть в прятки, ты вместо того, чтобы искать нас по-честному, нюхом учуешь. В ту пору она стеснялась своего чрезмерно тонкого обоняния, зато потом, когда стала лекаркой, оно ей очень помогало и в приготовлении целебных снадобий, и в распознавании болезней. Нередко бывало, что те или иные впечатления для нее сплетались с ароматами. Вот и сейчас голос рыжего парня напоминал о каком-то понравившемся запахе, его-то и нужно определить, тогда она поймет, в чем дело.

Крепкий кофе. Незнакомые цветущие растения. Еще что-то комнатное – непривычное, ни на что не похожее… Сопутствующая запаху картинка наконец-то прояснилась, и Зинта потрясенно ахнула, остановившись посреди тротуара. Едва не налетевший на нее фонарщик с лестницей и бутылью масла не обругал ее только из почтения, потому что признал лекарку под дланью Тавше.

Знакомы они с этим рыжим! Она же в гостях у него побывала за компанию с Эдмаром, когда тот прятал ее в другом мире от инквизиторов Светлейшей Ложи. А лица не видела, потому что хозяин дома был в лечебной маске: незадолго до их визита он получил ранение. Глаза тоже пострадали, и он смотрел на гостей благодаря штуковине, которая называется «визор» – в том мире полным-полно всяких механических чудес. Значит, теперь у него все зажило, даже шрамов не осталось, и зрение вернулось.

Но она-то, она-то хороша, нет бы сразу догадаться! Ее ввел в заблуждение цвет волос. Это сейчас он рыжий, а в прошлую встречу был седой: Эдмар рассказывал, что поседел он на службе, когда у него на глазах погибли люди, которых надо было спасти. А потом не стал восстанавливать, хотя для волшебника такой силы это нетрудно. Как заметил язва Эдмар, он не хочет выглядеть младшим братом своей жены. С виду ему лет двадцать, но на самом деле больше: Стражи не умирают от старости.

А я с ним говорила, как с мальчишкой, виновато подумала лекарка.

Впрочем, главное другое: она и впрямь знает, как его зовут и где он живет. Надо поскорее ему об этом сказать! А потом разобраться, почему он все позабыл и бродит по Аленде, как неприкаянный. Пришел в Сонхи из своего мира, открыв Врата Перехода – это понятно, но что же такое с ним стряслось то ли там, то ли здесь, если всю память отшибло?


Злыдня оказалась неважнецкая. Хмурые волшебники собрали ее руки-ноги-потроха в корзину, конфискованную тут же на рынке для казенных нужд, вытащили из-под прилавка с мочалками закатившуюся туда голову, которую упаковали в отдельный сверток, и все это погрузили в карету с гербом Светлейшей Ложи.

– Маги мяско воровали, мы от голода рыдали, – грустно проворчал Словоплет, теребя пуговицу замызганной малиновой курточки.

– Что ж она оплошала-то? – Дергун досадливо почесал похожий на сизую грушу нос. – Сама себя оприходовала – эка невидаль, а могла бы полрынка нам на жрачку перевести!

– Сплыла наша жрачка, – процедил Золотая Серьга. – Надо разведать, что случилось, да господину доложить. Если мы расскажем что-нибудь интересное, он на нас не прогневается. За работу!

Гнупи шмыгали в толпе, никем не замеченные. Они примчались сюда, когда почуяли, что смерть всех-на-куски вырвалась на волю. Хотя «вырвалась» – чересчур сильно сказано: скорее уж выползла, как издыхающая раздавленная муха из-под кухонной тряпки. Еще до пролома в рыночной ограде не добежали, а уже стало ясно, что праздника не будет. Тощие крухутаки, до поры кружившие в небе в ожидании дармовой поживы, разлетались прочь, понуро взмахивая длинными серо-черными крыльями: что бы ни произошло, они в тот же миг об этом узнают. Гнупи разобрало любопытство, и шайка Вабро отправилась посмотреть, что там у людей за кавардак.

О происшествии судачил весь Кирпичный рынок.

– Опять этот рыжий! – возмутился Шнырь. – Мало ему загубленной крыски, еще и злыдню убил! Она-то ему чем помешала?

– Такому всякий мешает, – подхватил Дергун. – Как нашему господину до всех есть дело, словно цеплючему репью, так же, видать, и этому.

– Пошли! – скомандовал Жмур.

Они всей гурьбой повалили прочь, шустро лавируя в толчее. Никто из людей их не видел, так что поневоле приходилось каждому уступать дорогу. В отместку гнупи гримасничали, передразнивая смертных, да еще изо всех сил топали по слякотному месиву, норовя кого-нибудь забрызгать. А Хумдо Попрыгун и Чун Клешня забежали в трактир «Пляшущий окорок» и наплевали в тарелки посетителям, чем потом похвалялись всю дорогу.

Известно, что, если гнупи плюнет человеку в тарелку или в кружку, тот начнет после этого душевно маяться, поэтому нельзя оставлять на ночь открытую посуду с остатками еды. А если уж оставил – наутро содержимое лучше выбросить, иначе не удивляйся, если все вокруг покажется тебе до того гадким, что глаза бы не смотрели. Правда, избавиться от сей напасти нетрудно: для этого надо всего лишь развеселиться из-за какого-нибудь пустяка.

Шайку охватило злорадно-приподнятое настроение, только Шнырь печалился из-за своей потери, да Вабро размышлял о предстоящем объяснении с господином с такой досадой, словно отведал кушанье, в которое сам же перед этим плюнул.

Они ослушались распоряжений и ввязались в ссору с посторонним, вдобавок упустили тех троих, которым должны были «обеспечить нескучный досуг». Этих смертных зовут Куду, Вабито и Монфу, они давние враги господина и в придачу маги, несмотря на свое нынешнее жалкое состояние. Вот и воспользовались колдовством, чтобы ускользнуть от мучителей и замести следы, пока внимание гнупи было приковано сначала к рыжему, а потом к обманувшей надежды злыдне. Ищи-свищи их теперь по всей Аленде!

За несколько месяцев своей службы гнупи по-настоящему прогневали господина только однажды, и то виноваты были не они. Ох, как господин в тот раз осерчал… Он тогда приказал им заляпать грязно-серой краской особнячок Шаклемонга Незапятнанного, известного в Аленде нравоучителя, написавшего «Размышления и сетования о конфузном происшествии с неким амулетчиком и волшебным зверем куджархом». В своей книжице тот намекал на господина, также замешанного в этой истории, и всяко порицал его за непотребное поведение.

Гнупи это поручение пришлось по нраву: знатная пакость! Они все сделали, как велено, с ухмылками и пересмешками малюя пятна на оштукатуренных стенах под покровом ночи. То-то Незапятнанный разинет рот, когда выйдет утречком на улицу да оглянется на свой домик!

Господин был бледен от злости – можно подумать, это ему дворцовый фасад изгадили. Радужка длинных подведенных глаз недобро сияла расплавленным золотом, а голос походил на змеиное шипение:

– Вы, мерзавцы, хотели сделать как лучше или замыслили угробить мою репутацию? Кто из вас до этого додумался? Вабро, ты?

– До чего – до этого, господин? – рискнул уточнить Жмур.

Додумывался он до многого, потому и верховодил над остальными.

– Кто написал на стене «Шаклемонг придурок» с тремя грамматическими ошибками?

Гнупи нередко жалели о том, что не могут соврать на словах, но сейчас только это их и спасло: господин отлично знал, что их дружное «Не мы!» – истинная правда.

На торцовой стене у Незапятнанного, прямо под оберегом, было выведено углем: «Шаклимонг предурак». Крупными буквами, кривовато, но старательно. Позже выяснилось, что это дело рук амулетчиков Светлейшей Ложи, которые тоже посчитали себя оскорбленными. Уголь они использовали не простой, а заклятый, и уничтожить надпись удалось не сразу.

Шаклемонг делал вид, будто не верит в их причастность, и сообщал всем и каждому, что с неким господином Тейзургом, если вы такого знаете, он больше не здоровается – мол-де не в моих правилах здороваться с теми, кто грамоте не обучен. Вроде бы господин этого так не оставил и все же с ним поквитался, но подробностей гнупи не знали.

Золотая Серьга понимал, что не сможет рассказать ничего, кроме правды, но изложить эту самую правду, если подойти умеючи, можно по-разному, верно? Вот он и обмозговывал интерпретацию «Жестокий рыжий разбойник и мы, от него пострадавшие». Дайте-то боги, чтобы вышло убедительно!


Когда непривычный – а что в таком случае для него привычно? – но довольно удобный экипаж, запряженный парой лошадей, довез его до бульвара Шляпных Роз, уже начинало смеркаться. Над дальними крышами светилось чайной желтизной вечернее небо, по нему ползло в облачную высь множество дымков.

Расплатившись с возницей (с лихвой, судя по изумленно-довольной физиономии парня), он двинулся по улице пешком, озираясь из-под капюшона.

Справа – особняки и дворцы с колоннами, башенками и лепным декором, слева – доходные дома с пестрой мозаикой вывесок и витрин на первых этажах. Посередине бульвар с заснеженными деревьями, там сейчас малолюдно, зато на тротуарах полно фланирующей публики и по мостовой неспешно катят коляски. Фонари через каждые десять шагов – их уже начали зажигать, фонарщики стараются действовать деликатно, чтобы не мешать гуляющим.

Увидев издали здание с флагом, он сразу понял – то самое. Замедлил шаги, настороженно сощурился.

Дымчато-белый двухэтажный дворец. Арочные окна первого этажа обрамлены лепниной, изображающей цветы, раковины, стрекоз и скорпионов. Наверху круговой балкон-галерея, скаты над ним загибаются вверх, и оттуда глядят скульптуры – то ли причудливые звери, то ли демоны. Здание увенчано изящной белой башенкой с флагом на посеребренном шпиле.

Крышу нетронутым пластом покрывал снег, и наблюдателю пришло в голову, что его там нарочно оставили, для красоты. Такой эстет, как хозяин дворца, вполне на это способен.

Они определенно знакомы, но возобновлять знакомство что-то не хочется. Нет, не страх. Было время, боялся, но это в прошлом. Скорее нежелание сложностей, которых однозначно не миновать, если они снова встретятся и тот примется за старое.

Он поморщился под капюшоном, почти оскалился: ага, вот только его фокусов мне сейчас не хватало – в придачу к отшибленной памяти и тому очевидному факту, что я в розыске.

Флаг ему и правда не понравился: зловещая пляска-переплетение синих, фиолетовых, изумрудно-зеленых змеистых узоров на черном поле. Выглядит угрожающе. Зато, пожалуй, честно: сразу видно, что представляет собой обладатель эмблемы. Хотя дело тут не столько в честности, сколько в неистребимой любви к рисовке.

На заднем плане одноэтажные надворные постройки с полуколоннами и арками, как будто вырезанные из слоновой кости. Перед парадным крыльцом фонтан с изваянием: три танцующие нагие девушки, должно быть, молочный мрамор. От тротуара дворец отделяла кованая ограда с воротами для экипажей и узорчатой калиткой.

Заметив на калитке бронзовую табличку, он подошел ближе. Надпись сообщала, что за оградой находится суверенная территория иностранного представительства: «вторжение возбранено законом».

И что дальше? Потянуть за цепочку звонка, попросить доложить о себе (он ведь даже своего имени назвать не сможет!) – или пройти мимо? Не хотелось ему искать помощи здесь, но больше-то идти некуда…

Его раздумья прервал по-юношески задиристый возглас:

– Эй, провинция, чего глаза вылупил? Никогда таких хором не видел?

Рядом засмеялись. Он повернулся и лишь тогда понял, что реплика адресована ему.


Это же самый подлый сволочизм, если тебя приворожили к одной наипервейшей на свете сволочи, а женят на другой сволочи! Когда Дирвен Кориц, набравшись смелости, высказал это соображение учителю Орвехту, тот хмыкнул и невозмутимо посоветовал найти в текущей ситуации что-нибудь хорошее: «Можешь порадоваться хотя бы тому факту, что тебя ждет брачный союз с Глодией, а не вышеупомянутый альтернативный вариант».

Все бы им зубоскалить… Если бы Дирвена заставляли жениться одни архимаги Ложи, он бы уперся насмерть – или никакой Глодии, или зарежусь, останетесь тогда без первого амулетчика – но ведь и мама туда же! Они тихой сапой перетянули ее на свою сторону, а Дирвен обещал, что больше не будет ее расстраивать. И так натерпелась.

После того как их разлучили, ее увели пшоры – подземный народец, который крадет людей и заставляет их работать у себя в пещерах, да еще кровь потихоньку высасывает, и люди там прозябают, словно измученные бледные тени, пока не умрут. Дирвен не знал, что она угодила к этим тварям. Он тогда сбежал из Овдабы и встретил учителя Орвехта, который привез его в Ларвезу, а потом он стал боевым амулетчиком Светлейшей Ложи, но о маме не забывал – решил, что рано или поздно вернется за ней и заберет с собой. Что ж, это «рано или поздно» наступило, когда его похитили овдейские тайные службы – спохватились, придурки! Из застенков он выбрался и маму все-таки спас. Теперь они опять вместе, вдали от Овдабы с ее дурацкими законами, и все бы хорошо, но мама тоже хочет, чтобы он женился на Глодии.

Старичье из Сокровенного Круга ей голову заморочило: мол-де как будет распрекрасно, если сынок ваш остепенится, а для этого ему кто нужен? – правильно, разумная жена! Ради такой перспективы они даже раскошелиться готовы. Ну, то есть удерживать в казну жалованье Дирвена не целиком, как сейчас, а только три четверти. Однако отдавать деньги будут не ему, а новоиспеченной госпоже Кориц, после свадьбы. По этому поводу все радовались, хотя было бы чему. Сплошная засада.

Свободный вечер Дирвен лучше бы провел в трактире с ребятами, но Глодия и ее сестрица Салинса потащили его гулять на бульвар Шляпных Роз: там все светское общество друг перед дружкой дефилирует, а мы чем хуже?

Честно говоря, семейство Глодии к светскому обществу имело такое же отношение, как индюк к арифметике. Кузина учителя Орвехта, который был внебрачным сыном аристократа и крестьянки, минувшим летом приехала в Аленду пристраивать замуж подросших дочек. Поскольку ее двоюродный брат – уважаемый маг, их сословная принадлежность не играла определяющей роли: из деревни, зато с недурными связями. Во всяком случае, для Дирвена эту партию сочли подходящей.

Зато сам Дирвен так не считал. Она же некрасивая! Остроносая, тонкогубая, глаза-щелки, жидкие волосы невнятного буровато-мышиного цвета. Вылитая мамаша. И сестра у нее такая же – выбирай между чесноком и луком. Зато характер так и прет, на лбу написано: «Мой суженый будет подкаблучником». Она уже сейчас норовит командовать.

Глодия с надменным видом плыла рядом с Дирвеном, цепко ухватив его под руку. На ней был зимний наряд невесты: крытая серебряной парчой шубка с опушкой из белого меха, белая меховая шапочка со спускающимися на лоб жемчужными подвесками. Так одеваются девицы, у которых скоро свадьба, вот она, мерзавка, и выставляет себя напоказ. Салинса была одета попроще, но с алендийским шиком – можно принять за знатную барышню, пока не брякнет что-нибудь по-простецки.

Их наставница, госпожа Армила, ехала вдоль тротуара в открытой коляске. Встречные с ней раскланивались, в особенности мужчины зрелых и преклонных лет. Алые губы, черные брови, набеленное лицо – «писаная красавица» в истинном смысле слова. Она уже пожилая, но благодаря искусному макияжу этого не поймешь, пока вблизи не рассмотришь. Носит алое и черное, а за поясом у нее всегда торчит хлыст с рукояткой из слоновой кости.

Поговаривали, что в свое время она была самой дорогой в Аленде дамой полусвета, а теперь учит молодых девиц – хорошим манерам и неизвестно чему еще. Дирвену не хотелось думать о том, чему она могла научить Глодию и Салинсу, всякие страсти-мордасти в голову лезли.

Следом за первым амулетчиком Светлейшей Ложи валила его свита. Полтора десятка парней, иногда с ним ходило и больше – одни на заданиях, другие свободны. Вдобавок четверо охранников, но эти на службе, другое дело – его компания.

Вначале Дирвен был гордым одиночкой: ни в школе амулетчиков, ни потом, когда он начал выполнять задания Ложи, приятелей у него не завелось. Среди амулетчиков он сильнейший, все остальные против него слабаки, и он не старался делать вид, будто это не так. Его не любили, про него рассказывали анекдоты и сплетничали, но связываться остерегались: для него же пара пустяков взять под контроль чужие амулеты – и что тогда станешь делать?

Ему было наплевать на их отношение, и он решил, что ни в ком не нуждается, хотя в глубине души порой завидовал тем, кто собирался вместе, перешучивался, угощал друг друга пивом… А потом его умыкнули овдейцы, и из подвалов министерства благоденствия его вытащил демон-должник – Серебряный Лис, которого Дирвен вместе с Самой Распоследней Сволочью освободил из тысячелетней каменной ловушки.

Пока прятались, Лис травил байки, в том числе рассказал, что у каждого князя Хиалы непременно есть свита из демонов помельче – подлиз и прихлебателей, которые состоят под его покровительством, бегают по его поручениям и всегда тут как тут, если их повелителю что-нибудь понадобится. Дирвену это запало в душу, но всерьез призадумался он над этим уже после возвращения в Ларвезу. И в самом деле, чем он хуже того же Лиса?..

Вскоре подвернулся случай. Придурки из числа его недоброжелателей выдрючивались перед тремя новичками, окончившими школу в этом году. Дирвен мог бы пройти мимо – его бы задирать не стали, тягаться в открытую с первым никто не рискнет, себе дороже, – но вместо этого остановился и небрежно процедил:

– Да что вы, парни, глазами хлопаете? Вот как это делается!

И три новомодных берета с кисточками, «приклеенных» к стене выше человеческого роста, свалились на газон.

– Забирайте свое имущество, – усмехнулся заступник, едва удостоив шутников презрительным взглядом.

Все участники инцидента пребывали в ступоре. Никогда еще Дирвен Кориц, сильнейший амулетчик Ложи, не влезал ни с того ни с сего в чужой конфликт.

– Знатно… – с благодарностью пробормотал один из новичков, отряхивая со своего многострадального берета приставшие травинки.

– Ха, ерунда! Они всего-то использовали одновременно «Тягло» и «Длинную руку» – задействовали два амулета в связке, ничего особенного. Разбить такую комбинацию можно запросто несколькими способами, вы тоже так можете. Если угостите пивом, покажу, как это делается. Приходите сегодня после ужина на мою тренировочную площадку.

Вечером его услали на задание, и он уже решил, что хитрый план сорвался, но они пришли на следующий день. Восхищенные, готовые ловить каждое его слово. А потом привели своих приятелей, а потом к ним прибился кое-кто из амулетчиков постарше…

Архимаги нарадоваться не могли: Дирвен Кориц начал делиться опытом с товарищами! Работа с амулетами подчинена определенным правилам и включает в себя набор приемов, этому учат в школе амулетчиков, но, кроме того, есть множество нюансов, возможностей, взаимосвязей, которые надо чувствовать – как в музыке, где обладатель абсолютного слуха уловит намного больше, чем рядовой слушатель. По части амулетов Дирвен был наделен не только немереной силой, но еще и «абсолютным восприятием», и кое-что из этой области он мог объяснить и показать другим.

Спустя некоторое время он стал вожаком довольно большой компании. Это оказалось даже лучше, чем он думал. Жалованье у него еще с весны по-сволочному удерживали ради возмещения ущерба после инцидента с куджархом, но парни всегда готовы поить его пивом, платить за него в увеселительных заведениях, безвозвратно одалживать мелкие суммы денег. И вовсе он не нахлебничает: его подсказки позволяют им эффективней действовать на заданиях, а кому-то, может, и жизнь не раз спасали.

Парни отомстили за него Шаклемонгу Незапятнанному, который в своем пасквиле прошелся насчет той гнусной истории с куджархом и Самой Главной Сволочью. Прокрались безлунной ночью и написали на стене «Шаклемонг придурок» – так, чтобы с улицы было видно. А Шаклемонг подумал на мерзавца Эдмара, который той же ночью из тех же соображений уделал его жилище каким-то магическим способом. По рассказам, наутро картинка была что надо, как будто домишко сверху донизу облили помоями, да еще с надписью, которой парни до сих пор гордились!

Насчет нынешнего вечера жених с невестой поладили на том, что вначале будет совместная прогулка, потом Глодия и Салинса поедут кататься с госпожой Армилой, а Дирвен прошвырнется по городу с приятелями. И всем хорошо, правда же? Но на бульваре Шляпных Роз на него напало мрачное настроение. Вот он – дворец бесконечно подлой сволочи, к которой Дирвен, стыдно сказать, приворожен, а в локоть мертвой хваткой вцепилась Глодия, и никакого просвета в этом кромешном сволочизме…

Эдмар силком скормил Дирвену пирожок с приворотным зельем, после того как Дирвен попытался угостить его пирожками с крысиным ядом, чтобы поквитаться за ту паскудную историю с куджархом. Маги Ложи так и не смогли снять с первого амулетчика приворот и в конце концов махнули рукой – мол, как-нибудь перетерпишь. И что ему теперь делать?!

Дирвен угрюмо глядел на дворец Тейзурга: засадить бы туда каменной глыбой из самой большой амулетной катапульты, да так, чтобы снесло дурацкую башенку с флагом… Уж он бы не промазал! А раз нельзя прямо сейчас это сделать, хорошо бы сорвать злость на каком-нибудь другом придурке. Вокруг полно гуляющих, но если он первый затеет ссору с представителем высшего общества или с почтенным чиновником, неприятностей не оберешься.

Подходящего придурка – ну, прямо как на заказ! – Дирвен заметил, когда их процессия поравнялась с оградой ненавистного дворца. Какой-то парень в плаще с капюшоном стоял столбом на тротуаре и глазел через решетку на выкрутасное сволочное здание.

Одежда не форменная, и ничего общего со столичной модой. Серый плащ с рукавами, длинный, просторный – такой сойдет скорее для путешествий, чем для прогулок по городским бульварам. Все остальное тоже выглядело неброско. Ясное дело, провинциальный наивняк прикатил в Аленду – может, впервые в жизни. Под низко нахлобученным капюшоном можно было разглядеть точеный профиль. Ага, еще и рожа смазливая, с неприязнью отметил Дирвен. Чего он, интересно, тут ошивается?

Судя по одежке, парень был не из тех, за кого можно получить выволочку от начальства. И в то же время не обтрепанный доходяга, у которого пальцы зябнут в драных перчатках и башмаки просят каши – к такому Дирвен не стал бы цепляться: во-первых, не стоит гневить Тавше Милосердную, а во-вторых, он же не какая-нибудь там сволота. Этот явно не из бедняков: все у него пошито из добротной ткани, и сапоги хорошие, так что можно поглумиться, не уронив своего достоинства.

– Эй, провинция, чего глаза вылупил? Никогда таких хором не видел?

Верная свита засмеялась, Глодия с Салинсой тоже захихикали.

До приезжего болвана не враз дошло, что обращаются к нему. И до Дирвена тоже кое-что дошло с задержкой… Вот проклятье, это маг! Амулеты не сразу предупредили о волшебстве, словно в первый момент что-то сбило их с толку.

Парень медленно, словно очнувшись от забытья, повернулся, в тени капюшона блеснули темные глаза.

– А тебе никогда не били рожу за наглость?

Огрызнулся, словно на ровню – значит, маг плевого уровня или студент Академии. Кто-нибудь рангом повыше разорался бы насчет субординации. Видно, что молодой, если и старше Дирвена, то не намного. Сам виноват, что оделся по-простецки, да еще ошивается возле дворца Самой Главной Сволочи. Понятно, что не соглядатай Ложи, те не торчат на виду.

– Тебе, что ли, свидание тут назначено? – презрительно фыркнул первый амулетчик. – Что ж ты цветочков по дороге не прикупил?

– А ты и без цветочков выглядишь дураком.

Смотрел он так, словно того и гляди врежет.

– Думаешь, провинция, я тебе не наваляю?

– Рискнешь попробовать?

В груди у Дирвена словно пружина распрямилась: драка – это куда лучше, чем Глодия и Салинса с их горластой мамашей, Самая Главная Сволочь со своими ухмылками, придирчивые и скаредные архимаги… Его, конечно, за это отчитают, ну да наплевать.

Девицы повисли на нем с двух сторон, но он вывернулся и отпихнул их. Швырнул на руки парням подбитую мехом куртку, а этот придурок даже плащ не сбросил и капюшон не откинул. Ладно, ему же хуже.

Охрана первого амулетчика проснулась и встряла: воспрещается. Он возразил, что если без магии и без оружия, только на кулаках – тогда можно. Противник на это условие согласился. Дирвен пренебрежительно фыркнул: сразу видно, что маг он слабосильный, плюнь да разотри.

Парни окружили их кольцом. Глодия и Салинса забрались в коляску к госпоже Армиле, чтобы смотреть сверху, у всех трех зрительниц возбужденно раздувались ноздри и горели глаза. К толпе начали подтягиваться зеваки, а в меркнущем пасмурном небе, слегка подсвеченном бледноватой желтизной первых фонарей, замаячил силуэт крухутака.

Четверо охранников выдвинулись вперед: они будут начеку и не допустят членовредительства – вернее, пресекут любую попытку причинить вред их подопечному, так что у Дирвена преимущество. Но это справедливо: лучший амулетчик Светлейшей Ложи против ерундового мага – все равно что принц крови против какого-нибудь задрипанного баронишки. Придурок сам напросился.

– Ну, держись, провинция! – зло усмехнулся Дирвен.


Когда гнупи явились пред очи господина, тот едва встал с постели и пил свой «утренний кофе», хотя для почтенных людей время близилось к ужину. Ему прислуживали две сурийские наложницы. У одной роскошные иссиня-черные волосы были заплетены в косу, перевитую золотыми лентами, у другой уложены в высокую прическу, украшенную шпильками с золотыми птицами.

Вначале необразованные смертные девки до визга пугались гнупи, но скоро привыкли и осмелели, уверившись в том, что без дозволения господина подневольный народец даже глянуть на них лишний раз не посмеет. Самое обидное, что так оно и было. Впрочем, сейчас наложницы визитеров не видели, только слышали их голоса.

– Господин, у нас беда приключилась, – льстиво-озабоченным тоном сообщил Вабро, не поднимая склоненной головы.

Повисла пауза.

– Хм… Итак?

– Очень огорчительная беда…

Жмур мялся, «толок кисель в ступе»: по дороге так и не придумал, как рассказать обо всем, что случилось, не навлекши на себя гнев мага.

Новую затянувшуюся паузу нарушил горестный вопль Шныря:

– Крыска моя пропала! Была и нету, ворюга ее на крышу закинул, а ворона – хвать! Господин, защитите сиротинушек, а то нет у меня больше крыски, ворона склевала…

– Это и есть ваша огорчительная беда? – осведомился господин Тейзург с искренним изумлением, хотя ему привычней было комедию ломать, словно актеру на подмостках. – Вы, мерзавцы, понимаете, что мое время бесценно?

Гнупи съежились и закивали, один Шнырь запальчиво возразил:

– Моя крыска тоже бесценна, а он ее назад не отдал!

– Хвала сонхийским богам. Если это та дохлая крыса, которая торчала у тебя из-за пазухи вчера вечером, она уже начала разлагаться. Эпидемия в мои ближайшие планы не входит, так что нечего разносить заразу, не говоря уж о вони.

– Своя добыча всегда хорошо пахнет, – тихонько, но упрямо пробормотал Шнырь ходовое у гнупи присловье.

Как известно, опасная для людей зараза волшебный народец не берет.

– Не серчайте, господин, но крыску-то он отнял, потому что нас увидел. – Золотая Серьга наконец сообразил, как повернуть разговор, чтобы не схлопотать. – Ваши чары сильны, и для всех прочих мы были невидимками, как вы и посулили, а этот рыжий, и откуда он только взялся на наши головушки, сразу нас углядел, вот в чем состоит беда. А мы поначалу шибко удивились, не знаючи, как действовать.

– Идет он мимо помойки, видит – мы, и полез крыску отнимать! – подхватил Шнырь. – Верно Словоплет сочинил, злой ворюга-крысокрад всякого обидеть рад!

– А вот это уже интересно, – задумчиво произнес господин, махнув рукой своим полюбовницам, чтобы те удалились. – Вабро, сделай одолжение, расскажи в подробностях, что случилось и что это был за супостат?

– Мы, господин, ваше повеление выполняли, донимали тех негодяев, на которых вы гневаетесь. Было это на помойке за Кирпичным рынком, и вдруг подваливает этот маг и говорит, мол-де оставьте их в покое. Мы, известное дело, давай возражать, а он в ответ тоже давай колдовать, да так чудно́ – ни одного заклятья, попросту швырялся силой, как грязью!

– А я в него крыской попал!

– Шнырь не оплошал, попал ему прямо в лоб, чтобы знал рыжий супостат, как воле нашего господина перечить!

– А он подобрал мою крыску и не отдает, зашвырнул на крышу, а ворона тут как тут!

– А в это время на рынок пришла злыдня всех-на-куски, и этот рыжий, как очумелый, кинулся ее убивать. Заколдовал так, что она сама на куски разлетелась, а больше никого не разорвало. У одного смертного, сказывают, ее кишки на шляпе повисли, вот потеха, и этот пентюх как заорет с перепугу – смирная лошадь шарахнулась на прилавок с посудой, все тарелки вдребезги! Маги понабежали-понаехали, давай выяснять, и теперь они по всему городу рыжего негодяя ловят. А наши три нищеброда улизнули, но вы не сердитесь, господин, найдем мы их, пуще прежнего сладкую жизнь им закатим!

Господин слушал доклад Жмура с невозмутимым лицом и одновременно черкал карандашом на салфетке.

– Винимся мы перед вами, господин, не гневайтесь! – перешагнув через гордость, заключил Вабро.

– Это он? – Тейзург показал салфетку с рисунком.

– Он, как есть он!

– Тот самый ворюга!

– Ну, прямо точь-в-точь похож!

– Как вылитый!

Не удовлетворившись этим, маг сделал небрежный жест, и в воздухе мгновенно соткался волшебный портрет.

– Да, да, он! – завопил Шнырь, от полноты чувств погрозив изображению кулаком. – У, ворюга-подлюга…

Остальные поддержали его негодующим хором.

– Сногсшибательно… – процедил господин с непонятной интонацией. – Вы думаете, я удивлен? Ничуть. Мерзавец в своем репертуаре. И заметьте, своих палачей он пожалел, а бедного Шныря с его драгоценной крыской не пожалел…

– То-то и оно, нисколько не пожалел! – поддакнул маленький гнупи.

– И то, что его занесло на помойку, тоже, увы, знакомо. Не в первый раз. Нет бы отправился в Парк Изваяний при храме Кадаха Покровителя Искусств, или на Холм Лягушачьих Галерей, или на Кружевной мост – да мало ли в Аленде очаровательных местечек? Как бы не так, он верен себе, – казалось, каждое слово, произнесенное Тейзургом, сочится ядом. – Довольно давно и не в этом мире ему предстояло любовное свидание – романтическое, изысканно-пряное, сулящее утонченные переживания самой высшей пробы… И что же? Мерзавец малодушно сбежал на местную свалку, где чуть не умер от переохлаждения и жажды. Такой анекдот получился, что хоть смейся, хоть плачь.

– Дамочка-то, которая ждала его на свиданку, небось, ждет и ждет, а хахаль на помойке шастает! – давясь смехом и пихнув локтем в бок Словоплета, вымолвил Чун Клешня. – С дохлыми крысками целуется, как наш Шнырь… Ой, умора! Наверное, дамочка обиделась и другого хахаля себе завела?

– Дамочка, если считать, что сие определение здесь уместно, была безутешна, – произнес господин ледяным тоном.

Гнупи приумолкли, уловив внезапную перемену его настроения.

– Опять мы ему, что ли, что-то опошлили? – испуганно шепнул Словоплет.

– Да поди разбери, – еле слышно отозвался Дергун, на всякий случай втянув голову в плечи.

Поначалу гнупи осмеливались дерзить своему повелителю, но он их быстро от этого отучил.

– Найдите мне этого рыжего, – велел Тейзург. – Приступайте немедленно и позовите всех остальных, пусть тоже ищут. Как найдете – известите меня тотчас, чем бы я ни занимался. Ступайте! Вабро, Шнырь, останьтесь, расскажете мне все еще раз в подробностях.

Господин начал задавать вопросы, по этой части он был въедлив, словно крохобор, пересчитывающий свое добро до последней мелочовки. Приходилось все припоминать и выкладывать без утайки. Впрочем, продолжалось это недолго: дружный топот – и в комнату ввалились Дергун, Клешня, Словоплет и Попрыгун.

– Нашли, господин! Уже нашли! Нам только велите чего – мигом спроворим, оглянуться не успеете!

– Где он?

– Да прямо здесь нашелся! Мы на улицу, а там они с Дирвеном возле самых ваших ворот дерутся, уже и рожи друг дружке до кровищи разбили!

– А вокруг тьма народу собралась, кто полицию поминает – мол, куда смотрят, кто подзуживает…

– Огроменная толпа сбежалась, как на ярмарке, и всего-то в двух шагах за вашими дворцовыми воротами, господин, без всякого страху перед вами!

– И еще, господин, рожи-то у них у всех энти самые – вульгарные, ну как есть вульгарные, нам аж обидно за вас стало!

Тейзург вскочил и ринулся к двери, только плеснули серебристо-лиловые шелка его элегантного домашнего одеяния.

– Помчался, ровно с ведром на пожар, – удовлетворенно заметил вслед Чун Клешня, прислушиваясь к замирающим стремительным шагам. – Уж он им задаст! Он же не любит, когда возле его дома какие-нибудь, как он это называет, вульгарные безобразия творятся. Помните, что было, когда здесь пьяный горланил?

Гнупи осклабились, вспоминая. Вабро угрюмо теребил серьгу, прикидывая, можно ли считать, что гроза миновала.

– Щас он из ворот как выскочит и обоим наваляет, – добавил Клешня с мечтательной разбойничьей ухмылкой.


Не то чтобы ему хотелось сцепиться с этим парнем, но он чувствовал, что нет шансов уйти по-хорошему. Те, кто о нем знает, где-то рядом. Если ввязаться в уличную ссору, преследователи, возможно, решат, что он не тот, кто им нужен.

Заносчивый конопатый юнец, которого звали Дирвен – это можно было заключить из возгласов: «Дирвен, давай! Дирвен, врежь провинции!» – оказался ловким, быстрым и хорошо подготовленным. Хотя не сказать, чтобы он ему в чем-то уступал. Несколько раз друг друга достали. Мелькнула абсурдная надежда, что, может, после пропущенного удара по голове вернется память, иногда же бывает… Но единственным результатом мордобоя стало то, что у него съехал капюшон.

Кто-то крикнул:

– Это рыжий с рынка, берите его! Дирвен, назад!

Дирвен не послушался, мальчишеские светло-зеленые глаза горели злостью и азартом.

Приближение чего-то опасного: как будто надвигается темный смерч, пронизанный фиолетовыми, изумрудными и синими змеящимися взблесками, и он с этим смерчем хорошо знаком… Вперебивку две мысли: «Ну, наконец хоть что-то знакомое!» и «Вот только его здесь не хватало!»

На них набросилось несколько человек: распалившегося Дирвена – оттаскивать, а его – обездвиживать. Действовали профессионально, какой-то магический прием, от которого он не успел защититься, и руки онемели. В тот же момент лязгнула чугунная калитка, и всех вместе как будто закрутило вихрем, так что процедура захвата превратилась в кучу-малу, а потом его рванули за шиворот, проволокли несколько шагов и отпустили. Не устояв на ногах, он уселся в сугроб.

Когда зрение вновь сфокусировалось, он обнаружил, что находится уже по ту сторону литой узорчатой ограды, около фонтана с мраморными девушками.

Длинноволосый парень в роскошном переливчато-лиловом одеянии с орнаментом в виде ветвящихся грибов – тот, кого он на уровне нематериального воспринимал как «темный смерч» – оглянулся через плечо:

– Здесь тебя арестовать не смогут. Все прекрасно, сейчас я их спроважу.

И повернулся к калитке, возле которой остановились преследователи.

– Не сказал бы, что все прекрасно, – пробормотал невольный гость, но этого никто не услышал.

В щеку ткнулся холодный собачий нос: мол, я-то с тобой.

Уже знакомый пес сидел рядом, в ранних белесых сумерках он был одним цветом с сугробами.

– Ты ведь не обыкновенная собака, верно? – шепнул рыжий. – Ты появляешься, когда ветер дует с севера.


Дирвен никак не ожидал, что Самая Главная Сволочь, в изысканных китонских шелках с запретными для простых смертных королевскими поганками, выскочит из своих хором, чтобы лично навалять участникам инцидента. Пусть не собственноручно, а посредством заклинаний, все равно чворкам на смех, потому что не по чину. Тем более, их с провинциалом и так уже начали разнимать набежавшие маги Ложи, которым от остервеневшего Эдмара тоже перепало. Кто согнулся в три погибели, кто едва не угодил под копыта лошади, запряженной в коляску госпожи Армилы… Самого Дирвена отбросило к фонарному столбу.

– Эдмар, ты совсем чокнулся?!

Его вопль остался без ответа.

Тейзург стоял в проеме калитки, загородив дорогу магам, которые порывались зайти во двор.

– Господа, позвольте напомнить о том, что мое скромное жилище – суверенная территория Ляранского княжества, обладающая официально присвоенным статусом дипломатической неприкосновенности, незаконное вторжение влечет за собой служебное расследование и карается штрафом.

Произнесенная надменным тоном бюрократическая фраза возымела действие: функционеры Ложи перестали напирать и на несколько шагов отступили.

– Достопочтенный коллега Тейзург, на вашу территорию забежал человек, которого мы должны задержать, – возразил старший по рангу. – Позвольте нам его забрать.

Недавний противник Дирвена сидел в сугробе и выглядел оглушенным. Вовсе не забежал он туда, Эдмар сам уволок его на свою территорию.

– Вы имеете в виду моего наемника?

– Нам желательно получить от него некоторые объяснения, – сказал маг после заминки, во время которой обменялся мыслевестями с начальством.

– Он работает по найму, так что за все его действия несу ответственность я. – Тейзург говорил учтиво, но с оттенком издевки. – За объяснениями вашему руководству надлежит обратиться ко мне. Я готов внимательно выслушать все жалобы по поводу работы моего боевого мага, а также принять благодарность за то, что он исправил ошибку Светлейшей Ложи, в последний момент уничтожив на Кирпичном рынке ужасательницу, которая намеревалась совершить массовое убийство. Если он при этом отдавил кому-то ногу или побил выставленные на продажу горшки – с претензиями тоже ко мне.

Должно быть, за этим опять последовал спешный обмен мыслевестями, после чего старший из магов сдержанно поклонился.

– Достопочтенный коллега Тейзург, произошло недоразумение, о котором руководство Ложи сожалеет.

Собеседник даже ответным кивком его не удостоил. Повернулся и пошел, калитка сама собой захлопнулась, с чугунных завитков посыпались снежинки. Эдмар помог рыжему наемнику подняться на ноги и сам повел его к крыльцу, вышедшим слугам оставалось только распахнуть перед ними дверь, за которой виднелось залитое светом помещение.

Зеваки расходились. Румяные от холода торговки, продававшие шоколад, леденцы, жевательный табак, вязаные перчатки и книжечки с занятными историями в картинках, бойко сновали в толпе, предлагая свой товар. Каждую из них сопровождал вечерник – мальчишка или девушка с переносным масляным фонарем, пока еще не зажженным. В последнее время Ложа начала экономить на заклинаниях, усиливающих яркость уличного освещения, и спрос на вечерников резко вырос. Без них торговлю вразнос приходилось бы сворачивать сразу после захода солнца.

Глядя на закрывшуюся дверь сволочного дворца, Дирвен сглотнул застрявший в горле комок: он чувствовал себя обманутым и оскорбленным.

– Опять ты перед людьми опозорился! – стесненно и в то же время с долей злорадства проворчала Глодия – она выбралась из коляски и стояла рядом. – Ты подумал, что про тебя люди подумают?

– Я убью этого Эдмара, а потом поимею, а потом опять убью! – уж очень хотелось высказаться, но он процедил это невнятно, чтобы никто не разобрал ни слова.

– Что-что ты сказал?

– Сказал, сама дура! – рявкнул жених и махнул рукой своим приятелям: – Идем отсюда куда-нибудь, где сволочей нет!


В этот раз белый пес надолго не задержался. Дал о себе знать – если что, я тут как тут, только свистни – и рассыпался снежной поземкой. Когда вернулся от ворот хозяин дворца, его уже не было.

– Ты подрался с Дирвеном у меня под окнами, с ума сойти, на такую феерию я не рассчитывал!

Руки все еще частично парализованы. Использованное против него заклятье ударило по нервным центрам. Чувствительность возвращалась, но слишком медленно. Союзник – если это и впрямь союзник – помог ему встать. Сумерки растекались холодным молоком, скрадывая очертания и добавляя в мир зыбкой вечерней хандры.

– Кто такой этот Дирвен?

– Первый амулетчик Светлейшей Ложи. Идем.

Он замешкался: стоит ли принимать приглашение? С одной стороны, за воротами его наверняка арестуют, а с другой…

– Неужели ты меня боишься? – Его спаситель с веселым удивлением приподнял бровь. – Брось. Во-первых, время наших взаимных недоразумений, как ты и сам прекрасно знаешь, давно прошло. Во-вторых, на данный момент ты один из сильнейших в Сонхи боевых магов. В-третьих, Северный Пес не станет докучать своему хозяину мелочной опекой, но того, кто причинит тебе вред, он порвет в клочья, а я, знаешь ли, не безумец, несмотря на мою неоднозначную репутацию.

– Разве я хозяин Повелитель Зимней Бури?

– О, ты употребил старинный оборот, сейчас его не величают этим титулом… В давние времена и не в этой жизни ты был хозяином всей четверки Великих Псов в силу, так сказать, занимаемой должности. Северный до сих пор признает тебя таковым вопреки всем формальностям. В-четвертых, ты ведь уже принял мое приглашение, неужели пойдешь на попятную? И, наконец, в-пятых – ты же у нас видящий! Разве я замышляю что-то враждебное?

Он ощущал какой-то смутный подвох, но не мог определить, в чем этот подвох заключается. Смертельной угрозы нет, и недобрых намерений у собеседника вроде бы нет, но что-то здесь не так… Впрочем, разве у него есть другие варианты?

Внутри сияли магические лампы – лилии, пауки и морские звезды из переливчато-льдистого хрусталя. На капителях нефритовых колонн среди лиственного орнамента притаились искусно вырезанные из зеленоватого камня насекомые и охотящиеся на них хамелеоны. Кран умывальника в роскошной туалетной комнате был сделан в виде золотой змеи с рельефной чешуей и разинутой пастью.

– Так в Аленде все-таки есть горячая вода?

Это его приятно удивило. Даже тот факт, что лицо разбито в кровь, перед этим замечательным открытием отодвинулся на второй план.

– У меня – есть, – ухмыльнулся собеседник, которого он сейчас видел позади себя в зеркале. – Когда я дома, я сам ее грею для хозяйственных нужд с помощью заклинания. В мое отсутствие прислуга управляется традиционным способом, за этой стенкой у нас медный бак и печка. Водопровод здесь, увы, только холодный. Впрочем, и на том спасибо. Повар уже приступил к священнодействию, а пока – по чашке кофе?

– У тебя даже кофе найдется? А то мне уже объяснили, сколько он тут стоит…

– У меня найдется все, что пожелаешь.

Небольшая комната с мягкими креслами и инкрустированным столиком из полированного кварца всех оттенков тумана. Уютный полумрак. По углам серебряные канделябры с волшебными огоньками вместо свечей. Стенные панели светлого дерева покрыты резьбой – папоротники, хвощи, какие-то неведомые оборчатые грибы, и все это сплетается в убаюкивающий хоровод…

Он насторожился, но никакой магии в узорах не обнаружил: всего лишь впечатление от работы гениального резчика.

В арочных нишах лаконичные рисунки на желтоватой бумаге с загнутыми, как у раскатанного свитка, краями: кружащийся в воздухе багряный лист, спаривание черных в алую крапинку насекомых, полосатая рыбина среди красно-бурых водорослей.

В четвертой нише висела серебряная маска. Лицо с пустыми прорезями глаз явно нечеловеческое – и в то же время смутно знакомое.

– Мой портрет, – перехватив его взгляд, пояснил хозяин. – Из прошлой жизни. Иногда предаюсь ностальгии.

«Из прошлой, но похож. Когда же ты, наконец, назовешь меня по имени? А то хотелось бы узнать, как меня зовут…»

Безмолвный слуга поставил на столик поднос с кофейником, сливочником, сахарницей и двумя чашками. Роспись на белоснежном фарфоре изображала тонконогие грибы, напоминающие серое паутинное кружево.

– Китонский фарфор. Помнишь, я тебе о нем рассказывал?

О нелюдской стране Китон, которая находится у подножия Унского хребта в озерном краю, он знал. Однако никаких рассказов на эту тему не помнил. Впрочем, знание должно было откуда-то взяться, верно?

– Красиво, – заметил вслух.

– Ты по-прежнему пьешь кофе с сахаром и сливками? – Легкий оттенок превосходства в тоне собеседника позволял заключить, что сам он предпочитает черный кофе, без всего.

– Наверное, да.

Едва уловимая насмешка во взгляде слегка сощуренных длинных глаз, лиловато-зеленовато-серых: мол, так я и думал.

Гость ощутил раздражение. Этот субъект всегда его невыносимо раздражал. С самой первой встречи: мало того что Вторжение и война, так еще этот бесов демон привязался! Хотя сейчас он уже не демон… Всплыла в памяти ядовитая фраза: «Из нас двоих исчадие Хиалы вроде бы я, а злишься по всякому поводу ты». И вслед за этим накатила дурнота, словно заглянул в пропасть, потому что фраза эта всплыла с такой бездонной глубины, из такой ужасающей дали времен, куда нельзя смотреть без риска для рассудка.

Чуть не расплескал кофе. И, должно быть, переменился в лице, потому что собеседник с тревогой спросил:

– Что с тобой?

– Ничего.

«Я должен вспомнить свое настоящее. Или, на худой конец, обзавестись каким угодно настоящим – чтобы не проваливаться, куда не надо».

– Не тошнит?

– Череп у меня цел, если ты об этом.

В подтверждение своих слов он отхлебнул кофе.

– Может быть сотрясение мозга.

– Если и есть, ничего серьезного.

В течение некоторого времени они играли в молчанку, потом собеседник заметил:

– Можно подумать, ты забыл, как меня зовут.

– Я забыл, как меня зовут. И как тебя – тоже. Не говоря обо всем остальном.

В ответ его оделили участливо-подбадривающим взглядом: мол, не надо волноваться, я с тобой и все под контролем.

– Судя по тому, что я наблюдаю, ситуация далека от истинного трагизма. Ложкой ты пользоваться не разучился – вполне уверенно положил и размешал сахар, уже хорошо. Драться тоже не разучился. Судя по твоим действиям на рынке, все боевые навыки при тебе. Разговариваешь связно, ахинеи не порешь. Не утратил базовых представлений о комфорте – ценишь кофе и горячую воду, тоже радует.

– Я помню, что со мной было вчера, но не помню, что было позавчера и раньше. Там как будто все заметено снегом, и я не могу сквозь него пробиться.

Последняя фраза прозвучала, как та самая ахинея, за отсутствие которой его только что похвалили.

– Похоже на результат колдовства, – задумчиво произнес гостеприимный хозяин. – Выпей еще кофе и расскажи во всех подробностях, что с тобой произошло.

– Может, сначала представишься?

– Потом. Вдруг сам вспомнишь?

Возникло впечатление, что собеседник мухлюет: хочет узнать побольше, придержав до поры свои козыри. Но зачем ему это и в чем тут ловушка?

«Допустим, мне было известно о нем что-то неблаговидное, и он хочет убедиться, что теперь я об этом напрочь забыл?»

Гость молча пил вторую чашку кофе, разглядывая своего визави. Удлиненное, суженное к подбородку лицо обладало несомненным сходством с изящной треугольной маской в нише. Насмешливый рот паяца несколько великоват, зато прямой нос вылеплен безупречно. Глаза подведены, брови выщипаны и тоже подведены, однако за этим сквозило скорее неистребимое актерство, чем присущее мужчинам определенного склада жеманство. Тем более что у него глаза игрока, с которым лучше не связываться. А волосы он выкрасил, надо полагать, ради сходства с флагом, который реет над крышей пресловутого иностранного представительства: иссиня-черный глянец с фиолетовыми и синими прядями. Быть может, ему по роду деятельности так положено?

– Ты дипломат?

– Я глава государства, – небрежно обронил хозяин резиденции. – И в том числе дипломат…

– Какого государства?

– Княжество Лярана. Небольшое, но с интересными экономическими перспективами. Находится в Суринани, в пустыне Олосохар – словно драгоценность, затерянная среди бледно-золотых барханов и Ирбийских скал, похожих то ли на древние руины, то ли на разбитые раковины. Давай сначала о тебе. Расскажи, что ты помнишь.

Не вызывал он доверия. Если б было что скрывать, не стал бы с ним откровенничать… Но в этом никакого смысла: все, что происходило раньше вчерашнего дня, и так скрыто под снегом забвения.

Гость помнил о себе всего ничего, поэтому повествование заняло немного времени.

– Узнаю сонхийских магов! – фыркнул правитель Ляраны. – Так заколдуют, что хоть рыдай, хоть смейся – и при этом запланированного результата все равно не добьются, зато добьются, хм, чего-нибудь другого… Незапланированного и загадочного. Со мной вышла похожая история. Они хотели от меня отделаться и закрыть мне дорогу в Сонхи, а вместо этого, бестолочи этакие, заперли меня здесь на добрый десяток лет. Сам понимаешь, тем хуже для них. Что же касается твоего случая… – Он помолчал, задумчиво разглядывая свои ногти, коротко подрезанные, но покрытые черным лаком с фиолетово-зелеными переливами. – Мне сдается, те, кто это сделал, намеревались лишить тебя знаний и умений по части боевой магии, но получилось у них не ахти что… Хоть ты и позабыл, с какой целью прибыл в Сонхи, сегодня ты сорвал им праздник.

– Кого ты имеешь в виду?

– Ну, не гнупи же. Тех, кто отправил смертницу с «ведьминой мясорубкой» на Кирпичный рынок.

– Гнупи я тоже сорвал праздник… Постой… Я ведь об этом не сказал, откуда ты знаешь?

– От них и знаю. – Длинные насмешливые губы изогнулись в ухмылке. – Паршивцы уже успели нажаловаться, что ты злодейски обидел сиротинушек и отнял крыску.

– Так они подчиняются тебе?! Ты и есть их господин?

– Не вижу смысла отрицать. Еще кофе?

– Зачем ты натравил их на тех больных оборванцев?

– Пардон, маленькая поправка: я натравил их на палачей, которые некогда истязали в моем присутствии дорогого мне человека. Ничего не поделаешь, я злопамятный. – Радужка его глаз изменила цвет, сверкнув хищной желтизной. – Срок давности в данном случае не имеет значения.

– Золотоглазый… Тебя ведь так называют? Или когда-то раньше называли?

– О, смотри-ка, что ты вспомнил! Это мое очень давнее прозвище. Теперь меня зовут Эдмар. Или Тейзург. Второе имя я использую, как фамилию.

– У тебя было еще какое-то имя…

– И не одно, – усмехнулся Эдмар. – Мало ли, что там было в прошлых жизнях и в других мирах, здесь и сейчас это не имеет значения.

Ему, напротив, казалось, что это важно, и он пытался дотянуться до ускользающего воспоминания: словно колючая ядовитая водоросль колышется в толще зеленой воды, и никак ее не схватить… Это видение становилось все более смутным, как будто тебя относит течением в сторону, и вот уже никакого имени, похожего на водоросль, да и сама картинка утратила яркость и осязаемость.

– Теперь твоя очередь кое-что рассказать. Ты знаешь, где я живу?

– Здесь, где же еще? Я уже распорядился, чтобы для тебя приготовили комнаты.

– С какой стати? – Он чуть не поперхнулся кофе.

– Соблюдаю наш договор. – Золотоглазый слегка развел руками, изобразив удивление. – Пусть ты о нем забыл, я не собираюсь пользоваться ситуацией, чтобы выгадать на мелочах. Как твой работодатель, я принял обязательство помимо выплаты гонорара обеспечить тебе стол и кров, а также при необходимости лечение за свой счет.

– Ты – мой работодатель?..

Одно он знал наверняка: видеть этого Эдмара своим работодателем ему хотелось бы в последнюю очередь. Спасибо. Уж лучше в петлю.

– О, у тебя такое выражение лица, словно ты обнаружил у себя в чашке дохлого паука. Или живого, еще того хуже… Позволь полюбопытствовать, в чем дело?

– И я согласился у тебя работать?

– Поскольку ты взял некоторую сумму денег в качестве аванса и прибыл в Аленду, можно заключить, что да. – В глазах у Эдмара, явно наслаждавшегося разговором, плясали бесенята.

«Как меня угораздило?..»

– Польщен, – произнес собеседник светски невозмутимым тоном, словно прочитав его мысли. – Если честно, ты согласился на мое предложение не сразу, и мне стоило немалого труда тебя уговорить. В конце концов ты внял моим доводам, чему я безмерно рад. Полагаю, мне стоит повторить их, чтобы ты вновь принял то же самое решение. И не надо смотреть на меня с таким скептическим прищуром, ты ведь уже приступил к выполнению своей работы.

– Когда?..

– Сегодня, на Кирпичном рынке, когда перехватил убийцу. Тем, кто пытался тебя арестовать, я сказал истинную правду. Давай для начала ты меня выслушаешь. Ты ведь в любой момент можешь разорвать наш контракт и уйти, кто же тебя удержит против воли?

«Вот только идти мне некуда. Обратную дорогу замело снегом».

– Ладно, я слушаю.

Тут же мелькнула мысль, что он совершает ошибку: не стоит слушать Тейзурга, который всегда славился умением кого угодно сбить с толку, да притом не прибегая к магии.

С другой стороны, хорошо бы узнать, что здесь творится. Пусть даже из такого источника.

– Давным-давно в Западной Суринани было княжество Ктарма. Прелестное название «ктарма» на местном наречии значит «жемчужина». Маленькая страна процветала, но потом ее, как водится, завоевали и разорили. Как утверждают легенды, жизнь там была счастливая, истинный золотой век, ибо ктармийцы все поголовно были образчиками добродетели. С полвека тому назад в Суринани появилась тайная организация, называющая себя Ктармой. Та еще жемчужинка. Суть их учения можно вкратце сформулировать как «всех убьем и, когда никого, кроме нас, не останется, заживем счастливо и праведно, радуя богов примерным поведением». У Ктармы есть покровители, которые используют ее против своих оппонентов. Овдаба, извечный конкурент Ларвезы по части геополитических интересов, успела раньше, и теперь посланцы Ктармы регулярно борются против неправедной жизни на ларвезийской территории. Как они это делают, ты уже видел. Та милая дама, с которой ты сегодня свел знакомство, должна была побороть неправедность в масштабах Кирпичного рынка, тем самым приблизив наступление пресловутого всеобщего счастья, да минует нас сия омерзительная напасть.

Никаких расхождений с тем, что ему удалось «считать» со смертницы. Правда, считаная информация оставляла желать лучшего – клубок смутных впечатлений, среди которых выделялась угрюмая враждебность ко всему окружающему миру, живущему без оглядки на Правильное Учение, и задавленный страх, потому что вдруг боги не возрадуются жертве, не вознаградят свою верную слугу… Однако этого хватило для вывода: Эдмар, как ни странно, не морочит ему голову. Или, может, в чем-то и морочит, но не на эту тему.

– До недавних пор ктармийские ужасатели наносили удары по рынкам, вокзалам и людным площадям, обычная для таких организаций тактика, но с полтора месяца назад они замахнулись на святое – на мои кофейные плантации.

– Хочешь сказать, твои плантации стоят дороже человеческих жизней?

– А ты верен себе, – усмехнулся Тейзург. – Не разделяю, но умиляюсь. Видишь ли, мои ляранские плантации – это единственное в Сонхи место, где растет кофе, саженцы я доставил сюда из другого мира. Кстати, кофе, который ты сейчас пьешь, сварен из иномирских зерен, он не то что на вес золота – он в Сонхи дороже золота. Ну вот, опять поперхнулся… Право же, напрасно, таким образом ты переводишь драгоценный напиток на брызги, вместо того чтобы наслаждаться каждой каплей. Беда в том, что новую партию кофе я в ближайшие десять лет раздобыть не смогу, ибо эти бестолочи, здешние маги, заперли меня в Сонхи. Восхитительный штришок: не нарочно. Миллион лет тому назад здесь тоже росли кофейные деревья, но потом они по неведомой причине исчезли с лица земли. Теперь ты понимаешь, насколько важно, чтобы с моими плантациями ничего не случилось? Если они будут уничтожены, Сонхи останется без кофе, а я не выполню свои договорные обязательства и понесу убытки. Впрочем, ты никогда не придавал значения презренным мелочам. В тот раз, когда ты утопил в океане мое оборудование… Помнишь?

– Нет.

Эдмара отрицательный ответ ничуть не расстроил.

– Кофе не растет в засушливой местности, так что после захвата Ляраны мне пришлось повозиться с климатом. Я изменил русло реки Шеханьи, организовал строительство оросительных сооружений и превратил свою территорию в цветущий край. Хвала здешним богам, в Сонхи деятельность такого рода не порицается, а в прошлом рождении я жил в мире, где хозяйственные занятия считаются предосудительными – по крайней мере, для утонченной знати того общества, к которому я принадлежал. Можешь себе представить, сколь причудливый там царил бардак?

Он пожал плечами, про себя отметив, что его, похоже, проверяют: вспомнишь – не вспомнишь?

– Князья-соседи настроены ко мне недружелюбно, якобы я сманиваю их подданных – ничего подобного, те сами перебегают в Лярану, потому что я меньше притесняю и угнетаю. А претензии по поводу того, что я увел с прежнего места речку, и вовсе смехотворны. Согласись, река сама разберется, где ей больше нравится течь. Воевать со мной желающих нет, но эти мерзавцы начали привечать Ктарму, которая издавна пользуется в Суринани большим влиянием. Заслали ужасателя с «ведьминой мясорубкой». Хвала демонам, до магистральной трубы мелиорационной системы, обеспечивающей на плантациях искусственный дождик, этот огрызок праведной личности не добрался. Сработало мое заклинание, которое отреагировало на «мясорубку» и вышибло ее в Хиалу вместе с носителем, но в момент провала начинка рванула, и пострадали ближайшие деревья. Бо́льшая часть смертоносной волны ушла в Хиалу, для Нижнего Мира такие встряски не опасней, чем горсть горошин для каменной стены, однако Ктарму это не извиняет. Я полагаю, что ее давно пора уничтожить, и для этой авантюры мне нужен помощник, – глядя выжидающе, Эдмар улыбнулся уголками губ, похожих на насмешливый полумесяц. – Что скажешь?

– Я участвую.

– Счастлив это услышать. В моем доме тебе будут подавать кофе каждый день, с сахаром и со сливками, хотя, между нами говоря, последнее меня печалит.

– Сливок жалко? – поинтересовался наемник.

Утвердившийся в своих правах работодатель одарил его лучезарной ухмылкой:

– Разбавлять ими кофе, ты уж прости, признак небезупречного вкуса. Я угощаю сливками гнупи, когда те заслужат награду. Сегодня, пожалуй, заслужили: вовремя сообщили мне о твоем появлении. Если б не они, ты бы сидел сейчас не здесь, а в кутузке, и пил бы не кофе, а тюремное пойло.

– Зачем ты прикармливаешь этих мелких мерзавцев? Они же людям пакостят.

– Да брось, по сравнению с тем, как люди пакостят друг другу, проделки гнупи – невинное баловство. Они забавные. Полезные исполнители и восхитительный театр – и то, и другое сразу. Ты их еще оценишь. И если захочешь кофе с пряностями по какому-нибудь оригинальному рецепту, не стесняйся высказывать свои пожелания вслух.

– Необязательно. – Он постарался скрыть так и не угасшую настороженность за кривоватой усмешкой. – Я наемник, а не коронованная особа с официальным визитом.

– Ты не простой наемник. Когда нанимают элитного боевого мага, который в придачу еще и видящий, надлежит обеспечить ему весь доступный комфорт. Это хороший тон, так принято. На специалистах твоего уровня не экономят. Станешь ли ты пользоваться всеми предложенными благами, включая ежедневную горячую ванну, массаж с ароматическими маслами и прелестниц из моего ляранского гарема – это уж как пожелаешь, мое дело обеспечить.

– Кто устроил мне блокировку памяти?

– Ктарма, кто же еще? Или ее овдейские покровители. Утечка информации исключена, своими планами на твой счет я ни с кем не делился, но у моих противников наверняка есть видящие. Могу предположить, что тебя атаковали сразу после того, как ты через Врата Перехода прибыл в Сонхи. О том, что вышло навыворот, они уже в курсе, благодаря твоему подвигу на Кирпичном рынке, так что нам с тобой надо быть начеку и ожидать новых покушений.

Врет или нет? То, что должно было просматриваться отчетливо, растекалось разводами, ускользало, переплеталось – словно вкрадчиво и плавно танцевали в темном омуте фиолетовые, черные, синие, изумрудно-зеленые змеи, подмигивая золотыми глазами. Он зажмурился и потряс головой, прогоняя видение. Тейзург – сильный маг, его не считаешь так же запросто, как ту «суку» на рынке.

– Что ты знаешь о моей жизни до вчерашнего дня? Что-то ведь знаешь?

– В общих чертах… Ты наемник-одиночка без определенного места жительства. Весьма дорогой наемник. Когда мы с тобой столкнулись в чужом мире, вначале мы были в разных лагерях, но потом оказались на одной стороне против общего врага. Впрочем, в первый раз мы встретились гораздо раньше – в Сонхи, в прошлых инкарнациях, этак с полтора миллиона лет тому назад. Ты, как и я, коренной сонхиец и теперь наконец-то вернулся домой.

Ага, он вернулся домой, он и без Тейзурга об этом знает… И все же была здесь какая-то недоговоренность: как будто в тумане слов скребется и царапается что-то, о чем не сказали.

– У меня в том мире есть семья, друзья, близкие люди?

– М-м, вряд ли… Ты ведь бродяга, сегодня здесь, завтра там, к тому же постоянно рискуешь. Никаких более-менее долговременных связей, да и зачем они такому, как ты? Дополнительный фактор риска: вдруг кого-нибудь из твоих возьмут в заложники, а разве оно тебе надо? Так что никого у тебя там не осталось. Может, чего-нибудь покрепче кофе? Из спиртного ты предпочитаешь полусладкое игристое вино, к пьянству не склонен. Если переберешь, рассудок останется ясным, но твой организм отреагирует на избыток алкоголя, как на отраву. Имей в виду.

– Учту. Сколько мне лет?

Эдмар загадочно сощурился:

– Не пробовал посмотреть в зеркало и определить на глазок?

– Пробовал. Не знаю, в чем фокус, но я наверняка старше, чем выгляжу.

– Фокус в том, что ты по своей истинной сути Страж Мира. В настоящее время ты не у дел – запасной Страж, которого долго носило по чужим пространствам вдали от Сонхи, но тем не менее… Вас, как и любого смертного, можно убить тысячей разных способов, но вы не стареете. Поскольку вас мало и вдобавок все вы маги, эта особенность не на виду. К тому же вы всегда готовы рискнуть жизнью по всякому подвернувшемуся поводу, как ты сегодня на рынке. О, еще один важный момент: никому ни при каких обстоятельствах ничего не обещай, если не собираешься сдержать слово. И тем более не давай клятв, для Стражей это чревато серьезными неприятностями. Было дело, ты присягнул на верность одному на редкость омерзительному лицемеру, своему тогдашнему учителю, но потом отрекся и, вместо того чтобы по его приказу уничтожить город вместе с жителями, встал на защиту обреченного городка. Ты в тот раз умер дурной смертью. Не проси меня объяснить, почему все так, а не иначе и каково тут хитросплетение причинно-следственных связей – я и сам хотел бы в этом разобраться. Просто прими к сведению: другим мухлевать можно, тебе нельзя.

Что-то в нем отозвалось коротким болезненным ударом: вот сейчас Тейзург точно сказал правду. Было на самом деле. И спасти тот город им так и не удалось.

Вслух он отрывисто произнес:

– Ладно, тоже учту.

– О чем же тебя еще надо предупредить?.. Ах да, держись подальше от Лилейного омута и ни в коем случае не лезь туда купаться, тебе это незачем.

– Может, теперь напомнишь, как меня зовут?

– Еще б я это знал. Мало ли, какими именами ты назывался в чужих краях… Да оно и не важно. Не лучше ли тебе взять сонхийское имя?

– Чтобы никогда больше не вспомнить, как меня звали раньше?

Зинта и кадахов монах предупреждали о такой опасности, и в этом был свой резон.

– Я ведь не предлагаю тебе назваться первым попавшимся именем. Не хватало, чтобы ты стал еще одним Понсоймом, Гефройсимом или Бельдо, их тут и без тебя, как гальки на пляже. В своей последней сонхийской инкарнации ты был Кеврисом, но не советую тебе брать это имя. Ты был тогда «сломанным магом», пострадавшим от проклятия, и ушел Вратами Хаоса – очевидно, с благим намерением спасти мир от самого себя. А в предыдущей жизни, когда случилась та печальная история с городом, тебя звали Хальнор Тозу-Атарге. Тоже не лучший выбор, в тот раз ты плохо кончил.

Смутное эхо в душе. Нет, он не хотел бы снова стать Хальнором.

– Тебе о чем-нибудь говорит имя Хантре Кайдо? – спросил Золотоглазый, выдержав паузу. – Если отдать дань старинным оборотам, Хантре из дома Кайдо.

Снова медленно замирающий отзвук, и с такой неимоверной глубины… Впрочем, в этом отзвуке не было горечи.

– Ты носил это имя, когда мы в первый раз встретились. Или, может, не в первый… Эту историю рассказал мой приятель Серебряный Лис, он услышал ее от крухутака. Ты был тогда Стражем Сонхийским в полной силе, успешно справлялся со своими обязанностями, выиграл войну против иномирской нечисти… Что скажешь?

Никаких сомнений, это одно из его прошлых имен. Из таких далей, что при попытке заглянуть туда сердце сбивается с ритма – но это определенно его имя. И все же он колебался, подозревая какую-то западню.

– Хантре, ты дома. Твои бесконечные блуждания закончились. Все, что было где-то там, в чужих мирах, больше не имеет значения. О, кажется, подоспел наш ужин… Идем в столовую, мой повар – это истинный король жаркого и подливок!


– А знаете, с кем наш господин чаи гоняет?

Дождавшись, когда все наперебой выскажутся – гнупи, хоть они и не крухутаки, тоже любят поиграть в загадки-отгадки, – Хумдо Попрыгун с горестным пафосом выложил правду:

– С Крысиным Вором!

Остальные мгновение-другое переваривали обескураживающую новость, потом разом загомонили:

– Да быть того не может!

– А как же крыска, неужто ворюга не поплатится за нее горькими слезами?

– Чего-то мне совсем это не нравится…

– Так господин его, знамо дело, травануть замыслил – как сыпанет ему чего-нибудь в чай, когда тот отвернется!

– Хе-хе, поделом рыжему за крыску!

– Будет ему наука впредь, как хватать и забрасывать на крышу чужое добро!

– Потому как если в тебя чем-то кинули, это еще не значит, что тебе это насовсем отдали!

– Так ему и надо, Крысиному Вору!

Когда галдеж стих, Попрыгун удрученно проворчал:

– Да не радуйтесь, ребята, господин угощает рыжего кофием со сливками! Уж сколько сливок на подлого ворюгу зазря перевел… Ох, не к добру это, чует мое сердце, пропали наши головушки…

– А крыска моя еще раньше пропала, – скорбно шмыгнул сизым носом Шнырь.

– Да что твоя крыска, ежели нам самим нынче беда! Вот как послушает его господин – и казнит нас, лютым колдовством заколдует, наши красные и зеленые курточки отнимет!

– А может, у него супротив Крысиного Вора военная хитрость? Как известно, господин наш хитер и коварен…

– Вот он ради военной хитрости и нами пожертвует, смекаете?

– Ох, попали мы в беду, которая всем бедам беда… Вестимо, прогневается!

Когда господин спустился в подполье, его встретила настороженная тишина. Гнупи попрятались, кто куда, и сидели молчком, как в засаде, будто их здесь нет вовсе.

Черноголовый народец отлично видит в темноте, могущественному волшебнику потемки тоже не помеха, но господина Тейзурга сопровождал сияющий шарик, похожий на маленькую любопытную луну, которая решила отправиться на прогулку в компании мага. Тот как-то раз обронил, что при такой игре полумрака захламленный подвал его дома приобретает особенный шарм. Гнупи знали: господин их при любом освещении найдет, прятаться от него бесполезно, а все равно хотелось оттянуть предстоящую расправу.

– Мелкие негодяи, вы где?

Все затаились, изо всех сил стараясь слиться с подвальными тенями.

– А кто хочет сливок?

Гнупи словно воды в рот набрали.

– Хм, интересно… Это что еще за фокусы? Вабро!

Делать нечего: если и дальше хорониться, хуже будет. Жмур нехотя вылез из рассохшегося шкафа, покрытого осыпающимся темно-красным лаком и сплошь украшенного резными кувшинками, флириями, лягушками и стрекозами. Господин с месяц назад выкупил эту рухлядь у каких-то небогатых горожан – мол-де искусство и красота, надобно отреставрировать да в комнатах поставить.

– Вабро, с чего это вам вздумалось поиграть со мной в прятки?

– А вы, господин, не осерчали? – с опаской справился Золотая Серьга.

– Что вы опять натворили?

– Не гневайтесь на сиротинушек, мы же не знали, что этот рыжий проходимец – друг ваш разлюбезный! Он первый на нас напал, это истинная правда, а кто напал, тот и зачинщик!

– Ах, вот в чем дело! – Господин негромко рассмеялся. – Нет, за это я на сиротинушек не гневаюсь. Я вами доволен. Сегодня вы заслужили свои сливки, каждому по двойной порции.

Услышав такие речи, остальные тоже давай выбираться из лабиринта сундуков, скульптур и пахучих мешков с драгоценными кофейными зернами. Они столпились перед магом, словно голодные цыплята перед птичницей, алчно зыркая и переминаясь с ноги на ногу.

Кувшин со сливками и стопку глиняных плошек господин Тейзург достал из своей волшебной кладовой. Находится она в этом доме или где-то в другом месте, гнупи не знали, но ему достаточно протянуть руку, чтобы оттуда что-нибудь взять.

– Вы взаправду не гневаетесь за то, что Шнырь в Крысиного Вора своей крыской кинул? – спросил после угощения Словоплет, который вечно во всем сомневался.

Над верхней губой у него белели сливочные усы – по обе стороны от свисающего носа.

Некстати упомянутый Шнырь насупился, поежился и шмыгнул за чужие спины. Вот незачем было об этом напоминать!

– О, нисколько не сержусь. Значит, Крысиный Вор? Прелестно… Не стану скрывать, я нахожу сей поступок похвальным. Поделом мерзавцу, пусть это послужит ему уроком. Быть может, в другой раз он подумает, прежде чем заступаться за кого не надо. Хотя не стоит на его счет обольщаться – боюсь, он неисправим.

– Ежели еще нужно преподать урок, мы всегда готовы. – Золотая Серьга сощурился с нехорошим предвкушением. – Уж мы его проучим! Только вы, господин, не пожалейте заклинаний, чтобы защитить нас от его магии, а то никакой потехи не будет.

– Мы ему зададим!

– Закидаем его дохлыми крысками, пусть только за ворота выйдет!

– А можно прямо у вас во дворе! За ночь несколько дюжин по канавам и помойкам насобираем, а то у кошаков отнимем и устроим, хе-хе, Крысиному Вору крысиный фейерверк! Прямо здесь, во будет праздник! И вы, господин, порадуетесь!

– Только прикажите, мы тут как тут!

– И еще любую пакость ему учиним, потому что не гневи нашего господина! И за это нам опять будут сливки!

– Ужас, – ухмыльнулся Тейзург. – Истинный ужас… Нет уж, устраивать ему пакости я буду сам. Это, видите ли, моя исключительная привилегия. А если кто-нибудь другой ему напакостит, этот другой умрет такой смертью, что напоследок успеет позавидовать тем несчастным, кого живьем скормили куджарху. Я не шучу. Вы будете присматривать за Крысиным Вором и обо всем мне докладывать… Впрочем, не всей развеселой толпой, следить за ним будет один из вас. – Маг оглядел своих насторожившихся слуг. – Шнырь, ты.

– Я?! – обескураженно переспросил маленький гнупи.

Остальные захихикали:

– Шнырь у нас пуганый и чокнутый!

– От экзорцистов еле ноги унес, с тех пор боится и дворника с метлой, и кухарки со скалкой!

– Вечно опасности там и сям высматривает, вместо того чтобы вовсю веселиться!

– Вот именно, – одобрительно произнес господин. – Мне для Крысиного Вора как раз такой соглядатай и нужен. Шнырь, если заметишь, что ему что-то угрожает – будешь сразу докладывать мне, понял?

– Понял, – буркнул Шнырь. – Он, значит, моей крыской беззаконно распорядился, а я его охраняй?

– А разве ты не хочешь ему отомстить? – вкрадчиво поинтересовался Тейзург.

– Хочу, – проворчал гнупи. – Но то отомстить, а то охранять подлюгу…

– Шнырь, люди очень не любят, когда за ними шпионят. Особенно этот, он весьма свободолюбив. Представь, как он разозлится, если узнает, что ты за ним наблюдаешь… Но он не узнает, о скрывающих чарах я позабочусь, а ты будешь день за днем наслаждаться изысканной местью: шпионить за ним – и доносить мне. Поверь, это будет лакомство слаще сливок, хотя сливки ты тоже будешь регулярно получать за свое усердие. Что на это скажешь?

– Я понял, господин. – Глаза новоиспеченного соглядатая так и засветились нехорошим энтузиазмом – словно вспыхнули два фонарика. – Я не подведу! Уж я Крысиному Вору отплачу, ни один его шаг от меня не укроется…


– Это отродье Хиалы прислало нам официальную претензию, составленную с отменным знанием судебной казуистики, ни к одной мелочи не придерешься. Вымогает компенсацию за побои и за оскорбление, причиненное его блистательной персоне людьми Ложи. Оценил свой ущерб в такую сумму, что впору хвататься за сердечные пилюли, а в конце любезно добавил, что согласен вместо денег принять в собственность магический артефакт – список того, что могло бы его заинтересовать, прилагается. Губа не дура. Что с этим безобразием делать, ума не приложу. Сокровенный Круг полагает, что это я должен что-то сделать.

Шеро Крелдон досадливо вздохнул и взялся за кружку шоколада.

– Наши люди и в самом деле его избили? – с недоверчивым восхищением уточнил Орвехт.

– Не его. К сожалению. Напали на некого Хантре Кайдо, его наемника. Это тот самый рыжий, который отличился на Кирпичном рынке. Стало быть, вот на кого он работает. Впору бы душевно поблагодарить их за ужасательницу, а тут случился этакий конфуз.

– Его пытались взять и переусердствовали?

– Если бы. Тогда обошлось бы официальными извинениями: производили задержание с целью установления личности, применили силу сверх меры, но вы, коллеги, должны нас понять – как обычно в таких случаях. Нет ведь! Имела место уличная потасовка самого дурного пошиба, и не где-нибудь, а на бульваре Шляпных Роз, в двух шагах от ляранского представительства, будь оно неладно. Ох, получит Дирвен нагоняй…

– Опять Дирвен?

– Подраться ему приспичило, он и давай задираться к Тейзургову наемнику, тот в долгу не остался. Сцепились врукопашную, без магии, как пьяная солдатня в трактире. К тому времени, как подоспели наши люди, которые по всему городу искали этого Кайдо, парни успели друг дружке рожи расквасить. Коллега Тейзург выскочил на улицу и разнял их. Хотел бы я посмотреть, какое при этом было выражение на его холеной физиономии. Мне сразу же прислали рапорт мыслевестью, а позже посыльный доставил претензию от князя Ляраны. На сиянской голубой бумаге с водяными знаками, с тремя печатями на витых шнурках протокольной длины – официальней некуда. Мол, ваш первый амулетчик напал с кулаками на моего наемника, я оскорблен и взываю к справедливости, ежели она в Ларвезе еще осталась, отдайте мне за это какой-нибудь ценный артефакт. Окаянец бесстыжий.

Маг-безопасник снова взялся за кружку. Суно тоже отпил горького темного шоколада, сдобренного сурийским перцем. Он успел вздремнуть, но по-настоящему не выспался. Разбудила его мыслевесть от Шеро, сообщившего о скором визите. Здесь они могли потолковать без риска, что к ним подберется кто-нибудь любопытный, в то время как в резиденции Светлейшей Ложи таких гарантий не было. У себя дома Орвехт сам сплел защиту и полностью ее контролировал, а там такая концентрация магических потоков и завихрений, такая уйма волшебных артефактов – недолго проглядеть какую-нибудь мелочь. Интригующие маги пользовались этим и вовсю друг за другом шпионили с переменным успехом, а мой дом – моя цитадель. Впрочем, воспитанница Суно, по происхождению олосохарская ведьма, однажды все равно исхитрилась подслушать его разговор с коллегами, применив какие-то свои штучки. В результате все вышло к лучшему, но после этого он с особым тщанием доработал и усовершенствовал свою домашнюю охранную паутину.

– Суно, отправь к нему Зинту, пусть постарается его урезонить. Где она?

– Где-то носится по милосердным делам, угодным Тавше.

Три с половиной года назад Зинта нашла и выходила Тейзурга, в ту пору – юного мага-возвратника, не подозревающего о своем истинном могуществе, заброшенного в Сонхи из чужого мира и вдобавок жестоко израненного. Когда ему подошло время отправляться в Накопитель, она же предупредила его о неведомой для непосвященных опасности, и они вместе сбежали из Молоны в Ларвезу. Превеликое счастье, за которое Суно не уставал благодарить богов: любовниками эти двое так и не стали, не сложилось, и теперь Зинта живет с ним. Он бы хоть завтра на ней женился, – тем более что с месяц назад для этого наметился еще один важный повод, – но в Молоне у лекарки остался неразведенный муж. Хвала богам, что по ларвезийским законам за женщиной в таких случаях признается де-факто статус официальной сожительницы, и ребенок будет считаться законнорожденным.

Зинта была единственной, кого коллега Эдмар, возможно, послушает. Хорошо, что этот шельмец хотя бы добра не забывает.

Орвехт послал ей мыслевесть: «Когда вернешься домой? А то здесь у Шеро к тебе дело».

Та ответила, что занята, и справилась, не случалось ли ему сегодня по дороге с вокзала приметить в городе рыжего парня, а дальше последовал точь-в-точь словесный портрет Кайдо.

«Судя по всему, это новый наемник коллеги Эдмара. Боевой маг, его зовут Хантре Кайдо. Сам я его не видел, но слышал о нем. Как освободишься, иди домой, Шеро хочет с тобой поговорить».

«Потом, сначала мне к Эдмару надо!»

Больше лекарка на мыслевести не отзывалась, лишь один раз от нее донеслось: «Мне сейчас некогда!»


Наконец-то узнала, где его искать. Могла бы сразу догадаться. Или сразу спросить у Суно.

Улицы кутались в зимние сумерки, словно в тяжелую мохнатую шубу. Зинта изо всех сил спешила в желтом сиянии фонарей и осторожно пробиралась по гололеду в глухих закоулках, где освещенные окна казались развешанным во мраке театральным реквизитом наступающей ночи, а не принадлежностью человеческого жилья. Напрямик, чтобы срезать путь. Перейти на «летящий шаг» не рискнула: просто упасть не страшно – она сама себя подлечит силой Тавше, но в потемках недолго на что-нибудь налететь и расшибиться.

За полтора года она здесь освоилась и неплохо изучила многие районы Аленды. Как выяснилось, ей недолго найти общий язык с незнакомым прежде городом, а ведь когда-то боялась высунуть нос из захолустной Апны, несмотря на свои мечты о путешествиях.

Поскорей добраться до поганца Эдмара. Вернее, до его гостя. Хантре Кайдо, ага. Как бы не так.

Очень плохо, что он получил чужое имя взамен своего: это закрепит те чары, которые на него наведены. Но, может, еще получится все исправить? Кстати вспомнилась старая сказка, в которой утверждалось, что, если сказать околдованному его настоящее имя до полуночи после того, как его нарекли по-другому, он очнется, а если потом – будет уже поздно.

– Госпожа лекарка, посветить вам? – окликнул сипловато-звонкий голос.

Вечерница с фонарем в виде совы. То ли совсем юная, но уже битая жизнью и знакомая с пороками девчонка, то ли женщина средних лет, сохранившая подростковый задор, несмотря на все пинки судьбы. Нахальное обветренное лицо с заедами в углах губ и тенью застарелого синяка под левым глазом. Капор явно из лавки старьевщика, с остатками былой элегантности, сбоку пришит аляповатый матерчатый букетик. Несколько теплых жакетов надеты один на другой, поверх повязана крест-накрест истрепанная клетчатая шаль. Оторва из тех, кто на улицах вечерней Аленды как рыба в воде, такой палец в рот не клади.

Фонарь у нее был помятый и закопченный, но видно, что ажурная сова с тусклой масляной лампой внутри выкована искусным мастером. Будь тут Эдмар, он бы, пожалуй, отозвался об этом изделии с похвалой. Подумав о нем, Зинта с невнятным ругательством ринулась вперед.

– Госпожа лекарка, подождите! Вы мне обещали, если я вас хоть о чем попрошу… Да постойте же!..

Ничего такого Зинта ей не обещала. Она старалась быть хозяйкой своему слову и что-нибудь в этом роде запомнила бы накрепко.

Миновав проходной двор с массивными, словно в старой крепости, кирпичными арками, она заметила, что вечерница увязалась следом. Что ж, если той нужна лекарская помощь, пусть немного обождет. Первым делом надо разобраться с так называемым Хантре Кайдо.

Впереди засиял бульвар Шляпных Роз, даже в нынешние трудные времена достаточно ярко освещенный.

– Госпожа Зинта, послушайте меня, я скажу вам кое-что важное!

Отмахнувшись от назойливой преследовательницы, лекарка толкнула литую чугунную калитку и мимо фонтана с белыми девушками бросилась к крыльцу. Вечерница не отставала, вот-вот догонит, хотя как же так – здешняя калитка всякого не пропустит, только своих, в число которых хозяин дворца включил и Зинту, а то вдруг ей понадобится убежище. Но об этом сейчас думать некогда.

Промчавшись мимо опешившего лакея, она ворвалась в роскошные покои.

– Эдмар, ты бессовестный интриган!

– Радость моя, и тебе добрый вечер.

Бессовестный интриган стоял под аркой, озаренной светом серебристой лампы-лилии, и выражение лица у него было такое довольное, что лекарка сразу убедилась в верности своих догадок.

– Где он?

– Кого ты имеешь в виду? Пациента с сотрясением мозга? Я как раз собирался послать тебе мыслевесть… А это еще кто? – Он уставился на что-то у нее за спиной. – И кто ее сюда пустил? Любезная, мне сдается, вы перепутали мой дом с ночлежкой!

– Сама вошла. – Вечерница простуженно шмыгнула носом. – У меня до госпожи лекарки дело, а она прикидывается, будто знать меня не знает.

– Я вас не знаю, – сердясь на нелепую помеху, подтвердила Зинта.

– А я напомню. – Особа с фонарем потянула ее за руку, увлекая к стене, и скороговоркой прошептала: – Тыквенное семечко. Ты попросила, я помогла в обмен на то, что ты однажды выполнишь, чего захочу. Пришло время расплатиться. Никому не рассказывай, кто он такой и как его зовут – ни ему, ни другим, ни людям, ни животным, ни демонам, ни народцу.

– В чем дело? – Тейзург уже стоял рядом. Должно быть, он исподволь изучал странную визитершу магическим способом, пытаясь распознать, не волшебница ли она, но Зинта подозревала, что магия в данном случае бесполезна.

– Ни в чем, – произнесла она угнетенно, не глядя ни на него, ни на Двуликую Госпожу. – Пациента с сотрясением сейчас же посмотрю. Отсюда чую, что сотрясение нетяжелое, но подлечить на всякий случай не помешает.

– И потом я угощу тебя ужином, – подмигнул Эдмар, наверняка отметив, что она что-то недоговаривает. – А этот ворох тряпья проводите на улицу.

– Я – ворох тряпья? – возмущенно переспросила мнимая вечерница, и один из двинувшихся к ней лакеев споткнулся на ровном месте, а второй охнул, переменился в лице и попятился к выходу – лекарка уловила, что у него внезапно и жестоко свело живот. – Значит, ворох тряпья?! А кто меня зазывал в гости на чашку кофе? Вот я пришла, да еще сыграла на твоей стороне – и меня взашей на улицу! Что ж, сама уйду.

– Госпожа, постойте!..

Не обернувшись, та скользнула под арку, за которой находилась богато украшенная лепниной прихожая. Звук шагов оборвался, но дверь так и не хлопнула, словно гостья растаяла в воздухе.

– Не может ведь она быть обидчивой, – негромко произнес Эдмар, после того как жестом отослал вышколенных слуг. – Это был бы нонсенс… Значит, она специально явилась сюда в таком виде, чтобы я приказал ее выдворить. Грустно, правда, Зинта? Возможно, она решила, что, если я получу и то, и другое сразу, это будет слишком хорошо для меня.

– Зачем ты это сделал? – подавленно спросила лекарка, еле сдерживаясь, чтобы не расплакаться. – Ну, то самое, о чем я теперь не могу говорить… Зачем его заколдовал?

– Зинта, ты мне безмерно льстишь. – Ни тени раскаяния, такое выражение лица скорее пристало почтенному человеку, который полжизни судился и наконец-то по справедливости выиграл тяжбу. – Ты полагаешь, я мог бы заколдовать Стража без применения крайних средств, которые я никогда не стал бы против него использовать? Просто так взять – и навести чары между двумя чашками кофе, хотя это была бы непосильная задача даже для Кадаха, Акетиса или кого угодно еще из местной божественной компании? О, мне, конечно, весьма приятно, что ты столь высокого мнения о моих возможностях, но ты, увы, заблуждаешься.

– Сам ведь рассказывал, что его околдовали в той жизни, когда он звался Хальнором, и заставили поверить в то, чего не было.

– Перед этим его пытали, так что он обезумел от боли, вдобавок он был потрясен тем, что они учинили с Марнейей, иначе ничего бы у них не получилось. Нельзя настолько терять над собой контроль из-за чужих проблем, я не раз ему об этом говорил… И при всем желании я не смог бы сделать то, в чем ты меня обвиняешь.

– Кроме тебя, некому. Или хочешь сказать, оно само сделалось?!

– Вот именно. Мир Сонхи вернул свое, нравится тебе это или нет. По мне, так лучше бы понравилось, тогда меньше будешь мучиться из-за запрета Госпожи Развилок.

– Миру-то оно зачем?

– Затем, что Стражи – его величайшее сокровище, стратегическое оружие, без которого безопасность мира дохлой крысы не стоит. Пардон, цепочка ассоциаций… Этот Страж принадлежит Сонхи, и его место здесь, хоть он сейчас и в запасе. Хватит, погулял.

Зинте не нравилась его интонация: злорадная и откровенно собственническая. Он перед ней не таился, хотя умеет. Да еще глаза, опять поменявшие цвет, сияли, будто две хищные золотые луны.

– У него же там остались близкие люди, семья… Им-то теперь каково!

– Они не пропадут, не переживай за них, – снисходительно утешил Эдмар. – Нельзя же относиться к такому существу, как Страж Мира, будто к своей собственности.

– Да кто бы еще об этом рассуждал! – Лекарка совсем рассердилась. – С тех пор как я тебя знаю, ты столько правильных и мудрых слов говорил вслух – какому-нибудь Шаклемонгу Незапятнанному впору у тебя поучиться, а на деле поступаешь, как демон Хиалы, которым, сказывают, ты и вправду когда-то был.

– Ну, спасибо, Зинта, – фыркнул ее собеседник. – Еще и с Шаклемонгом сравнила! Ты это нарочно или само вырвалось?

– Да как хочешь, так и думай, – отрезала Зинта, у которой не было сейчас охоты до словесных пикировок, а то ведь этот стервец все в игру переводит, сама не заметишь, как начнешь с ним перешучиваться, несмотря на то, что он отмочил. – Веди к пациенту.

Ничего опасного: ушибы и сотрясение мозга в легкой форме, но все уже сходит на нет. Для сильного мага, способного к самоисцелению, это сущая ерунда.

Лекарка ни разу не посмела посмотреть в глаза Хантре Кайдо, которого на самом деле звали иначе. Чувство стыда перед ним было невыносимым. Поскорее распрощалась и отправилась домой. Она бы рискнула не послушаться Госпожу Вероятностей и все как есть ему выложить, будь она сама по себе, но, если носишь под сердцем ребенка, это уже совсем другие дела. Прогневаешь Двуликую – и мало ли какая дурная вероятность подвернется… Вот так Зинта стала хранительницей тайны, о которой знали лишь она да негодяй Эдмар – наверняка это он все подстроил, хоть и не спешит сознаваться.


Грязную выстуженную комнату украшали гипсовые барельефы, изображавшие здешних магов в моменты свершений и торжества. Учитель Унбарх такое искусство одобрил бы, только где он сейчас, учитель Унбарх? А трое его несчастных учеников, похищенных из прошлого, съежились возле закопченной жаровни, которую украли на задворках заведения с китом на вывеске. То ли ее туда выставили на время, то ли выкинули как ненужное старье – главное, что удалось незаметно увести. За воровство учитель Унбарх приказывал бить виновного палкой по рукам, пока распухшее мясо с костей не слазило, Вабито и Монфу знали в этом толк. Сейчас они вместе с Куду, который был не палачом, а младшим проповедником, грели озябшие пальцы над тлеющими угольями. Краденое, не краденое – главное, что тепло.

От гнупи они спаслись, эти мелкие зловредные твари их потеряли, иначе уже были бы тут как тут. Но впереди ночь, уснешь – и явятся демоницы-зыбелии, которых теперь называют снаянами. Они ходят тропами Хиалы – вернее, скользят над этими тропами, словно рыбы над илистым дном, – и способны добраться до своей жертвы, не зная точного адреса, через сны.

Кошмары всегда снились двоим из троих. То ли у Тейзурга только две зыбелии, то ли это дополнительная издевка. Сон был один и тот же: Монфу и Вабито среди почернелых от сажи руин Марнейи пытают Хальнора, Стража Сонхийского, а Куду стоит рядом и на это смотрит. И каждый из них знает, что ничего другого не существует. Как будто все на свете исчезло, кроме того места и времени, где они совершили невольное преступление. Именно невольное, потому что они тогда выполняли приказ Унбарха и не ведали о том, что Хальнор – Страж Мира, но поди объясни это Тейзургу! Во сне они понимают, что делают то, чего нельзя, и пока не прекратят, кошмар не закончится, но прекратить не могут. Ужас ловушки, из которой нет выхода.

От краденых амулетов никакого толку, от защитных заклинаний тоже – Тейзург снабдил свою нечисть какими-то непрошибаемыми чарами.

Вдобавок сегодня около рынка они видели Хальнора Тозу-Атарге. Или кого-то, на него похожего? Цвет волос другой, кожа светлее, а черты лица почти те же. И глаза те самые. Если б не еженощно насылаемый кошмар, они бы, наверное, не испытали такого шока. Может, то был не живой человек, а сотворенный Тейзургом морок?

Чем дальше, тем хуже, да еще зима на дворе. Щербатая гипсовая лепнина, зыбко белеющая сквозь гнетущий полумрак, напоминала о погребениях и склепах.

Заброшенный дом – ненадежное убежище. Рано или поздно гнупи их здесь найдут, либо их выгонят отсюда другие алендийские голодранцы, которые еще и жаровню отнимут.

– Нам нужен могущественный покровитель, – с упорством одержимого произнес Вабито, едва не стуча зубами от холода. – Нужно добраться до молодого волшебника Дирвена, в нем наше спасение…


Всякий дом, простоявший достаточно долго, постепенно обрастает с изнанки потаенными волшебными полостями, словно днище корабля полипами. Тонкая прослойка между людским миром и Хиалой, странная область, где нарушены законы линейной геометрии, поэтому без провожатого из местных в два счета заблудишься. Комнат, коридоров и чуланов вроде бы немного – соразмерно тому жилью, к которому все это прилепилось, а путаница такая, что несколько часов кряду будешь ходить кругами. Там-то и обитает народец, чье место под боком у людей – гнупи, тухурвы, чворки, вывырики, козяги.

Оттуда можно подсматривать за людьми, и Шнырь сейчас этим и занимался. Комната, где он сидел в засаде, изнутри сплошь заросла молочно-белой лепниной, похожей на ту, что украшала апартаменты господина Тейзурга. И потолок, и стены сверху донизу, даже из пола выпирали, словно кочки, завитки и бутоны – гляди в оба, чтобы не запнуться. Зато здесь было окно, позволявшее заглянуть в те покои, где поселился рыжий подлюга Крысиный Вор.

Никому другому нельзя – Шнырю можно. Господин только для него сделал проницаемой защиту, которая не позволяет волшебному народцу увидеть, что происходит в доме – потому что Шнырь не кто-нибудь, а доверенный шпион!

Рыжий так и не почуял, что за ним наблюдают. Чтобы от укрывающих чар был толк, они плетутся по-особому: в качестве ингредиентов берут магические подобия тех вещей и явлений, на которые человек по той или иной причине смотреть не захочет – сразу же отведет взгляд, постарается отгородиться, выбросит это из головы.

– Я знаю его достаточно хорошо, – ухмыльнулся господин. – Кое в чем он до сих пор для меня загадка, но что касается его фобий – уж эту область я изучил так, что смог бы диссертацию написать. Я собрал все, что его отталкивает и побуждает не смотреть, вот и проверим, позволит ли этот прием обыграть такого, как он.

Чары получились отменные. Остальных гнупи Хантре Кайдо по-прежнему видел, а Шнырь стал для него невидимкой.

Тщедушный соглядатай в елово-зеленой курточке устроился на бугристом от лепнины подоконнике и бормотал под нос, комментируя каждое действие своего обидчика:

– Волосы в хвост завязал, точно студент, – думаешь, теперь будешь выглядеть умником? Ты еще заплети их в косицу, как у сиянских отшельников, чтоб тебя принимали за мудреца и никто бы не догадался, что ты неуч, который ни одного заклинания не знает! А ножи в потайные карманы прячешь, чтоб тебя все боялись? Ой, я уже испугался, щас на пол упаду!

Не было риска, что Хантре его услышит: в волшебном придомовом пространстве можно хоть во все горло вопить – ни единый отголосок не долетит до мира людей, который находится, казалось бы, на расстоянии вытянутой руки. А стрельчатое окно, обрамленное змеистыми белыми завитками, было только на той стороне, где сидел Шнырь. В человеческой комнате на этом месте то ли стоял диван, над которым висело панно из кусочков перламутра, то ли и вовсе шкаф с инкрустированными орхидеями.

Если на стенку повесить нужный амулет или наложить заклятье, волшебное окно исчезнет. Господин Тейзург сплел искусные защитные заклинания, но для Шныря он сотворил персональную лазейку. Никто другой, даже сам Вабро Золотая Серьга или тетушка Старый Башмак, не увидели бы здесь окна, а для Шныря оно есть!

– Ха-ха, я-то тебя, рыжий, вижу, а ты-то меня не видишь! Эй, да ты никак собрался куда-то на ночь глядя? Вроде же вы с господином так не договаривались, и я должен ему сказать, но вдруг он уже почивать лег? Разбуди его Шнырь – он, поди, прогневается, и хорошо, если кинет тапком, а не заклятьем, но коли не доложишь о том, что ты посреди ночи умотал, – тоже прогневается, бедная моя головушка. Из-за тебя, Крысиный Ворюга, одни неприятности, а тебе хоть бы что, и крыску мою из-за тебя ворона склевала, кто ж от такой крыски откажется, ежели сама прилетела…

Шнырь утер слезу, выступившую при мысли о безвозвратно потерянной крыске, и принялся размышлять, звать ли господина. Позвать – боязно, не позвать – небось, еще хуже схлопочешь.

Эта дилемма разрешилась сама собой, когда в поле зрения появился Тейзург. На нем была роскошная многослойная баэга из паутинно-тонкого китонского шелка, похожего на серебрящийся туман.

– А стучаться не нужно? – невежливо буркнул рыжий. – Дверь была заперта изнутри.

«Ща он тебе задаст!» – восхитился Шнырь. Даже подскочил на радостях – и тут же замычал от боли, потому что наткнулся коленом на рельефный завиток в виде раковины чворка.

– Запертые от меня двери в моем же доме, какая прелесть… Куда это ты собрался?

– На работу.

– На какую еще работу?

– Здрасьте, ты меня зачем нанял? Разобраться с теми, кто посягнул на святое. Вот и пойду разбираться.

– Прямо сейчас пойдешь?

– Ага. Считай, что я принял близко к сердцу твои слова насчет святого, на которое замахнулись. – Хантре Кайдо в раздумье посмотрел на длинный плащ с капюшоном, потом начал что-то перекладывать оттуда в карманы куртки.

– О, солидный арсенал, – не то с уважением, не то с иронией заметил Тейзург. – Это чтобы лазить по стенам? А по-другому не умеешь?

– Как будто умею. По крайней мере, здесь, в Сонхи. Но не помню как. Для этого я должен… – Рыжий умолк с таким выражением на лице, словно только что проснулся и хочет поймать ускользающее сновидение.

Шнырь позлорадствовал: так тебе и надо, Крысиный Вор!

– Ничего, еще вспомнишь. Все, что ты когда-то здесь умел, к тебе вернется. А теперь, как насчет того, чтобы отметить нашу встречу по-взрослому?.. Ужасатели подождут до завтра.

– Не подождут. Эта сука, с которой мы встретились на Кирпичном рынке, была не одна. Есть кто-то еще с такой же начинкой, я чувствую и постараюсь эту дрянь найти, пока не поздно. Так что я пошел.

– По-моему, ты проигнорировал то, что я сказал… – промурлыкал Тейзург вкрадчиво и с намеком на угрозу.

– Да нет, принял к сведению, – сухо бросил рыжий. – Только больше об этом речи не заводи, чтобы никаких недоразумений между наемником и работодателем.

– Никуда ты сейчас не пойдешь. Я знаю, как действует Ктарма, сегодня ночью они ничего не предпримут, и еще три-четыре дня будут выжидать.

– Значит, у меня есть запас времени, тем лучше.

– А если я тебя не отпущу?

Вместо ответа Хантре пожал плечами, подошел к окну и открыл низко расположенную форточку, звякнув фигурной задвижкой.

– Застрянешь ведь, – ухмыльнулся Тейзург. – И к тому же… Пардон, вслух не скажу, но имей в виду, что я об этом подумал.

– Без разницы, о чем ты подумал. Пока мы трепались, я вспомнил, что значит по-другому.

Шнырь ахнул, увидев, что произошло в следующее мгновение с Крысиным Вором. Видать, господин сильно прогневался на него за дерзость, раз без лишних слов превратил… Жалко, что не в крыску.

Но господин и сам выглядел до крайности изумленным.

– Невероятно… Получилось с первого раза! И смотри-ка, перекинулся безупречно, с использованием компоненты «со всем, что на мне есть». Прелесть, какая кисонька! А погладить можно?..

Крысиный Вор презрительно фыркнул, одним прыжком очутился на подоконнике и сиганул в темноту.

– Вот тебе и романтический вечер… – печально произнес ему вслед Тейзург. – Шнырь, ты это видел? Все мои планы в хлам, как тебе это нравится?

– Нравится, господин! – с энтузиазмом отозвался гнупи, протискиваясь через открытую с помощью заклинания лазейку с изнаночного пространства в человеческую комнату. – Уй, то есть совсем не нравится, прямо все нутро негодует, потому что невежа этот Хантре Кайдо, каких поискать…

– Невежа и мерзавец, – вздохнул господин. – Вот именно в таком виде он когда-то прятался от меня по болотам… Я ему туда сливки приносил, оставлял на блюдечке в траве, а он все равно не давался в руки, не капканы же было на него ставить! Этот мерзавец умеет быть недосягаемым… Шнырь, ты все еще здесь?

– Уже бегу за ним, господин, со всех ног бегу! – выпалил Шнырь, сорвавшись с места.

Ночь для гнупи – лучшая подружка. Маленький шпион выскочил в окно, спрыгнул с балкона, выбрался, отфыркиваясь, из сугроба, пролез меж изогнутых прутьев литой ограды, принюхался – и вприпрыжку помчался следом за своим подопечным. Подморозило, уличная слякоть застыла, главное – не поскользнуться, но гнупи для этого достаточно ловкий народец. Редкие прохожие вздрагивали и оглядывались вслед Хантре Кайдо, который проносился мимо стремительной тенью, а Шныря не видели, даже топота не слышали, потому что поверх обычных для гнупи деревянных башмаков тот надел еще одни, сшитые из мягкого войлока и зачарованные.

«Думаешь, ворюга, раз ты перекинулся – теперь все крыски твои? – бормотал про себя соглядатай. – Так-то любой сколько хошь крысок наловит, а ты ее попробуй голыми руками поймай… Не уйдешь от меня, все равно не уйдешь, Шнырь следит за тобой, Крысиный Вор!»

## Глава 2. Перехватчик

Этот сон напоминал его первое утро в Сонхи, когда он блуждал в предрассветный час по улицам в поисках своего несуществующего дома. Только в тот раз он полную луну перепутал с плывущим над крышами фонарем (и это показалось ему вполне естественным – возможно, там, откуда он пришел, фонари и впрямь сами собой плавают по небу?), а сейчас вышло наоборот. Насчет далекого желтого окошка он сперва подумал, что это вторая луна. А что, так и должно быть: в том мире, где он родился и вырос, две луны – Ашеле и Готэ, и есть легенда о двух сестрах… Приснившееся воспоминание тут же кануло, словно в прорубь, а он решил во что бы то ни стало добраться до этого окошка.

Чья-то ворожба, это он тоже понял, но в ней не было принуждения: его просто звали, и он пошел на зов.

Перепутанные, пересекающиеся друг с другом лестницы то обрывались в никуда, то заворачивались петлями. Погруженные в зыбкий полумрак коридоры и закоулки норовили завести в тупик. Луна пыталась обмануть его и завлечь в другую сторону, притворяясь манящим окошком – угадай, где настоящее? – но он не сдавался. Все зависело только от него: если не сдаваться, рано или поздно преодолеешь сопротивление этого безразмерного пространства с великим множеством препятствий и доберешься до цели.

В конце концов так и вышло. Он настиг уплывающее окошко за очередным поворотом извилистой лестницы, на тупиковой площадке – и обнаружил, что вовсе не окно это, а зеркало. Во время погони он ожидал чего угодно, только не того, что увидит в светящемся проеме свое же собственное лицо.

Впрочем, это еще один обман… Чуть не попался. Вовсе там не отражение: черты лица хоть и похожи, но все-таки отличаются. К тому же это девушка. Она могла бы быть его сестрой-двойняшкой или скорее младшей сестрой.

Едва он это понял, выражение ее лица изменилось, как будто она тоже его увидела:

– Ты живой! Когда ты вернешься?.. Мама плачет…

Он не успел ничего сказать в ответ. Окружающее пространство со всеми лестницами, тенями, лунными пятнами, петляющими галереями всколыхнулось, завертелось каруселью, и центробежной силой его буквально вышвырнуло из сновидения наружу.

За окном светло. Ничего удивительного, он вернулся с охоты в четвертом часу утра. На стеклах мерцают ледяные хвощи и папоротники, из приоткрытой форточки тянет холодом. Он у себя дома – в Сонхи, и ему здесь хорошо… А все равно тревожит мысль об истаявшей, как дым в небесах, прежней жизни, которая то ли была у него, то ли нет.


Гуртханда, старый сурийский город на краю Олосохарской пустыни, спала и видела сны, убаюканная колыбельной ущербной луны. Здесь по ночам лучше смотреть сны, не то наяву в полуночный час увидишь что-нибудь такое, после чего даже при свете дня будешь от каждой тени вздрагивать.

Наджийме тоже полагалось бы спать, но она тайком выбралась на крышу. Жить ей оставалось меньше месяца. Перед страхом смерти все прочие страхи потеряли свою обычную силу.

Она выросла в пыльном городишке зазывал, харчевен и постоялых дворов. Полгода назад ее продали Ктарме за отцовские долги. В скором времени ей предстояло отправиться в нечистую Ларвезу и там умереть, забрав с собой побольше грязных: людские отбросы попадут в Хиалу к демонам, а Наджийма после этого поселится в светлых божественных чертогах, где будет вечно радоваться, как невинный цветок под солнцем.

«Ведьмину мясорубку» внедряли в ее тело в несколько этапов – это сложное колдовство, доступное лишь посвященным. Из-за «мясорубки» у нее ныли кости таза и пропал аппетит, но юная ужасательница не жаловалась: за полгода ей внушили, что для дела Ктармы надо пожертвовать чем угодно.

В иные минуты смерть казалась ей не божественной наградой, а страшной раззявленной пастью. Наджийма гнала такие мысли прочь: Ктарма исполняет волю богов, а она, как полагается хорошей девушке, ненавидит и презирает всех нечистых, в особенности развращенных ларвезийских бледняков.

Временами в памяти всплывало какое-нибудь давнее впечатление, незначительное, но беспокоящее, словно подвернувшийся под босую ступню острый камешек. То вспоминался вытертый пестрый ковер, на котором она играла в детстве, воображая его узоры сказочными лабиринтами и дворцами. То клубы розоватой в лучах вечернего солнца пыли, медленно оседающей после прошедших по улице верблюдов. То канальцы вдоль тротуаров, выложенные позеленелой плиткой и населенные загадочной юркой мелюзгой – оттуда так волнующе тянуло затхлой сыростью, а мутная поверхность воды наводила на мысли о потаенных хоромах волшебного народца на дне… Сидеть на корточках над канальцем и караулить, не вынырнет ли что-нибудь интересное, было нельзя – это занятие не для девочек, но Наджийма с подружками все равно в это играли, убегая в те кварталы, где их никто не знал.

По учению Ктармы, все это прах под ногами, а ты идешь к божественной цели, и твой долг – умереть за эту цель, чтобы заслужить вечную радость в неземных чертогах. Наджийма все равно вспоминала, а потом переживала, что она недостаточно чиста. Зато она умрет за дело Ктармы и заслужит награду. За минувшие полгода ее приучили к мысли, что это самая лучшая для смертной девушки участь.

Вначале она плакала по ночам и мечтала о побеге – так же, как раньше мечтала о красивом и богатом женихе, – но потом прониклась теми умонастроениями, которые прививали ей наставники. Кроме того, сбежав, она бы опозорила свою семью, это ей сразу сказали, чтобы не думала о глупостях.

Старый купеческий дом на юго-восточной окраине Гуртханды представлял собой целую гроздь глинобитных построек, соединенных галереями и лесенками. Его хозяев то ли запугали, то ли зачаровали, и в дела «гостей» те не лезли. Там находилась временная штаб-квартира Ктармы для подготовки очередной смертницы.

Для непосвященных Наджийма была дочерью заезжего мага, который изготавливает на продажу амулеты, хранящие от козней волшебного народца. Он и впрямь занимался этим доходным промыслом – и много чем еще сверх того. Наджийма боялась его до стыдной слабости в животе и трясучки в коленях. Впрочем, он ее не обижал. Он был терпелив и смотрел на нее с деловитой рачительностью, даже с нежностью, словно повар на цыпленка, предназначенного для главного блюда на праздничной трапезе.

В женских комнатах было душно, а тут воздух свежий, холодный, настоянный на свете далеких печальных звезд, с горчинкой от дыма жаровен и домашних печек. Девушка вдыхала его, приподняв матхаву – повязку, закрывающую лицо ниже глаз.

Плоские крыши белели в темноте, словно затонувшие плоты, погруженные в воду на разных уровнях. На одной беседка для чаепитий, на другой смутно поблескивает разложенная металлическая посуда, которую ближе к вечеру начали чистить песком, но так до конца и не вычистили. Наджийма стояла на той, что находилась дальше всех от земли.

Курившийся дымками город мерцал в ночи редкими тускло-желтыми огнями, оттуда доносился то рев ишака, то собачий лай, то пение под звуки семиструнной маранчи, а здесь, на отшибе, царила сонная тишина.

Когда внизу послышался шорох, Наджийма вздрогнула и торопливо оправила матхаву. Это в галерее. Похоже, кто-то споткнулся и упал, издав приглушенный возглас, но сейчас опять все тихо. Или нет – шуршит… Еле слышно, как песок на ветру.

Вначале она просто испугалась, что ее осудят за неподобающую добродетельной девушке вылазку на крышу, и лишь на лестнице ей стало по-настоящему страшно. Снизу вновь донесся сдавленный горловой вскрик и вслед за тем шоркающий звук, словно кто-то, навалившись на стенку, медленно сползает на пол.

Быть может, в дом забрались грабители? Могущественный покровитель Наджиймы с ними разберется, а ей надо поскорее спрятаться на женской половине. Она осторожно спускалась вниз, освещая ступеньки волшебной лампой в виде черепахи, которую взяла без спросу, и бормотала обережное заклинание. На следующей площадке начиналась галерея, занавешенная обветшалыми веревочными кружевами: пробежать по ней, повернуть – и там дверь.

Сердце так колотилось, что Наджийма не слышала собственных шагов, а тот, кто выскользнул ей навстречу из-за угла, и вовсе двигался бесшумно.

Визитер был невысок и строен, это она успела разглядеть. Лицо черно, как сажа – не поймешь, человеческое или нет, – глаза мерцают, словно два песочных опала. Из-под тюрбана хвостом выпущены длинные волосы, цветом они как барханы в лунном свете.

Наджийма догадалась, кто перед ней: песчаная ведьма. Это они вместо женских платков носят тюрбаны на мужской манер, и волосы у них всегда наружу, потому что помогают им в колдовстве. Их немногочисленное, но опасное племя в стародавние времена пошло от песчанниц – волшебных олосохарских дев – и мага человеческого рода. И еще Наджийма слышала об одной песчаной ведьме, которая ушла от своих, попала к презренным бледнякам в Ларвезу и теперь выполняет приказы магов нечистой Ложи.

– Уходи! – испуганно вымолвила девушка, подавшись назад. – Мой наставник – великий маг, он тебя…

Горло сдавило, как будто его захлестнуло петлей. Лампа выскользнула из немеющих пальцев. Уже ничего не видя и не чувствуя, Наджийма тяжело, словно бурдюк с водой, осела на скрипнувшие половицы.


– Добрых посмертных путей, – сухо обронила Хеледика.

Формальность, которую из почтения к миропорядку следует выполнить, даже если ты убийца на службе у Светлейшей Ложи.

Дело сделано – «мясорубка» уничтожена. От мага Ктармы, который создавал эту дрянь, ей велели держаться подальше, не по зубам он семнадцатилетней ведьме. Хеледика пробралась в этот гадючник в его отсутствие, а теперь нужно исчезнуть до того, как он вернется.

Истрепанные веревочные занавеси на утлых галереях сонно шевелились от дуновений ветра. Пахло дымом, прогорклым ламповым маслом, нечистотами, кислым молоком, благовониями – запахи роились вокруг человеческого жилья, словно стаи мотыльков, которых того и гляди закрутит и унесет в темную бездну. Узкие железные лесенки прятались от полуночных страхов под матерчатыми пологами, словно под одеялом, но кое-где зияли прорехи, сквозь которые проникал вездесущий лунный свет, демонстрируя ненадежность людской защиты.

Раньше ей не поручали убивать, но кому и действовать в этих краях, если не олосохарской ведьме, черпающей силу из песка вековечной пустыни?

На вопрос Шеро Крелдона, сможет ли она это сделать, Хеледика после недолгих раздумий ответила «да». Полтора года назад, когда посланница Ктармы привела в действие «мясорубку» на площади Полосатой Совы в Аленде, она была там и видела, что после этого осталось. Наверняка проницательный господин Шеро понимал: она об этом помнит, и ответ будет утвердительным.

Наджийма выглядела обыкновенной сурийской девчонкой – противоестественно обыкновенной, если учесть, к чему ее готовили, – но песчаная ведьма угрызений совести не испытывала. Сказывалось полученное в родной деревне воспитание: «песок убил – и унесся дальше». Вдобавок она с мучительной отчетливостью помнила ту площадь, сперва заполненную оживленной толпой, а после покрытую сплошным кровавым месивом. Наджийма с растерянным выражением на круглом полудетском лице вызвала у нее не жалость, а скорее брезгливое недоумение: такое лицо – у твари с «мясорубкой» во чреве?

К тому же эта девушка все равно собиралась умереть, так пусть она уйдет в серые пределы Акетиса чуть пораньше, зато в одиночку – без тех, у кого на ближайшее будущее другие планы.

Хеледика сдернула повязанный на талии шарф из темного шелка и намотала поверх тюрбана, спрятав приметный хвост своих колдовских волос, а потом покинула погруженный в дремоту купеческий дом так же, как пробралась внутрь: по «ящеричной дорожке». Этот способ доступен песчаным ведьмам лишь на территории Олосохара. Повинуясь ее воле, пришедший вместе с ней песок взметнулся по ограде, перехлестнул через утыканный острыми черепками гребень – будто и впрямь ковровая дорожка, сотканная из песчинок. Хеледика по-пластунски поползла вверх по глинобитной стене в два человеческих роста, словно по горизонтальной поверхности. Маявшийся бессонницей старый слуга, выглянув в окно, вместо девушки увидел крупную ящерицу: это колдовство сопровождалось маскирующим мороком.

Наверху песок образовал своего рода подушку, прикрыв торчащие осколки. Ведьма легко перелезла на ту сторону и соскользнула вниз. В тот же миг, как подошвы ее шнурованных сапожек коснулись земли, «ящеричная дорожка» с тихим шорохом осыпалась, и порыв ветра сдул с гребня стены небольшую горку песка.

Дома на краю глинобитного города громоздились в темноте бесформенными гнездами, запахи человеческого жилья окутывали их, словно обережные заклятья, защищающие от козней ночи. Дальше расстилалась пустыня. Песчаная шкура Олосохара холмилась бледным застывшим океаном, и ущербная луна тихо ткала над ней свои одноцветные серебристые гобелены. Ветер дул оттуда, с юга. Еле слышно шуршали мириады странствующих песчинок, это напоминало шум приложенной к уху раковины.

Хеледика отправила мыслевесть господину Шеро, который ожидал от нее известий в далекой Аленде (наверное, сидит в полутемном кабинете с которой по счету чашкой горького шоколада), а потом связному из группы прикрытия.

Трое магов и двое амулетчиков, полевые агенты Ложи, остались в Генре – ларвезийском колониальном городке, отделенном от Гуртханды стеной из саманного кирпича. Стена выглядела неказисто, в ней зияло множество проломов, местами ее украшали корявые непристойные надписи, но считалось, что она символизирует границу между просвещенным Севером и Суринанью, и алендийские поэты, в большинстве ни разу в жизни ее не видевшие, слагали о ней торжественные стихи.

Агенты не могли сопровождать Хеледику: если бы маги Ктармы засекли их и успели перепрятать смертницу – все насмарку. Другое дело ведьма, ее магия слита с олосохарским песком, который здесь повсюду, так что никакое волшебство не поможет почувствовать ее приближение.

Девушка быстро и настороженно шагала по улице, похожей в лунном свете на пересохший мертвый канал. Она и сама была сейчас лунным светом, тенью, песком, и в то же время ее переполняло приятное ощущение, что она не подвела, превосходно справилась с тем, что ей поручили. Господин Шеро в ответной мыслевести ее похвалил, и маги из группы прикрытия наверняка скажут что-нибудь лестное… Она грелась в этих мыслях, как ящерица на солнце.

Нет, она вовсе не была тщеславной, но в то же время нуждалась в одобрении, которое раз за разом латало дыру у нее в душе. И всегда оказывалось, что этих латок недостаточно, чтобы дыра навсегда затянулась. Нужна новая порция одобрения, а потом еще, и еще…

Хеледика сбежала из родной деревни в тринадцать лет, когда ее после жеребьевки собирались отдать на съедение волшебному зверю куджарху. Для жертвоприношения нужна была девственница – что ж, она решила эту проблему, встретив на дороге пропыленных оборванных пастухов, и вместо нее умерла другая девушка.

А прошлой весной она познакомилась с Дирвеном, но их безоглядная романтическая влюбленность продолжалась ровно до тех пор, пока улизнувшая из-под присмотра юная парочка не уединилась в укромной гостинице. Обнаружив, что его возлюбленная – «не девушка», Дирвен ударился в трагическую истерику, а Хеледика вначале хотела броситься с моста в канал, но после разговора с перехватившим ее господином Суно передумала. Решила, что будет жить дальше, но без любовной ерунды, грош цена всем этим нежным чувствам.

В чем она нуждалась, так это в осознании, что поступает правильно. Как нынешней ночью: благодаря тому, что она убила ужасательницу, в Аленде или в каком-то другом городе несколько сотен человек останутся живы. Господин Крелдон доволен. Он не скрывал, что причисляет ее, несмотря на небольшой пока опыт, к лучшим своим агентам.

Песчаная ведьма понимала, что главный безопасник Ложи ее использует, но против такого использования ничего не имела против. Во-первых, он Хеледикой не манипулировал, в этом не было необходимости. Во-вторых, она хотела быть полезной. В-третьих, Ксиланра умерла вместо нее, но она помнит о том, что ее жизнь оплачена чужой жизнью, и постарается расплатиться за свой малодушный поступок.

Сегодня она сделала то, что надо, и заслужила одобрение, вот только не стоило ей отвлекаться на эти приятные мысли посреди ночной Гуртханды, выбеленной луной и высушенной олосохарским ветром. Она всего лишь песок, скользящий мимо глухой глинобитной ограды по безлюдной улочке… Как бы не так: песок не думает о том, до чего это замечательно, когда тебя хвалит сам господин Крелдон.

Ее выследили.

Ощущение чужого магического присутствия – и в следующее мгновение удар. Если бы не «песчаная вуаль», вихрем окутавшая ведьму, ей повыбивало бы суставы, но она отделалась ушибами.

«Вуаль» защищает представительниц ее племени лишь в олосохарских землях, эти чары не возьмешь с собой в чужие края, зато здесь, в Суринани, это иной раз может выручить, даже если на тебя напал куда более сильный противник.

Этот маг был изрядно силен, иначе не сумел бы ни застать ее врасплох, ни врезать ей так, что она задохнулась от боли и едва устояла на ногах. Высокая темная фигура, больше ничего не разглядеть.

Хеледика сорвала с головы шарф, выпустив наружу волосы, а из рукава у выскользнул песчаный бич, белесо сверкнувший в лунном свете. Используя его, как удавку, она расправилась с двумя охранниками и смертницей, несмотря на их защитные амулеты, но нынешний противник отразил атаку. Бич рассыпался, не достигнув цели, а девушка отскочила, спасаясь от нового заклинания, и ушибы отозвались болью. У нее даже не было времени «слить» эту боль в песок – пришлось снова отпрыгнуть в сторону.

По глухой беленой стене, принявшей нацеленный в Хеледику удар, разбежалась сетка трещин – словно карта исхоженных караванами троп на старом пыльном куске пергамента.

Ведьма в темноте видела не хуже кошки, но это не давало ей преимущества, поскольку маг владел заклятьем ночного зрения. И ему удалось заглушить ее призыв о помощи: группа прикрытия не знает, что агент Змейка попала в беду. Ее начнут искать, если она не появится и не отзовется до истечения контрольного срока – сама на этом настояла.

Она никак не могла достать противника своими обычными приемами, а потом и пытаться бросила. Только оборонялась, прижавшись спиной к треснувшей стене и тихонько подвывая от боли. Ей казалось, что все суставы у нее вразнобой вихляются. Она уже почти ничего не видела, и хотелось только одного – даже не остаться в живых, а чтобы это поскорей закончилось…

Когда оно и впрямь закончилось, Хеледика, беспомощно скорчившаяся у подножия стены, первым делом почти инстинктивно «слила боль», отдавая ее песку. Потом подняла мокрое от слез лицо, перед вылазкой зачерненное сажей, а сейчас несусветно грязное – да так и застыла в изумлении.

Безмолвный бой продолжался, хотя и без ее участия. Вокруг мага Ктармы, похожего на мрачного бородатого колдуна из сурийских сказок, вился яростный песчаный смерч, из которого то и дело с бешеной скоростью выхлестывали бичи, куда более мощные, чем те, что могла сплести своими чарами Хеледика. Словно бьющееся на ветру знамя, развевались длинные серебристые волосы. Песчаная ведьма. Сильная, опытная и в отличие от изгнанницы Хеледики, посвященная во все премудрости своего племени.

Расклад поменялся – теперь уже волшебник пятился прочь, еле успевая поворачиваться, чтобы она не оказалась у него за спиной. Его щиты с трудом выдерживали удары сокрушительной, как свалившийся на голову мешок с песком, олосохарской магии.

Впрочем, иной раз и не выдерживали. Ему приходилось спешно создавать новые щиты взамен уничтоженных, и наконец он бросился бежать. Из-за путающего заклятья Хеледике показалось, что он нырнул одновременно в три боковых закоулка, даже удаляющийся топот доносился с трех сторон сразу. Господин Шеро упомянул, что он большой мастер уходить от погони.

Старшая ведьма не стала его преследовать. Подошла и остановилась над своей побитой соплеменницей, которая смотрела на нее снизу вверх, опираясь о землю дрожащими ободранными ладонями.

Теперь было видно, что она очень стара. Прямая спина, стать танцовщицы, плавный изгиб бедер под тонким шелком выпущенной поверх шаровар туники – и морщинистое лицо женщины преклонных лет. Голова не покрыта, седые волосы льются серебряным водопадом, а мерцающие светлые глаза смотрят строго и неодобрительно, с затаенной горечью.

Песчаные ведьмы не дряхлеют телесно, у них только кожа с возрастом высыхает и покрывается морщинами, а под этой изношенной оболочкой – все та же сила и гибкость. Незадолго до своей кончины ведьма слабеет, словно ее одолел внезапный недуг, и, почуяв близкую смерть, уходит одна в пустыню. Одежду и украшения потом находят – но никаких останков, как будто она рассыпалась песком, растаяла в повисшем над барханами мареве. А если олосохарскую ведьму убьют до срока, ничего необычного с ее телом не произойдет, и тогда другие ведьмы зароют ее в пустыне, выполнив положенные обряды.

– Бабушка Данра… – прохрипела Хеледика.

– Глупая ты, Хеле, – ворчливо отозвалась старая ведьма. – И лицо чумазое, как у ночного разбойника. Живешь в мужской стране, позволяешь мужчинам собой командовать, вот и набралась от тех, с кем повелась.

«Как будто у меня был выбор!» Девушка не сказала это вслух. Не Данра придумала задабривать куджархов жертвами, это давний обычай. Да и выбор у нее был: или сбежать, или подчиниться решению общины.

– Как ты здесь оказалась, бабушка? – Она до того отвыкла от родного наречия, что слегка запиналась.

– Почуяла, что нынче ночью ты можешь умереть.

Данра была видящая. Когда-то она сказала, что Хеледика однажды попадет в беду из-за своей привычки крошить лепешки с ягодами лимчи, чтобы съесть ягоды отдельно, – так оно и вышло минувшей весной в Овдабе, куда агент Змейка ездила с напарницей шпионить для Ложи по заданию Шеро Крелдона.

– А где сейчас мама?

– Далеко отсюда, в Мадре.

Силы возвращались, и Хеледика нетвердо поднялась на ноги. Она ощущала слабость и тупую блуждающую боль во всем теле, но, похоже, с суставами все в порядке. В Аленде ее посмотрят маги-лекари, которые специализируются на вредоносных для плоти заклинаниях, а сейчас ее лечит разлитая в окружающем пространстве магия Олосохара.

Она опасалась, что бабушка спросит, почему она до сих пор не наведалась в деревню, раз уж господин Тейзург, в одном из своих прошлых воплощений родоначальник племени песчаных ведьм, взял ее под свое покровительство, – и тогда придется объяснять, что ей не хочется встречаться с родными Ксиланры. Однако Данра об этом речи не заводила, расспрашивала о ее жизни в Ларвезе.

– Неправильно ты живешь, Хеле, дурная у тебя голова. С детства была себе на уме: все девочки играют вместе, а тебе больше нравится быть одной. И всегда за тобой водилось, что ты тишком делаешь по-своему. До поры шелковая, а как тебе чего-то захочется, начинаешь своевольничать, да так, что за тобой не уследишь. И старших в деревне ослушалась, и своих магов из Аленды, и нашему родоначальнику господину Тейзургу сделаешь наперекор. Что ж, есть у песка и такая ипостась… Может, и подходяще для тебя быть шпионкой, только не связывайся с магами вроде этого черного – не по тебе враг. Видела, он и от меня-то ушел.

Она и сама это понимала. В следующий момент, осознав, что еще сказала Данра, она несогласно помотала головой:

– Бабушка, я очень благодарна господину Тейзургу и не собираюсь поступать ему наперекор, у меня и в тайных помыслах такого нет. А если мне поручат что-нибудь против него сделать, я откажусь, так и объясню, что не могу я действовать ему во вред. Я уже говорила об этом на всякий случай своему наставнику, и он сказал, что таких заданий мне давать не будут. Я почитаю нашего предка-родоначальника.

– До поры, до времени, – проворчала старшая ведьма. – А как положишь глаз на то, что господин Тейзург хочет для себя, так все твое почтение побоку, словно песок, сметенный ветром. Прямо из глотки у него вырвешь кусок, потому что решишь: «Это будет мое».

– Да никогда я так не поступлю! – Хеледика содрогнулась от вспыхнувшего негодования, но тут ее пошатнуло от слабости, и она прислонилась к стене. – Ничего я не заберу у господина Тейзурга, богами и псами…

Данра ударила ее тыльной стороной ладони по губам, и она стукнулась затылком о стену, не успев договорить. Зубы лязгнули, в глазах потемнело.

– Не зарекайся, дуреха! – свирепо прошипела старуха, приблизив морщинистое лицо. – Беду на себя накличешь, ежели этим поклянешься, а потом нарушишь слово. Чую, так захочешь взять свое, что никакой страх тебя не удержит, поэтому чтоб не смела больше зарекаться, ни вслух, ни в мыслях!

– Восемь из десяти, – невнятно пробормотала Хеледика, еле двигая распухшими губами. – Тебе что-то открылось, как тогда с ягодами лимчи, да, бабушка? Но ведь даже у самых сильных видящих вероятность восемь из десяти. Значит, по крайней мере два из десяти, что я не стану присваивать то, что принадлежит господину Эдмару. А что я захочу взять, это не открылось?

– Уж об этом ничего не ведаю.

По странному блеску лунно-светлых глаз Данры девушка заподозрила, что та о чем-то недоговаривает.

– Бабушка, ты ведь что-то еще знаешь… Скажи мне, что я не должна забирать у господина Тейзурга? Ну, хотя бы приблизительно, что это может быть? Если я буду заранее знать, чего не должна хотеть, я наверняка удержусь от неподобающего поступка.

– Не скажу, – помедлив, отрезала Данра. – Так оно будет вернее.

– Тогда я буду настороже, вовремя пойму, что это и есть то самое, и не возьму чужого, – решила Хеледика.

– Возьмешь, – покачала головой старая ведьма и вдруг, вновь приблизив лицо, чуть слышно шепнула: – И правильно сделаешь!

– Что?.. – удивленно переспросила внучка.

Но Данра, не ответив, крутанулась на пятке, завертелась на месте, обернулась песчаным смерчем и исчезла в боковом переулке. Этим колдовством владеют лишь самые опытные да могущественные из их племени, разменявшие не один десяток лет. Вот потому-то выручать Хеледику бабушка явилась одна, без мамы – та пока еще не научилась путешествовать по Олосохару таким способом.

Хеледика послала мыслевесть связному, и вскоре подоспела группа прикрытия с магическими фонариками: издали казалось, что в потемках плывет небольшой рой светлячков. Шагая в окружении агентов Ложи по закоулкам Гуртханды, а потом по тускло освещенным улицам Генры, девушка думала: «Нет уж, не надо мне ничего, что принадлежит господину Эдмару. Я от него видела только добро и не собираюсь платить за это неблагодарностью. Даже если мне что-то очень сильно понравится, ни за что не возьму, будь то хоть волшебный артефакт, хоть редкое украшение, два из десяти».

Ей пришло в голову, что бабушка Данра неспроста добавила «и правильно сделаешь». Может, песчаные ведьмы хотят, чтобы она украла у предка-родоначальника что-то, нужное для деревни? Считают, раз она теперь шпионка, что угодно запросто сворует, даже у своего благодетеля?

«Хм, интересно, что же это за ценность? И почему бы не сообщить мне прямо, что им нужно?.. Хотя нет, бабушка сказала, что мне самой захочется это присвоить… Два из десяти, не возьму. Хочется – перехочется, не надо мне чужого».

И потом, когда они сели в вагон, который только их и дожидался и сразу помчал по резервному пути без остановок в Аленду, Хеледика лежала на диванчике, завернувшись в плед, и сквозь дрему продолжала думать: «Ни за что не возьму я того, что принадлежит господину Эдмару, ни амулетов, ни драгоценностей, ни каких угодно красивых вещей, ни другого имущества, два из десяти, ничего мне не надо…»


Вабито, Куду и Монфу понуро топтались возле задней калитки добротного двухэтажного дома с обережной лепниной. Юный благодетель, спасший их в северных краях от мерзостных береговых тварей, снова прогнал их прочь. За минувшее время они более-менее усвоили здешнюю речь, разжившись на рынке парой языковых артефактов (воровать тоже помаленьку приспособились, и больше всех в этом непочтенном деле преуспел Монфу).

Никакой надежды: Дирвен Кориц заявил, что видел их в сортире вверх тормашками, они ему даром не нужны, никакой он не покровитель всяким придуркам. И велел, брезгливо скривившись, подождать на задворках – им вынесут с кухни кое-какой жратвы во славу Тавше, а потом пусть проваливают, и чтоб он их больше не видел, потому что ему до свербежа в заднице обрыдло их рожи видеть.

Вот и зябли, дожидаясь обещанной жратвы. Ветер задувал под лохмотья, в животах урчало. В последний раз ели вчера до полудня, вскоре после того как сбежали, сообща применив защитные чары, от стайки зловредных гнупи.

Те опять их найдут. Всегда находят. Изгнанники во времени, заброшенные волей окаянного врага в далекое будущее, то и дело беспокойно прислушивались – не раздастся ли поблизости гнусное хихиканье. Пока ничего. Хлюпают по раскисшему снегу шаги, скрипят экипажи, стучат подковами лошади, шоркает по тротуару лопата, но никаких намеков на присутствие невидимых мучителей. Впрочем, те могут начать с того, что молча залепят кому-нибудь снежком в голову.

– Может, покончим разом со всеми неприятностями? – пробормотал Куду, зябко обхватив руками плечи.

В последнее время его все чаще посещали такие мысли.

– На радость Тейзургу? – буркнул упрямец Вабито.

А Монфу сипло добавил:

– Почем знать, что он и в серых пределах нас не достанет? У него демоны в приятелях, и сам он полудемон. И от Акетиса нам за Хальнора не миновать наказания. Смерть не выход.

Они умолкли. На их обноски с пухлого пасмурного неба падали снежинки, от голода подташнивало. Если они сейчас досыта поедят – возможно, хватит сил на охранные чары, чтобы невидимые слуги Тейзурга подольше их не нашли.


Тем временем Дирвен, развалившийся в кресле в натопленной комнате, тоже пребывал не в лучшем расположении духа. Даже большая кружка горячего шоколада была ему не в радость – может, потому, что сварила этот шоколад зубастая щука Глодия, которая собирается насильно выйти за него замуж. Она сидела напротив, в жемчугах и белых кружевах, и маме Дирвена воспитанно улыбалась, а на него поглядывала так, будто собиралась выкусить лакомый кусок. Натурально щучья порода. И сестрица с родительницей у нее такие же.

– Всякую рвань приваживаешь! – попрекнула она, когда Дирвен велел маминой прислуге вынести придуркам, что стоят возле черного хода, каких-нибудь объедков. – Кормишь дармоедов, вот они за тобой и шастают. Видать, деньги у тебя лишние завелись, девать некуда, ага? Нищим надобно подавать, это угодно Милосердной, но не до такой же степени, чтоб они по пятам за тобой таскались! Думал бы хоть, что про тебя люди станут болтать. Зачем ты их привадил?

– Я не привадил, сами прицепились, – пробурчал Дирвен.

– А у тебя характера не хватает турнуть их как следует!

– Вот сама и турни. У тебя наверняка получится. От тебя кто угодно сбежит без оглядки.

Глодия в раздумье свела нарисованные брови: его слова можно было принять и за комплимент, и за оскорбление. Потом вздернула острый подбородок, изящно, как научили, поднялась и направилась к двери, шурша пышным атласным платьем. На ходу бросила:

– Уж я-то их турну!

Отсутствовала она долго. У Дирвена даже закопошилась беспокойная мысль – то ли опасение, то ли надежда, – что те трое дохляков или заколдовали ее, или украли и, стало быть, не придется на ней жениться. Маги ведь, хоть и голодранцы.

Но, во-первых, маги они плюнь да разотри, почти без силы. Во-вторых, дом, где поселили маму, хорошо охраняется, пусть парни Ложи и не мозолят глаза посторонним. В-третьих, Рогатая Госпожа вряд ли будет настолько милосердна к Дирвену – от нее же все его беды, еще с того раза, когда он в десятилетнем возрасте раскапризничался на улице, и овдейский Надзор за Детским Счастьем конфисковал его у мамы, обвинив ее в родительском жестокосердии. В-четвертых, у Глодии останется младшая сестрица Салинса, похожая на нее и лицом, и нравом, так что по-любому женят, не миновать засады.

Благодаря этим здравым соображениям он не слишком расстроился, когда его невеста вернулась в гостиную живая и невредимая. Мама сразу умолкла, а перед тем она, расстроенно вздыхая, рассуждала о том, какая хорошая девушка Дирвену досталась – разумная, практичная, обходительная… Наверняка архимаги Ложи, которые затеяли его женить, на нее тоже давят, потому-то она и настаивает, хотя видит, что невеста ему не по душе. Если б не мама, он бы чворка дохлого женился! Но вызвать ее на откровенность и добиться, чтобы она стала с ним заодно, никак не удавалось.

Глодия выглядела задумчивой – такое выражение редко гостило на ее остроносой щучьей физиономии. Обычно у нее на лбу написано: «Я все лучше тебя наперед знаю», – по крайней мере, когда она не изображает пай-девочку перед мамой или кошмарной госпожой Армилой, а клюет мозги Дирвену.

Чинно извинившись перед Сонтобией Кориц, она поманила его в соседнюю комнату. Пошел из любопытства – с нарочитой неспешностью, скроив равнодушную мину. Если барышня Щука думает, что он будет с ней романтически целоваться среди кружевных салфеток и фарфоровых безделушек – дохлый чворк ей, неужели сама не понимает?

– Эти трое говорят, что они маги, – деловитым шепотом выложила Глодия. – Не врут, волшебный фокус показали. А ты, остолопина, сам не допер, что они маги?

– Ха, я это с самого начала определил, – презрительно фыркнул Дирвен. – А за деревенские словечки тебя госпожа Армила плеткой по спине вытянет.

– Не вытянет, ее же тут нет, – ухмыльнулась Щука. – Если определил, почему ведешь себя, как остолоп?

– Сама остолопка!

– Да уж я бы на твоем месте сразу потолковала бы с ними как надо! Они ледащие, голоднющие, но маги. Если обидятся, могут нагадить. Или меня сглазят, когда я буду ходить брюхатая в интересном положении, или еще чего… Но они не угрожают, а просятся к нам в услужение. Говорят, ты их от народца спас. Правда, что ли?

– От жляв, – небрежно подтвердил Дирвен. – В Овдабе. Придурки аж оттуда за мной притащились. Ха, да кому они нужны!

Вот бы и впрямь ее сглазили, да так, чтобы одно воспоминание от Щуки осталось…

– Ты и вправду остолопина, – ее голос прозвучал холодно и осуждающе. – Кому нужны маги, которые сами просятся к тебе в услужение?! А если их откормить и заставить помыться, чтоб не воняло, с них, может, какой-нибудь прок нам будет! Прежде чем что-то выкидывать, глянь, не сгодится ли оно в хозяйстве, тогда тебе не придется под чужими окнами побираться.

Последнюю сентенцию она произнесла так значительно, что Дирвен понял: повторяет затверженное.

– Ха!

– И не хакай, не то мухой подавишься. И скажи спасибо, что у тебя есть я, чтобы думать. Их надо или взять к себе, или не просто выгнать со двора, а услать с каким-нибудь поручением. Тогда они хоть какую-то пользу принесут. По крайности не будут мозолить глаза своими болячками и вонью, и не скомпрометируют нас перед обществом.

– Можно, – с прохладцей бросил Дирвен, про себя оценив эту идею.

– Пораскинь головой, что ты им поручишь.

Увы, его поручение напугало тройку обтрепанных магов до испарины, выступившей на изможденных лицах, несмотря на утренний морозец. Он велел, чтобы они напакостили, как сумеют, Самой Главной Сволочи, то бишь угробцу Эдмару, но тут выяснилось, что эти маги-доходяги уже с ним знакомы, и есть меж них какие-то давние счеты… Спасибо, что не обделались с перепугу. Давай наперебой объяснять на скверном ларвезийском, что к Дирвену они просятся в том числе для того, чтобы он защищал их от Тейзурга. Во засада, можно подумать, других забот у него нет! Потом ему припомнилось сказочное: «Отправляйся в неведомую страну, принеси оттуда неведомо что, которое всего на свете дороже» – и он сообразил, с каким заданием этих придурков можно услать с глаз долой.

– Я возьму вас на службу и буду защищать от Тейзурга при одном условии, – то, что галдеж стих, едва он заговорил, доставило ему немалое удовольствие. – Вы должны найти для меня два потерянных амулета. Где их искать, понятия не имею, но если вы, как говорите, древние маги, сами разберетесь. На северо-востоке за Унскими горами когда-то была страна Арибана, в учебниках про нее ничего не написано, крухутаки знают, когда это было. Мне о ней рассказывал демон Хиалы. Я его вместе с одним придурком случайно освободил из ловушки, поэтому, наверное, он не врал. Арибаной правили короли-амулетчики – ну, по-вашему, маги-предметники, очень могущественные. И у них было три самых важных королевских артефакта, которые работали, только если собрать их вместе. Один вот такой – Дирвен вытащил из потайного кармана медальон с гравировкой. – Это латунная копия, оригинал золотой. Еще должно быть золотое кольцо с печаткой и золотой головной обруч, надо то и другое найти. Когда вы мне их принесете, вы станете моими вассалами, и я задам жару скотине Эдмару. Мне для этого нужны обруч и кольцо. Если возьметесь искать, копию берите с собой, у меня их несколько.

Трое придурков начали благодарить и заверять в своей преданности. Заскорузлые пальцы с обгрызенными ногтями схватили латунную медальку и спрятали за пазуху, под грязные лохмотья.

– Вот это еще держите, – Дирвен отцепил от связки и швырнул им «Безлунную круговерть» – усовершенствованный вариант «Круговерти», предназначенный для ухода не только от людей, но и от волшебного народца. – Поможет сбежать от гнупи, которых этот гад на вас натравил.

По Уставу он не имел права разбрасываться казенными амулетами, но ему хотелось насолить Эдмару. Куду, Вабито и Монфу опять принялись горячо благодарить, он оборвал их излияния:

– Идите. И не возвращайтесь без арибанских артефактов. Денег не дам, – у него их и не было, но первый амулетчик Светлейшей Ложи не стал распространяться о том, что почти все его жалованье позорно удерживают в казну. – Если вы маги, а не придурки, сумеете прокормиться. И где-нибудь помойтесь, а то вы как три ходячие мусорные кучи, я не могу одновременно разговаривать и нос зажимать.

Они покорно приняли оскорбление и рассыпались в заверениях, что теперь, когда началась их служба благородному молодому господину, они позаботятся о своем внешнем облике.

– Отделался я от них, – похвастал Дирвен, вернувшись в гостиную к маме и Глодии. – Больше не явятся.

«А если вдруг… – добавил он про себя. – Если… Ну, тогда держись, ублюдок Эдмар!»


Между тем Вабито, Монфу и Куду петляли по улицам, задействовав «Безлунную круговерть», и прикидывали, где бы украсть пристойную одежду.

– Невероятно, люди до сих пор помнят о Наследии Заввы, – заметил почти согревшийся от быстрой ходьбы Монфу.

– Для нынешних это легенда или даже обрывок легенды, – возразил Куду. – Скорее всего Арибана была уже после нашего времени, иначе мы бы о ней хоть что-нибудь знали.

– Если маг-предметник такой силы получит эти амулеты, его могущество станет почти безграничным. – Вабито выдохнул облачко пара и надсадно закашлялся, потом продолжил: – Он молод и порывист, но мы сможем влиять на него, направлять… Дело за тем, чтобы найти ему Наследие Заввы, с таким оружием у него будут шансы уничтожить нашего врага – вы это понимаете?

Они по-прежнему ощущали себя песчинками, затерянными посреди бескрайнего холодного океана, – но теперь уже не скользящими в ледяную бездну, а подхваченными стремительным донным течением. У них наконец-то появилась цель.


– Коллега Тейзург, сказывают, кота завел.

Сообщив эту новость, в которой не было ничего из ряда вон выходящего, коллега Плашемонг уставился на Орвехта с потаенным ликованием завзятого сплетника. Невысокий, рыхловатый, нервически живой, свежие новости он пересказывал с таким энтузиазмом, будто ему за это приплачивали.

– Отчего же коллеге Тейзургу не завести кота? – отозвался Суно с вежливым равнодушием, высматривая среди закусок на столе фаршированные баклажаны по-нангерски, которые дворцовый шеф-повар готовил отменно. Большие королевские приемы тем и хороши, что гостей кормят до отвала, но если хочешь отведать какой-нибудь особо прославленный деликатес – успевай, а то желающих и без тебя хватает.

Ларвезой давно уже правила Светлейшая Ложа, и король был скорее символом верховной власти, нежели значимой политической величиной, но в то же время королевский дом оказывал немалое влияние на экономику страны, поскольку держал один из крупнейших в просвещенном мире банков.

– Так он его, говорят, по ночам на улицу выпускает, – сообщил Плашемонг таким многозначительным тоном, будто речь шла о невесть каком нарушении закона, и его лысина торжествующе сверкнула в свете люстры. – Свидетели имеются…

– Что ж в этом такого, я свою Тилибирию тоже выпускаю на улицу.

– Да кот-то у него не домашний! – Собеседник понизил голос до интригующего шепота. – Дикий зверь, во-о-от такой здоровенный! – Он развел руками, словно хвалился сорвавшейся с крючка рыбиной. – И натурально бешеный, на людей кидается. Четверых порвал до крови вчерашним вечером.

Коллега Плашемонг был хоть и болтун, но не безответственный болтун – из тех, кто понимает, что соврешь раз, другой, а дальше веры тебе не будет. Слухи и сплетни составляли его главную страсть. Преподнося их, маг весьма посредственных способностей ощущал себя истинным волшебником и наслаждался триумфом, словно артист или дирижер оркестра, сорвавший овации. При этом он потчевал слушателей сплетнями, у которых было хотя бы подобие реальной подоплеки. Раз уж рассказывает взахлеб про бешеного дикого кота – значит, этот кот по меньшей мере кому-то померещился с пьяных глаз, и найдется какой-никакой очевидец, готовый подтвердить, что это истинная правда.

– А не демон ли это, часом? – предположил присоединившийся к ним коллега Харвет. – Известно же, что коллега Тейзург с ними якшается. Открыл Врата какому-нибудь своему приятелю, которому приспичило по городу прошвырнуться, вот вам и кот-убийца.

– Непохоже, чтобы демон. У пострадавших были недурные защитные амулеты, и это их не спасло, а девчонка, модисточка с улицы Сиреневой Занавески, убежала невредимая, хотя у нее не было никакой защиты.

– Демоны могут вести себя по-разному, сие зависит от множества факторов, которые не всегда на виду, – возразил Орвехт. – И не последнюю роль играет настроение демона на момент инцидента.

Будучи экзорцистом, он неплохо изучил повадки тварей Хиалы. Впрочем, говорить тут о «повадках» можно лишь с изрядной долей условности: демоны – не животные. Представления о том, что визитер из Хиалы, ежели у него есть выбор, непременно первым делом кинется на женщину или всегда предпочтет легкую добычу сильному противнику, – это из области мифов. Пожалуй, в половине случаев так и будет, но что касается другой половины – заранее не угадаешь. Тяга к обобщениям и к «оно же должно быть так!» не одного начинающего экзорциста бесславно сгубила.

– А вот и сам коллега Тейзург, – шепнул Харвет, указав на упомянутую персону чуть заметным кивком. – Подойдем?

Залы с высокими лепными потолками располагались анфиладой, и в каждом стояли вдоль стен богато сервированные столы. Коллегу Эдмара в соседнем зале было видно со спины, но это мог быть только он: роскошная китонская баэга с серебристо-синими узорами, длинные черные волосы с фиолетовыми и зелеными прядями – кто бы еще явился на королевский прием в таком виде?

Рядом Зинта и маг-наемник Хантре Кайдо. Сомнительно, чтобы последний получил официальное приглашение, но Тейзург, как правитель Ляранского княжества, по дипломатическому протоколу имел право на свиту, вот и привел его с собой.

Эдмар как раз обменялся приветствиями с двумя придворными и архимагом, остановившимися возле того же стола, и коллеги Харвет с Плашемонгом при виде начальства раздумали к нему подходить. А Суно – другое дело: в этой компании его Зинта, так что высокий ранг собеседников не повод, чтобы топтаться в сторонке.

Вблизи одеяние Эдмара выглядело еще изысканней: как будто темно-синее ночное небо затянуто серебряной паутиной, и в ее узорах то там, то здесь мерцает подобие орхидеи или затаившегося хищного насекомого. Всего на мгновение, и верить ли собственным глазам – решайте сами. Никакого волшебства, впечатления зависят единственно от игры света на плотной шелковой ткани из разнородных нитей.

Его ногти покрывал темный зеркальный лак, на шее переливалось ожерелье из редчайших черных алмазов, крупных, как гранатовые зерна. И Зинта в светлом платье с неброским обережным орнаментом, и Кайдо в костюме из серого бархата рядом с ним выглядели скромными провинциалами. Впрочем, разодетые в пух и прах придворные и достопочтенный Убрелдон в парадной мантии с золотым шитьем по части пыли в глаза коллеге Тейзургу не уступали. Или почти не уступали.

Речь они завели о том же, о чем толковал вдохновенный сплетник Плашемонг: о коте, которого негоже выпускать на улицу без присмотра. Видимо, инцидент с нападением на прохожих и впрямь имел место. Эдмар отпирался – да помилуйте, никаких диких зверей он в своей резиденции на бульваре Шляпных Роз не держит, – но затаившаяся в углу рта ухмылка заставляла усомниться в его искренности. Казалось, этот разговор его забавляет, и время от времени он с непонятным выражением косился на хмурого Кайдо, словно приглашая присоединиться к веселью.

Рыжий выглядел раздосадованным, как будто ему дискуссия на кошачью тему до оскомины не нравилась, а сохранять на лице вежливую мину он то ли не обучен, то ли не находит нужным. Мол, «деньги мне платят не за это» – есть такая принципиально необходительная категория наемников. Зинта, казалось, силилась что-то понять, даже лоб слегка морщила, Орвехту редко доводилось видеть ее настолько озадаченной.

– Лица у всех разодраны в кровь, кожа – лоскутьями, – рассказывал граф данг Ваглерум, крупный мужчина представительной скульптурной наружности, хотя и несколько обрюзгший. – У молодого Симервальда глаз вытек, у другого повреждена гортань. Среди них был сын моей старинной приятельницы, он тоже серьезно пострадал.

Интонации влиятельного светского человека, крайне рассерженного, но привыкшего держать свои эмоции в узде. Он все же не забывал о том, что перед ним могущественный маг с весьма сволочной репутацией. Его засушенный спутник, имя которого Орвехт запамятовал, то ли менее влиятельный, то ли не столь решительный, время от времени молча кивал, всем своим видом выказывая поддержку.

Достопочтенный Убрелдон угощался пирожным с вишенкой и напоминал досужего зеваку, если сие сравнение позволительно по отношению к архимагу.

– Госпожа Граско, вы сможете оказать помощь пострадавшим? – обратился обвинитель к лекарке.

– Конечно, смогу, – заверила та, взглядывая на всех поочередно с таким мучительным недоумением, словно никак не могла уяснить для себя что-то важное.

– Мы на вас рассчитываем, и вы получите достойное вознаграждение во славу Тавше.

– И еще эта девица выскочила со двора на улицу с визгом и без юбки, посеяв смятение среди прохожих, – внес свою скромную лепту тощий придворный.

– Так кот еще и юбку ей порвал? – всплеснула руками лекарка.

– Не кот. Юбку с нее сорвали юнцы – знаете, как наше «золотое юношество» шалит? Они ее поймали возле подворотни, хотели пошутить, и тут на них напал этот бешеный зверь. Якобы ничей…

После этих слов лицо Зинты внезапно просветлело, словно та головоломка, над которой она маялась, наконец-то разрешилась, – а потом лекарка нахмурилась:

– Ах, так вот оно в чем дело… Что ж, раз я пообещала помочь, отказаться не могу, но вы тут о вознаграждении толковали – заплатите, сколько скажу. Иначе на меня не рассчитывайте. Это по правилам. Если речь не идет от жизни и смерти, я в особых случаях могу поставить такое условие. Пусть деньги готовят, иначе пальцем не шевельну.

– Сколько вы хотите, госпожа Граско? – деловито и с оттенком превосходства осведомился царедворец.

Когда лекарка назвала сумму, архимаг, приготовившийся откусить от пирожного, нелепо замер с приоткрытым ртом. Тощий выпучил глаза. Первый придворный сглотнул, отчего колыхнулся его ухоженный двойной подбородок. Суно в уме прикинул, что на эти деньги Зинта сможет купить по примеру Эдмара небольшое княжество в Суринани и до конца жизни купаться в роскоши.

– О, наконец-то ты становишься практичной женщиной, – одобрительно хмыкнул Тейзург.

– Это не мне! – возразила она торопливо и сконфуженно. – Деньги пойдут на нужды лечебниц во славу Тавше Милосердной, и некоторая доля – той девушке за ущерб. А говорите, кот виноват, да он правильно сделал, что заступился! Другой раз эти поганцы подличать не будут.

«Браво, Зинта», – усмехнулся про себя Суно.

Архимаг отделался легким удивлением и продолжил чревоугодничать, зато придворные напоминали рыб, которые вместо воды раз за разом судорожно заглатывают воздух.

– Сударыня, вы забываетесь! – овладев собой, вымолвил Ваглерум. – Золотое юношество – это будущий цвет нашего общества, наши дети, которые пока всего лишь по-детски озоруют, и нельзя их за это строго судить.

– Сударь, мне сдается, это вы забываетесь, – небрежно, словно его одолевала скука смертная, заметил Эдмар. – Вы неучтивы с дамой, со служительницей богини – фи, как это некрасиво. Боюсь, я крайне шокирован…

– Мои извинения, госпожа Граско, – поправился собеседник, благоразумно сбавив тон. – Вы иностранка, у вас в Молоне другой уклад жизни… Полагаю, в Аленде, в новой среде, вам пока еще не все понятно.

– Что надо, то мне понятно, – тихо, но с неожиданным нажимом возразила Зинта. – Подлость это зложительская и свинство – напасть целой шайкой на девчонку! И юбку порвали, а на новую у нее, может, и денег-то нет. Да они ведь и хуже бы поступили, если б этот кот, на ее счастье, мимо не пробегал.

– А вы знаете, чей это кот, госпожа Граско? – проницательно осведомился Убрелдон.

Лекарка энергично помотала головой, но у Суно крепла уверенность, что все-то она знает. Надо будет дома порасспросить.

– Госпожа Граско, у нас в Ларвезе такие суждения недопустимы, когда речь идет о молодых людях благородного сословия, – наставительно возразил вельможа. – Что же до девицы-модистки, то это просто маленькая шлюшка, будь она в юбке или без юбки. Если она попала в такую историю, сама виновата. Жертвы всегда сами провоцируют насильников. Должно быть, подмигнула им или сболтнула что-нибудь легкомысленное, когда проходила мимо. И подумайте, что она могла делать в поздний час на улице? Так что ее наветы на наших молодых людей просто смехотворны, а ее самое следовало бы примерно наказать за безнравственность! Ох, уж эти жертвы насилия…

Глядя на него в упор, Зинта гневно сдвинула брови, словно и хотела что-то сказать, и не находила слов.

– Хантре, умоляю, не надо, – меланхолично произнес Эдмар, перед тем как поднести к губам хрустальный бокал на витой ножке. – Мы не в трактире…

Стремительное движение, звук удара. Через несколько мгновений разговоры смолкли, и в гробовой тишине множество лиц повернулось в их сторону. Отчетливее стали слышны звуки оркестра, игравшего в бальной зале за арками, и гул голосов из соседних помещений.

– Я же просил, не надо, – пригубив золотистое вино, вздохнул Эдмар с кротким упреком. – А ты меня проигнорировал и поставил в неловкое положение.

Кайдо взглянул на него, но промолчал.

Дворцовые стражники с золотыми аксельбантами на мундирах приближались нерешительно, никто не рвался вперед: как-никак нарушитель спокойствия – не простой дебошир, а боевой маг.

Оглушенный ударом царедворец нетвердо шагнул назад, но все же не упал – несмотря на свою нынешнюю обрюзглость, он отличался могучей статью и выглядел как человек с богатым прошлым. Потрогав опухающую скулу, вперил тяжелый взгляд в агрессора.

– Ты, каналья… Что ты себе позволяешь, висельник!

– Так ведь сам виноват, – нарушил свое неприветливое молчание рыжий наемник. – Не лучше какой-нибудь шлюшки, на которую напали на улице. Жертва всегда сама виновата, разве не так?

– У тебя еще будут шансы в этом убедиться, ублюдок подзаборный!

– Они собирались ее изнасиловать и обстричь наголо, – объяснил Кайдо, обращаясь к остальным. – Им показалось, что это будет весело.

– Так это ты натравил на них дрессированного кошачьего скота?! Это ты его там выгуливал по хозяйскому приказу, отродье Хиалы?

– Пожалуй, я мало запросила, – проворчала Зинта. – Не столько, а вдвое больше, во славу Тавше, и никакого торга.

– Ты за это ответишь, – сверля рыжего ненавидящим взглядом, посулил вельможа.

– Непременно ответит, – подхватил Тейзург. – Уж об этом не беспокойтесь, я у него за сие безобразие из жалованья вычту. За причинение вам обиды кулаком по лицу – пятьдесят золотых ривлов, за то, что проигнорировал пожелание своего нанимателя, – еще сотня, итого сто пятьдесят золотых. Слышишь, Хантре, ты оштрафован.

– Штрафуй на здоровье.

– И еще двадцать пять монет за то, что невежливо огрызнулся. Мелочь, а приятно… Господин Ваглерум, вы удовлетворены? Ваши пятьдесят ривлов за ущерб я завтра же пришлю с посыльным.

Ваглерум побагровел, перевел гневный взгляд теперь уже на улыбающегося Эдмара. И всякий бы его понял: пятьдесят ривлов – недурная сумма для прачки, вечерницы или кучера, но предложить ее в качестве компенсации вельможе – издевка стократ хуже предшествующего оскорбления.

– Вы полагаете, это может меня удовлетворить, господин Тейзург? – осведомился Ваглерум ледяным тоном.

– О, так вы желаете иной сатисфакции? – промурлыкал Эдмар. – Уж не собираетесь ли вы на дуэль его вызвать? Простого наемника… Я нахожу, что это вульгарно. Право же, общество вас не поймет. С другой стороны, поскольку Хантре Кайдо – мой наемник, мне и ответ за него держать. Я принимаю ваш вызов, граф, и готов обсудить детали этого деликатного приключения с вашими секундантами.

Дуэли в Ларвезе были официально запрещены, но полуофициально разрешены, и если все оставались живы, это не влекло для участников суровых последствий. Исключением были маги Ложи – Устав возбранял им выяснять отношения таким способом. Также на поединках нельзя было использовать заклинания, амулеты, чары либо какое угодно иное волшебство – чтобы проследить за этим, обычно приглашали мага-эксперта.

– Обожаю дуэли, – мечтательно ухмыльнулся Тейзург, обращаясь к остальным. – Увы, мне давно уже никто не бросал вызов, и вдруг такая восхитительная неожиданность!

Ваглерум, не удостоив его ответом, без поклона развернулся и направился к арке, за которой сияла анфилада залов. Сухощавый, помешкав, учтиво кивнул и заторопился следом.

Общество всколыхнулось, как водоем, потревоженный волнением после мертвого штиля. Шепотки, блеск глаз, оживленные разговоры вполголоса.

– Их давно не развлекали скандалами, – почти благодушно усмехнулся Эдмар, взяв с подноса у слуги бокал рубинового вина. – Хантре, ты не обиделся?

– На кого? – угрюмо поинтересовался рыжий.

– Да уж, скорее тут на тебя должны обижаться.

– Коллега Тейзург, так вы держите у себя дома дикого кота или нет? – доверительно осведомился достопочтенный Убрелдон, нацелясь на предпоследнее пирожное с вишенкой. – Уж сколько народу эту бестию на улицах замечало. По описаниям, зверь кошачьего вида, величиной с собаку средних размеров, серый с рыжеватыми подпалинами, с кисточками на ушах. Если он и вправду ваш, нехорошо, что бегает где попало без присмотра и без ошейника.

– Считаете, на него надо надеть ошейник и прогуливать на поводке?

– Это было бы неплохо. Не приводило бы к осложнениям, – осклабился архимаг, радуясь тому, как ловко, за один ход, он вывел собеседника на чистую воду.

– Хм, ошейник – интересная идея… Пожалуй, в этом есть своя прелесть. Он, конечно, будет царапаться, но я как-нибудь справлюсь. И поведу его гулять на поводке, и все будут на нас смотреть… Хантре, что ты об этом думаешь?

Наемник не ответил, но его презрительная мина яснее слов говорила, что он думает: хозяйская дурь и блажь, до которой ему нет дела.

– Ошейник непременно нужно будет украсить драгоценными камнями, – мечтательно сощурив отливающие золотом глаза, продолжил изобличенный котовладелец. – Алмазами? Сапфирами? Топазами?.. Хантре, заказывать этот аксессуар поедем вместе, и я непременно учту твои пожелания, но последнее слово, разумеется, останется за мной.

Рыжего буквально передернуло, при этом пальцы его правой руки будто невзначай сложились в кулак. Бешеный парень. Еще спасибо, что попросту бьет, а не швыряется заклятьями. Впрочем, последнее свидетельствовало о том, что хоть он и бешеный, но с контролем и установил себе границы, за которые не выходит. Вспыльчивый боевой маг без самоконтроля – это в иных случаях хуже теплой компании гостей из Хиалы, и графу данг Ваглеруму впору бы возблагодарить богов, что дело ограничилось заурядным рукоприкладством.

По имеющимся у Ложи сведениям, Кайдо за время своей недолгой службы у Тейзурга успел отправить на суд Акетиса двух ужасателей с «ведьмиными мясорубками» и еще трех агентов Ктармы – хорошо вооруженного амулетчика и магов, скрывавшихся в сурийских кварталах под видом переселенцев.

В Ложе рассматривали вопрос о том, чтобы его перекупить, но это следовало сделать дипломатично, не рассорившись в пух и прах с коллегой Тейзургом. Похоже, тот рыжего бесит, и если на этом сыграть…

Не один Орвехт подумал о перевербовке ценного специалиста. Проницательные глаза Убрелдона алчно вспыхнули. Другие маги Ложи, подтянувшиеся к их группе, тоже глядели оценивающе, точно севшие за доску игроки в сандалу: кто сумеет переманить Хантре Кайдо, тот может рассчитывать на весомую благодарность от руководства.

– Некое странное чувство меня посетило, словно кто-то подбирается, чтобы стибрить у меня кошелек или перстень, – пробормотал Эдмар, вроде бы ни к кому не обращаясь. – И с чего бы это?.. Добрый вечер, коллеги, взаимно рад вас видеть!

Пока обменивались приветствиями, Кайдо ретировался. Впрочем, далеко не ушел: красивая черноволосая волшебница в смело декольтированном платье перехватила его, ослепила улыбкой и утянула танцевать в бальную залу.

– Видели, какая сволота? – тихонько поинтересовался за спиной у Орвехта кто-то из коллег. – Когда его нанимателю захотелось поговорить об ошейничке для котика, о милом житейском пустячке, парня аж перекосило от презрения! Видели? Мол-де что мне ваши котики и прочая ерунда, я на это плевал свысока! Наемник, этим все сказано.

– Однако своих денег он стоит, нельзя не признать, – рассудительно отозвался другой. – За две сломанные «мясорубки» можно извинить отсутствие хороших манер.

– Он работает за деньги. Даже самый дорогой наемник – последняя шваль, которую негоже пускать в приличное общество. Вот вам доказательство. Выяснить бы еще, сколько он стоит…

Суно заметил Хеледику в дымчато-золотистом платье с черными кружевами, скользившую в толпе грациозной змейкой: со стороны можно было подумать, что дворцовые залы – ее родная стихия. Вчера утром она вернулась из Гуртханды, где уничтожила еще одну носительницу «мясорубки», едва не поплатившись за это жизнью. С ней весь день возились маги-лекари, убирая последствия поражающих заклятий, а теперь она, как ни в чем не бывало, явилась на королевский прием. Все же перегнул Шеро, убийца – неподходящая профессия для девчонки… Хотя, пожалуй, подходящая для песчаной ведьмы.

– Что ты думаешь о Хантре Кайдо? – спросил Орвехт, когда остальные, негромко переговариваясь, направились к другому столу, и они остались втроем – он, Зинта и Хеледика.

Ему было любопытно услышать ее мнение.

– Сильный маг, – сразу же ответила девушка. – И еще…

Она замешкалась, то ли подбирая слова, то ли пытаясь определиться со своими впечатлениями. Ее круглые, приподнятые к вискам глаза песочного цвета смотрели с задумчивой прохладцей.

– На нем как будто тень тени какого-то неизвестного заклятья. Чтобы сказать что-то еще, я слишком мало его видела, зато наслушалась, что о нем болтают дамы и барышни.

– И что же?

– То, что сейчас модно… Сочиняют про него и господина Эдмара всякие непристойности.

– Чему удивляться, эти великосветские негодяйки даже нас с коллегой Шеро сосватали, – невозмутимо заметил Суно. – Хотя ты можешь представить себе худшее стыдобище?

Зинта сердито фыркнула.

– Про вас они такое говорят больше в шутку, – успокоила ведьма. – А про господина Эдмара и господина Кайдо – всерьез, со всякими романтическими подробностями. Они еще сговорились все это записывать, и у них тайные тетрадки по рукам ходят.

– Ужас какой зложительский, – с чувством высказалась лекарка.

– Господин Шаклемонг Незапятнанный предлагал мне триста ривлов, если я такую тетрадку для него украду. Сказал, что он хочет это прочитать только затем, чтобы обличать их. – Хеледика сдержанно улыбнулась, сумев показать этой улыбкой, какого она мнения о Шаклемонге. – Я ответила, что я ведьма Ложи, а не салонная воровка, тогда он начал говорить об упадке нравов, еле от него отделалась.

– От кого отделалась? – вопросительно подмигнул вернувшийся князь Ляраны.

– От Шаклемонга.

– Он метит в королевские советники, и будет забавно, если он своего добьется. Может, стоит поспособствовать исполнению его мечты? Признаться, люблю такой театр…

– Это будет не театр, а балаган самого неважнецкого пошиба, так что лучше уж не способствуйте, коллега Эдмар, сделайте одолжение, – попросил Орвехт. – Тем более что влияние Королевского Совета в последнее время возросло.

Ложе пришлось поделиться властью с почуявшими слабину вельможами – «на период временных затруднений вследствие неблагоприятных феноменальных завихрений в циркуляции мировой магической энергии». Рассчитали с участием видящих, что эта уступка сулит меньшие потери, нежели то, что может произойти, если ларвезийской аристократией овладеют мятежные настроения.

Посередине большого серебряного блюда осталось последнее пирожное, украшенное взбитыми сливками и вишенкой. Тейзург и Хеледика потянулись к нему одновременно.

– Ой… – Девушка со слабым вскриком отдернула руку. – Извините, господин Эдмар, это ваше пирожное!

– О чем разговор, уступаю.

Она выглядела слегка испуганной, он – слегка озадаченным.

– Нет-нет, если вы хотите съесть это пирожное, я не собираюсь его присваивать. – Хеледика с натянутой улыбкой отступила от стола. – Это было бы с моей стороны нехорошо…

– Что это с ней? – изумленно вскинул бровь Тейзург, когда песчаная ведьма, явно сконфуженная, исчезла за чужими спинами.

Одновременно с этим он использовал заклинание, выявляющее яды, иные зелья и вредоносные чары, потом хмыкнул:

– Вроде бы чисто. Пардон, после Тимодии с ее незабвенными пирожками и коллеги Зибелдона с бутылкой магобоя я стал несколько мнительным. Любопытно, что мне в следующий раз подсунут.

– Сомневаюсь, чтобы Хеледика выдала себя таким образом, если бы собиралась вас отравить, – заметил Орвехт, с интересом наблюдавший за действием примененного для проверки заклинания.

– Благодарю, коллега Суно, утешили. Впрочем, я склонен с вами согласиться.

А Зинта решительно взяла с блюда злополучное лакомство, но вместо того, чтобы откусить, принюхалась и выдала заключение:

– Никакой отравы. И Хеледика вовсе не зложительница!

– Несомненно. – Эдмар ловко отобрал у нее пирожное, и через секунду оно исчезло, перемещенное в волшебную кладовку. – Это будет мой десерт на завтра. А может, кого-нибудь угощу.

После того как он скрылся в толпе гостей, Суно с Зинтой пошли в бальную залу и поднялись на галерею, где были расставлены стулья с гнутыми ножками. Зинта знала молонские народные пляски и дважды в восьмицу брала уроки у сурийской танцовщицы, но бальные танцы были ей незнакомы. Она глядела на кружащиеся пары с девчоночьим восхищением, ясные серые глаза радостно сияли. Орвехта посетила странная сентиментальная мысль, что человеческая способность вот так бескорыстно восхищаться чем-то красивым – тоже своего рода магия, возможно, необходимая миру для его нормального функционирования. И в который раз Суно возблагодарил богов за то, что не разминулся с Зинтой на извилистых тропинках обстоятельств и судеб.

Этим благим размышлениям он предавался недолго. Взгляд выхватил пусть не самую искусную, зато самую красивую пару: стройный огненно-рыжий кавалер и очаровательная брюнетка в пышном фиолетовом платье, сверху похожая на роскошную лилию, скользящую по глади озера. Вела дама. Рыжий старался подстраиваться под ее движения, это у него получалось с переменным успехом. Впрочем, неумелость извинительна: парень в Аленде всего с месяц, и вряд ли у него было время учиться модным танцам – он все больше за ужасателями охотился. Орвехт мог бы побиться об заклад, что прекрасная коллега Роледия сейчас выполняет конфиденциальное задание Шеро Крелдона.

– Зинта, что ты знаешь о Хантре Кайдо? – негромко спросил Суно.

Выражение ее лица переменилось, стало испуганным и виноватым.

– Ничего не знаю, – она ответила резко, словно хотела сразу же оборвать все возможные расспросы.

Орвехт не настаивал. Еще один кусочек головоломки. Этих кусочков у него уже набрался полный карман, достаточно для того, чтобы сложить картинку самостоятельно.

Когда спустились вниз, навстречу попался коллега Эдмар, направлявшийся в бальную залу – то ли танцевать и флиртовать, то ли отнимать у вербовщиков Ложи своего драгоценного наемника.

– Побеседовал я с Хеледикой. Вы только подумайте: пирожное – это просто пирожное. Девочка поклялась богами, псами и песками Олосохара, что никакой каверзы не замышляла и всего лишь не хотела оставить меня без сладкого. Опасалась, что я расстроюсь, если у меня из-под носа уведут последнее пирожное с вишенкой. Зинта, коллега Суно, как вам это нравится? За кого она, интересно, меня принимает – за обжору с тонкой душевной организацией? Истинный мрак и ужас… После ее трогательного признания у меня голова идет кругом.

Небрежно поклонившись, он скрылся за аркой, обрамленной вызолоченным лепным плющом.

С вопросом, который ему хотелось задать Зинте, Суно повременил до дома – и лишь оставшись с ней в комнате вдвоем, проверив защиту и установив дополнительные охранные чары, приступил к разговору:

– Эдмар тебе угрожал?

– Почему? – Она искренне удивилась. – Нет…

– Тогда кто запретил тебе говорить со мной о Кайдо?

Ее лицо снова сделалось беспомощно-тревожным:

– Не могу… Я об этом совсем не могу… Правда, пожалуйста, не спрашивай больше!

– Кто тебя так напугал? – Суно сжал чуть покрепче ее мягкие теплые плечи. – Кого я должен уничтожить? Просто назови имя, дальше сам разберусь.

– Я не знаю. – Зинта уткнулась в него и всхлипнула, потом еле слышно пробормотала: – С ней нельзя разбираться, и у нее нет имени, а на самом деле у нее, наверное, много имен. Я кое о чем ее попросила, потому что очень нужно было что-то с этим сделать, и она сказала, что в уплату я должна буду однажды выполнить ее просьбу. Вот, и когда я пришла к Эдмару ругаться, она сказала, чтобы я никому про это не говорила, поэтому даже тебе не скажу. Эдмар – стервец бессовестный, так бы его и стукнула, а я теперь должна молчать, как будто ничего не знаю. Не допытывайся, все равно ничего больше не скажу.

«Ты уже сказала достаточно», – подумал Орвехт, поглаживая ее по вздрагивающей спине, а вслух заметил:

– Что ж, дело житейское. И я, пожалуй, даже спрашивать боюсь, о чем ты ее попросила.

– Да о том и попросила, что сбылось, – буркнула Зинта, хотя никто за язык ее не тянул. – А то не по-доброжительски все раньше было устроено…

И расплакалась пуще прежнего.


«У тебя всегда есть выбор – хотя бы одно из двух». Эта нехитрая сентенция из книжки о морских приключениях еще в детстве запала Кемурту в душу.

Выбор есть. Ага, одно из двух: или разжать коченеющие пальцы, съехать на животе по обледенелому скату крыши и свалиться вниз с высоты четырех этажей (даже больше, в замке Конгат один этаж идет за полтора), или удержаться, вскарабкаться на конек и оттуда – в слуховое окно. Вот оно, всего-то на расстоянии двух локтей. Глядит на непрошеного гостя с морозным равнодушием да перемигивается с ущербной луной, которая то прячется в темноте за краем тучи, то рассыпает по белесой черепице зимние бриллианты и опалы, словно дразня незадачливого вора. Кемурту мерещилось в этой картинке нечто загробное: может, его через полчаса уже не будет, а ночь, искрящаяся крыша и щербатая половинка луны останутся навеки.

Он начал молиться воровскому богу Ланки. Только это и оставалось, потому что «Кошколаза» у него с собой нет: охранные заклинания цитадели Конгат в два счета обнаружат самый ходовой у почитателей Хитроумного амулет.

Надо сейчас, пока не дошло до судорог и руки вконец не занемели. Все равно ему здесь долго не продержаться. А если он каким-то чудом не упадет, завтра его снимет с крыши охрана, и тогда он, возможно, пожалеет о том, что не разбился.

Содрогнувшись от пронизывающей боли в окоченелых, но пока еще, благодарение Ланки, послушных пальцах, вор сделал отчаянный рывок, потом еще раз, и еще. По блеснувшей в лунном свете черепице побежала темная струйка. Порезался. Ничего, тут все подмерзнет, лишь бы внутри не наследить.

В течение нескольких мгновений он сидел на коньке крыши верхом, ссутулившись и пригнувшись, и тяжело дышал. Потом лизнул ободранную ладонь и мысленным приказом активировал одноразовый амулет, останавливающий кровотечение, – он получил от Криса целую горсть таких штучек, с виду похожих на засохшие леденцы.

Следующий акробатический трюк – попади внутрь через слуховое окошко. Кемурт тренировался в течение месяца, а сейчас у него будет одна-единственная попытка. Он придвинулся ближе к выступу с небольшим полукруглым окном. Глянул вниз и отчаянно сглотнул, потому что крыша показалась ему в этот миг единственным на свете надежным островком, а все остальное – плывущий в темноте заснеженный ландшафт, глыбы соседних строений, омут полуночного неба – все равно что сон, наваждение снаяны, в которое если провалишься, никогда уже не проснешься.

Он мотнул головой, отгоняя дурацкие мысли, и приступил к тому, ради чего забрался на эту верхотуру.

Раз. Рискованно наклонившись вбок, швырнул в оконце, которого отсюда не видно, один из парных амулетов, называемый «Лоцманом». Раздался такой звук, точно плеснула вода.

Два. Еще до того, как звук затих, он отдал команду «Нырку» – второму в паре амулету.

Три. Скривившись от страха, снова наклонился вбок, оттолкнулся от скользкой черепицы и нырнул в слуховое окно.

Его перекувырнуло и как будто протащило сквозь воду. Или, точнее, сквозь желе, вдобавок засоренное чем-то твердым, царапающим – словно пьешь чай, и в нем попадаются жесткие травинки, только сейчас это ощущение было не в горле, а во всем теле. Процесс занял считаные секунды – и Кемурт мешком свалился на пол, прямо под закрытым окошком, забранным в частый переплет и застекленным.

Первым делом он «усыпил» артефакты, чтобы их не застукала магическая охрана, потом возблагодарил Ланки и только после этого обессиленно растянулся на пыльном коврике. По телу прошла запоздалая волна дрожи, за ней еще одна – реакция на использование «Нырка» и «Лоцмана».

Когда его перестало колотить, Кемурт понял, что почти согрелся. Аж пот прошиб, но разлившийся по телу жар уже утихал, не простудиться бы. Зато он по-настоящему крут: пробрался в Конгат, применив трюк, который доступен не всякому.

Впрочем, «нырнуть» в закрытое окно – не самое страшное. Есть еще легендарный «Прыжок хамелеона», когда амулетчик проходит сквозь стену: если не хватит силы, попросту расшибешь лоб о препятствие, а если не хватит воли, можешь застрять в стене и погибнуть, в то время как твои телесные частицы перемешаются с веществом, из которого состоит преграда. По слухам, на «Прыжок хамелеона» способны немногие: знаменитый Дирвен Кориц из ларвезийской Ложи и еще два-три десятка амулетчиков.

Он находился в помещении с низким скошенным потолком – если выпрямишься во весь рост, макушка упрется в наклонные доски. Комната была довольно просторная и явно обитаемая: пахло скорее скромным холостяцким жильем, чем заброшенным чердаком. В темени, едва разбавленной лунной мутью, пятнами на фоне чуть более светлых стен виднелись предметы обстановки. Не будь у Кемурта амулета, наделяющего своего хозяина ночным зрением, он бы и того не разглядел.

От небольшой печки слабо тянуло теплом, вор подобрался к ней поближе. Давно ее топили, уже почти остыла. Он должен дождаться здесь Шикловена – местного слугу, подкупленного заказчиком.

Кемурт скорчился, обхватив руками угловатые костлявые плечи. Он опять начал зябнуть. Вначале думалось, что самое трудное в этой затее – проникнуть в Конгат, но вот первый этап позади, теперь предстоит выполнить заказ Криса и сделать ноги. Влип ты, парень, как последний дурак, а идти на попятную поздно.

С этим Крисом, который играл втемную, зато хорошо платил, Кемурт познакомился в месяц Колесницы накануне Равноденствия, когда начали желтеть листья, и Пес Анвахо нагнал с океана косматых, как его шкура, дождевых туч. Погодка выдалась подходящая, чтобы забраться в особняк баронессы Тарликенц, взявшей на воспитание пойманную зарубанами Гренту из шайки Кемурта.

Если честно, шайка – чересчур громко сказано. Их всего-то двое и было.

Кемурт ударился в бега после смерти родителей, потому что иначе Надзор за Детским Счастьем забрал бы его у деда с бабушкой, чтобы пристроить в какие-нибудь загребущие «хорошие руки». Конфискованным обычно не разрешают встречаться с родственниками – «чтобы это не расстраивало ребенка и его новых любящих родителей», а старикам без него стало бы совсем худо. Он умел просчитывать, вот и в этот раз все прикинул заранее и свалил до того, как за ним пришли. Инсценировал несчастный случай, перед тем подсунув деду письмо, и с тех пор вел жизнь городской тени, которая всегда своевременно исчезает.

Основательно изучил городские чердаки и крыши, схронов у него было много. Худой и долговязый, но при этом ловкий, проворный, на «ты» с высотой, он больше времени проводил наверху, чем внизу. Промышлял мелким воровством. Связываться с преступными гильдиями Абенгарта не хотел: там свои законы, и оттуда просто так не уйдешь – разве что уедешь в погребальной повозке. Оставаться для них невидимкой Кемурту удавалось благодаря тому, что он был неплохим амулетчиком и не лез на их территорию.

Вот уже три года он вел такую жизнь. Недавно ему исполнилось восемнадцать, а когда стукнут долгожданные двадцать, он станет совершеннолетним овдейским подданным, не подпадающим под действие Закона о Детском Счастье. Кем был уверен, что продержится до победного финала – если только его не сгубит работа на Криса.

Шестнадцатилетнюю Гренту прошлой зимой отобрали у родителей, но она сбежала из приемной семьи, чтобы вступить в воровскую гильдию и стать атаманшей. Начиталась авантюрных романов, а когда обнаружила у себя дар амулетчицы, отправилась на поиски интересной жизни. Знакомство с непридуманными городскими бандитами едва не закончилось для нее печально. Кемурт случайно наткнулся на Гренту на чердаке, где она пряталась и тихонько плакала. Он не смог оставить девчонку на произвол судьбы, с тех пор они воровали и кочевали по абенгартскому поднебесью вместе – вот и вся шайка.

Минувшим летом к ним прибились Таль и Ювгер, тоже спасавшиеся от Детского Счастья. Самолюбие Кемурта получило тогда сокрушительный щелчок: он-то до сих пор считал себя хорошим амулетчиком… Ага, как бы не так! Наглый задиристый Ювгер, на всех глядевший свысока, показал ему, что такое хороший амулетчик.

Гренту сцапали вскоре после того, как они расстались с этой странной парочкой. Тогда было неспокойно, зарубаны лютовали, через день устраивали облавы. Судя по всему, Кемурта подельница не сдала. И, похоже, ей удалось утаить, что она амулетчица, потому что ее определили не в специальную государственную школу, а к баронессе Тарликенц, пожелавшей взять воспитанницу.

Честно говоря, Кемурт с самого начала втайне считал, что такой девушке, как Грента, лучше бы жить в уюте и безопасности, а не шкериться по городским чердакам. С ее-то нравом королевны в бегах и верой в благородных разбойников… Он с ней намучился, сыт по горло. В то же время оставшегося в одиночестве вожака ела совесть: девчонка его не выдала, а он бросит ее в беде? Вдруг ей у баронессы плохо?

В конце концов решил хотя бы поговорить с ней. За тем и явился.

Чердак каретного сарая смотрел прямо на ярко освещенные окна второго этажа. Внутри, словно на озаренной магическими лампами сцене, среди роскошных декораций беседовали действующие лица: Лимгеда Тарликенц и Грента. У Кемурта был театральный бинокль (стянул в лавке «Элегантные штучки»), и он отлично их видел, хотя ни слова не слышал.

Грента в белом платье с кружевами выглядела настоящей принцессой, не хватало только маленькой бриллиантовой короны. Баронесса в темно-красных шелках была точь-в-точь роковая злодейка, замышляющая то ли подсыпать яду, то ли сманить жениха. Она что-то говорила, коварно поблескивая подведенными глазами и улыбаясь накрашенным алым ртом, а девушка слушала, скептически щурясь и вздернув точеный подбородок. Когда баронесса протянула руку, словно намереваясь потрепать ее по щеке, Грента с достоинством отступила, на ее лице мелькнула усмешка – или как будто сразу две усмешки одна за другой: первая торжествующая, вторая непримиримо-вызывающая. Теперь уже баронесса прищурилась.

Надо девчонку спасать, решил Кемурт и непроизвольно подобрался. А в следующий момент едва не подскочил, потому что за спиной у него кто-то негромко произнес:

– Не советую.

Этот парень незаметно подкрался, пока он наблюдал за немым диалогом баронессы и Гренты – или был тут с самого начала? С головы до пят в черном, в сурийском тюрбане, лицо закрыто матхавой, только глаза блестят – но мало ли, что там может блеснуть в темноте, поди заметь его в чердачном мраке, пока сам не поздоровался.

Кемурт струхнул. Если его выследили воры из гильдии, ему хана. В отличие от Гренты с ее светлыми девичьими мечтами он не считал, что кистенщики, крышники и щипари – «самые благородные на свете люди». С конкурентами-одиночками у этих «благородных людей» разговор короткий. Если это бандит-суриец, которому мало пособия от овдейских властей, захотелось еще и лихой поживы, тоже хана – пырнет ножом, и все дела.

– Чего не советуешь? – сипло осведомился Кемурт, отдав команду на готовность паре своих боевых амулетов.

– Не советую туда лезть, чтобы спасти прекрасную плененную деву, – миролюбиво пояснил визави. – Ты ведь за этим сюда пришел? Не оценят. Еще и плюх тебе с двух сторон навешают – за то, что испортил их дивную игру.

– Почем ты знаешь? – спросил он оторопело, сбитый с толку и тем, что какой-то посторонний индивид в курсе его планов, и негаданным возражением.

– Может, для начала по чашке горячего шоколада? – Длинные глаза незнакомца улыбчиво сощурились.

– И где ты его возьмешь? – настороженно хмыкнул вор.

– У себя в кладовке.

– Так ты здешний? – Кемурт еще сильнее насторожился, хотя вроде бы нечего бояться, амулеты он бы почувствовал, у этого парня их нет, а от обычного оружия амулетчик, если он не размазня, один на один отобьется. – Служишь у баронессы?

– О нет, баронессе я послужил всего дважды, и она осталась весьма довольна… Но потом мы кое-что не поделили и поссорились.

– А, так она тебя уволила?

– Тебе столько лет?

– Восемнадцать, – растерявшись от такого вопроса, машинально выложил Кемурт.

– А я чуть было не подумал, что восемь. В твоем возрасте пора бы уже понимать непристойные двусмысленности. Ах да, наш шоколад…

Незнакомец протянул руку в сторону, где в чердачной темени смутно виднелась то ли захламленная этажерка, то ли пирамида корзин, и можно было подумать, что он собирается вытащить что-то из этого барахла, но тут у него в руке откуда ни возьмись появился продолговатый цилиндрический предмет, отливающий серебром.

Это заставило Кемурта еще раз судорожно сглотнуть. Теперь он окончательно убедился, что у собеседника нет боевых амулетов: зачем они магу, который настолько силен, что может пользоваться волшебной кладовкой?

Тот поставил серебристый цилиндр на пол и объяснил:

– Термос. Удобная иномирская штука, сейчас оценишь. Ты присаживайся, поболтаем.

Кемурт подчинился. По крайней мере, не бандит из воровской гильдии. И не сурийский беженец, пробавляющийся разбоем. И не верный слуга баронессы Тарликенц, застукавший в каретном сарае злоумышленника.

Устроились на полу. Маг извлек из своей кладовки две керамические кружки, открутил пробку диковинного сосуда и разлил густой горячий шоколад с корицей, который оказался вкуснее, чем в любой абенгартской кондитерской.

– Можешь называть меня… скажем, Крис. Так меня одно время звали в прошлой жизни. У меня с этим именем связаны драматические воспоминания, я тогда провел несколько незабвенных месяцев с любимой девушкой, но потом нас жестоко разлучили. Ты в эту Гренту влюблен?

– Нет, – честно ответил Кемурт. – Но Грента мой товарищ, и, если для нее тут засада, я должен ее выручить.

– Благородно, – хмыкнул Крис. – Даже трогательно. Но ей тут лучше, чем где бы то ни было, можешь мне поверить.

Перед тем как взяться за кружку, матхаву он, само собой, снял, и Кемурт увидел, что они почти ровесники. Может, Крису немного за двадцать. Хотя глаза у него взрослые. Артефакт, наделяющий своего хозяина ночным зрением, позволил амулетчику более-менее разглядеть его лицо – удлиненное, с треугольным подбородком, коварным актерским ртом и слегка впалыми щеками.

Этот Крис явно был опасным парнем, но враждебности не проявлял. Озябший Кемурт после кружки шоколада согрелся, однако не позволил себе расслабиться.

– С чего ты решил, что Гренте там хорошо? Я следил за ними в бинокль, и мне она счастливой не показалась.

– Тогда для начала объясни, что такое счастье?

Вопросик с подвохом: ответь на него чистосердечно – и собеседник много чего о тебе узнает.

– Скорее всего счастье – это когда у тебя есть все, что тебе нужно, когда живешь, как хочется.

– Недурное определение. Правда, можно привести множество примеров, когда некто глубоко несчастен, несмотря на формальное соблюдение этих условий, но в такие дебри мы сейчас не пойдем. Если исходить из твоих же посылок, Грента счастлива. Она получила ту игру, о которой мечтала, и ее недовольство – тоже необходимая часть игры. Полагаю, за них с Лимгедой можно порадоваться – нашли друг друга. Однако, если к ним в игру влезешь еще и ты со своими похвальными принципами и благими намерениями, тобой банально воспользуются. Девушка, возможно, с тобой сбежит, но лишь затем, чтобы ее снова поймали. А ты либо попадешься вместе с ней, либо, если будет на то милость Ланки, останешься на свободе, но наживешь могущественного врага в лице баронессы. Мстительная особа. У нее недурные связи, и в придачу она сама амулетчица, иначе ей не отдали бы Гренту. Ты ей скорее всего проиграешь, если только не найдешь себе сильного покровителя, но к этому вопросу мы вернемся чуть позже.

– Почему ты так плохо думаешь о Гренте?

Кемурту захотелось ее защитить: девчонка с фанабериями – что правда, то правда, но она же его не сдала!

– Разве я сказал о Гренте что-то плохое? – вскинул бровь Крис. – Да Ланки с тобой, я ведь ее не осуждаю. Не вижу ничего дурного в том, чтобы превратить свою жизнь в увлекательную игру. Скорее уж я не понимаю тех, кто от таких шансов отказывается. Обе дамы получили то, что хотели, но если ты тоже претендуешь на роль в этой пьесе, ничего хорошего не жди, вот я о чем.

– Занятно у тебя выходит, – ощущая протест, но не зная, как его высказать, проворчал Кемурт. – Как будто на словах у Гренты одно, а в глубине души совсем другое, хотя она говорила, что главное для нее – это свобода.

– А что такое свобода без игры? – ухмыльнулся Крис. – Скука смертная. Баронесса – посредственная амулетчица, тебе она уступает, но ее артефакты – это, можно сказать, набор дорогих шоколадных конфет. Впрочем, я дам тебе кое-что равноценное, тогда не попадешься.

Он небрежным жестом извлек из кладовки небольшую связку подвесок. Стоящие штуковины, это Кемурт почувствовал сразу.

– Маленький презент, чтобы не с пустыми руками тебе туда лезть. А после дела можешь оставить их себе.

– Куда – туда? – в недоумении нахмурился вор.

– В особняк Тарликенц, куда же еще?

– Ты же сам меня только что отговаривал!

– Я тебя, по доброте душевной, отговаривал ввязываться в чужие игры. Лезть туда за этим, право же, не стоит. Но совсем другое дело – ради того, чтобы сорвать куш и получить от заказчика достойный твоих способностей гонорар.

– От какого заказчика?

– От меня, разумеется, – тепло улыбнулся Крис. – Мне нужна одна вещица, которая хранится в этом доме, и я хочу нанять вора, некого Кемурта Хонбица.

«А ведь я ему не говорил, как меня зовут, – скользнула тревожная мысль. – Интересно, что еще этот тип обо мне знает?»

– Я не ворую на заказ. Беру на жратву и на прожитье.

– И не хочется большего?

Он пожал плечами:

– Мне хватает.

Ясно было, что от Криса просто так не отвяжешься. Вора пробрал холодок: чего доброго, угрожать начнет. Нужно отказаться так, чтобы он не почувствовал себя оскорбленным. На какое паскудство способны маги, которым ущемили самолюбие, – об этом и в народе байки ходят, и в учебниках истории много чего написано.

– Ты же запросто можешь пробраться туда, взять, что тебе нужно, и уйти. Крутому магу в этих делах никакой обыкновенный вор в подметки не годится.

– Ты не обыкновенный вор, ты амулетчик.

– Так себе амулетчик. До сих пор не сцапали, и на том спасибо. Видел я в деле настоящего амулетчика… – голос Кемурта прозвучал угрюмо: пусть ему и выгодно выставить себя неважнецким вариантом, чтобы этот Крис гулял мимо, а вспоминать Ювгера, которому он во всем уступал, все равно было нерадостно.

– Это какого же настоящего? – неожиданно заинтересовался собеседник.

– Не важно. Просто однажды видел.

Зря об этом сболтнул, так и спалиться недолго. Он начал лихорадочно сочинять историю, которую можно будет впарить Крису заместо правды, если тот прицепится с расспросами, а маг тем временем щелкнул пальцами, и в темноте в шаге от них повис бледно светящийся овал, а в нем, словно в окошке или в зеркале, возникло лицо.

– Уж не эту ли конопатую физиономию ты имеешь в виду?

– Ты знаешь Ювгера?!

– Я, скажем так, имею сомнительное удовольствие знать Дирвена Корица, который минувшим летом был похищен и доставлен в Абенгарт, но сумел сбежать и вернулся в Ларвезу. Как амулетчик он бесспорно сильнее тебя и, вполне возможно, любого другого амулетчика в Сонхи – и что с того? Не то чтобы за мной водилась склонность всех подряд одаривать своим сочувствием, но его многострадальным кураторам я, пожалуй, искренне соболезную.

Ухмылка у Криса была скорее пакостная, чем сочувственная. Вору подумалось, что с человеком, который так ухмыляется, лучше не ссориться. Зато на душе полегчало: уступить первенство живой легенде – самому Дирвену Корицу! – не позорно. В то же время у Кемурта в голове не укладывалось, что живая легенда может быть таким обормотом в повседневной жизни.

– Вот оно что, – пробормотал он вслух. – Ты первостатейный маг, у тебя всякие заклинания, почему ты сам туда не слазишь?

– Видишь ли, я знаком с Лимгедой Тарликенц. Как я уже говорил, у нас было два свидания тет-а-тет, и мы остались весьма довольны друг другом, но в дальнейшем поссорились. Дело было в Нангере, на горном курорте Тасалат, и мы с баронессой не поделили служанку из купален при горячих источниках. Представь себе девицу выше меня на полголовы, с классическими скульптурными формами и лицом прекрасной воительницы – она могла бы позировать для статуи Зерл. Добавь сюда гриву золотистых волос, королевскую невозмутимость на людях в сочетании с вулканическим темпераментом в постели, умеренное пристрастие к играм с плеткой… Ей нравится менять партнеров, и она служит в купальнях, хотя в состоятельных поклонниках у нее недостатка нет. Поразительная девушка. Я первым добился ее благосклонности и обошел баронессу Тарликенц, чего мне не простили. Так что, если я сам заберусь в этот особняк, чтобы изъять оттуда старинную рукописную книгу, принадлежащую Лимгеде, это будет некрасиво, чтобы не сказать вульгарно. Обокрал бывшую любовницу, стыд и срам.

– А если меня пошлешь – будет красиво?

– Это будет нейтрально. Другой узор подробностей, другие нюансы, улавливаешь разницу?

Кемурт разницы не уловил, поскольку в обоих случаях книга будет стырена у баронессы и достанется Крису, но высказывать свое мнение не стал.

– Я никогда не занимался такими делами, – вернулся он к прежним доводам. – Если наймешь кого-нибудь из воровской гильдии, они наверняка все сделают в наилучшем виде.

– Если честно, меня интересует долговременное сотрудничество. Мне нужен в Абенгарте мой собственный вор-амулетчик, который будет работать только на меня, так что не прибедняйся, а начинай торговаться. За какую цену можно купить Кемурта Хонбица?

– Чем тебя гильдейские воры не устраивают?

– Не люблю уголовников, они оскорбляют мое эстетическое чувство. В прошлой жизни я был вассалом у одного недальновидного господина и надзирал за его мануфактурами. Он регулярно присылал туда криминальные отбросы, а я при случае втайне от него сокращал их численность, после чего он присылал взамен новую партию любезной его сердцу дряни, так что я этой публикой сыт по горло. Кончилось тем, что я его убил, в том числе за это. Посмотрел я на ваше абенгартское ворье, та же мерзость. Для примера, молонские контрабандисты по сравнению с ними – истинные аристократы духа, несмотря на свою неотесанность, а здешние гильдии – натуральная клоака. Если мне понадобится расходный материал на убой, я найму людей оттуда, а в остальном увольте меня от такого сотрудничества.

Кемурт и сам был не лучшего мнения о подпольных гильдиях Абенгарта. Те подонки, с которыми вначале столкнулась Грента, не исключение, гильдейские в большинстве такие и есть. Потому он и принял решение держаться особняком, несмотря на риск.

В то же время в словах Криса сквозила угроза – еле ощутимая, размытая, но Кемурт ее уловил. Вдобавок он хотел получить амулеты, которые маг пообещал отдать ему насовсем, если он справится с заданием.

В результате он согласился и несколько дней спустя забрался в особняк, когда баронесса укатила на бал. Добыл старинную сурийскую книгу в украшенном потускневшим олосохарским жемчугом переплете. Крис остался доволен и заплатил ему столько, что он смог купить для бабушки дорогой бальзам от боли в суставах, на который давно копил деньги.

Заодно Кемурт повидал Гренту. Она расчесывала перед зеркалом пышные локоны, не зная, что за увитой вьюном деревянной решеткой не слуга протирает подоконник, а прячется ее бывший подельник. За минувшее время она похорошела, исчезли шрамы в уголках губ – видимо, баронесса наняла для нее мага-лекаря из тех, что умеют убирать такие дефекты. Выражение лица у Гренты было ничуть не подавленное. Уверенное?.. Торжествующее?.. Довольное?.. Нет, что-то другое, и оттенок постоянного для нее затаенного страха по-прежнему присутствовал. Но это было лицо красивой девушки, которая обрела то, чего ей недоставало, и Кемурту подумалось, что Крис, наверное, не так уж не прав на ее счет.

Он расспрашивал о новом знакомом Хромую Неленгу, скупщицу краденого с Малой Антикварной улицы, однако та ничего не слышала о похожем на него маге, хотя знала многих. Неленга состояла в воровской гильдии, но Кемурта гильдейским не сдавала. Когда он пришел к ней в первый раз, чтобы продать мелочовку, которую якобы «принес из дома», она сама поманила его в спальню. Неленга была старше его лет на двадцать. Рябая, веснушчатая, блекло-рыжая, с расплывшейся талией и заметной хромотой, зато полногрудая и горячая. Кто другой сбежал бы, а Кемурту все равно захотелось. С тех пор он навещал ее два-три раза в восьмицу под видом посыльного. Если их застукают, Неленгу по закону о Детском Счастье закатают в тюрьму, но они были осторожны. Всякий раз скупщица до отвала кормила юного любовника и делилась разнообразной информацией.

Криса в Абенгарте не знали, кто он и откуда – дело темное. После книги из особняка Тарликенц ему понадобилась китонская серебряная шарманка, купленная на аукционе богатым вельможей, потом статуэтка, потом чужой дневник… Что ж, зато он хорошо платил и вдобавок учил вора-амулетчика всяким полезным приемам. Повторять он не любил, но ученик все схватывал на лету. Лишь сейчас, отогреваясь возле чуть теплой печки, Кемурт подумал, что его, похоже, в течение всего этого времени целенаправленно готовили к заброске в Конгат.

Ждать пришлось долго. Луна зарылась в тучи, словно в ворох тяжелых рваных одеял, а потом и вовсе уплыла. Наконец послышались шаги, заскрипели половицы, и появился Шикловен с захватанным стеклянным пузырем переносной лампы.

Они обменялись паролями, как в авантюрной книжке про заговорщиков. Потом Кемурт достал амулет в виде булавки и воткнул его себе в шею, не сводя глаз с Шикловена. Тот отшатнулся и заморгал, увидев вместо молодого парня своего двойника – худого долговязого мужчину с седыми висками, изможденным лицом и бородавкой на том месте, куда вонзилась зачарованная булавка.

– Похож… – Он покачал головой. – Вылитый я. Главное, горным козлом не скачи, а то я хвораю, хожу потихоньку. И когда будешь работать, дыши тяжело, чтоб было заметно.

Шикловен прослыл малость тронутым, поэтому в последнее время ему поручали самую простую работу. Он был из примерных старых слуг, еще его прапрапрадед вытирал пыль и топил камин в покоях у прапрапрадеда нынешнего господина Ферклица, вот его и оставили в замке, не ожидая с его стороны никакого подвоха.

«Молодец старикан, – мрачно подумал Кемурт. – Тебя после тихого помешательства на авантюры потянуло, а отдуваться мне».

Впрочем, он понимал, что ввязался сам, поддавшись на уловки Криса.

– Ты небось считаешь меня предателем? – проницательно осведомился Шикловен и тут же заверил: – Я не предатель. Не стал бы я мудрить против господина, если б дочурку мою Клотобию не погубили! И красавица была, и умница, и книжки читала, и все успевала, жить бы ей и жить, а вместо этого что натворила, дрянь подлая… Нету ее больше. – Лицо слуги горестно сморщилось.

Кемурт украдкой вздохнул сквозь зубы, догадываясь, что сейчас придется выслушать историю о коварном соблазнителе и забеременевшей от него деве. Причем можно побиться об заклад, что папаша, увидев круглый живот, сам же прогнал ее с глаз долой, а то и проклял, чтобы после, когда из речки выловили объеденный топлянами труп, свихнуться на мести обидчикам – словно сам он тут ни на полушку не виноват.

«Ты именно что предатель и дурак. Отступиться от близкого человека в беде, да еще от себя добавить – это хуже, чем мудрить против господина», – с неприязнью подумал молодой вор и убрал руку, когда Шикловен попытался ухватить его за рукав.

Девица тоже дура. Могла бы сочинить благовидный предлог и смотаться куда-нибудь подальше на время беременности, а после подкинуть ребенка Надзору за Детским Счастьем да вернуться домой. Надзор – сволочная служба, испытано Кемуртом на собственной шкуре, но для круглых сирот и брошенных детей это спасение: пропасть не дадут. Пораскинь девчонка мозгами, все бы обошлось.

– Ты меня послушай, – снова хватая за рукав, жарко прошептал собеседник, вознамерившийся во что бы то ни стало рассказать ему о своих злоключениях. – Ее мать была сурийкой. Шанийма, красавица моя, в услужение сюда ее взяли, рано померла, добрых ей посмертных путей… А Клотобии добрых путей не будет, не заслужила!

Он вытащил из кармана мятый платок и высморкался. Его сутулые плечи вздрагивали.

«Вот ведь жлоб, до сих пор ее не простил», – с осуждением отметил про себя вор, слегка отодвинувшись.

– Без матери-то плохо, присматривать некому, а я тоже целыми днями по замку хлопотал, проглядел беду, – торопливо и с гнусавой невнятностью заговорил Шикловен. – Спуталась она с этими… Понял, с кем?

– Нет, – бросил слушатель.

– С этими, которым господин Ферклиц щедрой рукой денег отсыпает, чтоб они за границей баламутили. Но об этом – молчок, не подавай виду. Клотобия была по матери сурийкой и лицом на них похожа. Вот ее и втянули, заморочили голову, что боги-де только их любят, а все остальные люди – мусор, от которого надобно избавляться, и если совершишь такое деяние, заживешь после смерти в светлых чертогах, потому что, мол, душа у тебя чистая. После грязного убиения неповинных людей – чистая душа! – Он издал то ли смешок, то ли всхлип. – Дуреха моя в это поверила и захотела стать ходячей смертью. Когда исчезла, я сперва думал, к тетке погостить, а потом уж узнал, что она поехала в Ларвезу. Не помню, как тот город называется, там она заявилась на вокзал, в толпу народа, и разбудила колдовство, которое маг из этих на нее повесил. На куски ее разорвало, на много кусков, и всех, кто был рядом, тоже… – Его голос задребезжал. – Что ж она сделала, стервь окаянная, сука подлая… Доченька моя бедная…

Кемурт сидел истуканом, внутри у него все заледенело. Ждал одну историю, а получил совсем другую. Если б он мог сказать что-нибудь мало-мальски утешительное, он бы, конечно, сказал, но не было таких слов. Вдобавок авантюра, в которую втравил его Крис, представала теперь в новом свете: похоже, тут все куда опасней, чем ему думалось, и наниматель кое-что утаил, чтоб его не спугнуть.

Вляпался.

– Господин Ферклиц знал. Он всегда все знает, ты об этом не забывай. Не стал он им препятствовать, когда они Клотобию сманили, ему было все равно. А с их кровавых дел ему выгода, и Овдабе польза, потому что с иностранцами всяческое торговое соперничество… Это уж не нашего ума дело, господские это дела, только зачем было для этого Клотобию губить?! – Шикловен повысил голос до визгливого выкрика, но тут же испуганно умолк и начал ожесточенными дергаными движениями стаскивать свою потрепанную тужурку.

Они обменялись одеждой, вплоть до нижнего белья. Кемурт перед этим выложил из карманов все амулеты и отдал сообщнику пузырек с зельем от Криса. Он дважды стукнулся макушкой о низкий потолок, а потом начал копировать движения обитателя комнаты, который привычно пригибался.

– Почем знать, что со мной после этого станется, – пробормотал Шикловен, разглядывая в тусклом свете лампы маленькую склянку. – Может, помру. Веришь ли, парень, мне все равно. Я отплатил им, как сумел, за Клотобию. Хотя, по разумению, не должен я помереть, я тут многое видел, могу еще пригодиться твоему господину, не с руки ему сейчас меня травить.

– Он мне не господин, а заказчик, – буркнул вор.

Тот не стал препираться, молча вытащил из угла корзину с привязанным к ручке кожаным ярлыком и полотняный мешок.

– Глянь, вот это хозяйство отнесешь в сарай на Кухонном дворе, поставишь к другим порожним корзинам с такими же надписями. Смотри, не перепутай.

– Ага, понял.

На ярлыке было аккуратно выведено синими чернилами: «Пешновиц и племянники».

– Как дойти до Кухонного двора, помнишь?

– Помню, – восстановив в памяти его советы, кивнул Кемурт.

– Отнесешь, как начнет светать, раньше не ходи.

Шикловен с кряхтением полез в мешок. Закрылся там с головой, улегшись на полу. Вор услышал его бормотание: «Со всем, что на мне есть», – и вслед за тем из горловины мешка вывалился опустевший флакон, а еще через секунду ткань опала, словно человек исчез.

Кемурт, впрочем, знал, что он по-прежнему находится там – другой вопрос, в каком виде. Ему было не по себе и не хотелось смотреть, во что превратился Шикловен. Превратился – и ладно. Если все пройдет, как запланировано, в конечном счете он попадет к Крису, который его расколдует.

Преодолев оторопь, вор свернул мешок, в котором находилось что-то мелкое и неподвижное, но при этом живое, осторожно положил в корзину. Подобрал флакон из-под снадобья и пробку, замотал в тряпицу, сунул в карман: это надо будет спрятать так, чтобы никто не нашел. Потом устроился на тюфяке у стены, завернулся в старое шерстяное одеяло. Лампу гасить не стал.

Хоть и вымотался, сна ни в одном глазу: он то прислушивался к звукам за пределами каморки, то беспокойно поглядывал на корзину, похожую в полумраке на темный валун. То думал, что зря спутался с Крисом, который, как выяснилось, интересуется не только антикварными безделушками и ведет игру на порядок серьезней.


«Ха, я спас тебе жизнь, Крысиный Вор! Даже две твои паршивые жизни, ты теперь мой должник! Завалить из рогатки дюжих арбалетчиков – это тебе не крыску чужую подло прикарманить…»

Арбалетчики сидели в засаде. Один на чердаке домика с чайной на первом этаже и салоном париков на втором, другой за оградой, увитой заснеженным высохшим плющом. Выжидали случая. Подстрелить паскудного кошака – дело хорошее, Шнырь всей душой одобрял, но ведь господин прогневается и казнит его за недогляд лютой смертью!

Нимало не печалясь по сему поводу, гнупи влепил каждому в лоб по тяжелому свинцовому шарику из заклятой господином рогатки и теперь страшно гордился своей меткостью.

Крысиный Вор отправился на ночлег. Почивать он нынче повадился на стороне – в соседнем квартале, на чердаках доходных домов. Началось это после ихней с господином драки. Рыжему ворюге, вишь ты, не понравилось, что господин Тейзург зашел к нему в полуночный час, не постучавшись. Именно так он и заявил, злющий, словно его разбудили пинком, хотя на самом деле ничего такого не было.

Господин всего лишь осторожно потянул с него теплое стеганое одеяло – верно, замерз и хотел к себе в покои это одеяло унести, дело-то хозяйское, в этом доме все добро его, а рыжий сразу взвился с постели, и хрясть кулаком по белой господской роже! Сцепились, как буйная солдатня в трактире. Шнырь от восторга чуть в ладоши не захлопал, хоть ему и досталось по темени свалившимся с потолка куском лепнины – кроме кулаков в ход пошла еще и магия.

Боевая ничья, наваляли друг дружке знатно. Гнупи и тетушка тухурва потом с жадностью слушали рассказ Шныря и злорадно хихикали, а Крысиный Вор после этого в доме у господина глаз не смыкал – видать, стал бояться, что во сне его зарежут. Шнырь бы тоже на его месте боялся, господина Тейзурга лучше не гневить.

Несмотря на ночной мордобой, свой приказ об охране господин не отменил, и маленький гнупи по-прежнему следовал невидимкой за Хантре Кайдо. Правда, в королевском дворце он так и не побывал, в тот раз ему велели дожидаться снаружи.

Глядя на длинный дом с тремя вывесками, куда шмыгнул в поисках теплого угла маг-перевертыш в кошачьей шкуре, соглядатай с удовольствием думал о том, как будет рассказывать остальным о своей победе над арбалетчиками.


О том, что Нинодия Булонг, бывшая ресторанная танцовщица, прожженная плутовка, отставная шпионка Светлейшей Ложи, водится с демоном, не знали ни соседи, ни прислуга. Нинодия умела, когда надо, держать рот на замке.

В конце осени она купила одноэтажный кирпичный домик в тихом квартале поблизости от Королевского Балетного Театра: Шеро Крелдон выхлопотал для нее солидную компенсацию за полученные на службе увечья. Весной ее посылали в Овдабу собирать сведения для Ложи, и там она угодила за решетку – самое обидное, не потому, что спалилась, а по ложному обвинению. Вспоминая об этом, она всякий раз грязно ругалась.

В женской каторжной тюрьме с иностранкой, осужденной за позорные дела, обращались скверно, товарки по заключению так оттоптали ей ноги, что началась гангрена. Нинодию оттуда выкрала песчаная ведьма, ее напарница, а по возвращении в Аленду ей сразу же оказала помощь лекарка под дланью Тавше, и ступни, хвала милостивым богам, остались при ней, но обезображенные и беспалые. Ходила она теперь с тросточкой, а танцевать, как раньше, не могла вовсе. В последнее время начала втайне от всех разучивать перед зеркалом те сурийские танцы, в которых двигаются только руки, плечи и бедра.

Из Овдабы в Ларвезу ее доставили коротким путем через Хиалу, это устроила ведьма-напарница, которую господин Тейзург признавал своей родней. Вместе с ним был его закадычный приятель Серебряный Лис. О Нижнем мире Нинодия ничего не смогла бы рассказать: ей там стало худо и тошно, по совету мага она зажмурилась и не открывала глаз до самого конца. А красавцу демону с копной серебристых волос, звериными ушами на макушке и роскошным лисьим хвостом, она в ответ на комплимент игриво бросила: «Что ж, захаживай в гости, чаем угощу!»

Тот сверкнул в улыбке острыми клыками и галантно поклонился, а потом и впрямь заявился в гости – с букетом роз и коробкой пирожных, словно самый настоящий кавалер. Нинодия струхнула, но в то же время обрадовалась. Ее мало кто навещал. Да почти никто. Зинта раз в восьмицу забегала проведать, порой кто-нибудь из старых приятелей разной степени потрепанности приходил клянчить денег… У нее был такой широкий круг знакомцев, что всех не упомнишь, но это напоминало кишащую насекомыми поляну: бабочки, шмели, кузнечики, стрекозы, мошкара – между ними много чего происходит, жизнь кипит, а как выпадешь из этой мельтешни, никому до тебя нет дела. Кто ж виноват, что она по большей части вращалась среди гуляк, красоток полусвета, театральных клакеров, авантюристов разного толка и прочей такой же публики?

Нинодия осталась одна, если не считать поиздержавшихся попрошаек, которых она встречала сухо и поскорей спроваживала. Шеро и Суно – славные парни, хотя и маги, оба когда-то в золотые денечки были ее любовниками, но у них служба и собственная жизнь. Спасибо и на том, что обеспечили ей недурную пенсию из казны. Хеледика – девочка-умница, без нее Нинодию сгноили бы в овдейской каталажке, да она тоже по горло занята всякими разными делами.

Вот и начала якшаться с демоном Хиалы. С тоски, на безрыбье… Впрочем, это она так оправдывала свое безрассудство. Демон был ослепительно хорош. В основной ипостаси он выглядел как огромная лисица с пышным серебрящимся мехом, но мог принимать и человеческий облик, хоть мужской, хоть женский. В гости к Нинодии наведывался то обольстительный кавалер гвардейских статей, то изящная, словно роза, выкованная из серебра, изысканная дама – с ушами на макушке и пушистым хвостом. Лис при этом вел себя сообразно наружности: то куртуазный ухажер, то подружка-наперсница, разве можно было перед ним устоять?

Нинодия знала о том, что ложиться под демона нельзя, а то он враз твою жизненную силу выпьет, за ночь на двадцать лет постареешь, это не страшно только для некоторых магов вроде Тейзурга, который, как болтают, сам когда-то был демоном Хиалы. Впрочем, со стороны Лиса не было никаких поползновений завлечь ее в постель: он нуждался прежде всего в собеседнике и слушателе, а не в наложнице на пару ночей. Уж почесать языком он любил! Тысячу лет назад его за это в скалу заточили – допек сверх меры какого-то могущественного путешественника из иных миров. А не так давно господин Тейзург освободил его из ловушки, лихо решив неразрешимую на первый взгляд задачу.

И в мужской, и в женской роли Серебряный Лис был отменно приятным гостем – в самый раз, чтобы скоротать вечерок возле камина за чашкой чая или кружкой фьянгро. В последнее время он куда-то запропастился. Хотя, может, и приходил, когда ее дома не было: раны зажили, Нинодия приноровилась управляться с тростью и понемножку начала выбираться в люди – то в театр, то по модным лавкам, вот и сейчас она вернулась с премьеры оперетки «Украденное зеркало».

Мурлыча привязчивый мотивчик, она с помощью извозчика выбралась из наемной коляски, наградила расторопного парня чаевыми и с минуту постояла на тротуаре, с умилением глядя на свой дом. На черепичной крыше и на карнизах уютно искрился снежок, из трубы поднимался дым, сугробы по сторонам от крыльца перемигивались алмазными блестками. Нынче в столице выдалась на диво красивая зима, давно такой не было. Как будто свирепый Северный Пес проникся особым расположением к жителям Аленды и вовсю для них расстарался.

Окно кухни медово светилось за частым переплетом. Верно, Джаменда заварила чай с имбирем к возвращению хозяйки. От калитки до крыльца – десять шагов. Прежняя Нинодия Булонг, которая на тайной службе в разведке Ложи носила прозвище Плясунья, перепорхнула бы мигом, а теперь знай себе ковыляй, нагружая ноги работой.

За кустом, укутанным в пушистую снежную шубу, что-то шевельнулось. Словно там затаился серебристо-белый зверь, почти неразличимый в сугробе. Нинодия покрепче сжала трость, приготовившись огреть псину, если та попробует цапнуть.

– Эй, выходи!.. Кому говорю! А ну, пшел отсюда!.. Лис, да это никак ты?!

Из-за куста выбралась, встряхнувшись, лисица величиной с большую собаку. Похоже, просидела она там долго, раз ее успело засыпать снегом. Густой мех мерцал, как будто впитал в себя звездный свет.

Увидев лисьи глаза, Нинодия ахнула: по краям серебряной радужки налились кровавые ободки, зрачки, которым полагалось быть вертикальными, сжались в точки-провалы. Совершенно безумные глаза, полные безысходной лунной тоски.

Нинодия смекнула, что Серебряный Лис не в себе. Уж не сбесился ли?.. Впрочем, для демонов Хиалы нет разницы между здравым умом и сумасшествием, хотя иные из них способны себя контролировать. Плясунья лишь сейчас в полной мере осознала, что все это время водила дружбу с демоном, а не с каким-нибудь там экзотическим иностранцем.

Пробрало ее до цепенящих мурашек, но она не была бы Нинодией Булонг, если бы сплоховала и стала дожидаться, когда эта хищная серебристая жуть на нее прыгнет.

– Да что с тобой, Лисонька, такое случилось? Чего сидишь в сугробе, так и замерзнуть недолго! – Ласковый голос предательски дрогнул, и она тут же подсунула логичное объяснение, чтобы не выдать своего страха: – Я уж и сама замерзла, зубы стучат… Идем-ка в тепло, чайком погреемся! И лучше обернись человеком, чтобы пить из чашки за столом, а не из блюдечка на полу. Хороший чай – он и в блюдце чай, а все равно из чашки и удобней будет, и больше форсу!

Запоздало припомнила, что демоны Хиалы чуют людской страх, не обманешь их бодрым голосом… Но ее нехитрая уловка сработала. Лисица поднялась на задние лапы, в движении перетекая в другую форму – словно мазнуло перед глазами что-то серебристо-мозаичное, – и вот уже стоит возле заснеженного куста закутанная в меховое манто дама с прелестным бледным лицом.

– Нинодия, с тобой когда-нибудь бывало, чтобы ты вдруг поняла, что у тебя что-то было, уже после того, как оно закончилось? Было да сплыло, а ты и понятия не имела, что у тебя это есть, пока оно не сплыло?

Глаза печальные, с сумасшедшинкой. До Плясуньи дошло, что, во-первых, Лиса и не собиралась на нее кидаться – худо ей, очень худо, вот и пришла разговоры разговаривать. Во-вторых, вопрос риторический: ясно ведь, что она завела речь не о Нинодии, а о себе.

– У меня, Лисонька, по-всякому бывало. Раньше я не задумывалась о том, какое это счастье, когда ноги здоровые. А когда была молодой безмозглой дурой, отдала дочку на воспитание чужим людям, и она у них умерла от простуды. То, о чем ты сказала, многим знакомо – что имеем, ценить не умеем. Пойдем чай пить.

Джаменду, свою приходящую прислугу, она отослала домой. Устроились перед растопленным камином, в уютном полумраке, благоухающем имбирем, духами, шоколадом, крепко заваренным чаем и горящими дровами.

Нинодия пристроила натруженные ноги на пестрой сурийской подушке и с облегчением вздохнула. За последние месяцы она располнела – двигаться стала меньше, а на сладости тянуло, как раньше, и порой у нее появлялись отеки, но расплывшееся лицо напудрено, брови выщипаны и подрисованы. Поседевшие в тюрьме волосы выкрашены в шоколадно-каштановый цвет. Россыпь туго завитых локонов и обрамляющие лоб кудряшки – все как прежде, до Овдабы.

Выходное платье цвета морской волны, с огромным декольте, пышными атласными бантами и слегка помятым воротником из павлиньих перьев намекало на ее принадлежность к полусвету. То, что жизнь тебя в очередной раз потрепала, не повод капитулировать, еще попляшем, это был ее всегдашний девиз.

В кресле напротив расположилось изящнейшее создание в розовых шелках и прозрачной, словно сотканной из паутины в бриллиантах-росинках, дымчатой накидке. Женская ипостась Серебряного Лиса отличалась утонченным сложением при соблазнительных формах и знала толк в нарядах. Впрочем, эти хрупкие белые пальчики могли кочергу завязать узлом. Лисица однажды это проделала, когда Нинодия начала ее поддразнивать, и спасибо, что потом развязала обратно, а то поди объясни такой казус Джаменде и остальным!

Серебристые волосы Лисы были уложены в причудливую высокую прическу – чтобы спрятать звериные уши на макушке, и часть прядей прикрывала двумя полукружиями те места, где у людей находятся ушные раковины. Большой пушистый хвост никуда не денешь, но он скрыт под платьем, и его можно принять за деталь смелого вечернего туалета. Морочить людям головы Лиса умела не хуже, чем завязывать кочергу.

– Поклянись богами и псами, что никому ни слова не скажешь о том, что сейчас услышишь.

– Обижаешь, Лисонька, я и так лишнего не сболтну, даже если наговорю с десять коробов. Если б не умела держать язык за зубами, Шеро не завербовал бы меня в свою шпионскую лавочку, которая, ежели по правде, всю жизнь мне поломала.

– Поклянись. Так надо.

Побоявшись с ней спорить, Нинодия поклялась самой страшной в Сонхи клятвой и приготовилась слушать о лисьих бедах, предупредив угрюмо:

– Коли речь о каких-нибудь ваших демонских разборках в Хиале, лучше не рассказывай, пусть меня боги от этого помилуют!

– Не об этом, – фыркнула Лиса. – Уж у нас в Хиале я бы с конкурентами разобралась, дело нехитрое. Когда Серебряный Лис после тысячелетнего сидения в ловушке вернулся в Нижний мир, он через недолгое время обзавелся свитой и вновь занял достойное его способностей высокое положение. Но конкурент конкуренту рознь. Порой мне думается, что надо бы задавить эту приблуду где-нибудь на чердаке, и дело с концом, потому что не трожь мое! На раз перекусила бы хребет блохастой кошатине – и нет проблемы. – Ее сощуренные глаза под длинными загнутыми ресницами, такими же серебристыми, как волосы, недобро сверкнули. – Увы, это лишь кажется, проблема не исчезнет. И если быть с собой до конца честным – а я научилась этому забавному приему, честности с собой, за то время, пока сидела, вмурованная в скалу, и не было у меня других развлечений, кроме умствований разных, – то нельзя не признать, что он и сам не хочет посягать на мое.

– Говори проще, подружка, – попросила отставная шпионка. – А то этакую профессорскую речь завернула, я за тобой не поспеваю.

– Если проще, то променяли лису на кота помоечного! – процедила рассказчица.

– Это и впрямь ни в какие двери не лезет! – уловив, что вот сейчас обязательно надо посочувствовать, поддакнула Нинодия.

– Представь, что у тебя появился кто-то, с кем вы понимаете друг друга с полуслова, а то и вовсе без слов. Ваше отношение к другим сущностям, предметам и событиям чаще всего совпадает, у вас схожие эстетические предпочтения, вас обычно забавляет или раздражает одно и то же. Ваши точки зрения на многие вещи весьма близки, хотя порой вы затеваете спор на первую попавшуюся тему – единственно ради того, чтобы пожонглировать аргументами в свое удовольствие. Когда вы вместе, вам не бывает скучно, друг для друга вы словно отменное игристое вино, и мир для вас сияет всем своим разноцветьем втрое ярче. Если проблемы, вы всегда можете друг на друга рассчитывать. В постельных делах вам хорошо вдвоем до совершенно безумного наслаждения, а в драках и в стихийно складывающихся играх вы действуете так слаженно, что со стороны кажется, будто вы заранее все отрепетировали. Нинодия, как бы ты назвала такие отношения?

– Любовь, наверное, – рассудительно отозвалась Плясунья. – Что ж тебе не так, ежели все так хорошо?

– То, что он так не считает. – Лиса скривила губы, тонкие пальцы с длинными, слегка загнутыми ногтями цвета старого серебра зло стиснули чашку. – Потому что у него, что бы вы там ни думали, давно уже есть Великая Любовь на сияющем пьедестале! Все было неплохо, пока она сияла на этом своем пьедестале в недостижимых далях, мы даже могли поболтать об этом, как на любую другую тему, а теперь его Великая Любовь объявилась в натуре, приблуда блохастая! Я знаю, на каких чердаках ошивается эта кошачья дрянь, но если порву ее в клочья, на хвосте у Лисы повиснет вся Северная свора, и тогда мне носа не высунуть из Хиалы. Не говоря о том, что отношения с ним испортятся. Жаль, но физическое устранение конкурента не решит проблемы. В данном случае не решит.

Нинодия перестала понимать, о ком идет речь. О людях? О демонах? О ком-то из волшебного народца? Что ж, чем меньше она узнает о лисьих интрижках, тем лучше. Сейчас надо выражать душевную поддержку, а не вопросы задавать.

– Причем Великой Любви этого счастья даром не надо! – фыркнула собеседница. – Мне главное, чтоб и дальше было не надо. Иной раз постель сближает, в особенности если любовник дорогого стоит, а он умеет доставить удовольствие… Разок уже попытался доставить, ага. Сплел и заранее набросил на подушку тончайшее заклинание, предназначенное для того, чтобы удержать предмет неземной страсти в состоянии полудремы, что бы ни происходило. Думал, что все получится наилучшим образом. И ведь могло получиться. Непременно должно было получиться. – Она хихикнула. – Если бы только не скрипнула у него под ногой половица, которая до того никогда не скрипела, а в этот скрип было вплетено совсем незаметное и сразу же рассеявшееся контрзаклинание, которое успело зацепить и разорвать колдовское кружево, словно крохотный острый крючок. Объект Великой Любви вскочил, как ошпаренный, – и дальше ой что было! Жаль, я не видела… Он потом жаловался мне на неудачу, а я делала вид, что сочувствую, хотя про себя и хохотала, и скрипела зубами. Нет уж, не позволю я этому черному делу свершиться! А то вдруг у них слюбится – и грызи локти, Лиса, ты больше не нужна. Не забывай, Нинодия, ты поклялась богами и псами, что будешь об этом помалкивать.

– Да уж помолчу, не сомневайся, больно мне надо о твоих несусветных делах трепаться, еще и клятву эту ужасную нарушать, чтоб кару богов и небесных псов на себя навлечь! Давай-ка по новой чайку заварим…

Плясунья была любопытна и охоча до сплетен, но сейчас нутром чуяла: даже не поклянись она, лучше язык себе прикусить, чем об этом кому-нибудь сболтнуть. Неприятности ей не нужны. Неприятностей в ее жизни и без того было предостаточно.

Выговорившись, Лиса утешилась. По крайней мере, ее глаза уже не казались настолько безумными, исчез окаймлявший радужку кровяной ободок. На прощание она хитро-прехитро подмигнула:

– Если понадобится, вернусь.

Нинодию это насторожило: что значит – если понадобится? Если она решит, что клятва – клятвой, но человека, посвященного в ее сердечные интрижки, лучше навсегда успокоить?

Заперев за гостьей, хозяйка дома постояла, глядя в полукруглое дверное оконце, чуть тронутое изморозью: закутанная в меха дама дошла до калитки, открыла замок с поворотным рычажком, выскользнула наружу, захлопнула за собой решетчатую дверцу. Длинное меховое манто скрывало лисий хвост, да и ночь была на ее стороне: поди разбери в свете фонарей, что там у кого метет тротуар под подолом.

Опустив на оконце заслонку, Нинодия вернулась в комнату. После этих разговоров ей невтерпеж хотелось выпить сладкого ликера или горькой полынно-мятной настойки – все равно, лишь бы чего покрепче. Нельзя. Она вот уже четыре месяца ходила в тягости. Зинта сказала, у нее будет девочка.

Нинодия молилась богам, чтобы ей вернули Талинсу, которая умерла малышкой двенадцать лет тому назад, оставленная ветреной молодой матерью у дальних родственников в деревне. Пусть ей дадут возможность все исправить, в этот раз она Талинсу не бросит! Это желание стало одолевать ее еще во время шпионской миссии в Овдабе. Согласно легенде, Хеледика, с помощью специального амулета изменившая внешность, действовала там под именем Талинсы Булонг. Ох, какая тоска нападала на Плясунью, когда думалось о том, что у нее и вправду могла быть такая дочка… Потом они вляпались, и «дочка» ее спасла. По возвращении в Аленду Нинодия решила, что по-любому родит, наплевав на свое увечье, и непременно от хорошего человека.

На исходе месяца Чаши ей свезло претворить в жизнь первую часть своего плана. Хороший человек был в дымину пьян. Достопочтенный Зибелдон угостил тогда Тейзурга и Орвехта магобоем – запретным вином, от которого у любого мага ум за разум зайдет почище, чем с китонских грибочков. Оказавшаяся в их компании Нинодия тоже хлебнула этого пойла, но ей ничего не сделалось, поскольку она не магичка, а господа волшебники на некоторое время натурально спятили. Ну, она и воспользовалась случаем, чтобы забраться в постель к Суно. Нехорошо получилось, что Зинта их застукала, зато Нинодия теперь носит под сердцем дочь Суно Орвехта, который про то не знает.

Она выцедила в чашку остатки из чайника и устроилась в кресле, греясь в тепле потрескивающих поленьев. Хорошо, когда есть свой домик и полутемная комната захламлена милыми вещицами, которые как будто стоят на страже между тобой и внешним миром. Разнообразные безделушки громоздились на камине, на полках, на двух резных этажерках: не только купленные или подаренные, но еще и утянутые где попало – было у Нинодии такое тайное пристрастие. Вот на воровстве-то ее Светлейшая Ложа и поймала.

После беседы с Лисой в душе остался тревожный холодок, даже растопленный камин не смог его изгнать – наверное, поэтому она сразу уловила еле слышный скрежет замка. А то ведь могла бы не обратить внимания. Кого принесло? Джаменда, у которой есть свой ключ, что-то забыла и вернулась? Или Серебряный Лис, вначале выболтавший свои секреты, а после об этом пожалевший, в этот самый момент открывает входную дверь колдовским способом?

У Нинодии был специальный амулет, с помощью которого она могла сообщить дежурным ребятам Крелдона, что на нее напали. Но это на крайняк. Перед тем как слать сообщение, надо убедиться, что и впрямь наступил крайняк. А то поднимешь ложную тревогу раз, другой, и потом случится, как в той сказке про деревенского баламута и сойгрунов: попадешь в переплет, а тебе не поверят. Плясунья была стреляной вороной и допускать таких ошибок не собиралась.

– Джаменда, ты?

– Это я, госпожа Нинодия!

Знакомый голос ее успокоил. Даже хорошо, что та вернулась, приготовит теплую ванночку для ног, а то ноют, заразы. И после ванночки – рюмку ликера. Если совсем чуть-чуть, худо не станет.

Расслабившись, она с облегчением откинулась в кресле. Дверь открылась, впуская Джаменду – и не только: за спиной у женщины маячили какие-то темные фигуры. В следующий момент они сноровисто и деловито ввалились в гостиную, оттерев бестолково улыбающуюся прислугу в сторону.

Сдавленно ахнув, Нинодия торопливо нащупала потайной кармашек на манжете. Она не амулетчица, чтобы отдавать артефактам мысленные команды, нужно трижды нажать – и дежурный в резиденции Ложи узнает о нападении, а будет ли с этого толк, еще надвое.

Да и незачем посылать известие. Ясно, что эти люди пришли за ней. Не испытывая больше ни страха, ни удивления, Нинодия вяло опустила руку.

– Идем! – приказал один из визитеров.

Другой обратился к Джаменде:

– Где ее шуба?

Третий и четвертая подхватили хозяйку под локти, вытащили из кресла, поставили на ноги – не грубо, но бесцеремонно и решительно. Та слабо замычала от боли, понимая, что сейчас пойдет вместе с ними, потому что так надо.

Служанка все с той же блуждающей улыбкой повернулась к дверному проему, навстречу белому, зыбкому, мерцающему… И вдруг, словно внезапно очнувшись, с визгом шарахнулась.

– Шуба! – как будто отвечая на вопрос своего соучастника, выпалил пятый, возникший на пороге.

Лицо у него было измазано кровью, а шуба на нем была по-королевски роскошная, длиннополая, с великолепным серебрящимся мехом. И творилось с этой шубой что-то неладное: лисьей головке полагалось бы декоративно свисать с воротника, а она вместо этого впилась острыми зубами человеку в щеку.

– Сама напрыгнула!.. Снимите с меня!..

Он хоть и ошалел от боли, все же сохранил некоторое самообладание и отчаянно барахтался, пытаясь выпростать руки из рукавов, но это у него почему-то не получалось.

Стряхнув остатки наваждения, Плясунья поняла, что дело дрянь: ее околдовали и собираются умыкнуть. Мотнув головой, она рванулась из хватки похитителей, но вцепившиеся в нее с двух сторон мужчина и женщина были начеку. Между тем Джаменда врезалась спиной в этажерку, оттуда посыпались фарфоровые слоники, чворки, принцессы, белочки и монахи, перламутровые ракушки, резные креслица и беседки карманного размера, красивые стеклянные флаконы из-под духов, которые Нинодия жалела выбрасывать. Все эти сокровища по большей части разбились в осколки, а их хозяйка в это время яростно боролась со злоумышленниками. Девка, стерва, раньше своего подельника сообразила, как ее усмирить, и надавила каблуком на ногу. Взвыв от боли, Нинодия перестала сопротивляться.

Обладатель, или скорее уж пленник, взбесившейся шубы рухнул на чайный столик, увлекая за собой товарища, который бросился ему на помощь. Еще один визитер на первый взгляд бездействовал: ясное дело, то ли маг, то ли амулетчик. Вопреки его попыткам взять ситуацию под контроль кутерьма продолжалась. Возможно, ему мешали пляшущие по комнате серебристые сполохи, от которых у людей рябило в глазах.

На полу возле опрокинутого столика барахтались уже не двое, а трое. В следующую секунду один обмяк, вслед за ним и второй выбыл из игры, зато третий стремительным прыжком вскочил на ноги. Это был стройный плечистый парень с рельефной мускулатурой, в черном кожаном жилете на голое тело и таких же штанах в облипку. И на одежде, и на сапогах болтались серебряные цепочки и торчали заклепки-шипы. Впрочем, в первую очередь привлекал внимание не экзотический наряд и даже не роскошная серебристая грива, а лисьи уши на макушке и хищно вильнувший пушистый хвост.

– Лисонька, помоги! – всхлипнула Нинодия.

– Демон Хиалы! – вырвалось у заломившего ей руку мужчины.

Вырвалось по-овдейски, хотя до сих пор гости обменивались репликами по-ларвезийски. Что ж, можно не гадать, откуда явились эти засранцы.

– К вашим услугам, господа! – театрально поклонился Серебряный Лис.

Вспомнив, как ее мучили в овдейской тюрьме – а ведь они хотят ее туда вернуть! – экс-шпионка издала отчаянный вопль, вторя сорвавшей голос служанке, и пнула коленом в бок похитительницу. Сильного удара не вышло, но тут всю их сцепившуюся группу повело в сторону, потому что Лис, продолжая движение изысканного поклона, подсек мужчину по щиколоткам.

Маг у двери выставил перед собой руки, слегка согнув пальцы: характерный жест изготовившегося к бою экзорциста.

Заметив опасность, демон рухнул на пол, мигом откатился, давя остатки чайного сервиза, только длинные волосы мазнули по ковру. Теперь его заслоняли от противника люди. Нинодия с надсадным стоном уперлась, не позволяя овдейцам вместе с ней отступить с линии удара. Наплевать на боль. Если они утащат ее с собой, потом будет еще больнее. Лучше подохнуть сразу.

Хорошо, что она не перышко: удалось не сдвинуться с места и выиграть для Лиса несколько секунд. Этого оказалось достаточно, чтобы демон подхватил за ножку чайный столик и через головы остального общества швырнул в мага – с такой силой, что в воздухе свистнуло. Тот сосредоточился на изгоняющем заклинании и отвести снаряд не успел.

Двое других агентов наконец-то выпустили свою жертву и почти одновременно осели, а Лис шагнул к ошалевшей от страха Джаменде и схватил ее одной рукой за горло.

– Мою девку не трогай! – прохрипела Нинодия. – Ее околдовали, а если она с ними заодно, пусть ее в Ложе допросят!

Ступни зверски болели, словно в них натыкали острых гвоздей. Доковылять бы до кресла.

– Я всего лишь пережал сонную артерию, – отозвался Лис, опустив девушку на пол. – Пусть отдохнет. Что-то мне подсказывает, что она в отличие от тебя моей красоты и обходительности не оценит.

Рухнув в кресло, Плясунья вспомнила о сторожевом амулета.

– Слышь, Лисонька, я сейчас позову на помощь, а то мне лекарь нужен. И наверняка сколько-то еще овдейских засранцев по окрестностям шкерится, пусть их парни Крелдона выловят.

– В соседнем переулке стоит карета, там еще двое. Задерживаться не буду, так что зови. Главное, молчок о том, что я тебе наболтал за чашкой чая. Помни, ты поклялась богами и псами.

– Да помню я, помню. Не дура. Небось к дуре ты не ходил бы чаи гонять. И не знала я раньше, что ты еще и в этакую шикарную лисью шубу превращаться умеешь!

– О, эта шуба – предмет моей особой гордости. Искусственно выпестованный облик, в полном соответствии с моим замыслом. Хороша, правда?

– Слов нет, как хороша. Я б от такой не отказалась, да что там я – королеве не стыдно такую надеть! Спасибо, что выручил, только зараза ты, Лисонька, – сказал, что вернешься, а про незваных гостей ни намеком. Ну, все равно спасибо тебе, мой хороший.

– Всегда пожалуйста. Сейчас соберу свой гонорар…

Развернувшись, Лис подхватил с пола одной рукой двух агентов, другой еще двух и поволок к двери, словно тряпичных купол. Кивнул на неподвижного волшебника, придавленного столиком:

– Этот покойник. Остальных я зашиб не насмерть, пусть мои ребята порадуются. В Хиале существование бурное и насыщенное, но довольно однообразное, вот они и рвутся сюда, клянчат, чтобы я замолвил за них словечко перед Золотоглазым. Ты ведь знаешь, обычно наша братия просто так пройти через Врата не может – надо, чтобы кто-нибудь из магов призвал демона. Я-то всегда могу рассчитывать на дружескую услугу со стороны Эдмара, но мои обормоты другое дело. В людской мир их лучше не выпускать, вести себя не умеют, мне потом будет за них неловко. – Лис ухмыльнулся и подмигнул. – Принесу им гостинцев, это на какое-то время их займет.

Нинодия содрогнулась, подумав о том, каково это – стать игрушкой для ужасных тварей в темных областях Хиалы. Это здесь Серебряный Лис такой милый, а там, у себя… Он ведь из ихних князей – один из тех демонов, которые верховодят остальными, и не стоит заблуждаться на его счет. Но ругаться с ним из-за вражеских агентов она не собиралась. Когда овдейские сучки измывались над ней на каторге, попрекая преступлением, которого она не совершала, для нее там тоже была сущая Хиала. И если б эти засранцы провернули свое дельце, ее бы снова туда законопатили, об этом даже думать тошнехонько…

Ее вырвало на подол и на подлокотник кресла. Джаменда очнется – приберет. А Нинодия вспомнила о своей Талинсе, которая сейчас дремлет у нее во чреве, свернувшись крохотным теплым клубочком. Хвала богам, что по животу не ударили. Если б ее увезли в Овдабу, дочку у нее после отобрали бы, чтобы отдать каким-нибудь жлобам по тамошним жлобским законам.

– Слышь, Лис, оставил бы кого-нибудь для допроса. Крелдон тебе спасибо скажет.

Она завела об этом речь не из жалости, а из расчета: хорошо бы Шеро вытянул всю эту дрянную ниточку до конца, а то живи теперь в страхе да с оглядкой.

– Спасибо от мага?.. Хм, как-нибудь перебьюсь. Знаю я, как эти господа говорят свое спасибо. В карете, которая стоит в Веревочном переулке, лежат еще двое, связанные и с кляпами. Я следил за их шайкой со вчерашнего вечера, несмотря на то что мое сердце разбито вдребезги. Взять бы эту рыжую приблуду за шкирку да выкинуть за Врата Перехода, откуда пришел, нечего лакать молоко из чужой миски… – Лис по-звериному оскалил острые зубы, а потом вздохнул. – Но это неосуществимые мечты, демонам не дано открывать Врата Перехода, а уж сделать что-то наперекор самому миру Сонхи и подавно не в моей власти. Но что мое, то мое. Не отдам. Не забывай о клятве, Нинодия.

– Да помню, помню, зараза ты серебристая. Вот не мог сразу предупредить, что на меня охотятся? И не укатит ли карета, пока мы с тобой лясы точим?

– Если сразу, я бы упустил свое удовольствие и не разжился бы гостинцами для братвы. А карета никуда не укатит, я перерезал постромки и шуганул лошадей, да на всякий случай дверцу заклинанием припечатал. Бывай, Нинодия. Врата Хиалы открою снаружи, чтоб тебе не тратиться на очистительные обряды.

Он двинулся в прихожую, волоча за собой пленников, словно те ничего не весили. Никто из них до сих пор не очнулся. У девицы свалился с ноги, зацепившись за порожек, теплый зимний ботинок с развязавшимся шнурком.

Плясунья вновь содрогнулась при мысли об их участи и пробормотала себе под нос:

– Экий ты заботливый… А если б я с испугу скинула?!

Она уже привела в действие спрятанный в манжете амулет, скоро должны появиться люди Крелдона. Поглядев на осколки своих любимых вещиц, Плясунья горестно высморкалась и тем же платком промокнула глаза, а потом решительно скомкала его и запихнула в рукав. Хвала покровителю Ланки, Кадаху Радетелю, Тавше Милосердной, Госпоже Развилок и всем остальным милостивцам, самое важное уцелело, и трижды плевать на этот битый хлам!


Утро выдалось акварельное, с нежными размывами в розовато-сизом небе и легким морозцем. Народу в Имантийском парке собралось, как на ярмарку. На площадке для экипажей места на всех не хватило, кареты и коляски выстроились вдоль улицы, которая вела к старым воротам с выщербленными барельефными вазами. В белых аллеях прохаживалась и стояла кучками благородная публика, дымили жаровни, сновали лоточники с пирожками, шоколадом и засахаренными орехами. Поглядев на это столпотворение, Суно хмыкнул: и как же это никто не додумался билеты на входе продавать… Набежали, словно в цирковой балаган. Представители высшего света специально встали пораньше, а маги отложили на потом насущные дела – лишь бы поглазеть на представление. Впрочем, сами-то вы, коллега Орвехт, зачем сюда явились? Ровным счетом за тем же самым.

Среди экипажей он заметил карету Шеро и теперь высматривал главного безопасника Ложи, то и дело с кем-нибудь мимоходом раскланиваясь. Его окликнули сослуживцы-дознаватели:

– Коллега Суно, вы, говорят, то библиотечное дельце довели до развязки и упокоили вурвана?

– Совершенно верно. Вчера покончил с этим безобразием, хвала богам.

Дело оказалось с двойным дном: он с самого начала подозревал, что убийца – библиотечный сторож, но то, что этот странноватый нелюдимый субъект окажется не заурядным бандитом-амулетчиком, а кровососом, грабившим свои жертвы для отвода глаз, стало для него сюрпризом.

– Вот это я понимаю, славное дельце! – с показушной завистью вздохнул один из коллег. – Не то что моя унылая бредятина с ванной старухи Шивеглерум!

Судя по ухмылкам остальных, кое-что из последних новостей Орвехт упустил.

– А что за инцидент с ванной?

– О, это история, достойная любителей китонских грибочков! Маркиза данг Шивеглерум – свирепая старая мегера с обветшалыми, но внушающими почтение связями. Пожаловалась на разбой: к ней в особняк посреди ночи забрались неизвестные злоумышленники, проникли в ванную, нагрели воды и помылись. Потом на кухне умяли свиной окорок, гречневые лепешки, две бутылки «Игривой герцогини» и половину медового пирога. Везде, где побывали, насвинячили, да еще унесли с собой продукты из кладовки и кое-что из гардероба покойного маркиза данг Шивеглерума. Вдова хранила его одежду, как память, и строго надзирала за тем, чтобы ее регулярно чистили, проветривали и оберегали от моли. Слуги попытались выставить негодяев, но те их околдовали, по сей причине эту чушь из разбойного отдела полиции передали нам. По словам очевидцев, преступников было трое – похожи на сурийцев, тощие, скверно одетые. После купания они сожгли в камине свое вшивое тряпье, причем сожгли грамотно, дотла, и при этом явно использовали волшебство. Потерпевшая рвет и мечет, ее покровители, которых она достала до печенок, требуют результата. А где я возьму им результат?

Орвехт сдержанно кивнул. На румяных от холода лицах коллег читалось понимание: если б не закавыка с магией, виновных живо бы нашли – долго ли найти на улицах Аленды первых попавшихся оборванцев? И задержанные в два счета сознаются, куда ж им деваться… Но те должны быть волшебниками, а последние не мыкаются в крайней нищете. Уж на еду, одежду и недорогую общественную баню любой из магической братии заработает, так что история и впрямь загадочная.

Суно заметил в конце аллеи Крелдона с охраной и направился туда, приветствуя по дороге знакомых. Ему пытались продать горячие пирожки. Под ботинками скрипел снег. На покрытых изморозью ветвях галдели птицы, потревоженные людским нашествием.

Главный безопасник Ларвезы выглядел сумрачнее обыкновенного, – но Орвехт, давно его знавший, решил, что причина тут, пожалуй, не в скверном настроении, а в какой-то головоломной задачке.

– Слышал о том, что на Нинодию напали?

– Что с ней?

– Жива-здорова, я ее к себе в поместье отправил, там не доберутся. – Крелдон посмотрел на Орвехта с непонятной многозначительностью и почему-то добавил, словно уже сказанного было недостаточно: – Все в порядке, не беспокойся.

– Рад, что обошлось, – хмыкнул тот, слегка удивившись, но не выказывая этого. – Кто напал?

– Овдейцы. Рассчитывали увести ее потихоньку, у них был «Заместитель воли».

– И что им помешало?

– Серебряный Лис. Наша Плясунья с ним, как выяснилось, чаи распивала. Вот и говори после этого, что не следует якшаться с демонами Хиалы. Если б не якшалась, отправилась бы в плаванье до Овдабы.

– Им понадобился спаленный агент низшего звена? Чтобы снова засадить в тюрьму – или хотят что-то вытрясти?

– Второе. Ты в курсе, что Хеледика наслала песчаное проклятье на всех, кто виноват в том, что Нинодия стала калекой?

– Об этом она мне не сказала.

– Зато мне сказала, пусть и не сразу. А еще раньше я узнал об этом от Дирвена. Она это сделала под конец, перед тем как за ними вернулись Тейзург и Лис. Она у нас хорошая девочка, с похвальной выдержкой, истерик не закатывает… Хотя лучше б закатывала. – Крелдон сардонически ухмыльнулся и на мгновение стал похож на чудовищного Жабьего Короля из кукольного балагана. – Для овдейских коллег так было бы лучше – дешевле бы отделались. Проклятье нашей ведьмочки поразило не только теток из каторжной тюрьмы, которым Плясунья непосредственно обязана своим увечьем, но еще и всех, кто состряпал ей дело. Вплоть до самых высоких чинов. У всех теперь болят ноги, и лекари ничем не могут помочь. О том, что это была Хеледика, там не знают, иначе охотились бы за ней. Вероятно, из Нинодии рассчитывали вытрясти информацию, но вмешался Лис, который не захотел потерять благодарного собеседника. Четверых он уволок с собой. Нам достался один мертвый маг и двое рядовых исполнителей, мои люди пасут еще двоих. Понаползли, как тараканы на кухню.

Орвехт подумал, что в последнее время много чего упустил: настолько ушел в насущные дела, что перестал интересоваться зарубежными событиями. Надо бы восполнить пробелы, а то куда это годится?

– Чем ты занимаешься сегодня-завтра?

– Сегодня предполагался выходной, хотя кто его знает, а вечером еду в Унсамон. Тамошние гнупи повадились на мануфактуру, красный и зеленый бархат воруют в оптовых количествах, а прочий портят.

– Стало быть, унсамонский бархат подорожает. Жаль. Мануфактура подождет, сейчас поработаешь на контрразведку. Двое агентов, за которыми мы ведем слежку, – амулетчики, мужчина и женщина. Твоя задача – узнать как можно больше об их связях и занятиях и чтобы они, Ланки упаси, не заподозрили чего нехорошего. Нинодия теперь недосягаема, но у них здесь еще какие-то делишки. Намечается любопытная многоуровневая игра, и на первом этапе мне нужен маг-дознаватель. Хороший маг-дознаватель. Сегодня до вечера отдыхай и всех гони в шею, а потом займешься.

– Понял, займусь. Гляди-ка, один из главных героев пожаловал.

По аллее от ворот приближалась группа, сразу приковавшая к себе всеобщее внимание. Эдмар был в длинной серебристо-белой шубе, но с непокрытой головой, темные волосы эффектно раскинулись по великолепному сияющему меху. Его секундант, барон данг Гризевальд, выделялся ярким пятном на фоне снежной белизны – малиновое, синее с кремовым, массивные золотые пряжки, плащ расшит блестящим галуном. За ними чинно следовала свита ляранского князя: двое слуг, один из которых тащил корзину и сложенный зонтик, и двое мечников. Эти были в стеганых зимних куртках с вышитым гербом Ляраны – сине-зелено-фиолетовым узором, ветвящимся по черному полю.

Шуба Тейзурга выглядела искусным подобием той, в которую превращается Серебряный Лис. Орвехт вначале решил, что это он и есть собственной персоной, но нет – ни следа демонического присутствия. Еще и мех подобрали весьма похожий.

Эдмар чуть усмехнулся, перехватив его взгляд и наверняка отследив примененное для проверки заклинание.

Пожилой слуга воткнул зонтик в сугроб возле скамейки и вынул из корзины нечто, похожее на громадный золотистый кокон неведомого насекомого. Иномирский сосуд, сохраняющий напитки горячими, называется термос. Такой же, но поменьше, Эдмар подарил Зинте.

Слуга действовал неторопливо и обстоятельно, с налетом меланхолии. Словно показывал всем своим видом, что дуэли – это мимолетное и суетное, зато правильно приготовленное зимнее вино с пряностями – непреходящая ценность.

– Второй из сегодняшних героев, – негромко произнес Шеро.

Граф данг Ваглерум с секундантом приближался к площадке в центре парка по другой аллее, словно гнушался пройти той же дорожкой, на которой оставил следы его противник. Свиты при нем было человек десять. Он расположился в стороне от Тейзурга, не далеко и не близко.

Обоих дуэлянтов обступила публика. Возле Эдмара собралось заметно больше народу, в этой компании царило оживление. Крелдон с Орвехтом присоединились, но от горячего фьянгро отказались. Суно после достопамятного эпизода с магобоем зарекся употреблять непроверенный алкоголь, а умный Шеро и раньше осторожничал.

Секунданты направились навстречу друг другу с таким значительным и суровым видом, словно это им предстояло драться.

– Чудесный у вас фьянгро, коллега Эдмар. А правду ли говорят, что вызов на поединок случился из-за вашего кота? – донесся голос коллеги Джелодии, магички недурного уровня и до неприличия одержимой кошатницы.

– Истинная правда, очаровательная коллега, – подтвердил Тейзург. – Вообразите, господин Ваглерум полагает, будто я не вправе котика на улицу выпустить. Якобы котик бросается на прохожих и может кого-нибудь поцарапать. Дразнить его не надо, дурные манеры наказуемы.

– Какой неприятный человек! – с чувством произнесла Джелодия, смерив ледяным взглядом графа данг Ваглерума.

Можно не сомневаться, последний упал в ее глазах без всяких шансов на реабилитацию.

– Обратите внимание, какие уморительно скорбные лица у сочувствующих, которые собрались вокруг графа. Любопытно, с чего бы вдруг? То ли они его заранее похоронили, то ли опасаются, что их сочтут недостаточно респектабельными…

Улыбки. Негромкие смешки. Дамы и господа не жалели о том, что прикатили сюда в такую рань. Остроту Тейзурга подхватили, началось своего рода соревнование – каждый предлагал свой вариант, уничижительный для Ваглерума и его сторонников.

На взгляд Суно, в этом было нечто отвратительное: словно шайка уличного сброда, где подпевалы наперебой подмазываются к вожаку. О, безусловно, это не лежало на поверхности, пряталось под лоском внешнего достоинства и рафинированной элегантности. Грустно, дорогие коллеги. В благосклонно-вежливой улыбке Эдмара порой как будто сквозило нечто глумливое.

Когда секунданты, закончив совещаться, двинулись обратно, общий говор стих. Только птицы, не понимая важности момента, продолжали гомонить, словно на безлюдном морском берегу.

Объявили условия: до первого серьезного ранения, без магии, запрет распространяется как на прямое колдовство, так и на амулеты. Для того чтобы за этим проследить, заведено приглашать на поединок волшебника-наблюдателя, но сейчас в этом не было необходимости, в Имантийском парке и без того собралась толпа волшебников.

Вслед за дуэлянтами все общество потянулось по двум параллельным аллеям к заранее расчищенной площадке. С краю, под пологом заснеженных ветвей, стояла на пьедестале белая мраморная дева с меланхоличным лицом – Иманта Блуждающая из свиты Зерл, получившая свое прозвище после того, как влюбилась в бродячего музыканта, забросила воинские забавы и ушла искать своего суженого. Наверное, алендийские бретеры, облюбовавшие это место, изрядно ей досаждали.

– Сударыня, не из-за кота они дерутся, – донесся до Суно доверительный голос гвардейского офицера, с начала осени волочившегося за коллегой Джелодией. – Из-за прозаического пьяного дебоша. Вы, к безмерному унынию моего сердца, уезжали в командировку и не украсили своим присутствием королевский прием, когда приключился этот пассаж. Поначалу-то речь и впрямь зашла о коте господина Тейзурга, а потом сопровождавший его наемник, которого, мое мнение, почем зря во дворец пустили, встрял и навешал по рылу, простите великодушно за словцо, графу данг Ваглеруму. Известное дело, перед этим королевским винцом угостился…

Ответная реплика магички потонула в вороньих криках и чавканье истоптанного снега.

Беззастенчиво пользуясь служебным положением, Шеро Крелдон и Суно Орвехт пробились в первый ряд. Надо ведь хоть иногда пользоваться служебным положением в личных целях?

Когда Тейзург сбросил на руки второму слуге свою умопомрачительную шубу, по толпе прокатился ропот. Рубашка на нем была из винно-красного шелка.

Что в Аленде не носят рубашки такой расцветки – это еще полбеды. Завтра же будут носить. Или через два-три дня, как только портные управятся с заказами. А вот явиться в подобном наряде на поединок – своего рода вызов общественному мнению. Полагается приходить в белой рубашке, сию традицию на памяти Орвехта никто еще не нарушал. Надо понимать, коллеге Тейзургу очень хочется, чтобы эта дуэль запомнилась надолго.

Впрочем, она и так запомнится, чего стоит один только беспримерный мордобой на королевском приеме, послуживший для нее поводом! Виновника инцидента князь Ляраны с собой в Имантийский парк не взял, и правильно сделал – что называется, от греха подальше.

Ваглерум одарил противника тяжелым взглядом: мол, как бы ты ни вырядился, все равно получишь свое.

Эдмар завязал длинные волосы в хвост, его движения были плавны и небрежны. Граф, впрочем, тоже рисовался, но по-другому: этакий могучий бык, готовый ринуться на врага, сшибить с ног и растоптать.

Секунданты вручили обоим глинтанги – короткие мечи нангерской ковки, чаще всего используемые на дуэлях.

Разговоры утихли: вот-вот начнется. Ландшафт своими зимними красотами напоминал театральную декорацию. За площадкой находился пруд – овал чистейшей белизны, пересеченный несколькими цепочками следов и окруженный живописными, как на открытке, заснеженными столетними ивами. На пологом склоне блестели скользкие дорожки, внизу торчали из сугроба сломанные санки, но тех, кто приходит сюда кататься с горки, не было видно: не для них нынче праздник.

Дуэлянты двинулись по кругу, постепенно сокращая дистанцию. Руки у графа были длиннее, это обеспечивало ему некоторое преимущество. Навыки портовой поножовщины, которой коллега Тейзург не чурался в молонский период своей жизни, тут не сильно помогут – Ваглерум опытный фехтовальщик.

Первый выпад сделал граф, оглушительно хекнув. Не то чтобы в этом была необходимость при работе коротким мечом, но у Ваглерумов в обычае начинать схватку таким образом.

Словно в ответ на боевой клич, птицы подняли галдеж, некоторые снялись с веток и черной рябью взмыли в небо. По слухам, птицы Имантийского парка никогда не гадят на головы дуэлянтам – должно быть, понимают, что тогда недолго и без зрелищ остаться.

Тейзург уклонялся от выпадов с дразнящей насмешливой миной и ловкостью танцора. Ему для этого даже напрягаться не приходилось: граф пока что ограничивался пробными атаками, желая выяснить, как противник будет реагировать. Удары были направлены в пространство перед ним или в клинок: поиск брешей в защите. Понимая это, Эдмар держал дистанцию, не отвечая на провокации. И беззастенчиво рисовался. Складывалось впечатление, что он разыгрывает пантомимический этюд, как будто говорит зрителям: «Видите, как забавно этот чудак бесится, а я здесь просто гуляю, и мне его наскоки даже не слишком мешают!» Орвехт подумал, что это он зря, очень зря: Ваглерум – личность не из приятных, но положительно не тот противник, с которым можно напропалую играть.

Граф выглядел одураченным увальнем до поры до времени. Изучал неприятеля, а потом ринулся на него разъяренным вепрем. Обманный рубящий по лицу – маг выставил клинок на защиту, но настоящей целью графа было предплечье, порезанное вторым движением. Насмешливую физиономию пижона Эдмара на миг исказила гримаса. Счет открыт.

После первой крови тот стал осторожнее. Ваглерум наступал – тяжеловесный и сокрушительный, как падающая на голову каменная глыба: увидеть ее ты еще успеешь, а шагнуть в сторону – уже нет. В глазах свирепый огонь, чудовищные мускулистые ляжки обтянуты потертыми лосинами. То-то он устоял на ногах, когда Хантре Кайдо отвесил ему «по рылу», как выразился воздыхатель коллеги Джелодии – такого оплеухой не свалишь.

Граф умело пользовался своим преимуществом в росте, массе и длине рук. Противник всего раз исхитрился его зацепить: он попросту не мог дотянуться до Ваглерума с относительно безопасной дистанции, а если подойдешь ближе – можно и на колющий нарваться. Оставалась целить в руку, сжимавшую рукоять глинтанга, но граф проворно убирал ее при попытке нанести удар.

На бледном треугольном лице Эдмара по-прежнему играла ироничная улыбка, но она сейчас напоминала маску, которую тот нипочем не снимет, даже если его будут резать на куски. Две раны он уже получил, рубашка на боку распорота и намокла от крови. Как маг выдающейся силы, он выносливее, чем обыкновенный человек, вдобавок владеет приемами самоисцеления, но для этого нужно сосредоточиться на происходящих в организме процессах. Секунданты деловито топтались на безопасном расстоянии и обменивались возгласами, пытаясь решить, пора остановить поединок или пока еще рано. На истоптанном снегу темнели кровяные пятна.

Никаких сомнений, у Тейзурга, сумевшего задеть графа всего один раз, шансов на победу не было. Противник неожиданно провел силовой батман, едва не сломав ему кисть. Когда выбитый меч отлетел в сторону, чуть не угодив по ногам расторопно отскочившему секунданту, Суно не слишком удивился.

Эдмар отступил, уклоняясь от возможного выпада, которого, впрочем, не последовало. Сверкнувшие сумасшедшей желтизной глаза ушли в прищур, зубы оскалены в ухмылке. Чем-то он неуловимо напоминал змею, удерживаемую опытным ловцом на безопасной дистанции, но в то же время смертельно ядовитую.

– Господин данг Ваглерум победил! – объявил секундант.

– Вы проиграли, господин Тейзург, – добавил граф, словно опасаясь, что до недруга сей очевидный факт не дойдет. – Чего и следовало ожидать.

– Я проиграл всего лишь эту дуэль, господин Ваглерум, – процедил маг все с той же пугающей приклеенной ухмылкой.

Суно заподозрил, что если он перестанет ухмыляться, то скривится от боли – граф задал ему жару: на рубашке зияли прорехи, по красному шелку расползлись темноватые разводы.

– А вам, право же, не стоило посылать бандитов за головой моего наемника Хантре Кайдо, который, как всем известно, защищает Аленду от посланцев Ктармы. Мне, признаться, весьма любопытно, чьи же вы инструкции выполняете…

Обвинение крайне серьезное. Тем более что прозвучало оно в присутствии Шеро Крелдона. Воцарилось молчание, нарушенное гневным возгласом графа:

– Да никто не посылал их к этому наемному ублюдку, они вашего ублюдочного кота должны были подстрелить!

«При условии, что это не одно и то же», – хмыкнул про себя Орвехт, но вслух не сказал, даже шепотом, даже старому приятелю Шеро.


Спал он теперь на чердаках, избегая попадаться людям на глаза. Одна подслеповатая старушка, сухонькая, как невесомое серое перышко, все равно его заметила и стала зазывать к себе, угощала раскрошенной лепешкой, постелила для него коврик возле печки. «Если у тебя нет дома, живи у меня, ладно? А если чей-то, все равно прибегай, а то никого у меня нет…» Он старался лечить ее от телесных хворей, мурлыча, чтобы войти в резонанс. Насколько получалось, он ведь прежде всего охотник, а не целитель.

Старушка сильно удивилась, когда в одно прекрасное снежное утро к ней постучался незнакомый парень, притащил дрова и корзину с продуктами, коротко объяснив: «Это велели вам передать». Потом еще дважды приходил с гостинцами, но не задерживался, ничего не рассказывал. Отдаст, что принес, – и бегом вниз по лестнице. Старушка решила, что кто-то из дальней родни начал о ней заботиться во славу Тавше, а с пригретым котом-бродягой никак его визиты не связывала.

У него была причина, чтобы ночевать на стороне. Чуть не зачаровали. Хотя, если честно, даже не «чуть»: его уже уносило в ласковый сумрак дремотного океана, когда сработал какой-то посторонний фактор – непонятно, случайный или нет. Словно бритвой полоснуло. Вырвавшись из сладкой паутины наваждения, он сразу же, повинуясь скорее инстинктам, чем здравому смыслу, ринулся в бой.

Как выяснилось немногим позже, с Тейзургом. Тот обозвал его «чокнутым» и объяснил, что почувствовал у себя в доме подозрительную чужую магию, определил, где находится ее источник – в комнате у Хантре, и отправился разбираться, в чем дело. Только он приступил к нейтрализующему заклятью, как ни за что ни про что получил в скулу. Вместо «спасибо».

Глаза у него при этом были честные-честные.

Как бы там ни было, менять работодателя Хантре в ближайшее время не собирался. У них с Золотоглазым общая цель: уничтожить пакость, которая будто бы «знает, чего хотят боги», и с упорством роя насекомых лезет из своих потайных гнезд, чтобы убивать всех подряд. В одиночку ему с этим не справиться. Он хороший охотник, но этого недостаточно, а у Тейзурга информаторы, деньги, связи, интриги… И тот заинтересован раздавить Ктарму, ибо кофейные плантации в опасности.

Вдобавок Золотоглазый не любит проигрывать.

На чердаках, среди дымных и древесных домашних запахов, лунных бликов, погруженного в спячку старого хлама, свернувшемуся в клубок городскому охотнику порой становилось невтерпеж тоскливо. Ему хотелось путешествовать. Побывать во всех уголках Сонхи, погулять по всем городам, лесам и дорогам, увидеть все моря, пустыни, болота и горы своего родного мира, посмотреть на флирий, на русалок, на другой волшебный народец… Много чего ему хотелось, но он должен защищать Аленду от людей-насекомых, которые то и дело ползут сюда, чтобы убивать. Никто другой его не заменит. Только решишь, что все закончилось, наконец-то можно пуститься в странствия, – и снова на перехват, на охоту за очередной «мясорубкой».


Этот сволочной день все-таки наступил. Дирвен в богатом жениховском костюме, рядом с Глодией, сверкающей жемчугами, снежным атласом и белозубой щучьей улыбкой, чувствовал себя, как на жертвоприношении. Ложа неожиданно расщедрилась и выделила приличную сумму, чтобы с размахом отпраздновать супружеское закабаление своего первого амулетчика. Причем заметьте, на прощальную холостяцкую пирушку скопидомы-архимаги денег не дали (хотя она все равно состоялась, парни скинулись), а на эти торжества, которые Дирвену даром не нужны, – пожалуйста, нам не жалко! Хотя по расходам это вышло не в пример дороже.

Для пирушки сняли целую гостиницу, в которой еще и ремонт специально забабахали. Семейство невесты на правах приезжей родни жило у Суно Орвехта, который категорически заявил, что никакого гульбища у себя дома не потерпит. Вот и затеяли играть свадьбу в съемных хоромах, на радость озолотившемуся хозяину гостиницы. Лучше б обошлись какой-нибудь скромной чайной, без воза деликатесов, без оркестра и без дорогущих парчовых драпировок, а разницу отдали бы Дирвену. Но от них скорее дохлого чворка дождешься. Когда он процедил это вслух, госпожа Табинса – старшая Матушка Щука, без пяти минут его теща – подбоченилась, смерила жениха уничижительным взглядом и едко поинтересовалась:

– А ты хочешь, чтобы нас приняли за деревенских, которые в городе только мекают и по углам жмутся?

– Ага, а так ну никто не поймет, что это деревня гуляет! – буркнул Дирвен, за что схлопотал тычок под ребра от Глодии.

Однажды она попробовала, на правах невесты, дать ему подзатыльник. Во было веселье: сшибла столик с чашками и запуталась в задравшейся юбке, да еще синяки остались. Он ее пальцем не тронул – амулет отреагировал на агрессию раньше своего хозяина, и барышню Щуку вмиг отбросило в другой конец комнаты, потому что соображай, на кого руку поднимаешь. Воплей было… Он тогда понадеялся, что Глодия передумает выходить за него замуж, но как бы не так! После этого она приспособилась пихать его локтем в бок: для амулета будто бы не нападение.

Когда его лицемерно поздравляли маги Ложи, явившиеся на торжество, чтобы порадоваться чужому горю и вкусно пожрать, он старался держать невозмутимую мину. Учитель Орвехт от поздравлений воздержался и правильно сделал, а то бы Дирвен стал уважать его чуть меньше, чем до сих пор. Зинта, заглянувшая ненадолго перед началом обрядов – у нее пациенты, некогда ей пировать, – пожелала всяческого благополучия и добавила, что они с Глодией, наверное, еще сдружатся и станут хорошей парой.

– Вы с ней, по-моему, в чем-то похожи – оба темпераментные, боевые… Может, тебе как раз такая девушка нужна?

Глядя в ее серьезные и доброжелательные серые глаза, Дирвен про себя с досадой вздохнул. Понятное дело, невдомек ей, потому что судит с женской точки зрения. Красивая ему нужна! Чего там впереди может быть хорошего, если тебя силком женят на костлявой зубастой Щуке.

Нинодия Булонг поздравила его тепло и сердечно. Слегка огорчилась, заметив тень на его лице, и с заговорщическим видом шепнула, что после свадьбы холостяцкая жизнь у мужчины вовсе не заканчивается, а продолжается параллельно и тайно, главное – умей концы прятать, тогда все сложится наилучшим образом. Вот это и впрямь его утешило. Славная тетка. Минувшим летом Дирвен унес ее на руках из овдейской тюрьмы, куда забрался вместе с Хеледикой и абенгартским вором Кемуртом. С амулетом «Тягло» ему такой вес – раз плюнуть, а сама она идти не могла, ей там ноги покалечили.

Хеледика тоже приехала, но к нему не подошла. Дирвен сколько видел ее в этой суете – все издали: в толпе гостей, через чужие головы, за проемом в соседнем помещении. Тонкая и грациозная, в строгом светлом платье с черными кружевами, лицо словно скользящий лунный блик. Она держалась то вместе с его мамой, то с Нинодией. Поздравила Глодию, даже обнялась с ней – вернее, это барышня Щука напоказ в нее вцепилась, хвастая перед всеми, что якобы дружна с песчаной ведьмой. Лучше бы Дирвен женился на Хеледике, если бы та не потеряла свою девичью честь еще в тринадцатилетнем возрасте.

Самая Главная Сволочь тоже заявилась в гости. Вначале этот гад презентовал Глодии бриллиантовый гарнитур в бархатном футляре с вензелем «ГК», потом обратил взгляд на жениха, снисходительно сощурив длинные переливчатые глаза. Наверняка сказанул бы что-нибудь паскудное, чтобы последние остатки настроения отравить, но рядом была Зинта: встала сбоку, словно третья вершина в треугольнике, и уставилась на него сердито. «Вот только сболтни что-нибудь – будешь иметь дело со мной!» – читалось на ее насупленном лице. Подлец Эдмар ограничился улыбкой – но такой улыбкой, что с Дирвена словно кожу содрали, удавить мало за такую улыбочку.

Лекарка увлекла его в сторону, к ним будто бы невзначай присоединился невозмутимый Орвехт, и Наипервейшую в Сонхи Сволочь к герою торжества больше не подпустили.

По традиции, перед совершением брачного обряда жрецы богов-покровителей проверяют жениха и невесту на привороты и, если обнаружат какую-нибудь дрянь, сразу ее снимут, чтобы никакие наведенные чары не омрачали супружеского счастья. Дирвен отчаянно надеялся на эту традицию: может, его хоть теперь избавят от сволочного приворота? Зря надеялся, почтенные служители Кадаха Радетеля не заметили тончайших хитросплетений этой ворожбы, да еще маги шепнули им, чтобы не затягивали, и все осталось, как было.

По возвращении из храма приунывшего Дирвена Корица и победоносно ухмыляющуюся Глодию Кориц усадили во главе стола. Покосившись на новобрачную, он угнетенно подумал, что у нее хотя бы грудь есть. Вроде бы. И пресловутый темперамент. Но приворожен-то он не к Щуке, а к Самой Главной Сволочи, и с этого хоть вой, потому что нет ножа острее, чем безответная страсть. Ублюдок Эдмар подло отомстил ему за те несчастные пирожки с крысиным ядом.


Зинта не одобряла дуэлей. В ее родной Молоне это считалось таким же преступлением, как злостная порча чужого имущества, поедание шоколада или оскорбляющее доброжителей хулиганство. За это судили. Бессовестных индивидуалистов, затеявших выяснять отношения на поединке, обычно приговаривали к двум-трем годам общественных работ, но если дело обернулось серьезными травмами или убийством, отправляли на каторгу.

В Ларвезе все не так, здесь дуэлянтов не осуждают, но ей было обидно, что Эдмар проиграл, хотя правда на его стороне.

– Жалко, что ты не победил, – вздохнула она расстроенно. – Надо было постараться, раз ты дрался за справедливость.

– Как ты сказала – справедливость? – Он вскинул бровь с истинно зложительским нарочитым недоумением. – Честно говоря, я не знаю, что это такое.

– А вот не надо, все ты прекрасно знаешь! И зачем ты тогда с ним дрался, если не за это?

– Чтобы обеспечить обществу пищу для пересудов, – ответил Тейзург с таким выражением на лице, точно организовал благотворительный обед для голодающих и заслуженно этим гордится. – Я развлек их. Им этого надолго хватит. До весны будут глодать объедки нынешнего информационного пиршества, пока не подвернется что-нибудь новенькое. Согласись, это доброе дело.

– Это никудышное дело!

– А в своем зложительстве я уже чистосердечно раскаялся и исправился.

От таких слов лекарка опешила: чего-чего, а этого от него не ожидала.

– Нанял учителя фехтования, – пояснил собеседник. – Теперь у меня дважды в восьмицу тренировки. То, что в последнее время я забросил это полезное искусство, и впрямь было неправильно, совершенно с тобой согласен.

– Я не совсем это имела в виду…

– В самом деле? А разве имеет значение что-то другое?

Что ни скажи, только ухмыляется. Зато она не позволила ему наговорить гадостей Дирвену – собирался ведь, стервец бесстыжий, по глазам видно, а у мальчишки сегодня и так не самый лучший в жизни день. Зинта считала, что люди должны вступать в брак по взаимному душевному согласию, и в том, что архимаги надумали женить парня, не считаясь с его желаниями, ничего хорошего нет.

Из гостиницы «Золотой подсолнух», помпезно разубранной внутри и снаружи, они с Эдмаром ушли вместе. Оглянувшись на двухэтажное здание с развешанными по фасаду гирляндами бумажных фонариков, матерчатых букетов и символических золоченых ключей от супружеской спальни, лекарка грустно покачала головой: Дирвену весь этот шик вовсе не в радость.

– Не сказала бы я, что жить стало проще, а все-таки хорошо, что Накопителей больше нет, – произнесла она вслух, шагая рядом с Эдмаром мимо лавок с таинственно озаренными витринами.

Когда начинали сгущаться сумерки, лавочники зажигали масляные лампы, и в их неярком свете разложенные за стеклом товары напоминали сокровища в сказочных пещерах.

Эдмар не ответил, и она добавила:

– Интересно, наступит ли когда-нибудь такой день, чтобы все об этом узнали?

– Надеюсь, не наступит, – ухмыльнулся ее спутник. – По крайней мере, не в ближайшую сотню лет… Брр, только этого мне не хватало!

– Почему? – удивилась Зинта. – Ты же благое дело сделал, и сама Тавше Милосердная тебя поблагодарила! Неужели ты настолько испорченный, что добра стыдишься?

– Не переживай, не настолько.

Его ухмылка стала кривоватой и чуть покровительственной. Ухмыляться он умел с самыми разными оттенками, мог бы в театре играть… Хотя зачем ему, он и в обычной жизни из чего угодно устроит театр – одна дуэль эта зложительская чего стоит!

– В чем тогда дело?

– Не вижу никакой прелести в том, чтобы спасать мир по пьянке. Тейзурга напоили, после чего он отправился драться с богами и совершать подвиги – ужас, ты не находишь? Иные из магов Ложи отпускали шутки по этому поводу… Что ж, дошутились.

– А что с ними стало?

– Этого тебе лучше не знать. – Он тепло улыбнулся Зинте. – Я не против того, чтобы обо мне злословили – какая же без этого светская жизнь! Но смотря как обо мне злословят. Некоторых разновидностей злословия в свой адрес я категорически не приемлю. Свою репутацию надо лепить, как изысканную скульптуру, с любовью к деталям… Впрочем, тебе все это ни к чему.

– А по мне, главное – дела, а не репутация. Что про тебя люди болтали, со временем забудется, а что ты сделал – останется. Не смейся, это и вправду так. Но я до сих пор диву даюсь, как же ты тогда про Дирвена этакую нелепицу подумал! Нет бы решил, что он отожрался после перенесенных в Овдабе лишений, а что Дирвен беременный – и как тебе это в голову пришло…

– О, для этого у меня была подготовлена почва. – Эдмар вдруг рассмеялся совсем по-мальчишески, что с ним после Лилейного омута случалось нечасто. – Моя младшая сестренка Лаура балуется сочинительством, пишет истории фривольно-пикантного содержания. Тем же самым увлекаются некоторые светские дамы и барышни в Аленде, среди их новелл попадаются прелестные… Но ты, Зинта, лучше не читай, а то еще надорвешь живот от смеха.

– Это еще почему? – Она насторожилась, стараясь понять, польстил он ей или ввернул шпильку.

– Потому что ты лекарь и осведомлена о предельных возможностях заурядного человеческого организма. Однажды я почитал сочинения Лауры, вдоволь посмеялся и принялся объяснять ей, что иные из ее эпизодов в реальной жизни технически невозможны, а другие если и возможны, то с неминуемым летальным исходом, а третьи вполне возможны, но на практике это выглядит совсем не так, как она воображает. Лаура обиделась и разревелась, а мама потом потребовала, чтобы я больше не высмеивал сестру, потому что пусть она лучше пишет свои безумные рассказы и хорошо себя ведет, чем возьмет пример с меня и пустится во все тяжкие в реале.

– А Дирвен-то здесь при чем?

– Лаура сочиняет в том числе душераздирающие истории о страдающих беременных мальчиках. Вероятно, когда я увидел Дирвена с его тыквой, мне вспомнилась вся эта тихая жуть, а поскольку восприятие окружающей действительности у меня на тот момент было искажено благодаря магобою, сестренкин литературный бред для меня сплелся с реальностью. Могу только строить догадки, я ведь более-менее пришел в себя только в Хиале, а что было перед этим, помню смутно, фрагментами.

Небо уже начинало по-вечернему синеть, в другом конце длинной улицы зажигались тусклые желтые звездочки первых фонарей.

– Архимаги Светлейшей Ложи очень серьезно мне задолжали, – обронил после паузы Эдмар.

Это было произнесено тихо и без какого-то особого выражения, но Зинта все равно зябко поежилась под своим теплым пальто.

– Потому что заперли тебя в Сонхи? Так ведь всего на десять лет, и несколько месяцев уже прошло… И если по-честному, тебе здесь не сказать, что плохо живется!

– Там, куда я не могу вернуться, остались мама и брат с сестрой. В прошлой жизни у меня не было семьи, я принадлежал к нечеловеческой расе, где все устроено иначе, а в этот раз у меня есть близкие, которые мне не безразличны – это забавно и приятно. Но я-то здесь, а они там. Двойняшки как раз вошли в тот возраст, когда тянет на приключения. При необходимости я мог бы вмешаться, помочь советом, вытащить их из неприятностей… Надеюсь, ни во что не вляпаются, они все же не такие оторвы, каким был я, но то, что я не могу за ними присматривать, меня, скажем так, не радует.

«Да ты как был, так и остался оторвой!» – хмыкнула про себя Зинта, искоса поглядев на мага, которому иные из прохожих на всякий случай кланялись.

То ли они знали, что это идет господин Тейзург, то ли на них производила впечатление его роскошная серебристая шуба.

– Теперь ты понимаешь, как скверно поступил, когда заманил и околдовал Поля? Правду говорят, не копай другому яму, а то не ровен час и тебе такую же выкопают. У него тоже там семья.

– Зинта, я ведь уже объяснял тебе, заманил и впрямь я, а околдовал его сам мир Сонхи, ни больше ни меньше. Его место здесь, потому что он здешний Страж – в настоящее время запасной, но это дела не меняет. И за то, что я заманил его сюда именно сейчас, вы все должны воспеть мне хвалу до небес… Или по меньшей мере сказать спасибо. Говоря «вы все», я подразумеваю более чем стотысячное население Аленды. Догадываешься, о чем я?

– Да при чем тут население, если для тебя главное то, чего хочешь ты!

– Опять ругаешься, не удосужившись вначале подумать. Хантре Кайдо – сделай одолжение, забудь его иномирское имя – выследил и уничтожил уже пять штук двуногих «мясорубок». А теперь представь, что его бы здесь не было.

– Ох… – Лекарка представила и ощутила дурноту.

– Если бы у тебя была возможность расколдовать его и отправить домой, ты бы это сделала, пожертвовав ради его семьи сотнями горожан?

Она не смогла сказать ни да, ни нет. Лилово-дымные зимние сумерки сгустились, лицо Эдмара белело над меховым воротником – она видела его краем глаза, но буквально кожей ощущала ироничную усмешку. И еще она улавливала слабый аромат духов от его шубы – что-то дразнящее, орхидейно-тропическое, безжалостное. Зинта мысленно обозвала его стервецом, а когда дошли до перекрестка, буркнула, что ей в другую сторону.

У нее не было ответа на его последний вопрос.


Суно не любил свадьбы. Сутолока, галдеж, вино рекой, однообразные скабрезные шутки на тему брачной жизни – все это его умеренно раздражало. Не говоря уж о выброшенных деньгах и потерянном времени. Тейзург, явившийся в «Золотой подсолнух» то ли по приглашению Табинсы, то ли незваным гостем, заметил с усмешкой опечаленного небожителя, что не назвал бы сие мероприятие образчиком элегантности. «Мягко говоря», – согласился про себя Орвехт, а вслух сказал, что это типичная ларвезийская свадьба, кутерьма должна отпугивать злых духов.

– О, несомненно отпугнет, – понимающе ухмыльнулся собеседник. – Эффективный прием, особенно если злые духи обладают хотя бы толикой хорошего вкуса.

Рубашки из красного шелка с пышными кружевами на манжетах и впрямь вошли в моду. А во дворе особняка Ваглерумов спустя восьмицу после дуэли появилась пара снеговников. Как будто ничего особенного, где их нынче не увидишь – зима выдалась снежная, да только головы у них были человеческие: отрезанные, мерзлые, с заиндевелыми глазами. Принадлежали они двум наемникам с алендийского дна, которые недурно управлялись с арбалетами и зарабатывали на жизнь мутными делишками.

Челядь была напугана, вельможа обвинял Тейзурга. Дознаватель, которому поручили дело, склонялся к тому, что Тейзург ни при чем. Тот, кто это сделал, оставил автограф – на обоих снеговиках было коряво написано кровью: «от Шныря». До сих пор не удалось выяснить, кто такой этот Шнырь. Возможно, еще один рыцарь темных подворотен, который хотел перехватить тот же заказ и, затаив обиду, расправился с конкурентами?

У коллеги Эдмара при случае поинтересовались, будто бы невзначай и со всем политесом, не знает ли он что-нибудь об этом происшествии, но тот сделал удивленные глаза: помилуйте, чтобы он – и на досуге лепил снеговиков, да еще под окнами у Ваглерума? И не водит он знакомства ни с какими шнырями, что у вас, дорогие коллеги, за странные фантазии? Право же, уж лучше бы вам для душевного отдохновения снеговиков лепить, чем употреблять китонские грибочки.

– Вчера мне довелось узнать на собственном опыте, как это печально, когда к тебе проявляют лживый интерес, втайне желая свести знакомство с кем-то другим и рассматривая тебя лишь как средство для достижения этой цели, – доверительно сообщил он Орвехту и Зинте, когда те оттерли его от Дирвена. – Я не раз играл в такие игры, но чтобы со мной так играли – редчайший случай. Коллега Джелодия нанесла мне визит. Как вы думаете, чего хотела прекрасная дама?

Зинта удивленно моргнула, даже слегка наморщила лоб, а Суно невозмутимо ответил:

– Она и ко мне однажды за тем же самым наведалась. С порога сгребла и посадила к себе на колени Тилибирию, ради соблюдения приличий выпила полчашки чаю…

– Коллега Суно, вы, как всегда, проницательны. На моего кота она хотела посмотреть! А этот мерзавец со вчерашнего утра дома не появлялся, где-то бегает… Так что я до некоторой степени отомщен, лицемерная прелестница убралась ни с чем.

– Если женщина чересчур любит кошек, будьте готовы к тому, что с вашим котом она будет ласковее, чем с вами, – процитировал Суно известного романиста, в то же время подумав: вот любопытно, догадывается Тейзург о его догадках насчет упомянутого кота – или же нет?

После того как Эдмар и Зинта ушли, он решил, что тоже надолго здесь не задержится, но кузина Табинса вцепилась клещом и упросила его остаться до завершения обрядов.

– Счастье-то какое, Суно! – Она уже была навеселе, глаза-щелки озорно блестели на разрумянившемся востроносом лице. – Дочу свою родненькую замуж выдаю! Я богам обещала: как первую из девок замуж пристрою – на свадьбе спляшу на столе, и я спляшу!

«Хм, а богам оно надо?»

С другой стороны Табинсу потянул за рукав десятилетний Броло, младший братишка Глодии и Салинсы:

– Мама, а почему на занавеске вышили: «Ниточка в иголочку, невеста не корова, а телочка»? Почему ниточка в иголочку? И чем корова от телочки отличается?

– Ой, да вы послушайте, чего он спрашивает! – Мать невесты всплеснула руками. – Чем, говорит, корова от телочки отличается! А вот вырастешь большой, женим тебя, тогда узнаешь!

Стоявшие рядом женщины, тоже подвыпившие, начали умильно ахать, пересмеиваться, совать нарядному, как на открытке, мальчику сладости и монетки.

Орвехт сомневался в том, что бойкий малец, выросший в деревне, может быть до такой степени наивен. Скорее, работает на публику – за «денежку в копилку» и за внимание окружающих. Второе для Броло даже важнее: обычно Табинса и старшие сестры от него отмахиваются.

Выйдя во двор, Суно подслушал разговор юнцов-амулетчиков, которые строили планы поколотить жениха. Эти парни были не из компании Дирвена, а из числа тех, кто давно уже мечтал ему навалять. Вполне вероятно, что явились они сюда именно за этим, а вовсе не ради угощения. Заметив мага, умокли. Орвехт в течение нескольких мгновений со значением глядел на них, без слов давая понять, что все слышал и принял к сведению.

Впрочем, это всего лишь пустая болтовня – отчего бы ребятам не помечтать? Не справиться им с первым амулетчиком Ложи, который потому и стал первым, что никому из остальных не под силу с ним тягаться. Да и охраны достаточно и в самом «Золотом подсолнухе», и снаружи по периметру. Табинса, может, и спляшет на столе, кто ж ей запретит, но мордобоя не допустят.

– Я видел, как эти хлопушки покупали! – снова привязывался к кому-то Броло. – За них дорого хотели, а матушка стала торговаться. А что значит «Кто на брачном ложе конем скачет, у того молодая жена не плачет»? Почему здесь так написали? Я когда вырасту и женюсь, тоже буду конем скакать?

– Ой, вы слышите, что он сказал? Какой милый ребенок! Ты братик невесты, да? Надо же, какой умненький! Матушкина радость! Вырастешь большой, все узнаешь!

– А я сейчас хочу все знать… – с капризной ноткой протянул мальчик, деловито распихивая по карманам заработанные конфеты и монетки.

У Орвехта это вызывало глухое раздражение: Броло напоминал собачонку, танцующую на задних лапках на потеху зрителям, и в то же время сквозила в его поведении неприятная расчетливая угодливость. Будет скверно, если эти черты закрепятся. Надо бы потолковать с Табинсой: пусть отдаст его в закрытую школу или отправит к отцу в деревню, если самой воспитывать недосуг.

Шеро Крелдон тоже заехал на полчаса в «Золотой подсолнух». То, что угощение на свадьбе первого амулетчика безобразно щедрое и все это профинансировано Светлейшей Ложей, заставило его досадливо нахмуриться.

– А счета тебе не показывали? – полюбопытствовал Суно.

Можно не сомневаться, нулей там изрядно, и сумма в несколько раз завышена, но те, кто прикарманил разницу, будут оправдываться: да помилуйте, все съедено, а что не съедено, то гостями унесено… Поди докажи. После того как перестали функционировать Накопители, воровать в Ложе стали больше: каждый стремился позаботиться о безбедной старости на случай дальнейших превратностей судьбы.

Двое овдейских амулетчиков, к слежке за которыми Шеро на первых порах привлек Орвехта, занимались в Аленде сбором компромата на магов Ложи. Надо полагать, им раздолье. Кому живется хорошо, так это коллеге Тейзургу: что для других компромат, то для него пикантные штришки к образу. А девица-агент оказалась та же самая, что сыграла ключевую роль в похищении Дирвена. Некая Хенгеда Кренглиц, в настоящее время действует под ларвезийским именем Райченда Шумонг.

– Давай-ка маленько угостимся, чем боги послали, да поедем отсюда вместе, – проворчал Крелдон.

– Помилуй, я уже угощался. Лучше пока пройдусь да гляну, что происходит.

Происходило все то же самое. Гости ели и пили, время от времени кто-нибудь вспоминал о новобрачных и начинал выкрикивать непристойные пожелания. Оркестр наяривал музыку из модных опереток, кое-кто пошел танцевать, пары в тесноте налетали друга на друга и шутливо ругались. Дирвен сидел во главе стола мрачный, словно главный герой романтической драмы, Глодия рядом с ним держалась королевой. Парни, которые мечтали отлупить первого амулетчика, отложили свой план на потом и воздали должное пиву. Малолетний Броло опять к кому-то приставал, хотя карманы у него и так уже оттопыривались, как брюхо чворка.

– А я видел, как сюда прибежал жениться большой котик! Он, наверное, хочет жениться на дядюшкиной Тилибирии. Вот такой большущий! А на ушах у него кисточки. Он с улицы прошмыгнул и кого-то здесь ищет, это он Тилибирию ищет, чтобы жениться, он ведь не знает, что ее не взяли на свадьбу, оставили дома… А у котиков бывают свадьбы, как у людей, или нет?

Маг прошел мимо… И, сделав еще шаг, остановился. Вот такой большущий котик. На ушах кисточки. Кого-то здесь ищет.

– Слышали, что он сказал? Какой миленький ребенок, вот радость маме с папой растет! На тебе денежку, положи к себе в копилочку… И конфетку на…

Растроганные его лепетом женщины оторопели, когда Суно Орвехт без церемоний сгреб миленького ребенка за воротник праздничной курточки и потащил за собой.

– Дядюшка Суно… – скуксился Броло.

– Не ной, – оборвал Орвехт, выбравшись вместе с ним в коридор. – Скажи-ка, ты правда видел здесь такого кота или присочинил?

– Взаправду видел, честное слово, пусть мне боги в глаза наплюют, если вру! – заныл Броло. – Он через задний двор прошмыгнул, вот такой большой…

– Показывай, где. – Маг слегка подтолкнул его вперед. – И лучше отучись по всякому поводу богов теребить, а то прогневаются они на вашу семейку. Одна им на столе спляшет, другому они плеваться должны, чтобы научить его говорить правду, – форменная наглость…

Он ворчал, чтобы заглушить тревогу. Кого-то здесь ищет. Если это тот самый кот, немного вариантов, кого он может выслеживать. А ведь вокруг «Подсолнуха» сплели целую сеть сторожевых заклятий и охрана надежная… Стало быть, кто-то их переиграл?

В наружной галерее слуга зажигал фонари, которые висели на подпиравших навес витых столбиках. С темнеющего неба сеялся редкий снежок, во дворе было людно: иные из разгоряченных гостей вышли проветриться, прихватив с собой кружки с вином и пивом.

– Вот туда он забрался! – Мальчик показал на пристройку с приоткрытой дверью. – Я честно видел!

– Беги, свободен.

Нет смысла отсылать его с торжества. Не уйдет, начнет перечить, и драгоценное время будут потеряно.

Последний охранный рубеж пролегал как раз между этим сарайчиком и главным строением. Если его пересечет маг или амулетчик из своих – ничего не случится, если в гостиницу попытается войти чужой волшебник – поднимется тревога. Именно так сторожевая система отреагировала на Тейзурга, но коллеги из тех, кто не прочь к нему подольститься, кинулись навстречу и с любезностями провели его внутрь.

Суно остановился на пороге. Небольшое помещение загромождено корзинами, на гвоздях висят сетки с чесноком и луком. Полумрак, относительный порядок, крепкий овощной запах.

– Коллега, вы здесь? – негромко осведомился Суно, обращаясь к сгустку тени в углу. – Выходите, время дорого.

Блеснула пара глаз. Мягко проскользнув меж двух накрытых тряпками корзин, из угла выбрался кот. По размерам скорее рысь, чем домашняя кошка, с кисточками на ушах. Орвехта одолели сомнения: если он ручной, мог просто выйти на человеческий голос… Уставившись на него снизу вверх, кот мявкнул, словно клянчил сметаны.

– Нужна помощь? – Лучше пару минут выглядеть спятившим дураком, чем потом, уже на посмертных путях, жалеть о том, что повел себя как дурак. – Вы здесь охотитесь на свою обычную дичь? Если да, кивните.

Кот сделал движение головой вверх-вниз – кивнул.

– Вы не можете попасть в дом? Ваша дичь уже там?

Новый кивок, и опять просительное мяуканье.

– Понял, – Орвехт вывалил на пол яблоки из первой попавшейся корзины. – Полезайте сюда, я вас отнесу.

Сверху он прикрыл зверя сдернутой с другой корзины тряпкой. Поднявшись на крыльцо, сотворил заклятье, позволяющее «чужому» пересечь незримую преграду. Маг-перевертыш застрял бы на пороге, поднялась бы тревога, и преследуемая погань, которая неведомо каким образом проникла в дом без лишнего шума, заподозрила бы неладное…

Возможно, мир в ближайшем радиусе разлетится в кровавые ошметки уже в следующую секунду. А перехватчик все равно остался, дожидаясь хотя бы малейшего шанса сделать свою работу, пусть другой на его месте сейчас мчался бы отсюда во всю прыть, чтобы не сгинуть вместе с остальными.

– Коллега Суно, что это вы несете?

– Кота несу. А то мышей тут видели, дамы визг поднимут.

Нетерпеливый толчок: пассажир рвался наружу. Суно еще не успел поставить корзину на пол, когда тот выпрыгнул и стремглав ринулся по коридору в сторону кухни.

– Жрать побежал… Какие ему мыши, когда вокруг столько харчей!

– Да он и так раскормленный, видали?

– Такой своего не упустит!

«Надеюсь, что не упустит», – мысленно добавил Орвехт.

Весь взмок, пока тащил корзину, и вовсе не потому, что ноша была тяжела. Вдоль позвоночника стекла струйка холодного пота. Впрочем, он знал, что тоже останется. И мог бы унести ноги, да не сможет.

«Шеро, здесь «мясорубка». И рыжий здесь».

Короткая заминка, потом пришла ответная мыслевесть:

«Пока ничего не предпринимать. Боевая готовность».

Если начать эвакуацию до того, как перехватчик настигнет посланца Ктармы, тот смекнет, в чем дело, и сразу же приведет в действие смертоносное заклятье. Так что ждать и бездействовать. Суно подозревал, что он сейчас бледнее покойника. Хорошо, что в тускло освещенном коридоре не очень-то разглядишь, у кого какой цвет лица.

В случае успеха ужасатели одним махом уничтожат нескольких архимагов (положим, этим они скорее уж окажут Ларвезе услугу), Шеро Крелдона, который потихоньку прибирает к рукам все больше власти (а вот это уже будет существенный урон), первого амулетчика Ложи (тоже серьезная потеря, каким бы угробцем тот ни был)… Выигрыш для Ктармы и Овдабы предполагается нешуточный. Безусловно, по такому случаю с «мясорубкой» расстарались – накроет целый квартал, чтобы наверняка.

Из кухонного проема тянуло запахами еды, там что-то звякало, булькало, влажно шлепало, но характер доносившейся оттуда людской разноголосицы позволял сделать вывод, что ничего из ряда вон там не происходит.

– Кота здесь не видели? – справился Орвехт у выглянувшей в коридор распаренной женщины в запачканном мукой переднике. – Его принесли, чтобы в номерах мышей ловил, а он сразу к вам сиганул.

Та осоловело помотала головой, вдохнула, как утопающая, коридорный воздух и нырнула обратно в пар и чад.

– А он и побежал наверх к номерам! – звонко выпалил поваренок, высунувшийся на смену женщине. – Знатный котяра, побольше поросенка будет!

Маг направился в конец коридора, к лестнице, устланной белой ковровой дорожкой с алой каймой, да еще усыпанной пшеничными зернами, конфетти и цветочными лепестками. Здесь было темновато, но рядом находилась еще одна дверь в зал, где шло веселье, и оттуда падал свет.

У начала лестницы он остановился, пытаясь уловить доносившиеся сверху звуки, и покосился на проем. Что-то в общей картине его насторожило, он сощурился. Движение там, где ничего двигаться не должно. Потолок. Вернее, закопченная деревянная решетка под потолком, с которой свисают лампы, устрашающие маски, отгоняющие злых духов, и полотенца с вышитыми пожеланиями жениху и невесте.

Наверху скользила неясная тень – то замирала, то снова перемещалась. Толком не разглядеть, но Суно понял. Похоже, дела плохи: судя по тому, как перехватчик в кошачьей шкуре кружит по решетке над залом, он никак не может определиться с целью. Видимо, маги Ктармы снабдили смертника путающими заклятьями, которые на близкой дистанции собьют с толку даже видящего восемь из десяти.

Со стороны казалось, будто Орвехт отдыхает в коридоре от галдежа и духоты. У него на лбу блестела испарина, пальцы, спрятанные в рукавах форменной мантии, были напряжены и слегка скрючены, однако лицо выглядело безмятежным. Он всегда полагал, что одна из наихудших в этой жизни вещей – бездействовать и ждать, зная, что решение проблемы зависит не от тебя, и сейчас он находился именно в такой ситуации.

Лишь одно гипотетическое утешение: он решил, что, если его жизнь в следующий момент оборвется, в серых пределах Акетиса он найдет ту, простите уж, коллеги, паскуду, которая явилась в «Золотой подсолнух» с «мясорубкой», и запихнет в глотку этой паскуде ее же собственные призрачные потроха.

Эта отдающая безумием мысль помогала ему сохранять самообладание, но из-за нее он едва не упустил тот миг, когда события сорвались с мертвой точки, словно выпущенный арбалетный болт.

Тень, блуждавшая по ту сторону потолочной решетки над головами у пирующих, протиснулась через ячейку и атакующим зверем рухнула вниз – кому-то на голову.

Раздался визг. За ним последовали другие вопли, ругань, грохот падающих стульев – гости вскакивали с мест, чтобы рассмотреть, что происходит. За полсекунды до начала этой сумятицы Орвехт на магическом уровне ощутил, как рванулась наружу из своего вместилища слепая разрушительная сила, которая все раздерет на куски, раздробит, раздавит, перемелет… Рванулась – и напоролась на кошачьи когти.

Суно вклинился в толпу и успел как раз вовремя, чтобы отпихнуть господина, замахнувшегося табуретом, выбить столовый нож у другого доброхота и посредством заклинания расколоть кувшин в руках у женщины, которая собиралась окатить морсом взбесившегося зверя. Все эти достойные люди не мешкая бросились на помощь, вот только не разобрались они, кому здесь надо помогать.

На полу сбитый с ног человек судорожно дергался и пытался оторвать от себя злобно урчащего дикого кота.

– Все назад! – рявкнул Орвехт.

«Боевая тревога! Перехватчику не мешать! Все в круг! Те, кого назову дальше, – эвакуируйте людей и организуйте охрану…»

Мыслевесть от Крелдона услышали только волшебники, которые уже ощутили присутствие сработавшей «мясорубки»: маги – за счет своей способности к восприятию сверхъестественного, амулетчики – благодаря предупреждающим сигналам артефактов. Остальная публика не понимала, в чем дело, и тут произошло нечто вконец необъяснимое и пугающее: картинка в мгновение ока поменялась – на полу сцепились уже не человек и кот, а два человека. Один чернявый с расцарапанным в кровь лицом, другой рыжий.

– Демон! – выпалил кто-то из очевидцев, и люди разом отпрянули, бросились вон из зала, в дверях возникла давка.

Шеро Крелдон пробился через толпу и встал напротив Орвехта, по другую сторону от дерущихся. Перехватчик еле справлялся с той смертоносной мощью, которая била фонтаном из своего носителя, словно кровь из вспоротой артерии. Если собственных ресурсов рыжего на это не хватит, остатки «ведьминой мясорубки» превратят в груду щебня весь «Золотой подсолнух», а может, и окрестным домам достанется.

Подоспело еще несколько магов и амулетчиков, образовался круг. Если Хантре Кайдо обессилеет раньше, чем разделается с противостоящей ему дрянью, они удержат ее в этих границах. Постараются удержать.

Между двумя немолодыми мужчинами втиснулась Хеледика.

– Уходи, – сердито бросил Шеро.

Не послушалась. Ее глаза мерцали, словно пара опалов в лунном свете, а волосы, перед тем торопливо расплетенные, струились и колыхались, напоминая массу светлых водорослей, колеблемую течением: занятая ворожбой песчаная ведьма – красивое зрелище.

Дирвен тоже присоединился. Физиономия до того бледная, что отчетливо проступили все веснушки, губы сжаты: первый амулетчик Ложи не драпанет от опасности, пока другие стоят на переднем рубеже. Он ведь первый и лучший! К тому же здесь Сонтобия Кориц, и сейчас он защищает в том числе ее. Суно слышал, как он крикнул:

– Глодия, маму уведи!

К чести Глодии, та не бросила свою новоиспеченную свекровь, которая после трехлетнего пребывания у пшоров так и осталась несколько заторможенной. Схватила ее за руку и потащила вон из зала, другой рукой подобрав свои пышные парчовые юбки.

Если Хантре Кайдо в этот раз не справится, удержит их круг всеядную смерть – или?..

Рыжий справился. Покончив с «мясорубкой», он коротко, без замаха, съездил кулаком по зубам своему противнику.

– Получи, сука!

– Коллега Кайдо, помилосердствуйте! – увещевательно произнес Крелдон после второго удара. – Мне с ним еще на допросах работать!

Орвехт и еще один маг подхватили рыжего, оттащили в сторону, усадили на стул. Он не сопротивлялся. Похоже, находился на грани обморока. Щеки ввалились, по лицу разлилась землистая бледность. Сил у него совсем не осталось, израсходовал без остатка.

– Нужен маг-лекарь! И охрану сюда! – распорядился Суно, одновременно послав мыслевесть Тейзургу.

Ужасателя скрутили, обыскали и поставили на ноги. Молодой парень, то ли суриец, то ли полукровка. Обычно Ктарма в качестве расходного мяса использует женщин, но порой и мужчины становятся смертниками. Еще предстоит выяснить, как ему удалось миновать три магических рубежа, созданных вокруг «Золотого подсолнуха». Надо полагать, кто-то помог.

Накануне коллега Эдмар любезно поделился с Ложей информацией о том, что гнупи способны чуять «ведьмины мясорубки», но изловленный магами черноголовый коротышка, доставленный в большой закрытой корзине, тревоги не поднял. Впрочем, этот народец крайне упрям и зловреден, иной раз им так захочется учинить пакость, что инстинкт самосохранения побоку.

И второе, что нисколько не радует: в круг встало куда меньше коллег, чем требовалось. Причем среди них не было ни одного архимага – те первыми кинулись вон, руководствуясь практичным девизом «Спасайся, кто может!». Шеро Кредлон, вопреки вражьим козням живой, все это запомнит и учтет, но грустно, коллеги, весьма грустно…

Повыскакивавшие на улицу гости возвращались, не очень-то и напуганные, так как не знали подробностей. Им объяснили, что рыжий парень, который сидит на стуле и выглядит полумертвым, – не демон Хиалы, а маг-перевертыш, только что обезвредивший ужасателя. Люди ахали и порывались угостить героя вином, чего им не позволяли маги-лекари.

Примчался Тейзург, злой и против обыкновения необходительный. Отшвырнув пинком уже приготовленные для Кайдо носилки, от удара треснувшие, он на руках отнес наемника в карету и уехал. Карета была не его, а достопочтенного Гривьямонга, но тот счел за лучшее не поднимать шума по этому поводу. Впрочем, экипаж архимага потом нашелся на бульваре Шляпных Роз в целости и сохранности.

В «Золотом подсолнухе» продолжалась гулянка. Крелдон приказал усилить охрану, а сам засобирался в резиденцию Ложи – ужасателя допрашивать, и Орвехта позвал с собой.

– Ясно теперь, почему рыжий Ваглеруму плюху отвесил, – поделился он, когда вышли в коридор. – Попадались мне упоминания в старинных трактатах, ежели маг-перевертыш слишком много времени проводит в облике, у него слабеет самоконтроль на агрессивные проявления. А Кайдо, видимо, постоянно бегает в кошачьей шкуре, когда выслеживает ктармийскую погань.

– Плохо, что это больше не секрет, – заметил Суно.

Шеро сумрачно кивнул и добавил:

– Ваглерума я прижму, пикнуть не посмеет.

Они уже направились к выходу, когда из зала донесся топот и пронзительный женский вопль:

– И-и-эх, одну дочку замуж отдала и другую отдам!.. И-и-э-э-эх, пей-гуляй, вся деревня!..

– Господин Орвехт, там ваша кузина, госпожа Табинса, на столе пляшет! – Голос выглянувшего из дверей охранника-амулетчиика прозвучал почти испуганно.

За этим последовал грохот, звон бьющейся посуды и хор возгласов.

– Сломала стол, – все с тем же сумрачным выражением констатировал Крелдон.


Крысиный Вор заболел, и Шнырь наконец-то смог отдохнуть в уютных темных подвалах под господским домом да похвалиться перед всеми своими подвигами. А то бегай за ним, не жалея ног, и потом еще на чердаках его сон стереги! Нынче окаянный вражина пластом лежал на кровати у себя в комнате, и его кормили с ложки. Когда он, недовольно зыркая похожими на темные вишни глазами, попытался жрать сам – ни единого разу до рта не донес. Только заляпал куриным бульоном подушку, пижаму и свои свалявшиеся рыжие волосы.

«Поделом тебе, ворюга, за краденую крыску!» – злорадно подумал подглядывавший Шнырь.

А все потому, что последнего злыдня всех-на-куски снабдили хитрым заклятьем, которое должно было извести того, кто попытается перебить злыднево колдовство. Крысиный Вор все равно свое дело сделал, но после этого так занемог, что того и гляди помрет.

Господин сидел возле его постели и плел лечебные чары, которые постепенно уничтожали обессиливающую порчу. В этом он был терпелив, но, когда выходил из комнаты наемника, давал волю злости, которую норовил сорвать на всяком, кто подвернется. Прислуга пряталась от него на кухне, а подневольный волшебный народец отсиживался в недрах подвала, дожидаясь развязки: или рыжий уйдет в серые пределы Акетиса, и тогда господин вконец разлютуется хуже демона, или выздоровеет, после чего можно будет без опаски выбираться наверх – может, еще и сливками на радостях угостят!

Время от времени кого-нибудь посылали на разведку, но там все было по-прежнему: комнаты, хотя и натопленные, как полагается в месяц Топора, выглядели промороженными, зеркала блестели холодно и недобро, словно клинки, а оконные стекла, казалось, нацеливались, чтобы в следующий момент разлететься вдребезги и поранить тебя осколками. Наверное, так отражалось на доме настроение его хозяина, однако же самое страшное было не внутри, а снаружи.

Если выглянешь из заиндевелого по краям окна во двор с заснеженным кустарником и литой решеткой, за которой сквозит оживленная улица, возле фонтана увидишь вылепленную из снега большую собаку. В следующий момент до тебя дойдет, что вовсе она не слепленная… А после почуешь, что собака та непростая. И даже среди небесных псов непростая… И станет тебе по-настоящему страшно, в особенности когда поймешь, что этот Снежный Пес тоже ждет развязки, и ежели Крысиный Вор помрет, такой буран поднимется, какого здесь тысячу лет не бывало.

Струхнувший лазутчик на четвереньках отползал к двери, пятясь задом, припадая к безжизненно сияющему паркету, чтобы повелитель метелей и снегопадов его не заметил. Потом кубарем скатывался по лестницам в душную темень подвала, еле озаренного тускло-желтыми и гнилушечно-зелеными волшебными светляками. Шмыгая носом, докладывал остальным, что ничего пока не переменилось.

Тетушка Старый Башмак, пестро одетая маленькая старушонка, черноглазая, веснушчатая, в пыльной шали из паутины и с такими же оборками на чепце – все тухурвы так выглядят, – сокрушенно вздыхала. Гнупи угрюмо переглядывались, размышляя, обрушится на них гнев господина, ежели рыжему ворюге каюк, или пройдет стороной. Они, конечно, ни при чем, но станет ли Золотоглазый разбирать, кто здесь при чем, а кто нет?

Тухурва, догадливая, как все ее племя, смекнула, что надо будет хором кричать – мол-де отомстим за рыжего, поплатятся супостаты! – и тогда господин смилуется, потому как увидит, что они с ним заодно. Гнупи шепотком разучивали, что будут говорить насчет страшной мести, кое-кто заранее припрятал в карманах луковицы, чтобы пролить слезы по Крысиному Вору. Понятно, что при таких умонастроениях Шнырь о своей потерянной крыске даже не заикался, хотя все равно о ней думал.


Он то проваливался в заполненное мельтешащими картинками полузабытье, то ненадолго приходил в себя и тогда видел расписанный лилиями потолок, задернутое кисейной шторой окно, Эдмара в кресле.

Иногда рядом с постелью сидел кто-нибудь из слуг, напряженный и бледный от страха. Тейзургу понадобилось отлучиться, и ясно, что перед этим он до смерти запугал того, кого оставил присматривать за больным: мол, в случае чего ответишь… Хантре это злило даже больше, чем неспособность встать с постели или хотя бы самостоятельно поесть.

Нарисованные лилии начинали плавать по нефритово-зеленому потолку и кружить хороводом, тогда он снова тонул в хаосе картинок, звуков, впечатлений, кусочков то ли настоящих, то ли приснившихся воспоминаний…

Там были ночные города с огромными, как горные хребты, зданиями, облитыми стеклом и разноцветным сиянием. Он их видел то снизу, стоя на улице, то с высоты, словно падая в темную лагуну с мерцающими подводными дворцами. Он определенно бывал раньше в таких городах. Начинал искать знакомые места, вглядывался в лица – вдруг мелькнет кто-то, кого он знает? – но потом спохватывался: толку-то, если это всего лишь бред?

Иногда ему попадались чашки с кофе – на подоконниках, на парапетах мостов и каналов, на пеньках в лесу, на песке посреди безлюдных пляжей. Причем непонятные какие-то чашки: вроде бы обычного размера, но почему тогда в них плавали осенние листья, как они там помещались?

Засыпанная пеплом равнина с выпирающими кое-где каменными хребтинами, почернелыми от копоти, расстилалась в утреннем сумраке до розовеющего горизонта. Пошатываясь от усталости, роняя капли крови из ритуально порезанной руки, он запечатывал Врата Перехода, чтобы они никогда больше не открылись. Рядом ошивался демон Хиалы. Из Врат снова полезла иномирская пакость, тогда демон шагнул вперед, заслоняя его, но вдруг обернулся и с угрозой прошипел:

– Ешь бульон! Хоть ложечку, мерзавец! Или мне тебя убить? Или я должен показать стриптиз и сплясать, чтобы ты все-таки соизволил поесть?

– Я поем бульон, если ты не будешь показывать стриптиз, – произнес он, с трудом выговаривая слова и не вполне понимая, где они с Золотоглазым сейчас находятся: на той равнине-из-прошлого или в светлой комнате с лилиями на потолке?

В давно забытой жизни, где случилась та равнина и та война и Золотоглазый все еще был демоном, Хантре Кайдо однажды приснилась эта комната и этот разговор про бульон. Теперь он об этом вспомнил. Эффект двух зеркал, которые отражаются друг в друге, и попробуй разбери, в какой стороне бесконечного зеркального коридора находится сегодняшний день.

Закоулки, парки, туманные дали, смутно знакомые помещения, обрывки музыки, такой же материальной и видимой, как все остальное, человеческие и нечеловеческие лица – вперемешку, мозаикой, бесчисленными множествами… Иногда ему удавалось вынырнуть оттуда и недолго побыть в комнате, но в этом тоже не было ничего хорошего: собственная беспомощность угнетала, а преодолеть ее он не мог. Вдобавок Тейзург тут же начинал привязываться со своим бульоном. Или в его отсутствие трепещущие слуги умоляли Хантре хоть немного поесть, иначе господин прогневается (ага, он и так злющий, куда уж дальше), и больной из жалости к ним через силу ел.

Впрочем, хуже всего другое. Во тьме его подстерегает нечто бесформенное, безвременное, беспредельное, и он то ползет через этот зыбкий океан без начала и конца по шатким мостикам, то прыгает по льдинам, которые мчатся в темную даль – с одной на другую, с одной на другую, то карабкается по выросшим на пути скалам, до крови обламывая когти, то бредет по необъятной равнине, увязая в песке или в снегу. Он давно уже забыл, куда ему нужно дойти, хотя в начале пути, наверное, помнил. Самое трудное – удерживать все эти мостики, скалы, руины и другие пространственные поверхности в относительно неподвижном состоянии. Если не удержишь, они распадутся и смешаются с бесконечно переменчивой зыбью, тогда уж точно никуда не придешь.

Двигаясь вперед, он следил за тем, чтобы Несотворенный Хаос не съел кое-как слепленную дорожку, которая так и норовила расползтись, истаять, сгинуть. Каким образом это у него получалось, он не задумывался. Главное – добраться туда. Еле теплившееся представление о том, что необходимо во что бы то ни стало попасть туда, заставляло его продолжать борьбу.

Это мучительное путешествие вновь его настигло во время болезни и, выплывая из омутов бреда, чувствуя под головой мокрую от пота подушку, он всякий раз понимал две вещи. Во-первых, это было с ним на самом деле. А во-вторых, это осталось позади: он ведь все-таки дошел.

Однажды бред закончился, и тогда он просто уснул, а когда проснулся, за окном брезжил серый зимний день, лилии на потолке были плоски и неподвижны – не более чем фреска на штукатурке. В кресле возле постели сидела одна из наложниц Тейзурга. Омилат. А может, Джеварья. К стыду своему, он нередко путал, кто из них кто.

– Бульон, господин Хантре! – радостно заулыбалась девушка.

Прежней тревоги у нее в глазах не было: очевидно, все уже знали, что он выздоровел.

– Ага, спасибо. Ешь его сама, я хочу котлету.

Откинув одеяло, он сел, потом нетвердо встал и мимо всполошившейся Джеварьи-Омилат двинулся к двери. Мятая хлопчатобумажная пижама длиной до колен болталась на нем, как на вешалке.

Пол холодил босые ступни, зато почти не качался. В зале от стены до стены лежал ковер с густым разноцветным ворсом и пылал огонь в белом, как снежный дворец, камине.

Он направился было к камину, но передумал и подошел к окну. На тронутых изморозью перилах балкона была укреплена кормушка в виде изящной беседки, там клевали зерно птицы – хохлатые серые комочки с оранжевыми грудками. До чего же хорошо смотреть на что-то реально существующее, которое было пять минут назад, есть сейчас и никуда не денется в ближайшие четверть часа… Снизу его заметил сидевший во дворе пес: радостно залаял и так завилял хвостом, что взметнулся снежный фонтанчик. Хантре помахал ему и обессиленно оперся о подоконник, а когда вновь поднял взгляд, никакого пса уже не было.

– С возвращением!

Он повернулся медленно, чтобы не отпраздновать «возвращение», растянувшись на полу, а то голова кружилась. Эдмар стоял у двери в синей с красным узором баэге, глаза подведены – как же без этого? А тени под глазами, похоже, настоящие.

Улыбаясь, подошел, тоже поглядел в окно.

– О, наконец-то… Хвала Госпоже Вероятностей, Дохрау больше не сидит у меня во дворе перед парадным крыльцом! А то прислуга боялась мимо него ходить, да и сам я, признаться, несколько нервничал. Простые смертные пользовались задней дверью, а я – Вратами Хиалы. И вдобавок преподаватели Магической Академии повадились таскать сюда студентов, чтобы те хотя бы издали, с улицы, посмотрели на Великого Пса Северного Ветра.

– Долго он тут сидел?

– С самого начала, как ты слег. Несколько раз отлучался, чтобы раздобыть мне кое-какие ингредиенты для целебной ворожбы.

Хантре помолчал, ошеломленный этим фактом, потом сказал:

– Спасибо.

– Счастлив это услышать, – ухмыльнулся Тейзург. – Ты ведь скуп на «спасибо», по крайней мере когда речь заходит обо мне. Бесподобно, ты похож на обтянутый кожей скелет с хорошо сохранившейся рыжей шевелюрой и вызываешь у меня сейчас лишь одно желание – накормить тебя.

– Да я бы и сам не отказался поесть. Только не бульон.

– Сначала надень что-нибудь пристойное, а то выглядишь, как сбежавшее с огорода пугало. Уму непостижимо, на что ты израсходовал остаток сил, после того как покончил с «мясорубкой». На то, чтобы набить лицо террористу! Меня всегда изумлял и шокировал твой здравый смысл – вернее, то, что тебе его заменяет. Всякому было ясно, что мерзавец и так свое получит, тем более что на него имел виды коллега Крелдон, который его потом и заграбастал. Нет ведь, надо было на последнем надрыве отвесить по роже! Если бы ты потратил эти крупицы силы на нейтрализацию вредоносного заклятья или приберег их, как резерв, это было бы куда практичней, не находишь?

Хантре понимал, что Золотоглазый прав, но его нотации раздражали, хотелось огрызнуться. От этого он удержался, сознавая, что тот заботился о нем во время болезни и много сделал для того, чтобы он выздоровел.

– Что значит террорист?

– То же самое, что ужасатель – на языке того мира, где я жил перед тем, как вернуться в Сонхи.

Разговаривая, они дошли до комнаты, по дороге Тейзург приказал кому-то из слуг накрывать в столовой.

Хантре натянул штаны, тунику, теплые домашние полусапожки и уже сунул руку в рукав стеганой баэги, коричневой с желтыми листьями – вроде тех, что плавали в кофейных чашках во время его бреда, – когда его пронзила мысль, от которой он на мгновение оцепенел.

– Сколько я болел?

– Почти две восьмицы.

– Так долго… В Аленде за это время ничего не случилось?

– В Аленде каждый день что-нибудь случается.

– Я имею в виду ужасателей с «мясорубками».

– Затишье.

– Почему затишье? Они ведь лезли сюда, как мухи на мед.

– «Ведьмина мясорубка» требует от своего создателя незаурядного искусства. Маги, которые этим занимаются, ценят свои услуги недешево. Их овдейские заказчики – люди состоятельные и могущественные, а могущество порой может сыграть с человеком злую шутку: он начинает мнить себя неуязвимым. Я сделал доброе дело, – глаза Тейзурга загадочно блеснули, – рассеял это опасное заблуждение. Доказал им, что они, увы, уязвимы, и то, что им дорого, тоже может быть растоптано и уничтожено. На какое-то время они присмирели.

– Что ты сделал?

– Ты уверен, что и впрямь хочешь узнать, что мы сделали? Я говорю «мы», потому что в осуществлении моего плана участвовал Дохрау. Великие Псы не вмешиваются в дела смертных, но, поскольку речь шла о тех, кто причинил тебе вред, он отступил от этого правила. Для жителей Овдабы ссориться с Псом Северного Ветра – себе дороже.

– Значит, война закончилась? – осмыслив эту информацию, уточнил Хантре.

– Если бы. Всего лишь передышка. Овдейские интриганы измышляют, как им действовать дальше, чтобы не навлечь на себя гнев Дохрау, а их южные союзники не очень-то его и боятся. Суринань – не его территория. Так что тебе сейчас надо хорошо питаться и поскорее восстанавливать силы.

Когда вошли в столовую с мозаиками из цветного стекла, лицо Хантре вытянулось:

– Опять бульон?..

– Опять, – с пакостной ухмылкой подтвердил Тейзург. – А ты на что рассчитывал? Сегодня-завтра тебе нельзя ничего другого, щадящая диета.

Впрочем, бульон так бульон. Он был зверски голоден и согласен на любую еду.

Хозяин дома тактично ограничился бокалом вина. Орнамент на его баэге издали выглядел, как цветочный, а вблизи оказалось, что это изящные красные паучки, как будто парящие в вечерней синеве – Хантре только теперь рассмотрел рисунок.

– Каждый раз, когда я приходил в себя, ты или твои люди старались накормить меня этим бульоном. Он все время был, в любой момент времени. Это какое-то колдовство?

– Не угадал. Его всего-навсего постоянно варили – на случай, что ты очнешься и удастся хоть немного отравить тебе жизнь, пока ты в сознании. Потом невостребованную порцию съедал кто-нибудь из прислуги или сливали в бидон и относили в лечебницу для бедных во славу Тавше, и так по двенадцать раз в сутки. В этом было нечто от безумного часового механизма.

Сейчас он ел золотистый куриный бульон, как будто приправленный летним солнцем, с аппетитом, даже с жадностью. Попросил добавки.

– Мои гнупи потеряли тех мерзавцев, за которых тебе тогда вздумалось заступаться, а я был слишком занят, чтобы искать их, – сообщил Эдмар, задумчиво вертя в пальцах хрустальный бокал с каплей рубинового вина на донышке. – Похоже, они все-таки восстановили силы и сумели применить какое-то заклинание, мешающее мне их обнаружить. Что ж, так даже интересней…

– Да оставь их в покое. Если они когда-то причинили мне вред, это же было очень давно. Считай, что я простил их.

– Зато я не простил. Собираешься читать мне мораль?

– Ага, больно надо.

– Жаль, это было бы забавно. Я получил бы удовольствие. Хотя ты ведь у нас мордобойщик, а не морализатор… Трепетный этик, готовый навешать затрещин всем и каждому – меня всегда приводило в восторг это изысканное сочетание. Кстати, об этике: начни с себя, а то ведь Шнырь до сих пор горюет по своей крыске. И вольно же тебе было ребенка обижать.

– Хорош ребенок!

– Волшебный народец – это те же дети, которым не дано повзрослеть. Они по-детски непосредственны и по-детски жестоки. Даже тухурва, которая выглядит древней сгорбленной старушкой, под этой оболочкой скорее напоминает зловредную девчонку, чем престарелую даму. И все что угодно для этих существ игра – если хочешь знать мое мнение, не то чтобы они были не правы.

Хантре молчал, глядя в пустую тарелку. У него в душе что-то болезненно отозвалось на слова собеседника, но это не имело отношения ни к волшебному народцу, ни к играм. Наконец он поднял взгляд.

– Ты не в курсе, в том мире, где я жил перед тем, как вернуться в Сонхи, у меня были дети?

– Кто ж тебя знает? Может, и были, может, нет.

Чувство потери. Кто-то у него там остался… И еще появилось ощущение, что Золотоглазый темнит.

– А женщины у меня там были?

«Если скажешь «не знаю», это наверняка будет вранье».

– Одно время у тебя была любовница, которую звали Люана Ришсем.

Похоже, это правда. Хотя он не помнит Люану Ришсем. И Тейзург несомненно в чем-то лукавит.

– Ты недоговариваешь, – произнес он, глядя в упор.

Тот улыбнулся и слегка развел руками.

– Видишь ли, это дела прошлые… Люана была младшей женой правителя одной довольно забавной страны, и так сложилось, что ее мужа я убил, а она потом утешилась в твоих объятиях. Насколько я знаю, детей от тебя у нее не было.

– Почему убил?

– Я же говорю, так сложилось. Игра вероятностей. Я тогда сводил счеты с любимой женщиной – эта очаровательная негодяйка мало того, что сказала «нет», так еще и устроила мне массу неприятностей, вот я и решил ее проучить. Ришсем оказался жертвой обстоятельств. Хантре, ну что ты так колюче смотришь? Право же, тебе рассказать ничего нельзя – сразу начинаешь выискивать: а нет ли в этом какой несправедливости? Это было в моей прошлой жизни. Срок давности вышел.

Хантре пожал плечами, сдерживая раздражение. Его бесил этот снисходительный тон и провоцирующий прищур.

– Обожаю, когда меня с трудом терпят, – ухмыльнулся Тейзург.

– Пойду прогуляюсь, – сухо бросил наемник, поднимаясь из-за стола.

После большой тарелки куриного бульона сил у него определенно прибавилось.

– Никуда ты не пойдешь, только этого не хватало. Если ты отправишься на прогулку в облике, это может закончиться плачевно. Только представь себе ковыляющего по улице истощенного кота со свалявшейся шерстью! Среди прохожих непременно найдется доброхот, который из милосердия попытается добить несчастное животное, чтобы прекратить его мучения. Лучше я прикажу заложить коляску, и поедем кататься. До праздника Равноденствия с зимним маскарадом осталась восьмица, горожане в меру своей фантазии украшают Аленду… Я тебе много чего интересного покажу, прелестная будет прогулка, не пожалеешь. Поехали?

За окном прояснилось, птицы защебетали громче. Мозаичные панно на стенах заиграли цветными бликами. И погулять хотелось, и в то же время далеко он не уйдет. Доплетется мимо сияющего солнечными пятнами заснеженного фонтана до калитки, потом, еле волоча ноги, пойдет по бульвару Шляпных Роз – и через несколько десятков шагов голова закружится, а силы закончатся. Хорошо, если его хватит до следующего перекрестка. Проехаться по Аленде в коляске – это намного лучше, особенно если Тейзург еще и термос захватит.

Он хмуро кивнул, чувствуя, что едва не вспомнил что-то важное, но оно ускользнуло, так и не появившись из мглы, поглотившей его жизнь в другом мире.

## Глава 3. Зимний маскарад

Гнездовье крухутаков пряталось среди серовато-белесых, как будто облитых известкой скал, которые выглядели так, словно свалились с небесных высот и разбились вдребезги, но всеми своими острыми верхушками тянутся обратно. Если забредешь в глубь выветренного каменного царства, которое на карте отмечено как Чивьярха, там-то его и увидишь.

В холодных землях бытует присловье «узнаешь, где крухутаки зимуют» – так это о Чивьярхе. Здесь ютятся перелетные птицелюди, которых гоняют из человеческих городов их местные собратья: мол-де мозгов на всех не напасешься. Иные из северных крухутаков после первых заморозков ложатся в спячку до весны, а иные отправляются зимовать в теплые края. И то и другое риск: может, повезет, может, не очень, но им не дано предугадывать, что случится дальше. О прошлом и настоящем им известно все на свете, а будущее для них – такой же туманный океан вероятностей, как для всех остальных.

Большие неряшливые гнезда, сооруженные из веток и краденого тряпья, лепились как попало, только не рядом – их непременно разделяло расстояние не меньше чем в полтора десятка шагов. И каждый крухутак держался особняком. Они знают все, в том числе друг о друге: о чем между собой толковать? Люди считают их болтливыми, но пернатые оракулы тем и сыты, что порой уболтают человека сыграть в три загадки: хочешь есть, умей уговаривать. А в своем поселении долговязые крылатые существа сидят, нахохлившись, в меланхоличном безмолвии и, верно, перебирают свои знания, словно случайные бусины из несметной кучи сокровищ.

Два-три крухутака высиживали яйца. Хоть они и бесполы, но при этом не вырастают из земли, как древоны или грикурцы, и не появляются невесть откуда сами собой, как это бывает с чворками. Если где-то в Сонхи крухутак погибнет, вскоре после этого кто-нибудь из его сородичей снесет яйцо, из которого вылупится птенец – такой же нескладный обладатель чудовищного клюва и печальных человечьих глаз, как взрослые особи.

Трое охотников за удачей притаились в засаде с наветренной стороны, спасаясь от вони, напоминавшей о загаженном курятнике. Разило и от самих птицелюдей, и от их гнезд, и от кучек высушенного солнцем помета. Если где-то рядом крухутак, запах известит о нем раньше, чем он объявится, их гнездовье тоже учуешь издали.

Смуглые жилистые парни в тюрбанах и запыленной одежке выглядели истощенными, невеселыми, но уже не такими замученными, как с месяц тому назад. Наконец-то они отогрелись. В безоблачном небе сияло солнце, древние скалы отдавали тепло, словно громадная печка, так что воздух над вершинами струился знойным маревом, и вечнозеленая растительность знать не знала ни о какой зиме.

Трое беглецов обливались потом и все равно блаженствовали. Пусть за минувшие тысячелетия их родные края изменились до неузнаваемости, одно осталось прежним: это страна бесконечного лета. Здесь тебя может хватить солнечный удар, зато ничего не отморозишь. И Дохрау сюда путь заказан. И омерзительных гнупи здесь нет. И Тейзург остался на севере, в промозглом пасмурном городе… Хотя долго ли ему добраться куда угодно по тропам Хиалы?

Куду, Вабито и Монфу надеялись, что он их потерял. Держались этой версии по молчаливому согласию, потому что если заговоришь об этом вслух – их сегодняшнее бытие, более-менее сносное, тут же рассыплется, как сметенный ураганом соломенный домик.

Мучительное ожидание катастрофы давно уже стало для них таким же привычным, как чувство голода или расчесанные болячки на немытых телах. Всякое пространство, будь то каморка для лопат на алендийском вокзале или обширная скалистая Чивьярха, грозило превратиться в ловушку с клейкой мушиной лентой под ногами и театральным задником вместо горизонта. Ты пойман. Это гнетущее чувство никого из них не отпускало. Деваться некуда. Очередная передышка может закончиться в любое мгновение. Через час? Этим вечером? Завтра? О, они знали о том, что Золотоглазый любит поиграть в кошки-мышки.

Выход один: стать вассалами того, кто сможет дать отпор этому отродью Хиалы.

Нельзя сказать, чтобы они переоценивали Дирвена. Силен, ничего не скажешь, но чересчур молод и недалек. Зато Тейзурга яростно ненавидит, и если снабдить юного мага-предметника артефактами, которые позволят ему использовать всю свою мощь без ограничений – почем знать, чья возьмет…

Они боялись надеяться на победу: уже привыкли, что любая их надежда будет растоптана. Они действовали ради своей цели, стараясь не думать о том, что весь окружающий мир – западня, но в то же время ни на секунду об этом не забывая.

В Сонхи многое изменилось: во времена учителя Унбарха некоторые из нынешних разновидностей волшебного народца обитали в пограничных областях Хиалы и не были наделены теми способностями, какие есть у них теперь. Крухутаков в ту пору не было вовсе.

Обретя цель, Куду, Вабито и Монфу занялись самообразованием: обчистили книжную лавку, торговавшую подержанными учебниками, и разжились в числе прочего краткой школьной энциклопедией волшебных существ. Современной письменности они еще раньше начали обучаться, украв на рынке учебник грамматики – позже невидимые прислужники Тейзурга отобрали его и порвали с мерзким хихиканьем.

Энциклопедия им досталась сильно потрепанная, некоторых страниц не хватало, а к иллюстрациям вначале пририсовали карандашом лишнее, а потом – видимо, перед тем как отнести книгу в лавку – их до дыр истерли ластиком, но Куду, Вабито и Монфу все равно почерпнули оттуда немало важных сведений. Как наставлял учитель Унбарх, тот, кто хочет учиться, не будет привередничать и возьмет информацию где угодно.

Ясно, что им нужно спросить о Наследии Заввы у пернатых предсказателей, иначе ищи песчинку в Подлунной пустыне, которая ныне зовется Олосохаром. Другое дело, что отгадать три загадки у них никаких шансов. Принуждать крухутака силой или шантажом бесполезно, в этом случае он все равно ничего толком не скажет, да еще наведет порчу, так что сам обрастешь перьями и запаршивеешь. Последний вариант – избавить птицечеловека от смертельной опасности, чтобы он из благодарности сам предложил тебе ответ на любой вопрос. В расчете на такой поворот Вабито, Монфу и Куду уже который день дежурили около гнездовья, карауля счастливый случай.

Монфу и Вабито, в прошлом элитные бойцы учителя Унбарха и в придачу палачи, привыкли действовать нахрапом. Приволокли в Чивьярху изловленного на большой дороге оборванца, то ли разбойника, то ли нет, раскололи ему голову камнем: мол-де угощайтесь, дорогие, мы вас от голодной смерти спасаем!

Крухутаки, которым Условие запрещает убивать людей без игры в три загадки, от дармового угощения отказываться не стали, это им не возбраняется. Страшное дело, как передрались над трупом: клекот, хриплые вопли, хлопанье громадных крыльев, пыль столбом, кружатся темные перья и пух, щелкают клювы, брызги крови и помета, невыносимая вонь. Дарители укрылись за скалой и нервно прислушивались к отголоскам дележки, а когда мозги мертвеца до последней капли были съедены, завели речь о вознаграждении, но пернатые подняли их на смех.

Если бы все было так просто: проломи кому-нибудь череп – и вот тебе за это знание на золотом блюдечке! Много вас таких умников, это предусмотрено Условием и не засчитается. Нет уж, хочешь получить ответ – сыграй в три загадки.

Что ж, за неимением лучшего оставалось предложение Куду: подстеречь, когда у этих гнусных тварей вылупятся птенцы, и тогда, возможно, повезет спасти мелкого клювастого гаденыша от диких зверей, или от стигов, или от амуши. Вот и жарились на солнце в тоскливом ожидании, обливаясь потом, впроголодь, почти без надежды. Крухутаки знали, что они не опасны, и терпели их присутствие.


Намерзшие на стеклах узоры раскрывались перистыми веерами, в тончайшей игольчатой бахроме по кромкам завитков переливались крохотные радуги. Ледяной барельеф сверкал россыпями алмазов, и в нем как будто обозначилась потаенная дорога, которая вела в глубь этого застывшего ландшафта. Хеледика мысленно скользила по ней – туда, в царство хрустальной стужи, где все завораживающе прекрасно и нет ни страстей, ни обид, ни других эмоций, никаких неприятных переживаний… В деревне песчаных ведьм ее с малых лет приучили к созерцанию, и позже, попав в северные края, она полюбила смотреть на ледяные узоры. В Ларвезе они появлялись нечасто, настоящих морозов тут почти не бывает, зато прошлой зимой в Овдабе, во время своей шпионской миссии, агент Змейка видела их едва ли не на каждом окне, и это помогало ей сохранять душевную гармонию.

Ей хотелось быть такой же спокойной и нечувствительной к боли, как эти причудливые опаловые цветы на стылом стекле. В последнее время в ее жизни хватало событий, нарушающих внутреннее равновесие: после уничтожения смертницы в Гуртханде она еще несколько раз убивала по заданию господина Шеро. Ее послужной список пополнился двумя агентами Ктармы и тремя женщинами, которых те завербовали в качестве расходного мяса.

Крелдон ей не приказывал, а всякий раз доверительно просил об одолжении. Впрочем, песчаная ведьма понимала, что разница тут сводится к формулировкам, и почем знать, что будет, если она откажется от следующего задания… Но она не отказывалась. Господин Шеро не скупился на похвалы, да и жалованье у агента Змейки было немаленькое. Хотя куда ей столько денег? Она завела счет в Королевском банке и пополняла его каждый месяц, оставляя себе сколько нужно на карманные расходы.

Когда она появлялась в театре или на балу, вокруг нее роились поклонники: мужчин влекло к представительницам ее племени, словно мотыльков к фонарю. Будь на месте песчаной ведьмы другая барышня, ее безразличие и холодность распугали бы кавалеров, но частичка унаследованного от олосохарских песчанниц волшебства у нее в крови играла на невидимых струнах, плела ненужные сети независимо от настроения Хеледики.

Вступать в близкие отношения с кем бы то ни было она не собиралась. Однажды сделала глупость. Повторять незачем. Лучше хранить внутреннюю безучастность, подобную ледяным ветвям и звездам на оконном стекле. И собственный опыт, и наблюдаемые со стороны чужие драмы укрепляли ее в этой мысли. Она предпочитала, чтобы при выездах в свет ее сопровождали не воздыхатели, а молодые обходительные коллеги, приставленные к ней Крелдоном для охраны.

Солнцеворот и Новый год она решила встретить дома в уютном одиночестве. Вначале сагаэна – древний ритуальный танец, который танцуют в этот день все песчаные ведьмы. Потом горячее фьянгро с лимоном и пряностями, два праздничных пирога, мясной и сладкий брусничный (их прислала Сонтобия Кориц, мама Дирвена – минувшим летом Хеледика расколдовала ее после заточения в подземельях у пшоров), хорошая книга перед сном. Этого ей вполне достаточно.

Сломалась она к концу сагаэны. Дотанцевала, иначе нельзя, а после беззвучно расплакалась, стоя посреди со вкусом обставленной, но как будто враз выцветшей комнаты.

Олосохарские ведьмы танцуют сагаэну всей деревней, берут с собой даже годовалых девочек, которые едва научились ходить, а тех, что еще не умеют, матери держат на руках. И как же им тогда хорошо – потому что они вместе! А Хеледика – изгнанница и преступница, из трусости поступившая наперекор общине. Из-за нее погибла Ксиланра. Даже если ее позовут вернуться, трещина, разделившая ее и остальных, никуда не исчезнет.

Ее сотрясали рыдания, близкие к судорогам. Она не издавала ни звука, но каждая жилка и каждый позвонок словно куда-то рвались, пытаясь докричаться до кого-то, кто все равно не услышит, горе раздирало ей сердце. Когда это прекратилось, она долго лежала на полу, сперва ничком, уткнувшись лицом в ковер, потом на боку, свернувшись в клубок. Наверное, так чувствует себя разбитый стакан, содержимое которого расплескалось, и сам он – сплошные осколки.

Тяжело поднявшись на ноги, Хеледика подошла к окну. Дивно прекрасные ледяные узоры постепенно утолили боль, начали соединять и примораживать один к другому кусочки души, заполняя стыки прозрачными кристалликами льда и мерцающими снежинками. Разумеется, это было всего лишь ее представление, иллюзия, которая помогла ей ощутить спасительный внутренний холодок.

Лицо в зеркале бледное, как вялая кувшинка, глаза покраснели, но это пройдет. Главное, что она опять почти ничего не чувствует. Другое дело, что ей сейчас не до фьянгро (нет уж, не станет она пить, чтобы заглушить тоску – чересчур скользкая тропка) и не до пирогов.

Хеледика снова подошла к окну. С тех пор как Нинодию Булонг, ее напарницу по овдейскому делу, едва не похитили, она по распоряжению Крелдона переселилась в резиденцию Светлейшей Ложи. Обставленная дорогой мебелью квартира со всеми удобствами, проверенная прислуга за казенный счет. Ей не приходилось хлопотать по хозяйству, разве что шоколад варила сама. Служанка, надо полагать, о каждом ее шаге докладывала начальству, но последнее Хеледику не беспокоило: что ей скрывать, если она не собирается ни пускаться в любовные приключения, ни сотрудничать с противниками господина Шеро?

Обычно она без возражений соглашалась на то, что ей предлагали, однако в этот раз настояла на своем и выпросила жилье в доме возле ограды, окнами на Аленду. До чего же чудесный вид открывался отсюда, с возвышенности, на ларвезийскую столицу! Море черепичных крыш в наплывах снежной глазури, флюгера, скульптуры, шпили, башенки с часами и архитектурными изысками. Из труб поднимались дымки, словно бессчетное множество белых перемычек между Алендой и по-зимнему пухлыми облаками. В морозном воздухе мерцали волшебные фонарики – золотистые, розовые, зеленые, оранжевые, лиловые. Хеледика слышала разговоры о том, что нынче их маловато, поскольку у магов «некие затруднения», но даже этой негустой россыпи цветных огоньков было достаточно, чтобы обрамленный ледяными завитками город за окном манил, словно сказочная картинка из детской книжки.

Вот что ей нужно: отправиться туда, окунуться в праздничную суету, дотемна бродить по улицам, на все смотреть и набираться впечатлений – не по заданию господина Шеро, просто так. Проголодаться, слегка замерзнуть, хорошенько устать. Вернувшись домой в поздний час, она отдаст должное пирогам Сонтобии и горячему фьянгро, после чего уснет как убитая, думая перед сном об Аленде, окутанной флером разноцветного новогоднего сияния.

Прислугу она с утра отпустила, охрана отмечала Солнцеворот в пивной на территории резиденции. Пусть и дальше отмечают, песчаная ведьма, гуляющая инкогнито, не нуждается в провожатых. Она ведь не должна предупреждать их о каждой своей отлучке: желательно, но необязательно – если нет особых распоряжений, это оставалось на ее усмотрение.

Старый интриган Крелдон отлично понимал: коли уж тебе посчастливилось заполучить олосохарскую ведьму, нужно соблюдать по отношению к ней определенные границы, не то песок утечет сквозь пальцы – и поминай, как звали.

Среди кучи мелких подарков, которые Хеледике надарили по здешнему обычаю накануне Солнцеворота, была украшенная серыми кружевами полумаска. Для такой прогулки в самый раз.

Вскоре она и впрямь отвлеклась от гнетущих воспоминаний. На ближайшем к резиденции Ложи перекрестке ряженые девушки плясали под звуки дудки – музыкант был единственным парнем в этой компании – и кидали снежками в проезжающие экипажи, требуя «дань», а из колясок и из окон карет им бросали припасенные для таких случаев конфеты. Хеледику зазывали присоединиться, но она прошла мимо, однако это ее подбодрило: здесь, в Аленде, она вовсе не изгнанница – если б захотела, веселилась бы вместе с ними.

Она бродила по городу, ни в чем не участвуя, только глядя по сторонам и в то же время всей душой отдавшись празднику. Долго бродила, но замерзнуть и устать так и не удалось – ее племя выносливо. Сохранить полное инкогнито тоже не удалось: на площади Неутомимых Подметальщиков, возле скульптурной группы, которая изображала Кадаха Радетеля и почтительно внимающих ему монахов с метлами, ее окликнули по имени.

Бояться нечего – свои. Удивляться тоже нечему: Шенодия – ледяная ведьма, зима самое благоприятное для нее время, то-то она и узнала однокашницу, несмотря на кружевную полумаску и легкие морочащие чары.

Они вместе учились в ведьмовской школе при Магической Академии, а сейчас Шенодия уже успела обзавестись постоянной клиентурой из мороженщиков, мясников и торговцев рыбой – ледяные ведьмы всегда пользуются спросом. Несмотря на то что холод ей нипочем, на ней была шуба и меховая шапочка, поверх которой переливалась диадема с подвесками. Казалось, эти сверкающие украшения выточены из хрусталя, но в действительности они были из чистого льда – Шенодия их себе наколдовала. Это была статная девушка с прозрачными глазами и здоровым цветом лица, завидно уравновешенная.

Флаченда, которую в школе прозвали Плаксой Флачендой, училась вместе с ними. Она носила бусы из красной и пестрой фасоли, в одежду у нее были зашиты бобы, горошины и орешки арахиса. Бобовая ведьма, по своим задаткам довольно сильная, но большая часть ее потенциала рассеивалась впустую, потому что Флаченда без конца страдала – то из-за обид, чаще всего вымышленных, то из-за недостатков своей внешности, то из-за невнимания окружающих. Для ведьмовской силы это все равно что трещина в кувшине с вином. Наставницы в школе так и не смогли ничего с этим поделать. Поглядев на ее удрученно-беззащитное лицо, словно готовое расплыться в плаксивой гримасе, Хеледика с досадой подумала, что за минувшие полтора года Флаченда не изменилась.

Черноволосая красавица Бригинса, подруга Шенодии, училась в Магической Академии. До сих пор училась: она была не из тех, кого выпускают после второго курса и называют магами низшей ступени, или магами по бытовой части. Она происходила из аристократического семейства, но выгодному замужеству или службе при дворе предпочла Академию, поскольку магички пользуются куда большей свободой, чем остальные дамы и барышни из хорошего общества. Семейство не возражало: разве плохо иметь своего человека в могущественной Ложе?

Четвертая девушка в этой компании была Хеледике незнакома. Совсем юная, лет пятнадцати, в забавной вязаной шапочке в виде птичьей головы с торчащим клювом. Похоже, не волшебница – никакого магического фона. Скорее всего чья-то кузина, которую взяли с собой на прогулку. Судя по заурядным чертам округлого личика и двум русым косицам, кузиной она приходилась Шенодии или Флаченде, а не изысканно-породистой Бригинсе.

В одиночку Хеледика уже нагулялась, поэтому пошла вместе с ними пить шоколад в «Алендийскую слойку». Это заведение занимало четыре этажа, и верхний традиционно считался дамским, туда они и направились.

– Смотрите, Хантре Кайдо! – шепнула Флаченда, когда они стайкой поднимались по обрамленной лепниной лестнице через второй этаж.

– Красивый, рыженький…

– Что это он один тут сидит?

– А там за крайним столиком госпожа Джелодия – говорят, она безнадежно влюбилась в него, после того как узнала, что он маг-перевертыш и превращается в кота! Наконец-то эта кошатница встретила кавалера своей мечты…

– Хм, что-то господина Тейзурга рядом не видно, украдут ведь…

– Кламодия недавно такой миленький рассказик про них сочинила! Очень такой жесткий, но миленький, у меня дома тетрадка лежит, я для тебя скопирую и пришлю.

– Бригинса, и мне тогда, ты же можешь заклинанием копировать в один момент!

– Это делается вовсе не в один момент, а чуть дольше, но ладно, тебе тоже.

Интонация магички показалась Флаченде пренебрежительной, и она обиженно насупилась. А Хеледика постаралась сделать строгое лицо: неужели они забыли о том, что Хантре Кайдо – видящий, да еще восемь из десяти, он же почувствует, что о нем болтают всякую ерунду, то-то посмотрел в их сторону!

Должно быть, это получилось у нее нарочито, с перебором, потому что девчонка в птичьей шапочке, покосившись на нее, хихикнула.

В дамском зале на стенах висели картины: изящные барышни с осиными талиями пьют шоколад из красивых чашек и угощаются пирожными, ни в чем себе не отказывая.

– Я костлявая, как вешалка, мне тортик можно… – задумчиво пробормотала Флаченда, взглянув на ледяную ведьму, но потом покосилась на песчаную и потерянно добавила: – Ой, нет, нельзя, я же безобразно толстая…

Бригинса фыркнула:

– Опять началось! Когда ты рядом с Шенодией, ты ноешь, что ты худая, а как увидишь Хеледику, чуть не плачешь из-за того, что ты слишком упитанная. Сейчас ты сидишь между ними и не можешь выбрать, из-за чего тебе переживать. Решай поскорее, худая ты у нас или толстая, и закажем десерт.

– А что мне делать? – с застрявшим в горле всхлипом отозвалась Флаченда. – Я даже в храм Двуликой ходила, не помогло…

– Ну и чем, интересно, могла бы помочь в твоем случае Госпожа Вероятностей? – хихикнула непонятно чья кузина в птичьей шапочке, которую она так и не сняла, усевшись за стол. – Разве что подстроить тебе такую вероятность, чтобы ты попала под действие колдовства, из-за которого будешь худеть или толстеть в зависимости от того, с кем рядом находишься. Ты этого хочешь?

– Нет… – Плакса испуганно помотала головой.

– Вот то-то же! – наставительно заметила девчонка.

«Не по годам умный ребенок, только не очень-то воспитанный», – подумалось Хеледике.

Та подмигнула, словно в ответ на подслушанные мысли. Это заставило ведьму вновь потянуться к ней призрачными песчаными щупальцами – чтобы опять не обнаружить ни малейшего следа магии. Видимо, Хеледику попросту выдало выражение лица.

– Флаченда, твой черед, – напомнила Шенодия. – Давай, пока нам варят шоколад, – и тут же прибавила: – Если совсем уж не хочешь – дело твое.

– Мы все по очереди сказки рассказываем, – пояснила Бригинса. – Что-нибудь собственного сочинения или малоизвестное. Будешь участвовать? Хорошо бы ваше, олосохарское…

– Да с удовольствием, – согласилась Хеледика.

Ей не жалко. Сказку так сказку, олосохарскую так олосохарскую. Разумеется, не из тех, что у песчаных ведьм считаются тайными и для чужих ушей не предназначены, но кроме них есть и другие, которые всем можно слушать.

Скисшая Флаченда, похоже, и впрямь собиралась отказаться, но то, что Хеледика покладисто включилась в игру, заставило ее передумать.

– Я смогу, ничего особенного. Когда надо публично выступать, я чувствую себя неловко, но я сделаю над собой усилие. – Она жалобно уставилась на кружевную салфетку на столе – как будто нарочно сделала паузу, чтобы все смогли оценить размеры предстоящей жертвы.

– А после тебя я свою сказку расскажу! – радостно выпалила чья-то кузина, сведя на нет грустную значительность момента.

– Когда я была маленькая, мы жили на улице Ореховых Косточек, – начала Флаченда невыразительным тоном. – Рядом есть улица Водяных Ткачей, там стоит на холме старая водонапорная башня. Этот холм летом весь зарастает одуванчиками. Мы с бабушкой часто ходили мимо, и я всегда смотрела на башню – она большая, темная, с кирпичным низом и деревянным верхом. У меня сказка-сон, этот сон мне приснился в детстве на самом деле. Будто бы ночь, и я стою на холме перед башней в ночной рубашке, и вокруг одуванчики – головки белого пуха на толстых розовых стеблях. Они хорошо видны при свете луны, которая тревожно сияет посреди темно-синего неба. Я там не одна, передо мной стоит девочка. Она очень красивая, она волшебница и принцесса – с золотыми локонами, в усыпанной алмазами короне, а платье на ней из китонского шелка и блестящей парчи, с оборками, бантами и рукавами-фонариками, у меня такого в детстве не было. – Она снова сделала короткую печальную паузу. – Эта принцесса держала на руках щенка и кошку. И она сказала мне, что кошку и собаку она возьмет с собой, чтобы они жили вместе с ней в далеком белом дворце, а меня не возьмет. После этого она взлетела в ночное небо, словно чудесная бабочка, и исчезла за верхушкой башни. А я смотрела ей вслед и плакала оттого, что я не нужна, даже проснулась в слезах. Этот сон оказался пророческим, у меня в жизни всегда так бывает…

– Да ну, это всего лишь сон, – возразила Шенодия, повернувшись навстречу улыбчивому юноше с полным подносом десертов.

– И смысл у него, возможно, совсем другой, чем ты решила, – добавила песчаная ведьма. – Может, он означает, что это тебе не нужна никакая распрекрасная принцесса? Ты ведь не кошка и не собака – ты человек, и ты сама волшебница, так надо ли расстраиваться из-за того, что тебя не взяли во дворец в качестве домашнего питомца? Мало ли что у нее красивое платье – закажи себе платье еще лучше. И самое главное – это был твой сон, и нарядная принцесса смогла там появиться только потому, что ты сама же слепила ее своим воображением.

– Если это не была снаяна, – значительно обронила Бригинса.

– Нет, если бы снаяна, мне стало бы страшно, а мне в этом сне только плакать хотелось…

– Тебе и наяву все время хочется плакать, – сочувственно и в то же время неодобрительно заметила Шенодия, взяв чашку с дымящимся шоколадом. – Куда это годится, ты же ведьма!

– Вот и я о том же, – тихонько добавила Хеледика, тоже придвинув к себе чашку.

Кажется, ее и впрямь отпустило. Вкусно сваренный шоколад и хорошая компания – именно то, что ей сейчас нужно.

– Я рассказываю! – торопливо дожевав пирожное, объявила девчонка с тощими, как крысиные хвостики, косичками. – В стародавние незапамятные времена жил да был… нет, не принц, зато волшебник и воин, прекрасный, как весеннее утро. И была у него любимая девушка, тоже прекрасная. А может, она и не была первой красавицей, но все равно обладала неоспоримыми достоинствами – такие, как он, в кого попало не влюбляются. Их родители были не против, уже и помолвка состоялась, но тут на беду образовался любовный треугольник, третья вершина которого на каждом углу заявляла о своих исключительных правах на главного героя моей сказки. Мол, никто не лезь, а то убью. И это была очень даже серьезная угроза. Волшебнику в ту пору и двадцати еще не исполнилось, но это не мешало ему чувствовать ответственность за своих близких. И он решил, что вначале надо вывести из-под удара любимых людей, а потом уже разбираться с пресловутой третьей вершиной. Ой, можно мне еще шоколада? Там в кувшинчике осталось… Ага, на целые полчашки…

«Настоящая актриса! – оценила Хеледика. – История – ничего особенного, сон Флаченды и то был интересней, но так играет голосом, что я заслушалась, и все заслушались. Может, девочка из театральных? То-то она такая бойкая…»

– Ну так вот, ему и сочинять никаких предлогов не понадобилось. В то время шла война – такая страшная война, что вы даже вообразить себе не можете, и он был на переднем крае. Он сказал девушке, что расторгает помолвку, потому что его могут убить, сказал не ждать его, а жить дальше своей жизнью – мол, их дороги расходятся и вряд ли когда-нибудь сойдутся вновь. У него была цель сделать так, чтобы третьей вершине треугольника не захотелось из ревности прикончить его невесту, и он своего добился. А через год после этого третья вершина сгинула на войне, и сама война закончилась, тогда волшебник поехал мириться с девушкой – больше им ничего не мешало. Но за это время ее успели выдать замуж. Она так расстроилась из-за разрыва с любимым, что не стала перечить родителям, а потом и к мужу привязалась, и ребенка от него уже под сердцем носила. Волшебник, поглядев на это, даже не попытался ее увести: поздравил молодых и отправился в дальние края. Бывшую невесту он ничуть не винил – только себя, а того, кто и вправду был виноват, уже не было. Потом он встретил другую девушку, и все у них сладилось… Ага, сладилось, да не так, как раньше. Есть люди, которым кого-то заколдовать – раз плюнуть, но попадаются и такие, кто запросто может заколдовать самого себя, вот и он был из их числа. Его сердце не превратилось ни в камень, ни в кусок льда, как порой случается с героями других сказок, но после этой истории в нем как будто что-то угасло. Нельзя сказать, чтобы он вовсе потерял способность влюбляться, но его любовь стала похожа на бесконечные предрассветные сумерки: целый океан нежности – и ни одной искры страсти. Некоторым женщинам это нравится, но все равно грустно: у того, кто может обернуться живым огнем или пройти невредимым сквозь пламя саламандры, душа гореть не способна, – сделав паузу, рассказчица подалась вперед и заговорщически понизила голос: – Если вы его встретите – вы уж, пожалуйста, его расколдуйте!

Концовка получилась эффектная. Бригинса даже зааплодировала, как принято в аристократических салонах, а Шенодия игриво заметила:

– Я ведьма ледяная, вряд ли сумею помочь в таком деле… И как же его расколдуешь?

– Его надо заворожить, – перегнувшись через стол, сообщила девочка деловитым шепотом, словно давала важные инструкции. – Не приворожить, а заворожить, да так, чтобы при этом разрушились те чары, которые он когда-то сплел вокруг своего сердца незаметно для самого себя.

– Говоришь, он красивый? Что ж, если встречу, попробую расколдовать, вдруг получится, – в тон ей отозвалась Бригинса.

– А как же твой барон Дорсевальд? – напомнила Флаченда.

– Он сегодня несет почетный караул во дворце. – Черноволосая волшебница посмотрела на изящную золотую луковку часов, свисавших с ее пояска. – И дежурство у него уже должно было закончиться, а он до сих пор не прислал мне весточку, хотя я дала ему для этого амулет. Если рассержусь, пусть пеняет на себя…

Молодой барон Дорсевальд был королевским гвардейцем. Их интрижка протекала бурно, с романтическими свиданиями, размолвками и примирениями, о которых Бригинса с удовольствием рассказывала подругам. Хеледика относилась к этому снисходительно, словно взрослая к детским забавам, хотя была на два года младше магички: она-то уже знала, что все это пустяки, которые лишь время понапрасну отнимают, а Бригинсе еще предстоит набраться опыта.

– Ой, Хеледика, у меня для тебя новогодний подарок есть! – спохватилась Флаченда, раскрыв свою расшитую бисером сумочку.

Песчаная ведьма изобразила обрадованную улыбку. В Ларвезе принято одаривать друг друга на Солнцеворот фарфоровыми безделушками, кольцами для салфеток, щипчиками для печенья, нарядными чехольчиками для веников либо еще какими-нибудь бесполезными вещицами, которые потом забросят в чулан или на антресоли. Ее всегда поражал этот странный обычай. И таким сюрпризам надо бурно радоваться, не то обидишь дарителя, особенно если это Плакса Флаченда.

– Вот, набор колечек для салфеток! Теперь, если к тебе придут гости, салфетки у тебя на столе будут лежать нарядно.

Хеледика заставила себя просиять.

– И вот это тоже тебе!

– Это… домашние вязаные сандалии?.. Спасибо…

– Нет, ты что, это же подушечки для подлокотников! – выражение лица у Плаксы стало растерянно-настороженным, как будто она пыталась определить, не отвергают ли ее дары, нет ли тут повода для обиды. – Если у тебя дома деревянные кресла, такие подушечки сделают их уютными, а завязки – чтобы привязывать, чтобы они на пол не падали…

– Надо же, какая интересная и нужная вещь! – лживо восхитилась песчаная ведьма, про себя добавив: «Хм, другой вопрос, зачем они мне…»

С непроницаемо счастливой улыбкой она рассовала связку колечек и пару вязаных тряпочек с тесемками по карманам пальто, которое висело на вешалке возле столика. Флаченда выглядела умиротворенной.

– О, мой барон наконец-то прислал мыслевесточку, – ядовито и в то же время с торжеством поделилась Бригинса. – Я еще выясню, что или кто его задержало, и закачу скандал, а то давно я ему скандалов не закатывала…

Ледяная и бобовая ведьмы начали пересмеиваться и давать ей советы.

«Боги, какие же они еще дети», – подумала Хеледика с ощущением своего взрослого превосходства и прохладной печали, как будто позади у нее лет сорок разочарований, самообманов и одиноких вечеров.

– Семнадцать… – пробормотала девочка в птичьей шапочке, водя пальцем по столу.

– Что?.. – переспросила песчаная ведьма, невольно подобравшись.

Ей семнадцать лет. В начале весны, в месяц Чайки, исполнится восемнадцать.

– Говорю, я за сегодняшний день съела уже семнадцать пирожных. А у меня тоже есть для тебя подарок! Хороший подарок, только он тебе не нужен.

«Хвала богам, хоть кто-то здесь понимает, что все эти кошмарные щипчики для веников и колечки для печенья никому не нужны».

– Тогда лучше отдай его Флаченде, или Шенодии, или Бригинсе, – сказала она вслух.

Те так увлеклись, перемывая кости кавалеру Дорсевальду, что ничего больше не слышали.

– Он для тебя. Они его не то что удержать, даже взять не смогут – выскользнет из пальцев, а ты сможешь, но ведь ты скажешь, что тебе его не надо. – Девочка глядела на нее с упреком. – Ну и ладно…

– Что вы там секретничаете? – обернулась Бригинса.

– Я сказала, мне уже пора, а то меня дома заругают. – Девочка вскочила, сдернула с вешалки свою меховую жакетку и, сунув руки в рукава, спросила: – А это правда, что песчаные ведьмы вплетают заклинания и ворожбу в свои танцы?

– Правда, – подтвердила Хеледика.

Это вовсе не тайна, все об этом знают.

– Ух ты! А правда, что женщины из вашей деревни могут станцевать любую сказку, или песню, или еще какую угодно историю?

– Наверное. Неизвестно, любую ли. Представь, что ты сочиняешь стихотворение, и оно у тебя получается или нет, вот и с нашими танцами то же самое.

– А ты сможешь?

– Наверное, – повторила Хеледика.

Застегнув жакетку на одну пуговицу, девочка направилась через зал к лестнице, на ходу бросив через плечо:

– Ну и ладно.

Блеснула черная стеклянная бусина-глаз на ее шапочке в виде птичьей головы. Над стоптанными каблуками сапожек колыхнулся подол длинной юбки, к нему была пришита красная заплатка с известково-белесой ракушкой посередине, еще одна заплатка, представлявшая собой кусок пергамента с фрагментом какой-то карты, обмотанный разноцветными нитками пучок перьев, часовая шестеренка, зеркальце в потемневшей серебряной оправе.

«Если это для маскарада, почему она не пришила все это повыше, чтоб оно было на виду?» – удивилась Хеледика.

– Нахальная у тебя кузина, Шенодия, – с улыбкой заметила Бригинса, когда та скрылась за изгибом лестницы. – Ну и актерка! Далеко пойдет, если ее не будут держать под замком, чтобы не сбежала из дома с каким-нибудь бродячим театром.

– Это не моя кузина, а Флаченды.

– Никакая она не моя! – обескураженно заморгала Плакса. – Я думала, что она твоя кузина…

– А я думала, твоя…

У Бригинсы вырвался удивленный смешок:

– О, вот это номер… Я же говорю, далеко пойдет! Вот хитруша, втерлась, чтобы угоститься за наш счет, а я решила, что она с кем-то из вас… Ни у кого ничего не пропало?

В карманах все на месте. Стащить у кого-то из них кошелек или перчатки не так-то просто – любой волшебник сумеет защитить свое имущество охранным заклинанием, но ведь есть же разнообразные воровские амулеты… Впрочем, тут все зависит от амулета и от способностей его обладателя. Девочка то ли и впрямь не была воровкой, то ли проявила благоразумие и решила ограничиться едой.

«По крайней мере, она так и не всучила мне набор трогательных матерчатых колпачков для защиты безделушек от пыли во время уборки или подвеску для дверной ручки, – порадовалась про себя Хеледика. – Пусть кому-нибудь другому подарит. Может, этот обычай втайне насаждают ларвезийские торговцы, чтобы продавать на Новый год всякий бесполезный хлам в больших количествах?»

– А пирожных-то она съела больше всех, – припомнила Флаченда с оттенком грустного недоумения. – И как в нее столько поместилось?

– Что ж, она эти пирожные отработала, одно слово – актерка, – сказала Бригинса. – А мне пора, Дорсевальд ждет меня на площади Четырех Фонтанов.

Расплатившись, они всей компанией направились к выходу, но в зале второго этажа их окликнули ведьмы-однокашницы, Марлодия и Улинса. Шенодия с Флачендой решили, что можно еще по чашке шоколада, тем более что за столиком у окна пьет чай и читает «Сборник правдивых свидетельств о волшебном народце» маг-перевертыш Хантре Кайдо, красивый, рыжий и темноглазый.

В залах «Алендийской слойки» в простенках меж окон стояли этажерки с книгами, так что иные посетители приходили сюда, как в библиотеку. Обязательное условие – что-нибудь закажи, а дальше можешь цедить хоть по глотку в полчаса.

Хеледика вышла на улицу вместе с Бригинсой. Не то чтобы она недолюбливала Марлодию, но те неприятности, в которые эта барышня вляпалась летом, словно отражали в кривом зеркале ее собственную историю. Во всяком случае, так ей казалось.

Если разобраться, ничего общего: поддавшись на уговоры своего жениха, Марлодия лишилась невинности до свадьбы. Вскоре жених разорвал помолвку, заявив, что не хочет связываться с «нечестной девушкой»: мол, кто поручится, что она не станет его обманывать? Хеледика слышала о том, что незадолго до этого родители молодого человека, владевшие двумя галантерейными магазинами, подыскали ему более выгодную партию с приданым, которое позволяло значительно расширить торговлю.

Отец с матерью, люди строгих правил, прогнали опозоренную Марлодию с глаз долой, но жилось ей неплохо: Ложа для всякого волшебника найдет работу, позволяющую по меньшей мере не голодать.

В доме у несостоявшегося жениха с тех пор мигом скисали сливки и портились другие молочные продукты, потому что не стоило ему обижать молочную ведьму. На помощь приглашали магов, и это безобразие на некоторое время прекращалось, но потом начиналось вновь. Марлодия не сознавалась, что это она наводит порчу, и ее ни разу не застукали.

Хеледика подозревала, что Ложа не особо старалась поймать ее на горячем – не из сочувствия, а из практических соображений, поскольку хозяевам всякий раз приходилось раскошеливаться на возобновление заклятий и новые амулеты. Сильный маг-дознаватель вроде Суно Орвехта скорее всего разоблачил бы вредительницу, но у сильных магов с конца лета других хлопот по горло.

Все бы ничего, но поползли сплетни, да и сама Марлодия порой начинала ругать на все корки мерзавца-жениха. Хеледика таких разговоров избегала. Ей думалось, что насчет ее прошлого, наверное, тоже все знают, только шепчутся украдкой, потому что одно дело – барышня из алендийской семьи, и совсем другое – олосохарская песчаная ведьма, которая во время позапрошлогодних беспорядков насмерть извела своим колдовством целую банду погромщиков.

Пересуды о Марлодии как будто задевали в ее душе какую-то болезненную, неприятно дребезжащую струнку.

Аленду окутали холодные лиловые сумерки. Народу на улицах меньше не стало – наоборот, прибавилось. Сияли фонари, над крышами переливались разноцветные сполохи, с шипением взмывали в вечернее небо «прыгучие звезды». Хеледика шла среди праздничной толкотни, пьяных возгласов, смеха, запахов дыма, жареного мяса и выпечки, следов магии, которые были для нее так же явственны, как звуки или ароматы, и, рассеянно глядя по сторонам, размышляла о своем.

Девочка-рассказчица, которая, как выяснилось, не была ничьей кузиной, упомянула о маге, способном пройти невредимым сквозь пламя саламандры. Господин Суно ищет такого, но пока не нашел, а господин Эдмар обронил, что одного знает, только живет тот маг не в Сонхи.

Минувшим летом Орвехт выполнял задание Ложи в Суринани вместе с амулетчиком Зомаром Гелберехтом. Тот получил тяжелое ранение в схватке с амуши, и тогда господин Суно, чтобы спасти помощника, усыпил его и поместил в «Пламенный конус», использовав для этого амулет, в который заключена пойманная саламандра. Зомар уже который месяц спит в одной из комнат обветшалого заброшенного дворца на окраине пыльного городка. Ни олосохарскому народцу, ни людям до него не добраться: любой, кто шагнет внутрь сияющего конуса, сгорит в мгновение ока. Почти любой.

В одной старинной книге о стихийных сущностях нашлось упоминание о «тех, кому живое пламя саламандры не причинит вреда – это хозяин всех саламандр в Сонхи, а также его заменщики». Иначе говоря, для того чтобы вызволить Зомара, нужен либо Страж Мира (о котором ничего не известно, кроме того, что он есть), либо другое существо той же непостижимой природы, которое при необходимости могло бы занять место Стража.

У господина Тейзурга и впрямь есть знакомый, который был Стражем много тысячелетий тому назад, а потом ушел из Сонхи и поселился в другом мире. Беда в том, что Тейзурга на ближайшие десять лет лишили способности путешествовать по мирам.

Где откопала свою сказку девчонка в птичьей шапочке? А если сочинила сама, откуда она знает о тех, кому не страшен огонь саламандры?

Если еще ее встречу, обязательно расспрошу, решила Хеледика.

Она не была знакома с Зомаром Гелберехтом, но несколько раз видела его в резиденции Светлейшей Ложи. Когда его ранили в Мадре, он попросил господина Суно передать ей свой талисман – китонскую фигурку-тауби, свернувшуюся кошку, вырезанную из полупрозрачного сумеречно-синего камня.

Если держишь в руке тауби, это помогает унять тревогу, восстановить душевное равновесие. Вначале Хеледика с подарком не расставалась, но потом отвела ему почетное место в ящике комода и доставала изредка, «чтобы тауби не заскучала».

Зомар мог не знать (или все-таки знал?), что в состав редкого поделочного камня окинила, добываемого жителями нелюдской страны Китон в Унских горах, входит кремнезем – минерал, подвластный песчаной ведьме, поскольку из него-то по большей части и состоит на вещественном уровне песок великого Олосохара. Благодаря этому талисман Зомара был для Хеледики словно книжка – истрепанная, с вырванными или замазанными страницами, с плохо различимыми картинками, но кое-что прочитать можно. Обрывки впечатлений, которые принадлежали двум китони и трем людям, пробивались сквозь ласковое волшебство талисмана – словно лезли из земли ростки сорняка.

Хрупкий малорослый резчик с молочно-белой кожей и округлыми роговыми выростами на голове, напоминающими то ли черепаховый гребень, то ли костяной венец – так выглядят все представители народа китони, – подарил фигурку из синего окинила своему родственнику. Тот держал лавку шелковых тканей в городе под названием Нгендла, и во время ларвезо-китонской войны его едва не убили солдаты Светлейшей армии. Раненный, он прятался в сарае, в то время как завоеватели грабили его лавку, и там на него наткнулся молодой сурийский наемник, тоже высматривавший, чем бы поживиться.

В Аленде бытует мнение, что ларвезийцы – люди просвещенные, а сурийцы сплошь головорезы, но парень оказался мягкосердечней своих собратьев по оружию, вдобавок его семья почитала Тавше. Во славу Милосердной он перевязал несчастному торговцу руку и позволил ему уйти. Вряд ли он рискнул бы так поступить в присутствии своих товарищей – на это потребовалось бы куда больше смелости, чем для самой страшной рукопашной схватки, – но те, на его счастье, ничего не видели. А китони, у которого даже кошелек не отобрали, подарил своему спасителю тауби: откупился дорогой сердцу вещицей от беды, согласно распространенному в тех краях поверью.

Чтобы талисман не утратил свое тихое волшебство, новый владелец должен или получить его в подарок, или найти, но ни в коем случае не купить, не украсть, не отнять силой.

После войны Кизбур связался с компанией сорвиголов, которые промышляли вылазками в Исшоду – страну в юго-восточной Суринани, разоренную и захваченную волшебным народцем. Время от времени бывает, что на какой-нибудь территории народец обретает великую силу и начинает вовсю куражиться. Жителям тогда только и остается, что собирать свое добро да поскорее уходить из окаянного края. Спустя два-три века праздник для распоясавшейся нечисти закончится, и люди смогут вернуться обратно, а земля там в первые годы будет на диво плодородна, урожаи обильны, к домашней скотине никакая хворь не пристанет.

Есть гипотеза, что мир Сонхи таким образом залечивает раны, нанесенные ему бесцеремонно хозяйничающим человеком: своего рода защитный механизм, неудобный для людей, зато спасительный для природы. Существуют, впрочем, и другие гипотезы, объясняющие сей феномен.

Так или иначе, а в Исшоде сто семьдесят лет тому назад докопались до «черного земляного масла», и вначале местные феодалы продавали его за большие деньги, жили припеваючи, ели-пили на золоте, а после, когда запасы иссякли, начали повсюду рыть – вдруг еще найдется? Не щадили ни травяные пустоши, ни рощи, ни возделанные поля. Вот тогда-то и началось… Нынешние обитатели сурийских кварталов в Ларвезе – это в большинстве потомки беженцев из Исшоды.

В обезлюдевшую страну пробирались охотники за сокровищами и амулетами. Иногда они возвращались назад с ценной добычей, иногда не возвращались, как повезет. Кизбуру не повезло, его растерзали стиги – костяные ящеры о двенадцати лапах, зубастые прыгучие скелеты. У этих тварей ни желудка, ни кишечника, но они насыщаются жизненной силой, разрывая жертву на куски.

Вырезанная из синего камня кошка из далекой озерной страны осталась лежать в луже крови, а потом на высохшей земле. Так и лежала, пока не попалась на глаза исхудалой женщине, которая искала в траве улиток. Луч солнца заставил тауби вспыхнуть спафировой звездочкой, и Мехелат подняла находку.

Людей в Исшоде осталось немного, и жизнь у них была незавидная. Мехелат в свое время не ушла вместе с караваном беженцев, потому что не захотела бросить разбитого параличом мужа. Впрочем, его давно уже не было в живых. Она собирала и варила улиток, ночевала в заброшенных постройках, не задерживаясь подолгу на одном месте. Хеледика предположила, что она, по всей вероятности, была амулетчицей, хотя и необученной, и благодаря этому ей столько времени удавалось прятаться от народца.

Она подобрала маленького Зомара, у которого погибли родители, но через год после этого ее искалечили амуши. По просьбе Мехелат мальчик набрал смертельно ядовитых ягод, выжал сок и дал ей выпить – сама она не смогла бы этого сделать, у нее на руках не осталось ни одного пальца, да и ходить она тоже больше не могла. Перед смертью Мехелат сказала, чтобы он взял себе тауби. Вскоре после этого Зомару сказочно повезло: ему встретился добрый волшебник. Ну, может, почтенный Гелберехт, командированный в Исшоду для сбора интересующих Ложу сведений, и не был человеком большой доброты, зато он разглядел в чумазом мальчишке способного амулетчика и забрал его с собой из этой пропащей страны.

Ведьма впитала обрывки знаний о каждом из прежних владельцев талисмана, как песок впитывает влагу. Ей даже удалось увидеть кое-что из того, что попадалось им на глаза.

Фонтан посреди площади в китонском городе: белокаменный в виде большого гриба, а вокруг хоровод маленьких грибов, из их шляпок бьют журчащие струйки. Искусная резьба, плавные извилистые линии, множество изящных деталей. Дно, видное сквозь подернутую рябью воду, усыпано посеребренной галькой. Жаль, в подробностях не разглядеть – картинка была размытая и затемненная.

Душевные метания Кизбура, который по дороге в Исшоду тайком от остальных съел общий запас вяленого мяса со специями – уж очень аппетит разыгрался, вдобавок это было его любимое кушанье, – а потом убедил товарищей, что они сами все умяли и не заметили, потому что перед тем выпили лишку. Временами он сожалел об этом поступке.

Съедобные улитки, которых собирала Мехелат, и похожие на них несъедобные. Нужно смотреть в оба: если раковина чересчур крупная и отливает желтизной – сущая гадость, всю похлебку испортит. Девушке подумалось, что, попади она в Исшоду без припасов, наверняка сумеет прокормиться благодаря этой полезной информации.

Угрюмые чувства Зомара, который смотрит вслед проскользнувшей мимо Хеледике: она ему нравится, и в то же время он знает, что песчаные ведьмы состоят в отдаленном родстве с песчанницами – разновидностью опасного для людей олосохарского народца.

Песчанницы выглядят как дивно прекрасные девушки – грациозные, гибкие, опьяняюще прелестные, их роскошные волосы золотятся на солнце, а при свете луны мерцают, словно серебристый шелк. Они танцуют нагие на барханах, заманивая путешественников на погибель. Бывает, что они вступают со своей добычей в плотскую связь, и потом у них рождаются дочери – такие же песчанницы, как они сами. В давние времена с ними водил знакомство Тейзург, и его потомство принадлежало к человеческой расе, хотя и с примесью нетипичного для людей волшебства, – так и появилось в Олосохаре малочисленное, но могущественное племя песчаных ведьм, у которых магические способности передаются по женской линии.

Зомар жестоко ненавидел волшебный народец. Весь, без исключения. Хеледика слышала о том, что амулетчик Гелберехт без колебаний может прикончить безобидного чворка или флирию – просто потому, что «они тоже». К песчаным ведьмам, отродью песчанниц, он относился настороженно. Вернее сказать, с неприязнью. И угораздило же его влюбиться в юную олосохарскую ведьму, которую привез в Аленду Суно Орвехт! То ли насмешка Госпожи Вероятностей, то ли очередное испытание. Он привык держать под контролем проявления своих эмоций и о Хеледике ничего дурного не слышал, но противоречивые устремления раздирали его на части.

Ненароком заглянув к нему в душу – она ничего такого не хотела, дремлющая синяя кошка сама раскрыла перед ней свою копилку впечатлений, – девушка словно очутилась в крепости с угрюмо нависающими башнями и мрачными закоулками, частично разоренной, готовой к бою, плохо приспособленной для жизни.

Хеледика ему сочувствовала, но на сближение с ним не пошла бы. Ей хватало своих собственных закоулков и разбитых мостов. В то же время ей очень хотелось, чтобы Зомара поскорее вызволили: вдруг ему без конца снится то, что он пережил в Исшоде?

Когда он проснется, она вернет ему тауби. С объяснениями, почему песчаной ведьме нельзя владеть таким подарком. Мол, будем считать, что талисман находился у нее на хранении. Может, еще добавит, что песчаные ведьмы и песчанницы – вовсе не одно и то же… Впрочем, об этом Зомар и сам наверняка знает, но одно дело – знания, полученные в школе амулетчиков, и совсем другое – мороки прошлого.

Хеледика вместе с другими прохожими отступила к стене, пропуская старинную карету, увешанную гирляндами продырявленных монеток. Громоздкий экипаж тащился медленно, с перезвоном и скрипом, и выглядел обшарпанным, несмотря на выставленное напоказ богатство.

Свет фонарей играл в леденцах, изображающих солнце: торговцы держали их целыми букетами и предлагали всем желающим. А впереди мерцали цветные вспышки, слышались залихватские возгласы, бесновалась скрипка – туда Хеледика и направилась.

Улица вывела ее на небольшую булыжную площадь, где толпа стояла кольцом. На открытом пятачке самозабвенно играл музыкант в маске зайца и долгополом черном пальто – казалось, он изо всех сил старался удержать взбесившийся смычок, но это у него не очень-то получалось. Вокруг отплясывало четверо танцоров, окутанных разноцветным сиянием, по их карнавальным нарядам прыгали язычки пламени – веселого, необжигающего, трепещущего в одном ритме с разнузданной скрипкой.

Зрители притоптывали на месте. Дома с заиндевелыми черепичными крышами и столбы с коваными фонарями как будто тоже хотели пуститься в пляс, но положение обязывало их сохранять неподвижность.

Хеледика протиснулась в первый ряд. Раскрашенные маски артистов улыбались, то и дело меняя оттенок в зависимости от переменчивого волшебного освещения. Маг, обеспечивший им эти чудеса, наверняка находился где-то рядом.

– Давайте тоже! – крикнула одна из танцовщиц, швырнув в зрителей сиреневый огонек. – Кого заляпала – выходи с нами плясать!

К танцующим присоединилась с азартным визгом девушка из толпы, по ее шубке сновали сиреневые искры. Следом на пятачок выскочил парень, атакованный роем зеленых светлячков.

«Видно, это и есть волшебница», – подумала Хеледика, следя взглядом за артисткой в грубовато размалеванной маске. Неутомимо отплясывая, женщина выхватывала из рукава мерцающие шарики и бросала наугад. «Заляпанные» срывались с места, чтобы принять участие в общей потехе. Иные в толпе размахивали руками и кричали:

– В меня, в меня кинь!

Стоявшая рядом пожилая дама провинциального вида восторженно ахнула, когда ее осыпало розовыми искрами. Хеледика заметила и на своем рукаве пляшущие искорки – только почему-то не розовые, а багровые.

Если в этот раз зацепило сразу двоих или часть «волшебного огня» перекинулась на нее с соседки, цвет должен быть одинаковым… В следующий миг ей стало не до этого.

Подбоченившись, провинциалка неуклюже, но с радостной готовностью выкатилась в круг, а песчаная ведьма поняла, что горит – в отличие от остальных участников веселья, по-настоящему.

С ней олосохарский песок. Он ее спасет. Те, кто хочет ее убить, просчитались.

– Танцуй, тебя же заляпали!

Не понимая, что происходит, ее вытолкнули из толпы на пятачок. Впрочем, багровая пакость уже погасла, защитные чары и колдовской песок сделали свое дело за несколько секунд.

Одежда сплошь в прорехах, да и ноги промокли – обувь тоже пострадала. Серьезных ожогов, похоже, нет, ничего не болит, но такое ощущение, как будто чего-то не хватает… Прежде всего надо послать мыслевесть господину Шеро и охране.

Она не смогла это сделать – и вслед за тем осознала, чего же ей «не хватает». Магии. Так уже было, когда она сбежала из деревни и уехала вместе со странствующим торговцем в Ларвезу, а олосохарского песка с собой не взяла. Но сейчас-то песок у нее есть! По крайней мере, только что был… Не мог же он до последней песчинки высыпаться через дыры в одежде, а если и мог, все равно он здесь, у нее под ногами!

Не слушая, что ей говорят – а люди вокруг уже заметили, что случилось неладное, и танцовщица, бросавшая шарики, что-то им объясняла, как будто оправдывалась, пытаясь перекричать звуки скрипки, – Хеледика сунула руку в карман и нашарила там щепотку… Нет, не песка. Стеклянистого крошева. Царапающие бугристые крупинки, ломкие пластиночки… Совсем другие ощущения в кончиках пальцев – и никакого волшебства.

Она сообразила, что произошло. Все-таки это был песок. Именно что был – в прошедшем времени. И он ее только что защитил, приняв на себя колдовской удар, но при этом весь без остатка переплавился в стекло, утратив те свойства, которые делали его источником силы для песчаной ведьмы.

Хеледика даже припомнила, что может оказать такое воздействие на олосохарский песок, ей об этом говорили и в родной деревне, и в школе Ложи. Тот, кто сумел раздобыть сгусток пламени Анхады, огненной реки Нижнего мира, должен обладать немалым могуществом… А у нее сейчас ни капли магии не осталось.

– Я не знаю, что случилось, это не я! – надрывно твердила танцовщица. – Накинь пока мою шаль!

Девушка отпрянула от протянутой шали, как от ядовитой змеи, и стремглав кинулась в толпу. Не назад, а наискось через пятачок – туда, где ее не ждали. Пусть она сейчас не может колдовать, зато бегать не разучилась. Лишь бы не швырнули вслед заклятьем. Подумав об этом, она метнулась вправо, влево, а потом с разгону врезалась в людскую гущу, словно убегающая ящерица в траву, и принялась энергично протискиваться по направлению к ближайшему переулку.

Тонкая и верткая, Хеледика проскальзывала меж зевак, пользуясь всяким просветом в толпе. Один раз ее схватили за руку, но она резким движением вывернулась из захвата – спасибо подчиненным господина Шеро, которые на всякий случай обучили агента Змейку таким приемам, – и ринулась дальше.

Фонари на краю площади светили буднично, неярко, но на стенах домов колыхались цветные тени – это означало, что представление продолжается. Артисты не бросились в погоню за пострадавшей зрительницей, а вернулись к своим танцам. Может, они и в самом деле ни при чем и сгусток анхадского огня подкинул ей кто-то другой.

Мимо первой чернеющий слева арки она проскочила, там ее могут поджидать. Мимо второй тоже промчалась, не задерживаясь. Если ее хотят поймать, самое логичное – устроить засады по всему периметру, поэтому прочь отсюда.

Хеледика неслась по темной улице сломя голову. В сапожках хлюпало. Одежда превратилась в лохмотья, но холода она, разгоряченная бегом, не чувствовала. Другое дело, что ступни кололо: стельки прожгло, а спрятанные под ними песчинки превратились в крупицы стекла.

Аленда вовсю праздновала Солнцеворот, на перекрестках пылали, с шипением разбрасывая искры, огненные «солнышки» на шестах. Над крышами распускались в ночном небе султаны фейерверков. Хеледика держалась людных улиц и смотрела в оба, имея в виду, что противники могут подобраться к ней ряжеными, маскируя похищение под карнавальное действо.

Это могут быть овдейцы, которые пытались захватить Нинодию. Или тот маг, готовивший в Гуртханде смертницу с «мясорубкой».

Израненные и стертые ступни горели, боль становилась все мучительней. Если не вытряхнуть из сапог стеклянное крошево, она скоро не то что бежать – шагу сделать не сможет.

Хеледика завернула в Бархатный Двор. Тут располагалось множество лавок, где торговали тканями со всех концов света и галантерейной всячиной. Входов-выходов в этом огромном здании, снаружи украшенном статуями вычурно разряженных модниц, было несколько – и она их знала, как свои пять пальцев.

Большая часть магазинчиков была закрыта, а в тех немногих, где двери настежь, отмечали Солнцеворот.

Девушка забралась в самую глубь Бархатного Двора. Даже без помощи олосохарского песка она видела в потемках не хуже кошки. Усевшись на пол у стены, торопливо расшнуровала сапог, вытащила мокрую дырявую стельку, вытряхнула стекло. В то же время она чутко прислушивалась и вовремя уловила даже не звук шагов, а скорее короткий тихий шорох.

Затаив дыхание и чувствуя, как предательски громко колотится сердце, ведьма на четвереньках отползла к проему, который вел в подсобку для мусора. Она тоже старалась двигаться бесшумно. Сапог ухватила зубами за шнуровку: не бросать же его, он ей еще понадобится!

Этим помещением пользовался весь Бархатный Двор, поэтому оно не запиралось. Дощатые перегородки разделяли его на отдельные клетушки по обе стороны от сквозного коридора. Мусор тут был не какой попало, а тот, что охотно забирают старьевщики: обрезки тканей и веревок, лохмотья оберточной бумаги, использованные картонные коробки.

Если поднять шум, чтобы сторожа позвали полицию… Впрочем, те вряд ли подоспеют вовремя.

Хеледика скорчилась за грудой мятых коробок, стиснув зубы и прижав к груди промокший сапог. Ее пробирала дрожь.

Не шевелиться и не дышать. Ее нет. Она всего лишь песок.

В коридор бесшумно вплыла тень: большое темное пятно, кто-то крупный.

Ее нет.

– Хеледика?.. – негромко позвал вкрадчивый мужской голос. – Ты ведь где-то здесь? Я тебя чую…


Ланки свидетель, он это сделал. Залез в кабинет его светлости господина Ферклица, отыскал тайник и вытащил то, что хотел заполучить Крис, а взамен подсунул неотличимую с виду фальшивку. Благодарение Хитроумному, его не застукали. Единственным очевидцем была ледяная луна, глядевшая из заоконной тьмы сквозь сверкающую ледяную вязь.

Кемурт не управился бы с этой задачей без нехилых воровских амулетов, но они у него были. Шикловен потихоньку таскал их в замок и прятал в укромных местах: он оставил молодому вору «Семейную повесть о рыбаке из Давара» с нацарапанными на пожелтелых полях схемами, где что лежит. Отсюда следовало, что заказчик подготовился к авантюре основательно – загодя начал готовиться, еще до знакомства с Кемуртом. Нужные артефакты Шикловен проносил в Конгат по одному, и до поры они находились в «усыпленном» состоянии. План Криса всем был хорош, не хватало ему самой малости: возможности для исполнителя по-быстрому смыться с добычей в кармане.

Каменная шкатулка, плоская, словно книжка, умещалась на ладони. Тяжелая. На крышке мозаичная картинка из цветного камня – закат и черные елки. Открывать ее Кемурт не собирался: как известно, любопытному гусю нос прищемили.

Следуя инструкциям Криса, он тщательно покрыл шкатулку волшебной краской из найденного в тайнике пузырька – это сделало ее невидимой для тех, кто хватится пропажи. Впрочем, если попробуешь вынести ее наружу, хотя бы и крашеную, тотчас поднимется трезвон. Об этом Крис предупредил. Мол, не геройствуй, выполнил свою работу – пошли весточку, затаись и жди, за добычей придет посыльный. И добавил с этакой испытующей улыбочкой: это будет демон Хиалы, но ты его не бойся, он тебе ничего плохого не сделает. Для виду накуролесит в замке, якобы только за тем и явился, а ты потихоньку отдай ему шкатулку и после этого сам уходи.

Ага, расчудесный план. Кему было изрядно не по себе, когда он думал о предстоящем знакомстве с демоном. Ожидание затянулось, и он не смог бы сказать, что пугало его больше: встреча с беззаконной тварью из Хиалы или перспектива застрять тут надолго.

Наконец беззаконная тварь пробралась-таки в Конгат. Выглядела она, как здоровенная серебристая лисица – Кемурт видел ее издали, когда она промчалась по коридору с тушкой кролика в зубах.

Господин Ферклиц любил кроликов: содержал в холе около трех десятков, не уставая на них умиляться. Это была его простительная слабость и его самое большое сердечное увлечение, а исчадие Хиалы крольчатник разорило и больше половины питомцев сожрало.

По части «накуролесить в замке» посланец Криса еще как преуспел, но улучить момент, чтобы тайком забрать у вора шкатулку, ему не удалось. Охрана у Ферклица не промах: на вторжение демона сразу отреагировали, привели в действие защитную магию и выдворили окаянного гостя обратно в Хиалу.

Кемурт-Шикловен вместе со всеми занимался уборкой после приключившегося безобразия. Управляющий заверял струхнувшую челядь: господа маги сделали что надо, больше такого ужаса не повторится. Его светлость горевал по кроликам и, видимо, для того, чтобы развеяться, устроил ревизию ценного имущества. Само собой, тут-то и вскрылось, что вместо магической каменной шкатулки в тайнике у него лежит точно такая же, но совершенно никчемная.

Пропажу искали, слуг допрашивали. Засланца так и не разоблачили, его выручило то, что Шикловен еще с весны тронулся умом: Кемурт держался роли слабоумного, и дознаватели остались в заблуждении, что глубже этой обманки ничего нет. Сплетенного Крисом заклинания, которое защищало истинные помыслы вора, они тоже не заметили. Похоже, Крис и вправду крутой маг… Но если бы он в придачу к этому изыскал способ вызволить исполнителя своей авантюры из Конгата!

Никого из обитателей замка наружу больше не выпускали. Надо полагать, это продлится до тех пор, пока не отыщется шкатулка. Кемурт обливался потом, думая о том, что его в конце концов неминуемо вычислят. Или, может, он останется здесь до конца своих дней в шкуре сумасшедшего пожилого слуги – и рано или поздно от такой жизни рехнется по-настоящему.


– Давай-ка шевелись! Чем скорее мы выйдем в толпу, тем для тебя же лучше. Знала бы ты, как распаляют вожделение твои феромоны и магические эманации, особенно в закрытом помещении… Так и хочется отыметь несколько раз подряд, но, если я тебя изнасилую, это тебе на пользу не пойдет, хотя удовольствие в процессе получишь, могу на что угодно побиться об заклад. Еще пять минут – и я за себя не ручаюсь, учти. Ну, сколько можно копаться?

Голос доносился из-за спинки старого деревянного кресла. Спинка была высокая, над ней торчала пара звериных ушей, а с сиденья ниспадал на пол роскошный пушистый хвост, серебрящийся в свете тусклой лампы. Хеледика сидела в другом кресле и сосредоточенно бинтовала ногу ветхим фланелевым лоскутом. Вовсе она не копалась. Она отлично понимала: пусть ее спаситель и мелет языком, как худая мельница, насчет своего хотения он не преувеличивает. Просто диво, что до сих пор не сорвался, другой демон на его месте давно бы уже потерял над собой контроль. Но без обмоток ей, с израненными ступнями, далеко не уйти, тем более что подходящей обуви в этой лавочке не нашлось, и придется снова надеть дырявые сапоги.

– Еще две минуты – и я готова. А как ты узнал, что мне нужна помощь? Я ведь даже мыслевесть послать никому не могла.

Она задала вопрос с умыслом, чтобы хоть немножко отвлечь его от «феромонов» и прочего.

– Да проще простого. – Серебряный Лис коротко хохотнул. – Не забывай, ты разговариваешь с одним из князей Хиалы! Вначале я узнал не о тебе, а о том, что какое-то дерзкое угробище осмелилось притащить в людской мир огонь Анхады. Мы, высшие демоны, это пламя издали чуем, вот и я почувствовал. И естественно, отправился посмотреть, кто этот герой. Его счастье, если он не из моей свиты, потому что, ежели из моей, – откушу голову и спалю останки в той же Анхаде. Ничего личного, но мне, сама понимаешь, потенциальный конкурент под боком не нужен. Ясно, это какой-то человеческий маг призвал бедолагу-демона, связал заклятьем и послал с порученьицем, но кто попало здесь не справится. Почуяв пламень Нижнего мира, я рванул на место происшествия, но никого из нашей братии там не застал, огонь уже погас, зато в толпе ощущался твой запах с примесью страха, и было ясно, что ты пострадала. Я и пошел по следу. Жаль, никто из тех, кто за тобой охотится, по дороге не подвернулся. Я спутал им планы, так что тебе нынче повезло.

И впрямь повезло. Здесь он тоже не преувеличивает. Серебряный Лис нашел ее раньше тех, кто организовал нападение, и привел в тряпичную лавку, что в переулке за Бархатным Двором. Ступни саднили, каждый шаг отзывался болью, но она ковыляла довольно быстро, стиснув зубы. Взять ее на руки демон не рискнул, и прикасаться к ней избегал: «а то ведь не удержусь, сама понимаешь». Решили, что здесь она забинтует ноги и подберет себе что-нибудь из одежды, после этого Лис проводит ее в безопасное место.

Во внутренней комнатушке висели на перекладинах плечики с поношенным товаром: строгого покроя сюртук соседствовал с отороченной истрепанными кружевами нижней юбкой, побитая молью шуба – с летним платьем в горошек. Из-за рамы большого овального зеркала выглядывали кокетливые букетики бумажных цветов, в тусклой зеркальной глубине отражался огонек лампы. На пожелтелых обоях нарисованные дамы и кавалеры совершали променад и пили чай.

– Скоро ты там?

– Сейчас… Забинтовала, а нога в сапог не лезет, придется перемотать.

– Охренительно! Если б не жалобная интонация, я бы решил, что ты издеваешься. Ты уж поторопись со своей перемоткой, если не хочешь отдаться мне посреди этого тряпья.

– Лис, ты замечательно владеешь собой! Наверное, лучше, чем любой другой демон Хиалы! – расчетливо ввернула комплимент Хеледика. – Спасибо тебе и за помощь, и за то, что сдерживаешься.

– Да уж, сдерживаюсь! – фыркнул собеседник. – Тебе тоже спасибо – такое же большое, как мое восставшее достоинство. Если б не мысли о том, что я могу потерять, уступив мучительному сиюминутному желанию, тебя бы ничто не спасло, копуша несчастная.

– Сейчас. – Девушка разорвала тряпку надвое. – А что ты можешь потерять?

Лис понимал, что ему заговаривают зубы, но ничего не имел против: ему это было на руку.

– Разве непонятно? Возможность приходить сюда так часто, как это допускают базовые законы миропорядка, и проводить здесь больше времени, чем в Хиале. Сейчас для меня по дружбе открывает Врата Эдмар, но если я причиню тебе вред – вдруг ему это не понравится? И закончится тогда мое счастье…

– А разве тебе лучше здесь, чем там?

– Думаешь, там хорошо? – В голосе Лиса мелькнула грустная нотка – и, кажется, без всякого наигрыша. – Грызня бесконечная – за власть, за амбиции, за территорию и просто так. Не то чтобы это было скучно, но рано или поздно приедается. Когда меня засадили в скалу – ну, ты знаешь, не понравилось одному странствующему снобу, что я общительный и разговорчивый, – я тогда на тысячу лет выбыл из игры, а как вернулся обратно в Хиалу, и года не прошло, оно мне снова набило оскомину. Впрочем, после той скалы у меня пошла совсем другая жизнь, потому что появился Золотоглазый… Так что его родственницу я пальцем не трону, даже если придется хвост себе изгрызть, но ты все равно сделай милость, поторопись.

– Я уже готова, – завязав шнурки, Хеледика встала, поморщилась от боли, но тут же решила: вполне можно вытерпеть, все равно так намного лучше, чем без обмоток.

– И часу не прошло, – хмыкнул демон.

Сдернув с вешалки плешивое бурое манто, ведьма накинула его поверх своей одежды, превратившейся в лохмотья.

– Идем.

– Подожди, я разведаю. Вдруг нас выследили те нехорошие съедобные люди, которые устроили этот фокус с огнем Анхады? – Поднявшись с кресла, Лис мечтательно добавил: – Я бы не отказался хлебнуть крови, да и отыметь кого-нибудь было бы недурно.

Его лицо скрывала раскрашенная картонная маска, неизменные лисьи уши на макушке казались дополнением к звериному образу. Длинные серебристые волосы заплетены в косу: чем не парик? Пушистый хвост, который он в другой раз спрятал бы под плащом, сейчас тоже на виду – «пришитый», ага, под цвет куртки из серого меха. В охваченной новогодним маскарадом Аленде еще не таких персонажей встретишь: иные из добропорядочных горожан этим вечером смахивали на демонов куда больше, чем настоящий демон Хиалы, затесавшийся в праздничную толпу.

Крупный плечистый Лис двигался нечеловечески плавно и стремительно. В один миг он пересек комнату и исчез в темном проеме, только подвешенный к потолку фонарик из цветной бумаги качнулся.

– Выходи! – донесся приглушенный голос.

Накрыв медным колпаком настольную лампу, девушка в потемках выбралась в соседнее помещение. Скудный свет фонарей проникал сквозь окна в частом переплете и лежал косыми ромбиками на половицах. Густой полумрак, настоянный на блеске черного стекляруса, еле уловимом аромате гвоздики и дремлющих историях старых вещей как будто сулил безопасность: пока ты здесь, с тобой ничего плохого не случится. Хеледика решила, что как-нибудь заглянет сюда днем, лавочка была на свой лад уютная.

Положив на прилавок деньги – кошелек в дырявом кармане уцелел, хотя часть мелочи высыпалась через прорехи, – она остановилась за спиной у Лиса.

– Твои новые приятели держат дистанцию. Я бы на них поохотился, но тогда ты останешься без защиты, а им только этого и надо. Надеюсь, в этой компании нет сильного экзорциста… В прошлый раз был, но я зашиб его чайным столиком. Готова?

Он приоткрыл дверь и боком выскользнул наружу. Девушка последовала за ним. В переулке было темно, морозно, безлюдно.

Демон взял ее за руку и повел под арку наискось, через проходной двор, какими-то закоулками, снова под арку… Нет, не на улицу, а в подвал большого доходного дома. Навесной замок он сорвал театрально небрежным жестом, заодно выдрав с гвоздями приколоченную к дверце скобу.

Ведьма поняла, что сейчас они спустятся в катакомбы. Самое правильное решение, туда преследователи вряд ли за ними полезут. В одиночку она и сама бы туда не сунулась, во всяком случае, не теперь, когда у нее нет с собой олосохарского песка, но с таким провожатым – другое дело.

Внизу ее пробрал озноб. В подземном коридоре было едва ли не холоднее, чем наверху. Лис зажег волшебный шарик-светляк, и в голубоватом сиянии стало видно мощенный неровным камнем пол, белые от изморози стены.

– Срежем путь, заодно оторвемся от них.

В промозглой смрадной черноте клубились тени, и больше никакого движения, катакомбы как будто вымерли. Местные хищники затаились, почуяв большого матерого хищника, явившегося из глубин Хиалы. Позади тоже тишина. Главная опасность – подвернуть ногу или поскользнуться. Хеледика старалась превозмочь боль и не отставать от Лиса.

– Ты ведь далеко не уйдешь, – бросил тот, замедлив шаги. – Через пару кварталов выберемся на улицу, но вопрос, как быть дальше. Сесть в экипаж не сможем, лошади понесут – они от нашей братии шарахаются, их не обманешь. А если отправить тебя одну, почем знать, кто и где тебя поджидает? Пожалуй, не стоит.

– Я дойду, – заверила Хеледика.

– Доползешь. Как больная черепаха. И то если во мне вожделение не пересилит выдержку, а с этим, честно говоря, надвое. До резиденции вашей Светлейшей в Темных Пятнах Ложи отсюда неблизко. До резиденции князя Ляраны чуть ближе, но все равно порядочно, да его сейчас и нет в Аленде, умотал через Хиалу в Китон – мол-де там Солнцеворот празднуют изысканней, чем у людей. Хм, куда бы тебя пристроить… Есть в этом районе города кто-нибудь из ваших, кому ты можешь доверять?

– Боюсь, что нет.

Почем знать, не окажется ли кто-то из «своих» предателем. Господин Шеро предупреждал, что в Ложе не без ренегатов – кого перекупили, кого перевербовали, используя шантаж, он их держал «под колпаком», но Хеледика их поименно не знала, а ведь есть, вероятно, и такие, о которых даже сам Крелдон пока не знает.

– Мне надо сбыть тебя с рук кому-нибудь, кто заслуживает доверия, и чтобы он был достаточно силен, чтобы тебя защитить… О!.. – возглас Лиса прозвучал обрадованно, словно его внезапно осенило. – Ну, конечно, кто же еще! Ты ведь слышала о наемнике, которого Эдмар взял на службу? Боевой маг и в придачу видящий, малость чокнутый, но, по словам Золотоглазого, из тех, кому можно доверять. Самый резон, чтобы он позаботился о родственнице своего нанимателя. Некоторое время назад я видел его в «Алендийской слойке», это в двух шагах отсюда. Если он все еще там, оставлю тебя на его попечение, а потом попробую изловить тех, кто учинил эту пакость с огнем Анхады.

– В самом деле, о нем я не подумала.

Хеледика воспрянула духом: идти недалеко, а Хантре Кайдо наверняка сможет послать мыслевесть господину Шеро – в последнее время они координируют действия по отслеживанию агентов Ктармы.

– А ты почаще упражняй мозги, – процедил Лис, как будто с досадой на ее недогадливость.

Они прошли под канализационной решеткой – сверху доносился уличный шум, слабые отблески фонарей рассеивались в подземной темени, не достигая дна. Мертвенное сияние плывущего в воздухе шарика озарило покрытые наледью стенки колодца: застывшие, словно отвратительнее грибы, наплывы, чудовищные белые бороды, оскал ледяных клыков. Казалось, что все это угрожающе шевелится, разбуженное вторжением… Наверное, всего лишь казалось, поскольку шарик высвечивал участки стены поочередно. Просто игра света и теней на неровной белесой поверхности. Но Хеледика не взялась бы утверждать это с полной определенностью, а проверить ведьмовским способом, не затаилось ли тут что-нибудь еще, она сейчас не могла.

– Дурачье вы, люди, – обронил ее спутник философским тоном. – Эх, мне бы здесь жить…

– В городских катакомбах?

– В вашем людском мире. Само собой, при условии что я буду на свободе, а не в ловушке, как в прошлый раз. Учти, когда чего-то желаешь, нелишне уточнять такие условия, а то вляпаешься, как я тогда. Доводилось мне встречать людей, которые не ценят свой мир. А напрасно… Ежели кто из них попадает к нам в темные области Хиалы, сразу улавливает разницу. Оно, конечно, у нас там грандиозно, однако, слов нет, до чего отвратно. Кромешная тоска.

«Ты уже говорил об этом», – подумала Хеледика. Вслух она заметила:

– Зато в Хиале ты князь.

– Тоже, если вникнуть, тоска. Потому-то наш брат и рвется к людям. Не только для того, чтобы всячески бесчинствовать, жрать, строить козни и удовлетворять свои похотливые потребности – все это и в Хиале можно, а ради пребывания в вашем распрекрасном мире. Ну, представь себе, что ты обречена вечно жить в этом загаженном подземелье под городом, и наверх тебя не выпускают – разве что изредка, с каким-нибудь поручением или по особой милости, и то на ограниченный срок. Представила? То-то же. Говорю тебе, тоска сплошная.

– Известно, что некоторые демоны шли на службу к богам – например, к Зерл или Акетису.

– Думаешь, я не пробовал? – фыркнул Серебряный Лис. – Везде одно и то же: трепло ты, Лис, никакую информацию тебе доверить нельзя – растрезвонишь за просто так, поэтому иди отсюда подобру-поздорову. Может, ты и не самый худший из демонов Хиалы, зато однозначно самый болтливый. Даже Ланки Хитроумный меня к себе не взял: мол, с такими помощниками никаких воровских секретов не останется, и все интриги завянут на корню. Боги того не понимают, что я изменился. Тысячу лет назад меня засадили в скалу за то, что в неподходящий момент брякнул лишнее, но теперь-то я во многих отношениях другой. Им все-таки стоило бы дать мне шанс, как ты считаешь?

– Конечно.

– О, вот мы и пришли. До «Алендийской слойки» отсюда полквартала. Я весь этот город облазил, не знаешь дороги – спроси у меня. Может, даже в темный угол не заведу…

Старая лестница с источенными ступенями. Подошвы скользили по вдавленной поверхности, и никаких перил, с обеих сторон только обшарпанные стены. Ведьма карабкалась первая, мобилизовав всю свою природную ловкость, даже о боли забыла. Потеряла равновесие всего дважды, оба раза ее тотчас подхватывал и легко удерживал демон, поднимавшийся следом.

За дверью, которую он с одного удара выбил – заодно свалив шкафчик, перекрывавший выход с другой стороны, – оказалось захламленное подполье хозяйственной пристройки. Когда выбрались во двор, Хеледика узнала особняк маркизов данг Шивеглерум: и впрямь до «Слойки» рукой подать.

Прутья ограды Лис попросту отогнул, они прошмыгнули в переулок, а оттуда вышли на ярко освещенную улицу Золотых Белок. Тут гулянье было в разгаре, и никто не обратил внимания на еще двух ряженых, вовсе не самых приметных в этой праздничной толпе.

Хантре Кайдо по-прежнему сидел на втором этаже «Алендийской слойки», и вроде бы все с тем же «Сборником правдивых свидетельств о волшебном народце». Книжка толстая – на несколько вечеров. Никто к нему не подсел: столик маленький, на двоих, а второй стул он еще раньше отодвинул, ясно давая понять, что компания ему не нужна. То ли приплатил за уединение, то ли хозяева «Слойки» распорядились ни в чем не отказывать наемнику господина Тейзурга.

Шенодия исчезла, любительница кошек Джелодия тоже ушла, а Флаченда, Улинса и Марлодия по-прежнему были здесь. Им повезло совершить хитрый тактический маневр и подобраться поближе к Кайдо, который с головой ушел в чтение и не смотрел в их сторону.

– Хвала Хиале, он все еще здесь, – тихо произнес Серебряный Лис. – Сейчас сдам тебя под охрану и пойду охотиться. Не беспокойся, этот рыжий из тех, кого люди зовут порядочными… Хотя интересный вопрос: помешает ли ему пресловутая порядочность взять да и присвоить чужое?

Девушка не успела спросить, что он имеет в виду, когда послышался сердитый дребезжащий голосок – как будто из-под этажерки с книгами:

– Истинная правда, ворюга он, тать, каких поискать, и особливо своих крысок берегите, ежели у кого есть, – хапнет и назад не отдаст!

Посетители громко разговаривали, никто не обратил внимания на этот возглас из пустоты. Будь у Хеледики с собой песок, она бы, наверное, разобралась, в чем тут дело. Может, кто-то развлекается чревовещанием? Или какой-нибудь маг решил над ними подшутить?

Лиса это ничуть не насторожило – значит, опасности нет. Он взял ее за руку и повел через зал. Ведьма заметила, что перед тремя ее однокашницами стоят две початые бутылки вина, а Марлодия опять завелась на свою любимую тему – о девственности и предрассудках. Их отделял от Кайдо столик, занятый провинциальным семейством, и на разболтавшихся барышень эти почтенные люди косились неодобрительно.

Рыжий поднял глаза от книги.

– Эй, Хантре, это госпожа Хеледика, родственница господина Тейзурга, – развязно и как будто с оттенком неприязни процедил Лис. – На нее напали, ей нужна охрана. Позаботься о ее безопасности.

– Понял. А ты кто такой?

– Не твоего ума дело.

После этой презрительной реплики демон развернулся, но вместо того, чтобы сразу направиться к выходу, остановился возле столика девушек:

– Барышни, какие же вы прелестные, натуральный розарий! А что вы там про девственность говорили? Ежели кто желает избавиться – к вашим услугам, готов оказать всяческую помощь самым наигалантнейшим образом!

До Флаченды не дошло, она тут была самая неиспорченная. Льняная ведьма Улинса опустила ресницы и жеманно протянула:

– А не находите ли, сударь, что вы произнесли вслух непристойность?

– Девственность – это тьфу! – перебила ее распалившаяся молочная ведьма. – Да кому она нужна?

– О, иногда она бывает востребована для некоторых ритуалов… Вот Хеледика не даст соврать. Вы разве не знаете, почему Хеледика ушла из своей песчаной деревни? Ее собирались принести в жертву, но она сбежала и попросила первых встречных на большой дороге, чтоб ее отымели. Те, понятное дело, не отказались, да и кто бы на их месте отказался! Потом ее догнали, но она уже не была девственницей и для жертвоприношения не годилась. Вы у нее спросите, пусть сама расскажет.

– Хеледика, это правда? – обрадованно всплеснула руками Марлодия. – Ты тоже?! Что же ты раньше молчала…

Песчаная ведьма окаменела. Когда демон заговорил, она шагнула к стулу, который уступил ей Кайдо – да так и застыла на месте.

Четверть часа назад она сочувствовала Серебряному Лису, которому не дают шанса доказать, что он изменился в лучшую сторону – но это было четверть часа назад. Сейчас она вполне понимала неизвестного мага, замуровавшего его в скальной ловушке на тысячу лет. Она бы и сама это трепло из Хиалы в скалу засадила!

Демон удалился, на прощанье куртуазно вильнув пышным лисьим хвостом. Кто-то из посетителей восторженно свистнул, кто-то зааплодировал: они решили, что хвост – часть карнавального костюма и обладатель приводит его в движение, дергая за незаметные веревочки.

– Если хотите, уйдем отсюда, – предложил Кайдо.

– Нет, незачем, – стряхнув оцепенение, Хеледика уселась за столик, ни на кого не глядя.

Если забиться в какой-нибудь угол, будет только хуже. Уж лучше брать пример с Эдмара, которому любой скандал нипочем.

Рыжий наемник устроился напротив. За мгновение перед тем рядом с ними как раз освободилось четыре стула: провинциальное семейство решительно поднялось и направилось вон, бросив недоеденные десерты. Это походило скорее на паническое бегство, чем на степенный исход отужинавших приличных людей из кондитерского заведения.

– Что случилось? – деловито осведомился Кайдо. – Кому послать мыслевесть?

– Господину Крелдону. Передайте, что на Хеледику напали в толпе, использовав пламень Анхады. И пусть принесут мой песок.

Его лицо стало сосредоточенным: он вел безмолвный разговор с главным безопасником Ложи. До чего же красивое лицо: черты изящные, точеные, при этом без всякой слащавости. А темно-карие глаза напоминают о весеннем Олосохаре в сумерках – и главное тут не цвет, а скорее те ощущения, которые появляются, когда в эти глаза смотришь.

– Коллега Крелдон отправил сюда вашу охрану. Его интересует, где и при каких обстоятельствах на вас напали.

Она вкратце рассказала. Кайдо передал информацию, после чего заметил:

– Здесь и сейчас я не улавливаю для вас угрозы. Скорее всего, вам удалось от них оторваться. А что это был за парень с хвостом? Похож на демона.

– Похож? – хмыкнула девушка.

Неспособность распознать с полной определенностью демона Хиалы – довольно странный изъян для видящего восемь из десяти.

– Мне так показалось, – неверно истолковав ее реакцию, пояснил наемник.

– Это и есть демон Хиалы. Приятель господина Эдмара, потому он и помог мне.

– Хеледика, а то, что этот, с хвостом, про тебя сказал – правда, что ли? – крикнула на весь зал Марлодия.

Она промолчала, а Кайдо негромко произнес:

– Правда или нет – не имеет значения. Важны ваши человеческие качества и поступки, а не то, с кем, где и когда вы переспали.

– Для многих это имеет первостепенное значение, – заметила Хеледика бесстрастным тоном, хотя внутри у нее снова что-то оцепенело. – Например, для людей, которые сидели за соседним столиком, а теперь ушли.

– Вы про этих? – По его лицу скользнула неприязненная гримаса. – Такие, как они, чувствуют себя в безопасности, если все вокруг живут по их правилам и никак иначе, меньшего им недостаточно. Тех, кто живет по-другому, они готовы отстреливать, отправлять в ссылку, сжигать живьем, побивать камнями или как минимум загонять в угнетенное состояние. Якобы во славу богов или из соображений нравственности, а на самом деле – ради собственного душевного комфорта.

– А что, по-вашему, имеет значение?

– Например, я слышал, что летом вы спасли свою напарницу, хотя не обязаны были ее выручать. Вот это – имеет.

Его тихий голос звучал ровно, в то же время Хеледика чувствовала, что он изо всех сил старается поддержать ее, поделиться теплом. Для песчаной ведьмы это тепло было драгоценно: что-то у нее внутри до боли скорчилось и ссохлось, давно уже, еще когда она сбежала из родной деревни, и все это время так и оставалось нетронутым, полумертвым, не отзываясь ни на сочувствие Зинты или Нинодии, ни на логические доводы Суно Орвехта или Шеро Крелдона. А теперь эта убитая часть ее души вдруг начала оживать, словно там проклюнулись и полезли к свету зеленые ростки. Ей захотелось плакать, она схватила его чашку с остатками шоколада и уткнулась туда, чтобы скрыть выступившие слезы.

– Глава свалившего отсюда почтенного семейства у себя в лавке обсчитывает покупателей, в том числе небогатых, – сменил тему Кайдо. – А его жена глумится над служанкой, и их дочкам живется, как в тюрьме. Но это не мешает им считать себя людьми высоконравственными – потому что они осуждают пороки. По мне, так они в своем роде упыри.

– Ты сейчас ворожил? – пробормотала Хеледика, не поднимая лица от чашки. – Использовал магию?

Она перешла на «ты» невольно, словно он был свой. У песчаных ведьм нет обращения на «вы».

– Нет. Обыкновенный разговор – это не ворожба.

Для нее этот разговор вовсе не был обыкновенным. Как будто в Олосохаре, в ночь созерцания, в воздухе над барханами что-то соткалось из лунного света: неясно, что это, хочется всмотреться и понять…

Но в следующий момент это зыбкое впечатление исчезло, потому что к ним за столик пристроились, хихикая и гремя стульями, три подвыпившие ведьмы, которые решили не отставать от однокашницы и тоже познакомиться с Хантре Кайдо. Двух бутылок десертного вина им для этого хватило, даже Флаченда разрумянилась и осмелела.

– Здравствуйте, мы с Хеледикой в школе вместе учились! Не возражаете, если мы к вам присоединимся?

– Вам же, наверное, вдвоем скучно!

– Хеледика, а что с тобой случилось?

– Это правда, что про тебя сказал тот парень с хвостом? Тогда нам с тобой надо держаться вместе, и мы за себя отомстим!

– Господин Хантре, а вы можете сейчас превратиться в котика? В такого утю-тю пушистенького котика! Обожаю котиков!

– Не жмись к нему, а то тебя господин Тейзург заколдует, в жабу превратит!

– Ой…

– Господин Хантре, можно вас спросить по секрету, а когда вы с господином Тейзургом, ну, сами понимаете что, кто из вас кто?

– Флаченда, ты, что ли, совсем дура – об этом у него спрашивать?

– Ой, а что, интересно же…

– Не называй ее дурой, а то еще заревет.

– Видишь – не ревет, надо ее почаще поить, тогда плакать не будет. Господин Хантре, это мы о своем, а вы нам покажите, как вы в котика превращаетесь!

– И расскажите что-нибудь про вас с господином Тейзургом!

– Да ну, не надо об этом, пойдемте лучше на танцы в «Чертоги флирии», там сегодня всю ночь играет Королевский оркестр. Господин Хантре, вы будете с нами танцевать?

– Сначала в котика, хоть на минуточку!

– И тогда я его прямо затискаю! Не бойтесь, господин Хантре, это я пошутила…

– А давайте еще вина закажем?

– И еще один тортик! Господин Хантре, какой тортик вы любите?

Рыжий наемник выглядел ошеломленным. Пусть у него на счету больше дюжины агентов Ктармы, одно дело – убивать ужасателей, и совсем не то – обороняться от компании барышень навеселе.

Хеледика тоже не знала, что делать. Призывать к порядку и скандалить она не умела, ибо зачем это олосохарской ведьме, которая приучена действовать молча? Она бы мигом заставила их заткнуться – молочная, льняная и бобовая ведьмы даже втроем не смогут дать отпор одной песчаной, но для колдовства ей нужен песок.

Впрочем, подумав об этом, она как будто уловила эхо магии… Это ощущение усилилось, с лестницы донесся топот, и в зал ворвался целый отряд подчиненных Крелдона. Мешочек с драгоценным песком они принесли, но пускать в ход чары не понадобилось: девицы, увидев магов Ложи в черных мантиях ведомства безопасности, сами умолкли, да и остальная публика притихла.

Хантре вышел из «Слойки» вместе с Хеледикой и ее охраной.

– Ужас какой-то, – растерянно шепнул он на лестнице.

– Они вообще-то неплохие девушки, только нагрузились до безобразия. Солнцеворот ведь, все празднуют… Они не со зла. Извините за эту сцену, господин Кайдо. – Она испытывала замешательство и снова перешла на «вы». – Мне еще показалось, будто вас что-то преследует, невидимое и почти незаметное.

– Знаю. Это какая-то неопасная мелочь.

У подъезда ожидал закрытый экипаж, один из магов распахнул дверцу. Старший по рангу официально поблагодарил коллегу Кайдо за содействие, после чего тот исчез в ближайшем темном переулке. Возможно, сразу же перекинулся, чтобы вернее спастись от Марлодии, Улинсы и Флаченды.

Хеледика понимала, что господин Шеро ее отругает и будет прав. Несмотря на исцеляющие песчаные чары, ступни все еще саднили. Она снова вляпалась в неприятности, и не ее заслуга, что все закончилось благополучно. С какой стороны ни погляди – радоваться нечему, и все же, сидя в покачивающейся на ухабах карете меж двух телохранителей, она испытывала странное чувство, словно этим вечером с ней произошло что-то очень хорошее.


– Сам ты неопасная мелочь, Крысиный Вор! – пробурчал смертельно оскорбленный Шнырь.

Он держался в нескольких шагах от толпы магов, которые его не видели и не чуяли. Зато ведьма почуяла и сказала рыжему ворюге, а тот, как выяснилось, уже и сам что-то заподозрил, о чем надобно донести господину.

Но сейчас Шныря распирала обида, и, выскочив следом за ними на открытую веранду «Алендийской слойки», он походя плюнул в чью-то кружку. Специально для того подпрыгнул, пробегая мимо столика, за которым устроилась компания увешанных амулетами юнцов.

Поделом тому смертному, который хлебнет этого пива: одолеет его досада и маета, и на душе у него будет тошно до тех пор, пока он не развеселится из-за какого-нибудь пустяка – это единственное лекарство от чародейной слюны гнупи.

Мысль о том, что хоть кому-то он в Новый год напакостил, послужила Шнырю утешением, когда подлый крысокрад рванул по закоулкам теперь уже на четырех лапах, и опять пришлось мчаться во весь дух, чтобы от него не отстать.


Веранду «Алендийской слойки» озаряли новогодние фонари, и дым от расставленных по углам жаровен в их сиянии окрашивался во все оттенки радуги. В детстве Дирвен верил, что эти цветные шары, символизирующие солнце, сделаны из леденцов: после праздников их отдадут тем, кто не капризничал и хорошо себя вел. Мама поддерживала в нем это заблуждение, а потом он поумнел и узнал, что они стеклянные.

Жаровни почти не грели, только дымили, но все равно несколько столиков на веранде было занято – тепло одетые посетители угощались горячим фьянгро с пряностями. А компания амулетчиков заказала пиво: их защищали от холода «Теплотворы», которые входят в зимнее снаряжение бойцов Светлейшей Ложи.

– За Солнцеворот и за Новый год!

– И за нашего Первого!

– За Первого!

Одобрительно ухмыльнувшись – приятно же, когда тебя ценят по достоинству! – Дирвен тоже потянулся за кружкой. И тут один из его артефактов предупреждающе тренькнул. Точнее, послал беззвучный импульс, сигналя о непорядке.

– Стой, парни! Стой, я сказал!

Его, как обычно, послушались.

На то, чтобы определить, какая из кружек не понравилась охранному амулету, у него ушло полторы секунды. Взяв ее под настороженными взглядами ребят, он пригляделся к пене, ничего подозрительного не увидел, но оберег подтвердил, что дело нечисто.

– Гнупи туда, что ли, наплевали? – скривился Дирвен. – Во гадство!

И выплеснул содержимое через кирпичный парапет на улицу. Снизу донесся возглас. Один из парней схватил кувшин и налил в опустевшую посудину, на этот раз никаких остерегающих сигналов не было, и амулетчики дружно осушили кружки – за Новый год и за Первого!


«Подонок ты, Дирвен, – подумала тайный агент службы благоденствия Хенгеда Кренглиц, утирая с лица пивные брызги. – Маленький, наглый, хвастливый, ничтожный подонок!»

Пострадала главным образом шляпа, на лицо и на старенькое пальто с пелериной попало меньше. Веранда, где сидели эти недоумки, находилась на первом этаже над высоким цоколем, и девушка разглядела, что пивом ее окатил не кто иной, как бывший любовничек – первый амулетчик треклятой Ложи, которого Хенгеда минувшей весной завлекла в западню и похитила. То, что его потом не устерегли, не ее вина, она свою работу выполнила аккуратно.

Эту мерзкую выходку можно было бы считать местью, но Дирвен, никаких сомнений, Хенгеду не узнал. Если б узнал, кинулся бы задерживать овдейскую шпионку, поднял бы тревогу. Нет, угробище просто-напросто выплеснуло свое пойло через ограждение веранды, не подумав о том, что может облить кого-то из прохожих. Поступок вполне в духе этого свиненка.

Она зашагала дальше. Домой, хотя вначале собиралась обойти еще несколько заведений. Спасибо Дирвену, от нее теперь разит пивом, как от подвыпившей разбитной девицы, а по легенде она барышня из разорившегося, но приличного семейства. Приехала из провинции в Аленду, чтобы ухаживать за престарелым дядей (ушедшим на покой интендантом, которого овдейская разведка в свое время поймала на незаконных сделках).

Деловитая миловидная провинциалочка Райченда Шумонг скупала по ресторанам и у прислуги из богатых домов использованную заварку дорогих сортов чая, которую потом сушила и продавала хозяину лавки «Бакалейные чудеса». Пресловутые чудеса в том и заключались, что стесненный в средствах гурман мог приобрести «самый лучший чай из вторых рук» или «отменнейшие изысканные пряности», которые уже побывали в супе.

Этот скромный промысел позволял ей всюду бывать, собирать информацию, завязывать разнообразные знакомства. Пока улова было негусто: улыбчивый, словно лакированная куколка, сиянский торговец, втайне финансирующий одну из фракций Ложи, и стареющий придворный интриган, еще до Хенгеды спутавшийся сразу с тремя иностранными разведками – аснагисской, сиянской и нангерской. Она рассчитывала с их помощью добраться до более интересных фигур, и хвала всем богам, что в этот раз ей не придется иметь дело с Дирвеном!

Черты лица Хенгеде слегка изменили с помощью чар, которые обновлял раз в три-четыре дня маг-резидент, вдобавок свои светло-русые волосы она выкрасила в темный каштановый. Уже не ветреная девица Тамрила, с которой «случайно» познакомился на улице Дирвен – совсем другая барышня, строже и старше. Ей было не восемнадцать, как она тогда наврала этому поросенку, а двадцать четыре.

С ностальгической грустью думая о том, насколько же приятней было бы встретить Новый год в родной Овдабе – но служба есть служба, Хенгеда Кренглиц была потомственной амулетчицей-службисткой, чем тихо гордилась, – она вышла из переулка на площадь Стихотворцев.

Площадь эта находилась возле Театра Чтецов – небольшого белого здания, убранного по случаю праздника голубыми и зелеными фонарями. Они висели на торчащих из стены крюках, и ветви заснеженного кустарника в их свете искрились россыпями изумрудов и сапфиров. Сбоку была прислонена забытая лестница. На фоне этой декорации перед собравшейся публикой выступал жонглер – рослый парень в звериной маске и серебристом парике, с великолепным пушистым хвостом, на который, верно, ушло не меньше дюжины ценных шкурок. Этот хвост у него еще и шевелился, что имело не меньший успех у зрителей, чем мастерство, с которым парень жонглировал яблоками, ножами и чашками.

– Люди добрые, подайте на пропитание в новогоднюю ночь, кому сколько не жалко! Угостите от щедрот бедного артиста!

– Ты, бедный артист, верни в заведение, чего спер! – надрывался, перебивая, тщедушного вида мужчина, у которого под распахнутым зимним кафтаном белел фартук. – Сколько посуды унес, мерзавец! Чего смеетесь? Я с ним не в доле, он все это из нашей чайной уволок, а меня хозяин послал догонять!

– Ну, так будешь в доле, я с тобой поделюсь!

– Отдавай, кому говорю, посуду!

Люди веселились, одобрительно ухмылялись и кидали «от щедрот» в поставленную на снег шляпу, а Хенгеду пробрал знобящий холодок. Амулеты предупредили ее о присутствии магии, и не поймешь, как истолковать их сигналы: то ли волшебство пустяковое, слабенькое – то ли еще какое мощное, но умело замаскированное.

Она ускорила шаг, чтобы поскорее миновать площадь Стихотворцев. Что-то в безобидном на первый взгляд представлении ее напугало. Потом можно будет припомнить все подробности и разобраться, в чем дело, а сейчас – прочь отсюда.


О таких, как этот господин, в давние времена говорили: «Он из тех, кто превыше всех небожителей почитает воровского бога Ланки».

Благообразный, упитанный, вальяжный, ухоженная темная бородка лоснится от ароматических масел. Глаза приветливые, с этакой добродушной хитринкой и сквозящим за ней расчетливым холодком. Одет богато, но неброско: видно, что больше ценит комфорт, чем показуху. Ловкие холеные пальцы унизаны перстнями, да не простыми, а волшебными – это Куду, Вабито и Монфу определили сразу. Впрочем, гость и сам был магом и вовсе не пытался это скрыть.

– Предаетесь надеждам, молодые люди? – осведомился он по-ларвезийски, нависнув, откуда ни возьмись, над учениками Унбарха, которые понуро бдели с наветренной стороны от гнездовья крухутаков. – Кто знает, может, вам нынче и повезет, но отнюдь не здесь. Моя госпожа приглашает вас отужинать.

Они оказались на ногах еще до того, как незнакомец успел договорить. Первая мысль, мелькнувшая у каждого, – об окаянном враге, Тейзурге-полудемоне. Кто знает, какую игру он затеял на этот раз?

– Ну, ну, молодые люди, незачем так волноваться! – Визитер, похожий на сладкоречивого торговца, с которым надо держать ухо востро, замахал руками в притворном ужасе, обдав троих беглецов душным запахом пота и благовоний. – С вами желает побеседовать прекрасная дама и могущественная чародейка, не раз выручавшая из беды крухутаков. Госпожа предполагает, что у вас с ней, возможно, найдутся общие интересы. Как бы там ни было, я бы вам посоветовал не отказываться от хорошего ужина. Жареная баранина с луком и пряностями, четыре вида соуса, нежнейший отварной рис с зернами кукурузы, сладким перцем и зеленью, вино, фрукты, южные сладости, коими заслуженно славится Суринань…

У Монфу непристойно заурчало в животе, Куду сглотнул слюну, а Вабито напрямик спросил:

– Где и когда она желает нас видеть?

– Вот это мудрый подход, мой молодой друг. В Бунвате, в харчевне «Журавлиный пир», завтра вечером.

Бунватом назывался городишко, до которого от Чивьярхи день пешего пути.

Отвесив степенный полупоклон, незнакомец скрылся за горячими белесыми скалами. Проследив за ним, Вабито, Монфу и Куду увидели, как он отвязал от куста ишака, уселся на него и потрусил в ту сторону, где пролегала большая дорога.

– Ну, и что это значит? – буркнул Монфу.

– Сдается мне, пора уносить ноги, – вздохнул Куду с сожалением.

К вони пернатого народца он уже притерпелся, а жизнь тут была хоть и впроголодь, но спокойная, в отличие от прежней череды мытарств. Ему не хотелось ничего менять.

– Надо пойти на встречу, – угрюмо и в то же время с яростным напором возразил Вабито. – Если это снова тот, о ком мы подумали, нас уже выследили, скрыться не дадут. А если это что-то другое…

Не договорив, он уставился, щурясь, в сквозящую за скалами золотисто-голубую даль.


Прижатая к полу тварь напоминала рябящий мутный ручей, который пытается течь, но остается на месте. При этом она выглядела такой же вещественной, как наступившая на нее матерчатая туфля, поношенная, с загнутым носком и вышитыми цветными звездочками. Две другие гадины, которых тетушка Старый Башмак ухватила за хвосты, казались струями колышущегося серого дыма. От их волнообразных движений голова шла кругом и подкатывала тошнота, смешанная с мертвящим ужасом.

По счастью, их было только три, и тухурва исхитрилась всех поймать. Не окажись ее рядом – быть беде, гнупи не совладали бы с такой напастью.

Шнырь, Дергун и Словоплет забились в дальний угол и дрожали, хотя эта струящаяся пакость рвалась не к ним, а к рыжему ворюге-подлюге. Тот растянулся на полу с белой, как зазря прокисшие сливки, рожей. Кажись, в обмороке. А Папаша Черепах задал деру. Гадов из Нижнего мира он не видел – где ему, простому смертному, и гнупи тоже не видел – благодаря чарам господина, никому из людей их не углядеть, кроме самого господина Тейзурга да Крысиного Вора.

Папаша Черепах, которого гнупи так прозвали, потому что приехал он в сундучке и вначале был большой сонной черепахой, а потом господин превратил его в человека, испугался тетушки Старый Башмак. Как влетела в комнату маленькая проворная старушонка с черными, будто смородина, недобрыми глазами и паутинными кружевами на чепце, так он сразу признал в ней тухурву, о которой, небось, страшилок в детстве наслушался – и был таков.

– Я их долго не удержу! – сиплым от натуги голосом проскрипела Старый Башмак. – Шнырь, дуй за господином!

По ее сморщенному личику, похожему на пестровато-коричневую поганку, каплями стекал пот.

– Так он же меня лютой смертью казнит! – плаксиво отозвался из угла Шнырь. – Все же знают, что бывает с гонцом, который принес дурную весть…

– Господин умный, он никого еще не казнил за нужные вести. – Тухурва едва не упала, но все-таки не упустила ринувшуюся вперед дымную гадину, которую припечатала каблуком к паркету. – Чтоб вас, вишь ты, какая пропасть… Ты смекни, ежели принесешь дурную весть – может, и казнит, а коли вовремя позовешь на помощь – наоборот, благодарностью не обидит. Так что мчись во весь дух, одна нога здесь – другая там, каждая минуточка дорога!

И Шнырь помчался. Чтобы лишний раз не петлять по улицам, он пользовался изнаночными тропками волшебного народца, по которым человек, будь он хоть трижды могущественным магом, пройдет только с провожатым из народца, и то если правый башмак наденет на левую ногу, а левый на правую. Всякое людское строение обрастает со временем такими дорожками и потайными «карманами».

Срезая путь, Шнырь пронесся, как стрела, через множество странных для человека помещений: одни напоминали деревянные ящики или выстланные бархатом шкатулки, другие были точь-в-точь крысиные норы (тут посланец вспомнил о своей потере и горестно шмыгнул носом), третьи, куда ни глянь, сплошь в полочках, на которых громоздилась кукольного размера утварь и лежали съестные припасы. Местные обитатели шарахались с дороги, возмущались, спрашивали, чего он так спешит, один раз кинули вслед орехом.

Ему пришлось сбавить скорость, пробираясь через длинную залу, где от пола до потолка тесным скопищем колонн высились пружины (кое-где к ним были привязаны красные, голубые и желтые лоскутки – видать, для красоты), а каждый шаг отзывался клавишным треньканьем. Словно нутро гигантского рояля. Шнырь понял, что его занесло то ли в театр, то ли в жилище музыканта, но осматриваться некогда: выскочил на улицу – и прямиком к соседнему дому.

Если бы прохожие могли его увидеть, они бы решили, что прыткий гнупи в темно-зеленой курточке проходит сквозь стены: из одной вынырнул – в другую нырнул, и начертанные на стенах обереги черноголовому поганцу не препятствие!

Шнырь не то чтобы знал, где искать Тейзурга, но его вело заклинание, сплетенное господином как раз на такой случай. Гнупи не могут посылать мыслевести: ежели что, вся надежда на быстрые ноги.

Миновав изнаночную галерею, в которой и пол, и потолок, и стены были сплошь лестничные, в ступеньках – Шнырь скакал по этим ступеням, словно брошенный мячик, – он сквозь зеркально блеснувший овал ворвался вместе с брызнувшими осколками в большую нарядную комнату, где угощались и беседовали какие-то люди.

Впрочем, на тот момент, когда запыхавшийся гонец вкатился туда кубарем, они уже не беседовали, а с изумлением смотрели в его сторону. Самого Шныря никто не увидел – их внимание привлекло ни с того ни с сего взорвавшееся зеркало. Гнупи подскочил к господину и дернул за полу черной баэги с серебристо-стальным узором.

– Что это еще за эффектное появление? – Тейзург заломил бровь, одновременно поднимаясь на ноги.

Его глаза из серо-лилово-зеленых вмиг стали золотыми. Гонец втянул голову в плечи, хотя и уловил, что на него смотрят не с гневом, а скорее с тревогой. Господин ведь понимает, что просто так Шнырь за ним не прибежит.

– Беда, господин! – кое-как вымолвил посланец, дыша со свистом. – Крысиный Вор помирает! Идемте скорей, пока его твари из серых пределов Акетиса не сожрали…

– Где?!

– Дома!

Господин схватил его под мышку и шагнул в мигом выросшую перед ними туманную арку. Гнупи только и успел заметить, как шарахнулись люди, роняя стулья – и ничего удивительного, ведь Тейзург выглядел уже не человеком, а демоном с шипами и кожистыми крыльями. Шныря прижимала к чешуйчатому боку мощная когтистая лапа.

В Хиале он раньше не бывал, но сейчас было не до того, чтоб глазеть по сторонам, потому что господин сразу потребовал:

– Рассказывай, что случилось.

– Я не виноват! – первым делом оправдался соглядатай. – Это все Папаша Черепах – подбил Крысиного Вора прошвырнуться в серые пределы, чтобы разузнать про Черепахову дочку Клотобию, которая померла, и рыжий его послушал, потому что пожалел, а меня, ворюга, не пожалел, когда мою крыску присвоил…

Тейзург со злостью что-то прошипел. Шнырь не разобрал, что именно, – понял только, что гневаются не на него, и воспрянул духом:

– Вначале-то бедой и не пахло. Рыжий пришел к Черепаху поболтать, чтобы поупражняться в ихнем овдейском языке, словно школьная бестолочь. – Гнупи понимали любой людской язык и без труда на нем говорили, что позволяло им чувствовать свое превосходство над смертными, не обладающими такой способностью. – А тот давай ему про свою дочку наворачивать. Слово за слово, и кончилось тем, что Крысиный Вор без всякой увертюры нырнул в Нижний мир. Я аж обомлел и сразу сгонял за тетушкой. Как мы вместе прибежали, рыжий уже вернулся в свое человечье тело – хотя бы на то ему хватило ума, чтоб не задерживаться надолго в царстве Акетиса. Да вернулся не один, притащил на себе этих… Они похожи на змей из серого дыма, то ли сторожат там чего, то ли просто водятся. Тетушка их от него оторвала и держит, но они сколько-то успели отожрать, и ему стало худо, в беспамятстве валяется. Эта нечисть если вырвется, опять в него вцепится, а мы его даже уволочь подальше не смогли – из наших там были только я, Дергун и Словоплет, нам втроем целого человека не унести, а Черепах, который во всем виноватый, сбежал…

Договаривал Шнырь, уже сидя на мозаичном полу в коридоре господского дома. Через Хиалу они летели с такой скоростью, что в ушах свистело, то-то и добрались так быстро. Не успев перевести дух, он вскочил и кинулся за Тейзургом, вновь принявшим человеческий облик: еще не хватало пропустить, что будет дальше!

Едва господин ворвался в комнату, где разыгралась драма, тотчас что-то беззвучно сверкнуло, и все три дымные твари расплылись облачками пара. Тетушка Старый Башмак с кряхтением уселась на пол. Она вся взмокла, глаза слезились, на кончике мясистого веснушчатого носа висела капля. Даже сплетенные пауками оборки на ее чепце утратили всякое сходство с кружевами и болтались лохмотьями паутины.

– Антикварный Башмачок, я тобой доволен и непременно тебя вознагражу, – ласково обратился к ней Тейзург. – Но сначала я должен разобраться с этим мерзавцем.

– Ага, наконец-то наш господин понял, что Крысиный Вор мерзавец из мерзавцев! – обрадованно шепнул Шнырь Словоплету и Дергуну. – Мало того, что крыску не отдал, так еще вон чего притащил в господский дом! Щас ему достанется…

Между тем Хантре Кайдо начал подавать признаки жизни – должно быть, исчезновение дымных змей пошло ему на пользу. Глазища свои темные открыл, кое-как сел, привалившись к стене.

Тейзург развернулся к нему так резко, что взметнулись черные с проблесками серебристого узора полы баэги, и сперва Шнырю показалось, что вот сейчас он отвесит наемнику пинка. Шнырь даже пихнул локтем в бок Словоплета: мол, гляди, чего будет, так ему и надо за крыску! Похоже, господину очень хотелось пнуть рыжего. Однако вместо этого он протянул ему руку и произнес с театральным надрывом:

– Вставай, шаман недоделанный!

Маленький гнупи разочарованно шмыгнул носом: ну вот, опять никакого тебе торжества справедливости, хоть люди и болтают, что она иногда торжествует.

Недоделанный шаман попытался встать самостоятельно, не преуспел и лишь после этого снизошел до того, чтобы принять господскую помощь.

Шнырь на цыпочках двинулся за ними по коридору, прошмыгнул следом в кабинет и спрятался под большим дубовым столом. Наверху звякали склянки, шуршала маленькая ручная мельница, что-то булькало – господин спешно готовил зелье сложного состава, и не все запахи были Шнырю знакомы.

Потом донесся его голос:

– Пей. Это должно тебе помочь. Проверенный древний рецепт, только без жертвенной крови – опасаюсь, что такого, как ты, с нее вывернет.

– Правильно опасаешься, – слабо отозвался рыжий, который все это время сидел, бессильно откинувшись, в мягком кожаном кресле.

Шнырь невольно облизнулся: жертвенная кровь – это хорошо, это вкусно, после нее чувствуешь себя так, словно можешь хоть до небес допрыгнуть! Сам он ни разу не пробовал, но слышал рассказы тех счастливчиков, кому довелось. Какой же дурак этот Крысиный Вор, если его от нее воротит.

– Лучше? – спросил после паузы Тейзург.

– Да.

– А теперь сделай милость, объясни свои загадочные действия.

– Я хотел кое-что посмотреть в Нижнем мире.

– И что же тебя там заинтересовало?

Некоторое время они кружили около этого вопроса, словно в танце или в поножовщине: рыжий почему-то не хотел сознаваться, что отправился туда из-за Шикловена, чтобы выяснить про его дочку, а господин на самом-то деле уже знал об этом от Шныря, но делал вид, что не знает. Наконец господину надоело играть, и он выложил правду – вкрадчивым голосом, который так и сочился ядом.

– Я сам принял решение. – Крысиный Вор напрягся и почему-то начал выгораживать не себя, а Папашу Черепах. – Он ни о чем меня не просил, он ведь не в курсе, что я видящий.

Шнырь тихонько хихикнул его промашке: нате вам – за здорово живешь взял вину на себя, хотя, ежели по уму, надо все валить на Черепаха.

– Ты знаешь, мой милый, как это делают опытные шаманы? – осведомился господин все так же вкрадчиво и в то же время с оттенком тоски. – Прежде всего, у них считается хорошим тоном работать вдвоем: один отправляется в серые пределы, другой страхует. Во-вторых, возникающие по ходу дела проблемы решаются за счет клиента. Иначе говоря, если тебе не повезло и за тобой увязались морвы, ты должен был перебросить их на Шикловена. Бывает, что заказчик кого-то с собой приводит специально на такой случай, но это уже детали… И, наконец, в-третьих – самое печальное: поверь, ни один уважающий себя сонхийский шаман не полезет в серые пределы ради такой дряни, как смертница Ктармы. Хантре, извини за бестактный вопрос, но ты нынче с утра в своем уме?

– Я не спорю, что она дрянь, – угрюмо произнес Крысиный Вор, увильнув от последнего вопроса. – То, что она сделала, оправдать нельзя. Я пошел туда не ради нее, а ради него. Он ее тоже не оправдывает, но ему очень тяжело, все-таки родная дочь. Повторяю, он не знал, что я видящий. Я решил посмотреть, что с ней теперь, и заодно выяснить, что там вообще. Случай был исключительно удобный, от Шикловена к Клотобии буквально путеводная ниточка тянулась, и я просто скользнул вдоль нее к другому концу. Правда, ничего утешительного сказать ему не могу, так что лучше не буду ничего говорить. Вряд ли он понял, что произошло.

– И что ты там увидел? – заинтересовался Тейзург.

– Там сплошная муть, как будто под водой, причем вода эта вязкая, мерзостная… Напоминает затопленную помойку. Еще и гады непонятные кишат, вроде этих, которые в меня вцепились. Клотобия блуждает в этой мути, угнетенная, потерянная, в полном недоумении. Насколько я понял Шикловена, подорвалась она с год назад – и до сих пор не может понять, почему оказалась в таком месте, а не в обещанных светлых чертогах. Я мало что успел рассмотреть, на меня набросились местные пиявки, и пришлось удирать. Как, ты сказал, они называются – морвы?

– Если ты отправился гулять на помойку, не удивительно ли, что тебя там атаковала стая злобных бродячих собак? И с чего бы это, а? Маги Ложи меня считают отчасти сумасшедшим, но это они еще с тобой поближе не познакомились… О, сейчас я сварю нам кофе по моему оригинальному рецепту, я тебя таким еще не угощал. Только учти, эта прелесть категорически не предполагает твоих любимых сливок: изысканная пряная тьма в кофейной чашке. Сливки мы лучше гнупи отдадим.

Шнырь под столом довольно ухмыльнулся: всегда бы так! Уж ему сегодня вволю нальют, потому что заслужил. И вдвойне приятно, что ему сливок дадут, а Крысиному Вору – нет.

Снова зашуршала бронзовая мельница с ручкой в виде змеи, кабинет наполнился крепким ароматом жареных кофейных зерен.

– Кстати, помнишь тот наш разговор об ошейнике? Ты не изменил свое отношение к этому пикантному аксессуару? А то мне изготовили на заказ славный такой ошейничек, в самый раз для тебя…

– Иди ты со своим ошейником.

– Значит, ни в какую не согласишься его надеть? Даже если от этого будет зависеть жизнь хорошего человека?

– Это что – шантаж? – спросил Хантре отвердевшим голосом.

– Вроде того, – безмятежно отозвался Тейзург. – Но ты меня сначала выслушай.


Темная двухэтажная постройка в конце улочки издали напоминала скорее мавзолей, чем харчевню. На плоской крыше пусто, дверь закрыта.

Вывеска подтверждала, что это и есть «Журавлиный пир»: три несуразные птицы склонились над горшком, пытаясь что-то достать из него длинными клювами.

Сердце Куду пропустило удар. Он усмотрел в этом аллегорию, если не карикатуру: они втроем точно так же прикладывают тщетные усилия непонятно зачем… Что ж, назначить им встречу под такой вывеской – это была бы шутка вполне в духе Тейзурга.

Монфу тоже казался встревоженным, а Вабито с подозрением озирался, словно ждал нападения.

Еще одна странность: на улице ни души, все вокруг будто вымерло… Или здешние жители затаились? Тогда что за неведомая причина заставила их сидеть взаперти и не высовываться? Час еще не поздний, над Бунватом и окрестными рыже-бурыми холмами в зеленых пятнах виноградников цветет закат, нежный, словно чайная роза, и слепящий позолотой, словно парадные покои во дворце Унбарха, давным-давно обратившемся в пыль под пятой минувших тысячелетий.

– Не нравится мне тут, – негромко произнес Монфу. – Вы ничего не чувствуете?

– Какой-то подвох, – согласился Куду.

– Напрасно мы сюда пришли, – добавил Вабито с упреком.

Можно подумать, это не он больше всех настаивал на том, чтобы пойти на встречу!

– Магия. Неопределенная, темная, слабо уловимая. И вроде бы нечеловеческая.

По части магии Монфу был из них самый сильный. Если он что-то почуял – скорее всего оно и впрямь есть.

– Уходим? – вытолкнул из враз пересохшего горла Куду.

И тут дверь «Журавлиного пира» начала открываться с протяжным скрипом. На мгновение повеяло неживым – это отчетливо уловили все трое. Впрочем, в следующий момент это пугающее впечатление исчезло: на пороге стоял их давешний знакомец – вполне себе живой, потный, благоухающий вином, ароматическими притираниями и обещанной жареной бараниной.

– Уже пришли, молодые люди? Ну, заходите, заходите, негоже заставлять госпожу ждать…

Молча переглянувшись, они вошли. Что бы там ни было, они боевые маги, и после побега от прислужников Тейзурга им удалось частично восстановить силы.

Зал первого этажа погружен в полумрак: ставни на окнах закрыты. И никого. Жужжат мухи, кое-где на столах стоят кружки и миски с едой. Пахнет несвежим жирным варевом. Словно посетителей выгнали – или, может, те сами разбежались? – а прибирать не стали.

Наверху зал для публики побогаче. Насчет угощения – никакого обмана. Тут было и мясное жаркое, и вдоволь риса, украшенного искусно выложенными узорами из кусочков вареных овощей, и четыре темноватых серебряных соусника, и вазы с посыпанными сахарной пудрой сластями, и кувшины с вином. Куду и Монфу, в большей степени, чем Вабито, склонные к рефлексии, даже почувствовали смутный внутренний разлад: наставник Унбарх приучал их к умеренности, а здесь – этакое угождение чреву… Впрочем, это виноватое чувство мелькнуло и пропало. Уж очень есть хотелось.

Провожатый уселся за стол вместе с ними. Звали его Чавдо Мулмонг. Представившись, он глянул с непонятным ожиданием: мол, и что вы на это скажете? Но Куду, Вабито и Монфу никогда раньше о нем не слышали, а потому чинно назвали в ответ свои полные имена и приступили к трапезе.

Ощущение присутствия нежити не отпускало всех троих, но Чавдо определенно знал, в чем дело, и ничуть не волновался.

Госпожа вышла, когда они насытились. Прелестная девушка в богатом сурийском платье, расшитом жемчугом и драгоценными камнями. На голове золотой обруч, усыпанный алмазами, и покрывало из тончайшего шелка, с откинутой назад вуалью. Кожа белая, как у жительницы северных краев, волосы цвета золотистого меда заплетены в толстую косу длиной почти до пят.

У нее были холодные и умные глаза властной старухи, а голос мелодичный, чарующий, волшебный. Впрочем, то, что перед ними волшебница, и отнюдь не юная, трое гостей поняли сразу.

– Госпожа Лорма, – почтительно объявил Чавдо Мулмонг. – Царица Лорма.

Она сразу перешла к делу, как будто у нее были причины для спешки.

– Мне случалось выручать из беды крухутаков, и те из них, кому я помогла, расплачиваются со мной интересными сведениями. От одного я узнала, кто вы такие, от другого – зачем вы бродите около гнездовья, от третьего – кто послал вас с этим поручением. У меня остался в запасе еще один должник, который подскажет, где искать Наследие Заввы. У нас общие враги, почему бы нам не договориться… Я хочу, чтобы Дирвен Кориц получил эти амулеты в свое полное распоряжение, но взамен пусть поклянется богами и псами, что заберет у архимагов Ложи и отдаст мне так называемую «Морскую кровь» – ожерелье из магических кораллов.

– Мы не можем обещать вам, царица, что он поклянется, – учтиво ответил после паузы Куду. – Этот благородный юноша упрям.

– Уговорите его. Ради Наследия Заввы он пойдет на все. Это будет выгодно и ему, и мне, и вам.

Что-то постепенно менялось в ее лице, она уже не выглядела нежной девушкой, едва вступившей в пору цветения. Лилейно-белая кожа приобрела пергаментный оттенок, покрылась мелкими морщинками, губы посинели, вокруг запавших глаз проступили тени. И от нее теперь уже явственно повеяло нечеловеческим, мертвенным… Вот кто здесь нежить!

– Обождите, мне надо привести себя в порядок, – произнесла она все тем же чудесным голосом.

– Спокойно, молодые люди, все под контролем, – заверил Чавдо Мулмонг, когда златовласая царица вышла и вслед ей колыхнулась застиранная занавеска в проеме, который вел во внутренние помещения. – Сладостей пока покушайте, колобочки и сахарные ракушечки очень хороши…

Сахарные ракушечки не лезли в горло. Сквозь тонкие межкомнатные перегородки доносились негромкие звуки: возня, чье-то сдавленное мычание, всхлип – и как будто кто-то шумно втягивает в себя жидкость, долгими глотками, жадно, с хлюпаньем…

Спустя несколько минут Лорма вернулась: она опять была юна и без изъяна прекрасна. Конечно же, она уловила, что новые знакомые все поняли.

– Это была местная девица недостойного нрава, – бросила она с царственной прохладцей. – Подсыпала мужчинам в харчевнях дурманный порошок и потом обчищала их карманы, ее стоило наказать.

Прозвучало это не оправданием, а скорее так, словно Лорма сделала собеседникам одолжение: нате вам то, что хотели услышать.

Куду, Монфу и Вабито уловили в этом нечто привычное. Учитель Унбарх, когда обрушивал на кого-то свой гнев, тоже объяснял своим адептам, почему виноватых надо казнить вместе с семьями, а эту деревню разорить, а ту лавку сжечь, а принадлежащую Тейзургу Марнейю тоже сжечь дотла вместе со всеми жителями: чтобы наказать. Как им втайне поведал учитель после марнейских событий, даже самого Стража Мира следовало наказать за то, что он сделал неправильный выбор и поддержал Тейзурга. Всегда найдется, кого за что наказывать.

Привитое учителем чувство справедливости помогло им смириться с тем, что совершила Лорма, и они приступили к обсуждению плана дальнейших действий.


Метель бушевала уже почти восьмицу, замок Конгат завалило снегом. На крышах и на карнизах он лежал толстенными пластами, а на балконах – вровень с перилами. Старожилы говорили, что в последний раз такое здесь было девяносто два года тому назад в месяц Топора.

Покрытые ледяной вязью окна порой дребезжали от ударов ветра. Когда Кемурт посмотрел на окрестности с башни, открывшийся вид заставил его поежиться, оробело и с невольным восторгом. Вокруг взбаламученная белизна – то ли до горизонта, то ли до бесконечности, из облачной бездны валят хлопья. Ни Абенгарта, который в ясную погоду виднеется на западе, ни окрестных ферм и деревень за снежной круговертью не разглядеть.

Местами в этом неспокойном белом океане наблюдалось какое-то брожение: может, поземка свивалась в клубы, а может, это унавы или варфелы, которые летом прячутся в ледниках Сновидческих гор, а зимой спускаются на равнины к человеческому жилью – для них в такую погоду раздолье.

Унавы с виду похожи на людей, кожа у них как снег, волосы белые, а глаза нехорошие, словно проруби, в которых плещется стылая вода. Они просятся погреться, но если такую напасть впустишь в дом или возьмешь в сани – все заморозит и выстудит и потом с хохотом убежит. Обычно унавы одеты, как люди, это может ввести в заблуждение, но они не шьют одежду сами, а крадут с веревок или снимают со своих закоченевших жертв.

Варфелы напоминают косматых зверей, шерсть у них торчит во все стороны сосульками – да это и есть острые сосульки, изранят не хуже клыков, если такая тварь набросится. Они носятся по снежным просторам, гоняются за санями, нападают на путников, и на их ледяных иглах нередко можно увидеть замерзшую кровь.

Шаманы племен, обитающих в тундре по ту сторону Сновидческого хребта, умеют давать им отпор. У северных кочевников можно выменять амулеты, отгоняющие снежных тварей – Кем читал, что эти примитивные обереги куда эффективней, чем артефакты того же назначения, изготовленные волшебниками просвещенного мира.

Законопослушные обитатели замка переживали, что дрова закончатся раньше, чем утихнет метель, а вора мучили другие опасения. Ферклиц не дурак, наверняка рано или поздно додумается до такой проверки, которая позволит выявить слугу-подменыша. Или тайник со шкатулкой найдут и потом с помощью магии определят, кто последний держал в руках краденую вещь.

Кемурт вздрагивал, когда его окликали. Хвала богам, что Шикловен прослыл чокнутым, и все странности списывали на его душевный недуг.

– Шикловен!

Душа в пятки. Это ощущение провала и барахтанья в невидимом капкане уже стало для него привычным.

– Чего? – спросил он нарочито вялым голосом, стараясь унять волну дрожи.

– Бегом ставни наверху закрывать! Ветер крепчает, вот чего!

– Куда крепчает?

– Туда! Шевелись, телепень! – в сердцах обозвал его управляющий. – Была метель, а теперь пошел буран, с Герцогской башни черепицу сорвало да по окнам шваркнуло! Затворить все осадные ставни, начиная с верхних этажей!

На радостях, что его пока не разоблачили, Кемурт припустил по лестнице во всю прыть. Со стороны можно было подумать, что им движет служебное рвение или ужас перед разбушевавшейся стихией. Впрочем, последнее и впрямь присутствовало, но спалиться вор-засланец боялся больше.

Ветер снаружи свистел и завывал, оконные рамы содрогались, из щелей тянуло ледяным сквозняком.

– Можно подумать, к нам сюда ломится сам Дохрау со всей своей стаей! – пробормотал запыхавшийся пожилой лакей, которого Кемурт нагнал на площадке.

В этой постройке помещения верхнего этажа пустовали, дважды в восьмицу тут протирали пыль и топили камины. Украшенная богатой резьбой старинная мебель в ранних зимних сумерках выглядела строго и печально, и всякого заглянувшего сюда охватывало элегическое настроение.

Массивные внутренние ставни поворачивались тяжело, со скрипом, и запирались на железные засовы. Больше всего времени уходило на то, чтобы отодвинуть с траектории кресла и диваны, перекинуть шторы, убрать с подоконников всякую мелочь вроде подсвечников, вазочек или забытых книг.

Кемурт добрался уже до четвертой комнаты, когда вой ветра перешел в устрашающий рев, и в него вплелось свирепое басовитое рычание. Содрогнувшись, вор поспешно отпихнул с дороги стулья с высокими спинками, сдернул прикрывающую ставень гобеленовую драпировку – и тут двойной оконный переплет хрустнул, будто раздавленная вафля, обледенелые стекла со звоном разлетелись по полу.

Снаружи, в снежной кипени, мелькнула какая-то темная клякса – словно подхваченная штормом каракатица, с которой играют волны.

На мгновение парень оцепенел, а потом схватился за осадный ставень, разворачивая его на заржавелых петлях навстречу секущему из пробоин ветру. Ему залепило лицо снегом, отброшенная воздушной волной махина поволокла его назад, но Кемурт – не иначе, милостью Ланки! – вовремя успел разжать руки и упасть плашмя на пол.

Удар, треск, грохот падающей мебели… Подняв голову, он увидел, что разбитые оконные створки распахнуты настежь, а посередине засыпанной снегом комнаты лежит громадный древесный комель с разлапистым корнем и толстенным стволом в мерзлых грибах-наростах. Вот что это была за «каракатица»! Какова же сила урагана, вырвавшего и забросившего в окно пятого этажа целое дерево?..

Только сейчас Кемурт ощутил леденящую стужу. Ничего, в два счета согреемся – за работу, ставни надо поскорее закрыть! Вскочив, он поскользнулся, упал на четвереньки, в это время в оконный проем как будто плеснула снаружи белая штормовая волна, ему за шиворот и в рукава набился снег. Показалось, что наискось через комнату, от окна к камину, промчался какой-то серый клубок… Может, еще чего закинуло – ничего удивительного!

Стуча зубами, Кемурт кое-как встал и взялся за демонов ставень, готовый опять броситься на пол, если стая Дохрау примется за свои прежние игры.

– Эй, сюда! – крикнули от двери. – Тут совсем крухутакова задница – все выбило, и один Шикловен!

В комнату ввалилось еще трое слуг, один ухватился рядом с Кемуртом, двое за другой ставень – с руганью они двинулись вперед, наперекор ветру свели створки, и кто-то успел задвинуть засов раньше, чем их отшвырнуло обратно.

– Старина Шикловен, у тебя лоб в крови, – сказал дюжий помощник повара, которого тоже мобилизовали на борьбу с ураганом. – Сильно зашибло?

– Ничего, – махнул рукой Кемурт.

Он и не заметил, что его приложило до крови.

– Дерево-то какое принесло… – уважительно покачал головой другой. – За дровишками ходить не надо!

– Шевелись! – прикрикнул старший по должности. – Там еще окна того гляди повылетают!

Утихло ближе к полуночи. Всем, кто самоотверженно закрывал ставни, по распоряжению господина Ферклица налили по большой кружке пива. Вор со своим угощением устроился в закутке возле прачечной.

Главное – не расслабляться, не то сваляешь дурака. С тех пор как хозяин замка хватился пропажи, в спиртное постоянно что-то подмешивали, это Кемурт определил с помощью амулета. Не отраву, какое-то иное зелье – может, развязывающее язык, может, так или иначе усыпляющее бдительность. Наверняка с пивом тоже нечисто. Отказываться нельзя – это вызовет подозрения, но если выпьешь до дна, одни крухутаки ведают, чем это обернется для похитителя хозяйского сокровища.

Кемурт решил потихоньку слить из кружки и выбрал для этого укромное местечко, но оказалось, он тут не один – из-за поворота коридора слышались тихие голоса.

– Вон там он сидит! Туда смотри! Видишь?

– Чворков бред…

– Значит, ты тоже его видишь! Значит, мы с тобой оба рехнулись, как старина Шикловен.

– Тьфу на тебя, если мы рехнемся, как Шикловен, нам и жалованье урежут, как Шикловену!

Поставив кружку на пол, вор подошел ближе: что они там рассматривают?

– А вот и самого старину Шикловена принесло! – оглянувшись, обрадованно сообщил второму помощник повара. – Сейчас проверим, увидит он что-нибудь или нет!

– И чего нам с этого будет, какой прок? – пренебрежительно бросил конюх, грубоватый рябой парень.

– Если он увидит другое – значит, нам блазнится разное, а если тоже его – тогда, может, он и всамделе там сидит! Старина, иди сюда. Загляни в это окошко и скажи, кто-нибудь там есть?

Застекленное оконце выходило в шахту подъемника, освещенную тусклой масляной лампой, подвешенной на крюке в нише. Короб подъемника остановился этажом ниже, и сверху на нем… Кемурт моргнул, сощурился – и убедился в том, что зрение его, пожалуй, не подводит.

– Ну? – прогудел в ухо помощник повара.

– Кота вижу. Большого такого кота… И он в жилетке.

– Во, и он тоже видит! В жилетке! Стало быть, мы не спятили.

– Или оба спятили, как старина Шикловен, – проворчал конюх. – Не бывает таких больших домашних кошек. Откуда он тут взялся и почему в жилетке?

– Может, из циркового балагана? Они там дрессированные, во всяких одежках бегают, даже в панталонах. А сюда провалился через дыру наверху, в нее не то что кот – однажды кастеляншина дочка свалилась, ногу сломала и подняла крик. Тебя тогда не было. Повезло девке, что коробушка стояла наверху, невысоко было падать.

– Я не о том толкую, а откуда ж он в замке взялся? Может, это демон – вроде того, что за хозяйскими кролями приходил?

Кемурт мог бы возразить по обоим пунктам. Во-первых, приходил тот демон не за кроликами, а за украденной шкатулкой, во-вторых, кот в вязаной жилетке, угодивший в шахту подъемника, не был демоном Хиалы – это амулетчик по-быстрому определил, тоже подумав о таком варианте. Впрочем, говорят, что высшие демоны очень хорошо умеют маскироваться, их даже сильный маг не всегда распознает.

Он попятился от оконца вместе с помощником повара и конюхом, которые решили, что о странном звере нужно доложить управляющему. Мнимый старина Шикловен с ними не пошел. Завернул в пустую прачечную, вылил пиво, потом отнес кружку на кухню – по части порядка правила в замке были строгие – и отправился к себе в каморку. Он с ног валился от усталости. Скинув ботинки, натянул для тепла толстые носки из овечьей шерсти и, не раздеваясь, забрался под одеяло. Хвала богам, здесь чердачное окошко уцелело, но все равно было холодно, печка давно остыла.

Неизвестно, сколько ему удалось проспать. Когда он открыл глаза, в потемках смутно белело маленькое заледенелое окно, снаружи завывал ветер – и вдобавок что-то скреблось в дверь. Эти непонятные звуки его и разбудили.

– Эй, кто там? – хрипло осведомился Кемурт.

Ему не ответили, но принялись скрестись с удвоенной энергией. Дверь каморки запиралась изнутри на хлипкий крючок, который сейчас дергался и лязгал от усилий того, кто рвался в гости. Крючок этот запросто можно поддеть через щель хоть ножом, хоть палочкой, если бы пришли дознаватели – так бы и сделали. Это соображение успокоило вора, в первый момент напрягшегося до судорог.

Выдохнув, он нашарил рядом с изголовьем жестяную коробочку с трутом, чиркнул кресалом по кремню и зажег масляную лампу. Куда проще сделать то же самое с помощью амулета – но это один из простейших способов выдать себя со всеми потрохами.

– Кто, говорю?

Снова никакого ответа. А звук шел снизу – в дверь царапались на уровне его колен. Подумав, что кто-то из борцов с ураганом так принял на грудь от господских щедрот, что совсем лыка не вяжет и передвигается ползком, Кемурт откинул крючок, приоткрыл дверь. Какая-то тень шмыгнула мимо его ног в комнату. Растерянный вор обернулся – и увидел давешнего кота.

И правда великоват для домашнего. На ушах кисточки, как у рыси, но это не рысь. Впрочем, они же всякие бывают: лесные, болотные, камышовые, степные, горные… Ишь, глаза отсвечивают. А кроме жилетки на нем еще и ошейник, с которого свисает то ли бубенец, то ли мешочек.

– Ну, и чего ты ко мне пришел?

Гость требовательно мяукнул и тронул когтями подвеску, словно пытался ее сдернуть.

Замшевый мешочек, определил Кемурт, присев напротив. И на нем что-то написано чернилами… «От Криса».

– Так тебя прислал этот прохиндей? – Вор даже скривился от разочарования. – Я уже сколько дней жду, а он мне вместо помощи – кота-почтальона! Погоди, сейчас сниму… Только молока у меня нету, если ты рассчитывал.

Он дрожащими пальцами отвязал мешочек от ошейника. Внутри был маленький стеклянный флакон и сложенный листок бумаги.

«Мой помощник заберет тебя из замка. На спине у него карман со шнуровкой, положи туда шкатулку, после этого выпей зелье из флакона. И не забудь сказать: «Со всем, что на мне есть» – а то мало того, что оставишь улики, так еще и очнешься потом нагишом. Повторяю, шкатулку – в карман на кошачьей жилетке, на нее действие оборотного зелья не распространяется, равно как и на сам флакон с зельем. Перед этим позаботься о том, чтобы у вас был выход наружу: хоть на балкон, хоть на крышу, хоть на карниз – не имеет значения. Вас там ждут. Твой напарник будет действовать в облике. В замке ему перекидываться нельзя, мигом засекут. Не беспокойся, он полностью себя контролирует. Рекомендую тебе выпить зелье в помещении, где плинтусы целые и нет мебели, под которую можно забиться. Если в точности выполнишь мои инструкции, проблем не будет».

Когда Кемурт на второй раз перечитывал послание, написанное деловитым слогом и в то же время изысканно изящным почерком, буквы начали выцветать. Несколько секунд – и в руках чистый листок.

– Значит, ты маг-перевертыш? – шепнул он, заглянув в умные кошачьи глаза.

Кот с достоинством кивнул. На жилетке у него и впрямь был карман со шнурованным клапаном – в самый раз под размер шкатулки.

Надев стоптанные ботинки, вор взял лампу и открыл задвижку чердачного оконца. Снаружи морозная тишь, ветер полностью унялся, словно израсходовал всю свою силу во время чудовищного бурана. Но облака не разошлись, нависают сплошным ватным пологом – на лунный свет не рассчитывай.

Пока они крались по коридорам и лестницам, Кемурт ладонью прикрывал лампу, чтобы светила только под ноги, и с тревогой прислушивался. Конгат не спал. Порой доносились голоса, шаги, стук и скрип: доверенные люди господина Ферклица ищут незваного гостя, которого слуги видели в шахте подъемника. Хорошо, что он сумел оттуда выбраться… Кемурт сжимал зубы так, что один из них едва не треснул, но не позволил себе разбудить и пустить в ход амулеты. Возможно, Ферклиц именно этого и ждет от похитителя шкатулки. Амулеты – на крайняк, если придется отбиваться и драпать в открытую.

По дороге он откидывал крючки и отодвигал засовы на форточках. Кот скользил рядом, словно четвероногий призрак. Несколько раз он забегал вперед и начинал путаться в ногах, показывая, что дальше по этому пути лучше не ходить, надо повернуть, и они поворачивали.

Шкатулка лежала в тайнике, который еще Шикловен загодя приготовил, так обложенная кирпичами, что простукивай, не простукивай – глухая стена. Содрав при свете лампы кусок старых обоев и разобрав ничем не скрепленную кладку, вор запихнул добычу в вязаный карман на жилетке и зашнуровал клапан.

– Тут недалеко есть подходящая комнатушка, там только стол и два стула. Но окно под потолком, не дотянуться.

Ему было страшновато глотать зелье, так и подмывало растянуть время, однако вблизи послышались голоса. Вор подумал: если сцапают – это будет хуже Крисова колдовства, по-любому больнее, и вытащил из-за пазухи флакон. Кот смотрел на него с ожиданием.

Дверь в коридор приоткрыта, сверху таращится слепое окно. Лампу Кемурт поставил на столик, в ее тусклом свете комната напоминала погруженную в полумрак сцену в театре чтецов.

Сейчас он выпьет эту сомнительную жидкость – и что дальше? Тоже станет котом, и тогда они вдвоем рванут на свободу?

– Со всем, что на мне есть, – прошептал он, отвинтив пробку.

Не горько… Зато перед глазами поплыло, но это вскоре прошло. Когда в голове прояснилось, оказалось, что комната раздалась вширь, а стол и стулья теперь громадные, как диковинные беседки, но это еще на самое худшее. Пахло опасностью. Дорогу к двери, за которой чернела спасительная тьма коридора, загораживал хищник, изготовившийся к прыжку. Кемурт сразу понял: перед ним Тот Кто Его Съест.

Он с отчаянным боевым писком отскочил вбок, но тут хищник тоже прыгнул – и в загривок вонзились клыки.


Носиться в потемках по замку, состоящему из нескольких зданий высотой от трех до пяти этажей, энного количества хозяйственных пристроек, четырех башен и обширных подземелий – не самое отрадное занятие. Особенно после тяжелого дня, потраченного на борьбу со стихией. Особенно в поисках, чтоб его, кота.

Дело осложнялось тем, что господин Ферклиц строжайше распорядился изловить его живьем, ни в коем случае не причинив серьезных повреждений – чтобы не прогневать Северного Пса, который мол-де ему покровительствует. Кота надлежало поймать сетью и принести к его светлости «вместе со всем, что при нем будет, что бы это ни оказалось».

Одни решили, что господин, не иначе, свихнулся, но держали сие вольнодумное соображение при себе. Другие понимали, что это дела магические, для несведущего человека неясные, и кот, верно, непростой. Третьи об этих предметах не умствовали, а гадали, будет ли им за усердие поощрительная доплата к жалованью – по всему выходило, что должна быть.

Ферклиц ворожил у себя в кабинете. Впрочем, он обмолвился со вздохом, что ворожба может выявить мага в его истинном облике, а не четвероногую тварь, так что вся надежда на ловцов. Он подхватил простуду и ходил в стеганом ватном кафтане с куньим воротником, горло замотано теплым шарфом.

Незамужняя пожилая сестрица его светлости, занимающая высокий пост в Надзоре за Детским Счастьем – она приехала в Конгат погостить и застряла тут из-за метели, – уговаривала брата принять лекарство и лечь в постель. Лекарство, сбивающее жар, Ферклиц принял, а в постель не пошел.

Ловцы прочесывали замок группами по пять-шесть человек, с факелами, лампами, волшебными или масляными фонарями, а вооружены они были сетями и в придачу одеялами, потому что сетей на всех не хватило. Не слишком они надеялись на везение – тут столько местечек, куда кошачья бестия может забиться, хоть до Летнего Солнцеворота ищи! – но одной из групп повезло.

– Вот он! Глянь туда, бежит вдоль стены!

– Ага, кот… Чего-то в зубах тащит… Берем его, заходите с той стороны!

– Ты смотри, это ж он кроля несет! Хозяйский крольчатник разорил, во сволота!

– Да не кролик это у него, а крысюк… Обходи его, обходи!

Кот заметался и сшиб сиянскую напольную вазу, но крысюка не выпустил. Каким образом он прорвал сеть, для ловцов осталось загадкой – то ли сеть была такая дрянная, что сама собой расползлась, то ли какое-то колдовство. Люди всей гурьбой бросились вдогонку по коридору.

– Одеялом его! Кидай одеяло!

– У кого вторая сеть? Давай вперед, бросай!

– Гатвен, амулеты используй!

– Я использую, – пропыхтел на бегу амулетчик. – Импульсы в клочья, как ваша сеть, что это такое?!

– Магия, вот что!

Кот запрыгнул на подоконник, оттолкнул лапой неплотно прикрытые створки низкой форточки и перескочил на перила заваленного снегом балкона. Окна здесь выходили во внутренний дворик, защищенный от ветра соседними постройками, так что закрывать ставни во время бурана не было необходимости.

– А ну стой, каналья!

Лязгнули запоры, с треском порвались пожелтелые от клея бумажные полоски, окно распахнулось.

– Сеть, живо! Не то уйдет!

– Да куда ему уходить? Щас возьмем…

Беглец примостился на перилах, еле видный в ночной темени, а внизу, до половины первого этажа, белели сплошные сугробы.

– Куда он отсюда денется?

– Кидай скорее!

И тут раздалось устрашающее низкое рычание, снег закрутился вихрем, из него в мгновение ока слепился огромный, с карету величиной, белый пес. Дохнуло стужей, и люди, толкая друг друга, подались назад, а упущенный кот прыгнул прямо в снежное облако, взметнувшееся над двориком.


– А потом он и говорит с этакой неприятной рожей… – Шнырь сделал эффектную паузу и продолжил, кривляясь и передразнивая: – Я, говорит, тоже раньше в мороз в одних перчатках из дому выходил, а теперь до меня дошло, что надо поверх них вторые теплые перчатки надевать, тогда пальцы не мерзнут!

В наступившей вслед за этим тишине раздался робкий голосок чворка:

– А чего такого, если вторые перчатки? Я однажды проглотил маленькую бархатную перчатку, которая пахла духами, похожими на рассыпанные розовые лепестки, но она была только одна…

– Так это ж не кто-нибудь сказал, а Крысиный Вор! – возмущенно перебил оппонента Шнырь. – Если бы кто-то другой так говорил, тогда бы ничего, а Хватантре Коварнайдо сказал это не просто так, а в своей мерзкой злобе и подколодном лицемерии! Это он, значит, вещает, как мы все должны перчатки носить, и каждое его слово так и сочится гадючьим ядом, а если его послушаешь и станешь вторые перчатки поверх первых доверчиво надевать, тут-то он и выхватит у тебя крыску, и больше ты ее не увидишь! Понял, пузатая бестолочь?

– Понял, – растерянно пробормотал чворк, хотя было ясно, что суть до него не дошла: чворки только и умеют, что глотать оброненные людьми мелкие вещи, соображают они туго.

Обычно они заводятся в человеческом жилье сами собой, но у такого мага, как Тейзург, просто так не заведешься. Тот внезапно решил, что у него дома тоже должен быть чворк, и велел тетушке Старый Башмак подыскать подходящего – «не какое-нибудь перекормленное вместилище домашних отбросов, а милого, симпатичного чворка, не лишенного разборчивости и эстетического чутья». Тухурва, зная, как ему угодить, аж целый список составила, и вскоре приглянувшегося господину чворка водворили на новое место. У него было круглое румяное личико, пухлые ручки, будто лакированные улиточьи рожки, а за спиной желто-коричневая в зеленую полоску раковина, в которой он прятался целиком, когда смущался или чего-нибудь пугался. Наивняк, одним словом.

– Ничегошеньки ты не понял! – пренебрежительно фыркнул Шнырь. – А вы знаете о том, что по цвету волос можно судить о характере? Это я сам вывел из своего жизненного опыта! Вот ежели волосы черные, – тут он провел пятерней по жесткой щетине у себя на голове и на загривке, – это свидетельствует об отваге и находчивости, если пегие, как у тетушки тухурвы, – об уме и рассудительности, а если рыжие, как у злобного крысокрада, – о неизмеримой мерзостности натуры!

– А если разноцветные, как у господина Тейзурга? – хихикнула снаяна.

– Да, и если волосы сегодня черные, завтра синие, послезавтра фиолетово-зеленые, как у него, о чем это свидетельствует? – прошелестела вторая.

Они устроились в самом темном углу и напоминали светящиеся хрустальные статуэтки полудев-полузмей, еще и хвостами переплелись. На самом деле этот «хрусталь» в любой момент мог растечься голубовато-белесым туманом, ускользнуть сквозь пальцы. Впрочем, ускользнуть от господина им не удалось. Когда Тейзург минувшим летом добрался до обитавшей в городских катакомбах компании народца, которая по неведению покусилась на то, что принадлежало ему, оттуда никто не ушел, и эти две снаяны попали к нему в рабство вместе с тетушкой Старый Башмак и шайкой Вабро Жмура. В отличие от вольнолюбивых гнупи они об этом ничуть не жалели.

Снаяны живут по-настоящему в царстве снов и затягивают людей в сонные кошмары, чтобы через их страх кормиться жизненной силой. Что этим зыбким существам явь? И что им свобода – они даже слова такого не понимают.

До того как Тейзург стал их покровителем, эти две снаяны перебивались кое-как, поскольку смертные защищаются от их племени амулетами, зато теперь им раздолье – донимают тех, на кого укажет господин. В последнее время их регулярно посылали к тому самому графу Ваглеруму, который победил Тейзурга на дуэли. Гнупи по этому поводу вдвойне злорадствовали: и тому, что их господина вздули, и тому, что их господин кому-то изобретательно досаждает.

– О том, что обладатель этаких разнообразных волос – великий маг, – вывернулся Шнырь.

Он-то в отличие от плененной шайки Жмура сам попросился на службу к Тейзургу и не остался внакладе. Другое дело, что ему было до слез жаль крыску, и он мечтал о том дне, когда господин за что-нибудь прогневается на Хантре Кайдо. А нынче рыжего услали с поручением одного, и Шнырю выпало отдохнуть от соглядатайских трудов. Вот он и травил байки о Крысином Воре, гордый тем, что слушателей собралось почти полторы дюжины.

От господина сейчас лучше держаться подальше: когда у него глаза светятся зло и тревожно, словно две золотые монеты из окаянного клада, – это не к добру. Мудрая тетушка Старый Башмак сказала, что его не отпустит, покуда рыжий не воротится, и до тех пор всем надо сидеть тихо-тихо.

– А еще лицемерный и подлый ворюга Хватантре Коварнайдо как-то раз такое сказал… – снова завел свое Шнырь, но тут сверху донесся громовой собачий лай.

– Это Северный Пес, – определила тухурва, прислушавшись, и на ее морщинистом личике в темных пятнах веснушек расцвела улыбка. – Ишь ты, по-хорошему лает… Стало быть, не стряслось ничего такого, что может господина рассердить. Пошли, ребятушки, посмотрим!

Они всей гурьбой бросились к лестнице, а снаяны поплыли по воздуху, словно два сотканных из тумана неясных образа, только чворк отстал.

Успели в самый раз к интересному: господин самолично распахнул входную дверь. В темени за порогом снежной глыбой виднелся Дохрау – он может быть и большим, и маленьким, сейчас он был величиной с лошадь. С его косматой спины соскочил наездник – Крысиный Вор в кошачьем облике. В зубах у него что-то болталось, Шнырь присмотрелся и обомлел.

– Благодарю тебя, Повелитель Вьюг и Буранов, – церемонно поклонился псу Тейзург.

Тот не удостоил мага ответом – обернулся снежным вихрем и умчался прочь прямо сквозь узорчатую кованую ограду.

– Это – мне?.. – глазам своим не веря, вымолвил Шнырь.

– Нет, Шнырь, должен тебя разочаровать, это – мне.

Господин забрал у ворюги крысу, которая выглядела полуживой, положил на сиянский ковер с хризантемами, сотворил какое-то колдовство – и вот уже вместо крысы ошалело таращит глаза Папаша Черепах, которого после той истории с морвами Тейзург услал из дома в свои южные владения.

Еще одно заклинание – и Шикловен превратился в молодого парня, худощавого, взъерошенного, остроносого.

– Крис… – прохрипел он по-овдейски, мутно глядя на мага. – Ничего себе, ты меня все-таки вытащил…

– А ты сомневался? – хмыкнул господин.

Он стянул с кота жилетку и снял ошейник, после чего маг-перевертыш тоже перекинулся в человеческий облик.

– Вы уже знакомы, но я все же представлю вас друг другу: Кемурт Хонбиц – Хантре Кайдо. Забавно, что у вас одни и те же инициалы, если поменять их местами… Сейчас я распоряжусь насчет то ли ужина, то ли завтрака, а пока – по чашке кофе? Кемурт, только не бери пример с этого извращенца Хантре, не лей в кофе сливки!

Господин светски болтал за троих, оба его собеседника нетвердо держались на ногах и выглядели совершенно измотанными.

Когда они ушли, Шнырь с горечью обратился к чворку, который только сейчас добрался до передней залы:

– Я-то думал, это он для меня крыску изловил! Люди сказывают, что у человека должна быть совесть, вот я и решил, что она появилась у ворюги, и он решил свою вину передо мной загладить, стереть нанесенную мне обиду – а вот и нет, он об этом даже не подумал. То-то и господин говорит, что никакой совести у рыжего мерзавца, иначе бы он дома ночевал, а не по чердакам прятался. Так что не верь, ежели какую брехню про людскую совесть услышишь, это сплошные сказки, не бывает ее на свете! Эх, знал бы ты, какая у меня была крыска…

Оглянувшись, он увидел, что чворк его не слушает: подобрал с ковра потерянную Кемуртом деревянную пуговицу и собирается проглотить – это же чворк, что с него возьмешь.

## Глава 4. Тропами Хиалы

Смерч примчался из далей Олосохара в послеполуденный час: что-то одного цвета с песком вьется, скользит с бархана на бархан… Вроде бы медленно, а если учесть расстояние и масштаб – с такой скоростью, что всаднику на доброй лошади не угнаться.

Столб был невелик, и небо над пустыней оставалось бледно-ясным. Значит, не предвестник наползающей из-за горизонта песчаной бури, и вначале это особой тревоги не вызвало. Забеспокоились, когда поняли, что странный вихрь движется прямиком в направлении Гуртханды.

Высотой он был всего-то в человеческий рост. На окраине города его попытался остановить патруль Светлейшей Ложи, но он промчался мимо, обдав мага и двух амулетчиков облаком колючих песчинок. Заклятья и импульсы рассеялись, не оказав никакого воздействия.

Петляя по глинобитной путанице старого сурийского города, смерч огибал препятствия, никому не причиняя вреда, хотя и сеял панику среди верблюдов, ишаков и прохожих.

Возле щербатой саманной стены, отделяющей Гуртханду от ларвезийской Генры, его встретил отряд поднятых по тревоге боевых магов. Уклонившись от стычки, песчаный вихрь помчался вдоль стены на восток и через первую же дыру переметнулся на ту сторону раньше, чем подоспели бойцы Ложи. После этого он пронесся по мощенным брусчаткой колониальным улицам и остановился на привокзальной площади, перед беленым зданием с часами на башенке.

Никто из очевидцев не уловил, в какой момент произошло превращение. Только что был смерч – а теперь вместо него стоит женщина, высокая, осанистая, в неброском одеянии и с котомкой за плечами. Распущенные серебристые волосы колышутся, затихая, словно шелковая занавесь, потревоженная порывом ветра.

Увидеть в Суринани женщину с непокрытой головой – дело почти неслыханное. А если она при этом держится невозмутимо, с царственным видом – так и знайте, что перед вами песчаная ведьма из Мадры, где они живут несколькими обособленными общинами. Если же она не пришла и не приехала, а примчалась песчаным вихрем, это значит, что она принадлежит к числу самых старых и могущественных представительниц своего племени, и с ней шутки плохи. Впрочем, сама она с кем-то шутить лишний раз тоже не станет. Слишком она для этого мудра и спокойна – словно дремлющий песок великой пустыни.

На ходу заплетая в косу длинные седые волосы, ведьма направилась мимо оторопевших людей к зданию. Ее лицо избороздили морщины, но двигалась она грациозно, будто в танце, а коса получилась толще, чем ее запястья, на которых позвякивали серебряные браслеты.

Дежурный по вокзалу маг уже получил сообщение от коллег.

– Госпожа, что вам угодно?

– Мне надо купить билет на поезд, который поедет в город Аленду.

Она говорила по-ларвезийски почти без неправильностей, но с сильным акцентом.

– По долгу службы я прошу вас представиться и сообщить, с какой целью вы направляетесь в Ларвезу.

Он взмок от мысли, что настойчивые расспросы могут ее рассердить. Теоретически он знал, на что способна зрелая песчаная ведьма, достигшая полной силы, и ему не хотелось бы ознакомиться с этим на практике.

– Я Данра, дочь Шакемы, дочери Аманры. Я хочу навестить свою внучку, которая живет в Аленде.

В резиденцию Ложи полетела мыслевесть, связной маг немедленно поставил в известность Шеро Крелдона. И вот уже дежурный по вокзалу, получив указания, со всей любезностью провожает Данру, дочь Шакемы, в комнату ожидания для высокопоставленных персон, велит принести чая и шоколада, распоряжается насчет купе в вагоне первого класса.

Крелдон предположил, что Данра решила лично разобраться, кто организовал покушение на ее внучку. Что ж, боги ей в помощь. Расследование этого пакостного дела до сих пор не сдвинулось с мертвой точки.

Допросили артистов, которые баловались с волшебными огоньками – обычная забава под Новый год – и те рассказали, что какая-то с головы до пят закутанная особа среднего роста, с женским голосом и в маске стрекозы примерно за полчаса до инцидента заплатила им за то, чтобы они устроили представление именно на этой площади. За полчаса – то есть когда Хеледика сидела в «Алендийской слойке».

Танцоры, среди которых оказалось двое студентов Магической Академии, поклялись богами и псами, что больше ничего об этом не знают, и у них были только безобидные цветные шарики-светляки, разрешенные законом. Ту «стрекозу» вряд ли удастся найти, и не исключено, что это было случайное лицо, нанятое на один раз.

Серебряный Лис, с которым переговорил коллега Эдмар, тоже не смог разузнать у себя в Хиале ничего нового. По его словам, если поручение смертного мага выполнил кто-то из демонов-князей, он постарается это скрыть, ибо для них позор подчиниться человеку. Если не князь – тем более сделает вид, что ничего не было. Иначе тот, в чьей свите он состоит, без проволочек его сожрет, как потенциального конкурента: не всякому демону под силу достать и вынести в мир людей пламень Анхады.

Никто из видящих ничего внятного сказать не смог. Даже Хантре Кайдо не преуспел – хмуро пожаловался, что ему как будто что-то мешает: «там все взбаламученное, и я не могу разглядеть, кто это был». Госпожа Данра тоже видящая. Может, хотя бы ей откроется больше?

Хеледика была в командировке на северо-востоке, в провинции Каслайна. В барьонских шахтах разгулялся волшебный народец, дошло до перебоев с поставками руды, а поскольку в состав многих пород входит подвластный песчаной ведьме кремнезем, ее отправили на помощь коллегам, усмиряющим горную нечисть. Охрану ей Крелдон удвоил и приказал не выпускать агента Змейку из поля зрения.

Госпожу Данру встретили на вокзале магички Ложи: послали женщин, рассудив, что на представительницу матриархальной общины это произведет хорошее впечатление. От гостеприимства Ложи она отказалась, остановилась в гостинице «Имбирная роза», неподалеку от резиденции, – из ее окна был виден дом по ту сторону ограды из белого кирпича, в котором жила Хеледика.

В ожидании она каждый день гуляла по городу то вместе с дамами-провожатыми, то без них, учтиво, но без обиняков сообщая, что сегодня у нее одинокая прогулка. Нанесла визит вежливости Тейзургу. Побывала в Королевском Балетном Театре, но, похоже, осталась разочарована. В свою очередь, разочаровала Шеро Крелдона, отмахнувшись от участия в расследовании покушения.

– Я об этом знаю. Это была скверная и опасная история, но это уже позади, не повторится.

– Организаторы могут додуматься до чего-нибудь другого, – проворчал Крелдон, прикладывая усилия, чтобы не показать недовольства.

Данра изящным движением взяла чашку и отпила чаю, без слов показывая, что эта тема ее не занимает. Благородно очерченное морщинистое лицо оставалось спокойным, как застывший пустынный ландшафт. Светлые глаза смотрели на главного безопасника Ложи доброжелательно и отстраненно. То ли она уже сама решила проблему и делиться информацией не хочет, то ли уловила, что злоумышленники отказались от повторных попыток, но ничего больше ей определить не удалось?

«Вот же старая ведьма!» – в сердцах выругался про себя Шеро. Впрочем, уже после того, как гостья ушла.

Зачем она приехала в Аленду, если не ради дознания? Чтобы устроить внучке выволочку? Крелдон рассудил, что это, пожалуй, тоже неплохо – пойдет агенту Змейке на пользу.


Группе Орвехта предстояло действовать совместно с людьми Тейзурга – Хантре Кайдо и неким Фингером Кемаско, молодым амулетчиком молонского, судя по имени, происхождения, который при этом молонского языка не знал и говорил по-овдейски. Впрочем, Суно объяснялся с ним без затруднений. Хантре с Кемом тоже худо-бедно друг друга понимали – оба пользовались языковыми артефактами.

– Приглядывай в оба, чтоб этот парнишка не спер там что-нибудь ценное, – посоветовал Шеро. – А то мне сдается, наш милейший союзник его затем и прислал. Это же взломщик, вор, на лбу у него написано. И надо полагать, хороший взломщик, коллега Эдмар что попало не подбирает.

Орвехт, поглядев на Фингера Кемаско, пришел к тем же выводам. Спровадить его не было возможности: осиное гнездо, которое они собирались разорить, нашел коллега Хантре, и князь Ляраны известил об этом ларвезийских коллег в рамках двустороннего сотрудничества. От условий официальной договоренности никуда не денешься, вдобавок их объединяла цель – борьба с общим противником, но в то же время они, как водится, замышляли друг друга переиграть.

Подпольная лаборатория Ктармы пряталась в старом четырехэтажном здании из потемневшего кирпича. Громоздкая вывеска над входом, побурелая, с остатками облезлой позолоты, сообщала, что здесь располагается торговый дом аснагисского клана Грювандо, обуздавшего пять своих страстей и продающего наилучшие в подлунном мире изделия из кожи. Этот торговый дом еще одиннадцать лет тому назад разорился, а вывеску не снимали, чтобы не накликать беду. Печальный длиннобородый управляющий в аснагисском колпаке и долгополом балахоне сдавал помещения внаем.

Тут обосновались два игорных заведения, лавка недорогого антиквариата, грязноватая чайная, в которой Суно не стал бы пить чай, даже если б ему за это приплатили, салон с нангерскими лечебными грязями «для приумножения дамской красоты», контора составителя исков и жалоб, мастерская чистильщика шляп и кладовая разъездного старьевщика. Вот последний-то и работал на Ктарму, хотя при этом вряд ли знал, на кого работает. Его хозяйство находилось в подвале. Хлама он натащил много и нанял сортировщиков, а что они там «сортируют» на самом деле, Орвехту и коллегам предстояло выяснить.

Его подчиненные взяли под наблюдение все три входа и окрестные переулки, а сам он вместе с наемниками Тейзурга направился к парадному крыльцу.

Суно держал за рукав бледного долговязого юнца и брюзжал под нос:

– Ну, показывай, каналья, кому проиграл мои часы! Да скажи мне хоть словечко поперек – вытяну тростью по спине!

Кайдо вошел следом за ними. С разъяренным папашей и продувшимся недорослем этот посетитель не имел ничего общего. На нем была потрепанная стеганка, тюрбан и матхава, закрывающая нижнюю часть лица. Темно-карие глаза вводили в заблуждение: обычный для сурийцев цвет радужки.

В облике ему внутрь не пробраться, все окна внизу зарешечены, а если кот величиной с дворнягу, явно дикой разновидности, попытается прошмыгнуть в дверь, это сразу привлечет внимание. Лицо он спрятал под сурийской повязкой по совету напарника. Суно уж на что не был охоч до своего пола, и то не мог не признать, что Хантре Кайдо с его наружностью в мужской компании будет выделяться так же, как Хеледика в женской.

Боевой маг держал под мышкой матерчатую сумку с оторванными лямками и озирался с видом дикаря, попавшего на светский прием.

– Куда изволите направляться, судари? – лениво поинтересовался парень, читавший книгу в углу запущенного сумрачного вестибюля с аснагисскими мозаиками, на которых были изображены в серо-фиолетовых тонах достославные деяния торгового клана Грювандо.

– Я намерен разобраться с теми, кто присвоил мои часы, проигранные вот этим несовершеннолетним негодяем в вашем притоне! – раздраженно бросил Орвехт.

– Сударь, я здешний сторож, а игорное заведение вот по этому коридору, повернете направо в боковой коридор, и там будет двустворчатая дверь с пятном от сорванной таблички, – с едва уловимым пренебрежением к обывателю-скандалисту ответствовал молодой человек, судя по виду – студент на заработках. – Есть еще другое заведение на втором этаже, но там принимают только денежные ставки. Вероятно, за часами вам не туда, – дополнил он почти с издевкой.

– Я разберусь и с теми, и с этими, и со всей вашей лавочкой, – посулил «скандалист». – Уж я со всех денежную компенсацию стребую!

– Мне надо, где покупают вещи старье, – перебил его Кайдо. – Смотри, дорогая ковша – всего двести ривлов хочу, бери дешево!

Он вытащил из сумки помятый медный ковшик с выгравированным орнаментом.

– Вот понаехали, да еще почтенных людей перебивают, – пробормотал под нос владелец уплывших часов.

– За эту дрянь и десяти ривлов не дадут, – совершенно справедливо заметил парень с усмешкой превосходства. – Его только подставлять, если потолок протекает…

– Обмануть хочешь, наживаться нечестно?!

И в следующий момент продавец высмеянного антиквариата врезал собеседнику ковшом по голове. Для его спутников это стало неожиданностью.

– Один из них, – пояснил шепотом Хантре.

Оглушенного сторожа усадили на диванчик в углу, Суно навел на него сонные чары. Задремал человек, при такой работе обычное дело.

Согласно плану здания, который они изучили, готовясь к захвату, спуск в подвал должен находиться в конце левого коридора. Ложа располагала планами всех алендийских строений, этим занималось специальное тайное градонадзорное ведомство – его сотрудники не блистали по части магии, зато отличались дотошностью и усердием.

Из глубины широкого темноватого коридора тянуло влажным паром, теплом, бодрящим острым запахом, напоминавшим о прелых водорослях и мокрой глине – там находился женский банный салон с целебными грязями. Орвехту подумалось, что хорошо бы сделать дело без лишнего шума, не подняв переполоха. Что касается игорных притонов – демоны с ними, а перепугать дам не хотелось бы. Изношенный паркет отзывался на людские шаги целой симфонией скрипов.

Видящий остановился и подал условный знак: впереди засада.

Дверца справа, на которую он указал еле заметным кивком, не бросалась в глаза. Можно пройти мимо, приняв ее за часть деревянной панели. Потайной ход или чулан?

Суно шагнул к стене, жестом велев амулетчику сделать то же самое, а Кайдо рывком распахнул подозрительную дверь и отступил в другую сторону.

Господину, который с ошеломленным и рассерженным видом высунулся из чулана, право же, повезло: маг так и не пустил в ход оглушающее заклятье. Благодаря чарам личины, узнать Орвехта этот господин не мог. Сделав знак Хантре – отбой, не наш клиент, – Суно поинтересовался:

– Что это вы здесь делаете, господин Шаклемонг? За дамами подглядываете?

– Общественный долг свой выполняю! – гневно ответил Шаклемонг Незапятнанный. – Смотрю, чем они занимаются нагишом, а то вдруг совершают втайне промеж себя противные добродетельному естеству непристойности, подавая дурной пример молодым девицам! Тогда их надобно изобличить перед обществом и публично осрамить, я бы окунал их голыми в деготь и потом гнал пинками по улице у всех на виду! А после этого их надо сжигать в железных клетках на площадях, перед тем закидав грязью, всем в назидание…

– А для себя ты хотел бы того же самого? – с неприязнью поинтересовался Хантре.

– Я живу, как светлым богам угодно, ничем себя не пятная! – Незапятнанный шипел, словно рассвирепевший гусак, избегая повышать голос, чтобы не услышали за стенкой. – Вся моя жизнь отдана служению во имя правды против кривды! Ты сначала узнай, кто перед тобой…

– Пошел отсюда, – не дослушав, рыжий схватил его за шиворот и швырнул в направлении вестибюля.

Еще и придал ускорение магическим импульсом, так что известный алендийский нравоучитель шлепнулся на пол в нескольких шагах от арки.

– Редкостная гадость, – объяснил свои действия Хантре.

– Да уж, слушать его мало удовольствия, – согласился Орвехт.

– Слушать – еще ладно, а я его чувствую. Клубок раскормленных агрессивных червей, что-то в этом роде.

– Идем.

Репликами они обменялись шепотом и двинулись дальше по коридору, к проему, за которым находилась лестничная клетка. Суно послал мыслевесть группе захвата, которая должна была ворваться в здание по его команде: боевая готовность.


Кем старался держать невозмутимую мину, хотя его изрядно выбивало из колеи то, что он почти не понимает, о чем говорят окружающие. Он учил ларвезийский с помощью языковых амулетов, но пока не сильно преуспел – правда, и времени прошло без году восьмица.

С Крисом, который оказался правителем целого княжества в Суринани, у них все осталось по-прежнему – Кемурт звал его по имени и на «ты». Тейзург сам так пожелал: мол, для разнообразия. Честно говоря, Кем вначале немного струхнул, но потом увидел, что с другим наемником, боевым магом Хантре Кайдо, они только так и общаются. Здесь главное – соблюсти меру и не зарываться. Грубить нанимателю, как Хантре, он не собирался, а в остальном подхватил общий тон.

Еще его напрягало, что он оказался в стане врагов Овдабы, но на этот счет Эдмар его успокоил: ты работаешь не на Ларвезу, а на Лярану – маленькую мирную страну, которая сама по себе, ни с кем не воюет, но вынуждена бороться с теми, кто замышляет подорвать ее экономику, уничтожив кофейные плантации.

Имя он поменял: никакого Кемурта Хонбица, чтобы у бабушки с дедушкой, которые остались в Абенгарте, не было неприятностей со службой благоденствия. Родителями Фингера Кемаско были молонский рыбак и овдейская девушка из приграничной деревни, они тайно поженились в местной часовне Кадаха, которая в последние годы стоит заброшенная. Якобы отец однажды ушел в море и не вернулся, мальчика воспитывала мать, которая прятала его от Надзора за Детским Счастьем, чтобы не конфисковали.

Фингеров можно встретить и в Молоне, и в Овдабе, фамилия Кемаско тоже существует на самом деле. Когда Тейзург жил в молонской столице Паяне, он знал сразу двух Кемаско. Один держал бакалейную лавку и покупал пряности у гильдии контрабандистов, а второй был портовым чиновником.

«Я, можно сказать, его благодетель. У этого замученного делопроизводителя была тайная проблема. Вернее, он думал, что тайная, но она была у него на лбу написана – для тех, кто умеет читать. Он стал одним из первых моих клиентов, и на полученный от него гонорар мы справили Зинте новые ботинки взамен прежних, у которых подметки отваливались, да еще на еду осталось». «Ты зарабатывал всякими полезными заклинаниями?» – поддержал разговор Кемурт. «Скорее уж чарами, – ухмыльнулся Эдмар. – Видишь, Хантре, мои знакомые в Паяне платили бешеные деньги за то, что ты мог бы получить в подарок и однажды, безусловно, получишь… Ладно, не будем дразнить диких кошек, не злись. Ну, что я такого сказал?!»

Рыжего это и впрямь разозлило – по нему сразу видно, в каком он настроении, а Кемурт так и не уловил, о чем речь. Главное, что у него появилось имя-прикрытие, которое вдобавок позволяло ему оставаться Кемом. Он сходил в храм Ланки и поблагодарил Хитроумного за то, что все так славно устроилось.

На это дело Тейзург его послал, чтобы он набрался опыта и заодно прихватил в логове врага что-нибудь стоящее. «Серебряных ложек у меня хватает, если свинтишь золоченую дверную ручку – этого я тоже не оценю. Тащи артефакты и документы, да имей в виду, что маги Ложи – те еще мародеры, они постараются тебя опередить». Все это Кемурт и сам понимал. Для него было вопросом чести вернуться из вылазки не с пустыми руками.

Лестница спускалась в темень подвала, словно в омут. Шедший впереди Кайдо внезапно исчез, и Кем замер на месте, в первый момент решив, что маг провалился в ловушку. Но нет, здесь он – глядит на своих спутников снизу вверх, круглые глаза светятся. Правильно сделал, кошачьим зрением он увидит больше, чем людским, да и споткнуться не рискует. Вора удивляло, что в человеческом облике волосы у него огненно-рыжие, а когда перекинется, шкура серого окраса, разве чуть-чуть с рыжиной.

У Орвехта зажегся на ладони волшебный фонарик. Маг Ложи держал руку таким образом, чтобы прикрыть источник света от возможных наблюдателей, только по полу скользило бледное пятно.

Подвал как подвал. Никакой особенной разницы с абенгартскими подвалами, которые Кемурт за три с лишним года своей подпольной жизни облазил в немереном количестве. Беленные известкой стены, низкий потолок, обмотанные промасленным тряпьем водопроводные трубы – кое-где к ним привязаны обереги, защищающие от течи. Золоченых дверных ручек тут не водилось.

Орвехт порой светил по сторонам, и обстановку Кем видел выхваченными из мутных потемок кусочками. Чердаки и крыши он любил, а подземелья – не очень-то: словно находишься в окаменелом нутре гигантского чудовища.

Воздух был затхлый, но к обычному подвальному запаху мышиного помета, погреба и канализационных стоков примешивалось что-то еще. Пряный дымный аромат – слабый, на пределе восприятия. Вдобавок импульсы амулетов предупреждали о присутствии магии. Не той, которая свойственна шныряющему по подвалам волшебному народцу, а какой-то непонятной.

– Я в курсе, – отозвался Орвехт, когда амулетчик шепотом сообщил об этом. – Будь начеку.

Они шли за котом. На первый раз уткнулись в тупик, и пришлось поворачивать назад: видящий чувствовал, в какой стороне находится противник, а как туда кратчайшим путем добраться – это уже другой вопрос.

Орвехт двигался бесшумно – применил для этого заклинание. Кемурт ему почти не уступал благодаря своим навыкам и амулету «Тихий шаг».

Впереди забрезжил контур двери, незнакомый аромат усилился. Сочившийся сквозь щели свет явно исходил не от масляной лампы.

Движение в темноте рядом. Вор вздрогнул и отпрянул, хорошо еще, что молча. Это был всего лишь Хантре, который перекинулся и выпрямился во весь свой человеческий рост. В следующий момент он шагнул вперед и выбил дверь магическим ударом.

Помещение оказалось длинное, с боковыми то ли нишами, то ли чуланами. Его озаряло желтым светом несколько волшебных светильников, которые называют «дворцовыми» – они похожи на вешалки для одежды, увенчанные сияющими шарами. Вдоль стен громоздился кучами товар старьевщика: тряпье, побитые молью меха, грязные подушки, шляпы, башмаки. Среди такого хлама много чего можно спрятать. Те же лампы положить на пол да закидать барахлом до следующего раза.

Посередине, на низком кованом треножнике, стояла жаровня с тлеющими углями, вокруг нее сидело трое мужчин и женщина. И они, похоже, вовсе не грелись, а плели какое-то коллективное заклятье. Был здесь еще и пятый, устроившийся отдельно, в углу.

Дальнейшее произошло очень быстро. Кем не то чтобы растерялся, а попросту не успел за сорвавшимися в галоп событиями. Его обычная тактика – незаметно подобраться, взять то, за чем пришел, и потихоньку смыться – не имела ничего общего с той катавасией, которая началась секунду спустя.

От амулетов роем посыпались импульсы, предупреждающие о магических возмущениях в ближайшем радиусе. Кемурт почти машинально выбросил «щит». Сидевшие вокруг жаровни вскочили на ноги. Два светильника взорвались и рассыпались искрами, будто праздничные «прыгучие огни», третий начал мигать, а четвертый вспыхнул так, словно вообразил себя младшим родственником солнца.

Теперь в залитом светом помещении можно было разглядеть каждую трещину на потолке, каждую пуговицу или пряжку среди хлама старьевщика. Опомнившись, Кемурт начал высматривать что-нибудь такое, что Эдмар «оценит». Оба мага вступили в бой с противником, а у него работа другая: его сюда послали не драться, а утянуть, что плохо лежит.

Он зажмурился, чтобы никаких помех, и начал искать. Это похоже на то, как будто прислушиваешься, пытаясь уловить среди множества звуков тихий шепот, или ощупываешь тканевую поверхность, нашаривая притаившиеся под ней крохотные бугорки. Не совсем так, но вроде того. Если ты не амулетчик, все равно не поймешь, потому что нет у тебя нужного чувства, а настоящему амулетчику и объяснять ничего не надо – сам знает.

Ага, есть тут артефакты! Прикрываясь «щитами», Кемурт бросился к куче хлама, в спешке раскопал ее и запихнул в потайной карман линялую шелковую сумочку-мешочек, постаравшись по мере сил «усыпить» ее содержимое. Карман будет оттопыриваться, Орвехт заметит, но не станут же обыскивать… Если что, рыжий заступится.

На стене рядом с ним хрустнула штукатурка, содержимое кучи раскидало, словно порывом ветра, но щиты амулетчика выдержали удар. Вор так и не понял, кто из вражеских магов попытался ему влепить.

Еще вон тот закуток интересен, который отсюда наискось. Там тоже «плохо лежит» что-то припрятанное. Рискнуть, перебежать туда? Времени в обрез, из недр здания уже доносится дружный топот – это мчатся на подмогу вызванные Орвехтом бойцы Ложи.

Кемурт все-таки решился и, мысленно воззвав к Ланки, ринулся к той нише – однако на полпути вильнул в сторону, едва не упал, оттолкнулся от пола, ссадив ладони, и с отчаянным воплем «Не трожь!» рванул с места уже в другом направлении.

За мгновение перед этим худощавый маг с растрепанной белесой шевелюрой, который сидел отдельно от остальной четверки, что-то крикнул по-ларвезийски – и это заставило всех замереть, один лишь Кем ни слова не понял. Худощавый швырнул небольшой сверток на круглый облезлый столик, который торчал из россыпи барахла, и сотворил какое-то заклятье. Вслед за этим его отбросило к дальней стене магическим ударом, но сделать свое дело он, очевидно, успел.

На столике вырос светящийся золотисто-зеленоватый конус высотой в локоть, наподобие волшебного фонаря. Внутри темнело что-то мелкое, словно начинка в прозрачном леденце.

Ланки-милостивец, Кемурт мигом сообразил, что это за «фонарь»! Эти артефакты в неактивном состоянии и впрямь напоминают леденцы, раньше он их видел только на картинках. И накрепко помнил: если такой амулет активирован – дотрагиваться до него нельзя. Даже близко не подходи, чтобы случайно не задеть.

А Хантре Кайдо, похоже, об этом не знал – он же пришлый, «маг-возвратник, которого здесь давно заждались», как отрекомендовал его Эдмар. То-то он без раздумий кинулся к столику, определенно с намерением схватить лежавший там предмет.

Не обращая внимания на остальных, вор бросился за ним – остановить, сбить с ног, пока он не успел дотронуться до этой жути. Приподнявшийся на полу белобрысый маг каркнул что-то злорадное.

У Кемурта почти не было шансов успеть. Даже не мелькнула – вспышкой чиркнула мысль, что он сейчас в последний раз видит рыжего, который с риском для себя вытащил его из Конгата, сильным и здоровым. Еще секунда – и тот станет калекой с обугленной культей вместо правой руки. И когда в следующий раз перекинется, будет не бегать на четырех лапах, а ковылять на трех.

Хвала богам, в последнюю долю этой роковой секунды вор всей своей худосочной массой врезался в Хантре, отталкивая прочь от столика… Или нет, не врезался – тот отклонился, и Кем, пролетев мимо, растянулся на куче пыльного тряпья. Что-то чиркнуло его по плечу.

В следующий момент в помещение ворвались маги Ложи. Звуки общей суматохи, топот, крики.

– Пожар!

Это он понял, хоть и по-ларвезийски.

– Без паники! – рявкнул на своих подчиненных Орвехт. – Она ушла, тушите огонь!

Тоже понял.

Барахло, на котором лежал Кем, тлело и дымилось, он с надрывом закашлялся, но все равно не смел поднять голову и поглядеть назад. Не хотелось ему видеть, что стало с Хантре. То ли от едкого вонючего дыма, то ли от нестерпимой горечи сдавило горло, на глаза навернулись слезы.

Тут его схватили за лодыжки, рывком перетащили на голый пол и давай бить – по спине, по ногам, по затылку. Ладно хоть не пинали, только чем-то хлестали. Он активировал щиты и боевые амулеты, не глядя нанес веерный удар. Судя по яростным возгласам, кого-то зацепил.

– Спокойно! – произнес знакомый голос. – Это пламя сбивали, на тебе одежда горела. Сейчас вставай сразу, не садись – у тебя ожоги.

Вот теперь он почувствовал боль: и спина, и задница, но хуже всего правое плечо – как будто раскаленную железяку прижимают.

С помощью Хантре он поднялся на ноги. То есть как – с помощью Хантре?.. Ну да, тот поддерживал его обеими руками и вообще был целехонек.

Значит, светящаяся штука оказалась не тем, о чем он подумал. Или все-таки тем самым, но рыжий вовремя понял и не дотронулся? Кем повернул голову – плечо так и дернуло болью – и увидел, что на столике ничего нет.

Свалял дурака, это можно пережить. Главное, что все в порядке.

– Уф, я-то думал, это «Пламенный конус»! – пробормотал он с облегчением.

– Это он и был, – подтвердил Суно Орвехт, надзиравший за тем, как его подчиненные вяжут неприятеля. – Тебе не повезло, освобожденная саламандра прыгнула прямо к тебе на плечо.

– Саламандра? Где?.. – Он завертел головой, забыв о боли.

– Убежала, перед этим устроив небольшой пожар, который мы уже потушили. Сиганула в жаровню. Я помог ей заклинанием переместиться оттуда в родную стихию. Кстати, о перемещениях, погоди-ка…

Маг сделал чуть заметный жест кистью, и у него в руке оказалась склянка с бартогской винтовой крышкой – достал из волшебной кладовки.

– Коллега Хантре, смажьте ему ожоги. А потом я бы предложил вам обоим поехать ко мне домой. Как вам известно, Зинта – лекарка под дланью Тавше, она окажет Фингеру наилучшую возможную помощь.

– Забери сверток из моего левого внутреннего кармана, переложи к себе, – шепнул вор, когда Орвехт отошел. – Я кое-что прихватил, Эдмару отдадим. Как все было, расскажи хоть! Ты освободил заключенную в «Пламенный конус» саламандру каким-то заклинанием?

– Не знаю. Я просто взял артефакт, который был внутри. Надо было очень быстро. Опасный артефакт, он мог убить тех, которые шли сюда на помощь. Чтобы обезвредить, его надо взять в руки.

По-овдейски рыжий говорил сносно, хотя и с неправильностями.

– И ты просто сунул туда руку и взял?! Ох… – Кем зашипел от боли, когда Хантре начал размазывать зелье по обожженной спине. – Это же невозможно!

– Все получилось возможно. Когда я это сделал, конус превратился в маленькую зеленую ящерицу, которая убежала.

– Ну да, это ж была пойманная и заклятая магами саламандра! И тебя нисколько не обожгло? Этот гад на то и рассчитывал, что никто ничего сделать не сможет!

Блеклого худощавого мага, который чем-то напоминал пшора, как раз поволокли к выходу люди Орвехта, а он все таращился на Хантре – потрясенно, словно никак не мог поверить, что его запросто переиграли.

– Ты тоже хотел остановить его заклинание?

– Я даже не понял, что он задумал, он же по-ларвезийски что-то там проорал. Я тебя хотел остановить. «Пламенный конус» спалит любого, кто туда сунется, это же все знают! Как тебе удалось не обжечься?

– Не любого, – заметил подошедший к ним Орвехт. – Изредка встречаются маги, которым стихийные сущности, в том числе саламандры, не могут причинить вреда. Насколько я понимаю, коллега Кайдо – как раз из их числа.

– Ничего себе! – восхитился Кемурт. – И тебя, значит, никакой огонь не обожжет?

– Почему же, обожжет – точно так же, как меня или тебя. Зато живой огонь саламандры ему не опасен. Он ее на плече мог бы носить, как домашнее животное.

– Тогда жаль, что так быстро убежала, – усмехнулся Хантре. – Я даже не рассмотрел.

Матхаву и тюрбан он снял, к мокрому от пота лбу прилипли рыжие пряди.

– Может, вам еще представится шанс посмотреть на саламандру. Я связался с Зинтой, она ждет нас.

К ним протиснулся один из магов Ложи, кряжистый и небритый, в обгорелой по краям мантии. Заговорил по-ларвезийски, искоса поглядывая на Кемурта. Орвехт выслушал с невозмутимым лицом, что-то ответил.

– А что такое? – осторожно поинтересовался вор, когда тот вновь присоединился к остальным, рывшимся в хламе.

– Коллега Добрехт сказал, что у тебя задатки неплохого бойца, но тебе следовало бы вначале здраво оценивать ситуацию, а потом уже пускать в ход боевые амулеты.

Кемурт промолчал. Судя по сердитому тону и резкой жестикуляции, на самом деле коллега Добрехт выразился гораздо крепче.


Пришлось дожидаться «спальной кареты» с длинным мягким диванчиком вдоль боковой стенки. Фингер Кемаско из-за ожога не мог сидеть, так что обычный экипаж не годился.

Пока ехали, Суно под звуки городского шума и хлюпающего под колесами раскисшего снега думал о том, что Ланки Хитроумный, верно, ухмыляется, глядя на них из своих воровских чертогов. А чего ж ему не ухмыляться, если Суно Орвехта как мальчишку обдурили? Можно, конечно, утешиться поговоркой, что всякий плясун хоть однажды споткнется, да не очень-то она утешает.

Досадовал он вовсе не из-за того, что ушлый парнишка Фингер и впрямь что-то спер в логове злоумышленников, а потом под шумок передал Кайдо. Сие вполне отвечало неписаным правилам магического сообщества: раз наемники Тейзурга участвовали в операции, тот вправе претендовать на некоторую часть конфиската. Делиться Ложа не станет, разве что отдаст для виду какую-нибудь дешевку, но что его люди стащили, то его законная доля.

Оплошал Суно в другом. И не сейчас, а раньше. Когда вернулся в прошлом году из командировки в Суринань, оставив там Зомара Гелберехта, погруженного в зачарованный сон внутри «Пламенного конуса». Он тогда поинтересовался, не слышал ли коллега Эдмар о каком-нибудь маге, который сможет пройти невредимым сквозь живое пламя саламандры. Уже потом, проштудировав множество старинных книг – листать их приходилось то в купе поезда, то в тряской карете, то по ночам, жертвуя сном, – он выяснил, что такой способностью обладает лишь Страж Мира да его заменщики. Коллега Тейзург, никаких сомнений, об этом знал, но утаил, жабья каналья.

Этот стервец еще и связал Орвехта условием: мол-де он всячески поспособствует его знакомству с магом, который сумеет вызволить Зомара из «Пламенного конуса», а коллега Суно взамен должен – вот прямо сейчас! – поклясться богами и псами, что никому не расскажет о неком незначительном эпизоде своей командировки.

Коллегу Суно – и где только гуляли в это время его хваленые мозги? – нелегкая дернула согласиться. Переутомление сказалось? Впрочем, кто, как не он, всегда говорил своим подчиненным, что переутомление не оправдывает разгильдяйства?

Вроде бы он из-за этой клятвы ничего не потерял. Вроде бы. Но, во-первых, в ней не было необходимости: его знакомство с так называемым Хантре Кайдо все равно бы состоялось, и произошли бы своим чередом все дальнейшее события, и наступил бы сегодняшний день. А во-вторых, на душе паскудно. Вот сидит напротив беспамятный рыжий маг, бывший Страж Сонхийский, о котором Эдмар столько рассказывал им с Зинтой – до того как нашел способ заманить его в Сонхи и околдовать, – и Орвехт, глядя на него, чувствует себя в некотором роде подлецом. Магу Светлейшей Ложи к этому ощущению не привыкать, но тем не менее…

Прошлым летом в Суринани его занесло в глухую деревушку Киншат, и там он узнал о зелье, которое добывают в местном источнике. Стоит иномирцу хлебнуть этого зелья, и тот через некоторое время позабудет свою прежнюю жизнь, привороженный к миру Сонхи. Чего Тейзург и добивался – причем не столько второго, сколько первого.

У парня в другом мире жена и дети, а его убедили, что он одинокий бродяга-наемник. Если бы кто-нибудь выкинул такую штуку, чтобы разлучить Суно с Зинтой, он бы за это дорого поплатился.

«Ты уж прости, коллега, – с тяжестью на душе подумал Орвехт, глядя в тусклое оконце кареты, за которым ползли мимо дома и фонарные столбы в пасмурно-снежной зыби. – Я знаю твое настоящее имя, но я его тебе не скажу».


Зинта успела приготовить нужную мазь до того, как они приехали. Хорошо, что все ингредиенты у нее были. До сих пор ей не доводилось лечить ожоги, причиненные саламандрами, и кроме желания помочь ее разбирало естественное для лекаря любопытство.

Как утверждалось в трактатах, вылечить такие ожоги при всей их тяжести легче, нежели какие-нибудь другие, и осложнений после них не бывает, поскольку чистейшее пламя саламандры выжигает дотла все вредоносное.

Когда от Суно пришла мыслевесть, что он привезет пациента и с ними будет Хантре Кайдо, у Зинты сидела Нинодия Булонг, и лекарка ее ругала на чем свет стоит.

Отставная шпионка жила в резиденции Ложи и два-три раза в восьмицу выбиралась в город. Как она по секрету сообщила Зинте, ее сопровождают тайные шпики из студентов Магической Академии: ей охрана, а им практика. Сама попросила об этом старого дружка Шеро, потому что невмоготу ей ковылять каждый день по одним и тем же дорожкам за белой оградой, она всю жизнь была вольной птахой.

Ругала ее Зинта за дело: еще бы не было отеков, если жрать каждый день сластей без меры да запивать их десертным вином, а то и полынной настойкой! Зложительство это бессовестное, так недолго и ребенка угробить, и собственное здоровье вконец загубить. Нинодия соглашалась и обещала, что больше не будет, – уже в который раз обещала. И как прикажете с этим бороться?

В Молоне лекарка собрала бы живущих по соседству женщин, они бы всей толпой пошли к нерадивой будущей матери и по-доброжительски ее пристыдили. И потом бы рьяно за ней присматривали, за кем-нибудь присматривать – это в Молоне любят. А в Ларвезе нравы не те. Однажды Зинта попросила Табинсу потолковать с Нинодией, но когда через полчаса вернулась, дамы угощались горячим шоколадом, сплетничали и за этим делом умяли полкоробки сахарного печенья.

Может, если бы с ней Суно поговорил… Нет уж. Зинта в такие моменты чувствовала себя последней зложительницей и индивидуалисткой, однако не собиралась сообщать ему, что Нинодия ждет ребенка от него.

Похоже, все-таки подвернулся случай ее вразумить: Хантре Кайдо – видящий восемь из десяти, уж его-то она послушает!

Удержать Нинодию в гостях труда не составило. Пока Зинта, призвав силу Тавше, лечила обожженного парня, Суно в соседней комнате беседовал с Хантре: договорились, что тот поможет расколдовать Зомара Гелберехта, который спит внутри «Пламенного конуса». Для этого нужно будет отправиться в мадрийский город Гунханду, а у Хантре на ближайшее время дела в Аленде, но до конца зимы наверняка получится. Экс-шпионка тем временем листала в гостиной модный журнал, дожидаясь, когда ее познакомят с рыжим магом-перевертышем, о котором в столице столько разговоров.

– А вы еще красивей, чем мне рассказывали, господин Кайдо! Вы не сочтете за назойливость, если я вас, как видящего, кое о чем спрошу?

Хитрый план Зинты удался. Нинодия, с жадностью глядя на собеседника, поинтересовалась, вернется ли к ней в новом рождении ее дочка Талинса, которая умерла в двухлетнем возрасте. Хантре после секундной заминки ответил отрицательно: не вернется, у той сущности сейчас другая жизнь. Вопрошающая расстроилась, промокнула глаза кружевным платочком и справилась, чего ей нужно остерегаться.

Ага, то-то же!

– Холода, – внезапно посерьезнев и даже слегка побледнев, сказал Хантре. – Вам грозит опасность замерзнуть насмерть. Это будет развилка, но больше ничего разглядеть не могу. Куда бы вы ни пошли, одевайтесь теплее.

– Что меня может спасти? – Плясунья знала, как надлежит задавать вопросы видящим.

– Теплая одежда. Не выходите из дома без шубы или мехового манто.

– Уф, спасибо! Уж я приму к сведению ваш совет, не сомневайтесь… А выпить в обед наперсточек сладкого винца и хоть по одной конфетке в день – с этого мне худа не будет?

От такого наглого вранья – «по одной», как же! – лекарка возмущенно поперхнулась.

– Не стоит. Вам это в ближайшие несколько месяцев не полезно, госпожа Зинта подтвердит.

Его голос звучал невесело, а в глазах сквозило такое выражение, словно ему только что шепнули на ухо что-то страшное и сейчас он прикладывает усилия, чтобы отойти от этого, но пока не отошел.

Зинта утащила его в другую комнату – под предлогом, что ей тоже надо по своим женским делам посоветоваться, – и там тихонько спросила:

– В чем дело? Я же, глядя на вас, понимаю… Она все-таки совсем замерзнет?

– Не обязательно. Там развилка. В одном варианте она лежит в снегу, легко одетая, – тогда замерзнет, в другом тоже в снегу, но закутанная в меха, тогда останется жива. Со вторым вариантом как-то слабо и непонятно, там еще накладывается чья-то другая перекрестная развилка, но есть некоторая вероятность, что он перевесит. Я еще немного дальше заглянул…

Он умолк. В окно сочились ранние синевато-серые сумерки, и поди разбери в таком полусвете, побледнел рыжий еще больше или нет.

– Что там было? – требовательно прошептала Зинта. – Что-то плохое? Можете мне сказать, я лекарка.

– Большая, роскошно обставленная комната, за аркой виднелся дворик с фонтаном и розами. Там была Нинодия и две смуглые черноволосые девушки. Как будто служанки, они вели себя с ней приветливо и уважительно. И еще там стояла детская колыбель. Нинодия из нее достала… – он запнулся, – какого-то маленького зверька – вроде бы щенка, серенького такого, с острой мордочкой. Похоже, довольно высока вероятность, что ребенка она все-таки потеряет, и это повлияет на ее рассудок.

– Но ведь щенок мог забраться в колыбель, пока ребенок был в другом месте…

– Да, но Нинодия носила его на руках, баюкала и называла своей самой лучшей на свете доченькой. Я попытался увидеть, как ей этого избежать, но там получается своего рода петля: вероятность с этим эпизодом не осуществится, если госпожа Булонг умрет в сугробе. Мои прогнозы – восемь из десяти. Остается два из десяти, что ничего этого не случится, а будет что-то другое. Эдмар рассказывал, что, когда мы с ним встречались раньше, я однажды предсказал, что он скоро погибнет и мы больше не увидимся, а потом оказалось, что я наполовину ошибся. Я этого не помню, но, может, и правда так было. Хорошо бы я и здесь ошибался…

В гостиную они вернулись в похоронном настроении. Хантре с Фингером вскоре засобирались и уехали, потом и Нинодия отправилась восвояси. Зинта, отговорившись усталостью, закрылась у себя в комнате и сначала всплакнула, потом эгоистично порадовалась тому, что ей видящий ничего плохого не напророчил. А потом решила, что, как бы там ни было, она должна заниматься своим делом – это ее скромный способ повлиять на вероятности, чтобы те развивались в хорошую сторону.


«Шайвелат» выглядела несерьезно и самую малость страшновато: выточенная из темного дерева куколка с бельмами навыкате. Ее глаза – пара крохотных белых шариков – были сделаны из олосохарского жемчуга, который созревает в наростах на шкурах пустынных рептилий. Дирвен высмотрел этот амулет в лавке на Кирпичном рынке.

Куколка предупреждала о том, что Глодия рядом, а то Щука взяла в привычку за ним шпионить. Что она рассчитывала подглядеть, одни крухутаки знают, а скажешь ей, застукав, что любопытной гусыне нос прищемили – только фыркает и ухмыляется. Дирвена это раздражало, тем более что играть в прятки она умела. Ха, зато теперь у него преимущество! Жаль, что на Щуку-мамашу и младшую сестру Глодии Салинсу «Шайвелат» не реагирует: она сообщает своему хозяину лишь о тех женщинах, с которыми он хоть однажды переспал.

У них вся семейка до жути любопытная. Правда, Глодия оказалась не такой кошмарной женой, как он вначале думал. Ну, вернее, не во всем кошмарной, обнаружилось у нее одно неожиданное достоинство, поэтому дома он все-таки появлялся.

Щука его хотела. По-настоящему хотела, а не лицемерила, как те шлюхи, которые притворялись, отрабатывая гонорар, а после болтали о Дирвене всякие гадости. Глодия, кто бы мог подумать, оказалась страстная и ого-го какая темпераментная! И вовсе это неправда, что он не способен доставить женщине удовольствие. Еще как способен, ей же нравится! Эх, была бы она красивой… Но чего нет, того нет. Зато ночи с визжащей и задыхающейся, ошалевшей от вожделения Щукой придавали ему уверенности в себе: как будто он обрел что-то важное, чего раньше у него не было. Постоянно терпеть ее рядом – лучше повеситься, но навещать время от времени в самый раз.

Иногда «Шайвелат» поднимала ложную тревогу, обычно это случалось вблизи дорогих борделей, которые обслуживали Ложу, или когда проезжал мимо экипаж с продажной дамочкой. До него не сразу дошло, в чем дело. Вначале думал, что Глодия совсем сдурела и выслеживает его, даже когда он в городе на заданиях, а потом понял, что амулет срабатывает из-за присутствия какой-нибудь знакомой ему крали. Полезная оказалась штучка.

Выйдя из ресторана «Морской шоколад», он уловил предупреждающий импульс и фыркнул. Ну, что у него может быть общего с этой девицей в порыжело-черном пальтишке и поношенном капоре? Пожалуй, хорошенькая, но выражение лица наводит на мысли о пересушенных сухарях. О таких говорят: опрятная бедность. На локте у нее висела корзинка, словно у уличной торговки или отправившейся за покупками прислуги.

Она повернула к черному ходу ресторана, а Дирвен снова фыркнул: «Шайвелат» считает, что он с ней переспал. Да он ее в первый раз видит! Хотя… Когда это артефакты его обманывали – его, Дирвена Корица, повелителя амулетов?

Одна из «Заповедей амулетчика» гласит: «Если глаза видят одно, а твои амулеты подсказывают другое – доверяй амулетам, а не глазам».

Значит, он эту Засушенную Печеньку и правда когда-то поимел. Может, ее из борделя выгнали – например, за то, что клиентам угодить не умела? Ничего удивительного…

Дирвен решил еще раз на нее глянуть, когда пойдет обратно. Повадками напоминает разносчицу – долго ждать не придется.

И спешить некуда. Перед тем как пообедать в ресторане, он зачистил особняк одного придворного вельможи от наводящих порчу артефактов и нового задания пока не получил. Когда еще выпадет случай прошвырнуться по городу без сопровождения и чтобы никто не пялился: сам-то ты знаешь о своем могуществе, а прохожим невдомек. Лояльный к Ложе придворный завернул против своих недругов встречную интригу и попросил, чтобы амулетчика к нему прислали инкогнито: пусть враги останутся в неведении. Внешность Дирвена изменили с помощью чар, и у него в запасе еще около двух часов этого маскарада. Вот он и погуляет, если опять куда-нибудь не пошлют.

Девушка и впрямь спустя четверть часа вышла на улицу. Обогнув парня перед дверью «Морского шоколада», бросила искоса быстрый взгляд – скорее испытующий, чем кокетливый. Дирвен исхитрился заглянуть к ней в корзину: там лежали набухшие матерчатые мешочки, с виду влажные, кое-где к ним пристали чаинки, и пахнуло оттуда чайной заваркой.

Нацепив на лицо выражение фланирующего бездельника, он направился следом за ней. Знакомые глаза. И в ее движениях, во всей повадке сквозило что-то знакомое. Может, кто из Ложи? Под личиной, как и он сам… Попробовал осторожно, не обнаруживая себя, проверить ее на магию – и сразу почувствовал амулеты. Не меньше дюжины, в том числе боевые.

Дирвен про себя потрясенно выругался. Хенгеда, вот кто это! Ну, точно ведь Хенгеда! Опять эта гадина здесь… Уж теперь он отыграется. Проследит за ней, пошлет мыслевесть в Ложу, и подлую дрянь арестуют.

Он ухмыльнулся, но тут же спохватился, приотстал и скорчил рассеянную мину. А то, если шлепать по снежной слякоти по пятам за барышней, злорадно ухмыляясь, какие-нибудь придурки могут подумать, что у него на уме недоброе, хотя на самом деле он шпионку ловит.

Хенгеда, как последняя нищебродка, покупала в заведениях использованную чайную заварку. Небось еще и торговалась за каждый грош. Дирвен целый час за ней таскался, прячась возле очередного ресторанчика за углом или за тумбой с театральными афишами и всякими тупыми объявлениями: «Рисую благородные портреты с любыми драгоценностями по желанию заказчика», «Ищу великодушного покровителя для оплаты долгов и съемной квартиры», «Даю уроки пения недорого», «Продам настоящее чучело сойгруна».

Он уж думал, что придется брать ее на улице, ничего толком не разведав, но шпионка с потяжелевшей корзиной наконец-то завернула не в чайную и не в ресторан, а в старый трехэтажный дом с лепными лебедями на фасаде. Гравированная табличка сообщала, что здесь находится школа-пансион для девочек, а на выставленной в окне первого этажа картонке было написано, что здание продается. Явка у них тут, что ли?

Хенгеда отперла дверь ключом. Дирвен, немного выждав, проник в здание с помощью амулета-отмычки. Кровь бурлила от мстительного азарта, но он был начеку: что бы ни произошло дальше, отправить мыслевесть дежурному он успеет.

Внутри не оказалось ни школы, ни девочек. Та умиротворенная тишина, какая бывает лишь в отсутствие людей. И странновато, как на картинке в детской книжке, где среди множества обычных деталей обстановки нарисовано что-нибудь чудное, вроде подсвечника на куриной лапе или чайника на колесиках, и ты должен эти неправильности найти.

Прежние обитатели съехали, оставив после себя кое-что из старой мебели, засохшие леденцы – красные, зеленые, желтые горошины на запыленных подоконниках, ветхий клавишный инструмент в углу коридора (наверное, вконец расстроенный, раз его бросили), чернильные кляксы на обоях, почти истаявшие запахи. Все это несерьезное, неопасное…

Бредущий по коридору Дирвен очнулся, когда у него засвербело – то ли ссадина с присохшей болячкой, то ли заноза… Амулет!

Что-то пробует на него воздействовать и уже почти одолело, но амулет отреагировал и послал предупреждающий импульс. А времени прошло всего ничего, считаные секунды.

Его снова начало словно куда-то затягивать – и вновь рывком выдернуло. Он ошалело завертел головой, как будто задремал в поезде или в карете, но от толчка проснулся. Заодно понял, где тут спрятана «куриная лапа». Ну, не может в детском пансионе валяться столько недоеденных сладостей! Их бы оприходовали, желающие всегда найдутся, или взрослая прислуга собрала бы да выкинула. А здесь они на каждом подоконнике: в свете пасмурного дня огоньками в пыли горели красные, желтые, зеленые прозрачные бусины. Никакие это не леденцы.

Опять чуть не впал в бездумное оцепенение. Спасибо, амулет не позволил. На эту цветную пакость смотреть нельзя.

Зажмурившись – сразу полегчало, – Дирвен послал дежурному связному мыслевесть: «Улица Мяты, дом номер восемь, закрытый пансион. Тут магия, действует на меня и на амулеты, оглушает, бусины из цветного стекла, я пока не взял их под контроль…»

Не зря торопился, закончить сообщение ему не дали. Но за секунду до тяжелого ватного удара от дежурного мага пришел ответ: «Какого чворка ты там…» – это означало, что послание принято.

Очнулся он от гадостного привкуса во рту и неудобства во всем теле. Привязали к стулу, как последнего придурка. Еще и кляп. Вдобавок холодно: раздели догола, даже ботинки, гады, забрали. Небось, утащили все его имущество в какую-нибудь дальнюю комнату, чтоб он не смог мысленно дотянуться до своих амулетов. Когда нет времени на обыск, обычно так и поступают.

Кроме Хенгеды, которая поглядывала на него с трудноопределимым выражением – похоже, радость по поводу пленения лучшего амулетчика Светлейшей Ложи смешивалась с досадой оттого, что вот опять ей так или иначе общаться с Дирвеном, – в комнате находилось двое мужчин. Один чернявый, с глубоко посаженными глазами и выступающим подбородком, похож на сурийца, но одет по-ларвезийски. Второй по-мышиному неказистый, в очках с коричневыми стеклами и неряшливом домашнем кафтане – не иначе, живет он здесь. Грязный ворот расстегнут, и видно, что на шее у него незатейливые бусы красного стекла.

Вспомнив о «леденцах» в коридоре, Дирвен свел вместе то и другое. Вот оно что… Если среди магов и амулетчиков женщин меньше, чем мужчин, – примерно треть от общей численности, то ведьмы почти сплошь женщины. Ведьмаки большая редкость. Похоже, этот задрипанный стекольщик черпает силу из цветных стекляшек и через них же наводит чары.

Главное – продержаться до прихода своих. Адрес он сказал, и сюда пошлют летучий отряд.

Стекольщик и чернявый энергично препирались: первый второму что-то продавал. Когда Хенгеда попыталась встрять, от нее отмахнулись. Непонятно, она вместе с кем-то из них или третья сторона. Хорошо бы торг затянулся…

Нет, уже поладили. Стекольщик достал из оттопыривающегося кармана небольшой предмет, завернутый в замызганную тряпку, – то ли книгу, то ли коробку. Хенгеда метнула недобрый взгляд на Дирвена. И тут их что-то насторожило, а потом шпионка бросилась к пленнику и приставила к его горлу нож, заняв позицию позади стула. Вот гадство, он теперь заложник! Испугался не сильно: просто не верил, что его не выручат, у Ложи все преимущества, но какая его ждет головомойка…

В следующий момент оказалось, что рано воспрянул духом: когда дверь соскочила с петель, вместо бойцов Ложи в проеме нарисовалась Самая Главная Сволочь.

Без амулетов Дирвен не мог отслеживать магию и оценивал накал схватки лишь по тому, что видно невооруженным глазом: на лепном карнизе появились трещины, с потолка посыпалась штукатурка, бахромчатые края несвежей скатерти взметнулись, точно стоявший в углу стол собирался взлететь. Стекольщика шибануло о дальнюю стенку, а чернявый упал и проехался на животе.

– Отдайте мне книгу, господа, – произнес Тейзург в наступившей затем тишине. – Мало того, что вы, сударыня, убили моих гнупи, чтобы ее присвоить, вы еще и страдаете чудовищным отсутствием вкуса. Тухурва по сравнению с вами просто салонная прелестница, у нее хотя бы чувство стиля есть… Кстати, она выжила, притворившись мертвой, и проследила за вами. А Надоеда, Дергун и Сумасброд погибли, мне будет их не хватать.

Дирвен вначале решил, что это он Хенгеде наговорил гадостей – жаль, ее рожи не видно! – но в ответ на эти речи неожиданно окрысился Стекольщик:

– Я тебе не сударыня, болтливый актеришка! Называй меня сударем! Ваше мужское племя я презираю, а книга не твоя, ты сам хотел ее украсть!

– Не украсть, а принять в хорошие руки. Этот букинистический раритет разменял не одно столетие и нуждается в особых условиях хранения, которые вы вряд ли сможете обеспечить. Но до чего же это парадоксально и, пожалуй, грустно – рабски подражать тем, кого презираешь и отвергаешь, вы, сударыня, не находите?

Невзрачная Стекольщица, оказавшаяся все-таки не ведьмаком, а ведьмой, не нашлась, что на это сказать. Между тем чернявый с букинистическим раритетом за пазухой приподнялся – с таким выражением лица, точно сейчас швырнет или нож, или заклятье. Скорее второе, ножа у него не было.

Эдмар его опередил. Из носа и изо рта у покупателя хлынула кровь, через несколько секунд тот затих, уткнувшись лицом в алую лужу. Победитель подошел к нему, пинком перевернул тело и вытащил запачканный кровью сверток, который тут же исчез – видимо, отправился в волшебную кладовку Самой Сволочной в Сонхи Сволочи.

Между тем мужеподобная ведьма бочком подобралась к висевшей на стене вышивке с беседкой среди цветов, сорвала ее и скрылась за спрятанной там дверцей.

– Она сбежит, – усмехнулся Эдмар, повернувшись к Дирвену и Хенгеде, которая все это время простояла истуканом позади стула с пленником. – Потайная лестница в подвал, оттуда можно выбраться в катакомбы. Путь заклятый, вы там вряд ли пройдете, даже при условии, что я позволю вам разбудить амулеты. Ах, пардон, я же забыл снять с вас чары…

Звякнул на полу нож – Хенгеда все это время сжимала его в оцепеневших под действием колдовства пальцах, а сейчас он выпал.

– Присядьте. – Маг шагнул мимо стула с привязанным амулетчиком, подхватил девушку под локоть и усадил на другой стул. – Хочу вам кое-что предложить и надеюсь, что вы не скажете «нет». Наш герой успел вызвать подмогу, скоро здесь будут маги Ложи, так что пора уходить, но перед этим… Не хотите красиво отомстить Дирвену?

– Как? – вымученно поинтересовалась шпионка.

Склонившись к ней, точно любезничающий кавалер в бальной зале, Тейзург что-то шепнул ей на ушко.

– Вы… – Она возмущенно распахнула глаза и как будто задохнулась.

– Вам не скрыться, они возьмут ваш след. Впрочем, я вас тут не оставлю, это было бы некуртуазно. Но вы ведь не хотите стать моей должницей? Если между нами ничего не произойдет и я окажу вам услугу, вы будете обязаны своему врагу, а вы для этого слишком горды, не правда ли? Но при другом варианте это будет естественная с моей стороны любезность по отношению к даме, с которой я приятно провел время, тогда это не обременит вас никакими обязательствами. Решайте… И подумайте о том, как сладко мы отомстим Дирвену.

Хенгеда нахмурилась. То ли Тейзург снял с нее чары личины, то ли они сами собой развеялись из-за какого-то зацепившего ее заклинания в ходе магической драки, но у нее снова было настоящее лицо. Разрумянившееся, немного смущенное и оттого особенно красивое.

– Так… Ладно… А мы успеем то, что вы предлагаете? – пробормотала она, опустив ресницы и не глядя на мага.

– Еще как успеем. Они ведь сюда не войдут, пока я не позволю. Согласны?

Она молча кивнула.

Дирвен напрягся и взмок, хотя был нагишом в холодной комнате. Что эта отмороженная парочка собирается с ним сделать? Прирезать? Искалечить?.. Он замычал сквозь кляп и рванулся, стул заскрипел, но веревки не пускали. А Эдмар и шпионка не обращали на него внимания. Маг добыл из своей кладовки стеганое атласное покрывало – будуарно-розовое, да еще с кружевами – и набросил на стол поверх скатерти, а потом начал раздевать Хенгеду, которая опустила ресницы, однако не сопротивлялась.

Пленник ошеломленно вытаращил глаза и попытался выругаться, но из-за кляпа не смог. Да что же эта сволочь… эти две сволочи затеяли?! Впрочем, вопрос был риторический. Понятно что… А он должен смотреть на это, привязанный к стулу, как дурак?!

Гады они, гады, гады… Эта гадина под ним никогда так не стонала и не закусывала собственное запястье, чтобы сдержать крик. С ним она притворялась, выполняла свою сволочную шпионскую работу, а с этим гадом Эдмаром – по-настоящему! А уж Эдмар с ней что вытворял…

Потом он зашвырнул обратно в свою кладовку заляпанное одеяло, галантно подхватил кое-как одетую растрепанную Хенгеду на руки и шагнул в открывшиеся Врата Хиалы. Перед этим оглянулся на связанного амулетчика, одарил его самой сволочной из своих ухмылок и подмигнул. Веревки эффектно лопнули, и в тот же миг, как Врата закрылись, Дирвен обрел свободу.

Летучий отряд подоспел несколько минут спустя. Бывалый боевой маг, ворвавшийся в помещение первым, остановился, увидев Дирвена, и невольно подался назад. Бежавшие следом налетели на него, а после тоже оторопело уставились на открывшуюся перед ними сцену.

– Ты что, угробище, делаешь? – свистящим шепотом спросил командир отряда, вновь обретя дар речи.

– Сейчас я… Сейчас кончу… – огрызнулся, тяжело дыша, первый амулетчик Светлейшей Ложи.

– Кончит он, ага. Рядом с трупом в луже кровищи! Ты у нас никак совсем спятил?

Дирвен не ответил. Можно подумать, они на его месте делали бы что-нибудь другое!


Уже в поезде, свернувшись под пледом на диване в купе, Хеледика подумала, что барьонские рудники никуда не денутся из ее снов.

Когда она впервые увидела среди скал необъятную ямину с гигантским жерлом входа в шахты, у нее закружилась голова. У нее, у ведьмы! Спускаться в эту чудовищную каменную воронку надо было по пыльному серпантину. В обе стороны тащились крепкие приземистые лошадки с повозками, а вдоль дороги громоздились кучи выработанной породы – иные из них можно принять за останки подземных тварей, которые выползли наружу и здесь окаменели, став частью перерытого серо-бурого пейзажа. Горизонт заслоняли хмурые лесистые горы.

А внизу темные лабиринты штолен и местный народец, который повадился морочить рудокопов, гасить им фонари да порой и обрушения устраивать. Песчаная ведьма привыкла к небу над головой, ей там было не по себе, но задание Ложи она выполнила: пользуясь своей властью над кремнеземом, укрепила штольни заклятьями от обвалов.

Она занималась этим не только наяву, но и во сне по ночам: как будто увязла в этих впечатлениях и никак не могла из них выбраться – не из-за происков народца или чьих-то чар, а потому что барьонские ландшафты одним своим видом ее околдовали.

Может, хотя бы теперь, в поезде, который увозит ее все дальше от Барьоны, приснится что-нибудь другое?

В первую ночь проверить это не довелось. Она уже начала погружаться в дремоту, когда пришла мыслевесть от Крелдона: в Аленду приехала госпожа Данра, остановилась в гостинице, ждет Хеледику. Сообщили ей об этом только сейчас, чтобы не отвлекать от важного дела.

После такого известия сна ни в одном глазу. Бабушка покинула пределы великой пустыни и пожаловала в Ларвезу – зачем? Должна быть какая-то очень веская причина для того, чтобы Данра пустилась в такое путешествие.

В гостиницу «Имбирная роза» Хеледика отправилась прямо с вокзала. Бабушка ждала ее: ничего удивительного, она же видящая. Юная ведьма не смела спросить, что заставило ее приехать в Аленду, а та не спешила рассказывать. Пили шоколад с печеньем, говорили о жизни в деревне – Хеледика слушала новости с жадным вниманием и тоскливым чувством потери, но в то же время сидела как на иголках: Данра ведь не для того наведалась, чтобы просто так с ней поболтать?

– А город хорош. Лучше, чем города в Мадре. Мне тут жить целый месяц, а то и поболе, и славно, что он мне понравился.

– Ты думаешь, бабушка, на меня снова нападут? – тихо спросила Хеледика, понимая, что вот наконец-то зашла речь о главном.

– Кто нападет?

– Те, кто устроил то покушение с огнем Анхады.

– А, глупости это, Хеле. – Данра пренебрежительно махнула изящной сухой рукой. – Вот уж не от великого ума поступок, но ты не бойся, этого больше не случится.

– Почему – глупости, бабушка?

– Потому что убить тебя не хотели, а чуть не извели. Если бы ты носила с собой поменьше песка, остались бы от тебя одни пережженные осколки. Помнишь ведь, что огонь Анхады с нашим племенем делает? Ежели сложится, я еще оборву ей уши… Не за это, а за другое, и не сейчас, а через несколько лет, но так оттаскаю, что надолго запомнит мой урок.

– Кому – ей?

Она задала вопрос, невольно расплывшись в улыбке от облегчения. «Через несколько лет» – значит, бабушка не прощаться с ней приехала…

– Неважно кому. В свое время узнаешь. Развилка там зыбкая, еще надвое-натрое, что сложится… Но уж если сложится, задам трепку. Ты решила, я сюда явилась тебя охранять? Ох, если бы, Хеле… Я тебя танцам буду учить. Так и скажи тем, у кого ты на службе, – у тебя теперь каждый день уроки, а если куда пошлют, вместе поедем. Танцевальная ворожба – не то искусство, где можно прерывать обучение.

– Но я же умею… – растерянно произнесла Хеледика. – Летом я расколдовала женщину, которая три года прожила у пшоров, и у меня получилось.

– Знаю, знаю. Но то простая ворожба, какой в детстве учат, а есть еще тайные знания – вот этим мы с тобой и займемся.

– Так я же изгнанница… Мне же этого нельзя… И тебе разве можно меня этому учить?..

Она беспомощно умолкла, а сердце заныло: даже мечтать о таком не смела, это для нее под запретом… А бабушка ради нее решила нарушить запрет?..

– Есть кое-кто, чья воля превыше законов общины. Я взяла на себя долг Сейвелики. Дурехи вы обе – и ты, и твоя мать. Хотя, были бы умные, ты бы сейчас напротив меня не сидела.

– А кому мама должна? – настороженно пробормотала Хеледика.

– Двуликой, кому же еще. За тебя. Думаешь, ты случайно встретила на дороге тех немытых пастухов? Это Сейвелика вымолила для тебя развилку. Воспользуешься или нет – зависело от твоего выбора: что будет, то будет. А взамен твоя мать обещала Госпоже Развилок выполнить любое ее повеление. Двуликая лишь теперь объявила свою волю: пусть тебя научат всем тайным премудростям танцевальной ворожбы. А Сейвелика сейчас носит под сердцем твою сестру, нельзя ей ссориться с общиной и уходить из деревни. Я уже старуха, другое дело, я воззвала к Госпоже Вероятностей и предложила замену. Двуликая, хвала ей, согласилась. Так что буду тебя учить.

– Спасибо… – ошеломленно глядя на нее, вымолвила Хеледика. – Я… и не надеялась никогда на такой подарок…

– Дуреха, – беззлобно проворчала старшая ведьма. – Какой тебе подарок! Госпожа Развилок редко делает подарки, и то не всякому. Она от тебя службы хочет.

– Какой службы? – Девушка испуганно вскинула глаза.

– Вот это мне не открылось, но Двуликая ответила, что тебе известно, что ты должна сделать.

– Я не знаю… Бабушка, ничего мне об этом не известно!

– Это, Хеле, разные вещи, – спокойно возразила Данра. – Человек иной раз может не знать о том, что ему известно, обычное дело. Давай-ка думай, что и когда тебе было подсказано. А учебу сегодня же начнем.


Наступило затишье. У Крелдона была информация из надежных источников, что Ктарма собирается нанести Тейзургу ответный удар, и после того, как стало ясно, что для него это не секрет, Ложа предупредила союзника о возможной угрозе. В ответ он со всей любезностью поблагодарил ларвезийских коллег за заботу – в таких изысканных выражениях, что официальные представители Ложи лишь спустя полтора часа заподозрили, что им наговорили гадостей.

Тейзург затеял менять ограду вокруг своего дворца. Тоже чугунное литье, но ничего общего со строгой геометрической классикой, доставшейся ему от прежних владельцев. Новую решетку изготовили по его собственным эскизам. Асимметричные извилистые узоры сплетались, будто лианы в тропическом лесу, у каждой секции свой рисунок, и ни одного прямого угла. Он туда еще и заклинания вплел, а Орвехту и Зинте сказал, что это художественный стиль того нечеловеческого мира, в котором он жил в своем предыдущем рождении. Мол, прямые углы и симметрия там почитаются за дурной тон.

Его глаза при этом слегка сощурились, радужка начала отливать позолотой – не иначе, вспомнил, что в том мире ему сейчас не побывать из-за наведенного архимагами заклятья. А ведь он собирался выкупить там через подставное лицо какую-то свою прежнюю недвижимость… Зинта увела разговор: начала расспрашивать о лечебнице, которую он открыл у себя в Ляране, выполняя данный Тавше обет.

Шаклемонг Незапятнанный выступил в Театре Чтецов с «Очерками притесняемого правдолюбца, пострадавшего от произвола, кровью сердца оскорбленного написанными». В «Очерках» он обличал функционеров Ложи, которые пришли арестовывать преступников и походя избили ни в чем не повинного человека. Имелся в виду инцидент с Хантре Кайдо: во время операции рыжий был в тюрбане и матхаве – не разберешь, кто такой, и неповинная жертва произвола решила, что это один из магов Ложи.

Осрамившийся Дирвен клялся, что «отомстит подлой сволочи». Над ним посмеивались, хотя, узнав подробности, отнеслись с пониманием. Да и огласки эта история не получила: Крелдон, не заинтересованный в утечке, поскольку он сливал Хенгеде Кренглиц через своего агента ложные сведения, связал боевых магов обязательством неразглашения. Но Дирвен все равно рвал и метал, угрожая, что он «еще всех поимеет».

Заодно выяснилось, что в Аленде вновь объявилась Ламенга Эрзевальд – чудаковатая ведьма, получающая силу от красного, зеленого, желтого и коричневого стекла. У дознавателей и боевых магов Ложи было предписание задержать ее, если представится случай.

Орвехт не удивился бы, если б узнал, что эта оригиналка для того, чтобы выглядеть несуразной неряхой, прикладывает не меньше усилий, чем иная кокетка в погоне за красотой. Ламенга Эрзевальд вела жизнь бродяжки, отвергала любое сотрудничество с Ложей и сожалела о том, что родилась женщиной, хотя уж ведьме-то на это грех жаловаться. Промышляла незаконной продажей ценных артефактов, которые добывала где придется, в том числе криминальными способами.

Суно сказал Хеледике, что все-таки удалось найти мага, который сможет освободить Зомара Гелберехта из «Пламенного конуса». Песчаная ведьма мигом подобралась, глаза у нее вспыхнули, как у насторожившейся кошки. Начала допытываться, что за маг, но его имя Орвехт раскрывать не стал: в свой черед узнаешь.

Змейка не настаивала, не в ее привычках привязываться с расспросами, если сказано «нет». Однако видно было, что известие произвело на нее сильное впечатление. Поразило? Напугало? Ввергло в замешательство? Насколько Орвехт мог заключить, все это сразу.

Потом она умчалась в «Имбирную розу» к Данре, а он мимоходом подумал, что юных девушек не всегда поймешь, будь то хоть столичная барышня, хоть олосохарская ведьма.


Кемурт опасался, как бы его не вывернуло. Пейзажу не повредит – вокруг и без того несусветная мерзость, но Эдмар предупредил, что никаких «физиологических следов» живому человеку в Хиале лучше не оставлять. Для здешних обитателей это все равно что визитная карточка с адресом.

Хантре явно разделял чувства Кема – вон какая бледная физиономия. Зато Тейзург, который притащил их сюда на экскурсию, выглядел невозмутимым, словно фланировал по городскому бульвару. Можно побиться об заклад, еще и наслаждался их замешательством.

Перед тем он прочитал своим наемникам лекцию о том, что в давние времена сонхийские маги гуляли по Хиале, как по пригородным паркам, и пользовались ее короткими тропами, чтобы поскорее попасть из одной точки в другую. Вор на это резонно возразил, что он-то не маг, а обыкновенный амулетчик. Не помогло: мол, такие, как ты, в прошлом тоже считались за магов, их называли магами-предметниками, и те из них, кто посильнее, запросто посещали Нижний мир. Разумеется, с необходимыми артефактами, но у Эдмара есть для Кема то, что нужно.

На шее у амулетчика висел на заклятой цепочке «Солнечный проводник»: с его помощью можно открывать-закрывать Врата Хиалы, и вдобавок он защищает своего владельца от демонов.

Горизонта здесь не было, и нормальной перспективы тоже не было. Не сразу поймешь, до тех деревьев – если это деревья – три дюжины шагов или полчаса ходу? То ли подводило зрение, приспособленное к людскому миру, то ли с расстояниями в Хиале все по-другому. Пойдешь к какой-нибудь возвышенности – и она сама поплывет тебе навстречу, хотя это всего лишь часть пейзажа, торчащий бугор. При этом местоположение бугра относительно всего остального как будто не менялось. Кемурт никак не мог определить, в чем тут фокус.

Вокруг зыбилась помойного цвета муть с блеклыми радужными пятнами, разводами и переливами. Вроде бы туман, но кажется, что все здесь только из этого тумана и слеплено – где он расплывался дымом, а где сгущался в предметы.

И наверху – вовсе не небо: за грязноватым маревом сквозило что-то вроде перевернутого ландшафта, нависающего над местностью на огромной высоте. Подумалось: вдруг оттуда кто-нибудь свалится?.. Какой-нибудь здешний демон… Кемурт поежился.

Вдобавок запахи. Ни на что не похожая вонь, от которой мурашки по спине – было в ней что-то угрожающее, впору бежать без оглядки, – смешивалась с гнилостными, приторными, кровяными, горьковатыми ароматами. Одни напоминали о помойке за лавкой мясника, другие о парфюмерном магазине, третьи о жженом тряпье или тухлых яйцах, и все они клубились в здешнем воздухе как будто сами по себе, независимо от каких-либо источников. У Кемурта даже мелькнула мысль, что, может, на самом деле это вовсе не запахи, а что-то другое, обоняние тут ни при чем, просто он воспринимает это таким образом.

Они направились к группе деревьев, которая маячила впереди, словно нарисованная расплывшейся черной тушью на туманном фоне. Вернее, направился Эдмар, и наемники тоже пошли, повинуясь его приглашающему жесту. Рыжий косился на него с раздражением, а вор сосредоточился на том, чтобы унять рвотные позывы, но оба понимали, что без опытного провожатого им тут хана.

Деревья поползли навстречу.

– С расстояниями в Хиале занятно, сами видите. Когда твое внимание к чему-то привязано, возникает притяжение между тобой и этим объектом. Если желаешь куда-то попасть, используй это, как путеводную нить, иначе так и будешь блуждать здесь и год, и два, и целые столетия напролет… Теоретически. На практике влипнешь в ту или иную ловушку намного раньше. Или, как вариант, угодишь к кому-нибудь на обед, и отнюдь не в качестве гостя.

Рощица была невелика и сквозиста, и вроде бы никто в ней не прятался, но в то же время она одним своим видом наводила безысходный тоскливый страх. Тейзург остановился, его спутники тоже. На черных изломанных ветвях висели грозди, похожие на мешочки с лягушачьей икрой, только икринки там были величиной с кулак. Они напоминали глаза с мутными расширенными зрачками и, казалось, в ужасе глядели на подошедших людей.

– Они живые, – севшим голосом произнес Хантре. – Их тут много… Им страшно.

Кем шагнул назад.

– Они неопасны, – небрежно бросил Эдмар. – Совершенно верно, им страшно. Их страх расходится волнами, заражая тех, кто находится в радиусе воздействия и не способен сопротивляться. Жертва присоединяется к ним, чтобы стать еще одним комком страха – видите, сколько их уже в этих гроздьях?

– А чего они боятся? – хрипло выдавил Кемурт.

– Чего угодно. Они боятся – это их базовое состояние, а причина страха – величина переменная. Нечто подобное можно наблюдать и в мире живых, но там это проявляется не столь наглядно, а здесь – красота минимализма, ничего лишнего… Хантре, ну вот что ты собрался делать?

– Попробую освободить их.

– Уймись, никто не держит их в плену, они сами сбились в кучу. Время от времени Акетис посылает сюда своих помощников собирать урожай, чтобы отправить эти несчастные ошметки на перерождение, это входит в его должностные обязанности. Примечательно, что демоны Хиалы их не едят – так же как человек не станет есть поганки.

Когда отошли подальше от рощицы, Кемурт выдохнул с облегчением, уж больно муторное чувство его там охватило.

– Хантре, ты сильно рисковал, – заметил Тейзург с сочувственной усмешкой. – Если честно, на тебя ведь подействовало? Ты вошел с ними в резонанс, как это порой за тобой водится, и проникся их настроением – иначе говоря, тоже начал бояться. Я-то рядом, и составить им компанию я бы тебе не позволил, но тем не менее… Хиала тебя пугает?

– Эдмар, отвали, – процедил рыжий.

– И куда же ты, интересно, денешься, если я тебя послушаю и отвалю? – ухмыльнулся тот.

Его лицо походило на вырезанную из белого мрамора маску, а глаза жутковато сияли, словно золото в плавильном горне. Длинные волосы, с конца прошлой восьмицы иссиня-черные с темно-красными прядями, слегка шевелились, напоминая хищные водоросли. Он выглядел здешним: если не знать, что он человек, его вполне можно принять за одного из демонов Хиалы.

Кемурт от всей души возблагодарил богов за то, что на эту прогулку они отправились втроем. Какой интерес Тейзургу цепляться к кому-то еще, когда рядом Хантре Кайдо? А не будь тут рыжего, начал бы, наверное, донимать Кема. Не может иначе, такая у него натура.

– О, а вот и местные обитатели! – Провожатый указал в мутную даль. – Не прощу себе, если вы на них не посмотрите, что за экскурсия без достопримечательностей?

То, что там копошилось, вначале смахивало на ожившую кучу мусора, а когда подошли ближе, оно утратило всякое сходство с чем-либо из того, что Кемурт видел раньше.

Все-таки не оно, а они. Похоже, их было несколько. И если бы с Кемурта Хонбица потребовали, чтобы он описал их словами – целый день бы промаялся, сочиняя более-менее подходящие определения.

Это не было похоже ни на людей, ни на животных. Может, подобные гады обитают где-нибудь в океанских глубинах, во владениях Таннут – безмолвной Госпожи Пучины. Или даже по соседству с людьми, в болотцах и закисших прудах, но там эта мелюзга не крупнее ногтя, а здесь кто величиной с лошадь, кто еще больше…

Кем видел их словно бы фрагментами, хотя со зрением у него все в порядке, но если такая картинка целиком – это в сознании никак не укладывается, а по частям – еще сойдет.

Огромная рогатая морда, сплошь покрытая коростой, повернулась в сторону пришельцев и разинула пасть, из которой вырвались хлюпающие звуки. Словно там, во тьме смрадной воронки, кто-то тонул и захлебывался.

– Ты тоже очаровательно выглядишь, Гаркангатер, – непринужденно отозвался Эдмар.

Боги, он их дразнить, что ли, собирается? Амулетчик на всякий случай приготовился открыть Врата с помощью «Солнечного проводника» – Тейзург уверял, что у него получится, – чтобы при необходимости без проволочек драпануть в человеческий мир.

– Подари людей, Золотоглазый! Или давай меняться! – утробно проревела глотка, перемежая слова хлюпаньем.

– В другой раз, Гаркангатер, эти мне самому нужны.

– Хоть одного отдай, хотя бы рыжего!

– Рыжего нельзя, – с сожалением заметило другое существо. – Он из запретных. Разве что сам захочет… Эй, рыженький, иди сюда, с нами хорошо-о-о…

У этой твари голос был женский, медовый контральто с чувственной хрипотцой, но исходил он из кожистого «фонаря» величиной с бочку, который тяжело покачивался на кольчатой змеиной шее, отливающей металлическим блеском. При этом существа так переплелись между собой, что не разобрать, где заканчивается одно из них и начинаются другие.

– Не пойдет он к вам, – усмехнулся Эдмар. – Хотя в позабытом прошлом у него и был некоторый опыт близких контактов с неким демоном.

– Тогда второго отдай! Ну что тебе стоит…

Кемурт буквально кожей ощутил, как эти исчадия Нижнего мира на него уставились. Это напоминало прикосновения – липкие, гадостные, но в то же время противоестественно возбуждающие.

– Ставь защиту, живо!

Голос Хантре отрезвил его, а то ведь чуть не шагнул им навстречу… Повинуясь мысленному приказу, «Солнечный проводник» создал преграду между амулетчиком и демонами – скорее «занавес», чем привычный «щит», но Кем сразу почувствовал, что в данном случае это наилучшее из возможного, прикрывает в том числе от ментальных атак.

В омерзительной шевелящейся куче разочарованно захлюпали, зашипели, застонали, а кто-то засмеялся, и этот смех, совсем человеческий, по-мальчишески веселый, показался вору самым страшным звуком из всей какофонии.

– Полюбовались, и довольно. Идем отсюда. Вы только что наблюдали типичную реакцию обитателей Хиалы на живого человека. Увы, от большинства моих здешних знакомых не приходится ждать ни разнообразия в мотивации, ни салонных манер. Хантре, а ты пользуешься успехом!

– Отвали.

Они уже отдалились от компании демонов и теперь находились посреди болотца под нависающим лохмотьями туманным пологом. Вокруг торчали кочки, оплетенные пульсирующими кроваво-синеватыми сосудами, которые вырастали из топкой почвы и в нее же уходили.

– Это я уже слышал. Впрочем, я помню не столь давние времена, когда ты не умел говорить ничего другого, кроме тривиального «я тебя убью».

– Может, мне в те времена просто нечего было тебе сказать, кроме этого?

– Туше, – ухмыльнулся Тейзург. – Это и впрямь была не самая лучшая из наших встреч, я тогда стал жертвой оговоров и кривотолков. Всякий мой поступок окружающие понимали неправильно, любые мои слова истолковывались превратно, и это роковым образом повлияло на твое ко мне отношение. Но потом, хвала Госпоже Вероятностей, все наладилось.

Болотце лежало в похожей на громадную чашу впадине, со всех сторон его обступали белесовато-серые холмы, сквозившие за туманом. Хотя не проходили же мимо никаких холмов, что это за очередной фокус, если еще пять минут назад во все стороны простиралась равнинная гладь с небольшими пригорками?

От холмов ощутимо тянуло теплом и запахом сырого мяса, и они как будто потихоньку придвигались, сжимая кольцо – или это все же был обман зрения? Перевернутый заоблачный ландшафт напоминал то ли руины бескрайнего города, то ли изжелта-бурую гористую местность, и там клубилась пыль, что-то происходило… Кемурт подумал, что в следующий раз надо будет захватить с собой в Хиалу бинокль.

– Бродить тут в человеческом облике непрактично. Можно вляпаться в какую-нибудь гадость, испачкать одежду – мелочь, а досадно. Кем, ты маг-предметник, так что тебе придется мириться с неудобствами, а тебе, Хантре, я бы порекомендовал сменить личину.

Вор упустил тот момент, когда Тейзург перекинулся – прямо на средине этой речи, и ведь даже голос не дрогнул. Только что стоял рядом человек в высоких сапогах, лосинах и кожаной куртке с пижонскими серебряными заклепками в виде скорпионов, а теперь на его месте какое-то жуткое нечто продолжает, как ни в чем не бывало, вещать все с той же невозмутимой интонацией.

Невольно подавшись назад, Кем едва не поскользнулся на «сосудах». Рыжий тоже шарахнулся, обернулся котом, выгнул спину, прижал уши с кисточками и зашипел.

– Нет, Хантре, это немного не то, что требуется, – снисходительно промурлыкал Эдмар, наслаждаясь произведенным эффектом. – Этак кто-нибудь из местных поймает тебя за шкирку да утащит к себе в логово… Ты когда-то умел принимать облик, по своим боевым характеристикам равноценный демоническому, попробуй сейчас сделать то же самое.

Кот втрое увеличился в размерах и ощетинился иглами, словно южный зверь дикобраз, чучело которого Кемурт видел в Абенгарте в Географическом музее.

– Уже неплохо, – заметил Тейзург.

И в следующий миг без предупреждения атаковал.

Спасибо воровскому богу Ланки, Кем успел отскочить. Может, они его и не задели бы – они же, наверное, не хотели ухайдакать полезного взломщика… А может, и зацепили бы случайно, и ему бы хватило. Он-то в отличие от магов не может перекинуться в шипастую бронированную зверюгу, для которой Хиала – дом родной.

Взбесившиеся монстры, которые еще несколько мгновений назад беседовали по-людски, то сшибались, то отскакивали друг от друга. Ошеломленный амулетчик проворно отступил, не сводя с них глаз. Во все стороны летели брызги и ошметки, но не разберешь, ранен кто-то или это всего лишь здешняя жижа, комья грязи и клочья выдранных из почвы «сосудов». Слишком стремительно оба двигались, чтобы он мог судить о ходе схватки.

Тейзург с его лоснящимися, как черный атлас, щупальцами, иные из которых оканчивались клешнями разной формы и величины, выглядел более опасным. Вздыбивший иглы кот проявлял чудеса увертливости и в придачу казался вконец разъяренным – словно дразнили-дразнили, а теперь пеняйте на себя.

Кем понял, что всей душой желает победы коту: во-первых, тот его из Конгата вытащил, в буквальном смысле в зубах унес, а во-вторых, он, несмотря на свои дикобразьи иглы, все-таки больше походил на существо из мира живых, чем его демонический противник.

Лицо залепило склизкой едкой грязью, и вор перестал что-либо видеть. Пока утирался, шум стих.

– А ты недурно держался… Только сделай милость, в следующий раз обеспечь себе гортань с человеческими голосовыми связками, как это делаю я, – тон Эдмара был спокоен и любезен. – Когда ты в обычного кота перекидываешься, оно невозможно, однако демонический облик ты можешь формировать по своему усмотрению.

– Да иди ты, – огрызнулся Хантре.

– Сейчас все вместе пойдем, не бросать же вас тут… Кем, что с тобой случилось?

– Грязью забрызгало, – так и подмывало добавить «вашими стараниями», но он сдержался.

– Бывает. Здесь, в Хиале, чего только не бывает… Отчего же ты не воспользовался возможностями «Солнечного проводника», чтобы избежать этой мелкой неприятности?

Кему стало досадно, что сплоховал. Засмотрелся на драку, разве что рот не разинул, как дурень на ярмарке, и забыл о важном. А еще вор! Поделом, что теперь и рожа, и одежда в грязи. Правда, он же воспринимал их, как своих, потому и не подумал о защите… Но это не оправдание.

– Хантре, открывай Врата, – распорядился Эдмар. – А я посмотрю, как у тебя это получится.

Получилось у рыжего не сразу. С четверть часа он мучился, а потом взорвался:

– Ты мне мешаешь?

– М-м, как ты догадался? – ухмыльнулся Тейзург. – Совершенно верно, мешаю. Максимально усложняю тебе задачу. Ты должен научиться открывать Врата Хиалы, даже если кто-то из здешних обитателей будет тебе противодействовать.

Хантре невнятно выругался и предпринял следующую попытку, а Кемурт терпеливо ждал. Толку-то проявлять нетерпение?

Выбрались они спустя полтора часа. Может, если бы рыжий дал понять, что сдается, Эдмар перестал бы куражиться и чинить помехи, но Кем сразу понял, что на это рассчитывать не приходится. У него зудела кожа и сводило живот, вдобавок опять начало тошнить. Эдмар сам же говорил, что при первом посещении Хиалы задерживаться тут надолго не стоит, а теперь так увлекся игрой с Хантре, что о третьем участнике вылазки совсем забыл.

Рыжий все-таки справился. Ну и злое лицо у него было под конец! А Тейзург выглядел довольным и возбужденным, словно побывал в театре на отменном спектакле. Кемурт еле плелся, мысленно вознося благодарственную молитву Ланки-милостивцу и про себя решив, что больше он в Хиалу ни ногой.

– В следующий раз пойдешь гулять на свою историческую родину без меня, – неприязненно бросил Хантре.

– Согласись, однако, что это был полезный для тебя урок…

Тот не согласился, даже не дослушал – перекинулся и потрусил по коридору на четырех лапах, с истинно кошачьим презрением к человеческим нотациям.

– Увы, при всем своем очаровании он никогда не блистал хорошими манерами, – заметил вслед ему Тейзург, обращаясь теперь уже к Кемурту, который тоже пресловутых манер не проявил, потому что ринулся, спотыкаясь, в другой конец коридора, к уборной.


Зинте страсть до чего хотелось путешествовать. Вот прямо сейчас. По неведомым землям Сонхи или по другим мирам. Позови ее кто-нибудь в экспедицию, как Эдмар той весной, когда они сбежали из Молоны, – так и сорвалась бы… Да нет, конечно же, отказалась бы, но после наверняка бы затосковала.

И надо же было случиться, чтоб это желание накрыло ее именно в то время, когда хочешь не хочешь веди оседлую жизнь, ночуй в тепле, береги свое и не только свое здоровье. Дошло до того, что однажды у нее мелькнула истинно зложительская мысль: пожалуй, хорошо, что Эдмар нынче заперт в Сонхи, а то бы вконец иззавидовалась, что он вовсю гуляет по чужим мирам, а ей с ним попроситься нельзя.

Она ужаснулась собственному эгоизму и сильно расстроилась, а потом решила, что вырвет с корнем из своего сердца эти зложительские ростки. Ей было стыдно перед Эдмаром, и когда тот заглянул в гости, встретила его ласково, стремясь загладить свою тайную вину, хотя перед тем сердилась на него из-за рыжего Хантре, которого на самом деле зовут вовсе не Хантре Кайдо.

Устроились с кружками горячего шоколада у камина, в комнате с сурийским ковром, который пламенел в сумраке раннего вечера, словно маковая лужайка. Глиняные кружки были теплые и шершавые, с нарисованными парусниками, вновь напомнившими Зинте о путешествиях, а сваренный матушкой Симендой шоколад пах мадрийским орехом, бадьяном и чуть-чуть новогодней ярмаркой.

– Мне ее до умопомрачения не хватает, – улыбнулся гость, глядя на Зинту поверх кружки. – Ты ведь знаешь о том, что вы похожи?

Та кивнула, сразу уловив, о ком он говорит. Когда познакомилась в чужом мире с Тиной, и сама подумала, что со стороны их можно принять за сестер.

– В твоей Молоне она была бы на своем месте: тоже доброжительница, каких поискать – и даже не в силу воспитания, а по велению души. Брр, до сих пор содрогаюсь, когда вспоминаю иные из ее доброжительских выходок. И в то же время – не хватает… Как выяснилось, меня к ней приворожили, причем еще в незапамятные времена, в Сонхи, она ведь тоже отсюда. Ее тогда звали Ренарна. Случился этот инцидент уже после того, как я ушел жить в другой мир. Дистанционный приворот, иногда и такое бывает. Сказать за это спасибо я должен Госпоже Вероятностей. Как обычно. Только мне думается, даже не будь этого несусветного приворота, я бы все равно в нее влюбился. Не так стремительно и не с такой силой, я ведь тогда не принадлежал к человеческой расе, но тем не менее… Наверное, именно воздействие приворота помешало мне ее убить. На тот момент это было в моих интересах, но мне до того хотелось заполучить ее живую, что я оказался не в силах нажать на спуск и навсегда лишить себя такого шанса. Забавно, правда?

– Романтично, – с одобрением возразила лекарка.

Они не стали зажигать свет, сидели в уютных зимних сумерках – в тепле, с шоколадом, в отблесках прирученного домашнего пламени. Зинта подумала о том, что ни разу не видела саламандру, разве что ожог от нее довелось исцелять.

– Потом я ее похитил и за все отыгрался.

– А вот это уже зложительский поступок, и хвалиться тут нечем!

– Да нисколько не зложительский. – Эдмар рассмеялся, его глаза мерцали в полумраке, и смех был такой же мерцающий. – Мы с ней всю дорогу играли, к общему удовольствию, и я подарил ей массу новых впечатлений, каких она нигде больше не получила бы. По-моему, она это все-таки оценила, раз не стала меня убивать. Даже больше – не сбежала, когда подвернулся шанс вырваться на свободу. Я слишком опытный игрок, чтобы опуститься до пошлости или незапланированных унижений, так что я ничего плохого ей не сделал. А она тоже отчасти игрок, пусть и делает вид, что это не так. Жаль, что ей нельзя в Сонхи. Она говорила, что хотела бы здесь побывать, но при ее на три четверти искусственном организме это категорически противопоказано. Что ж, зато не явится за Хантре.

– Заманил его сюда и доволен, – грустно упрекнула Зинта.

– Увы, не могу сказать, что я доволен. – Собеседник подмигнул и скорчил расстроенную физиономию.

Ну, как этого комедианта ругать, если для него все на свете – сплошной театр?

– Он ведь опять от меня ускользает, – продолжил Тейзург с оттенком печали. – Как будто я ловлю лунный свет на воде, и это продолжается уже целую вечность.

– А может, тебе этого и не надо? Ну, я имею в виду, никаких таких отношений в зложительском смысле не надо…

– Почему же сразу в зложительском? – Он вскинул бровь.

– Потому, – отрезала Зинта с праведным торжеством – тут она была на своем, как он порой выражается, игровом поле. – Позабыл, что я лекарка? Что для человека неполезно, я тебе хоть во всех подробностях расскажу. Да в таких подробностях, что не обрадуешься.

– И всю романтику порушишь. Наступишь на извращенно прекрасную волшебную орхидею, смахнешь нежнейшую радужную пыльцу с крыльев флирии…

Он не призадумался и не рассердился, наоборот, понес околесицу. Да она давно уже усвоила, что его ничем не проймешь.

– Погоди, дай договорить! Вот почему ты всегда стараешься заморочить? Может, он для тебя что-то символизирует – ту жизнь, к которой тебя всегда тянуло, какое-то, может, просветление… Я не мастерица говорить складно, как ты или Суно, но ты понял, что я хочу сказать?

– Ой, как все сложно! – ухмыльнулся этот зложитель.

– Значит, серьезно разговаривать ты не хочешь?

– Зинта, я ведь начал серьезно, а ты сразу давай сводить разговор на клинику – по-твоему, это было по-доброжительски?

– Да!

– Позволь с тобой не согласиться.

– Не позволю, – буркнула Зинта и, не желая ввязываться в словесные игры, на какие он мастер, сама перевела на другую тему:

– Лечебница у тебя в Ляране уже принимает больных?

– Почти переполнена. – Он криво ухмыльнулся. – Тебе понравится, она красивая – вначале предполагалось, что это будет еще один дворец.

– Я бы и рада на нее посмотреть, да какие мне теперь путешествия…

– Не теперь, так потом, а пока я тебе ее нарисую.

Уже после того, как он ушел, Зинту осенило: вовсе она не отказалась от путешествий, просто отложила их на потом! Лет через пятнадцать-двадцать, когда ее дети вырастут… Главное, не стать за это время закоренелой домоседкой.


Эту комнату Кемурт про себя называл «безликой» – тут не было ничего приметного, чтобы дать ей какое-нибудь другое название, например, «зала с нефритовой мозаикой», «комната с лилиями на потолке», «тупичок с радужным креслом», «комната с китонскими куклами», «гостиная со стрекозиными гобеленами».

До белизны светлые кленовые панели, на полу коричневый, как палая листва, ковер и под цвет ему сурийские подушки для сидения, а из мебели только низкий деревянный столик.

Хантре Кайдо повадился приходить сюда в облике и лежать, свернувшись, на подушке возле облицованной изразцом печки. Тут-то Кем его и нашел.

– Эдмар опять варит кофе на троих, – шепнул он, присев на корточки перед котом, недовольно приоткрывшим щелки янтарных глаз. – Опять сахара не доложит… Он же грозился приучить нас к прелести настоящего кофе – к той горечи, которую он сам любит. С сахаром нормально, а если по его рецепту, на вкус хуже касторки. Только не говори ему, что я тебе это сказал.

– Не скажу, – отозвался Хантре.

Перекинулся он в мгновение ока: скатился с подушки и в следующий момент уселся рядом на полу – уже не диким котом с кисточками на ушах, а человеком.

– Знаешь о том, что существуют артефакты, способные запоминать и повторять человеческую речь?

– Читал. Их очень сложно изготовить.

– Думаешь, у Эдмара таких нет?

– Так не станет же он их у себя дома в каждую комнату совать, – возразил Кем, сделав в уме заметку, что свалял дурака, надо следить за языком. – Это лучше где-нибудь на стороне для слежки использовать.

– Все равно учти. На всякий случай.

Хантре выглядел каким-то смурным: сидит на ковре, прислонившись к стенке, разговаривает – и в то же время витает мыслями где-то далеко, да, похоже, в таких сферах, которые ему совсем не нравятся. Он из тех, у кого много чего на лице написано.

– Ты давно служишь Тейзургу?

– Я ему не служу. – На отстраненной физиономии рыжего на секунду наметилась раздосадованная усмешка.

– А… – Если б амулетчик сейчас что-нибудь жевал, наверное, поперхнулся бы. – Ты же у него наемник, и он тебе платит за то, чтобы ты ужасателей ловил…

– Я делал бы то, что делаю сейчас, даже если бы мне за это не платили. – Он пожал плечами, словно речь шла о каких-то незначительных вещах, без которых вполне можно обойтись. – Правда, тогда бы приходилось ловить на прокорм мышей и крыс, и никакого кофе со сливками.

– Ты, главное, ему об этом не скажи, – посоветовал Кем, про себя добавив: «Ну, и кто из нас после этого должен учесть насчет подслушивающих артефактов?»

– А он знает.

– И до сих пор не урезал тебе жалованье? – деловито изумился вор.

– Ага. А то вдруг я свалю.

– В Ложу? Они ведь тебя вербовали…

– В Ложу я точно не пойду. За ними куча грязных дел, пусть катятся в Хиалу со своей вербовкой.

Это заверение успокоило Кемурта, который был овдейцем и проигрыша своей стране не желал.

– Кстати, о Хиале, Эдмар сказал, что завтра мы опять туда.

– Без меня. – Рыжего передернуло.

– С тобой, – возразил появившийся на пороге Тейзург, который хорошо если не подслушивал за дверью. – Вы оба должны там освоиться, чтобы при необходимости укрыться в Хиале или воспользоваться ее короткими тропами. А если ты свалишь, у меня характер испортится.

– Ты мне это уже когда-то говорил, – заметил Хантре, прикрыв глаза. – Насчет своего сволочного характера, который может еще больше испортиться. Давно. Очень давно. В то время, когда тебя звали Золотоглазым и у тебя еще не было других имен.

– Нашел что припомнить. – Эдмар пинком отправил в угол, где расположились наемники, ближайшую подушку и, подойдя, уселся на нее с безупречной элегантностью сурийского вельможи. – Ты из-за этого в дурном настроении? Из-за нахлынувших воспоминаний о раннем периоде наших романтических отношений?

– Не из-за этого. Ктарма собирается нанести удар, и я никак не могу уловить, где и когда. Похоже, они применили какие-то скрывающие ментальные чары, через которые сложно пробиться.

– Давно у тебя это ощущение?

– С полчаса назад появилось. Пытаюсь хоть что-нибудь увидеть, но пока ничего, при этом сопутствующий эмоциональный фон такой паскудный, что дальше некуда… Они затеяли что-то, что мне сильно не понравится, и я до сих пор не понял, что это будет.

– «Мясорубка»?

– Нет. Другое.

– Тогда я угощу вас кофе. – Тейзург в отличие от Хантре великолепно владел собой, только радужка его длинных, обведенных угольным контуром глаз начала отливать золотом. – Все равно действовать мы сможем не раньше, чем тебе откроется, что и где должно произойти.

Столик подъехал к ним, оставив борозды в коричневом ворсе ковра, а серебряный поднос с кофейником и тремя чашками маг изящно-небрежным движением достал прямо из воздуха – из своей волшебной кладовки.

– Сахар и сливки, – буркнул Хантре. – Иначе сам его пей.

– Бесподобные у тебя манеры. Вполне допускаю, что даже в ту забытую пору, когда я был демоном Хиалы, а ты воином добра и света, рядом с тобой я выглядел не в пример более воспитанным индивидом.

Говоря, Эдмар извлек из кладовки сливочник и сахарницу. Кемурт догадался, что он их заранее приготовил, на тот случай, если рыжий упрется и никак не получится угостить его изысканной горечью. Пока он наливал Хантре сливки, вор вынул из сахарницы, вокруг которой обвился рельефный серебряный ящер, кусок покрупнее и утопил в своей чашке – быстро и плавно, словно стибрил пирожок с лотка или мыло в хозяйственной лавке.

Тейзург приподнял бровь, но ничего не сказал, а Кем пожалел о том, что сделал. Не стоило. Скорее всего он за это так или иначе еще схлопочет.

– Давай попробуем методом исключения, – предложил Эдмар, отпив кофе. – Ты у меня здесь, под присмотром. Зинта? Причинить вред лекарке под дланью Тавше они не осмелятся, это будет прямой вызов Милосердной. Отыграться на ком-нибудь другом… Какой в этом смысл? Я ведь отношусь к жизни и смерти философски. Но если они все же избрали такой сценарий, кто может попасть под удар? Хеледика? Она и сама немало насолила Ктарме, но рядом с ней сейчас ее старшая родственница – опытная и могущественная ведьма, вдобавок видящая. Кто еще со мной связан – остальные песчаные ведьмы, жители страны Китон? И те и другие устроят агрессивным чужакам такую встречу, что посланцы Ктармы из разряда ужасателей стремительно и плачевно перейдут в разряд мучеников. Мои кофейные плантации и ирригационные сооружения в Ляране хорошо защищены, их стерегут демоны Хиалы.

– Демоны?.. – переспросил Хантре.

– Из свиты Серебряного Лиса, по уговору. Уж как они обрадуются незваным гостям – чтобы это себе представить, надо самому быть хоть немножко демоном. Что-нибудь из того, что я перечислил – горячо?

– Нет. Другое. И как будто я уже с этим сталкивался – в той жизни, которая была до Сонхи. Чувство такое… привычное и крайне мерзостное. Из того привычного, к чему никогда не сможешь привыкнуть до конца. Ты ведь знаешь тот мир, из которого я сюда пришел, и у тебя-то с памятью все в порядке. Вот смотри: организация религиозных фанатиков, убежденных в том, что именно они – образец праведности и чистоты, именно они угодны богам, а все остальные – человеческие отбросы. Им никак не удается навязать окружающему миру свою правоту, и они мстят тем, кто не согласен жить по их правилам. Мстят за несогласие – и стараются запугать, чтобы остальные хотя бы из страха начали подчиняться. Вопрос, какой объект они с наибольшей вероятностью выберут для карательного удара?

– Энергостанцию. Вокзал или порт. В Сонхи нет энергостанций, а к местным вокзалам и портам я никакого отношения не имею. Впрочем, в паянском порту, где я когда-то зарабатывал на пропитание, у меня масса знакомых – бывшая клиентура и коллеги по гильдии контрабандистов.

– Тоже не то. Совсем другое.

Рыжий поставил на столик опустевшую чашку и снова привалился к стене. Вид у него был такой, словно он готов в любую секунду сорваться с места – но в этом не было смысла, пока не угадал, «где и когда». Наверное, даже вкуса кофе не почувствовал, хоть и вытребовал из принципа свои любимые сливки и сахар.

– Может, моя новая мануфактура? – в раздумье произнес Эдмар. – Я тебе еще не говорил, собираюсь открыть в Ларвезе производство кофемолок и механических швейных машинок. Последние сейчас делают только в Бартоге, технологию держат в секрете, и стоят они безумно дорого. У меня есть описание древней земной технологии, и специалисты-механики, которых я нанял, уже разобрались в деталях. А кофемолки предполагается выпускать небольшими партиями, по моим собственным эскизам. Мануфактура будет работать в Аленде, с Ложей я все уладил. Не могла ли Ктарма нацелиться на мое предприятие? У меня там уникальное оборудование, изготовленное по иномирским чертежам… Хантре, что с тобой?

Кемурт никогда еще не видел, чтобы человек так страшно бледнел. Даже во время недавней прогулки в Нижний мир Хантре выглядел получше, а сейчас его физиономию враз залила мертвецкая бледность.

– Лечебница… – произнес он таким голосом, словно жить ему от силы пять минут осталось.

– Что с тобой? – Эдмар подался вперед и схватил его за руки, попутно свалив кофейник. – Тебе плохо? Сейчас позову Зинту…

– У тебя в Ляране есть какая-нибудь лечебница? – перебил Хантре.

– Одна есть. Я открыл ее по обету во славу Тавше, и те, кто не может заплатить, получают там помощь за мой счет. В чем дело?

– Рвем туда. – Рыжий вскочил на ноги, словно пружина распрямилась. – Через Хиалу, так короче.

– Да ведь ты же боишься…

Видимо, Тейзург хотел ему напомнить, что он боится Хиалы, сам же говорил, что больше туда ни ногой, – но напоминать было уже некому. Хантре мигом сотворил заклятье, отворяющее Врата в Нижний мир, обернулся давешним котом-дикобразом и прыгнул в туманную арку. Эдмар бросился туда следом за ним, тоже приняв демонический облик.

Арка исчезла – Врата Хиалы закрылись. Оставшийся в пустой комнате Кемурт сидел в одиночестве перед столиком с серебряной посудой и ошеломленно моргал.


Дворец издали напоминал вырезанный из кости гребень, который воткнули в песок и забыли. Белый, изящный, позолоченный солнцем, достойный украшать косу Тавше Милосердной, он слегка дрожал и двоился.

Фарийма утерла глаза. Не плакать. Олосохар выпьет твои слезы, а взамен ничего не даст, поэтому – не плакать.

– Мама, я хочу водички, – прохныкал Сейбур.

– Потерпи.

– Мама, я хочу домой! Я хочу к деду…

– Замолчи, – подавив новый всхлип, прикрикнула Фарийма.

Она сбежала. Пошла навестить занемогшего отца, тут-то и началось. Она знала, как выглядят воины Ктармы и чего от них ждать: увидев их во дворе, поняла, что дело худо, – и мимо лечебницы, в пустыню. Словно туда и направлялась, собирать коричнево-зеленые почки кустиков киго, которые созревают к середине месяца Быка.

Решила обойти город по дуге и вернуться с другой стороны. Не может быть, чтобы всю Лярану захватили ктармийцы: тогда бы им не понадобилась лечебница, которая стоит на отшибе. Говорили, что князь начал строить на этом месте еще один дворец для себя, а потом по обету отдал его в дар Тавше.

Если предупредить остальных горожан, сообща они дадут отпор, а княжеские амулетчики пошлют мыслевесть господину Тейзургу. Лишь бы не оказалось, что князь сгинул: тогда «воины чистоты», которым не от кого ждать возмездия, всех поголовно замучают.

Ушли недалеко. Сейбур пройдет немного и выбьется из сил, да и шажки у него не такие, как у взрослых. А когда Фарийма брала его на руки, сама тащилась, как старая верблюдица. Пот тут же высыхал, заплетающиеся ноги словно песком набиты. Лечебница до сих пор не пропала из виду, хотя все-таки уменьшилась: белеет дорогим резным гребнем за барханами, порой расплываясь в пятно – то ли от сияющего олосохарского марева, то ли от слез.

– Мама, смотри, большая змея и большая киса наперегонки бегут!

В первое мгновение Фарийма оцепенела, но сразу припомнила, что князь Тейзург порой оборачивается огромным змеем – сама не видела, люди рассказывали. Если это кто другой, они с Сейбуром пропали. Черная змея стремительно скользила по барханам, и вровень с ней вприпрыжку несся диковинный крупный кот. Женщина стояла, как вкопанная, прижав к себе сына – все равно от таких зверей не убежишь. Ей было тошно от страха, но она молилась про себя Милосердной и Радетелю, а Сейбур, слишком маленький, чтобы испугаться, с любопытством глядел на приближающееся диво.

Рыжевато-серый кот перекинулся первым. Раз – и вместо него уже парень, светлокожий, как северные бледняки, без тюрбана, волосы огненного цвета стянуты на затылке. Совсем молодой и очень красивый, но с открытым лицом – тоже по обычаю северян. После превращения он не удержался и проехался по песчаному склону, однако тут же вскочил на ноги. Сейбур, глупенький, засмеялся, и парень улыбнулся в ответ, хотя глаза у него оставались тревожными.

Змей с изумрудными и фиолетовыми переливами на антрацитовой чешуе вначале поднялся на хвост, оказавшись выше и Фариймы, и своего спутника, и лишь тогда обернулся – с достоинством, как подобает важному господину. Он тоже был с непокрытой головой и без матхавы, в богатом одеянии, атласно-черном с красной вышивкой.

Всхлипнув, Фарийма повалилась перед ним на колени – и от облегчения, что это не какая-нибудь олосохарская нечисть вроде стига или скумона, и потому, что сейчас только на него вся надежда.

Князь Ляраны принялся ее расспрашивать, время от времени переговариваясь на незнакомом языке с рыжим магом. Тот смерил ее взглядом и что-то сказал со злостью, обращаясь к Тейзургу. Фарийма испугалась, что он на нее рассердился – может, подозревает, что она заодно с врагами? Но князь ответил рыжему усмешкой, достал прямо из воздуха, как только маги умеют, серебряную флягу и протянул ей.

Отхлебнув глоток на пробу, женщина напоила Сейбура, потом сама утолила жажду. Поняла: рыжий потребовал, чтобы князь дал им воды.

– Фарийма, чтобы спасти заложников, нам надо попасть в лечебницу, не подняв переполоха, – обратился к ней господин Тейзург. – Ты готова помочь?

– Да!

Там отец – хорошо, если еще живой. И с Ктармой у нее свои счеты.


Город представлял собой столпотворение потрепанных шатров, неказистых временных лачуг и добротных, но по большей части недостроенных домов. На четырех площадях стояли каменные водозаборные будки. Нечестивый маг Тейзург колдовским способом пробурил шкуру Олосохара, чтобы добраться до подземной воды, но этого ему показалось мало, и он отобрал у соседей реку Шеханью, а демоны Хиалы доставили сюда изготовленные в далекой стране трубы.

Местные жители еще не знали, что нечестивая, как и сам ее основатель, лечебница захвачена воинами чистоты. Те прибыли в Лярану под видом страждущих и выполнили первую часть своего замысла, а теперь им надо было затаиться, пока маги из их отряда не сплетут губительные для всего живого заклятья.

Первым делом маги Ктармы сотворили чары, не позволяющие открыть Врата Хиалы ни в самой лечебнице, ни в окрестностях, а потом приступили к тому благому делу, ради которого проникли в эту обитель скверны.

Пока они занимались своей богоугодной работой, которая требовала и времени, и немалых усилий, остальные воины карали нечестивцев. Все пациенты этой лечебницы были нечестивцами, иначе не пришли бы за помощью к Тейзургу, а о лекарях и говорить нечего.

После полудня из города привезли козье молоко. Воины Ктармы выпустили кухонную прислугу принять товар: будто бы все как обычно. Запуганных парней держали на прицеле арбалетчики. Возчик ничего не заподозрил и уехал восвояси, насвистывая глупую песенку.

Небо в той стороне, откуда прилетает Пес Анвахо, уже порозовело, когда на дороге, ведущей из города к лечебнице, показались мужчина и женщина. Они спешили, едва ли не бежали. Вскоре часовые разглядели, что мужчина несет на руках девочку с длинной косой.

– Впустить их – и к остальным, – распорядился командир.

Когда эти двое вошли во двор, иные из воинов Ктармы не сдержали возгласов. Парень в линялом тюрбане и латаной бедняцкой одежке держал на руках мальчика – до синевы бледного, без сознания, а за косу издали приняли змею, которая обвилась вокруг шеи ребенка, вонзив зубы ему в плечо. Голова этой гадины была окровавлена, хвост свисал безжизненно, словно конец пояса.

– Помогите, люди почтенные! – крикнула женщина. – Эта тварь напала на моего сына, а этот добрый человек ее убил, да голову оторвать никак не можем, лекаря позовите!

– Пошла! – ее пихнули к двери. – Иди, иди, будет тебе лекарь! А ты кто такой?

Парень не проронил ни слова, только темные глаза сверкали над закрывающей лицо повязкой. Молодой еще, раз носит матхаву.

– Не говорит он по-здешнему, почтенные, – торопливо объяснила женщина. – С юга он, из дикого племени, зато работящий. Ох, помогите, лекаря позовите!

– Гоните их к остальной погани, – велел командир.


Это с ним уже было.

Не в точности как здесь и сейчас, по-другому, но было.

С такими, как эти, он уже сталкивался.

В больницах, школах и театрах им словно медом намазано: прийти туда, где люди чувствуют себя в безопасности – и дать волю той пакости, которая копошится в потемках души, будто черви в куске гниющего мяса. Разумеется, это делается не просто так, а во имя богов, за идеалы, за веру, за торжество высоких моральных принципов… «Во имя» – важная составляющая: она оправдывает любую трапезу жадных до чужой боли червей, надо только поверить в священную цель самому и убедить окружающих. Первое достигается легко, со вторым сложнее, но первого обычно вполне достаточно.

Мимоходом вспомнилось: в той прошлой жизни, которая утонула в непроглядном тумане, он изменил свое отношение к Эдмару – или как его тогда звали? – именно после того, как начал раз за разом сталкиваться с этими. Эдмара на тот момент уже убили, а он вдруг осознал, что, пожалуй, преувеличивал, отводя ему роль самого большого на свете зла. Пресловутые любители вокзалов, школ и больниц, которые всегда «во имя», – намного хуже, истинная мразь, а коронный оправдательный прием у них – скинуть всю ответственность за свои действия на какое-нибудь божество, а то и вовсе на конструкцию из более-менее удачно состыкованных словесных формулировок.

В чем заключался его тогдашний конфликт с Золотоглазом, который теперь снова жив, он вспомнить не смог. Мелькнуло и пропало, и, в общем-то, не важно. Но ощущение узнавания – снова эти, и в Сонхи тоже! – было настолько сильным и яростным, что его передернуло.

– Как же ты собираешься драться, если тебя трясет? – поинтересовался Тейзург шепотом, с намеком на ухмылку. – Невооруженным глазом видно.

– Я не драться собираюсь, а убивать.

Они укрылись в лаборатории. Беленый сводчатый потолок, подвесные шкафчики, на столах котелки, ступки, мешочки, склянки, жестянки, все в беспорядке, на полу растоптанные осколки и просыпанная сушеная ромашка. От этой картинки у него сжало горло.

Пять минут назад, в коридоре, внезапно ожившая змея соскользнула на пол, и раньше, чем конвоиры успели что-либо сделать, перекинувшийся Тейзург превратил их в улиток. Справа была дверь в комнату для приготовления лекарств, туда и свернули. Это здание Эдмар сам проектировал и потому знал как свои пять пальцев.

Женщина с ребенком на коленях примостилась в углу, на чьем-то брошенном халате. Напряженная, словно от нее того и гляди начнут бить электрические разряды. Возможно, ей казалось, что они медлят, но прежде, чем действовать, надо определить, кто где находится, – этим он сейчас и занимался.

– Большое скопление людей на втором этаже, почти прямо над нами. Там заложники и часть бандитов. – Для него это выглядело словно колышущееся мутное пятно, окрашенное всеми оттенками боли, страха, да еще сытого, до упырьей отрыжки, довольства тех, кто кормится этой болью и страхом. – Присутствие магии слабое – вероятно, у кого-то есть амулеты. Маги внизу, тоже всем скопом, налево от нас, на некотором расстоянии.

– Должно быть, в трапезной – самое просторное помещение, – отозвался Эдмар. – Наверняка мерзавцы там еще и продуктов на круглую сумму сожрали. Что ж, я пойду к ним, а ты – на второй этаж, потом сними охрану во дворе и после этого присоединяйся, если я до тех пор не управлюсь с магами.

Он выскользнул в пустой коридор первым, на ходу сдернув с волос серебряную заколку-пряжку с черненым узором и рубинами. Хантре тоже распустил собранные в хвост волосы: это усиливает эффективность некоторых магических приемов, ради того и отрастил шевелюру, хотя – если верить смутному впечатлению, которое даже полновесным воспоминанием не назовешь, – когда-то в прошлом он стригся коротко.

Ага, его трясло. Внутренне, но Эдмар заметил. Это не помешает ему действовать. Никогда не мешало.

В окна лился чайно-золотой солнечный свет, беленый потолок безмятежно сиял, и если смотреть только глазами – никаких признаков того, что этажом выше творится что-то страшное.


Фарийма осталась одна. Сейбур лежал у нее на руках, как неживой, но беспокоилась она не о нем, а об отце. Князь Тейзург сказал, что с мальчиком все в порядке, и можно бы прямо сейчас расколдовать и разбудить его, но с этим лучше обождать. Если сюда заглянет кто-нибудь из ктармийцев, ее сыну лучше выглядеть мертвым.

Отец в плену у этих разбойников. Он был каменщиком и позавчера неудачно подвернул ногу на стройке: руки работящие, а кости-то уже старые. Другие работники отнесли его на носилках в лечебницу, и господин лекарь сказал: «перелом голени», вдобавок с сердцем худо, на ближайшее время ему надо бы остаться здесь, под присмотром. В Палахиде, где они жили раньше, никто бы и речи не завел о такой милости.

Думать о нем и мучиться было невтерпеж. Фарийма устроила Сейбура поудобней, прикрыв полой чужого халата, потом сунула в карман прихваченный со стола ножик и тихонько отворила дверь.

Князя и рыжего мага уже не видно. Никого, только три большие черные улитки уныло ползут по коридору.

Сверху донесся шум. Маги перед тем разговаривали на чужом языке, и Фарийма ничего не разобрала, но сейчас догадалась, что сражение началось. Палаты для больных на втором этаже, и понятно, что всех пленников согнали туда. Она бегом кинулась к лестнице.

На ней были шаровары, платье до колен, шнурованная безрукавка с карманами и обережной вышивкой. На голове платок, лицо закрыто матхавой. Все неброское, одного цвета с блекло-коричневыми Ирбийскими скалами, которые видны из города за барханами на горизонте. В Палахиде так одевались все женщины, чтущие закон и обычай, да и здесь такая одежда не редкость, хотя в Ляране закон другой, дозволено и яркое носить.

В ней не должны узнать ту, которая принесла в лечебницу укушенного змеей ребенка. Если что, она прикинется перепуганной дурочкой.

Шум и возгласы. Из дверного проема в середине коридора вывалился спиной вперед дородный бородатый ктармиец, звякнуло оброненное оружие. Фарийма юркнула в ближайший проем и оказалась в комнатушке с полками, на которых хранилась всякая утварь для ухода за больными. Людей тут не было, а по коридору приближался топот, и прикрыть дверь она не рискнула – вдруг заметят. Прижалась к стене меж двух прибитых полок, молясь Тавше и Кадаху, чтобы на нее не обратили внимания.

Воин Ктармы, хромая, протопал мимо – он спешил к лестнице и затаившуюся женщину не увидел. Зато Фарийма разглядела его лицо и на мгновение оцепенела, а стенка, в которую она вжималась лопатками и затылком, показалась ей холодной, как склизкая глинистая почва раскопанной могилы.

Бесформенная куча камней, и оттуда торчит пыльная сухая ветка – так это выглядело с расстояния в дюжину шагов.

Фарийма его знала.

У Сейбура была старшая сестра Манарья, в этом году ей бы исполнилось одиннадцать. Когда жили в Палахиде, Манарью изнасиловали двое сопляков-оборванцев. Их потом поймали и выпороли на площади, как положено по закону, а десятилетнюю Манарью побили камнями – тоже по закону.

Палахида живет по заветам Ктармы, которые гласят, что коли девушка, не важно, какого возраста, лишилась девственности до замужества – ее надлежит казнить, если только уважаемые свидетели не подтвердят, что она изо всех сил сопротивлялась насильникам. Свидетелей не нашлось, да и откуда бы им при таких обстоятельствах взяться?

Отец Фариймы попытался спрятать внучку, но соседи донесли. Манарью у него забрали и привели приговор в исполнение, перед тем закопав ее в землю по пояс, как велит закон Ктармы.

Куча камней, и оттуда торчит тонкая, как ветка, скрюченная рука, серая от пыли.

Фарийма присутствовала при казни. В глазах у нее плыло, боль раздирала сердце, и она молила богов, чтобы ее девочка умерла поскорей, без мучений.

Она запомнила тех, кто бросал камни. Всех вместе и каждого по отдельности – как на фреске, где все стерлось и выцвело, кроме лиц, которые видны отчетливо: азартные, жестоко-веселые, опьяненные своей ликующей правотой.

На другой вечер после похорон к ним домой приходил ктармийский наставник-вероучитель. Понятно, не к Фарийме, а к ее мужу, Джохишу-гончару. Фарийма заварила им чай и почтительно подала на стареньком лаковом подносе. Как же ей хотелось сыпануть яду в чашку почтенного гостя, но никакой отравы в доме не было. Да и нельзя: ее ведь за убийство тоже побьют камнями, а как же тогда отец и Сейбур?

Она слышала их беседу. Наставник объяснял Джохишу, что закон хороший, нельзя роптать, ибо, если женщин не держать в страхе, они возьмут себе много воли, как женщины северных бледняков или, не к ночи будь помянуты, песчаные ведьмы, – надо возблагодарить богов за то, что мудрый закон защищает жителей Палахиды от такого ужасного бедствия. Джохиш мало-помалу все больше с ним соглашался и потом, когда гость ушел, накричал на Фарийму и поколотил ее до синяков, придравшись к тому, что чай она заварила невкусный и чересчур гремела посудой.

В начале весны Джохиш умер, и Фарийма, стыдно вспоминать, почти не опечалилась. Плакала, как положено по обычаю, желала ему вслух добрых посмертных путей, а сама вспоминала, как он говорил про Манарью, повторяя за наставником, что дурную траву надо выполоть, дабы все поле не погибло – и душа у нее была словно черствая корка.

Тогда-то отец и сказал: «А пойдем, Фарийма, в Лярану, что нам с тобой здесь терять?» И они пошли, тайком прибившись к каравану, который из приморского города Суфлата, живущего под властью Ларвезы, направлялся с товарами через Палахиду в глубь Суринани. Отец все свои сбережения отдал караванщикам, и те, хвала богам, не обманули. В Ляране он нанялся на стройку, и Фарийма тоже стала работать. Для Палахиды это неслыханное дело, там женщину, которая отправится на заработки, побьют камнями, а здесь – можно.

Она собирала в тачку строительный мусор, и по сравнению с прежним существованием это казалось ей невероятно увлекательным: можно всюду ходить, смотреть по сторонам, а то и с кем угодно переброситься словечком-другим – небывалая свобода! Ютились они с отцом и Сейбуром в крохотной лачуге, зато их кормили досыта, а в будущем они смогут построить себе хороший дом. Фарийме здесь нравилось, но порой она думала о Манарье, которую не смогла защитить, и такая наваливалась тоска…

Куча камней, сбоку торчит серая ветка. Может быть, это и правда ветка, а Манарьи там нет? Но если подойти ближе, увидишь судорожно согнутые маленькие пальцы с набившейся под ногти грязью.

Сбежавший ктармиец был среди тех, кто прошлой зимой в Палахиде казнил Манарью. Фарийма им всем желала дурной смерти. Нет уж, этот важный бородач, умеющий метко бросать камни, от расправы не уйдет.

Она кинулась по лестнице за ним, нащупывая в кармане нож. Тут же подумалось, что где ей зарезать такого здоровяка, она ведь не умеет убивать, а он сильный мужчина и воин, выбьет у нее оружие, она его разве что ранить сможет…

И тогда Фарийма воззвала к Зерл, моля о помощи.

В Палахиде обычай запрещает женщинам молиться Неотступной. Только воины могут обращаться к богине преследований и сражений, для женщины это тяжкое преступление, а ту, что осмелится войти в храм Зерл, надлежит побить камнями – так наставляли ктармийские вероучители.

Еще год назад она бы не посмела, но за время путешествия из Палахиды в Лярану насмотрелась на всякое. В иных городах двери храмов Зерл были открыты и для мужчин, и для женщины, а еще люди рассказывали, что на юге за Олосохаром есть такие страны, где женщины тоже становятся воинами.

То ли ее отчаянный беззвучный возглас достиг слуха Неотступной, и та, поглядев с удивленной улыбкой из своих запредельных чертогов, послала Фарийме подсказку, то ли само по себе нарушение запрета смело какие-то внутренние помехи, но она поняла, что надо сделать. Придушить его – веревкой, шарфом, поясом, чем угодно…

Ктармиец не мог не слышать ее шагов, но решил, что следом бежит кто-то из его товарищей, и не оглянулся. Возле двери, которая вела с лестницы в коридор первого этажа, он замешкался, осторожно выглянул – и тут ему сдавило горло наброшенной сзади удавкой.

Фарийма душила его своей матхавой. Он ждал вовсе не такой опасности и не успел напрячь шейные мышцы, что дало бы ему хоть какой-то шанс. Хрустнула гортань, но он все еще пытался сопротивляться, а Фарийма изо всех сил тянула концы захлестнутой тряпки и выла, как разъяренная кошка, выпустив наружу всю ту муку, которая грызла ее целый год и добрую половину души ей выгрызла.

Жертва уже обмякла, словно громадный бурдюк с водой, а она продолжала душить, но потом поняла, что все закончено, и опустила враз ослабевшие руки.

Ктармиец тяжело осел на пол. Фарийма привалилась к стене, у нее не было сил, чтобы отойти в сторону. В боку болело, как от ушиба – похоже, он ее ударил. Ну и пусть. Зато без матхавы легче дышалось.


Они победили, но не успели.

Это он опять не успел. К тому времени, как он ворвался в первую из палат, где держали заложников, бандиты убили семнадцать человек. Развлекались, пока маги Ктармы выполняли основную работу – плели разрушительное для города заклятье, ради которого все и было затеяно. Обезображенные трупы с вырванными языками и отрезанными носами лежали на полу возле стены, устрашая живых, которые ожидали своей очереди. Уже и мухи жужжали над лужами свернувшейся крови.

Ему надо было оказаться здесь на три-четыре часа раньше. Слишком поздно уловил, куда нацелилась Ктарма, да потом еще они с Эдмаром потеряли драгоценное время, поскольку из-за вражеских чар не смогли открыть Врата Хиалы поближе к лечебнице. Ощущение проигрыша и своей вины было острым, словно поворачивали в ране нож, однако не мешало ему действовать.

Перебив бандитов наверху – он видел, кто есть кто, и посылал смертоносные импульсы точно в цель, словно вел избирательно-веерную стрельбу (как будто в прежней жизни ему приходилось использовать оружие с такими возможностями), он перекинулся, выпрыгнул в окно, снова перекинулся и зачистил двор. Кое-кто сбежал, но Хантре был нужнее здесь и вместо погони бросился на помощь Тейзургу.

Вдвоем они дожали ктармийских магов, заодно вконец угробив трапезную, еще полчаса назад чистенькую, с растительными фресками на стенах. Хантре мимоходом посочувствовал уборщикам, которым придется отскабливать от этих стен кровавые ошметки, – и снова наверх. Лекари убиты, но кто-то должен оказать помощь пострадавшим. Он умел и раны перевязывать, и даже в какой-то степени лечить, используя собственную энергию.

Было уже за полночь, когда его увел оттуда Золотоглазый. Чуть ли не за шиворот уволок, объясняя по дороге, что пациентами займутся лекари под дланью Тавше, которых он только что доставил сюда из Молоны через Хиалу. Можно считать, похитил, но объяснил им, что на то воля Милосердной, и эти доброжители уже взялись за дело, их ведь хлебом не корми – дай принести пользу, а Хантре сейчас надо отдохнуть.

От его болтовни голова шла кругом, потом он еще и кружку подсунул, пить давно хотелось – и Хантре лишь спустя несколько секунд понял, что хлебнул сонного зелья. Как будто провалился в бездонное облачное море, где можно только спать и спать, даже во сне ничего не видя, не слыша, не ощущая…

Выплыл он из этого сонного океана не там, где закрыл глаза. Точно не там. Комната с белыми стенами и желто-зелеными циновками на полу, окна закрыты бамбуковыми жалюзи, над кроватью шелковый балдахин с озерами и камышами. В углу умывальник с зеркалом, перламутровыми инкрустациями и медальонами из ракушек. На низком столике у изголовья хрустальный графин и бокал.

«Я в отпуске. И телефон молчит – значит, и правда отпуск. Я ведь сам проснулся, не от телефона…»

Нахмурился, пытаясь вспомнить, что такое телефон. То, что мешает спать – это ясно, а что еще о нем можно сказать и как он выглядит? Или это что-то неопределенное из мира снов, а наяву никаких телефонов не бывает?

Щелки жалюзи сияли так, как будто снаружи десять солнц, а не одно.

Он подошел к роскошному умывальнику. Рожа в зеркале была бледна и неприветлива. Ополоснулся, потом сел на кровать, налил в бокал воды. С лимонным привкусом, вдобавок прохладная – потому что графин зачарован.

Дверь отворилась.

– Лиргисо, ты знаешь, что такое телефон?

В первый момент ему показалось, что застывший на пороге гость сейчас выскочит в коридор и захлопнет дверь. Может, еще и припрет ее чем-нибудь с той стороны – на всякий случай.

«Что я такого страшного сказал?..»

– Хантре, что за ахинею ты спросонья несешь? – криво улыбнулся Золотоглазый, заходя в комнату.

И тогда он все вспомнил: лечебницу, трупы, выживших…

– Сам не знаю, – провел ладонью по влажному после умыванья лицу. – Как я тебя только что назвал?

Возникло ощущение, что это важно, но имя уже ускользнуло – словно утекла сквозь пальцы вода, зачерпнутая из сонного океана: это ведь мир яви, ей тут не место.

– Не обратил внимания, да и какая разница? А «телефон» – словечко из того мира, где мы с тобой встречались до Сонхи. Я надеюсь, Несотворенный Хаос тебе опять не снился?

– Вообще ничего не снилось. Что за дрянь ты мне подсунул? И зачем?

– Чтобы ты хорошо отдохнул.

– А еще?

– Чтобы не попытался сорвать мне суд над бандитами, – Эдмар обезоруживающе улыбнулся и развел руками. – Хвала богам, в Сонхи нет такой напасти, как правозащитники, но если бы на тебя накатило, ты бы заменил целую дюжину. А я, как первое, к твоему сведению, лицо этого маленького государства, без вариантов был обязан казнить уцелевших террористов с максимальной жестокостью. Иначе подданные меня бы не поняли вовсе, а мерзавцы-соседи поняли бы превратно – расценили бы умеренность как проявление слабости. Ну, и демонам, которые сторожат мои кофейные плантации, стоит время от времени подбрасывать угощение… Так что я совершил правосудие в согласии с местными нравами, а ты все проспал. Не сердись, ладно?

«Максимальная жестокость» была ему омерзительна, но защищать бандитов – после того, как не смог защитить от них людей в лечебнице?.. После того, что они сами там творили? Это было бы в своем роде ханжеством. Спросил только:

– Где ты взял уцелевших?

– Те трое, которых я превратил в улиток. И еще двое сбежали, их поймали горожане. Одного забили насмерть, другого сдали мне. Боги и демоны, ну, неужели ты эту дрянь жалеешь?

– Пожалуй, нет.

– Тогда почему у тебя такой вид, как будто тебе самому только что зачитали смертный приговор?

– Если б мы пришли вовремя, обошлось бы без жертв.

– Хантре, нельзя же быть таким перфекционистом! Горожане превозносят нас с тобой до небес, а ты сидишь тут и убиваешься, с ума сойти… Могу засвидетельствовать, в лечебнице ты был великолепен, и я несказанно рад, что ты сражаешься на моей стороне.

– Но я-то знаю, что опоздал.

– О да, не сделал невозможного! – ухмыльнулся Тейзург. – Бывает. Пойдем-ка позавтракаем, а потом я познакомлю тебя с одной интересной особой.

Взяв за плечо, заставил подняться и увлек к двери.

Хантре подчинился, хотя обычно не допускал с ним таких тесных контактов. Только в коридоре опомнился и отступил на шаг в сторону, восстанавливая дистанцию.

– Барышня на выданье, – фыркнул Золотоглазый.

– Нужно добраться до их гнезда. До главарей.

– Благодарю за бесценную подсказку, в настоящее время я как раз занимаюсь сбором информации, и кое-что уже есть. Руководство Ктармы позаботилось о том, чтобы закрыться от видящих, поэтому ты здесь не помощник, но я использую обычные детективные методы. Эту опасность они недооценивают – так же, как в иных мирах, где господствуют высокие технологии, недооценивают магию. Как узнаю координаты гадючника, устроим вылазку, а сейчас полюбуйся моим дворцом.

Княжеский дворец был не завершен. Даже в обитаемом крыле еще ни мозаик, ни фресок. Множество светлых плоскостей, озаренных солнцем или погруженных в тень, словно гуляешь по обширным заоблачным чертогам, окрашенным во все оттенки белизны, – с трудом верится, что это резиденция бывшего демона Хиалы.

Кое-где за проемами пустых комнат виднелись внутренние дворики с выкопанными посередине ямами под фонтаны. Странно только, что нигде никаких рабочих… Можно подумать, все здесь сооружается и штукатурится само собой, по волшебству, но лишь в отсутствие посторонних глаз.

– Я всех отпустил на гулянья. Народ празднует победу над вражьими происками, а наиболее практичные решили потратить дарованный моей милостью выходной на строительство собственных домов. Дворец лучше смотреть, когда здесь не суетится трудолюбивая публика, воплощающая в реальность архитектурную гармонию, но в то же время, оцени парадокс, разрушающая гармонию мимолетного впечатления.

– Не собираешься оставить стены в таком виде? Так ведь тоже хорошо.

– Надоест, – усмехнулся Эдмар. – Сейчас мой дворец напоминает белый лист или, вернее, целый нетронутый альбом, но альбомы для того и существуют, чтобы в них появлялись рисунки. Впрочем, я знаю женщину, которая согласилась бы с тобой – ей нравятся пустые стены и минимум мебели. Увы, я не могу ее сюда пригласить. В силу некоторых особенностей Сонхи убьет ее на третьей-четвертой минуте.

«Ты ее любишь. У тебя к ней сильное притяжение, и если б оно смогло перебить твою навязчивую идею насчет меня, я бы, наверное, сплясал на радостях».

– Не ревнуй, – снисходительно обронил Эдмар. – На моих небесах хватит места и для солнца, и для луны, незачем выбирать одно из двух. Яростное и благословенное солнце – это скорее про нее, а в тебе больше лунного мерцания… Только, ради всех сонхийских богов, не превращайся в кота и не убегай, сколько можно?!

– С чего ты взял?

– У тебя выражение лица такое, точно сейчас перекинешься и сиганешь в ближайшее окно. Поверь мне, чашка хорошего кофе и пристойно сервированный завтрак – это лучше, чем шматок требухи, украденный в городской харчевне. Там еще и кинут чем-нибудь вдогонку.

– Тогда смени тему.

– М-м, и о чем желаешь поговорить?

– Что с пострадавшими?

– Благодарят богов за то, что те послали им на помощь самого красивого в Сонхи мага, который за считаные секунды перебил ужасателей. И поскольку в лечебнице сейчас работают два лекаря под дланью Тавше, большинство пациентов идет на поправку. Лекарей я обещал спустя восьмицу доставить обратно в Молону, вознаградив за труды. Старший из них рвется домой, зато второй буквально влюбился в Олосохар и в сурийскую экзотику, хочет остаться здесь. Я, конечно, рад такому подарку, я ведь, со своей стороны, не рискнул бы неволить избранного служителя Милосердной. Но простодушный парень об этом не знает и думает, что меня придется упрашивать, а то вдруг я не соглашусь и верну его из чарующей южной сказки в скучную повседневность… Вообрази, какая прелесть! Он сейчас мучительно размышляет, как бы ко мне с этим подступиться, а я делаю вид, будто его отправка назад в Молону – дело решенное.

– А почему прямо не сказать, что он здесь нужен и может остаться?

– Интересно же, как он будет меня уламывать. Такая восхитительная игра… Хантре, я догадываюсь, о чем ты сейчас подумал, но ничего у тебя не выйдет, ты ведь не говоришь по-молонски, а других языков он не знает. Иначе так бы я тебе и рассказал!

В небольшой столовой можно было, присмотревшись, заметить среди нарисованной на золоченом потолке листвы птиц и пауков – они как будто прятались то ли от зрителя, то ли друг от друга, маскируясь зеленоватыми оттенками. На лишенных росписи стенах цвета слоновой кости были развешаны вырезанные из темного дерева маски.

– Изображения духов еды, которых почитает одно тропическое племя, – пояснил Эдмар. – Мне их подарили, взяв с меня обещание, что время от времени я буду устраивать трапезы в их присутствии.

Существо, которое принесло им кофе, вызвало у Хантре неясную настороженность. С головы до пят закутано в светло-голубые шелка, лицо закрыто непрозрачной вуалью, свисают длинные рукава. Серебряный кофейник с рельефными стрекозами оно держало прямо сквозь ткань, под которой угадывались длинные тонкие пальцы, но управлялось с ним чрезвычайно ловко. Хрупкая женщина или худой подросток с расхлябанной пластикой балаганного акробата.

Это непонятное создание так и вилось вокруг стола, как будто исполняло клоунский танец, развлекая обедающих господ, и между делом наливало кофе, убирало использованную посуду. Потом уселось в углу прямо на пол, обхватив обрисовавшиеся под полупрозрачным шелком острые коленки.

– Венша, пойдем с нами, – окликнул Тейзург, когда они поднялись из-за стола. – Хантре, познакомься, это очаровательная Венша, самая искушенная и изысканная из моих придворных дам. Остальные, между нами говоря, по сравнению с ней натуральная деревенщина, как оно ни грустно – даже те, кто может похвастать знатным происхождением. Мне еще предстоит вылепить из этой публики настоящее светское общество… Зато Венша – утонченная придворная интриганка высшей пробы. Раньше она служила при другом дворе, но имела несчастье рассердить свою госпожу, и когда та в четвертый раз отправила Веншу ко мне с поручением – в расчете, что я наконец-то расправлюсь с посланницей, – у этой умницы хватило смелости отдаться под мое покровительство. Сейчас она у меня на службе.

Искушенная Венша хихикнула под своими тонкими, но непроницаемыми шелками и отвесила шутовской поклон. Хантре в замешательстве кивнул в ответ.

На террасе стражники отсалютовали князю Ляраны алебардами, которые выглядели чересчур громоздкими и зеркально сияли. Впрочем, кроме этого церемониального реквизита у бравых смуглых ребят были мечи и кинжалы, да еще боевые амулеты в придачу.

Вовсю пекло. Похоже, он и раньше жил в теплых краях, так что ощущение солнечного зноя было смутно привычным. К тому же во дворце есть водопровод – на кухне, в уборных и в купальне, после прогулки можно будет принять ванну.

С холма, где раскинулся дворец, открывался вид на скопление недостроенных домов, кособоких лачуг и видавших виды шатров. Дымились жаровни, вразнобой играли музыканты, кто на струнном инструменте, кто на барабане. На ближайшей площади люди танцевали хороводом вокруг приземистой каменной будки, энергично топая, а стоявшие кольцом зрители ритмично хлопали в ладоши. Город избежал опасности и собирался жить дальше – расти ввысь и вширь, заманивать новых обитателей, обзаводиться своими особенными местечками, сплетнями, легендами и тайнами.

– Это будет большой город, – негромко произнес Хантре, пытаясь сформулировать слабое предчувствие, похожее на пробежавшую по воде рябь. – Больше, чем ты сейчас думаешь.

– О, даже так? Значит, со злачными местами… Пошлости я не потерплю – если какой-нибудь притон оскорбит мой вкус, сразу прикрою.

– Кому что, – фыркнул Хантре.

– А может, я издам указ, запрещающий притоны… Чтобы ляранским подданным было что нарушать. С запретами интересней, ты согласен? К тому же в других мирах я не раз замечал, что вседозволенность создает почву для вульгаризации порока, а этого я одобрить не могу.

Дворец окружала пустая территория, которой предстояло стать парком с цветниками и фонтанами. По другую сторону княжеской резиденции зеленели кофейные плантации, сверкало водохранилище, играла на солнце краденая река Шеханья – Тейзург в буквальном смысле увел ее с прежнего места, изменив русло с помощью магии, так что соседям, мерзавцы они там или нет, и впрямь любить его не за что.

На юге простирались до горизонта желтые дюны, лишенные всякой поросли – словно печальная протяжная мелодия на одной ноте обрела материальное воплощение и притворяется пейзажем.

Туда и направились. Венша то отставала, то забегала вперед, шелестя покрывалами. Она вела себя как маленькая девочка или охваченная беспокойством слабоумная, но Хантре чувствовал, что это вовсе не ребенок, и назвать ее душевнобольной было бы ошибкой.

– Кто она такая? – спросил он шепотом, когда лестно отрекомендованная придворная дама сломя голову умчалась к пальмам, которые купались в золотом зное, растянувшись вереницей, будто уходящий в пески караван.

– Не догадался? Впрочем, ты ведь подобных ей еще не видел…

Тейзург умолк, но когда их спутница вернулась, продолжил:

– Она носит закрытую одежду и вуаль, чтобы не пугать остальную дворцовую прислугу, но те все равно ее боятся… Хотя она очень милая.

Венша в это время что-то с хрустом жевала, непринужденно мотая свисающими длинными рукавами – бледно-голубыми, с вышитыми фиолетовым шелком бабочками.

– Венша, я в виде исключения снимаю запрет, – ухмыльнулся Эдмар. – Разрешаю тебе напугать его.

Когда она выпросталась из своих шелков – торопливо, словно ликуя от внезапной свободы, – Хантре невольно вздрогнул, пусть и был готов к чему-то в этом роде.

Вместо волос – копна жесткой олосохарской травы, иные стебли колосились, на некоторых желтели мелкие невзрачные цветочки. Часть этой растительной шевелюры была собрана по бокам в два пучка, перевитых тесемками с золотой нитью.

Маленькое остроскулое личико похоже на обтянутый кожей череп. Ввалившиеся щеки, безгубый рот, глаза-щелки – и как будто сквозит в этих щелках мутная вода, упокоившая не одного утопленника. Заостренные хрящеватые уши выглядят хищно, и в каждом висит по нескольку сережек – с драгоценными камнями, с лакированными жуками, с оправленными в золото человеческими зубами.

Собственные зубы у нее были треугольные, острые – Венша показала их, улыбнувшись до ушей, отчего ее лицо сразу потеряло сходство с хрупкой высохшей мумией. На такие гримасы никакая мумия не способна. К подбородку под нижней губой прилипло отливающее бронзой надкрылье какого-то насекомого.

Она была ужасающе худа: кожа да кости. Сейчас на ней осталась лишь короткая просвечивающая туника, к которой было пришито несколько мертвых стрекоз с растопыренными слюдяными крыльями. Под прозрачной тканью виднелись ребра и зеленоватые соски небольших отвислых грудей – словно пятна лишайника.

Крупные кисти тонких, как плети, рук свисали ниже колен, зато когти украшал полосатый красно-золотой маникюр. Ступни узкие, но вдвое длиннее человеческих, Венша их продемонстрировала, сбросив сафьяновые башмаки с завязками. Когти на ногах тоже были покрыты лаком.

– Ты амуши? – завороженно глядя на нее, спросил Хантре.

– А разве у тебя есть и другие догадки?

Голос высокий и тонкий – как будто она кривляется и кого-то передразнивает, но на самом деле у всех амуши такие голоса.

– Ты свободна, – сказал Тейзург. – Понадобишься – позову.

Венша сложилась пополам в поклоне, из ее травяной шевелюры при этом выпорхнул мотылек, усевшийся господину на рукав. Потом она свернула свою одежду в узел, проворно зарыла в песок и понеслась прочь, высоко вскидывая тонкие ноги – словно отпущенное на волю огородное пугало. При этом она двигалась на свой лад грациозно, никто не назвал бы ее нескладной, особенно после того, как Венша, не замедляя бега, прошлась «колесом» не хуже заправского циркового акробата.

– А если из города заметят? Или без разницы?

– Морок невидимости, усиленный моим заклинанием, так что ее даже из магов далеко не всякий разглядит. Для стороннего наблюдателя мы с тобой отправились на прогулку вдвоем. Во дворце и в городе Венша иногда ходит без морока, но в зачарованной одежде, которая скрывает ее истинные пропорции. Люди не замечают, что у нее руки слишком длинные и ступни великоваты, и все равно большинство рядом с ней нервничает.

– Чаще она невидимка? Идеальный шпион?

– В том числе это.

Маленькая голенастая фигурка устремилась в сторону зеленого массива плантаций.

– Так я и думал, – хмыкнул Эдмар. – На свидание побежала. У всякой уважающей себя придворной дамы должен быть любовник.

После короткой паузы он рассмеялся:

– Видел бы ты со стороны, какое оторопелое у тебя лицо! Честно говоря, меня тоже переспать с ней не тянет. Амуши иногда вступают в сношения с людьми, отчего рождаются полукровки, но там обычно идет в ход или принуждение, или чары, я запретил Венше развлекаться таким образом на территории Ляраны. Любовника она завела из демонов Хиалы, которые сторожат мои кофейные деревья. Может, даже не одного… Для амуши такие связи не опасны.

Венша издали напоминала мотылька вроде тех, что прятались в ее травяных космах. А сияющая песчаная даль будила странные ощущения. Тревожные. И это не было связано ни с Тейзургом – тот усвоил, за какую черту переходить нельзя, и как будто принял установленные наемником правила игры, – ни с предчувствиями. Скорее его беспокоило что-то из прошлого.

– Марнейю вспомнил?

– Возможно. Только это скорее размытое какое-то впечатление, по-настоящему я ее не помню…

– Зато я помню!

Удар в лицо с разворота швырнул его на песок. Вроде бы что-то хрустнуло – зубы, челюсть? Во рту привкус крови.

– Я миллион лет об этом мечтал, – процедил Тейзург, глядя сверху вниз, его глаза сверкнули расплавленным золотом, а злая ухмылка напоминала оскал. – Ты меня всегда бесил, сколько я себя помню. Не знаю, как было во времена первого нашего знакомства, но когда ты эффектно ушел после Марнейи, и потом, когда мы снова встретились в чужих мирах, ты бесил меня до умопомрачения. Сколько раз мне хотелось тебя придушить за эту твою милую привычку из чего угодно делать трагедию! Я уж молчу о том, что твоя драматическая кончина после падения Марнейи отлилась всему миру Сонхи, ты ведь был не кем-нибудь, а Стражем Сонхийским… Будем считать, что я об этом деликатно промолчал. Но ты подумал о тех, кому ты был небезразличен? Позволь напомнить, в тот раз с самого начала было ясно, что мы проиграем, и мы договорились, что нанесем противнику столько урона, сколько сможем, а потом уйдем, воспользовавшись «клинками жизни». Я так и сделал, а ты промедлил, тебя взяли живым, и я был вынужден смотреть, как тебя, мерзавца, пытают. Ты думаешь, я был безумно счастлив на это смотреть?!

Он схватил Хантре за одежду на груди, вздернул на ноги и снова ударил. Небо качнулось. Из носа потекла кровь.

– И сейчас ты продолжаешь в том же духе. Вся Лярана празднует победу, а ты убиваешься по тем, кого не успел спасти, хотя погибли они еще до того, как мы с тобой вступили в игру. Прими к сведению, Хантре, меня это бесит!

После нескольких секунд молчания он спросил уже другим тоном, деловитым и сочувственным:

– У тебя челюсть цела?

– А тебе не все равно? – огрызнулся Хантре, запрокинув голову, чтобы унять кровотечение.

– А ты сам не знаешь правильного ответа на этот вопрос? – прошипел Золотоглазый, после чего рывком поставил его на ноги и опять врезал.

Когда перед глазами перестали мельтешить темные и слепяще-солнечные вперемешку пятна, Хантре невнятно вымолвил:

– Вот теперь точно сломана.


С нагретой солнцем белой крыши почти достроенного храма Кадаха Радетеля за ними наблюдали, укрывшись за фигурной балюстрадой, двое обтрепанных бедняков-чернорабочих.

– Князь наемника поколотил, – шепнул тот, у которого был мощный бинокль нангерского производства, снабженный в придачу усиливающим хитрую оптику амулетом. – Это славно… Шли рапорт.

Его напарник, специалист по пересылке мыслевестей в условиях повышенной опасности, утер грязным рукавом пот со лба и с одобрением ухмыльнулся: Крелдона такая новость весьма порадует. А если кто измыслит, как сманить рыжего мага-перевертыша от Тейзурга в Светлейшую Ложу, тот получит премию размером с годовое жалованье! Добавьте сюда, коллеги, продвижение по служебной лестнице… Недурные перспективы открываются, хвала Двуликой, Ланки и Кадаху (последний такими делами не ведает, но храм-то его, посему и Радетеля надлежит возблагодарить).

Двое ларвезийских засланцев удовлетворенно переглянулись.


Фарийма бродила по городу, куда ноги несли. На месте ей не сиделось, а на сердце давил тяжеленный камень. Народ веселился, угощался от княжеских щедрот, плясал на площадях вокруг водозаборных будок. Над толпой клубились запахи пряностей, кизячного дыма, жареной баранины, людского пота и дешевых благовоний, в уши так и лезли удары маленьких круглых барабанов, выкрики зазывал и бренчание маранчи.

Порой в праздничный гомон вплеталось шорканье скребков и перестук: кое-кто продолжал работать, чтобы поскорей обзавестись собственным домом. В такие моменты ей становилось совсем худо. Казалось, будто завернешь в ближайший двор – и увидишь там отца, который трудится, как ни в чем не бывало, он тоже не любил терять время даром.

Звуки, запахи и пестрая, словно узоры ковра, суета вокруг напоминали о том, что жизнь продолжается – а отец не дожил, и тоска заставляла Фарийму неприкаянно кружить по улицам.

Он мог остаться в живых. Ктармийские бандиты в первую очередь убивали молодых, на изможденного старика с ногой в лубках, может, и не обратили бы внимания. Но, когда те потащили на расправу парнишку лет пятнадцати-шестнадцати, попавшего в лечебницу после укуса змеи, Ваджил-каменщик начал бранить и поносить их последними словами – отвлек на себя, и его убили, а тот парень уцелел.

За кого-то заступиться, прийти на помощь – это для него было обычным делом. У Фариймы был самый лучший на свете отец, а теперь его нет.

Новые туфли натерли ноги. Она скинула их, подобрала, а служанка тут же бросилась отнимать. Фарийма сперва потянула к себе – еще чего, так и отдам! – и лишь потом, опомнившись, выпустила.

Негоже ей гулять по городу с обувкой в руках, она ведь теперь не Фарийма-мусорщица и не Фарийма – вдова Джохиша-гончара, а знатная женщина Фарийма. В награду за то, что она помогла магам пробраться в захваченную врагами лечебницу и расправилась со сбежавшим бандитом, господин Тейзург пожаловал ей титул.

Она-то гадала, приговорят ее к смерти за убийство мужчины или все же помилуют, и собиралась просить, чтобы о Сейбуре позаботились, если ее казнят, – а князь вместо этого объявил, что отныне она благородная госпожа. В Ляране законы совсем не те, что в Палахиде.

Кроме туфель, хороших, но пока не разношенных, у Фариймы теперь была пара золотых браслетов, одежда из шелка, черепаховый гребень, настоящее зеркало и две служанки. Одна из них всюду ходила за ней с зонтиком и бутылью лимонной воды в оплетке, вторая осталась присматривать за Сейбуром.

Господин Тейзург сказал, что потом у Фариймы появятся свои обязанности при дворе, но сначала ей надо научиться грамоте и некоторым другим премудростям. В Палахиде читать и писать учили только мальчиков, девочку за это могли побить камнями, потому и отец не стал показывать ей буквы, чтобы не довести до беды. А здесь все иначе.

Если бы отец дожил до этого дня… Щуря сухие глаза, Фарийма бросилась дальше кружить по улицам, чтобы не завыть от тоски. Порой бывает, что происходит что-то хорошее, а тех, кто мог бы вместе с тобой этому порадоваться, уже нет рядом.

## Глава 5. Суд Акетиса

– И тогда Крысиный Вор этак желчно и подло говорит в ответ… Мол, я бы, говорит, и за бесплатно работал, якобы не нужны мне, говорит, господские деньги, потому как плевать я хотел на честный заработок, но тогда бы мне не давали кофе со сливками, до которых я жаден! И тогда бы, говорит, ловил бы я мышей и крыс себе на прокорм, вот прямо так и отнимал бы, не знаючи жалости, его крыску у всякого сиротинушки, который мне на глаза мои бесстыжие попался!

Они не слушали. Снаяны в дальнем углу переплелись дымно-серебристыми хвостами и зыбко покачивались в воздухе, словно под дуновением сквозняка. Может, в это самое время они снились друг другу и в одном на двоих потаенном сне вели беседу или еще чем занимались, и какое им дело до Шныря с его байками? Чворк забился в свою улиточью раковину – только рожки торчат наружу: тоже небось уснул, бестолочь пузатая. Вабро Жмур, Чун Клешня, Хумдо Попрыгун, Словоплет, Торопыга и Шельмяк играли в «гоняльцы-удиральцы» на облезлой доске сандалу, а тетушка Старый Башмак вязала заколдованный кошелек, бормоча под нос заклинания, которые вплетала с каждой петлей в свою работу. Кто из людей подберет такой кошелек, будет сплошь и рядом терять деньги, если только не повезет ему найти цветок заячьей розы с девятью лепестками.

– Вы не слушаете! – обиженно буркнул Шнырь.

– Наслушались уже, – не отрываясь от вязания, проворчала тухурва. – Ты об этом в который раз толкуешь.

– Давай что-нибудь новенькое! – подхватил Хумдо Попрыгун. – Словоплет у нас каждый раз другой стих сочиняет, а ты заладил одно и то же. Лучше расскажи байку про то, как Крысиный Вор сунул руку в «Пламенный конус» и остался цел, интересно же, ты же видел!

Шнырь насупился:

– И ничего особенного в этом не было, лицемерный Хватантре Коварнайдо сделал это, чтоб перед другими магами-перемагами похвастаться! Не иначе он ту саламандру за чью-то крыску принял, ну, и потянулся ее хапнуть, а она от него тиканула, сперва на Кема-амулетчика прыгнула, потом дальше бежать, чтобы крыскину горькую судьбу не повторить. Я-то сам еле успел отскочить, и об меня один маг споткнулся – ха-ха, обидно, что не упал, а то бы нос расквасил, вот была бы потеха! А ворюга-то потом сокрушался: жалко, говорит, что убежала, а то б я ее беззаконно присвоил, потому как руки мои загребущие к чужому так и тянутся, и слаще хозяйских сливок для меня удовольствие у какого-нибудь сиротинушки всю радость его жизни отнять! Вот такой он, Крысиный Вор, бойтесь его и презирайте!


– Ты зачем хорошему человеку челюсть сломал?!

Этот стервец ответил не сразу. Улыбнулся с печальным достоинством непонятого благодетеля, великосветским жестом взял чашку, пригубил красный сиянский чай и лишь тогда промолвил:

– Зинта, я сделал, как лучше. Вот и причиняй людям добро, чтобы после этого стать жертвой незаслуженного поношения…

– Да уж, причинил так причинил! Кулаком-то хрястнул от всей души, и не по пьяни, а стрезва из зложительских побуждений! Раньше за тобой такого безобразия не водилось.

– Вот здесь ты не права, из самых что ни на есть доброжительских. – Эдмар опять улыбнулся, на этот раз криво, углом рта, с заговорщическим прищуром. – Он ведь начал изводиться из-за того, что не успел, видите ли, всех спасти. А когда такой, как он, из-за чего-то изводится – это истинный тихий ужас, я же давно с ним знаком и имею представление о том, чего от мерзавца ждать. Считая себя виноватым, он как будто включает некий внутренний магнит и начинает притягивать неприятности: получит кирпичом по голове и лишь тогда успокоится. Теперь поняла, что я сделал?

– Обеспечил ему тот самый кирпич, – поразмыслив, вздохнула Зинта. – Да?

– Пожертвовав ради этого своей репутацией, – дополнил Эдмар. – Увы, насчет безобразия не могу с тобой не согласиться. Что касается моих подданных, те решили, что я прогневался – для князя это считается нормальным, а перед коллегами из Ложи, которые затесались ко мне на стройку под видом босяков-поденщиков, право же, неловко. Эти просвещенные люди могли сделать нелестные для меня выгоды.

«А поглядеть, так и не скажешь, что тебе неловко, – хмуро подумала лекарка. – Вон какой довольный сидишь, а то я тебя не знаю!»

– Заметь, Зинта, в моей прошлой жизни он дважды ломал мне челюсть. В первый раз это случилось, когда я заключил с их милой сумасшедшей компанией союз против Унбарха. В кулуарах я подошел к нему, мы начали разговаривать, тут-то он и набросился на меня с кулаками.

– Может быть, ты ему что-то не то сказал?

– Да нет же, он сам начал нарываться на ссору: заявил, что от меня в любой момент можно ждать ножа в спину. Это была не только грубость, но еще и беспардонная ложь – как видящий, он наверняка чувствовал, что вредить им я не собираюсь. Я на эту инсинуацию возразил с предельной корректностью, как обычно, и тут же получил в челюсть.

– Если как обычно, тогда понятно, – пробормотала Зинта.

– Во второй раз его разозлил сущий пустяк, я всего лишь неудачно пошутил. А теперь роли поменялись, уже не у меня, а у него сломана челюсть, и это весьма отрадно. Вселенская справедливость хотя бы изредка должна торжествовать, не то она совсем захиреет.

– А он не догадался, что ты его нарочно ударил? Ну, то есть что с этим самым умыслом… Он же видящий!

– Недооцениваешь, – ухмыльнулся собеседник. – Я учел такую возможность и использовал своего рода эмоциональную завесу. Это сработало: он ничего не понял и до сих пор злится.

– Какую еще эмоциональную завесу?

– Зинта, когда я говорю, что он меня бесит, я говорю чистую правду. Неимоверно бесит, до скрежета зубовного… Иногда, поверишь ли, ловлю себя на желании впиться зубами ему в горло, пусть не загрызть, но искусать побольнее. Я же тебе рассказывал, как он вел себя со мной – и в этой жизни до Сонхи, и в моей предыдущей жизни. Когда мы вновь познакомились, не ведая о том, что на самом деле мы знакомы с незапамятных времен, я сразу почувствовал к нему симпатию. Если бы он отнесся ко мне дружелюбно, я бы начал о нем всячески заботиться, и тогда бы, наверное, все дальнейшее сложилось иначе – другие цепочки вероятностей, другие события… А он при первой же встрече разве что не зашипел на меня, как дикий кот, и полез в драку. Впрочем, в этом нет ничего удивительного: его запертая на миллион замков память хранила воспоминания о Марнейе, и в этих воспоминаниях он считал, что он меня убил.

– Да как раз удивительно, – не согласилась Зинта. – Если убил, надо бы расстроиться и устыдиться, но коли он на самом деле тебя не убивал, все и перепуталось…

– Ты истинная доброжительница. – Тейзург выдал одну из своих сочувственных усмешек, которые очень ей не нравились: вслух дурой не обозвал, но все равно как будто к этому подвел. – Припомни умонастроения горожан после сурийских погромов прошлой зимой. Заодно с грабителями и забияками пострадало множество южан, которые никому не причиняли вреда – и что же, кто-нибудь из почтенных алендийских обывателей по этому поводу расстраивался и стыдился? Нет ведь, они с утроенной энергией убеждали друг друга в том, что сурийцы все поголовно злодеи, потому и нарвались, среди них нет невиноватых, и жалеть их нечего, и так далее… Считать того, кому ты причинил зло, закоренелым негодяем – это для человека естественно. Забавно, не правда ли?

– Не забавно, а плохо, – угрюмо возразила Зинта.

– Безусловно, плохо, ведь главным образом из-за этого Хантре меня с первого взгляда возненавидел. Мы оба не помнили того, что произошло с нами в Сонхи, иначе я попытался бы объяснить ему, что он меня не убивал. Хвала Двуликой, потом он сам об этом вспомнил – во время последнего сражения с Унбархом, когда я погиб.

Лекарка закивала: об этом он уже рассказывал.

Допив чай, Эдмар добавил:

– Этот же механизм используется в числе прочих приемов, когда надо кого-то повязать кровью. Человека подталкивают или вынуждают совершить жестокое убийство, а дальше он все сделает сам: убедит себя в том, что жертва – исчадие Хиалы, следовательно, ее уничтожение было благим делом, и если продолжать в том же духе, в этом ничего дурного не будет. Своего рода капкан, который смыкает челюсти и держит мертвой хваткой.

– Это неправильно! – Зинта даже свой чай расплескала – нечего было жестикулировать с чашкой в руке. – Человек должен понять, что это неправильно, и разломать капкан!

– Не волнуйся ты так, – мягко посоветовал Тейзург. – Правильно, неправильно – какое это имеет значение? Лучше смотри на все вокруг, как на театральное представление, оценивай игру, образы, красоту декораций и поменьше переживай из-за содержания пьесы. И говорили-то мы вначале о другом… Вообрази, какая неприятность: у меня опять кот убежал. Уже вторые сутки ни слуху ни духу, мерзавец даже поесть домой не приходит.

– Зато ко мне он нынче утром приходил на прием, как я велела. И перестань его мерзавцем обзывать, сам хорош. И насчет содержания пьесы ты не прав – это самое главное!


Сокровищница выглядела хуже выгребной ямы: склизкое темное жерло, полого уходящее в глубь земли. Оттуда тянуло смрадом и вдобавок – на уровне слабого фона – какой-то незнакомой магией.

«Если допустить, что у мира Сонхи есть задница, это, боюсь, она самая…» – удрученно подумал Куду.

Делиться этой мыслью с товарищами он не стал. Не в тех правилах он был воспитан, чтобы вслух такое сказануть.

– Перед тем как туда лезть, вам надо будет воспользоваться заклинанием, блокирующим обоняние, – посоветовал Чавдо Мулмонг. – Если не знаете, не беда, я вас научу.

Судя по тому, что он не морщился, сам он это заклинание уже задействовал. Как всегда благодушный, неунывающий, приветливый до некоторой слащавости, с хитринкой на дне улыбчивых глаз. Сразу дал понять, что под землю вместе с ними не полезет, мол-де у него «здоровье уже не то». И тут же добавил, что у них есть отличный шанс расплатиться с ним, ибо в этой вонючей древней дыре наверняка найдутся и другие забытые ценности, кроме Наследия Заввы.

Куду, Вабито и Монфу ему по-крупному задолжали. Он научил их играть в сандалу, резались всю дорогу, и все трое проигрались в пух и прах. О, как же был прав учитель Унбарх, когда запрещал азартные игры и приказывал бить палками по пяткам тех неразумных, кто предавался этому пороку! Если б соблюдали его заветы, не попались бы на удочку.

Было у них подозрение, что Мулмонг в игре мошенничает, но поймать его на горячем ни разу не удалось. То, что маг может оказаться таким прощелыгой, изрядно их шокировало. Исчадие Хиалы вроде Тейзурга, который так называемую красоту ценит превыше нравственных устоев и свои личные прихоти ставит превыше людских и божественных законов – это еще куда ни шло. Это, как учил Унбарх, воплощение абсолютного зла, которое для того и существует, чтобы с ним боролись. Но маг с повадками рыночного жулика – это приводило их в замешательство. Воистину мир Сонхи за минувшие тысячелетия пришел в упадок! К этому они не были готовы – и не успели опомниться, как стали должниками Чавдо.

Тот скрупулезно записывал, кто ему сколько продул, указывая суммы проигрыша и в ларвезийских ривлах, и в мадрийских бахунах. Всякий раз настаивал на долговых бумажках – «единственно для порядка, чтобы денежки нас не разлюбили, ежели мы их считать перестанем». Может, ради этого он и расстарался, помогая своим подопечным скорейшим образом освоить ларвезийскую письменность?

Они выглядели уже не оборванцами, а вполне приличными путешественниками несколько болезненного вида. Вряд ли их сейчас признал кто-нибудь из тех, кто брезгливо кидал им мелочь на алендийских улицах или гонял их от помоек на задворках богатых рестораций. Но от Тейзурга Золотоглазого просто так не ускользнешь: скорее всего тот не настиг их до сих пор лишь потому, что был занят чем-то другим. Возможно, этот ненасытный в своих злодеяниях полудемон уже ищет их, возможно, уже напал на след… Так что какой бы продувной бестией ни был Чавдо Мулмонг, великое благо, что Куду, Вабито и Монфу с ним повстречались.


Кемурт ехал на спине у демонической твари и обеими руками держался за торчащий впереди шип. Больше держаться было не за что. Когда во время сборов он заикнулся о седле, Тейзург вздернул бровь и так на него посмотрел… Сверху вниз, хотя они одного роста, с холодноватой иронией и едва обозначенным предупреждением. Сразу вспомнилось, как он недавно отметелил Хантре, которому до последнего времени спускал любую грубость: рыжий несколько дней ходил с опухшей челюстью.

Отшучиваться Кем не рискнул. Тем более он не маг, на нем заживать будет медленнее.

Пробормотал уступчивым тоном, что боится свалиться по дороге. Тейзург в ответ ничего не сказал. Не снизошел. Хоть они и общаются будто бы по-приятельски, а в такие моменты очень хорошо чувствуешь, что это всего лишь игра, и правила в ней устанавливаешь не ты.

По черной с маслянистым блеском чешуе скользили фиолетовые, синеватые, изумрудные переливы, от этого голова шла кругом. Кем смотрел по сторонам, но ландшафты Хиалы тоже вызывали головокружение.

Огромные пространства подернуты зыбкой мутью и в то же время заполнены отчетливо различимыми деталями, хотя такое вроде бы невозможно, в мире людей было бы невозможно, а здесь – пожалуйста. Другое дело, что детали по большей части бредовые, словно ты или залип в наведенном снаяной кошмаре, или вовсе спятил.

Например, валун на мохнатых суставчатых лапах, штурмующий с разбегу отвесную скалу. Каждый раз он срывался и падал, и от него откалывались куски – в конце концов разобьется вдребезги, останутся только паучьи ноги.

Или грязно-желтое с кровавыми разводами озеро, которое преследовало мелких тварей совершенно несусветного вида, больше похожих на буквы, чем на живые существа. Те удирали от него вприпрыжку, но медленно и обреченно, как будто бились в агонии, а оно неотвратимо ползло за ними, волоча за собой покрытые неопрятной порослью берега.

Или грибной лес в несколько ярусов, с разбухшими сизыми шляпками, оплывшими под собственной тяжестью, и мелькающими среди стволов неясными силуэтами.

И еще много всякого, глаза разбегаются… Но тут же сбегаются обратно, потому что никакого удовольствия разглядывать всю эту пакость.

Порой эти бредовые просторы сменялись лабиринтами: не то петляющие среди скал ущелья, не то извилистые проходы меж колоссальных запущенных строений с трещинами, ползучей порослью и странными обитателями, которые в панике спешили убраться с дороги. Всякий раз ландшафт преображался внезапно, непонятным для Кемурта образом, из-за чего казалось, что местность то расправляется, как скатерть, то съеживается в ком и собирается вокруг тебя складками.

Хантре в облике крылатого кота-дикобраза от них не отставал, но держался на некоторой дистанции, как будто сам по себе. Наверное, до сих пор не простил Тейзургу мордобой, и Кем вполне его понимал.

Кроме амулетчика, у Золотоглазого был еще один пассажир. Какая-то невидимая мелкая тварь, Кему указал на ее присутствие «Солнечный проводник», и он шепнул об этом Эдмару, но тот ответил, что так и надо.

Это существо выдало себя лишь однажды. Пробираясь мимо обширной, с городскую площадь, полости в живописно обрушенном лабиринте, они увидели громадную золотую статую: нагая женщина в короне, с клыкастым оскалом и грудью чудовищной величины. Возле мощной ноги-колонны сидела толстая крыса о нескольких головах, с путаницей хвостов и когтистыми розовыми лапками, которые торчали из бесформенного туловища, словно шевелящиеся экзотические бутоны – их было пять или шесть, Кемурт не успел сосчитать. Крыса была размером с добрую лошадь, самая большая из ее голов доходила истукану до колена.

Когда они пролетали мимо этой жуткой сияющей статуи, за спиной у амулетчика раздался тихий восторженно-завистливый возглас:

– Вот это да!.. Мне б такую!

– И что ты станешь делать с такой глыбой золота? – спросил вор, слегка повернув голову.

Невидимый пассажир не поддержал разговора. Затаился, словно его здесь нет. Прикинув, что Эдмар, должно быть, велел ему сохранять инкогнито, Кем оставил его в покое.

Изредка попадалось что-нибудь до того красивое, что дыхание перехватывало. Уходящее к туманному горизонту Орхидейное море: из него поднимались влажные стебли с изысканными орхидеями разных видов и оттенков, царственными и нежными, ослепительно-яркими и обманчиво невзрачными, словно тающие льдинки. По воде цвета темного серебра плавали лепестки.

Остановившись на берегу, Тейзург пояснил своим спутникам, что это вечно цветущее море, как и многое другое в Хиале, не находится подолгу на одном месте, и увидеть эту редкостную прелесть – большая удача, но в воду лучше не соваться, цветочки мигом тебя сожрут.

Вскоре Кемурт расслышал музыку и бессловесное пение: низкое медовое контральто, целый хор тихих голосов, вселяющий мучительно-сладкое томление, тоску по всему, что когда-нибудь хотелось, но не сбылось. Для бесконечного счастья только и нужно, что войти в Орхидейное море, хотя бы по щиколотку, попробуй, не пожалеешь, а иначе всю жизнь будешь локти грызть, что не воспользовался последней возможностью осуществить свои мечты…

Амулетчика защищал «Солнечный проводник», и он остался на месте, но до чего же его туда тянуло! А кот выгибал спину и шипел, однако все равно крался к воде, как завороженный. Золотоглазый отшвырнул его прочь, ударив чешуйчатой лапой, и тогда кот зашипел уже на него, но, похоже, опомнился.

– Вполне тебя понимаю, – заметил Тейзург. – Честно говоря, я и сам прикладываю усилия, чтобы себя контролировать. Признай, у меня всегда обстояло с самоконтролем лучше, чем у тебя. Тех времен, когда я был демоном Хиалы, я, увы, не помню, но могу предположить, что в ту пору я был влюблен в Орхидейное море, как и многие здешние жители, которые заканчивают свое существование в его объятиях. Интересно, что они в последние мгновения чувствуют? Ходят слухи, что поглощенные сущности вплетаются в мокрые стебли орхидей и навек там остаются, но правды никто не знает. Добровольного корма цветочкам всегда хватало, а я избежал сей участи – трудно сказать, плачевной или счастливой, – поскольку влюбился до умопомрачения в другое существо…

На этом месте кот пренебрежительно фыркнул и, как показалось Кемурту, чуть было не начал вылизываться, но вовремя спохватился: если у тебя вместо шерсти иглы, лучше демонстрировать свое презрение к окружающим каким-нибудь другим способом.

Еще они видели величественную серебристую лисицу, возлежавшую на белой, словно глыба соли, скале. Вокруг этого престола ошивалось с полторы дюжины тварей самого отвратного вида. Те глазели на визитеров, награждая друг друга тычками, и обменивались скабрезными шуточками в адрес амулетчика и кота, не рискуя задирать Золотоглазого.

Кемурт узнал эту лису: вроде бы тот самый демон, который разорил в Конгате крольчатник господина Ферклица. Тейзург остановился поболтать. Пока они с демоном-князем дружески беседовали, кто-то из свиты кинул в вора комком грязи, но Лис гневно рыкнул, и задира стушевался.

Ко всему тут можно притерпеться, главное – не смотреть лишний раз на небо. Или, точнее, на то, что заменяет в Хиале небо: там, на неимоверной высоте, нависают опрокинутые горы, текут реки, торчат башни, кто-то мельтешит, и не отделаться от мысли, что Хиала – это громадная ловушка, из которой хорошо бы поскорей выбраться. Куда угодно. На любых условиях. И чтобы тебя не вернули обратно.


Мнения Шныря никто не спросил, а он бы лучше остался дома, сидел бы в родном подвале под господским дворцом да травил байки, разоблачающие подлую натуру Крысиного Вора.

Мало ли, что никто слушать не хочет, мол-де ты с одними и теми же разговорами уже надоел, – Шнырь смекнул, как решить эту проблему. Сперва надо завести речь о чем-нибудь другом: о еде, о снах, о городских происшествиях, а потом раз – и ввернуть про рыжего ворюгу! Главное, подгадать момент, когда никто этого не ждет, тогда как миленькие выслушают. Врать напрямую гнупи не могут, но сочинять байки – другое дело, это Условием не возбраняется.

Он уже предвкушал новые каникулы, но господин сказал – отправляешься с нами. Перед дорогой Шнырь даже всплакнул от жалости к себе, сиротинушке горемычному, но потом утешился тройной порцией сливок.

В Хиале он натерпелся страху, ладно еще, что сидел на спине у господина, обернувшегося демоном. Зато какую крыску он там видел! Аж завопил вслух от восторга. Вот бы это была его крыска…

Он, по правде сказать, понятия не имел, что бы стал с ней делать, она же величиной с десяток Шнырей, если не больше. Такую за хвост не раскрутишь, да и хвостов у нее целая дюжина, и все толстые, как веревки, но вот бы она была только его и больше ничья!

А Кем-амулетчик решил, дурень, что он золотому истукану обрадовался. Это жадные людишки падки на золотишко, их только помани звоном монет – продадутся с потрохами, а уж какая славная потеха морочить их, дразня кладами и оброненными кошельками! Шнырь за спиной у Кема презрительно хихикнул: сладко было чувствовать свое превосходство над смертными, которые столько суетятся из-за ерунды. И далось им это золото, что они в нем находят… Вот крыска – другое дело!


Жафеньяла лепилась по берегам каналов, канальцев и заводей, которые иной раз можно было обнаружить лишь по тревожному речному запаху: столько над ними наросло мостов и мостиков, нависающих причалов и пришвартованных зыбкой вереницей суденышек с линялыми цветными флажками, что воды с десяти шагов не видать.

Из-за какого-то налогового финта здесь развелось великое множество плавучих лавок. Одни стояли на месте, прикованные ржавыми цепями к выбеленным птичьим пометом тумбам, другие блуждали в поисках поживы, словно голодные, но медлительные рыбы. Продавцов извещал о визите покупателя не перезвон колокольчика, а скрип переброшенных на берег сходен.

Большие и маленькие лодки лавировали, едва не задевая друг друга бортами, а захоти тут вынырнуть топлян, ему бы пришлось высматривать из подводной мглы свободное местечко на поверхности. Впрочем, обитатели Тваны предпочитали не наводить переполох, а охотиться из засады. Люди обвешивались оберегами от речного народца – в местных лавках это был товар из самых ходовых. И рассказывали байки о жадных торговцах, которые ради золота из утопленных кладов сговаривались с русалками и продавали негодные обереги, и о несчастных торговцах, которые шли на такой обман, чтобы вызволить кого-то из беды.

Название города переводилось, как «Стрекозиная деревня». Жафеньяла напоминала обширное болото – пестрое, густозаселенное, днем и ночью охваченное суетой. Были тут и гнезда, сооруженные из глины, камешков и стрекозиных крыльев, и потаенные торфяные омуты.

Когда-то в прошлом этот город в устье Тваны был вольной торговой республикой, но его давно уже прибрали к рукам Овдаба, Ларвеза и островное королевство Сиян, поделив на «области экономической протекции». Словно кусок мяса, в который вцепились зубами сразу три хищника, и каждый тянет к себе.

Несмотря на пресловутую «протекцию», в глубине закоулков Жафеньялы царили свои собственные законы: даже если вы приобрели в собственность участок земли с болотцем, это еще не значит, что тамошние стрекозы, жабы, личинки и водяные змеи начнут жить по вашим правилам.

Судя по сведениям, которые Тейзург собрал с помощью своей агентуры, в этих краях должно находиться логово главаря Ктармы. Хантре чувствовал: что-то есть, но больше ничего уловить не мог. Слишком много вокруг амулетов и других волшебных вещиц, вплетенных в предметы и постройки заклинаний, неопределенных магических импульсов. Словно путаница ниток. Или рисунок-головоломка, где изображение спрятано в лабиринте линий. Самое подходящее место для резиденции мага, который не хочет, чтобы его нашли. Косвенное подтверждение того, что прибыли, куда надо.

Они уже вторую восьмицу жили в гостинице с видом на Лягушачий канал, запахами плесени и корицы, столетними циновками в комнатах и зелеными фонарями на веранде, а поиски до сих пор не сдвинулись с мертвой точки. Гостиница приглянулась Эдмару из-за вычурных фонарей с изумрудными стеклами, это напоминало ему что-то из того мира, в котором он в прошлый раз родился.

А Хантре во время полета через Хиалу осенило: хоть он и не может вспомнить свою жизнь до Сонхи, ему порой снится путешествие через Несотворенный Хаос – а значит, надо попытаться вспомнить промежуток между тем и другим. Возможно, тогда он узнает о себе что-нибудь новое – или, вернее, что-нибудь забытое?

В Сонхи он дома, но где-то остались люди, которые ему дороги. Пусть он теперь ничего об этом не знает, они где-то есть. Дорогу к ним замело снегом, в котором можно утонуть с головой, но они все равно где-то есть…


Когда родители были живы и Кемурт ходил в школу, а не прятался по чердакам от Надзора за Детским Счастьем, он зачитывался историями о путешествиях. В ту пору он побывал, не выходя из дома, и в Аленде, и в Жафеньяле. Есть мир яви и мир снов – и еще есть мир книг, который ни то ни другое, но включает в себя и сны, и явь.

Ларвезийская столица оказалась куда ярче книжных картинок, и это посреди зимы, а какая же она будет летом! Зато Жафеньяла при всей своей пестроте напоминала блеклые карты на цветных вклейках. Небо над ней так и сияет, но небо само по себе, это же почти тропики, а то, что раскинулось под ним, выдержано в одной гамме с желтовато-зеленовато-бежевыми географическими картами.

Он дурел от жары, приправленной речными испарениями и запахом нечистот. Заметив, что амулетчику совсем худо, Тейзург выдал ему спасительный артефакт, но посоветовал время от времени усыплять эту штуку, чтобы приспособиться. Зато Хантре неплохо переносил здешний климат, хотя Кем читал, что рыжеволосые люди сильно страдают в южных широтах. Может, на крутых магов это не распространяется? Когда он спросил об этом, тот пожал плечами:

– Кажется, я раньше жил в тропиках, – и добавил после паузы: – Наверное.

Все трое ходили в соломенных шляпах и светлых льняных костюмах, как путешественники из книг, это словно возвращало Кемурта к его школярским мечтам. Кто бы мог подумать, что они сбудутся таким образом?

Впрочем, была у него и другая пища для размышлений.

В тот день, когда на него прыгнула саламандра, он встретил у лекарки Нинодию Булонг. На миг замер от неожиданности, потом тряхнул головой, чтобы специально отпущенная челка упала на глаза, но госпожа Булонг скользнула по нему незаинтересованным взглядом и с жадным любопытством уставилась на Хантре Кайдо. Ну, ясное дело: красивый парень, в придачу маг-перевертыш – еще бы на него не засматривались. И еще бы Нинодия признала Кема, у которого той ночью, когда ее выкрали из тюрьмы, лицо было для маскировки перемазано сажей.

Во время своего второго визита он завел с лекаркой разговор о дочери госпожи Булонг. «С чего ты взял, что у нее есть дочь Талинса?» – подозрительно сощурилась Зинта. Кем нутром почуял – что-то не так, не спалиться бы, и отговорился тем, что люди болтали, а он услышал. «Те люди мололи языками, ничего не зная, – вздохнула лекарка. – Была у Нинодии дочка, да умерла в раннем возрасте, это было давно. Сейчас Нинодия снова ждет ребенка и хочет назвать девочку тем же именем. Может, люди какие-нибудь сплетни об этом повторяли, да все перепутали».

Кем сделал правильные выводы. Чворку ясно, Таль ей не дочь. То-то называла ее не «мамой», а по имени. Не иначе две авантюристки хотели взять денег с бывшего ухажера Нинодии Булонг, который бросил ее с ребенком и укатил. Тот подсуетился и упек старую подружку за решетку, а мнимую дочку сдал Надзору за Детским Счастьем, но напарницы оказались девочками не промах и вырвались на свободу. Счастливый конец, опускается занавес… И хорошо бы снова увидеть ту, которая сыграла роль Таль, – ни для чего, просто так, потому что минувшим летом в Абенгарте они подружились.

После того как Тейзург и Хантре сорвались в Лярану, Кем остался сам по себе. По вечерам он читал книги из библиотеки Эдмара, днем гулял. Знакомился с городом, воровал ради тренировки в магазинах и лавках, потом так же незаметно возвращал украденное на место.

Аленда не меньше Абенгарта, и случайно встретить тут кого-то знакомого можно лишь при изрядном везении. Кемурту не повезло: во время этих прогулок Таль ему так и не встретилась.

В Жафеньяле он в первый день ходил как в тумане, а когда увидел в гостиничном зеркале свою физиономию, подивился тому, какая она бледная с прозеленью – в самый раз для выходца из Хиалы.

Как выяснилось под конец полета, свалиться он боялся напрасно, маг об этом позаботился: использовал «приклеивающее» заклятье – захочешь не упадешь. Но вместо того, чтобы сказать об этом сразу, Эдмар устроил под занавес эффектную демонстрацию.

Когда окаянная чешуйчатая тварь начала выделывать курбеты над скоплением скал, иные из которых напоминали кошмарные черные иглы, Кем едва не умер. Не сразу понял, что вовсе не падает… Если честно, дошло до него уже после, когда все закончилось, – они пронеслись через Врата, оказались на узкой полоске залитого солнцем речного берега под обрывистым склоном, и Кемурт обнаружил, что валяется на теплом, почти горячем песке, а оба его спутника приняли человеческий облик.

– Ты зачем это сделал? – процедил рыжий.

Ему хоть бы что, он рассекал мутный воздух Хиалы своими собственными шипастыми крыльями, но Кем уже заметил, что он всегда готов за кого-нибудь заступиться.

– Хантре, ты о чем? – поинтересовался Тейзург с невинной улыбочкой.

– Хорошо-то здесь как… – примирительно прохрипел Кемурт, заопасавшись, что у них дойдет до драки. – Такая теплынь…

Подполз на четвереньках и ополоснул мокрое от пота лицо чудесно теплой сверкающей водой. Покрытая солнечной рябью зеленая Твана пахла водорослями и чем-то незнакомым, но манящим. Хотя, может, просто какими-нибудь тропическими лягушками.

Двое магов и вор целыми днями блуждали по закоулкам города-рынка. Интриган, видящий и логик – хорошая компания, но пока ни интриган ничего не разгадал, ни видящий ничего не разглядел, ни логик, каковым Кемурт считал себя, ничего не вычислил.

Зато каких только лавок и лавчонок здесь не было! Попалась им одна, где торговали сплошь изделиями из перьев – павлиньих, фазаньих, петушиных, каких угодно. На стенах переливались всеми красками шелковистые веера, шапочки, маски, обереги, а на полу стояли полные корзины, накрытые сетками, чтобы невесомый разноцветный товар не разлетелся по тесному помещению.

– Перья крухутака есть? – небрежно поинтересовался Эдмар.

– А есть, господа, хватай-покупай, хорош товар! – радостно осклабился в ответ продавец и полез в дальний угол, где корзины громоздились одна на другой.

Большинство жафеньялских купцов кое-как объяснялись и по-ларвезийски, и по-овдейски и в придачу знали с полдюжины других распространенных языков.

– Я-то предполагал его смутить, но последнее слово осталось за ним, – хмыкнул Тейзург, скользнув незаинтересованным взглядом по дурно пахнущей корзинке с черными и грязно-серыми перьями, свалявшимися в комья.

– Сколько же птиц они извели, – неодобрительно заметил Хантре, когда вышли на улицу.

– Один мой знакомый никак не меньше крыс в Аленде извел – он их ловит и вульгарно жрет, потому что не хочет ужинать за столом в пристойной человеческой компании.

– Я им сразу хребты перекусываю, – хмуро бросил рыжий.

– Трогательная подробность.

– А в пристойной компании за столом такую ахинею по вечерам несут, что лучше уж крыс ловить.

– Ахинею! Это ты об изысканном искусстве флирта?

– Ага, об этом самом.

В другой лавке, ютившейся в цоколе ветхого строения с латунной вывеской, которая сияла на солнце, как золотая, продавались фигурки для упомянутого Эдмаром искусства. Были там и деревянные, и фарфоровые, и бронзовые, и вырезанные из слоновой кости.

Кемурт читал о том, что у местных есть такая старинная игра: влюбленная пара обменивается миниатюрными фигурками, которые символизируют знакомство, первое свидание, случайную встречу, поцелуй, сцену ревности, размолвку, примирение – все что угодно, изображений в наборе несколько десятков, на все случаи жизни.

Эдмар долго выбирал и купил два самых изысканных набора, серебряный с черным жемчугом и из лунного камня, и отправил их в свою волшебную кладовку.

Другой торговец не погнался за ними, сквернословя на всю улицу, лишь потому, что не понял: эти трое только что его разорили.

Его плавучая лавка была приглядней других, протянувшихся бесконечной вереницей вдоль кишащей народом набережной. Свежая синяя краска еще не успела облупиться, над палубной постройкой реял вымпел с ящерицей.

Внутри по стенам висели подвески из прозрачной «дышащей» смолы дерева чинаб. То ли угасшие фонарики, наполненные не светом, а розоватым туманом, то ли экзотические плоды с темнеющими внутри косточками причудливой формы. Кемурт в первый момент глазам не поверил, когда заметил, что «косточки» вроде бы чуть-чуть шевелятся. Никакой магии, ну, абсолютно никакой – амулеты молчат. Нет в этих штуках ни капли волшебства, а они все равно шевелятся…

– Какая дрянь, – отрывисто произнес Хантре.

– Да брось, – негромко отозвался Эдмар. – Самые обыкновенные ящерицы, змейки, улитки, чем они тебе не угодили?

Теперь Кемурт разглядел, что в подвески заключены мелкие животные, каждое не больше мизинца. Им не выбраться из смолы чинаб, но немного воздуха к ним поступает по канальцам в проницаемом веществе, и они там до сих пор живые.

Продавец с улыбчивым морщинистым лицом, сидевший в углу на подушке, поднялся им навстречу. Пока он учтиво кланялся Тейзургу, в котором определил важного господина, вор быстрым движением, словно скользнула тень, снял с гвоздя и сунул в карман подвеску с крапчато-зеленой ящеркой. Чинаб можно разрезать, пусть и с трудом – нож в этом желе будет вязнуть. Он ее оттуда выпустит. На удачу.

Уловленный амулетами магический импульс непонятной природы заставил его напрячься и на миг замереть. Что-то короткое, очень мощное и, похоже, смертоносное. Не в него, мимо. Уф, он-то сперва решил, что сработало какое-то охранное заклинание.

Глянул на Тейзурга: тот остался невозмутим, хотя наверняка тоже почувствовал.

– Чего желают почтенные гости? – подобострастно осведомился продавец. – Мои живые талисманы отгоняют болезни и неудачи, приманивают деньги, укрепляют любовную силу. Обычно их хватает на целую восьмицу, постоянным покупателям делаю скидки. Не хотите, чтобы о вас злословили – купите рисовую змейку. Перламутровка любую женщину сделает сговорчивой, возьмите ее с собой на свидание, а ежовый червь защитит вас от несправедливых обвинений сборщика налогов…

Рыжий развернулся и вышел вон. Эдмар устремился за ним, не дослушав нахваливающего свой товар хозяина агонизирующих талисманов. Вспотевший от недавнего страха Кем выскочил следом, радуясь, что на краже его так и не застукали.

– Что-то стянул? – хмыкнул Тейзург. – Напрасно.

Они шагали мимо ветхих суденышек, увешанных застиранным тряпьем и пахучими гирляндами вяленой рыбы. Похоже, это были уже не лавки, а чье-то жилье.

– Почему? – растерялся амулетчик.

– Сам посмотри.

Кемурт вытащил из кармана добычу: ящерица внутри застывшей капли больше не подавала признаков жизни. Хотя несколько минут назад шевелилась.

– Хантре, ты ведь пустил его по миру, – ухмыльнулся Тейзург.

– Его проблема.

– А вдруг у этого несчастного жена, дети, толпа назойливых бедных родственников?

– Пусть этот несчастный поищет более достойный способ заработка.

– Вот и ходи с тобой после этого по лавкам – тут убьешь, там заколдуешь…

– Кого я заколдовал? – огрызнулся рыжий.

– Ты просто еще не вошел во вкус, все впереди. Зато весь его товар одним махом угробил. И за компанию наверняка прикончил энное количество крыс, обитавших на этой посудине.

– Крысы не пострадали. Я освободил только тех, кто агонизировал. То, что можно условно назвать нитью жизни, в нормальном состоянии и в агонии выглядит по-разному, не перепутаешь.

– Прелесть, какой ты у нас добрый.

– Да иди ты…

– Уточни куда. У меня есть в запасе интересный вариант, который позволит выполнить твое пожелание к обоюдному удовольствию.

Хантре бешено сверкнул глазами, точно сейчас перекинется и вцепится кошачьими клыками так, что не оторвешь, но вместо этого процедил:

– К чворкам на посиделки.

– Увы, это не тот вариант, который представляет для нас с тобой интерес, – с сожалеющей ухмылкой развел руками Тейзург.

На другой день они отправились обедать в «Крокодиловый окорок», его хозяева содержали свое заведение в относительной чистоте и готовили недурно. В этом квартале харчевен было больше, чем жилья, в дымном воздухе витали запахи еды.

– Смотрите, – Кемурт указал на вывеску на другой стороне улицы. – Что-то новенькое…

Коричневые буквы на желтом фоне так лоснились, точно краска еще не до конца просохла.

– Золотой сиянский янтарь, – перевел название Эдмар. – И что же сиянский янтарь делает в таком месте?

– Ну да, ведь в этот закоулок пожрать приходят, а не украшения покупать, – поддержал вор.

Вновь открывшаяся лавка с претенциозным названием находилась почти напротив облюбованной ими харчевни. Тейзург вошел первым, Кем с Хантре следом за ним. Над дверью звякнул медный колокольчик.

– Ух ты! – вырвалось у Кемурта.

И впрямь сплошной янтарь: четки, фигурки, ожерелья, мозаичные панно, склеенные из кусочков вазы, наборные рамки для картин и зеркал, все оттенки желтого и коричневого – и эта красота манит, переливается, пляшет перед глазами…

– Идемте отсюда! – услышал он, как будто издалека, голос Хантре. – Это фальшивый янтарь. Это стекло. Пошли!

Рыжий подхватил с одной стороны его, с другой Тейзурга, и поволок к двери. У всех троих ноги заплетались, как у пьяных. Когда они успели набраться? Они же еще не были в «Крокодиловом окороке», сперва решили на сиянский янтарь посмотреть. Или все-таки были?.. Или не были, но все равно опьянели, вот удивительно… И почему Хантре, который сам едва держится на ногах, так упорно тащит обоих к выходу, разве они куда-нибудь торопятся?..

До двери так и не дошли, всей кучей повалились на пол, и Кемурт напоследок успел заметить, что по затоптанным циновкам рассыпан бисер. Крохотные желтые бусинки подмигивали, от их мерцания рябило в глазах…


Шнырь улизнул. Когда открылась дверь и в лавку ввалились люди, он ринулся наружу, прошмыгнул меж чужих ног, да и был таков. Удирать он наловчился еще в Аленде, пока был бесприютным сиротинушкой, которого всяк норовит обидеть, от злыдня-экзорциста из Светлейшей Ложи до своего же брата гнупи.

Укрывшись за кучей отбросов, Шнырь наблюдал, как из лавки выносят большие продолговатые мешки и грузят в крытую парусиной повозку – один, другой, третий… Бывают чары, которые даже самого сильного мага свалят, ежели он ничего такого не ждет и прозевал атаку, зато на гнупи не подействуют, потому как люди и волшебный народец – существа разной природы. Шнырю ничего не сделалось, а господин, рыжий ворюга и Кем-амулетчик вляпались. Крепко вляпались. Вначале Шнырь наслаждался своим превосходством над людьми, но потом задумался и пригорюнился.

Он-то теперь куда денется?! Как всякий гнупи, он любил позлорадствовать, но он ведь сам попросился к Тейзургу на службу. И не очень-то верил, что его возьмут… Господину он служил не за страх, а за совесть – то есть за сливки, за стол и кров, за возможность чинить пакости без риска попасть в переплет и за прочие хозяйские милости. А нынче он, выходит, остался горемычным сиротинушкой без покровителя?

Действие зелья, защищающего чувствительные глаза гнупи от дневного света, через пару дней закончится, и заклинание, которое делает Шныря невидимкой для людей, тоже сойдет на нет, а возобновить колдовство будет некому. И пригреть-пожалеть сиротинушку некому. Никого-то он на этой чужбине не знает, никому-то не нужен, съедят его тут без соли и не подавятся…

Гнупи скорбно шмыгнул носом, глядя сквозь навернувшиеся слезы вслед отъезжающей повозке, а потом вскочил и припустил следом. Господина надо спасти! Тогда прежняя хорошая жизнь не закончится, а уж сливками его за такой подвиг вознаградят – хоть залейся. Да еще непременно пожалует ему господин два отреза бархата: на красную курточку и на зеленую, и он будет носить то одну, то другую, то хоть обе сразу!

Размышления об этих заманчивых перспективах помогали Шнырю глушить страх, пока он трусил по улицам за длинной парусиновой колымагой. Потом он пробрался на судно, куда перетащили бесчувственных пленников, и затаился на корме среди корзин.


За Наследием Заввы им пришлось гоняться по всему подземелью, обширному, разветвленному, отсырелому и вонючему. Как будто сам Тейзург измыслил для них очередное издевательство. Кольцо-амулет находилось в одном из четырех желудков у мраморной жабы, которая обитала здесь не одну сотню лет, раз вымахала до размеров индюка – эти волшебные твари растут медленно.

Жаба не хотела, чтобы ее поймали и выпотрошили, и скакала на зависть прытко. Да еще вовсю пользовалась своей способностью каменеть при опасности, прикидываясь обыкновенным булыжником. В душной темноте гостей подстерегали расщелины, сталактиты, острые камни, благоухающие тухлым яйцом лужи, заросшие склизкими грибами лабиринты, а треклятая скотина знала тут каждый уголок. Вабито, Куду и Монфу воспользовались заклинанием ночного зрения, но все равно никак не могли ее изловить.

Сколько дней и ночей они на нее охотились, во сколько синяков, шишек и ссадин им это обошлось… Наконец окаянную тварь добыли, вытащили на поверхность, разделали и достали у нее из брюха кольцо, способное наделить мага-предметника великим могуществом – но лишь вместе с двумя другими артефактами из Наследия Заввы.

Заодно расплатились, хвала богам, с Чавдо Мулмонгом. Оставшиеся находки рассовали по карманам. Играть в азартные игры зареклись, но проницательный союзник почуял, что у них завелось кое-какое золотишко, и вновь начал подкатывать: не хотите ли отыграться? Мол, если в прошлый раз продулись в пух и прах, теперь непременно повезет…

Им предстояло найти последний артефакт Заввы – головной обруч, запрятанный в другом месте. И да поможет им покойный учитель Унбарх за время пути не отступиться от строгих заветов и не сесть за доску сандалу с магом-прохиндеем.


Замок стоял на холме, на берегу неказистой мутной речки, и выглядел издали костяным. По правде-то он был построен из белесого кирпича-сырца, спекшегося на солнце. Он казался необитаемым и в то же время опасным, как заржавелый, но исправный капкан.

От причала к воротам тянулась выложенная камнем дорога, по ней и потащили трех пленников. Зачарованная, не сунешься. А вокруг на залитых всевластным солнцем каменистых склонах раскинули свои шатры полуденные тенетники: они как будто сотканы из света, ясным днем их не заметишь, а вляпаешься в эту сияющую паутину – и ты пропал.

Они окружали замок, словно вторая ограда, разомкнутая лишь со стороны дороги: ни муха не пролетит, ни смертный человечишко не проползет. А Шнырь прополз! Тенетники не едят гнупи. Потревоженные световые нити недовольно трепетали, но поймать нахального лазутчика не пытались.

Кто другой – не такой умный – на его месте решил бы дождаться сумерек. В облачную погоду или в темное время суток тенетников словно бы и нет вовсе, а как выглянет солнце, они снова на том же месте – такова их волшебная природа. Но битый жизнью Шнырь смекнул, что здешний главный маг вряд ли оставит свое логово без защиты: когда солнце прячется, наверняка вступает в силу что-нибудь другое, так что тенетники – это для него не препятствие, а шанс попасть внутрь.

Высоченная изжелта-белесая стена, обшарпанная и загаженная птицами, наводила на мысли о былом величии. Она и сейчас была неприступна: ни одной лазейки. Вмурованные в нее обереги Шнырь сразу почуял – та еще гадость, от которой ноют зубы и снуют по коже колкие мурашки. Если б не чары господина, ему бы совсем поплохело, а так он все же сумел пробраться вдоль стены до ворот. Там пришлось маяться в засаде, пока не принесли груз с причалившей барки – и гнупи вместе с людьми прошмыгнул внутрь.

Когда отошел от наружной стены, отпустило: обереги от волшебного народца обычно находятся по периметру, но ежели ты такой ловкий, что исхитрился оказаться на охраняемой территории – настал твой праздник, пакости людям сколько хочешь!

Гордый собой Шнырь вовремя вспомнил о том, что он проник не куда-нибудь, а в цитадель мага, который переиграл самого господина Тейзурга, и удержался от искушения плюнуть в чайник на окне караулки.

Заклинание, благодаря которому он чуял господина, привело его в зал с разбитыми окнами, покорябанной лепниной на потолке и россыпью сверкающих, словно яхонты, осколков на растрескавшемся мозаичном полу.

Тут Шнырь едва не всплакнул от досады. Опоздал! Эх, опоздал, самое интересное пропустил…

Судя по тому, как неважнецки выглядели все присутствующие, господин и рыжий ворюга, несмотря на заклятые оковы, рискнули сцепиться с превосходящими силами противника, но их в конечном счете отволтузили. Зато в ходе схватки они тоже вломили вражеским магам, в том числе самому важному, в котором Шнырь признал здешнего хозяина.

У Тейзурга лицо было в крови, рубашка порвана, длинные фиолетово-черные волосы разметались и спутались, но держался он с небрежной элегантностью актера, который изображает на подмостках романтического героя. Массивные кандалы, ручные и ножные, соединенные цепями с тяжелым ошейником, казались на нем театральной бутафорией, хотя были самые настоящие. Господин из тех, кто при любых обстоятельствах захочет покрасоваться – хоть перед своими, хоть перед врагами, хоть перед единственным завалящим зрителем, который случайно проходил мимо. Шнырь это одобрял: волшебный народец спектакли любит.

Крысиному Вору накостыляли сильнее, он привалился к колонне, как будто вот-вот сползет на пол, и крови на нем было больше. Не иначе, расчетливый господин вовремя остановился, а этот все кидался на рожон, пока не сбили с ног и не вразумили пинками. Поделом тебе, ворюга-подлюга, это тебе не сиротинушек обижать!

Кем-амулетчик казался не слишком помятым, но глядел понуро, вдобавок вместо прежней одежки на нем была какая-то затрапезная рвань. Плененных амулетчиков обычно раздевают на месте, а то вдруг у них где-нибудь в исподнем боевые артефакты зашиты. Видать, в драку он не полез, и правильно сделал, потому что без своих амулетов никакой он не волшебник, враз бы прихлопнули. Оковы на нем были полегче, и блокирующими заклятьями от них не разило.

Сейчас-то веселуха уже закончилась, и Шнырю оставалось только с сожалением вздохнуть, опасливо выглядывая из-за колонны возле двери. Главный маг – видать, тоже битый в недавней заварушке – сидел в кресле. У него было суровое непроницаемое лицо и черная борода, с одной стороны всклокоченная, словно из нее выдрали изрядный клок.

Сложенные на коленях руки, крупные, властные, хищные, были опутаны, словно пряжей, готовыми к употреблению заклятьями, да такими, что гнупи поежился. Но тут же подумал: «А все равно мой господин круче! Небось, это он тебя за бороду оттаскал… Вот я его освобожу, и уж тогда он тебе еще хуже задаст!»

– …Можно искупаться в Лилейном омуте, вспомнить прожитые тысячелетия и все равно остаться всего лишь самовлюбленным позером и болтуном, погрязшим в самых отвратительных пороках, не имеющим ни цели, ни преданных сторонников, если не считать жалких совращенных душонок…

Голос у него был звучный и бархатистый – под стать рукам. Его люди, которых собралось тут не меньше двух дюжин, почтительно внимали, хотя было бы чему внимать. Шнырь, послушав, сделал вывод, что забористо ругаться и обзываться он не больно-то умеет. Вот и господину эти поношения нипочем, стоит себе со скучающим видом. Хотя ясно, что все это говорится скорее для своих, чем для пленников. Шнырь порадовался, что попал на службу к Тейзургу, а не к этому нудному хмырю.

Маг от оскорблений перешел к посулам: мол-де он сожжет бывшего демона живьем, но не сразу, перед этим заставит его посмотреть, как будут пытать Хантре Кайдо. Тот хуже всякого демона, потому что ненавидит дело Ктармы и всякий раз вставал на пути у посланцев, которые несли возмездие в разъедаемый скверной мир.

Шнырь решил, что вот это правильно: пусть ворюга за крыску поплатится!

– Да я бы и сам не прочь посмотреть, как его пытают, – голос Тейзурга был безразлично насмешлив, а выражение разбитого в кровь лица поди разбери. – Эротичное, должно быть, зрелище… Уверен, мне бы понравилось. Только ведь обманешь. Не захочешь продешевить.

– И в чем же я, по-твоему, продешевлю? – Пренебрежительная интонация, как будто маг обращался к согбенному слуге с тряпкой.

– Полагаю, вряд ли ты израсходуешь эту возможность на то, чтобы развлечь бывшего демона, – господин тоже говорил презрительно, словно перед ним непонятливый школяр. – Ведь, имея в своем распоряжении такого заложника, ты мог бы шантажировать самого Дохрау, требовать у него любые сокровища… Ну, или хотя бы выторговать у Великого Пса Северного Ветра свою никчемную жизнь, когда о том зайдет речь. У тебя есть шанс договориться со стихией, и ты собираешься разменять его на вульгарный фарс? Хм, ты это серьезно?

После этого главный, которого маги помельче называли «мой поводырь», распорядился увести нечестивцев. Законопатили их в разные места, и Шнырь, проследив, где заперли господина Тейзурга, полез туда через крысиные норы.

Недоступные людям потаенные ходы волшебного народца здесь тоже были, но сплошь запечатанные, не сунешься. Небось, поводырь этот самый, когда вселился в замок, тутошних обитателей разогнал, а то и чего похуже с ними сделал. Шнырь по этому поводу не огорчался: по крайней мере, не нарвешься на местных, которые не прочь обидеть чужеземного сиротинушку.

Порой он заползал в тупики, и приходилось возвращаться обратно, пятясь задом. Местами протискивался с трудом, радуясь, что он такой заморыш по сравнению с другими гнупи: Чун Клешня или Паго Бурак точно бы застряли. Зато по дороге сцапал и задавил крыску! Победил ее, хотя она его покусала. Тушку припрятал в отнорке, чтобы после забрать, и еще надо будет какой-нибудь котелок в поварне стащить.

Гнупи не любят сырое мясо – им подавай вареное или печеное. Шнырю, понятно, не приготовить жаркое так, как это сделала бы тетушка тухурва с ее сушеными травками и кухонными наговорами, но худо-бедно он себе ужин сварит. Вспомнив другую свою крыску, отнятую ворюгой, который и есть-то ее не стал, забросил на крышу вороне на радость, маленький лазутчик скрипнул зубами от обиды – и пополз дальше, обдирая до ссадин коленки и ладони.

В темницу из крысиного царства вела дыра, через которую никак не протиснешься. Гнупи принялся с сердитым пыхтением расшатывать камень.

Наверху звякнули цепи.

– Шнырь, ты?..

– Я, господин! Я спасу вас, героический Шнырь без страха и упрека пришел на помощь!

Он долго выбирал фразу, которую скажет при встрече с Тейзургом, чтобы тот оценил его старания и щедро вознаградил.

– Умопомрачительный героизм! – восхитился узник. – Шнырь, ты прелесть. Я тронут.

– Господин, а вы мне сливок дадите? Что надо сделать, чтобы вы отсюда сбежали?

– Прежде всего надо, чтобы ты пробрался ко мне. Давай-ка попробуем расширить дыру.

Возились они долго. Тейзурга за это время дважды уводили и потом приволакивали обратно. Во второй раз он свалился на пол и застонал сквозь зубы, но потом все равно подполз и начал скрести кладку.

Воздух в камере был затхлый, пахло застарелыми окаменевшими нечистотами, а от господина – кровью, потом и нехорошими жжеными ранами.

– Они скоро собираются казнить вас лютой смертью? – жалобно прошептал Шнырь, боясь услышать «завтра».

Ответ его успокоил:

– Пока нет. Шанглат вначале хочет прибрать к рукам мое имущество, а это невозможно сделать без моего содействия. Как видишь, я тяну время.

Господина не кормили, поэтому Шнырь оторвал от сердца и отдал ему задавленную в норах крыску. Было до слез жалко отдавать, чуть не заплакал, когда смотрел, как Тейзург поедает ее всырую, без всякой своей элегантности, но даритель утешился тем, что это же не за просто так, а ради будущих хозяйских щедрот. Если господин обессилеет от голода, у него не хватит сил на побег, и тогда никаких тебе сливок.

Наконец лаз стал достаточно большим, чтобы Шнырь кое-как через него протиснулся.

– Найди у меня серебряный волос, – приказал Тейзург, наклонив голову. – Смотри между затылком и теменем. Он еле виден, снаружи самый кончик – ухватишь и тяни, пока весь не вытащишь. Я не могу сделать это сам из-за оков.

Волосы, раньше длинные, были откромсаны выше плеч и слиплись в колтуны. Шнырь подумал, что господин жестоко отомстит тем, кто с ним так обошелся, и заранее ухмыльнулся, предвкушая это событие, а потом начал перебирать свалявшиеся пряди – темнота не помеха, гнупи лучше всего видят в потемках. Вот он, серебряный волосок! Крохотный, пришлось подцепить его грязными ногтями. На проверку он оказался длиннющий, в два человеческих локтя, и красиво мерцал, но при этом было в нем что-то зловещее.

– Жуткий какой… – боязливо заметил гнупи.

– Еще бы не жуткий, ведь это волос князя Хиалы. Не потеряй по дороге. Когда выберешься из замка, отойди подальше и призови Серебряного Лиса. Просто положи волос на землю кольцом, чтобы концы соединились, а внутрь помести вот это. Береги, как зеницу ока. – Господин протянул ему оторванный от рубашки лоскут, на котором перед тем нарисовал своей кровью какой-то знак. – Врата откроются, нужное для этого заклятье уже сплетено с волосом. Расскажешь Лису, что случилось, и принесешь мне то, что он передаст. Все понял?

– Понял, господин! Я все сделаю и непременно вас спасу! Эх, сливок-то как хочется…

– Будут тебе сливки, сколько пожелаешь.

Воодушевленный этим обещанием, Шнырь спрятал ценные предметы за пазуху и ползком отправился в обратный путь.


Кема кормили скверной рыбной похлебкой, в которой плавали то хрящики, то чешуя, и каждый день пороли. После наказания его всякий раз навещал проповедник – ученик Поводыря, преисполненный непреклонного желания направить собеседника на «очищенный от пагубы и лживых красот благой путь».

Ясно, что убивать не собираются. Вербуют. Амулетчики пользуются спросом. Чтобы не стало хуже, он подыгрывал и якобы проявлял интерес, а на душе было муторно. Эдмара и Хантре казнили, добрых им посмертных путей. И пока непонятно, знают ли здесь, что он на самом деле не Фингер Кемаско, а Кемурт Хонбиц. Потому что если да – это прямая угроза для бабушки с дедом. Серьезный молодой проповедник ни разу эту тему не затронул, а Кем тем более опасался проболтаться.

Оставаясь в одиночестве в полутемной камере с высоким зарешеченным окошком и деревянным лежаком, он усердно размышлял об этих разговорах. Анализировал. Почему в процессе вербовки регулярно бьют? Должно быть, вот какой у них замысел: начнешь соглашаться с их правотой – и тогда экзекуции прекратятся, после чего почувствуешь благодарность и еще больше согласишься, и потихоньку покатишься в нужную им сторону, словно зимой на ледяной «сколзанке».

Сделать вид, что проникся, и при случае рвануть в бега? Вопрос, удастся ли ему провести магов… Наверняка они учли такую возможность, в курсе же, что он взломщик. Побег – это первое, чего можно ожидать от приверженца воровского бога Ланки.

Потом Кемурт еще кое-что понял, и кишки скрутило от ужаса. Ну, для чего он может им пригодиться – ненадежный парень, вор, бывший амулетчик Тейзурга? Разве смогут они ему до конца доверять в своих делах? Нет ведь. Зато использовать такого, как он, в одноразовом деле, для которого требуется расходное мясо, – в самый раз. Его ждет участь Клотобии, блудной дочки свихнувшегося старины Шикловена. И если он заартачится – вот тогда-то ему и напомнят о дедушке с бабушкой.


Его не смели убить из страха перед Повелителем Зимней Бури, но держали в темной камере, впроголодь, вместо тюфяка заскорузлая рваная циновка. Испещренные рунами цепи блокировали его магическую силу и не позволяли перекинуться.

Тюремщик сказал, что Тейзурга и Кема убили. Из-за рунных заклятий Хантре не смог бы ощутить присутствие товарищей, даже если бы те находились за стенкой, зато уловил, что ему врут – и таким образом узнал, что они до сих пор живы.

Наверняка Золотоглазый тоже в цепях. И на помощь Дохрау рассчитывать не стоит, Псу Буранов и Снегопадов в эти края путь заказан: даже если ветер дует с севера, он не сможет явиться в тропики собственной персоной.

Прошло трое-четверо суток или целая восьмица? В одном авантюрном романе Хантре читал об узнике, который в похожей ситуации определял время на ощупь – по длине собственной щетины. У него щетины не было, избавился от растительности на лице довольно давно, раз и навсегда, чтобы не возиться. Там, где он жил раньше, это было в порядке вещей.

Каменная кладка впивалась в спину тупыми клыками. Он бы сейчас не отказался от скафандра… В тяжелом десантном скафандре с сервоскелетом он бы порвал эти цепи, как гнилые нитки. Но в Сонхи от таких вещей никакого толку – диковинный нерабочий хлам, иначе практичный Эдмар давно бы уже притащил хотя бы несколько штук.

Хантре встрепенулся – кажется, он начал вспоминать, – но зыбкая граница, разделившая его память, сразу же превратилась в несокрушимую стену. Что такое скафандр? Вроде бы разновидность доспехов. А может, всего лишь слово, которое ничего не значит.

В том, что их взяли, он винил себя. Видящий, и не почувствовал, что «Золотой сиянский янтарь» – это ловушка, специально для них приготовленная. Они столько бродили по Жафеньяле и до того пресытились местной экзотикой, что чутье на опасность у всех троих притупилось, на что Поводырь и рассчитывал. К тому же Хантре настроился на поиски Ктармы и всего, что с ней связано, однако набитая фальшивым янтарем лавка не имела прямого отношения к этой организации, в том-то и фокус.

Смутное впечатление: личные счеты. Поводырь сторговался с кем-то посторонним – этот кто-то был жестоко оскорблен Золотоглазым, – и присутствие нового игрока, причем такого, который не заодно с Ктармой и сам не в курсе, кому помогает, сбило видящего с толку.

Учесть на будущее. Поправка: если ему светит какое-нибудь будущее, кроме этого каменного мешка.

Физические мучения отвлекали от главного: он провалил то, что должен был сделать, и теперь никаких шансов отсюда выбраться, чтобы продолжить борьбу против Ктармы. Во всяком случае, он таких шансов пока не видел. В комфортабельных условиях от этой мысли можно было бы рехнуться, а сейчас внимание переключалось то на боль в том месте, куда упирался выступающий камень, то на онемевшую конечность, то на воспаленные ссадины, так что в своих стараниях максимально отравить ему жизнь глава Ктармы просчитался.

Если он все-таки найдет способ освободиться – Поводырь труп. А если его опередит Золотоглазый – Поводырь жестоко изувеченный труп.

Эдмар как-то раз пошутил с многозначительной ухмылкой, что «бывших демонов не бывает». Кто бы спорил. Глава Ктармы нарвался, хотя вряд ли осознавал, насколько плохи его дела – с того момента, как он произнес то, чего говорить не стоило.

Хантре тогда передернуло, так что цепи звякнули, и Поводырь смерил его прохладным брезгливым взглядом: решил, это реакция на угрозу. Если бы. Тейзург мастер сохранять хорошую мину при плохой игре, но Хантре стоял рядом, а его способность улавливать чужие эмоции не смогли перекрыть даже рунные оковы.

Сокрушительная волна паники, дикой, темной, невыносимой, – и вслед за ней такая же сокрушительная ярость демона Хиалы, жаждущего подвергнуть всем мыслимым и немыслимым истязаниям того, кто посмел его напугать. Тейзург в это время отвечал Поводырю с непроницаемой улыбочкой аристократа, которого занесло в неподобающее общество. Глаза сощурены, радужка словно расплавленное золото – чему удивляться, ясно же, что в глубине души он напуган и зол. Но до какой степени он напуган и зол – это почувствовал только видящий, невольно подавшийся в сторону.

Цепи не позволяли замахнуться, иначе бывший демон прикончил бы Хантре на месте, размозжив ему голову тяжелыми кандалами. Во всяком случае, такой импульс у Тейзурга мелькнул: самое простое решение проблемы, чтобы не повторилось то, что однажды уже было.

Хантре не помнил свои прошлые жизни, а он помнил, благодаря Лилейному омуту. Он ведь рассказывал о Марнейе и о событиях, которые произошли после ее разгрома, но видящий до сих пор не догадывался, что у Золотоглазого с тех времен, через все последующие жизни, осталась душевная травма. Не ожидал от него…

Разглагольствующий Поводырь врезал со всей дури по скрытой, но так и не зажившей до конца болячке – и сам не понял, что сделал. До сего момента он был для Тейзурга всего лишь противником в игре с высокими ставками, сидящим по ту сторону доски сандалу, а теперь перешел в разряд личных врагов. Если бы он понимал, как обстоят дела – скорее всего не заступил бы за эту черту: в отличие от рядовых ужасателей Ктармы с их идейной одержимостью Поводырь был опытным и расчетливым игроком.

Тут густой полумрак, и без разницы, закрыты глаза или открыты, но Хантре все равно прикрыл их, отгородившись от внешнего мира. Чужая душа – потемки и непролазные заросли, и нет ничего хорошего в том, чтобы блуждать в этих чужих зарослях целые тысячелетия напролет, потому что тебя никак не хотят отпустить.

Тейзурга ужаснула перспектива снова увидеть, как Хантре будут пытать. Такое уже было – по его рассказам – после гибели Марнейи, когда он вынужден был на это смотреть и ничего не мог сделать, и вот теперь ему посулили повтор того же самого. В первые несколько мгновений он был близок к безумию, но сумел взять себя в руки. Он еще доберется до глотки Поводыря, живой или мертвый: Хантре подозревал, что такого, как он, даже смерть не остановит.


Шнырь смотрел на результат своих трудов с восторгом и гордостью. Он сам! Вызвал! Демона Хиалы! Одного из князей Хиалы! Пусть он сделал это с помощью княжеского волоса и заклинания, написанного кровью господина, все равно же сам!

Демон явился в образе рослого мужчины с мускулистым торсом, лисьими ушами и пушистым хвостом. Из одежды на нем были кожаные штаны и высокие сапоги со всякими цацками-подвесками, среди которых вызывальщик разглядел и драгоценные камни, и чьи-то клыки, и даже стеклянный шарик с глазным яблоком внутри. Длинные серебристо-белые волосы гостя из Хиалы мерцали в лунном свете. Большинство людей сказали бы, что он красив, но для гнупи это слово было пустым звуком.

На всякий случай Шнырь затаился в кустах и выглядывал оттуда с опаской, а то вдруг князю Серебряному Лису не понравится, что его осмелился призвать какой-то мелкий гнупи.

– Эдмар, ты где? Хотя ясно, что тебя здесь нет… А ты, кто там прячется, выходи по-хорошему!

Демон указал когтистым пальцем прямо на Шныря, и на когте, как будто отлитом из серебра, сверкнул звездный блик.

Гнупи почувствовал, что его обволакивает какая-то невидимая жуть, которая запросто удушит и раздавит, оставив мокрое место.

– Беда у нас, господин князь! – возопил он, на четвереньках выползая из кустов. – Уж такая беда, такое горе, выручать надо господина Тейзурга, только на вас вся надежда, не дайте ему пропасть!

– Не ори, – оборвал Лис. – Рассказывай, что случилось. По существу и без причитаний.

Когда собеседник горестной скороговоркой изложил обстоятельства, он принялся задавать вопросы, а потом презрительно фыркнул:

– Да уж, так я и думал, что этот Крысиный Вор не настолько хорош, как все возомнили.

– Истинную правду говорите, господин князь! – Шнырь обрадованно всплеснул короткими ручками, сразу проникшись расположением к единомышленнику. – Он мою крыску отнял и на крышу закинул, а знали бы вы, сколько он господских сливок задарма вылакал! Слыхано ли дело, господин самолично перед ним сливки ставил на серебряном блюдечке, а он когда позволял себя за ухом почесать, а когда за руку цап! А давайте, мы с вами господина Тейзурга и Кема-амулетчика от злыдней вызволим, а Крысиного Вора в тюрьме забудем? Вот уж поделом ворюге будет, как чужое-то хватать и не отдавать!

– Полагаю, что нам придется вызволить всех троих, – возразил демон, но гнупи показалось, что на самом-то деле предложение пришлось ему по нраву. – Жди меня здесь, никуда не уходи.

Обернувшись огромной лисой, он исчез в ночной тьме, пронизанной трелями цикад и лучами далеких звезд.

Вернулся он не скоро. Луна, похожая на обкусанную мышами сырную голову, уже пожелтела, вдвое разбухла и сползла к холмам, когда гнупи углядел бесшумно плывущее темное пятно. Вначале-то струхнул: вроде бы силуэт чужой, а ну как это злыдни-экзорцисты к сиротинушке подбираются? Но потом признал демона: тот где-то разжился черным балахоном, под которым спрятал лисий хвост, а волосы и лицо наглухо замотал черной тряпкой, да в придачу тащил на плечах два больших мешка. Трава перед ним раздвигалась с чуть слышным шорохом, и больше никаких звуков. Когда он скинул мешки на землю, те начали мычать и шевелиться.

– Люди Поводыря, – сдернув с лица повязку, ухмыльнулся Лис. – Не повезло им нынче.

– Вы их убьете? – осклабился в ответ гнупи, в то же время прикидывая, что, ежели демон будет отлавливать противников по двое-трое за ночь, оно, конечно, само по себе хорошо, но господина-то за это время злыдни окаянные вконец изведут!

– Нет, Шнырь, это ты их убьешь. Для меня. С соблюдением всех формальностей. Держи. – Лис вынул из сапога и протянул ему острый, как бритва, серповидный нож.

– Вы хотите… – Маленький гнупи аж задохнулся от восторга. – Хотите, чтобы я вам жертву принес?! Я – вам?.. Ой, правда?..

– Кроме тебя, некому. Навостри уши и запоминай, что надо сказать.

Лис мог бы и сам прикончить свою добычу, но если выполнить ритуал жертвоприношения, его силы возрастут, тогда он сможет дольше задержаться в мире людей, а при необходимости побывать в Хиале и вновь покинуть ее без посторонней помощи.

– Прими мою жертву, Серебряный Лис! – выпалил раздувшийся от гордости Шнырь, резанув тускло сверкнувшим серпом по шее первого пленника.

Все обзавидуются, когда он будет рассказывать, как брызнула кровь из сонной артерии, и как задергался связанный человек с мутными от ужаса глазами, и как демон сперва жадно припал к ране, а потом, вновь обернувшись матерой серебристой лисицей, начал рвать смертного на куски и пожирать. Шнырю будут завидовать и Словоплет, и Чун Клешня, и Хумдо Попрыгун, и даже сам Вабро Жмур Золотая Серьга! А Крысиный Вор, если б это увидел, стал бы ругаться, ему жертвоприношения не нравятся – они с господином как-то раз об этом поспорили. Только ворюга ничего не увидит, потому что в тюрьме сидит, и там ему, хе-хе, самое место.

– А можно мне тоже капельку? – умоляюще прохныкал Шнырь, перед тем как распороть сонную артерию второму пленнику. – Я совсем чуть-чуть слизну, самую-самую маленькую капельку…

Демон благосклонно кивнул. Как известно, то, что принесено в жертву, нельзя трогать без спросу, но уж если тебя угостили – лучшего лакомства не найдешь.

Закончив жертвенную трапезу, Лис опять куда-то умчался, наказав ждать. Гнупи с помощью огнива развел костерок и сварил вкусную похлебку из мясных ошметков. Небольшой мятый котелок и ложку он еще раньше стянул в замке.

– Много ты не унесешь, – заметил вернувшийся Лис. – Так что передай Золотоглазому вот это. Для побега хватит.

Спрятав за пазуху замшевый мешочек, посланец отправился в обратный путь. Из-за горизонта уже выползло солнце, и мир вокруг стал розово-золотым, от его ослепительного сияния слезились и болели глаза. Не сильно. Пока не сильно, дальше будет хуже, если не возобновить защитные чары, а для этого господин должен освободиться и достать из своей волшебной кладовки приготовленное для гнупи зелье.

Шнырь путался в высоченной густой траве – она в этих краях такая, что человек запутается, не то что представитель мелкого народца. Наконец он добрался до норы, которая сообщалась с замковым подземельем, и оказался в темноте, уютной, как разношенные башмаки или старая любимая курточка.

Тейзурга он в камере не застал. Весь извелся, гадая, ждать или отправляться на новые поиски, но вот послышались шаги и звяканье, лязгнула дверь, и господина втолкнули внутрь. От него разило нездоровым потом, кровью и паленым мясом.

– Это опять я! – подал голос гнупи. – Принес, чего Лис вам передал, вот оно, в мешочке…

– Развяжи, – велел Тейзург.

Шнырь не сразу заметил, что вместо ногтей у него на пальцах кровавые ранки. А в мешочке оказались флакон и заклятый напильник – руны на нем так и вспыхивали, словно искры, как будто не могли дождаться, когда их пустят в ход.

Первым делом господин выпил целебное снадобье. Должно быть, после этого он перестал чувствовать боль, потому что сам взял инструмент и начал возиться с оковами. Казалось, что заклятья сшибаются и беззвучно взрываются, и Шнырь всякий раз ежился, но толку не было: на кандалах ни царапины.

– Бесполезно… – процедил Тейзург. – Передай Лису, что эту дрянь можно только спалить. Так и скажи, он поймет.

– Я бегом сбегаю, я скажу ему, он что-нибудь да придумает, чтобы спасти вас и злыдням отомстить, только вы, господин, не позволяйте им вас убивать! – прохныкал Шнырь.

– Постараюсь не позволить. – Маг прикрыл глаза, как будто враз обессилев, и неловко улегся на полу. – Марш к Лису…

Пробираясь обратно по норам, гнупи то и дело шмыгал носом: кто же позаботится о сиротинушке, если злыдни господина замучают?

Выслушав его рассказ, демон сощурился и пробормотал:

– Вот, значит, как, спалить… Чего-то в этом роде я и опасался. Вряд ли на Золотоглазого надели бы обычные заклятые оковы. Шнырь, мне опять понадобится твоя помощь.

– Какая помощь? – насторожился гнупи.

– Еще одно жертвоприношение. И двумя жертвами мы в этот раз не обойдемся, чтобы мне гарантированно хватило сил для предстоящей авантюры.

– Так это я завсегда готов! – обрадовался Шнырь, предвкушая, как опять сварит себе похлебку от щедрот князя Хиалы.


Чтобы не сойти с ума в темном каменном мешке, он сосредоточился на воспоминаниях о том, что с ним было до Сонхи, – и довспоминался до такого, отчего тоже впору сойти с ума.

Это накрыло его, как тягостный сон, хотя он не спал.

Прослойка между Несотворенным Хаосом и Миром, зыбкая, как дым, и ее обитатели похожи на клочья дыма. Плаваешь, словно труп в невесомости. Вроде бы он застрял там надолго. Можно сказать, что там было плохо, но «плохо» подразумевает, что с тобой происходит что-то нежелательное, а там не происходило ничего. Вообще ничего. Только холодный клубящийся дым.

Инстинкт, который привел его к этому миру, чуть теплился, но временами давал о себе знать, и тогда он пытался выплыть, прорваться внутрь, хотя сам не понимал, зачем ему это нужно. Он давно уже забыл, что такое Врата Хаоса и каким образом их открывают. Впрочем, порой в миры что-нибудь просачивается из областей Хаоса без всяких Врат, вот и ему в конце концов повезло. Возможно, к этому привели его усилия, возможно, случайность.

Мир поначалу был для него так же расплывчат, как пограничные пределы, хотя все тут было иначе: кипела жизнь, как будто непрерывно менялась бесконечно многообразная подвижная мозаика. Он это едва ощущал, все проскальзывало, проносилось, проплывало мимо, он ведь ни с кем и ни с чем тут не был связан – не за что зацепиться.

Зато теперь он находился там, куда стремился попасть. Больше стремиться некуда. Его сущность блуждала внутри мозаики бытия, ни с чем не соприкасаясь, словно микроскопическая пылинка среди колонн, арок и лестничных пролетов беспредельно гигантского здания.

Ситуация изменилось после того, как о нем подумали. Чужая мысль ударила его, словно прицельно брошенный нож.

«Кто ты и где ты сейчас? Кто бы ты ни был, ты ведь где-то есть…»

В этой мысли – адресованной ему, именно ему! – было столько тоски и злости, что он на миг увидел всю картинку целиком.

…Усеянное светляками море под чернильным безлунным небом, сумрачно-белая полоска пляжа, терраса с зелеными фонарями, слитые с темнотой цветущие заросли. На коже существа, которое стоит на террасе с бокалом вина, мерцают драгоценные камни. Это существо, употребившее в придачу к вину какое-то сильнодействующее снадобье, очень опасно, вроде ядовитой змеи.

Он его когда-то убил – в том забытом мире, откуда пришел. Это существо давным-давно ищет своего убийцу, но всякий раз находит кого-то другого. Вроде бы опять нашло – и опять не его, потому и злится, потому и напилось в одиночестве. Он ведь здесь, а не там, где теплая безлунная ночь, и переливаются на волнах голубоватые водяные светляки, и дурманный аромат цветов мешается с запахом прелых водорослей, и вычурные фонари в виде чешуйчатых бутонов бросают на перила изумрудные блики.

Всего миг – и ночная картинка рассеялась в окружающей неопределенности, но он как будто очнулся. В этом мире есть кто-то, с кем он связан. Враг, которого он в далеком прошлом убил и который с тех пор его ищет. Может, врага снова надо убить?.. Тогда он встал на четыре призрачные лапы и отправился искать Врата Жизни.

Чтобы стать настоящим обитателем мира, надо пройти через Врата Жизни – это знание есть у каждого, на уровне базового инстинкта. Врата Смерти откроет тебе кто угодно, нередко они открываются сами собой, да и самостоятельно это сделать недолго (болезненно кольнуло – был у него такой опыт), но Врата Жизни – другое дело: их для тебя должен открыть кто-нибудь из живых.

Теперь он держался тех участков реальности, где больше всего шансов перейти на ту сторону. Местные его гоняли: ты пришлый, куда лезешь, нечего тут ошиваться, проваливай по-хорошему! Он бегал от них и прятался, но ошиваться продолжал: вдруг повезет? И однажды повезло: его позвали.

Обычно люди не видят тех, кто находится за чертой, разделяющей мир живых и все остальное, но она его увидела.

– Котик, иди ко мне! Какой ты худущий, облезлый… Раз тебя сюда пускают, ты не заразный. Ой, ты же совсем ничего не весишь… Тебя тут, что ли, не кормят?

Местные негодующе завопили, когда он одним прыжком очутился у нее на коленях, но ничего поделать не могли: он ведь не просто так, а пришел на зов!

– Так ты мне, что ли, кажешься?.. – Она потрясенно понизила голос, когда погладила его – и рука прошла сквозь «котика». – Здравствуйте, глюки… Что они в этот раз вкололи, если ко мне с этой штуки несуществующие коты в гости приходят? Будем считать, что ты мой воображаемый друг, и все под контролем. Ты ведь хороший, правда?

Она была вся тонкая, но с большим животом и с пышной шапкой коротко стриженных вьющихся волос. Лучистые глаза на исхудалом лице казались огромными. У нее было красивое имя: Аннабель Лагайм На Сохранении Первая Группа Риска.

Наглость чужака местных возмутила, потому что Аннабель была из тех, у кого двойная нить жизни – и, значит, она могла открыть для кого-нибудь Врата в мир живых. Несколько раз недовольные устраивали ему трепку, он огрызался и бегал от них, но все равно кружил около Аннабель, без всякой надежды, просто потому, что она его позвала, и она ему нравилась, и хотелось быть рядом. Правда, больше она его не видела и не звала.

Он тогда первый заметил, что с ней происходит что-то неладное. Еще до того, как подняли тревогу сотканные из плотной материи приборы. Малая нить жизни внутри Аннабель начала мерцать: то есть – то нет, то есть – то нет… Он понял: если порвется, главная нить порвется вслед за ней, и смогут ли удержать Аннабель на своей стороне другие живые с их инструментами – это еще надвое.

Выскочив из укрытия, где прятался от местных, он ринулся вперед. Кто-то попытался его схватить, он вывернулся, его даже всем скопом не смогли остановить. Едва успел, чтобы зажать зубами оба конца порвавшейся малой нити.

Никто из остальных не смог бы этого сделать, но он обладал способностью и перекусить, и удержать нить жизни. Знание о том, как нужно действовать, было привычным и определенным, словно возникло окошко в тумане: он все забыл, но ничего не потерял.

Он начал переливать в Аннабель свою энергию: запас невелик, но это должно ей помочь. О себе он в тот момент не думал вовсе и сперва удивился, почувствовав, что силы у него не заканчиваются, а прибывают. Это Аннабель с ним делилась: он отдавал ей, она – ему, вот у них и получилась закольцовка в «восьмерку».

При обычной закольцовке каждый берет у другого, и никто не остается в проигрыше, а суммарное количество энергии не меняется. При «восьмерке» каждый отдает другому – и общее для них количество энергии возрастает.

– Ты только держись, я с тобой, все в порядке, – слабым голосом бормотала Аннабель Лагайм Первая Группа Риска, в то время как над ней суетились другие живые со своими инструментами. – Ты мне нужен, ты мне очень нужен… Давай, постарайся выжить, пожалуйста…

Ему она все это говорила – или кому-то другому? Вроде бы ему. Теперь уже ему.

С того мгновения он всегда был с ней, потому что держал малую нить: только выпусти, и конец. Витавшие вокруг местные ругали «этого пролазу» на чем свет стоит, но чувствовали, что такой фокус им не по зубам – хоть в прямом, хоть в переносном смысле. Аннабель часто с ним разговаривала. А потом наступил момент, когда что-то начало происходить – с ней, с ним, со всем окружающим миром. Стало больно, невыносимо больно, но он понял, что это Аннабель открывает для него Врата Жизни, и тогда мир, словно взорвавшись, развернулся громадным ослепительно-ярким цветком, наконец-то принимая его по-настоящему…

Дальше как отрезало. Неизвестно, что было дальше. Хантре несколько раз моргнул в темноте, провел ладонью по мокрому от испарины лицу. Звякнули цепи.

Это воспоминание стало для него событием неоценимой важности, однако ничего не могло поменять в его настоящем, ограниченном стенами тесной и грязной тюремной камеры.


У Шныря поджилки тряслись от страха, пока он полз в темноте по извилистым норам. Если шершавый глиняный шар, спрятанный за пазухой, разобьется или хотя бы треснет – даже горстки пепла от сиротинушки не останется, и никто о нем не вспомнит, слезинки не прольет, и подлый рыжий крысокрад будет радостно хохотать на его поминках…

Последняя мысль придала сил: нет уж, ворюга, назло тебе не сгину! Как и всякий гнупи, Шнырь любил делать назло. Он насупился и с удвоенной энергией заработал локтями и коленями, одолевая пологий подъем. Это не помешало ему всплакнуть о том, что его славная зеленая курточка порвалась на локтях. На коленках тоже прорехи, но штанов не жалко – что такое для гнупи штаны? Шнырь спасет господина и будет самым первым героем, назло Крысиному Вору, который как пить дать считает, что это он лучше всех!

Наконец посланец добрался до цели и свою ужасную ношу доставил в целости и сохранности. Поскребся в камень, которым задвинули лаз. Господин отозвался не сразу, и Шнырь почуял, что ему совсем худо, но когда выложил гостинец от Лиса, тот мигом воспрянул.

– Давай сюда, – говорил он тихо и слегка шепелявил. – Зелье принес? Сейчас забейся подальше в нору, если на тебя хоть искра попадет – не будет больше никакого Шныря.

Гнупи и сам об этом знал. Пламень Анхады, зачерпнутый Лисом из огненной реки Нижнего мира, сжигает любые заклятья, вплетенные в материальные предметы, уничтожает волшебные и зачарованные вещи – и заодно с этим смертельно опасен для волшебного народца. Человеку – не важно, магу или нет – ничего не сделается, кроме ожогов, а какой-нибудь Шнырь попросту исчезнет, не успев и глазом моргнуть.

Тейзург неловко свинтил израненными пальцами пробку и припал к флакону с обезболивающим зельем – это было последнее, что увидел посланец, проворно отползая в нору задом наперед.

Через некоторое время до него донесся глухой стон, потом тихое звяканье.

– Где ты там? – позвал господин. – Иди сюда, живо!

Шнырь вернулся в камеру и деловито вытащил из-за пазухи еще два тряпичных свертка. В одном был все тот же зачарованный напильник, теперь маг с его помощью в два счета расправился с оковами, которые превратились в обыкновенные железяки. Там, где они соприкасались с кожей – на шее, на запястьях и на лодыжках, – остались сочащиеся сукровицей воспаленные ссадины.

Гнупи тем временем развернул вторую тряпицу.

– А это вам, господин, жертвенное мяско от господина Лиса, вкусная печеночка, подкрепиться перед побегом!

– Спасибо. – Тейзург, не размыкая губ, саркастически ухмыльнулся. – А смолоть это мяско в фарш вы с Лисом, такие заботливые, не догадались?

– Зачем же вкуснятину – в фарш? – всплеснул руками Шнырь.

– Затем, что целых зубов у меня осталось меньше половины.

– Ох, беда-то какая, господин, ох, они злыдни-изверги… Но вы же маг, вы же себе новые зубы вырастите, а им отомстите, хе-хе, из ихних зубов сделаете цацки! А давайте, я вам разжую печеночку в кашицу, и вам ее только проглотить останется? Чего-нибудь надо – зовите Шныря, он на все мастак!

Господин страдальчески скривился, но вздохнул:

– Разжевывай. Быстро. Время дорого.

– Вы не бойтесь, у меня слюни чистые, – невнятно, с набитым ртом, заверил помощник. – Не то, что у какого-нибудь помойного кота-ворюги, который жрет всякую гадость и заразу в дом приносит…

Жертвенная печенка была страсть какая вкусная и полезная – он и сам чуть-чуть проглотил, усталость как рукой сняло.

Господин тоже почувствовал себя лучше, раз – и перекинулся в большую черную змею. Шнырь полез в нору, а змея за ним. На поверхность они выбрались за травяными зарослями, где их дожидался Серебряный Лис. Демон был в тюрбане и потрепанном долгополом балахоне – издали ни дать ни взять местный, а вблизи видно, что кожа чересчур белая и глаза отливают серебром.

Редкие посреди травяного раздолья деревья, темные на фоне оранжево-розового вечернего неба, отбрасывали длинные тени. Слишком много сияния, гнупи зажмурился, но все равно разглядел, какой господин исхудалый и грязный, сколько у него синяков, порезов и запекшихся багровых ожогов. Неровно откромсанные волосы не доходили даже до середины шеи. Вряд ли его сейчас признал бы кто-нибудь из тех, с кем он водил знакомство в Аленде.

– Что они с тобой сделали… – с угрозой произнес Лис, который подхватил его и обнял, едва тот принял человеческий облик. – Они за это поплатятся. Отдашь их мне?

– О чем разговор! Всех, кроме главаря, насчет него у меня другие планы, тебе понравится. Хотел бы я первым делом принять ванну и привести себя в порядок, но атаковать надо сейчас, пока они не заметили, что меня там уже нет, и не ждут неприятностей. Твои ребята готовы?

– Спрашиваешь, – ухмыльнулся князь Хиалы. – Они всегда не прочь совершить увеселительную прогулку в мир живых и устроить тут кавардак. Ты, главное, людскую защиту сними, а дальше мы все сделаем сами. И ванна тебе будет, если в этом гадючнике найдется ванна.

– Предупреди их, чтобы моего Шныря не зашибли.

На радостях, что два таких могущественных существа о нем не забыли, гнупи чуть в ладоши не захлопал.


Кемурт не был силен в лицемерии, а сейчас это для него единственная спасительная тропинка. Две другие ведут к смерти.

Если не поддашься, тебя или казнят, или сгноят в тюрьме. Если начнешь поддаваться и примешь их учение – чтобы выжить, потому что нет иного выхода, только этот узкий коридор, – тебя либо сделают смертником, либо решат, что способный амулетчик и для других поручений сгодится, но тогда все равно перестанешь быть собой. От твоей прежней личности мало что останется, тебя ждет участь послушного безликого существа, которое зауважало и полюбило своих мучителей, чтобы уцелеть.

Кем чувствовал, что эти процессы уже пошли, и наедине с собой цепенел от ужаса и обреченности. Наверное, что-то в этом роде испытывает прокаженный, который понимает, что гниет заживо, но ничего не может с этим поделать.

В приключенческих книгах для юношества, которыми он зачитывался, пока жил дома, восхвалялось чистосердечие и осуждалось подлое притворство. А между тем в иных ситуациях – как сейчас – расчетливое двуличие было бы самой правильной линией поведения. Боги, ведь хочется выжить и не хочется меняться в ту сторону, куда тебя толкают, однако что-то в нем уже начинало мало-помалу поддаваться. Он находился в угнетенном состоянии, и это, похоже, устраивало тех, кто его обрабатывал: все шло по плану.

Он сидел на неудобной низкой скамеечке, спину жгло и стягивало после очередной порки. Серьезный молодой наставник при свете последних лучей вечернего солнца, падавших в окно, читал ему вслух из рукописного трактата Поводыря. В этой главе шла речь о том, какие одежды надлежит носить мужчинам и женщинам, дабы соблюсти свою духовную чистоту и угодить богам, а из окошка веяло теплым ветерком, напоенным ароматами незнакомых Кему трав – от этого контраста хотелось разрыдаться, но толку-то.

– …Зад не должен быть обтянут штанами, ибо это низменная часть тела, пусть лучше штаны пристойно свисают, чтобы кроме плоти их наполняла еще и добродетель. А шеи молодых людей должны быть целомудренно закрыты, чтобы никого не вводить в соблазн, ибо соблазн марает душу, и боги, видя в людях таковую нечестивую грязь, оскорбляются безутешно…

В дверь деликатно поскреблись, словно кто-то царапал ее ножом со стороны коридора.

Чтец прервался. Снова поскреблись, чуть понастойчивей.

– Кто там и что угодно?

Дверь содрогнулась от удара, но не открылась, хотя была не заперта – как будто ее пнули и в то же время придержали за ручку.

– Да кто это развлекается? – Озадаченное выражение на лице ктармийца сменилось изумленной миной.

Сколоченную из поперечных дощечек дверь сотряс новый удар, от которого одна из нижних реек хрустнула. Из пролома выскользнуло щетинистое грязновато-белесое щупальце с когтем-крючком на конце – оно обвило остолбеневшего наставника, а потом так же молниеносно втянулось обратно, уволакивая с собой сорванные тряпки.

«Это, что ли, тоже часть обработки? – уныло подумал Кемурт, безучастно глядя на ошарашенного полуголого парня, оставшегося в изодранных лохмотьях. – Хотят, что ли, посмотреть, как я отреагирую?»

Он находился в том состоянии, когда уже ничему не удивляешься, – словно безнадежный больной, которого не очень-то интересуют дела здоровых.

– Чуете, братва, парень-то с перепугу полные штаны добродетели навалил! – сказали за дверью, после чего там захихикали и загоготали.

– Демоны Хиалы! – вымолвил наставник помертвевшим голосом. – Откуда они… Этого не может быть…

«Похоже, он и правда обделался», – безучастно отметил Кем, а через пару секунд до него в полной мере дошло: происходит нечто из ряда вон выходящее.

– Дайте мне амулеты, я попробую что-нибудь сделать, – произнес он сипло и неубедительно.

«Сделать» означало «унести ноги», но посвящать тюремщика в детали незачем. Впрочем, тот пребывал в таком шоке, что ему было не до подозрений.

– Здесь нет амулетов, ты же еще не стал верным. Как они одолели защиту…

За дверью возились и издевательски хихикали, потом она начала открываться – медленно, словно те, в коридоре, то ли дразнили оказавшихся в западне людей надеждой на спасение, то ли давали им время, чтобы испугаться до такой степени, когда в душе не остается ничего, кроме леденящего страха.

Амулетчик вскочил, загремев опрокинутой скамейкой, едва об нее не запнулся, бросился к окну, а ктармиец принял боевую стойку экзорциста, выставив перед собой руки с дрожащими скрюченными пальцами. Кем глянул на собрата по несчастью мельком, его целью было закругленное окошко, за которым сулил свободу оранжево-золотой тропический закат. Выпрыгнуть и убежать или, на худой конец, разбиться.

Слишком высоко – три этажа, не меньше, внизу каменные плиты. К тому же это внутренний двор. И, судя по тому, какие твари гоняются за людьми среди пегих, как перепелиные яйца, старинных построек, весь замок Поводыря захвачен демонами.

– Эй, куда ты?!

Что-то больно захлестнулось вокруг щиколотки, его рванули назад. От удара лбом сначала о выступ подоконника, а потом и об пол в глазах потемнело.

Очнулся Кемурт оттого, что в лицо плеснули водой. Первым делом попытался слизнуть с губ драгоценные капли, пить-то ему здесь давали всего два раза в день, и то скудными порциями. Голова болела.

– Ну вы и паскуды, – произнес над ним певучий, с чарующей порочной хрипотцой женский голос. – Это же амулетчик Тейзурга, которого надо найти и притащить невредимым, кто ему рожу расквасил?

– Он сам упал, – возразил другой голос, дурашливо квакающий. – Парень, усвой, ты сам упал. Мы тебя спасали, а ты поскользнулся. Не то где хошь достанем, и тогда мертвецам позавидуешь.

– Спасали вы его от этого подоконника? – с издевкой осведомилась обладательница чарующего голоса. – Гады безмозглые, вам только что-нибудь поручи… Бросьте вы этот кусок смертной плоти, никуда он от вас не денется, ищите рыжего мага!

Оглушительный щелчок бича.

– Харменгера, если тебя трахает Лис, это еще не значит, что ты можешь нами командовать!

– Сухап, ты забываешь о том, что я и без Лиса могущественней любого из вас. Не советую об этом забывать. Право же, никому не советую…

Кем с трудом разлепил опухшие веки и первым делом увидел пару стройных ног в лоснящихся черных сапогах с золотыми шпорами. Сапоги высокие, до колен, а дальше на ней ничего не было, и по мертвенно-синеватой коже ветвился черный орнамент – татуировка? Или это у нее расцветка такая? Скуластое лицо с туманно-темными провалами глаз тоже покрывали прихотливые узоры. Волосы на лобке и на голове были алые и как будто мокрые, повыше висков из этой кровавой копны полумесяцем торчали рога. Из-под верхней губы виднелись клыки, левый с обломанным кончиком. Еще у нее был хвост вроде скорпионьего – длинный, суставчатый, с жалом на конце, он-то и щелкал, словно бич.

Захотелось снова зажмуриться, но Кемурт понимал, что в данной ситуации это не выход.

– Вставай, смертный. – Демоница слегка ткнула его острым золоченым носком сапога. – Отведу тебя к Тейзургу, пока не оприходовали. Эти могут. Поверь мне, еще как могут.

– Тейзург жив?

– Да уж поживее, чем ты, дохляк несчастный, – презрительно бросил другой демон, похожий на карлика с бычьей головой. – Хотя досталось ему хуже, чем тебе.

Амулетчик поднялся на ноги и огляделся. Лучше бы не оглядывался. Не питал он ни малейшей симпатии к сладкоречивому наставнику, который читал ему ктармийские поучения, но того, что делали с этим парнем, он бы злейшему врагу не пожелал. Демоны его облепили, как муравьи пойманную гусеницу, и остервенело насиловали. Не кричал он лишь потому, что у него попросту не было такой возможности. Угрожающее зловоние Хиалы смешивалось с запахом человеческих экскрементов. У Кема перед глазами поплыло, накатила дурнота, и его вырвало скудной тюремной кормежкой.

– Слабак, слабак!.. – радостно заверещали и заулюлюкали демоны.

– Пошли! – раздраженно приказала Харменгера, вновь щелкнув своим хвостом-бичом.

И, видимо, разуверившись в его способности передвигаться самостоятельно, ухватила за шиворот и поволокла в коридор.

Во всех помещениях творилось несусветное. Самая безобидная из мельком увиденных сцен: тварь, похожая на ящерицу с зеркальной чешуей, с визгом раскачалась на люстре и свалилась вместе с ней на головы своим собратьям, после чего началась общая потасовка. Намного хуже было там, где пришельцы из Хиалы терзали людей – хоть это и враги, все равно Кемурту всякий раз становилось тошно.

На лестничной площадке орава тварей дралась из-за большой чугунной ванны с ножками в виде львиных лап. Одни ее куда-то тащили, а другие на них напали, намереваясь отобрать. Из гущи свалки доносились вопли:

– Не трожь, это я ее нашел!

– Отдай, всех порву!

– Я сам отнесу ее Лису!

– Рви ему хватала!

Кема что-то стукнуло по щеке, упало под ноги. Сочащийся бурой кровью мясисто-розовый отросток с клешней на конце. Надо понимать, оторванное хватало. Клешня вяло открывалась и закрывалась, чуть не вцепилась ему в босую пятку.

Когда Харменгера втолкнула его в зал с вереницей арочных окон, за которыми сияло над кромкой крепостной стены лилово-золотое вечернее небо, он вздохнул с облегчением, как будто выполз на берег из полосы взбесившегося прилива.

Зал был довольно обшарпанный, немногочисленные предметы обстановки выглядели так, словно всю прочую мебель отсюда вывезли, бросив что похуже. Зато здесь было пусто и тихо, никаких бесчинств. И демон тут присутствовал только один, вдобавок не такой страшный, как остальная свора: высокий белокожий парень с роскошной гривой серебристых волос и лисьим хвостом. Если б не этот хвост и не звериные уши на макушке, его можно было бы принять за человека, лицо у него было незлое и привлекательное. Он сидел на стареньком комоде красного дерева, а напротив, на кушетке с гнутыми ножками, полулежал, облокотившись о вышитую подушку, человек, показавшийся амулетчику знакомым.

Ввалившиеся щеки, разбитые запекшиеся губы, под глазами синяки. Сальные темные волосы коротко острижены. На нем была просторная туника с чужого плеча, ее белизна оттеняла въевшуюся в кожу грязь и разводы засохшей крови.

Кемурт не сразу понял, что перед ним Эдмар.

Тот криво улыбнулся.

– Кем, иди сюда. Масса народу не постояла бы за ценой, лишь бы увидеть меня в таком состоянии, а повезло тебе, лицу до обидного не заинтересованному. Никакой завалящей ванны в этой обители чистоты так и не нашлось?

Вопрос был адресован Харменгере, но впавший в замешательство Кемурт решил, что ему, и выпалил:

– Нашлась, только они из-за нее подрались.

Демоница недовольно щелкнула хвостом.

– Мы должны были это предвидеть… – весело хмыкнул Лис. – Красавица моя, позаботься о ванне!

Из-под арки навстречу Харменгере выпорхнуло существо, похожее на летучую мышь с печальным старческим личиком.

– Мы нашли Хантре Кайдо, он в подвале, в камере, на нем заклятые блокирующие цепи. Еще там двое магов, тоже в цепях. Надзиратель сказал, они из Ложи, что с ними делать?

– Приведите сюда тех двоих, – велел Эдмар. – Хантре оставьте в цепях и в камере. Он не сильно пострадал?

– Целехонек. – Крылатый скорчил обезьянью гримасу.

– Так я и думал. Магов Ложи – сюда, и сделайте одолжение, не надо теребить их по дороге.

– Пойду-ка я сам за этим присмотрю, а то разгулялись ребята, дождешься от них одолжений, – приятель Тейзурга поднялся с комода, обернулся лисицей с мерцающим, будто посеребренным мехом и стремительно, как сверкнувшая молния, выскочил из зала.

– А почему ты решил Хантре там оставить? – поинтересовался Кемурт, подтащив поближе к ложу Эдмара обитое вытертым бархатом кресло. – Думаешь, он завел нас в ловушку? По-моему, он не виноват.

– Да разумеется, – усмехнулся маг. – Увы, мы все облажались. Впрочем, надо ведь хотя бы изредка делать ошибки, быть идеальным игроком – это слишком скучно.

У Кема сложилось впечатление, что он рассуждает об этом, чтобы сохранить хорошую мину.

– Как они нас поймали?

– Западню устроила стекольная ведьма, у которой на меня зуб. Помнишь, Хантре под конец успел сказать, что в этой лавке не янтарь, а стекло? Ничего, я с ней расквитаюсь. А что касается Хантре – ты же видел, что вытворяют ребята Лиса, ему это не понравится. Побережем его нервы. Цепи блокируют способности видящего – вот и чудесно, пусть посидит в камере, пока у нас веселье не закончится. Поверь, для него так будет лучше, уж я-то его знаю.

– Их нельзя как-нибудь остановить? А то они такое делают…

– Демоны Хиалы, чего ты хочешь, – хмыкнул Эдмар. – Дорвались… Это их гонорар за наше спасение. Или ты предпочел бы, чтобы того, что сейчас происходит, не случилось, но мы бы так и остались пленниками Поводыря?

Нет. Не предпочел бы. Поскольку Тейзург смотрел на него в упор, ожидая ответа, он в конце концов отрицательно мотнул головой и буркнул:

– Хотя бы Лис не такой страшный, как остальные…

– О, это Лис-то не страшный? Мило… – Собеседник ухмыльнулся и сощурил в полумесяцы длинные глаза с красноватыми из-за лопнувших сосудов белками. – И с чего бы тогда все остальные его боялись?

Кем понял, что брякнул глупость. После паузы поинтересовался:

– А Поводырь где?

– Здесь.

– Где – здесь?

Маг кивнул на длинный сверток у стены. Кемурт вначале принял его за скатанный половик.

– Вы его в ковер завернули?

– Сам ты ковер! – огрызнулась похожая на череп физиономия, которая в мгновение ока слепилась на боку «свертка», словно из жидкой темной глины, а потом расплылась складками и исчезла.

Еще один демон. Эти твари тут на каждом шагу. Амулетчик украдкой пощупал кресло, в котором сидел: вроде бы настоящее.

– Честно говоря, мы с Лисом его с трудом одолели. Но из объятий Туртуньяго ему не вырваться, этот упырь впитывает магию, как губка, а для совершения экзорцизма Поводырь сейчас не в том положении. Кстати, он ведь нас слышит и все понимает… – Тейзург довольно зажмурился. – Так что расслабься, мы под защитой демонов Хиалы, и наши дела обстоят лучше некуда. Надеюсь, они найдут для нас что-нибудь съестное, тогда еще и поужинаем. Признаться, я и от жертвенного мяса не откажусь, в самый раз, чтобы восстановить силы, но хорошо бы еще и вина… А для тебя поищут на кухне какие-нибудь лепешки.

Услышанное не способствовало тому, чтобы расслабиться, но мысль о лепешках заставила Кемурта сглотнуть слюну: уж очень его тут морили голодом.


Шнырь с опаской выглядывал из-под кушетки, на которой расположился господин. Всяческие безобразия и кутерьму он, как истинный гнупи, очень даже одобрял, но одно дело, когда буянит черноголовый народец, ограниченный непреодолимыми Условиями, и совсем другое – бесчинства демонов. Ему было страшно. Пусть Серебряный Лис и наказал своим его не трогать – а ну, как ослушаются? Вот и забился под кушетку.

Господин после схватки со здешним главарем был совсем плох, лежал пластом. Вначале-то Лис со своей бандой пошел против Поводыря без него, но вражий маг оказался знатным экзорцистом, и битые демоны позвали на помощь Тейзурга. Тот, хоть и был вконец истощен и измучен, принял участие в схватке, отражая экзорцистские приемы супостата – Шнырь все видел, потому что побежал следом и наблюдал из-за колонны.

Теперь будет чего рассказывать! Если он уцелеет. Вражину сообща одолели, но растративший последние силы господин после этого натурально свалился на пол – еще и расшибся бы, не успей Лис его подхватить. Ежели он помрет, некому будет сиротинушку защитить, даже косточек от сиротинушки не останется… Мысль о собственных косточках, тонких и беззащитных, белеющих в пыли, заставила Шныря залиться горючими слезами.

Его всхлипы заглушил чудовищный грохот, оборвавшийся тяжелым ударом, от которого содрогнулся пол. Оказалось, это демоны съехали в ванне по лестнице и врезались в стенку. Потом ванну приволокли в зал – гнупи видел из-под кушетки ее растопыренные чугунные лапы, громадные, когтистые, как у зверя, – и Харменгера велела остальным нагреть и натаскать воды, а также принести ведро свежей крови. Ага, славно, с этого у господина сразу сил прибавится! Шнырь утер слезы и приободрился.

С кухни притащили корзину с сырными и медовыми лепешками, кувшин вина и кувшин козьего молока. Тейзург сказал Кему-амулетчику налить молока в плошку и поставить под кушетку, да положить рядом пару лепешек. Гнупи наконец-то поел, Кем тоже налег на жратву, хоть и убрел для этого в дальний конец зала, подальше от ванны с розовой от крови водой, в которую с блаженным стоном забрался господин.

В особенности Шныря порадовало то, что Крысиного Вора оставили сидеть в подземелье. Хе-хе, так ему и надо, самое место в тюрьме крысокраду! Правда, господин все же попросил Харменгеру отнести ему еды и сказать, что замок взят своими, но при этом велел наврать – мол-де снять с него цепи или хотя бы вывести его из камеры в ближайшее время никак не получится из-за вражьих заклятий.

На самом-то деле здешнего мага, который мог эти цепи расколдовать, изловили и держали под охраной. Его заставили освободить от таких же цепей двух магов Ложи, которых привел из подземелья Серебряный Лис. Вернее, один пришел своим ходом, а второго, вконец искалеченного, демоны приволокли в кресле.

Уж как эти важные волшебники рассыпались в благодарностях перед господином Тейзургом, своим избавителем! Впрочем, оказалось, что нашли их не к добру: мало того что из-за них Крысиного Вора освободили раньше, чем собирались вначале, так еще и Шныря послали его сопровождать. А все из-за их россказней про штаб-квартиру в городе Сулете – от гостей из Хиалы там налажена защита, а господин покамест полуживой, вот и остался «только один вариант».

– Вы же тут без меня будете жертвы демонам приносить! – заныл соглядатай. – А я не увижу, даже одним глазком не увижу…

– Зато будешь следить за Крысиным Вором, которого нельзя оставлять без присмотра. Если справишься, я тебе принесу жертву – хочешь?

– Ой, взаправду? – Шнырь потрясенно всплеснул руками. – Я справлюсь, господин, положитесь на меня!

– Тогда пошли.

После целебной кровавой ванны Тейзург чувствовал себя заметно лучше. Для него нашли чистые штаны и тунику с вышитыми оберегами от демонов – что не помешало этим самым демонам чуть ее не порвать, каждый хотел принести добычу и выслужиться перед Лисом.

– Будь осторожен, когда взойдет солнце, – предупредил он в коридоре. – Я пока еще не могу дотянуться до своей кладовки и достать тебе зелье. Сам видишь, иначе не надел бы эти обноски.

– Я буду осторожен! – восторженно заверил гнупи, он мог сейчас думать только о небывалой награде, которую ему пообещали.


Еще один полусон-полупровал в прошлое. Это определенно было воспоминание – и с ним был связан вопрос, в свое время оставшийся без ответа.

То ли трюм гигантского корабля, то ли подвалы какой-то крепости. И то, и другое сразу: это был корабль-крепость величиной с большой замок, но плавал он не по воде. Вакуум. Что означает это слово, Хантре так и не вспомнил. Эхо чего-то огромного, словно океан. Раньше знал.

Тусклый свет, вдоль стен тянутся трубы, нити, тросы. Утопающие в полумраке помещения беспорядочно загромождены большими и малыми ящиками. Много мусора. Грязный запущенный лабиринт в недрах то ли крепости, то ли корабля, как будто необитаемый, но порой люди туда заглядывают.

Он там прятался. Он попал на корабль, как пленник, но сумел сбежать, кого-то убив. Другое дело, что он не мог оттуда выбраться, вот и спасался в трюме или в подвале – до тех пор, пока не подвернулся случай покинуть это место. Почему его не поймали? Такое впечатление, что потом он не раз об этом думал и не находил ответа. Должны были поймать. Попросту не могли не поймать. Он был сильно избит, его лихорадило, никто ему не помогал. Его искали. Что им помешало?

Теперь он знал разгадку. Они ведь искали человека, а уходил от них дикий кот. Поди найди его, если он то притаится в темном углу, то запрыгнет на высокий ящик и сольется с тенью под потолком. Как будто он там несколько раз перекидывался туда и обратно, да еще и «со всем, что на мне есть». В лихорадке, в бреду, не осознавая, что делает.

Больше ничего не вспомнилось – ни что было до, ни что было после этого чудовищного корабля, но ощущение, что он наконец-то получил ответ на давно мучивший вопрос, заставило его улыбнуться.

Жаль, сейчас эта информация ничем не поможет.

Он дремал, кособоко скорчившись, чтобы в спину не упирались торчащие из стены камни, когда его охватило нарастающее напряжение, схожее с жестокой судорогой. Вокруг что-то менялось. Что-то происходило. Заклятые цепи не позволяли ему узнать больше, но он как будто ощутил тягу сквозняка, свидетельствующую о том, что за стенами бушует ураган.

Когда дверь камеры с лязгом распахнулась и в озаренном призрачным светом проеме возник женский силуэт, он не слишком удивился.

У нее была тонкая талия, крутые бедра, большие налитые груди, синяя кожа покрыта извилистыми узорами, и в придачу рога и хвост. Никакой одежды, кроме сапог. От нее так и разило кровью и дурной смертью – на нематериальном уровне, он это уловил, несмотря на цепи, зато она держала корзину, от которой вполне материально пахло выпечкой, медом и козьим сыром.

– Рада познакомиться, – она медленно облизнула губы острым черным язычком. – Я принесла тебе поесть.

Хантре не спешил притрагиваться к тому, что она разложила перед ним на относительно чистой тряпке.

– Тебя прислал Поводырь или ты из приятелей Тейзурга и вы захватили замок?

– А сам догадайся. – Она снова облизнула губы, глядя на него с таким довольством, что нетрудно было сделать правильные выводы: если бы обитательницу Хиалы вызвали и принудили к повиновению маги Поводыря, она бы испытывала совсем другие эмоции.

– Тейзург и Кем живы?

– Живехоньки оба. Да ты поешь, вон как отощал.

Первым делом он припал к фляге с водой. Потом спросил:

– Сможешь снять с меня цепи?

– Нам это не под силу, а Золотоглазый после драки скверно себя чувствует. Придется тебе подождать. Не бойся, я посижу с тобой и кого-нибудь пошлю за подушкой, чтобы ты смог устроиться поудобней.

– Найдите здешних магов, которые закляли цепи.

– Ну-у, если их не убили в заварушке…

– Вы же каким-то образом освободили Тейзурга, раз он участвовал в драке?

– Для него добыли пламень Анхады, который выжег заклятья, но там было на один раз. Потерпи. Замок наш, беспокоиться тебе не о чем.

Подушку принесли, и он наконец-то смог сесть прямо, расправить спину, облокотиться.

– Видишь, и здесь хорошо… Меня зовут Харменгера.

Она придвинулась ближе, накрыв его руку своей. От нее одуряющее пахло кровью и мускусом. Хантре прикинул, что в случае нападения сможет вывернуться и врезать ей кандалами. Почувствовав его намерение, демоница отстранилась и подарила ему хищную клыкастую улыбку.

– Не бойся, ни один демон Хиалы не посягнет на жизнь Стража Мира, хотя бы даже бывшего и запасного. Не из какого-нибудь там почтения, а потому что без вас нельзя. Есть предположение, что без вас мир пойдет в разнос. Так что никто из наших тебя не тронет. Даже если начнут пугать, дальше этого не зайдет. Другое дело, что соблазнить такого, как ты, – сладкая мечта любого демона. Если мы всего лишь разок поцелуемся, тебе худо не станет, это ведь не соитие, когда открываются каналы жизненной силы, ты ничего не потеряешь…

– Извини, мне сейчас не до поцелуев.

Харменгера отодвинулась и уселась напротив, обхватив колени и обернув вокруг них черный суставчатый хвост.

– Ты дурак, – бросила она после паузы.

– Может быть. Иначе не оказался бы здесь.

– Нет, не поэтому. Какая же развлекуха без ошибок? Если бы вы не угодили в ловушку, нас бы сейчас тут не было. Но ты мог бы получать от жизни намного больше удовольствия, а ты постоянно упускаешь доступные тебе наслаждения, как воду сквозь пальцы…

– Ты так хорошо меня знаешь, ага?

– Я о тебе много слышала. В Хиале вам с Золотоглазым уже все кости не один раз перемыли, а ты как думал? – Она хрипло рассмеялась. – Знаешь, вот смотрю на тебя и нисколько не удивляюсь тому, что в бытность свою Стражем ты довел Сонхи до полной задницы. Хорошо, что нынешняя госпожа Страж на тебя в этом не похожа.

Упрек отозвался в душе застарелой – не из этой жизни – горечью.

– Госпожа? – переспросил Хантре вслух.

– Ну да, она предпочитает женские воплощения. Я-то всего несколько раз ее видела, и то издали. Сейчас она шаманка на восточных островах – за Олосохаром, за горами, за морем… Любит сказки и волшебный народец, недаром при ней он так расплодился.

Хантре хотел сказать, что рад за мир Сонхи, у которого теперь хороший Страж, но тут сверху донесся грохот и как будто шум ссоры.

– Опять сцепились, паскуды, – скривилась Харменгера. – Мне сдается, это Румитанакс и Клоуду – каждый из них треплется, что не сегодня завтра свергнет Серебряного Лиса, хотя куда им, Лиса это только забавляет. На всякий случай они заранее выясняют между собой, кому из них быть князем. Бестолочи, если вдруг Лис куда-нибудь денется, его место займу я, ибо я круче этих придурков.

– Если до этого дойдет, в первую очередь вали того, у которого хребет в пурпурную полоску. Он опасней.

– Это Тирлан. Постой, с чего ты мне об этом сказал?

– Само пришло в голову, со мной иногда бывает. Считай, в благодарность за ужин.

– Меня вполне устраивает наше с Лисом партнерство, и мне бы не хотелось, чтобы с ним приключилось что-нибудь фатальное… Хотя он может вляпаться, как в тот раз, когда его на тысячу лет в скалу засадили. Что-нибудь еще об этом добавишь?

Он не смог уловить никаких подробностей, да и сама вероятность, которая могла бы привести к такому повороту, была зыбкая, как паутинка на ветру: скорее всего порвется в клочья, так и не сложившись.

Когда в дверном проеме появился Эдмар, Хантре в первый момент не узнал его – стриженого, в неказистой одежде, со следами побоев на осунувшемся лице.

– Флиртуешь с очаровательной дамой? Харменгера, тысяча извинений, оставь нас для приватной беседы.

Демоница усмехнулась и выскользнула в коридор, развратно покачивая бедрами. Судя по донесшимся оттуда репликам, с кем-то разминулась.

– Приставала?

– Пыталась.

– Я тронут тем, как ты хранишь верность, – ухмыльнулся Тейзург.

– Да иди ты.

– А я, признаться, однажды с ней целовался. Хотел подразнить Лиса, но в результате он же и посмеялся. Язычок у Харменгеры верткий и жесткий, словно насекомое в хитиновом панцире, – она исцарапала мне и язык, и десны. Но все равно не изведанные прежде ощущения того стоили… Сейчас с тебя снимут цепи, нам повезло найти мага, который с этим управится. Ты ведь никаких физических повреждений не получил?

– Нет.

– В Сулете, это городишко примерно в сотне шабов отсюда, у Ктармы еще одна штаб-квартира. Несколько магов и амулетчиков, плюс обычная вооруженная шушера. Там находятся двое недоделанных смертников с «мясорубками», также там держат заложников. Сможешь зачистить этот притон?

– Думаю, да.

В камеру втолкнули затравленного ктармийца, который расколдовал цепи, потратив на это с четверть часа. Потом оковы попросту распилили – заклятый напильник резал железо, словно буханку хлеба.

У Хантре перехватило дыхание, когда он разом почувствовал все, что творилось сейчас в замке Поводыря – во всех закоулках и строениях, на всех этажах, во всех коридорах и комнатах…

– Нет, я не собираюсь их останавливать! – раньше, чем он успел что-либо сказать, прошипел Тейзург, до боли вцепившись ему в плечи. – Можешь хоть просить, хоть угрожать. Вот только попробуй закатить истерику в защиту несчастных магов Ктармы, которых мучают злые демоны! У тебя есть выбор: здешний сброд – или заложники в Сулете, кого кинешься спасать, тех или этих?

– Если кто-то сейчас и закатил истерику, так это ты! – прошипел в ответ Хантре.

Из коридора в камеру опасливо заглядывали присмиревшие демоны.

– Я всего лишь отзеркалил тебя, мой милый. Одного недоумка с «мясорубкой» собираются отправить в Аленду, другого в Лярану – информация от полевого агента Ложи, которого тоже держали в этом подвале. Подготовкой смертников обычно занимался сам Поводырь, но, возможно, он успел кого-то обучить, тогда закончат без него. Возьми кошелек и нож. Через Хиалу можно добраться до Сулета за полчаса, демон покажет дорогу.

– Тебе о чем-нибудь говорит имя Аннабель?

У нее ведь была еще и фамилия… Была, но растаяла, словно клочок тумана, осталось только имя, и на том спасибо.

– Вроде бы ты однажды сказал, что так зовут твою мать. В том мире, где наши пути пересеклись до твоего возвращения в Сонхи. Я не имел чести ее знать.

Не соврал, но был здесь какой-то намек на обман… Однако размышлять об этом некогда. Крылатый демон, похожий на седую летучую мышь, призывно заверещал и ринулся в открывшиеся прямо в коридоре Врата Хиалы. Хантре, сменив облик, бросился туда следом за ним.


Этот зал с обшарпанными стенами, крошащейся лепниной под потолком и старой мебелью в круге света напоминал Кемурту безопасный островок посреди насланного снаяной кошмара.

Кресла, кушетку и столик с едой озаряла дюжина разнородных волшебных ламп. Стоявшая в стороне ванна на когтистых лапах еле виднелась в густом полумраке и смахивала на притаившегося демона: попробуешь искупаться, тут-то она тебя и сцапает. Может, так и есть, а настоящую ванну гости из Хиалы потихоньку утащили? Вокруг клубилась душная тропическая ночь, оконные проемы выделялись лишь потому, что за ними мерцали звезды.

Поев и умывшись, Кем почувствовал себя более-менее сносно, даже исполосованная в кровь спина сейчас не болела. Ему перепала целая куча трофейных артефактов, среди которых были целебные: такие штуки помогают всем, но амулетчика будут лечить быстрее и эффективней.

Эдмар сказал, что завтра они вместе обшарят замок, наверняка тут найдется что-нибудь любопытное. Маг Ложи Химелдон учтиво предложил свою помощь, Тейзург в самых изысканных выражениях ответил, что не смеет его утруждать, собеседник возразил, что почтет сие не за труд, а за счастливую возможность отблагодарить своего избавителя. Они рассыпались друг перед другом в любезностях: «Коллега Тейзург, мое участие сбережет вам драгоценное время, долг признательности побуждает меня внести свою посильную лепту в это хлопотное дело!» – «Да право же, коллега Химелдон, я до глубины души тронут, но я вижу, что вам необходим отдых, поэтому умоляю вас, не спешите, вы и после нас сможете внести свою посильную лепту».

«Превеликое спасибо, можно подумать, после тебя тут что-нибудь ценное останется!» – читалось в умудренном прищуре ларвезийца.

«Так я и позволю тебе прибрать к рукам то, что мне и самому пригодится», – сквозило в еле обозначенной улыбочке Тейзурга.

Второй маг Ложи, Коргет, чувствовал себя скверно, палачи Поводыря так его искалечили, что он не мог ходить без посторонней помощи. Его бледное отечное лицо напоминало криво слепленную маску из грязноватого папье-маше, глубоко запавшие глаза угрюмо сверкали. Он был боевым магом и провел в застенках около года, а Химелдон, полевой агент и разведчик, попался с месяц назад.

Потом Эдмар отлучился, чтобы принести жертвы Серебряному Лису и остальным демонам. Те и сами могли убить захваченных ктармийцев, но если совершить жертвоприношение, для демона это куда слаще, и вдобавок у него прибавится сил.

Оба мага Светлейшей Ложи отнеслись к этому с философским хладнокровием, а вору было не по себе, и он молился Ланки, Тавше и Кадаху, чтобы все это побыстрее закончилось, чтобы скорей наступило утро и беззаконные твари убрались восвояси.

Вернулся Тейзург уже в другой тунике, подпоясанной златотканым сурийским кушаком (Кем подумал, что на прежнюю, верно, попали брызги, и с этого ему стало совсем тошно). Принес кувшин крови. Химелдон невозмутимо объяснил, что, пожалуй, не нуждается в столь крайних средствах для поправки самочувствия, а Коргет едва ли не обрадовался, так и припал к кружке, да потом еще, завернув штаны, смазал жертвенной кровью свои изувеченные колени. Кемурту, хвала богам, не предлагали: он ведь не маг, чтобы это пошло ему впрок.

Эдмар пил свой жуткий напиток, словно редкое вино, поддерживая светскую беседу с коллегами. Он еще и волосы подровнять не поленился, так что получилась экзотическая стрижка с падающей на глаза косой челкой. С такой прической древний маг в одежке с чужого плеча выглядел совсем молодым и смахивал на вожака банды из городских трущоб – жестокого, склонного к театральным эффектам и не упускающего случая намекнуть на свое аристократическое происхождение.

«Спасибо Ланки-милостивцу, что он мои мысли не читает», – тут же подумал вор.

И какого чворка он не сбежал тем промозглым осенним вечером, когда Эдмар застукал его возле особняка баронессы Тарликенц? Надо было драпать оттуда во все лопатки. Тогда бы жизнь продолжалась, как раньше, и не сидел бы сейчас Кем на тускло освещенном пятачке посреди темноты, в которой копошатся твари Хиалы.

Когда слышались крики, вой, визг, он старался убедить себя, что все эти звуки издают демоны, которые раскачиваются на люстрах, дерутся друг с дружкой и скачут по лестницам. Они вконец разбушевались, но ничего ужасного за стенами зала не происходит, правда же? Порой кричали так, что сразу ясно – не демоны. Его нервы тогда превращались в скрученную проволоку, и он заставлял себя разглядывать собранные со всего замка волшебные лампы: старую тускло-желтую грушу на аляповатом блюдце, изящную хрустальную танцовщицу, украшенный сусальным золотом сияющий дворец размером с чайник – из личного кабинета Поводыря, незатейливый светящийся шар на керамической подставке… Это не помогало, вдобавок глаза начинали болеть.

Химелдону было все равно, а на лице Коргета временами появлялась болезненно-злорадная гримаса. Кем понимал, что у искалеченного боевого мага есть все основания, чтобы желать врагам мучительной смерти. Ногти и волосы отрастут, зубы взамен выбитых любой уважающий себя маг тоже вырастит, но бывают увечья, с которыми ничего не поделаешь, и самостоятельно ходить Коргет уже никогда не сможет. Он провел здесь целый год, еще б ему не радоваться, что этот гадючник вместе с обитателями наконец-то разворошили и растоптали. И не Кемурту его осуждать.

Вору сперва не понравилось, что рыжего Тейзург велел не выпускать из камеры и оставить в заклятых цепях, но потом дошло: это скорее проявление заботы, чем издевательство. Тоже не отказался бы просидеть всю эту ночь в подвале, не зная, что творится вокруг, и выйти оттуда только утром, когда все закончится, пленные умрут, демоны уйдут, и наступит тишина.

Впрочем, планы Тейзурга поменялись, когда Химелдон рассказал о штаб-квартире в Сулете. Хантре освободили, и тот сразу отправился в городок, где находилось еще одно вражеское гнездо.

– А жаль, коллеги, что он не помнит бытности своей в том мире, где родился, – обронил Химелдон. – Я бы кое о чем у него спросил из научного интереса…

– Ну, так спросите у меня, коллега, – предложил Тейзург, откинувшись на спинку кресла, выглядевшего так, словно Поводырь конфисковал его в каком-то захолустном трактире. – Может, я знаю?

– Бывал я, коллеги, в студенческие годы на раскопках в предгорьях Унского хребта, неподалеку от границы с Китоном. Откапывали древний замок, некогда похороненный под сошедшей с гор лавиной. Благодаря сему обстоятельству его не разграбили. Мы обнаружили там библиотеку, но страницы книг от одного прикосновения рассыпались в пыль – хрупкие, словно крылья мертвой бабочки. Что вы хотите, эпоха Золотого Циркуля, около ста тридцати веков до начала Просвещенной эпохи. Кое-что нам все же удалось сохранить и переправить в библиотеку Ложи. Часть книг была на убраке, а я как раз этот древний язык выбрал в Академии для обязательной специализации. Я занимался тем, что накладывал на уцелевшие книги сохраняющие заклятия, и после этого я их наскоро пролистывал, не мог удержаться. Попалось мне там любопытнейшее упоминание о магах-перевертышах: якобы перекидываться они начинают еще на первом году жизни. Только что лежал в колыбели ребенок – и вдруг на его месте звереныш, по этому признаку их и определяли. Но древние книги, как вы прекрасно знаете, материя сомнительная – поди угадай, где там правда, а где сочинительский вымысел. К тому же о магах-перевертышах мало что известно, они давно уже не рождались. Вот и можно было бы справиться у коллеги Кайдо, перекидывался он в период младенчества или нет.

– Нет, коллеги, – ухмыльнулся Тейзург. – На свое счастье, нет. В том мире магия – величайшая редкость, народ там по этой части крайне невежественный, и если бы ребенок превратился в кошачьего детеныша, страшно представить, как бы отреагировали на это окружающие. Забрали бы его в какое-нибудь научное заведение для исследований и до конца жизни оттуда не выпустили. Возможно, Хантре, как видящий, бессознательно чувствовал такую опасность. Своего рода защитный барьер, и хвала всем богам, что у него был этот барьер, иначе бы он пропал.

– Какое удручающее варварство, – заметил Химелдон, и видно было, что это произвело на него несколько большее впечатление, чем демоны Хиалы и кувшин с кровью. – Как они там живут без магии?

– Весьма неплохо живут и знают толк в комфорте, это один из так называемых высокотехнологичных миров.

– И однако же я придерживаюсь мнения, что мы не могли бы назвать их просвещенными людьми. То-то манеры коллеги Кайдо при всех его достоинствах порой оставляют желать лучшего.

– Увы… – голос Эдмара прозвучал печально, хотя глаза насмешливо щурились.

Потом его утащил с собой Серебряный Лис, а Химелдон и Кем, взяв лампу, отправились в уборную, которая находилась в дальнем конце коридора. Вдвоем, потому что соваться наружу поодиночке дураков не нашлось.

– Разумная мера предосторожности, когда вокруг кишат демоны Хиалы, – шепотом пояснил спутнику маг Ложи, дабы его не заподозрили в трусости. – И не забывай глядеть под ноги, это те еще шутники.

Коргет справил малую нужду в чайник, который захватили с собой, чтобы опорожнить.

В коридоре царила такая темень, словно они пробирались со своей лампой через самую сердцевину тропической ночи. Казалось, в душном мраке что-то вздыхает, шевелится, ползет за тобой по пятам… Вот что-то царапнуло по стене, еле слышный шорох… Маг резко развернулся и осветил громадного, с каретное колесо, мохнатого паука – тот и впрямь крался за ними, да не по полу, а по стенке.

Облившись холодным потом, вор, недолго думая, швырнул в гада чайником.

Не попал: снаряд ударился о стену, крышка отскочила, и всех троих забрызгало вонючей жижей.

Демон с визгом исчез в темноте. Кемурту показалось, что верещал он скорее восторженно, чем негодующе.

– Браво, парень, – едко произнес Химелдон. – И остановило бы это его, сам-то как думаешь?

– Так он же улепетнул…

– Потому что не собирался нападать. Пугал нас, гаденыш. А если б напал, отбиваться надо магией, а не ночным горшком.

Кем пристыжено кивнул. У него на шее висел «Солнечный проводник», защищающий своего владельца от исчадий Хиалы, но все равно встретишь ночью такую тварь – сердце со страху разорвется, да и при свете дня не обрадуешься.

Когда вернулись в зал, Коргет спал. Возможно, он впервые после проведенного в застенках года почувствовал себя в безопасности? Выглядел он ужасающе, и если бы не храп, его можно было бы принять за несвежий труп.

– Надеюсь, будет возможность поскорее обеспечить для него лекаря, – заметил Химелдон, после чего устроился в кресле и тоже прикрыл глаза.

Дремал он чутко, что случись – мгновенно отреагирует.

Вор не мог ни спать, ни даже кемарить, как эти бывалые дяди, и занялся амулетами. Кое-что из его хозяйства пропало, но «Солнечный проводник», благодарение Ланки, нашелся у Поводыря, а среди трофеев были весьма недурные штуковины – и все это досталось ему.

Он определил назначение каждого артефакта и убедился, что сможет любым из них управлять. Выбрав два самых сильных лечебных амулета, положил возле Коргета и приказал им работать на полную мощность. Химелдон встрепенулся, поглядел, снова прикрыл глаза.

Потом Кемурт все же начал клевать носом, но очнулся, когда послышался нарастающий шум: визгливый смех, клацанье когтей, рычание, щелканье, хлопанье крыльев, и в эту какофонию вплетались человеческие голоса – или скорее будто бы человеческие.

В проеме появились Эдмар с Серебряным Лисом в обнимку – словно гуляки, которые возвращаются навеселе с пирушки, за ними повалила свита Лиса. Харменгера и еще кое-кто держались особняком, остальные сливались в чудовищную колышущуюся массу.

Зал озарили цветные сполохи, напоминавшие северное сияние, но при этом тошнотворно зыбкие и мутные, словно в небесные краски подмешали грязи.

– Коллеги, сейчас вы станете зрителями незабываемого спектакля, – обратился Тейзург к магам Ложи. – Уж поверьте, любезный коллега Шеро будет локти грызть с досады, что не оказался на вашем месте. Туртуньяго, давай сюда Поводыря!

Демон, который выглядел будто свернутый у стенки ковер, выкатился на середину зала. Маги подобрались, хотя и наблюдали с интересом. Пусть коллега Эдмар дал понять, что им ничего не угрожает и они через некоторое время свидятся со своим начальством, в такой обстановке можно ожидать чего угодно.

Туртуньяго развернулся, стряхнул человека на пол и взмыл под потолок – тварь, похожая на ската, брюхо усеяно отвратительными розоватыми присосками, среди которых вылепилась гротескная клоунская маска с недоброй улыбкой до ушей.

Глава Ктармы поднялся на ноги. Одежда на нем висела лохмотьями, на коже темнели синяки от присосок, волосы и борода всклокочены, но он все равно выглядел опасным. Коргет зло и невнятно выругался, его больные глаза полыхнули ненавистью. Химелдон деловито сощурился – похоже, изготовился пустить в ход боевые заклятья, если дойдет до свалки. У Кема пробежали по спине колкие мурашки, и он на всякий случай привел в состояние готовности боевые амулеты: хоть и изрядно потрепанный, Поводырь не выглядел сломленным.

– Собираешься скормить меня демонам? – осведомился он хрипло, меряя Тейзурга презрительным взглядом. – Что ж, попробуй…

Выражение лица, как у опытного игрока в сандалу, который пытается контролировать ситуацию, даже когда расклад хуже некуда. И почем знать, вдруг он все же нащупает шанс повернуть ход событий в свою пользу?

– Полагаю, демоны тобой подавятся, – ухмыльнулся Тейзург. – Нет, Шанглат, я собираюсь тебя скормить, если в данном случае уместно будет употребить сие определение, другой сущности. От демонов ты бы ушел рано или поздно… Ты ведь достаточно силен и искушен, чтобы выкарабкаться из Хиалы, верно?

– Твоя пустая болтовня мне еще на допросах опротивела, – брезгливо парировал Поводырь.

– Тебе же хотелось, чтобы я говорил, вот я и старался тебя порадовать… Но к делу!

Эдмар полоснул себе по запястью разноцветно блеснувшим ножом и принялся выводить своей кровью на полу какой-то знак. Наступила тишина – вернее, сумятица урчания, шелеста, тихих свистов, хлюпанья, скрежета и других звуков, производимых оравой тварей.

– Призывает-то он вроде бы демона, хотя сулил нечто другое, – заметил вполголоса Химелдон после некоторой паузы. – О…

Вырвавшийся у мага возглас разительно контрастировал с его недавней интонацией сведущего специалиста.

То, что возникло в слепящей, как от молнии, вспышке посреди свободного пространства, напоминало громадный белый коралл со дна морского или заснеженный куст, при этом оно шевелило ветвями и казалось живым, и у него была волчья морда с зубастой пастью. Повеяло холодом – посреди липкой духоты тропической ночи это было даже кстати, а все равно Кемурт содрогнулся.

Демоны, толкая друг друга, подались назад, и за считаные секунды пустой круг, в центре которого вырос белоснежный волчий коралл, стал на треть шире.

– Тейзург, зачем позвал и что у вас тут за столпотворение? – осведомился пришелец грубым лающим голосом. – Когда-то мы с тобой славно погуляли, что было, то было, но я давно уже не любитель ваших суетных безобразий. Если ты подзабыл, я на службе.

– Приветствую тебя, Снагас. Я призвал тебя, как должностное лицо. Прошу суда твоего повелителя!

По толпе исчадий Хиалы прошел ропот.

– Однако… – изумленно пробормотал Химелдон.

– Ты уверен, что хочешь этого? – спросил Снагас.

– Уверен, – голос Тейзурга звучал твердо. – Прошу тебя, Снагас, седьмой демон-спутник бога Смерти, Перерождений и Справедливости, позови сюда того, кому ты служишь – Акетиса Беспристрастного.

– Ты произнес официальную формулу, и я не могу тебе отказать. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, ведь если Акетис не признает виновным того, кого ты обвиняешь, неприятности будут у тебя.

– Я знаю, что делаю, – подтвердил Эдмар.

На глаза ему падали волосы, выражения не разберешь, а впалые щеки были бледны, как после жестокого похмелья. Поводырь оставался непроницаем, но, должно быть, усмотрел в этом беспримерном вызове ошибку противника и свой шанс. Между тем больше половины демонов как ветром сдуло, в зале стало заметно просторней.

Когда появились новые действующие лица, Кемурт оцепенел. Так и сидел в неудобной позе, вполоборота, подавшись вперед и вжавшись плечом в спинку кресла, и не мог шелохнуться. Не сказать, чтобы физически не мог или не смел – просто он смотрел во все глаза на то, что перед ним разворачивалось, и все остальные чувства, кроме зрения и слуха, словно исчезли.

Демоны, состоящие на службе у бога Концов и Начал, выглядели странно и величественно, но вор их особенно не разглядывал. Он во все глаза уставился на единственного в этой компании человека. Будто бы человека.

На нем был длинный плащ с откинутым капюшоном. Кажется, светло-серый. В чертах лица ничего цепляющего. Склонившиеся перед ним Тейзург и Поводырь выглядели куда эффектней, каждый на свой лад. И все же была в нем сокрушительная сила, Кемурт ощутил ее без всяких амулетов, хотя находился, благодарение Ланки, в дюжине шагов от ее источника.

– Кого и в чем ты обвиняешь? – Голос обыкновенный, никаких громовых раскатов.

– Этого словоблуда, известного под именем Шанглат, а также под псевдонимом «Поводырь», я обвиняю в особо циничном оскорблении сонхийских богов и в клевете на светлых богов нашего мира, Беспристрастный.

Вслед за этим заявлением наступила гробовая тишина. Даже демоны замерли и перестали производить какие-либо звуки. Амулетчик сперва решил, что ослышался. Можно было ожидать совсем других обвинений: в пытках и произволе, в массовых убийствах мирных жителей с применением «ведьминых мясорубок», в нарушении законов тех стран, где подпольно действовали посланцы Ктармы, – еще минуту назад Кем мог бы побиться об заклад, что Эдмар заведет речь об этом. Вдобавок обвинять кого-то в «оскорблении богов» – это же коронный прием Ктармы, которая оправдывает этим доводом и казни, и пытки, и «ведьмины мясорубки»: все делается «во имя светлых богов, которым угодно, чтобы люди жили в заповеданной богами чистоте».

Как сказали бы в овдейской деревне, у Поводыря «челюсть упала ковшиком». После короткого изумленного молчания он вымолвил:

– Ты сам в этом виновен, мерзкое и лживое отродье Хиалы! Беспристрастный, я обвиняю Тейзурга в том, что он предается всем мыслимым порокам и не скрывает этого, объединяется с демонами против людей, способствует тварям Хиалы в их бесчинствах, бесстыдно попирает нравственные законы, своим гнусным примером и своими отвратительными деяниями совращает невинных, самим своим существованием оскорбляет чистоту праведных и заветы богов. Прошу твоего суда над Тейзургом, Беспристрастный!

– Итак, вы обвиняете друг друга, – терпеливо подытожил Акетис. – Вам придется обосновать свои обвинения, таков порядок. Тейзург, ты первый.

– Пожалуй, начну с оправданий, – он улыбнулся, не разжимая губ – еще бы разжал, палачи Ктармы ему два передних зуба выбили, и его худощавое лицо с треугольным подбородком стало похоже на загадочно ухмыляющуюся шутовскую маску. – Не стану отрицать того, что наплел обо мне Шанглат. С пафосом у него ужасающий перебор, как у третьесортного актера, но, если отбросить выразительную декламацию и затасканные эпитеты, мы увидим, что речь идет о непохвальном поведении, которое нельзя считать чем-то из ряда вон выходящим. Что ж, я порочен, общаюсь с демонами и так далее, подаю дурной пример тем, кто падок до примеров, – но мало ли на свете таких, как я? Сколько я всяческого возмутительного совершал – перечислять пришлось бы долго, и я бы всех утомил, поэтому лучше вкратце скажу о том, чего я НЕ делал. Если я, случалось, кого-то убивал, преследуя свои цели, я не заявлял, что это угодно Кадаху Радетелю. Если я совершал нечто жестокое, заставляющее окружающих содрогнуться, я не говорил, что этого хочет Тавше Милосердная. Если я ради собственного удобства стремился кому-то навязать тот или иной образ жизни, я при этом не прикрывался твоим именем, Акетис Справедливый. Поводырь, ты можешь на это что-нибудь возразить?

– Ты погряз в смердящих пороках, и нет такого отвратительного греха, которому ты не предавался бы, ты гневишь великих богов…

– Шанглат, умоляю, не надо о богах, – перебил Тейзург. – Один из них присутствует здесь, и не вынуждай его выслушивать всю ту белиберду, которую ты используешь, чтобы манипулировать своими последователями. По отношению к богу это невежливо. Посылая в ларвезийские города смертников с «мясорубками», ты назойливо твердишь, что сие угодно светлым богам, вот только мнением самих светлых богов ты забыл поинтересоваться. Да тебя и не интересует мнение сонхийского пантеона, тебя вполне устраивают молчаливые небожители, которые не вмешиваются на каждом шагу в людские дела. Тебе нужна та власть, которую можно обрести, ссылаясь на них – и тут все средства годятся, верно? Для того чтобы управлять дурачьем, ты бессовестно лжешь, якобы объявляя волю сонхийских богов. Ты утверждаешь, что для Кадаха Радетеля покрой одежды, которую носит человек, несравненно важнее его добрых дел, и, если рукав или подол окажется на два пальца короче, нежели предписано, а штаны не болтаются на заднице неприглядным мешком, ты велишь запороть преступника во имя Кадаха. В твоем учении Радетель предстает не покровителем тех, кто прилежно трудится, заботясь о процветании семьи, общины, города и страны, а въедливым изувером, который наслаждается казнями, да вдобавок мучает смертных обременительными правилами и бессмысленными запретами – это ли не клевета на Кадаха? Тавше в твоей трактовке отнюдь не воплощение милосердия, а злобная стерва, которая ревниво следит за тем, чтобы ни одна женщина не переспала, не переглянулась, не поговорила наедине ни с кем из мужчин, кроме законного мужа или ближайшего родственника. Из твоих проповедей следует, что она едва ли не оргазм испытывает – трепещет от праведной радости, как ты выразился, – когда какую-нибудь несчастную преступницу побивают камнями, закапывают живьем в землю или сжигают в вязанке хвороста. Такие представления о светлых богах ты внушаешь людям, и сия умственная отрава куда худшее оскорбление для богов, чем брань какого-нибудь богохульника. Ибо кое-кто начинает верить, что боги и впрямь таковы, как ты говоришь, – не лучше демонов Хиалы. И тогда одни решают, что таких богов лучше вовсе не почитать, а другие начинают поклоняться мерзким наваждениям, которые ты подсунул им вместо истинных сонхийских богов. Поэтому я перед лицом Акетиса Беспристрастного обвиняю тебя, Шанглат, в клевете на богов при отягчающих обстоятельствах и в злонамеренном обмане.


В этот раз Шнырь путешествовал через Хиалу на спине у демона, который показывал дорогу Крысиному Вору. Летун был мохнатый, как шмель, и притворялся, что хочет сбросить пассажира, но гнупи цепко держался за его жесткую шерсть.

Свистел мутный, как прокисший кисель, воздух, рассекаемый двумя парами крыльев, а Шнырь думал о жертве, которую посулил ему господин. Вкусную печенку он съест сам, никому не даст… А остальным поделится с тетушкой Старый Башмак и, может, с кем-нибудь еще из тех, кто его не обижал, – но совсем чуть-чуть и только если хорошенько попросят.

Радуясь этим мыслям, он едва не упустил тот момент, когда впереди раскрылись Врата Хиалы и «шмель» вильнул в сторону. Изо всех сил оттолкнувшись от его мохнатой спины, гнупи сиганул в арку, покатился кубарем по траве.

Крысокрад из утыканной иглами твари с мощными крыльями перекинулся в обычного дикого кота с кисточками на ушах. Настороженно прислушался, глянул в сторону замершего гнупи: он ведь и раньше чуял преследователя, а теперь хозяйские скрывающие чары ослабли. Однако беда миновала – то ли не заметил, то ли что-то заметил, да не понял. Соглядатай про себя ухмыльнулся тому, что опять удалось его провести.

Потом кот раздраженно фыркнул и побежал к людскому жилью, а гнупи потрусил за ним. Дома еле виднелись в ночи, как будто тетушка Старый Башмак вышила их темными нитками по черному бархату.


Хантре кружил по улицам до рассвета. Он чувствовал, что и ктармийцы, и похищенные ими люди где-то в этом городе есть, но что-то сбивало его с толку, мешало определить верное направление. Словно эхо в горах: отражается, множится, блуждает, и не поймешь, в какой стороне кричали.

Использованы чары, создающие эффект эха. Тут выручили бы агенты Тейзурга: не маги, не амулетчики – обыкновенные шпионы, натренированные все подмечать. Но людей Тейзурга в Сулете нет, а действовать надо сейчас, пока бандиты не сбежали, убив пленников. Что-то их растревожило: то ли кто-то из захваченного оплота успел послать мыслевесть, то ли, наоборот, здешних насторожило отсутствие связи. Хантре улавливал их беспокойство, словно шорохи, доносящиеся из гнезда шершней. Вот только где оно спрятано, это гнездо?

Охватившее его беспокойство было вроде полосы прибоя: то накатит – то отхлынет, и болтаются там колючие обрывки водорослей, полуживые медузы, какие-то обломки, то вода тебя обволакивает и пытается утащить, то от холода мурашки по коже… Он слишком часто перекидывался и слишком много времени проводил в облике. Сам понимал, что не стоит, но в кошачьей шкуре ему нравилось – словно ты в небольшой уютной комнате, надежно запертой изнутри. Безопасно. Ему не хотелось привязывать свои ощущения к этому слову, и он избегал так думать, но в глубине души знал, что все дело в этом.

Ничего удивительного, что после всей той мути и мерзости, которая творилась в оккупированном демонами замке – успел зацепить краешком, и этого по горло хватило, – его накрыло «прибоем».

Хотелось драки. Именно драки, а не побоища. Но не за счет заложников. Это слово для него почему-то было привычней, чем «пленники». Кажется, там, где он жил до возвращения в Сонхи, захваченных бандитами людей называли заложниками. И спасать их надо в первую очередь. Поэтому насчет драки – как сложится. Скорее всего придется пустить в ход магию наибольшей мощности и поубивать «воинов чистоты» раньше, чем те опомнятся.

В придачу кто-то таскался за ним по пятам. Появился он не здесь и не сейчас, давно уже: скользил следом, будто еле уловимая тень, оглянешься – вроде бы никого нет. Ощущение как от назойливой мухи: навредить не может, но раздражает. Вероятно, шпион Эдмара.

Сейчас он раздражал больше обычного, поскольку сильнее ощущалось его присутствие. Если Тейзург налагал на него какие-то скрывающие чары, теперь они явно ослабли и не были своевременно возобновлены. Раз так, можно его изловить…

Хантре в облике крался вдоль кирпичной стены, с которой осыпалась старая известковая шелуха, крался все медленнее – а потом молниеносно развернулся и прыгнул, сбив преследователя с ног. Тот рванулся прочь, но маг уже принял человеческий облик и на ощупь схватил его за шиворот.

Это был кто-то маленький и жалкий, почти невидимый – колышется в темноте пятно, словно расплывающиеся чернила в мутной воде.

– А ну, пусти, ворюга, не то мою курточку порвешь! – Голос хнычущий, но с нотками ненависти.

– Кто ты такой?

– Ограбленный тобой Шнырь, вот кто!

– Какой еще Шнырь?

– Какой-какой… Крыску помнишь? Это был я!

– Ты – призрак крыски? – озадаченно уточнил Хантре.

– Не призрак, а подло ограбленный бывший ее владелец! Дурачина ты, рыжий, а не видящий, если меня от призрака отличить не можешь! Хе, как я тогда в тебя крыской-то залепил, прямо по лбу, а ты и увернуться-то от моего удара не смог!

– Ага, вспомнил. Ты один из тех гнупи, которые служат Тейзургу.

– Вот-вот, и никогда я тебе свою крыску не забуду, нипочем не прощу! Ты должен был мне ее вернуть, а ты что сделал?

– Раз ты гнупи, ты чуешь «ведьмины мясорубки». В этом городе есть две, только недоделанные. Можешь определить, где они находятся?

– Так бы я тебе, ворюге, и сказал, даже если б знал! – злорадно проворчал Шнырь.

– Ты ведь на службе у Тейзурга, верно? – Теряя терпение, Хантре встряхнул его. – Твой господин велел уничтожить «мясорубки». Говори, где они?

– Для господина-то я бы сказал, господин добрый, а ты злой, но ты, рыжий, вытряхни-ка мусор из ушей! Сказал бы, если б знал. А я и не знаю, все тут запутано-перепутано, совсем как пряжа тетушки тухурвы, когда она колдует, чтобы сбить людей с толку, да приговаривает: «Как мои нитки не распутаешь, так и мои чары не расплетешь». А за крыску ответишь, я буду вечной проблемой твоей совести!

– Ты хотел сказать – укором совести? – рассеянно произнес Хантре, размышляя над сравнением: все запутано, как пряжа, – есть в этом какая-то подсказка…

– Не укором, а проблемой! Укором-то тебя не проймешь, вот и господин про тебя, рыжего мерзавца, так говорит. Он тоже считает тебя мерзавцем, потому что ты дома не ночуешь, хотя он и наливает тебе зазря вкусные сливки, которых ты не заслужил, понял?

– Это он приказал тебе за мной шпионить?

– Так я тебе и скажу!

– Ладно, убирайся.

Маг выпустил ворот курточки, и Шнырь проворно отбежал, шмыгнул за угол, но не ушел. Хантре было не до него. Перепутанные нитки можно или распутать, или разрезать. Во втором случае ктармийцы поймут, что появился враг, так что придется мчаться к их штаб-квартире сломя голову… Но другого способа нет.

«Нитки» напоминали клейкую паутину: скорее увязнешь, чем порвешь. Это требовало большого расхода сил, зато он наконец-то определил, где находится сердцевина этой путаницы, и бросился туда.

По небу разливалось золотисто-розовое сияние, стали видны обережные узоры на стенах, беседки и веревки с бельем на плоских крышах, приколоченные над дверьми лавок размалеванные циновки-вывески. Хлопали калитки, блеяли овцы, доносились человеческие голоса: Сулет просыпался.

Кое-где на крышах сидели флирии – полудевы-полунасекомые, их стрекозиные крылья радужно переливались в лучах восходящего солнца, а белые, как будто гипсовые лица казались задумчивыми и одухотворенными. На самом деле флирии вряд ли о чем-нибудь задумываются. Люди их обычно не видят, но когда они в ночь полнолуния собираются в рой и танцуют в небе, только слепой их не заметит.

Похоже, здесь. На прибитой над воротами выцветшей циновке нарисованы кувшин и сундук: это означало, что за оградой находится охраняемый склад, услугами которого может воспользоваться любой торговец. Штаб-квартира скорее всего в подвалах.

Тянуть незачем, о нем уже знают. Хантре вынес магическим ударом кусок стены и нырнул в пролом.

То, что началось дальше, можно было вкратце описать двумя фразами: «Заказывал драку? Получай драку, мироздание нынче доброе!»

Ктармийцы успели приготовиться к обороне, а он слишком много сил потратил на то, чтобы порвать их «пряжу». Он впервые столкнулся с такими чарами. Наверное, изобретение Поводыря. И Тейзург о «пряже» вряд ли знал, иначе не отправил бы сюда его одного.

Магов и амулетчиков здесь было не меньше десятка, действовали они слаженно, как единое существо. Над двором повисла туча пыли, со скрипом болтались на петлях двери, разлетались вдребезги окна и кувшины, с хрустом ломались столбики, подпиравшие навесы дощатых галерей. На конюшне ржали лошади, откуда-то выскочила большая пятнистая свинья, она ошалело металась и чуть не сбила Хантре с ног. Ворота покосились, а плетенная из крашеного тростника вывеска оторвалась и улетела в соседний переулок.

Эту катавасию мог наблюдать кто угодно, а на магическом уровне над складом вздымались, корчились и опадали ветвистые древа силовых возмущений, молниями вспыхивали боевые импульсы, сшибались встречные заклятья.

Ему удалось выбить двух-трех противников, и тогда он бросился искать заложников. Вход в подвал находился в том сарае, где хранились запечатанные кувшины с маслом, похожие на подбоченившихся широкобедрых женщин. В цементном полу для них были сделаны специальные выемки – для устойчивости, но сейчас пол лоснился, подошвы скользили, повсюду валялись черепки, и в воздухе плавал густой аромат растительных масел. Зато в углу, под затоптанной циновкой, пряталась квадратная деревянная крышка.

Надо было действовать быстро, словно земля под ногами горит. Потому что она и впрямь того и гляди загорится, только не под ногами, а там, где разлито масло. Нетрудно догадаться, что предпримут «воины чистоты».

Двое смертников с незавершенными «мясорубками» были внизу. Юнцы из тех, кто грезит Божественными Чертогами. Хантре прикончил обоих магическими импульсами: пусть они всего лишь жертвы проповедников-манипуляторов – это их ни на грош не оправдывает. Если ты готов оплатить свой входной билет в Божественные Чертоги жизнями случайно подвернувшихся людей, чем ты лучше обыкновенного головореза с большой дороги, который тоже убивает ради своей корысти?

Тюрьма напоминала запущенный зверинец: вонь, грязная солома, по мискам из-под баланды ползают насекомые. Оглушив сторожа, Хантре снял у него с пояса ключи и торопливо отпер решетчатые дверцы камер. Пятеро агентов Ложи, в придачу несколько женщин и подростков, похищенных из местных сурийских семей, не угодивших Ктарме.

Оковы на магах были попроще, чем те, которые надели на Хантре и Тейзурга люди Поводыря. Он справился с заклятьями, хотя израсходовал на это довольно много сил. Зато теперь он не один. Правда, союзники у него истощенные и измученные, придется их прикрывать.

О том, что сам он тоже истощен и измучен, Хантре даже не вспомнил.

– Стойте!..

Не послушались. Двое подростков бросились к лестнице – и наверх, только грязные голые пятки замелькали. А потом донеслись их крики…

– Выходим по моей команде, я пойду первый, – бросил он отрывисто. – Коллеги, позаботьтесь о женщинах. И будьте готовы гасить огонь.

– Это по моей части, – отозвался рослый маг с воспаленным гноящимся рубцом на щеке. – Я не только боец, еще пожарный. Лучше меня пустите вперед.

– Вместе, – предложил Хантре. – Вы берете на себя огонь, я всю эту дрянь.

Наверху уже горело, возле лестницы ощущался жар. Мальчишки, которые выскочили, не дожидаясь остальных, лежали среди битых кувшинов в пузырящемся масле. Мертвые. Содрогнувшись, он мысленно пожелал им добрых посмертных путей.

Ктармийцев стало больше, но они держались на расстоянии от подожженного строения.

«Завести бы ручную саламандру…» – мельком подумал Хантре, подавшись в сторону, чтобы пропустить вперед мага Ложи.

Тот оказался хорошим пожарным: в два счета заставил пламя скрутиться в тонкие смерчи-жгуты и открыть людям проход.

Над двором кружились хлопья копоти, в оставшейся позади постройке клокотало масло и трещали балки. Где-то по соседству заколотили в гонг.

– Уходите, – велел Хантре. – Я задержу их. Вам есть где укрыться?

– Приходите в харчевню «Тростниковая дева», в северной части города, у речки, – скороговоркой отозвался приземистый маг с вытекшим глазом, похожий в своих лохмотьях на профессионального нищего.

Ага, хорошо. Идти туда или нет, он еще подумает, но у Ложи тут есть штаб-квартира – скорее всего по договоренности с местными властями, – и о тех, кого он вытащил, позаботятся.

Дальше стало горячо. Ему только вначале показалось, что ктармийцев набежало много – всего-то с полдюжины магов и амулетчиков, но надо было связать боем их всех, чтобы никто не кинулся за беглецами. Вдобавок подоспела городская стража и примчались наемники купцов, доверивших злополучному складу свой товар. Вокруг царила толкотня и неразбериха.

Он плохо помнил, как унес оттуда ноги. Воздух был едкий от гари, в глазах рябило от сияния взошедшего солнца. И свет, и грохот, и запахи, и крики, и эхо магических импульсов он воспринимал, как сплошную рябь, и шел сквозь эту рябь, уклоняясь от столкновений с тем, что несло угрозу. Вызволенные заложники в безопасности – это он почувствовал, теперь можно и о себе подумать.

Впрочем, «подумать» – сильно сказано: его мысли превратились в такую же пронизанную солнцем рябь, как все остальное.

Он не ощущал хода времени, ничего толком не видел и не слышал. Ни с кем не сталкивался на кривых сулетских улицах только потому, что народ от него шарахался. Хантре напоминал сумасшедшего оборванца: без тюрбана, грязные огненно-рыжие волосы острижены вкривь и вкось, лицо перемазано сажей, одежда выглядит так, словно он нашел ее на свалке или отобрал с боем у городского попрошайки.

Мелькнула мысль о «Тростниковой деве»: коллеги из Ложи говорили, там есть речка – значит, можно искупаться. Но кругом такая рябь, что не поймешь, в какой стороне находится «северная часть города».

Потом в этой ряби, зыбкой, как мозаичные пятна света на воде, появилось что-то плотное, темное и безусловно опасное. Оно двигалось следом за ним, сокращая дистанцию.

Хантре наконец удалось вернуться из «ряби» в обычную реальность. Или, вернее, привести свое восприятие реальности в согласие с обычными человеческими мерками. Он обнаружил, что его занесло на какие-то задворки: ветхие сараи, грядки за покосившейся тростниковой оградой, на которой сохнет белье, вокруг бродят куры, в тени лежат пятнистые свиньи. Из окон опоясанного галерейками жилого дома кто-то выглядывает, но там бояться некого, они сами его испугались, – опасность притаилась за углом. За двумя углами сразу, его пытаются окружить.

Первый удар он успел блокировать. Второй его зацепил, но не сильно. Если бы удалось восстановиться, быстро бы с ними разобрался, но сейчас преимущество у них. Справа так и лупили импульсами, он переключил все внимание на оборону, даже достал их ответным ударом, но тем временем еще двое ктармийцев слева закончили плести заклятье – что-то мощное, он понял, что вряд ли сможет с этим что-нибудь сделать, а они эту пакость вот-вот активируют, идут последние секунды…

Истошный вопль заставил и его, и противников повернуться на звук. От сараев прямо на магов Ктармы во весь опор мчался всадник верхом на свинье: кто-то маленький, с ведром на голове вместо рыцарского шлема, в цветастой хламиде и с лопатой наперевес. Рыцарь Ведра истошно вопил, свинья визжала – и они врезались в опешивших магов раньше, чем те успели метнуть во врага свое заклятье. В результате оно все-таки активировалось и накрыло всех четверых, включая захлебнувшуюся визгом свинью.

Послав еще один импульс в недобитых противников справа – те после этого отступили, унося своего третьего, – Хантре бросился к шевелящейся куче. Несчастная свинья пускала кровавые пузыри и сучила передними ногами, задние были парализованы. Один из ктармийцев лежал ничком и не двигался, второй мычал, закатив глаза, а недавний наездник пытался отползти подальше от свиньи, но запутался в скатерти, которую он заодно с ведром позаимствовал с ограды. На пестрой ткани расплывалось кровавое пятно, почти неразличимое среди красных и бежевых узоров.

Чары невидимости, прикрывавшие его до последнего времени, окончательно рассеялись. Хантре перенес его в тень сарая и достал нож.

– Зарезать меня хочешь, рыжий ворюга, чтоб никто больше тебе о крыске не напомнил? – с ненавистью просипел гнупи, болезненно щуря слезящиеся от солнечного света глаза.

– Ага. Нет Шныря – нет проблемы.


Утро все-таки наступило. Четверо выживших людей позавтракали на разгромленной кухне. Вчерашние лепешки пришлось собирать с пола, зато нашелся уцелевший горшок меда и бочонок маринованной с пряностями свинины, которую едят в этих краях только в таком виде, чтобы не подцепить паразитов. Отскребать от стен намертво влепившиеся куски козьего сыра не стали – наверное, демоны этим сыром швыряли друг в друга, вроде того как в Овдабе зимой играют в снежки. За дверным проемом, в полутемной трапезной с поломанными столами и скамейками, над скисшей кроваво-молочной лужей гудели мухи, зато за окнами сияло солнце, и союзники из Хиалы убрались восвояси.

Эдмар пока еще не восстановил силы настолько, чтобы дотянуться до своей магической кладовки, но заверил, что это вопрос двух-трех ближайших часов и сегодня у них будет «обед, который не вызовет нареканий».

– Поводырь угодил в собственную ловушку, – обронил он с ухмылкой, когда они с Кемуртом отправились искать в опустевшем замке амулеты и другие полезные вещи. – Я и не сомневался, что выиграю этот процесс… Подозреваю, Акетис давно мечтал до него добраться.

– Тогда почему раньше не добрался? – удивился амулетчик. – Он же бог…

– Он формалист, и это неотъемлемое свойство Беспристрастного. Приговор может быть вынесен только на суде, а чтобы состоялся суд, кто-то должен выступить в роли заявителя и обвинителя. Причем не Тавше и не Кадах, на которых старый манипулятор Шанглат ссылался без зазрения совести, а кто-нибудь из людей. Поводырь зарвался. Напрасно он начал мне угрожать, очень напрасно…

Кемурт уставился на него в недоумении, однако дальше спрашивать не рискнул. И потом, занимаясь поисками, время от времени возвращался мыслями к разговору: не надо было угрожать? После всего, что с ним делали в застенках, он отомстил в первую очередь за то, что ему посмели угрожать? Поди пойми его…

А еще вспоминался последний взгляд Поводыря перед тем, как его уволокли с собой демоны из свиты Акетиса: взгляд тертого игрока в сандалу, который обнаружил, что допустил промашку, да уже не успеет вернуть себе преимущество.


Нинодия сидела в «Чайнике без ручки». Славное заведение. Лет пять-шесть назад она здесь, бывало, отплясывала перед публикой, лихо вскидывая пышные цветные юбки.

Над входом висела все та же старая вывеска с чайником – само собой, без ручки, – залепленная набившимся в выемки мокрым снегом. Аленду охватила зимняя оттепель, как обычно метелистая. В такую погодку особенно хорошо устроиться у окна в частом переплете и потягивать горячее фьянгро с пряностями и апельсиновой цедрой. По стеклам распластались белые морские звезды – ничего удивительного, если снаружи бушует нахлынувший на город снежный океан.

Главное, что ты внутри, в тепле, и тебе прельстительно улыбается кавалер – статный, галантный, остроумный, самый шикарный среди посетителей «Чайника» в этот вечер. Он еще и за все платит, как в лучшие твои времена. Подумаешь, под меховым плащом, который он так и не снял, спрятан лисий хвост, а сдвинутый набекрень берет скрывает звериные уши на макушке.

– Я в восторге от вас, смею ли я предложить вам поехать со мной в «Жемчужный приют» или, если угодно, в «Амиланду»? Мы закажем в номер вино, розы и шоколад…

Это у них была такая игра: будто бы Лис не демон, а тоже человек, будто бы они только что познакомились и напропалую флиртуют. У него бывали разные роли: то опытный светский волокита, то молодой провинциал, явившийся покорять Аленду, то иностранец-путешественник, очарованный ларвезийской танцовщицей, которая хоть и не первой молодости, но все еще хороша собой. Нинодия тоже играла: словно с ней все в порядке, и ноги в порядке, вот посидит она за столиком с четверть часа, а потом всем тут покажет, как надо танцевать!

Другое дело, что эти «четверть часа» – длиной в целую вечность… Ладно, нечего кукситься, Лису хуже: он пленник Хиалы, и то не унывает – оттягивается вовсю, пока ему не пробьет час возвращаться обратно в обитель демонов.

Время от времени она сбегала к нему из-под охраны. Да ее и не охраняли – кому она нужна? Шеро по старой дружбе поселил ее в резиденции Ложи за высокой белой стеной, и на том спасибо.

Когда ее тянуло в город, она отправлялась гулять в компании Лиса. Тот подарил ей браслет, сплетенный из серебристого лисьего волоса, благодаря этому они могли посылать друг другу весточки.

О демонском подарке Нинодия ни словечком не обмолвилась и никому волосяной браслет не показывала – носила его под обыкновенным, серебряным с яшмой.

Демоны ей не страшны, иначе Хантре Кайдо сказал бы, что надо их остерегаться. Для нее есть опасность замерзнуть, она помнила об этом и перед каждым выходом на улицу одевалась тепло: раз ее спасет теплая одежда – уж лучше выглядеть, как меховой-шерстяной кочан капусты, чем пропасть ни за что ни про что.

Лиса не было с полторы восьмицы, но сегодня он объявился и позвал ее на прогулку.

– А в следующий раз я буду юной барышней, – шепнул он перед тем, как подсадить ее в наемный экипаж (Нинодия знала, что он обернется лисицей и проводит коляску до самой резиденции). – Буду твоей кузиной из провинции, и ты будешь показывать мне Аленду…

– Идет, – подхватила Нинодия. – Ты будешь проситься в злачные места, но я буду строгая и скажу, что тебе туда нельзя…

– А я буду тебя уговаривать – мол, только одним глазком посмотреть, потому что я читала об этом в безнравственных книжках, которые брала тайком из папиного шкафа, и ты в конце концов уступишь…

– Уступлю, но не сразу…

Их засыпало хлопьями снега, как и всю улицу с желтыми фонарями, все тумбы и кареты, всех прохожих – поди разбери, кто здесь человек, а кто демон с лисьим хвостом.

– Увы, если б я мог остаться здесь по-настоящему… – Он усмехнулся весело, но с грустинкой на дне серебристых глаз.

– Эх, Лис, если б я только могла сделать так, чтобы ты остался здесь по-настоящему, – вздохнула в ответ Нинодия.


Вабито нарушил зарок не садиться за доску сандалу с Чавдо Мулмонгом и опять продулся.

Куду и Монфу проявляли похвальную стойкость. На постоялом дворе, где задержались на несколько дней, чтобы передохнуть, помыться и узнать последние новости, они по вечерам устраивались подальше от двух заядлых игроков. Нынче им и собеседник попался в самый раз, чтобы попрактиковаться в ларвезийском: охотник из Аленды, приехавший в эти края за редкими ящерицами для королевского зверинца.

За кружкой вина он посвятил случайных знакомых в тонкости ловли малого хоботника, степной лисицы и куропатки-пересмешницы, добавив, что с животными надобно обходиться без жестокости: коли нужна шкура или мясо – убивай чисто, а если ловишь живьем, делай это так, чтобы зверя не изувечить.

Когда в харчевне появился парень, не умевший объясниться по-местному, Таркелдон пришел ему на помощь. Это был юнец с повязкой на лице, за плечами у него висел большой мешок. Одет как суриец, но говорил по-ларвезийски, и Таркелдон взялся перевести хозяину, чего он хочет. От него тянуло магией, приглушенной и непонятной: то ли сам из волшебников, то ли таскает с собой амулеты. Скорее, второе. А хотел он всего-навсего поужинать.

Свою ношу он осторожно опустил на пол возле скамьи. Мешок пошевелился, издав негромкий стон.

– Что у вас там? – насторожился зверолов.

– Барсук, – отозвался парень. – Недобиток. Я его на охоте добыл, продам на шкуру или в зверинец. Раненый, потому и стонет. Надо его мясом покормить, чтобы не отдал концы по дороге.

С путешественника мигом слетела вся доброжелательность.

– Раненый? И ты вот так в мешке его таскаешь? А ну, покажи!

Отпихнув парня, он приоткрыл развязанную горловину. Из мешка недружелюбно зыркнула пара горящих глаз, внутри сдавленно заворчали.

– Это мой барсук. – Парень вцепился в мешок и потянул к себе. – Я его здесь покормлю и дальше пойду…

– Охотничек! – процедил Таркелдон. – Незачем мучить раненое животное, добить его надо!

– Тогда за него меньше заплатят, – угрюмо возразил владелец мешка.

Под тяжелым взглядом зверолова он сунул недобитку шмат вареного мяса и сразу выдернул руку. Изнутри донеслось чавканье, перемежаемое стонами.

Расплатившись с хозяином, парень завязал мешок и убрался вон из харчевни. Сам он почти ничего не съел, только с жадностью выпил кружку холодного чая.

– Видели поганца? – сердито спросил Таркелдон. – Заплатят ему, дескать, меньше… Пожалуй, догоню его и добью несчастное животное, а станет возражать – уши молокососу надеру. Охотничек…

Отсутствовал он долго, вернулся раздосадованный.

– Догнали? – справился Куду.

– Сбежал поганец. Амулеты у него, что ли, какие-то отводящие… Попадется мне в следующий раз, уж я с ним потолкую!


Тем временем парень с мешком за спиной шагал по ночной дороге.

Тонкий серпик месяца как будто сделан из золоченой проволоки, манящие травяные запахи, оглушительный стрекот цикад. Он дома. В Сонхи он везде дома. Звездного света ему достаточно, чтобы не сбиться с пути.

– Барсук, ты там живой?

– Покуда живой! – донесся из мешка сварливый голос. – Добить, мол, его надобно, добренькие все какие… И ты меня чуть на растерзание не отдал, хотя ты мне жизнью обязан! Я тебя спас ценой собственной крови, хоть ты и подлый ворюга, прикарманивший мою крыску, и теперь ты до самой смерти мой должник! А ты от меня чуть не отделался…

– Я тебя оттуда унес, – напомнил Хантре.

– А раньше-то, раньше – ты же меня и притащил туда, подвергая риску!

– Потому что ты жрать просил.

– Так мог бы курицу спереть из курятника, долгое ли дело, ты же маг!

– Воровать кур нехорошо.

– И это говоришь мне ты – Крысиный Вор? Кур нельзя, а крыску можно?!

– Надоел уже со своей крыской.

– А уж ты-то мне, рыжий, как надоел! Если б не наш с тобой господин, я бы близко к тебе не подошел, разве только для того, чтобы тебе, подлюге, в чашку лишний раз наплевать, а спасать тебя и подавно не стал бы!

– Тейзург мне не господин, всего лишь наниматель.

– Господин, господин, что бы ты ни говорил, а он твой господин! – Шнырь начал взахлеб дразниться, словно только и ждал повода, но потом его злорадные вопли сменились жалобным стоном. – Ох, как больно-то… Ну, сделай что-нибудь, чтоб у меня не болело!

– Потерпи. Я не умею лечить гнупи. Немного осталось, скоро дойдем до реки, в деревне я возьму лодку, и к утру будем в замке.

– Если я доживу до утра… – с мукой в голосе прохныкал Шнырь.

После боя Хантре на месте перевязал ему раны, располосовав на бинты скатерть, в которую маленький шпион закутался перед своим героическим появлением. Две раны пустячные, а третья оказалась серьезная, но гнупи – живучий народец.

У Хантре не было достаточного запаса сил для путешествия через Хиалу, и он купил на сулетском рынке лошадь. Хорошо, что Эдмар настоял на том, чтобы он брал уроки в манеже: судя по всему, раньше, до Сонхи, ему не приходилось ездить верхом. Ближе к вечеру лошадь захромала, Хантре оставил ее в попавшейся по дороге деревушке и дальше пошел пешком. До деревни с постоялым двором он добрался в сумерках. Таркелдон сказал, что до реки отсюда рукой подать: не больше часа быстрым шагом.

– Если я не помру из-за тебя, Крысиный Ворюга, у меня теперь будет целых два прозвища, – жалобно и в то же время мечтательно пробормотал раненый. – Прежде я был просто Шнырь, а теперь буду Шнырь Барсук или Шнырь Недобиток – во, какие важнецкие имена! Перво-наперво расскажу обо всем тетушке Старый Башмак, и она подтвердит перед остальными, что я теперь Шнырь Барсук и Шнырь Недобиток – я заслужил сразу два крутых прозвища, понял? Тебе, рыжий, этого не понять… Только я, наверное, по дороге помру, невтерпеж больно, а ты, бестолочь рыжая, не умеешь снимать боль у гнупи, потому что ты совсем неуч, а наш господин умеет, потому что он поумнее тебя! И я как есть от невыносимых страданий скончаюсь, ты одни лишь косточки мои хладные в мешке донесешь… Только оплакать останется сиротинушку…

Он начал горько всхлипывать. Хантре прикрикнул бы на него, если б не чувствовал, что этому маленькому паршивцу и вправду плохо.

Остановить кровотечение он сумел, и повязки помогли, но больше ничего сделать не мог.

– Потерпи немного. Вроде бы уже рекой пахнет.

– Только не кидай мои бедные косточки крокодилам в речку. Помру я сиротинушкой горемычным, моргнуть не успеешь, как помру…

– Лучше постарайся дожить до того, как расскажешь тетушке Старый Башмак о своих подвигах и получишь сразу два прозвища. До этого дня обязательно нужно дожить…

Сердце пронзила игла звездного света. Или игла боли – не физической, но все равно нестерпимой.

«Постарайся дожить до маминого дня рожденья…»

«Через месяц у меня будет отпуск, я прилечу домой, и тогда мы с тобой пойдем в Музей кукол. До этого обязательно нужно дожить, правда?»

«В каникулы бабушка и дедушка ждут тебя в гости, постарайся дожить, чтобы поехать с ними к морю…»

Кто ему это говорил?..

Нет, это не ему говорили…

Это он сам кому-то говорил. Спокойно и уверенно, с бодрой улыбкой, в то время как боль раздирала сердце, огромная, как ночное небо, и острая, как молекулярный резак. Вот тогда-то он и научился лицемерить, стал настоящим асом в этом деле.

Кого он раз за разом просил «обязательно дожить»?

– Эй, рыжий, ты чего замолчал-то? – Плаксивые нотки в голосе Шныря сменились негодующими. – Ты давай, утешай меня, а то вдруг я безвременно помру у тебя в мешке!

Все закончилось хорошо. Тейзург в конце концов принес для нее лекарство. Надо будет спросить у него… Хантре тут же понял, что спрашивать бесполезно: Золотоглазый вывернется, ничего толком не скажет и будет по-прежнему темнить.

– Шнырь, тебе нельзя помирать. Твой господин тебя вылечит, ты получишь сразу два почетных прозвища и наловишь себе много крысок и забудешь наконец ту несчастную крыску, о которой ты мне через каждые полчаса напоминаешь.

– Забуду?! – Гнупи аж взвизгнул от обиды. – А ты знаешь, рыжий, какая это была крыска? Шерстка у нее была как серый бархат, глаза словно две черные жемчужины, а зубы как будто выточены из слоновой кости, из которой люди всякие свои дорогущие шкатулки и другие безделушки делают. А хвост у нее был такой… такой… Ну, в общем, тоже особенный, это была всем крыскам крыска!

– Ты кое о чем забыл, – процедил Хантре.

– О чем? Я же все перечислил…

– Ты забыл о том, что я-то отлично знаю, какая это была крыска. Я эту облезлую дохлятину в руках держал, перед тем как на крышу забросить.

– Все ты врешь, она была особенная, такой крыски больше на свете не сыщешь!

Он завозился в мешке и ткнул мага в спину твердым кулачком, но тычок получился слабый, а Шнырь сам же и закряхтел от боли:

– У, ворюга злонравный…

Темнота скрадывала расстояние, но впереди уже блестела скудно посеребренная река.

## Глава 6. Песчаные чары

– Суно, ты ведь можешь подавать достойный пример молодежи, являя собой образец рассудительности, умеренности и приверженности семейным ценностям?

Орвехт едва не поперхнулся кофе, поставил чашку на стол и воззрился на Шеро с немым вопросом.

Лицо главного безопасника Светлейшей Ложи, одутловатое, расплывшееся, с отвислыми щеками и веками, хранило обычное свое выражение – непроницаемое с оттенком угрюмой озабоченности.

– Хочешь навязать мне ученика-шалопая? – догадался Суно.

– Двух шалопаев. И в придачу прибавку к жалованью, чтобы подсластить сию обузу. Юнцы одаренные, изрядно самоуверенные, столпы и авторитеты в грош не ставят, но ты герой Мезры, тобой они восхищаются – стало быть, сами боги велели тебе научить их хорошему. Так что послужи благому делу. Я пошлю их с тобой в Гунханду, по дороге будешь наставлять их разумными беседами и личным примером.

– И что это за юные дарования? – поинтересовался Орвехт, понимая, что ему не отвертеться.

– Ривсойм Шайрамонг, прошлогодний выпускник Академии. С недурными задатками, неглуп, замечен в студенческих кутежах. Без пяти минут жених моей племянницы Челинсы. Ее матушка едва не согласилась на помолвку, но я велел обождать, покуда влюбленный молокосос не докажет, что готов взяться за ум. Коли парень и после свадьбы останется гулякой, с жалобами ко мне будут бегать, а мне, сам понимаешь, оно без надобности.

Суно кивнул. Родственники Крелдона принадлежали к сословию мелких городских предпринимателей, держали лавки, чайные и мастерские. Маг-безопасник вспоминал о них с досадой, но не выпускал их из поля зрения и порой использовал этот канал для запуска в народ нужных ему слухов.

– Итак, Ривсойму Шайрамонгу нужно привить почтение к семейным ценностям, – подытожил Орвехт. – И я показался тебе самым подходящим для сего дела наставником, что весьма удивительно.

– С тех пор как у тебя появилась Зинта, ты остепенился. По модисткам больше не бегаешь, на актерок не тратишься. Я допускаю, что ты грамотно прячешь концы, чтобы Зинту не огорчать, дело житейское, были бы все довольны. Для юного повесы лучшего наставника не найти: в прошлом известный волокита, ныне любящий муж и будущий отец – именно то, что нужно. Парень он смышленый, в экспедиции будет у тебя на побегушках.

– А второй кто?

Выдержав почти театральную паузу, Шеро доверительным тоном произнес:

– Тоже недавний выпускник Академии, с хорошими оценками и многообещающими задатками… Его зовут Грено Гричелдон.

– Грено Дурной Глаз? – уточнил Орвехт.

– Он самый.

– Благодарствую!

Грено был в своем роде феноменом. Он мог ненароком сглазить. Нарочно сглазить он не мог, даже если очень старался, посему не было возможности использовать эту его способность в интересах Ложи. А брякнет что-нибудь, не задумавшись, как это свойственно желающим блеснуть молодым людям, – и нате вам результат.

Ему давно пожелали бы добрых путей, старшие коллеги сей крайний вариант рассматривали. Грено спасало то, что он был неплохим боевым магом – из тех, кто способен эффективно действовать в одиночку, такие нынче в цене. Решено было приучить его к самодисциплине и держать под надзором. Парень старался не болтать лишнего, но порой забывался, в особенности угостившись пивом: всем можно, а ему нельзя? После раскаивался. Хвала богам, никаких серьезных бед за незадачливым остроумцем пока не числилось.

– Да уж как посмотреть, – проворчал безопасник, когда Суно высказал это успокоительное соображение вслух. – Он мне тетушку Филенду того. Результата пока не было, но если она и впрямь спятит, ему несдобровать. Этот разгильдяй посулил, что старая грымза последние крупицы разума растеряет, коли юный кавалер вскружит ей голову пламенными речами. Ну, спасибо… Ежели оно случится и я получу себе на шею кучу нахлебников, уж я его отблагодарю!

Тетушку, а вернее, кузину Шеро Филенду однажды попытались извести китонским ядом, ввергающим жертву в слабоумие. Просчитались с дозировкой, и она с месяц хворала, но поправилась. Как позже выяснилось, за этим стояли свои же племянники, не сумевшие даже концы толком спрятать: две втайне испорченные барышни на выданье и семнадцатилетний недоросль. Филенда была особой настырной и деятельной, нетерпимой к любым проявлениям распущенности, чем и досадила троице заговорщиков.

Ее отец, владелец каретной мастерской и нескольких доходных домов, после этого внес поправки в завещание: покуда Филенда в добром здравии, другие наследники будут получать ежемесячные денежные выплаты, но если она умрет подозрительной смертью либо лишится рассудка, все имущество отойдет Светлейшей Ложе.

Беспроигрышный финт. Теоретически что-то отсудить у Ложи можно, а на деле – поди попробуй. Не на пустом месте родилась известная крестьянская поговорка: «Одолжи магу щепотку соли – он всю солонку проглотит».

Старик ушел в серые пределы Акетиса минувшим летом, и с тех пор Шеро особо присматривал за Филендой и ее окружением: случись беда, виновного он, конечно, найдет, но завещание-то все равно вступит в силу, и обделенные наследники повадятся к нему клянчить денег.

– Вряд ли, – заметил Орвехт. – Она ведь не из тех, о ком говорят «седина в косу – демон под юбку», и юнца, о котором сказал Грено, этакая дама скорее нравоучениями замучает, нежели клюнет на его речи. Хотя контроль не помешает. И посулы Грено не всегда сбываются.

– Надеюсь на это, – буркнул Шеро, подливая себе в чашку остывшего кофе. – Но парня надо приучить к дисциплине. Ежели напортачит по-крупному, сам понимаешь, что его ждет. И по-человечески жалко: разгильдяй, но лоялен. И бросаться способными магами негоже. Займись им, по дружбе прошу. Тебе он не опасен, ты ведь умеешь отводить сглаз. Обучи его приемам, заворачивающим словесный посыл. Прежние наставники Грено в этом не преуспели, но к ним он не питал почтения, а тебя послушает.

– Будем надеяться, – хмыкнул Суно. – Куда деваться, возьмусь.

– И на закуску – любопытный научный факт, – сообщил Крелдон после того, как вызвал мага-порученца и велел сварить еще кофе, с перцем и экзотическим коричневым сахаром. – Наши исследователи установили, что дворец в Гунханде – это и есть легендарный дворец принцессы Мейлак. Его несколько раз перестраивали, во внутреннем убранстве первичные элементы были уничтожены или переделаны, но это он. Хоть и не сказать, что вас туда занес счастливый случай, а наука от этого выиграла.

– В подземельях под дворцом Мейлак должна быть сокровищница с библиотекой.

– Есть она там. Нетронутая, поскольку защищена артефактами по каскадной схеме. Уже пытались ее вскрыть, чтобы книги через кладовку сюда переправить, да не по зубам оказалась. Артефактов три с лишним дюжины, каскады плавающие, перекрывают друг друга. Гениальная защита, и чтобы ее снять, нужен гениальный амулетчик. Суно, ты ведь понимаешь, кого я туда пошлю…

– И это тоже под мою ответственность?

– Нет-нет, ты отвечаешь только за Шайрамонга и Гричелдона. Первого амулетчика Ложи будет сопровождать специальный отряд, но путешествовать вам придется совместно, чтобы в случае чего сообща дать отпор. Твоя задача – наставить на путь добродетельной самодисциплины Грено и Ривсойма. И пригляди, чтобы после вскрытия сокровищницы коллега Тейзург, который наверняка там объявится, ничего в рукав не припрятал. За то, что он вернул нам коллегу Коргета и коллегу Химелдона, мы уже вручили ему официальную благодарственную эпистолу, но присвоить какую-нибудь бесценную книжку за ним не пропадет, ни за кем из нас не пропало бы. А если встретишь Чавдо Мулмонга…

– Прибить его, – невозмутимо подхватил Суно. – Знаю. Я бы и сам не прочь.


Убранство комнаты не то чтобы неопределенное – скорее необязательное, как чаще всего и бывает во сне. Много деталей, но пока не сосредоточишь на них внимание, они словно проскальзывают мимо зрения. За распахнутым окном серо-голубые летние сумерки.

Он стоял у окна, спиной к ней. Стройный, прямой, плечи напряжены. Светло-рыжие, цвета луковой шелухи, длинные волосы на затылке стянуты в хвост – обычная прическа боевого мага.

– Если я заболею, ты придешь меня навестить?

Глупый вопрос. Особенно если тебе только что сказали, что помолвка расторгнута и вы никогда больше не увидитесь.

– Нет.

– Даже если мне будет совсем плохо?

– Нет. Прощай.

Резко повернувшись, он направился мимо нее к двери. Стремительно, не глядя, на подбородке струйка крови из закушенной губы.

Она смотрела ему вслед, ошеломленная этим предательством – пока еще не состоявшимся, всего лишь обозначенным на словах, но таким острым, как будто это уже произошло: она заболела, а он не пришел.

Немного выждав – чтобы не было впечатления, что бросилась вдогонку, – она вышла на террасу и спустилась по широкой белой лестнице в парк, тающий в молочном тумане. Как будто все накрыто громадным облаком. Над песчаными дорожками, размытыми темными всплесками, вздымаются столетние деревья.

Она думала, что для таких отношений, как у них, любые испытания нипочем, но оказалось, это не так. Мелькнула горькая мысль: уж лучше быть деревом или песком, чем продолжать это существование.

У нее были родители, не могла же она их бросить, и дальше все сложилось на первый взгляд благополучно.

Песком она стала потом. Не в этой жизни.

…Хеледика открыла глаза. За окном, которое было наяву, с заледенелыми стеклами и витражной розой цвета молотого имбиря, брезжило зимнее утро.

Ей приснилось то, что она должна станцевать. Эта история, которая началась со сказки, рассказанной под Новый год в «Алендийской слойке», понемногу стала для нее такой же реальностью, как происходящее здесь и сейчас. Более весомой реальностью, чем ее нелепая и наивно драматичная интрижка с Дирвеном.

Порой ей снились кусочки тех событий, нужные для танца или несущественные. Они помогали еще сильнее вжиться в любовный треугольник, который от ее ворожбы должен распасться на осколки, чтобы не осталось ни запирающих граней, ни острых углов.

Этот треугольник давным-давно спрятан в сердце того, для кого она будет танцевать, и временами царапает изнутри. Не разорвалось бы у него сердце от пляски песчаной ведьмы.

Нынешний сон оставил у Хеледики ощущение досады. Почему они оба не поступили иначе? Она видела его смертельно бледное лицо, кровь из прокушенной губы – так почему не подумала о том, что здесь что-то не так, ему же больно, и вовсе он не хочет ее «бросить»! И почему он прямо не сказал, что уходит не по своему желанию, а чтобы уберечь ее от опасности, так как в противном случае ее могут убить? Почему этот разговор не состоялся? Ведь тогда все сложилось бы по-другому…

Последний их с бабушкой завтрак в «Имбирной розе». Номер для постояльцев среднего достатка, с блеклыми обоями в розовую полоску и громоздким умывальником с дюжиной скрипучих выдвижных ящичков для туалетных принадлежностей. После полудня обе ведьмы сядут в поезд, который отправится из Аленды в столицу Мадры Сакханду. Данра сойдет раньше, обернется песчаным смерчем и умчится туда, где наплывают друг на друга бесконечные барханы, а Хеледика вместе с отрядом Светлейшей Ложи поедет в Гунханду. Ей не составило труда напроситься в экспедицию: лучшей спутницы, чем песчаная ведьма, для путешествия по Суринани не найти.

– Я так и не поняла, это я была в прошлой жизни или нет, – пробормотала она, намазывая джемом половинку сдобной булки.

– Не все ли тебе равно? – проворчала Данра. – Опять не о том думаешь. Что было тогда, давным-давно рассыпалось песком вечности и перемешалось, не раз и не два. Вдобавок ты сама знаешь, что песчаная ведьма становится тем, что она танцует, так что теперь это ты – коли захочешь. А думать надо о том, как ты сделаешь то, что должна. Мой совет – устрой это втайне, и в этом я тебе помогу.

– Как, бабушка?

– Мерханда славится своими танцовщицами. С женщинами из нашей деревни им не сравниться, настоящего волшебства в их танцах нет – они его только изображают, но я бы их скорее похвалила, чем обругала. Если на обратном пути вы застрянете в Мерханде, тамошние маги Ложи подарят ему в благодарность вечер с какой-нибудь знаменитой танцовщицей, и ты постарайся ее подменить.

– А если не застрянем?

– Я об этом позабочусь, а ты с ворожбой не подведи – чтобы все сделала, как я научила.


Когда-то он мечтал стать вагоновожатым. Поезд летит вперед, разрывая в клочья снежную мглу и грохоча сотней колес, на головном вагоне грозно щерится драконья морда, победоносно светят фонари, а он – самый крутой на свете амулетчик, это он повелевает артефактами, которые заставляют железную махину греметь и мчаться сквозь ненастье на бешеной скорости… Считай, все сбылось: натопленный вагон первого класса, взбаламученные снежные сумерки за окном, стремительный перестук колес, и если кто достоин звания «повелитель амулетов» – так это Дирвен Кориц, кто же еще! С поездом он бы запросто управился, но это работенка для тех, кто звезд с неба не хватает, а он решает задачи, которые никому другому не по плечу. И все равно на душе пакостно, как будто крухутаки туда нагадили.

Никакие амулеты не помогут расколдовать маму, чтобы она опять стала красивой и веселой, как раньше. Способ есть, но от Дирвена здесь ничего не зависит.

Начальство загнало его на спектакль в Королевской Драме – мол, смотри классику, тебе полезно, – там-то он об этом и услышал, когда один из недоумков-персонажей декламировал свой монолог. Дирвен даже перестал хрустеть засахаренными орешками и рассматривать в бинокль декольтированных дамочек в ложе напротив.

Того, кто был уведен пшорами и жил у них в подземельях, надо расколдовывать в два приема: вначале – чтобы пшорский морок из человека ушел, а во второй раз окончательно. Будто бы герой нудятины, которую показывали на сцене, выручил так свою жену, а правда это или театральная брехня – поди разбери.

Если правда – выходит, что песчаная ведьма расколдовала маму только наполовину, не довела дело до конца?

Рыться в книжках было неохота, разговаривать с Хеледикой тоже, и он спросил у господина Суно.

Оказалось, чистая правда, но песчаная ведьма сделать большего не могла. На втором этапе женщину расколдует только мужчина, а мужчину – только женщина: учитель пояснил, что для этого их каналы жизненной силы должны определенным образом соединиться. Чтобы к Сонтобии Кориц вернулось то, что отнял у нее мерзкий шепчущий народец, ей надо переспать с мужчиной, который будет испытывать к ней расположение и сочувствие и захочет ее расколдовать. Причем ему даже влюбляться необязательно: главное – намерение разрушить чары и в придачу сердечная теплота, которая для этого нужна, как топливо для костра.

Беда в том, что рядом с мамой нет такого мужчины.

Словно что-то, очень тебе нужное, лежит за стеклом, и никак его оттуда не возьмешь. А Рогатая Госпожа уж, конечно, не допустит, чтобы сложилась такая вероятность – от нее скорее новой каверзы дождешься.

Это ведь ее происками Дирвен с Глодией подрались!

Накануне отъезда Щука закатила ему скандал. Из-за Самой Главной Сволочи.

К шлюхам разного сорта, будь они хоть продажными подстилками, хоть лживо порядочными недотрогами-притворами, она ревновала его в меру – сама видела, что он этих кукол презирает. Сцены ревности обычно заканчивались тем, что молодые супруги обсуждали недостатки очередной «фифы», всяко ее просмеивая и не скупясь на обидные словечки, а потом занимались любовью – необязательно в постели, где придется. Уж по этой части ненасытной Щуке никакая раскрасавица в подметки не годилась.

В этот раз вышло иначе. Ее сестрица Салинса, на лицо такая же зубастая рыба-зверь, явилась в гости кушать пирожные и похвасталась новеньким медальоном с крышечкой. Внутри был аляповатый портрет некого смазливого кавалера в обрамлении из мелких розочек.

– Это он, мой возлюбленный! – жеманно призналась Салинса и чмокнула миниатюру перемазанными кремом губами.

– Ха, такой же по-дурацки рыжий, как известный придурок Хантре Кайдо, не повезло тебе, – заметил Дирвен.

– Зенки свои слепошарые разуй, это и есть Хантре Кайдо! – возмутилась гостья. – Давеча я у дядюшки Суно с ним встретилась и нарочно задела его рукавом, когда проходила мимо, а он на меня оглянулся, это было так восхитительно и волнительно!

Ага, небось пихнула его локтем в бок в лучших традициях деревенского флирта, то-то он удивился… Если честно, конфетно-слащавая физиономия в медальоне ничем не напоминала Кайдо, разве что цвет волос похожий, но Салинса рассказала, что «один расторопный мазилка при лавке «Дюжина карандашей» рисует его задешево хоть на маленьких портретах, хоть на больших, ну, я и решила потратиться на свою возлюбленную милашечку, чай, не переплатила!».

Востроносая крестьянская девчонка в элегантном туалете для визитов произнесла это с видом бывалой хозяйки, которая понапрасну денег не транжирит, и Глодия понимающе осклабилась в ответ. Дирвен, глядя на них, затосковал, откусил от пирожного и запил горьким пивом. А после злорадно подумал, что Наипервейшая Сволочь просчиталась, приставив к этому щучьему отродью госпожу Армилу с ее плетками, будуарными тайнами и порочными советами: на людях воспитанницы еще могли притворяться дамами, но, оставшись без присмотра, опять становились теми, кто они есть на самом деле.

Когда Салинса ушла, Дирвен высказался, что Хантре Кайдо – придурок чокнутый, все маги-перевертыши чокнутые, а этот рыжий вообще ненормальный.

Вместо того чтобы вместе с мужем позлословить на его счет, Щука взяла рыжего под защиту – дух противоречия в ней, видите ли, взыграл:

– Да ты лучше язык прикуси, потому как, если б не он, нас бы на нашей свадьбе всех на куски порвало, забыл, что ли, чего тогда было?!

– Он сделал то, за что ему деньги платят. Он же наемник, премиальные лопатой гребет от своего нанимателя. И он, между прочим, из этих самых! Разве не слышала, что про него говорят? Рыжий придурок втерся в постель к Эдмару, не слышала об этом?

Щука отпрянула, захлопала ресницами, а потом сощурилась и с неожиданной злостью спросила:

– А вот интересные дела, чего ты с таким надрывом об этом говоришь, словно у тебя любимую цацку отобрали? Ты, что ли, ревнуешь?! Парня к парню ревнуешь?.. Вот это срамотизм! Небось, сам хотел быть на его месте?! А ведь женатый! На мне женатый, не на ком-нибудь! Ах ты, поганец…

Она сцапала Дирвена за вихор и успела больно оттаскать, прежде чем он опомнился, перехватил худые, но сильные руки и оттолкнул ее.

На первого амулетчика Ложи просто так не нападешь, однако для Глодии он снял защиту, иначе артефакты принимали их любовные игры за агрессию. Но сейчас-то она затеяла драку всерьез и начала швырять в него чем попало, ругаясь дурными словами, а он отражал атаку с помощью боевых амулетов. Набежала охрана, появилась испуганная мама с прислугой, молодых растащили по разным комнатам.

– Я тебе покажу Эдмара! Нечего тут срамотизм разводить! – кричала Глодия, позоря Дирвена перед очевидцами.

Вспоминая об этом в поезде, он сглотнул горький комок. Хотелось всех поубивать – и Щуку, и рыжего придурка, и Самую Главную Сволочь. Если бы у него была возможность с ними поквитаться…


Глаза ее были словно два лунных камня. Переливчатые, разница между радужкой и белком почти незаметна. Волосы будто дорогой золотистый шелк или сгустившийся солнечный свет, они ниспадали до тонких щиколоток совершенной формы и могли заменить ей плащ. Кожа сияла, как олосохарский песок на солнце. Черты лица безупречны, выражение холодноватое, равнодушное. Королева пустыни. Она разменяла то ли десятую, то ли одиннадцатую сотню лет. Звали ее Мавгис.

– Песчанницы, как и пласохи, научаются людской речи не сразу, между собой они объясняются жестами и танцевальными движениями, этого им хватает, – сообщил своим подопечным Чавдо Мулмонг, довольно оглаживая умащенную благовониями бородку. – Молоденькие двух слов связать не могут. Если у песчанницы есть имя – это значит, она уже давно живет на свете. Когда приедут люди заказчика, будьте начеку. Прохиндеи, каких поискать. Способны на любую гнусность, от недоплаты до попытки сдать вас тем, кто посулил награду за ваши головы.

«Награду-то за тебя обещали, а не за нас», – мысленно поправил Куду.

Когда они узнали, что ларвезийские власти объявили в розыск их благодетеля – причем много лет уже ищут, – и то и другое не сильно их удивило.

Песчанница сидела в углу на грязной циновке, подобрав под себя ноги, изящная и неподвижная. Словно мраморная статуя, закутанная в тряпье. На нее надели поношенное платье, роскошные мерцающие волосы заплели и спрятали под платком. Также платок скрывал испещренный рунами ошейник из позеленелой бронзы – по словам Чавдо, старинная работа, сейчас таких не делают. Без этого ошейника пленница давно бы уже утекла, как песок сквозь пальцы.

– На, поешь, Мавгис. – Вабито поставил перед ней кружку с овечьей кровью. – Ничего плохого тебе не сделают. Будешь танцевать для флидского феодала и жить во дворце.

Он успокаивал ее не из жалости: надо, чтобы она не зачахла в неволе раньше времени – ведь тогда за нее ничего не выручишь.

– Сам пей холодную кровь, – голос у нее был негромкий и хрипловатый, совсем не чарующий. – Не нужен Мавгис людской дворец. Великие пески лучше. Мавгис не почитает вашу царицу Лорму, глупую злую вурвану. Мавгис прекрасней, чем Лорма, за что мне ее чтить? Лорма плохо танцует, за что ее чтить?

Она говорила о себе то в первом лице, то в третьем. Изловили ее с помощью самой Лормы для старого флидского вельможи, который надеялся, что танец песчанницы вернет ему мужскую силу. Для этого годилась не всякая песчанница, но Мавгис слыла одной из тех, чьи танцы полны неодолимой колдовской силой.

Каждый из троих ощутил это на себе: словно там, где все давно засохло и умерло, что-то слабо шевельнулось… Это пугало, это загоняло в замешательство, и хотелось поскорее сбыть ее с рук. Пусть она для них не танцевала, но в каждом ее скользящем шаге, в каждом плавном жесте сквозило волшебство, которое сладко кружило голову, манило за собой туда, где возможно все, чего ты хочешь, и нет никаких запретов… То-то Чавдо Мулмонг с утра пораньше сбежал в непотребное заведение, поручив им сторожить «товар». Что же тогда будет, если она станцует?..

Посланцы заказчика прибыли в городок несколько дней спустя. Чавдо им на глаза не показывался. Флида – колония Ларвезы, а Светлейшая Ложа за живого или мертвого Мулмонга готова заплатить не меньше, чем дряхлеющий сурийский феодал за Мавгис.

Покончив с этой сделкой, трое учеников Унбарха вместе со своим провожатым отправились к морю. Им предстояло добраться до Сиянских островов, чтобы найти там золотой обруч из Наследия Заввы.


Путешествовал ли он поездом когда-нибудь раньше? Его память по-прежнему была скрыта за стеной тумана, под толстым слоем снега, но все же возникло представление, что до сих пор он ездил только в тех поездах, которые мчатся по туннелям под землей. В Сонхи таких нет. Похоже, это его первая поездка по наземной железной дороге.

Зима уплывала назад. Белые, как молоко, поля, голые рощи, заснеженные провинциальные городки с дымками над черепичными крышами сменила горная местность – пестрая, словно здесь перемешали перец с солью, корицу, песок, молотый кофе и толченый графит. Поселения с угловатыми домами, издали похожими на пеналы, гроздями лепились на каменных кручах. Железная дорога тянулась то по склонам, то по колоссальным мостам с уходящими в туман мощными опорами – при строительстве наверняка была использована магия.

Не успел он привыкнуть к этой ошеломляющей горной стране, которая глядит на тебя со всех сторон сразу, как ее сменила ковыльно-полынная степь. Небо, прежде заслоненное и вытесненное, развернулось от горизонта до горизонта. Порой за окнами проплывали деревни, окруженные огородами и фруктовыми садами, или старые кирпичные замки. Однажды вдали показался недобро сияющий треугольник – бывший Накопитель. На плитах облицовки сверкали отлитые из заклятого золота иероглифы. Даже на расстоянии Хантре ощутил ту гнетущую госпитально-тюремную атмосферу, которая до сих пор окутывала эту недобрую пирамиду: словно запах разложения, оставшийся после того, как труп уже унесли, или бледные следы на месте соскобленной грязи.

Если не считать встречи с Накопителем, смотреть на ландшафты за окном ему нравилось. Когда надоедало, он брался за книгу. Поезд лучше, чем Хиала. Правда, времени на дорогу уходит в разы больше, но ведь он же хотел отправиться в путешествие по Сонхи?

Его преследовал обрывок воспоминания, всплывшего, когда он нес в мешке раненого Шныря. Обязательно нужно дожить. Говорить такие слова тому, для кого есть риск не дожить, – довольно-таки жестоко… Кроме двух случаев: если собеседник сам завел об этом речь, именно с такой формулировкой, или если собеседник – видящий и знает, что шансов немного.

«Второй вариант. Она видящая, как я. У нее тоже была отрава в крови. Мой организм с самого начала приспособился пережигать яд в дополнительную энергию, и потом меня все-таки вылечили, а ее – не смогли, пока Тейзург не принес лекарство. Она знала, что может скоро уйти, бывали периоды, когда мы отвоевывали у смерти каждый месяц…»

Кем она была для него в том мире до Сонхи?

Однажды мелькнуло: «Если бы она пришла сюда и назвала меня по имени… Или нет, не по имени, а так, как она всегда меня называла… Тогда бы я вспомнил все остальное».

Эдмар впервые появился, когда поезд сделал остановку в местечке под названием Алуда. Хантре смотрел с перрона на полынное море, простиравшееся до горизонта под голубым небом с огромными кучевыми облаками, – и внезапно почувствовал, что он здесь, рядом.

– Привет! – произнес, не оборачиваясь.

– Привет, – рассмеялся, шагнув в поле зрения, Тейзург. – Это тебе.

Он держал два переливающихся на солнце хрустальных бокала: что-то алкогольное, льдисто-изумрудное, с кружками лимона и листьями мяты. После возвращения из замка Поводыря он никому не показывался на глаза, пока восстанавливал зубы и ногти, но сейчас насмешливая улыбка и зеркально-черный маникюр ненавязчиво привлекали внимание к тому факту, что проблема решена. Волосы за это время тоже отросли – фиолетовые, черные, синие и зеленые пряди, все четыре цвета ляранского флага, который развевался над его резиденцией в Аленде.

– Как звали ту девушку в другом мире, для которой ты принес из Сонхи лекарство?

Этот вопрос надо было задать именно так: внезапно и как бы между прочим, взяв у Эдмара один из тяжелых холодных бокалов.

Эхо какой-то неопределенной сложной эмоции, всего на секунду.

– Которую именно? Что ты вспомнил?

– Как ее звали?

– Ту, у которой была неистребимая аллергия, – Ксана. Вылечить ее полностью не удалось, но лекарство ослабило симптомы. И еще была Тамико, отравившаяся соком неизвестного растения, для нее сонхийское снадобье оказалось чрезвычайно эффективным. Может, кто-то еще?.. – Он сощурился против солнца, потом с улыбкой взглянул на Хантре. – Надо сказать, с теми женщинами, с которыми я был близок, у меня почти всегда складывались в дальнейшем хорошие отношения, так отчего бы не оказать услугу? Случались, конечно, печальные исключения – одна чертовка, в которую я влюбился всерьез, засадила меня в тюрьму. По складу характера – истинная богиня, и вела себя соответствующим образом…

– Это была не Ксана и не Тамико, – перебил Хантре. – Она болела тем же, чем я.

– А чем болел ты?

Он обнаружил, что не помнит. Вроде бы отравление? Или нет?

– Ты для нее достал противоядие. – Хантре как будто нашарил что-то на ощупь в илистой мути на речном дне – и никакой уверенности, что ухватился за нужное, а не за бесполезную корягу.

– Тогда ты, наверное, говоришь о Тамико.

Он нахмурился. Это имя не вызвало у него никакого отклика.

– Я ее знаю. Ту девушку. Как будто она мне очень дорога, но я сейчас ничего о ней не помню.

– Ты сказал, она болела тем же, чем ты, – с раздумьем произнес Тейзург. – Это порой сближает – люди, которые вместе лечатся, начинают поддерживать друг друга, трогательно заботятся друг о друге… Вот только я не в курсе, был ли ты знаком с Тамико. А цеплять на себя разнообразные неприятности ты, увы, всегда умел, как никто другой.

Вроде бы не врет – и в то же время Хантре не отпускало ощущение, что ему умело морочат голову.

Пригубил мятно-лимонное ледяное вино. В Сонхи он такого не пил ни разу, но вкус был знакомый и даже что-то напоминал, хотя неясно, что именно.

– Иномирский напиток?

– Один из моих любимых. Весьма радует, что все необходимые для него ингредиенты и в Сонхи можно найти.

– Сволочь крашеная, ты чего здесь потерял?! – донесся надсадный выкрик с другого конца перрона.

– По-моему, тебя зовут, – заметил Хантре.

– Сволота рыжая, где свою драную блохастую шкуру забыл?! Моль сожрала?!

– Скорее уж, это тебе отвешивают комплименты, – учтиво возразил Эдмар, довольно щурясь, словно вопли первого амулетчика Светлейшей Ложи доставляли ему не меньшее наслаждение, чем изысканный изумрудный напиток.

Поезд особого назначения состоял из пяти вагонов, не считая головного и кухонно-трапезного, хотя все его пассажиры и в двух-трех поместились бы. Хантре, Суно Орвехт с молодыми коллегами-практикантами, маг-лекарь с помощницей, первый амулетчик с отрядом охраны, да еще две песчаные ведьмы. Данра и Хеледика держались особняком, они и сейчас сидели в купе, а все остальные высыпали подышать свежим воздухом.

– Извращенцы вы оба!..

Внезапная тишина накрыла перрон, словно ватное одеяло, враз заглушив все звуки. Около кирпичного вокзала с часами на башенке бесшумно сгружали с подводы корзины с провизией. К Эдмару и Хантре торопливым шагом приближался маг Ложи с озабоченным выражением на лице.

– Достопочтенный коллега Тейзург, почтенный коллега Кайдо, приносим извинения за досадный инцидент, который нас тоже крайне огорчил. Дирвен засиделся в поезде, радуется солнышку, дело молодое, он не имел в виду никого из присутствующих, это всего лишь прискорбное недоразумение…

– О, мы оценили, – с ухмылкой промурлыкал Эдмар.

– Да ладно, – бросил Хантре.

Вначале ему хотелось пойти и врезать Дирвену, и плевать на охрану, но когда спохватившиеся функционеры окружили своего подопечного кольцом и задействовали чары безмолвия, злость угасла. А маг, которого отрядили улаживать «недоразумение», и впрямь был расстроен.

С того раза и до прибытия в пункт назначения первого амулетчика наружу не выпускали, зато Тейзург не позволял о себе забыть, хотя невозможно было угадать, появится он на очередной станции или нет. Похоже, эта новая игра изрядно увлекала его.

Иногда его не было видно, но Хантре чувствовал его взгляд, настойчивый, словно возле лица вьется насекомое.

На границе с Флидой, где расстилается полупустыня с зарослями вечнозеленого кустарника и выветренными красновато-бурыми скалами, похожими на разрушенные амфитеатры, он сидел с чашкой на веранде вокзального буфета и будто бы не обращал внимания на прибывший поезд. Хантре поглядел на него и не стал подходить, а Дирвен что-то проорал, высунув вихрастую голову в окно вагона, но сопровождающие оперативно его оттащили и закрыли жалюзи.

Перекинувшись, Хантре отправился гулять по окрестностям: стоянку обещали на час, к тому же без него не уедут. Видел много незнакомых птиц, но охотиться не стал – зачем, если в поезде кормят? Еще видел издали трех или четырех сойгрунов, длинноруких, вертлявых, с людскими торсами и ногами кузнечиков. Уловить присутствие мага в звериной шкуре те не могли, но все равно что-то их насторожило, и они длинными прыжками умчались прочь.

Потом его окликнул сверху скрипучий голос:

– Эй, Хантре Кайдо, сыграем в три загадки? Первосортный ответ на любой вопрос, без обмана!

Высоко в развилке одинокой гигантской мананаги, которая была покрыта не шипами, а жестким белесым волосом, устроился, сложив крылья шалашиком, тощий крухутак с большим клювом в пятнах засохшей крови и глазами печального мудреца. Западный ветер уносил его зловоние в ту сторону, куда тянулись рельсы, поэтому Хантре не учуял его раньше.

– Играем на твои мозги? Каждая загадка – три попытки, все по-честному, честнее не бывает! Информация – чистое золото, исчерпывающий правдивый ответ на любой вопрос!

Кот с кисточками на ушах презрительно фыркнул и потрусил по нагретым солнцем шпалам к станции. Когда он вернулся, Тейзурга на веранде уже не было, только на столике одиноко и выразительно белела его чашка, и рядом с ней лежала черная роза.

На вокзале в Мерханде, столице Флиды, царило столпотворение, напоминавшее птичий базар. На перроне кишели пассажиры, встречающие, провожающие, лоточники, воришки, грузчики с тележками, станционные служащие с начищенными латунными бляхами на тюрбанах, а когда поезд тронулся, Хантре увидел в толпе Эдмара. Тот улыбнулся и помахал рукой, его китонская баэга из искристого синего шелка с черным узором притягивала внимание, словно орхидея в куче пестрого хлама.

В следующий раз он объявился только в Мадре, на станции Нубет. Вокруг простирались волнистые, словно застывшее море, желтые пески – покрытые рябью, поросшие пучками жесткой травы, испещренные цепочками мелких следов.

– Прогуляемся? – предложил Тейзург, словно перед тем они прервали разговор всего полчаса назад. В этот раз он был одет, как сурийский кочевник, лицо ниже глаз закрывала матхава, приколотая к черному тюрбану парными золотыми булавками в виде скорпионов.

Хантре пошел рядом с ним, про себя подумав: если опять собираешься устроить мордобой, врежу первым, а еще лучше – сразу перекинусь, и будешь потом рваные раны залечивать…

– У меня для тебя подарок, – нарушил молчание Эдмар, когда состав с бронзовой драконьей мордой стал совсем игрушечным, а беленые постройки превратились в россыпь коробочек на огромной песчаной ладони Олосохара. – Своего рода метафора наших отношений.

– Это что?

В первый момент показалось, что он держит на ладони крупную головку розы бежевой окраски. Потом разглядел, что роза хоть и пышная, но сухая, лепестки расположены несимметрично и местами покрыты кристалликами песочного оттенка. Да это же вовсе не растение, а камень! Хантре ничего подобного раньше не видел. По крайней мере, не видел в Сонхи.

– Так называемый лунный гипс. Когда в Олосохаре идет дождь, вода сразу уходит вглубь, заодно она вымывает из песка и уносит с собой частицы гипса, из которого после испарения влаги образуются кристаллы это минерала. Никакого волшебства, но в результате получается настоящее чудо – песчаная роза, или, как ее еще называют, роза пустыни. Эту я нашел сам, прими ее в подарок.

На ощупь она была шершавая и слегка бархатистая. Перед тем как взять, Хантре проверил ее на предмет заклятий: ничего прикрепленного или внедренного в структуру – олосохарская магия не в счет, она здесь повсюду, в каждой песчинке, но от себя Тейзург никаких сюрпризов не добавил.

– Осторожничаешь… – Собеседник сощурил длинные насмешливые глаза, так что они стали как два полумесяца – должно быть, ухмыльнулся под скрывающей лицо сурийской повязкой. – Напрасно. Даже если бы я мог тебя приворожить, я не стал бы этого делать. Песчаная роза парадоксальна и восхитительна, эфемерна, как цветок – ее можно разбить на осколки, и в то же время долговечна, как друза кристаллов, которые с течением времени становятся все совершенней и прекрасней. Когда мы с тобой встретились в моей прошлой жизни после неимоверно долгой разлуки, наши отношения разбились вдребезги. Проблема была в том, что ты меня боялся.

– А если не заливать? – фыркнул Хантре.

– Увы, если б я заливал… Обратись к своей способности различать ложь и правду – порой ты о ней забываешь, хотя мог бы воспользоваться. Ты считал меня истинным демоном, что до некоторой степени соответствует истине, и боялся до потери пульса, а я над тобой издевался. В то же время меня это бесило и печалило, поскольку в глубине души я чувствовал, что между нами все должно быть иначе… Но мы как будто проваливались в какую-то адскую трясину, и конец этому положила только моя смерть.

– Это я тебя убил?

– К счастью, не ты. Обрати внимание, из окон поезда за нами наблюдают в бинокли. Увы, то, что они рассчитывают увидеть, сейчас вряд ли может произойти, ты еще не готов, а то бы мы им показали…

Хантре покосился на далекий поезд и внутренне содрогнулся.

– Показывай им все, что угодно, только без моего участия. Мне пора возвращаться, скоро отправление, а мы слишком далеко зашли.

– О, если бы мы могли зайти еще дальше…

Ничего на это не сказав, Хантре перекинулся и помчался к станции, распугивая ящериц и мышей-песчанок. Розу пустыни он все-таки взял с собой, распространив на нее действие заклятья «со всем, что на мне есть».


Данра сошла с поезда в Харзате – пестром торговом городке на перекрестье железной дороги и трех караванных путей, с огромным рынком, который был едва ли не больше всех, вместе взятых, жилых кварталов Харзата.

– Бабушка, мы еще увидимся? – спросила Хеледика.

На душе у нее было смутно.

– Я однажды сон видела, – помолчав, мягко произнесла Данра. – Давно уже, до того, как ты убежала из деревни. Будто иду я по пескам в наших окрестностях и веду за руки двух маленьких девочек моей крови. У той, что постарше, глаза словно песочные опалы, а у младшей словно темные вишни. Может, не раз еще увидимся.

Хеледику охватило громадное облегчение – значит, бабушка в ближайшее время не собирается уходить в Олосохар навсегда, чтобы рассыпаться там песком – а потом она удивленно заметила:

– Разве бывают песчаные ведьмы с темными глазами?

– Вот и я тогда так подумала, а теперь думаю – почем знать, что и как случится дальше.

Они стояли посреди вокзальной толчеи, но люди их огибали, стараясь даже краем одежды не задеть.

– Сделай, как я говорила, да не забудь вначале дать ему вина с зельем, чтоб у него от твоего танца сердце не разорвалось, – прошептала после паузы Данра, и Хеледика отчетливо слышала каждое ее слово, хотя вокруг царил обычный для города-рынка галдеж. – Ты расколдовать его должна, а не убить.

Кивнула. Хорошо, что это еще не скоро, а то она так волновалась, что временами ее охватывала неприятная внутренняя дрожь – как будто вся состоишь из зыбучего песка. Пересохшими губами прошептала:

– Я боюсь, он не станет это пить. Разве можно такого, как он, опоить незаметно?

– Тебе нельзя бояться, особенно когда начнешь танец. А его один раз уже опоили, так что можно, и ты тоже сумеешь. Скажи, что зелье целебное – это чистая правда, да он и сам почувствует, что оно ему не навредит.

Послушно, как в детстве, кивнув, младшая ведьма пробормотала:

– Кто его опоил?

– Вот это тебе знать незачем. Запрячь это в самый дальний короб у себя в памяти. Это сделали не со злым умыслом, да для нас оно и к лучшему. Он слишком сосредоточен на опасностях, поэтому иной раз может не заметить что-то другое. Видящий, но видит не все. Твой танец должен вернуть ему давно утраченную целостность, и если у тебя все станцуется, как надо, он после этого начнет видеть по-новому. Обнаружит, что у листа, который раньше был для него просто зеленой кляксой, есть прожилки, и нежная шершавая поверхность с ворсинками, и крохотные зубчики по краям.

– У него такое плохое зрение?

– Дурочка, я в переносном смысле.

– Та, которая рассказала нам сказку, говорила, что ему надо вернуть способность испытывать страсть, чтобы он мог любить в полную силу…

– О чем же еще рассказывать девчонкам под Новый год, если не о любви? Но это лишь один из камешков мозаики. Не надейся, что все так просто, задача у тебя куда важнее. Ты должна вернуть ему полноту восприятия всего сущего. Он потерял ее давным-давно, и однажды из-за этого случилась беда – под конец того времени, когда он был Стражем Сонхийским. Хотя вру, «потерял» – неправильное слово, замуровал он эту потерю на большой глубине внутри себя и, видать, сам не понял, что сделал. И раз уж виноват в этом был родоначальник нашего племени, кому, как не нам, все исправлять?

– Бабушка, я боюсь, что мне так не станцевать, – тихо вымолвила Хеледика.

– Ты должна, – непреклонно и яростно произнесла Данра, а потом повернулась и, ничего больше не сказав, направилась к лестнице перекинутого над рельсами пешеходного мостика, украшенного облупившейся изжелта-белой лепниной.

Девушка рванулась было за ней, но осталась на месте – словно ветер качнул туда-сюда стебель. Незачем бежать следом, все уже сказано.

Старая песчаная ведьма, высокая и прямая, с выпущенным из-под тюрбана хвостом серебристо-седых волос, двигалась через толпу неспешной скользящей походкой, и всякий уступал ей дорогу. Даже сидевшие на ступеньках нищие не стали хватать ее за шаровары и за полы, клянча денег. По залитым солнцем кривым улицам, мимо несметного множества харчевен и лавок с распахнутыми дверьми она дойдет до окраины Харзата, а там обернется песчаным вихрем и умчится в сияющие просторы Олосохара.

Оставшись одна, Хеледика почувствовала себя совсем беспомощной, но потом решительно стиснула кулаки под длинными шелковыми рукавами. Она должна. Она это станцует.


В дороге Орвехту порой думалось, что бывают же в этой жизни, хвала богам, простые радости, которыми можно наслаждаться, не вдаваясь в отвлеченные умствования. Пробившийся из-за облачного полога луч солнца, чашка хорошего шоколада или кофе, растопленный камин в непогоду, двое почтительных и здравомыслящих учеников, которые схватывают твои наставления на лету, в то время как с Дирвеном маются другие кураторы… Один из последних, известный тем, что некогда в одиночку выдержал бой с тремя дюжинами сойгрунов, нынче едва не выпрыгнул на ходу из поезда, но коллеги его удержали.

Объяснял он свой поступок тем, что иначе за себя не отвечает: или пришибет «этого угробца», или еще что-нибудь нежелательное сотворит. Прискорбный душевный срыв у него случился после полуторачасового спора с первым амулетчиком, который рвался в соседний вагон разобраться с Хантре Кайдо, «чтоб неповадно было рыжей сволоте всяческий срамотизм на станциях разводить вместе с сами знаете какой сволочью!». Кадаховой милостью боевого мага, сломавшегося на дискуссии с Дирвеном, не пустили прыгнуть из тамбура и уговорили потерпеть.

Суно в меру сочувствовал коллегам, с долей этакой самодовольной снисходительности, но у него были другие заботы: подавать достойный пример Ривсойму Шайрамонгу и учить Грено Гричелдона «заворачивать» сглаз. Истинные каникулы, в особенности по сравнению с работенкой тех, кто отвечал головой и карьерой за первого амулетчика Светлейшей Ложи.

Из мадрийской столицы в захолустную Гунханду поезда не ходили, но местное представительство Ложи заранее позаботилось о верховых лошадях и верблюдах с поклажей. Экспедиция двинулась на северо-восток, в сторону плоскогорья Маюн.

И волшебный народец, и здешние бандиты почитали за лучшее держаться подальше от большого отряда магов и амулетчиков с песчаной ведьмой в придачу. Главная угроза была внутренняя – Дирвен, лютовавший по поводу «самой сволочной в Сонхи сволочи», то бишь коллеги Тейзурга. Последний время от времени присоединялся к ним: то прилетал в демоническом облике, то выползал из кустарника громадной иссиня-черной змеей, то появлялся из туманной арки Врат Хиалы, а исчезал чаще всего так, что никто не замечал его ухода.

Дирвен прожигал его свирепым взглядом, но близко не подходил, да ему бы и не позволили. Охрана у первого амулетчика была добросовестная и натасканная: своевременно изъяла у подопечного самодельную рогатку, из которой тот собирался «шугануть птиц, а то орут, как бешеные, и отдохнуть не дают».

Птицы заливисто щебетали в зарослях кустарника, в тени которого разлегся большой рыжевато-серый кот с кисточками на ушах. Коллеги правильно поняли, какую цель наметил Дирвен. Хантре Кайдо скорее всего отбил бы атаку, но инцидент вышел бы для Ложи некрасивый.

Тейзург во время своих визитов держался с аристократической непринужденностью. То беседовал с коллегами, то развлекал болтовней Хеледику и Нелодию. Застенчивая и серьезная помощница лекаря на привалах что-то увлеченно писала в пухлой тетрадке, и отвлечь ее от этого занятия было непросто. Суно предположил, что барышня прилежно работает над диссертацией, поскольку хочет поскорее стать полноправным магом-лекарем. Заставить ее улыбнуться или втянуть в легкомысленную пикировку удавалось не каждому, но коллега Эдмар в этом преуспел.

Порой он увивался вокруг кота: «Не снизойдешь ли, мой несравненный, до сливок на блюдечке? Или, может, соизволишь чашку кофе? Или бокал вина? А потом прогуляемся по этим прелестным окрестностям…» До сливок маг-перевертыш снисходил, к другим предложениям не проявлял интереса.

– И на том спасибо, что сейчас его не надо искать по болотам, – с доверительной ухмылкой шепнул Эдмар Орвехту. – Дразнит, мерзавец. Признаться, я и сам люблю кого-нибудь подразнить…

– Это я заметил, – сдержанно отозвался Суно.

– Пойду к барышням – кажется, они скучают.

– Да вроде бы нет: Хеледика, мне сдается, тренируется в своих тайных искусствах, а Нелодия диссертацию пишет.

– Думаете, диссертацию? – Тейзург вскинул бровь. – Счастливый вы человек, коллега Суно…

– А разве нет? Неужто путевые заметки?

– О, если бы!.. – Фыркнув, он направился к девушкам, и через пять минут все трое над чем-то смеялись, а Дирвен злился и бросал на них косые взгляды.

Суно мысленно одобрил работу охраны: молодцы коллеги, никаких инцидентов не допустили.

«Как будто в другое местечко приехали, а не в ту Гунханду, где мы с Зомаром прятались от погони минувшим летом», – подумалось ему, когда их кавалькада двигалась по улицам. Те же самые неказистые дома, обшарпанные заборы, выцветшие вывески, назойливые запахи сурийской кухни, но нигде не видно ни джубов с баклажаново-темной кожей и тонкими хоботками, высматривающих, с кем бы поиграть в кости или в сандалу, ни похожих на огородные пугала амуши, гораздых на жестокие шутки. Народец как ветром сдуло: разбежались и затаились, увидев, какой внушительный отряд волшебников нагрянул в город.

Обветшалый дворец на окраине выглядел все так же, разве что осыпалось еще сколько-то кусочков из потускневших мозаик. Эмиссары Ложи разделились на две группы: Дирвен со своими сопровождающими полез в подвал за библиотекой принцессы Мейлак, остальные направились в зал, где Орвехт выдержал бой с прислужниками Лормы.

Как и в прошлый раз, всполошились птицы, свившие гнезда под потолком коридора, среди щербатых лепных ананасов и завитков. Под ногами хрустел засохший помет. Кроме этого звука, да еще гвалта негодующих пернатых, ничто не нарушало безмолвия необитаемого дворца, как будто утонувшего в одной из тихих заводей вечности.

Зомар Гелберехт лежал внутри золотистого конуса – неподвижный, как раскрашенная восковая кукла, но живой.

– Лекари, будьте готовы.

Голос коллеги Хантре прозвучал повелительно – нетипичная для него интонация, но ничего удивительного, он ведь был в другом мире капитаном отряда боевых магов. Орвехт отметил, что в этом они с Зинтой похожи: оба проявляют властность лишь при особых обстоятельствах – и строго в рамках своей компетенции, в пределах необходимого и достаточного.

– С ума сойти, он у нас, оказывается, командовать умеет! Неожиданно. Прелестно и неожиданно, не правда ли, коллега Суно?

Незаметно присоединившийся Тейзург – не иначе, выполз змеей из какого-нибудь пустого проема и пристроился в хвосте процессии – разумеется, не смолчал. Суно покосился на него, но не ответил, да и Хантре не оглянулся, хотя наверняка расслышал его реплику.

Он подошел к сияющему конусу, почти неразличимому в пыльном солнечном свете, который лился в зал через полукруглые окошки под потолком. Остальные ждали возле двери.

Коллега Кламонг с помощницей выступили вперед, чтобы сразу кинуться к пациенту.

Орвехт между тем извлек из поясной сумки и положил на пол ловушку, в которую затянет освободившуюся саламандру. Заполучив ее, мастера амулетов смогут вновь изготовить «Пламенный конус», и Ложа не понесет никакого убытка. Ловушка напоминала то ли мокрую меховую торбу, то ли труп зверька со слипшейся бурой шерстью и разинутой в последней судороге пастью.

Суно предполагал, что коллега Кайдо шагнет внутрь конуса, но вместо этого рыжий присел, не пересекая границу. Почему он мешкает? Неужели опасается, что его все-таки обожжет?

Сияние исчезло. Хантре бросил через плечо:

– Лекари, сюда!

Сощурившись, Орвехт оглядывал пыльный светлый зал, и его ловчее заклятье готово было сорваться, как стрела с тетивы, но саламандры нигде не было видно. И никаких следов ее присутствия. Шмыгнула в трещину? Эх, вот досада, если упустили…

Маги-лекари склонились над Зомаром, а Хантре поднялся и отошел в сторону, одергивая рукава рубашки.

– А я и не сомневался, – ухмыльнулся возникший рядом с ним Тейзург.

– В чем ты не сомневался?

– В том, что ты оправдаешь свою репутацию. Жаль, мой бедный Шнырь этого не видел. Уж он бы оценил.

– Вы не заметили, коллеги, куда делась саламандра? – справился Орвехт.

Изловить ее он уже не надеялся – ясно, что удрала, но хотя бы определить, в чем промашка, дабы учесть на будущее.

– Увы, коллега Суно, я заметил не больше вашего. – Эдмар слегка развел руками.

Глаза у него смеялись, как будто ситуация его забавляла, – можно подумать, это он каким-то неведомым способом прикарманил саламандру под носом у магов Ложи. Впрочем, это обычное для него выражение лица. И если бы рядом было активировано чужое ловчее заклятье, Орвехт непременно бы это почувствовал.

– Там дальше пол разбит, есть трещины, – подсказал Хантре. – Наверное, могла туда. Она сверкнула и исчезла, а я в это время смотрел на раненого. С ним все будет в порядке.

Белый зал с красно-синими мозаичными карнизами давно уже не вмещал в себя столько народу. Маги негромко переговаривались. Пахло целебными зельями. Под ногами хрустела осыпавшаяся штукатурка – напоминание о сражении, которое разыгралось здесь прошлым летом. Подобрав ловушку, похожую на вымокший под дождем неважнецкий воротник, Суно мысленно возблагодарил Госпожу Вероятностей за то, что у него все-таки сложилось вернуться сюда за амулетчиком.


Хеледика вместе с господином Кламонгом и Нелодией лечила Зомара: его надо было как можно скорее поставить на ноги, чтобы он выдержал путешествие до Сакханды.

У магов-лекарей есть для таких случаев специальные заклинания и снадобья, вдобавок Зомару помогали амулеты, а ворожба песчаной ведьмы способствовала увеличению его жизненной силы. Хеледика не делилась с ним – этого ее племя не умеет – зато раскрывала для него дополнительные каналы, чтобы сила приходила к нему из солнечного света и ветра, из мадрийского вечнозеленого кустарника, из пропитанных отголосками людской суеты городских стен. Пусть тут еще не Олосохар, а всего лишь его преддверие, у ведьмы был с собой песок великой пустыни – этого ей для работы хватало.

Она отдала Зомару тауби – вырезанную из синего окинила фигурку свернувшейся кошки: «По-моему, она хочет вернуться к тебе. В состав этого минерала входит кремнезем, а я понимаю шепот песка – он может рассказать о многом, если умеешь слушать».

Амулетчик слегка сощурил глаза, темные и блестящие, как будто птичьи, с болезненно покрасневшими белками. Тауби он зажал в кулаке, и через упомянутый кремнезем сидевшая на табурете возле постели ведьма улавливала его чувства: она ему нравится, и он понимает, что она лояльна к Ложе и Крелдону, – но среди ее дальних предков были песчанницы, поэтому до конца ей доверять нельзя. Примесь волшебной крови – своего рода изъян, и такого человека надо держать под контролем, чтобы он не выкинул что-нибудь странное и опасное для окружающих.

«Ну, спасибо», – хмыкнула про себя Хеледика, в то же время тепло улыбаясь раненому – никто бы не догадался, о чем она думает.

Зомар лежал на топчане, застланном сурийскими ватными тюфяками и свежим бельем. В комнате витал запах лекарств, нездорового мужского пота и зеленого чая.

– Сейчас меня сменит Нелодия, я приду вечером, – сообщила девушка дружеским тоном.

Он благодарно и чуть застенчиво улыбнулся в ответ.

Хеледика уже решила, что на сближение не пойдет, и смотрела на него с затаенной грустью: он об этом не знает, надеется на развитие отношений – с пресловутым контролем, который будет для песчаной ведьмы во благо. Вот только ей совсем не нужен его контроль. Начальство у нее и так есть – по службе, а личные связи представительницы ее племени заводят вовсе не для того, чтобы заполучить господина себе на шею.

Она миновала коридор, неслышно ступая по ветхим разлохмаченным циновкам, и вышла на задний двор. Здесь в послеполуденный час никого не было. За конюшней находился укромный пятачок, вымощенный кирпичом и со всех сторон окруженный старыми хозяйственными постройками. Зимой солнце в Суринани палит не так неистово, как летом, и все равно тут можно было испечь яичницу, если не жалко вывалять ее в пыли.

Сняв шнурованные ларвезийские туфли и хлопчатобумажные носки – горячо, и что с того, в барханах под солнцем Олосохара это обычное дело, – ведьма начала тренироваться. Только пластика, без ворожбы. Главное – довести каждое движение до совершенства, чтобы скользить, как подхваченный и закруженный ветром песок, когда придет время танцевать для Хантре Кайдо.


– Да это же Рийский архипелаг! – вырвалось у Куду, когда посреди туманно-сизого простора под живописными кучевыми облаками показались острова.

Самый большой из них напоминал вытянутую приплюснутую трапецию, а тот, что слева – вздымающийся из воды купол, а правый распахнул объятия, словно подкова, приглашая корабли в удобную внутреннюю гавань, а дальше в голубоватой дымке виднелись и другие.

Бречьятох Куду Этеква некогда побывал здесь с важным поручением: отвозил местным адептам Унбарха проповеди учителя. По дороге корабль подвергся нападению демонов, насланных Тейзургом, и часть свитков была порвана в клочья, так что он смог доставить только половину, за что по возвращении получил одиннадцать плетей. А если б заикнулся, что это несправедливо, ему бы отвесили вдвое больше. Сколько же воды с тех пор утекло… Теперь эта земля называется Сиян, а издали кажется – все те же Рийские острова, обрамленные неизменным морским пейзажем.

Вблизи обнаружилось, что все здесь иначе, ничего общего с тем, что ему запомнилось. Множество пузатых суденышек с грязновато-серыми парусами и гирляндами разноцветных вымпелов. Грозди домов под красными крышами, раньше тут строили не так скученно, и вообще раньше строили не так. Людей стало вчетверо больше, кожа у нынешних смуглее, зато волосы почти у всех светлые, и одеваются они с пестротой цветочных букетов, и чересчур говорливы. Мало того что в глазах рябит, так еще и гвалт постоянный, и все тебе улыбаются, а что скрывается за этими улыбками – поди разбери. Как будто снится что-то знакомое, однако во сне совершенно неузнаваемое. Куду мучительно хотелось проснуться, но просыпаться-то некуда!

В порту они надолго не задержались: наняли парусную лодку и отправились в глубь архипелага, похожего на россыпь буро-зеленых орехов.


Он знал, что где-то в ночи, зыбкой от звездного света и далекого воя диких собак, затаился тот, кто хочет его убить. Может, придет сегодня. Может, в другой раз. Но рано или поздно придет обязательно.

Из-за этого нельзя было перекинуться: не тот случай, когда облик дает преимущество. Расплывчатое представление о крупном хищнике, у которого клыки и когти больше, чем у болотной рыси, и вдобавок стальные мускулы – в два счета порвет. Поэтому никакой звериной драки, хотя какая-то часть его существа, связанная с обликом, привычно рвалась в бой.

Тот, кто крадется сквозь ночь, придет с недобрыми целями, но с ним надо будет поговорить. Это важно. Тоже маг-перевертыш?.. Почему-то никак не удавалось понять, кто это. Адепт Ктармы, решивший отомстить за Поводыря? Лорма или кто-то, с ней связанный? Наемник Ваглерума?

Хантре никому не говорил о своих предчувствиях – ни магам Ложи, ни Тейзургу. Было ощущение, что это что-то очень личное и нужно разобраться, никого сюда не вмешивая. Поговорить важнее, чем сцепиться насмерть и победить.

Он поселился через квартал от постоялого двора, целиком арендованного отрядом Ложи. Над глинобитным забором торчал старый дом, похожий на узкий облезлый футляр, одна его половина состояла из двух этажей, другая из трех, и дверь единственной комнаты третьего этажа открывалась на плоскую крышу второго. Эту комнату Хантре и снял, жилье понравилось ему сразу: место из тех, которые как будто только тебя и ждут.

Пол застлан старыми циновками, над лежанкой балдахин с москитной сеткой и ветхими цветастыми занавесками, которые колышутся от любого дуновения. Вдоль стен несколько плетеных коробов с каким-то хламом, посередине стоит закопченная жаровня. Вот и вся обстановка, но ему хватало.

Как будто это место ему снится, и здесь безопасно, потому что снится-то оно только ему, никто другой не сможет сюда попасть. Он понимал, что в действительности это не так, но что-то в этом было: неизвестный враг никак не мог определить его точное местонахождение. Впрочем, каждую ночь круги сужались – рано или поздно определит. Хантре ждал, ни шага не делая навстречу.

Однажды он дремал на тюфяке, под заплатанным одеялом из верблюжьей шерсти, и вдруг почувствовал: незваный гость здесь. За секунду до того, как скрипнула дверь.

Еле различимая тень двигалась неслышно и плавно – как будто в непроглядной воде скользит темная медуза, распустив невидимые ядовитые щупальца.

Хантре рывком откатился в сторону, обрушив балдахин, который держался на нескольких гвоздиках и на честном слове. Чуть не перекинулся, поддавшись рефлексам, но все-таки удержался и вскочил на ноги. За распахнутой дверью смутно белела под луной поверхность крыши, а дальше была сплошная темень.

Сгусток мрака метнулся в другой конец комнаты. На миг вспыхнули отраженным лунным светом то ли когти, то ли лезвия кастета.

Он безусловно уступал этому существу в скорости и чуть не пропустил атаку. Магический импульс не причинил противнику вреда, его легко отразили, а вслед за этим Хантре получил удар под дых и врезался спиной в стенку. Все же удалось частично погасить энергию удара, не то кулак ночного гостя пробил бы плоть и разворотил внутренности.

От боли все благие намерения улетучились: к демонам разговоры, это драка насмерть! Судорожно заглатывая воздух, он снова швырнул импульс, достаточно мощный, чтобы оглушить сильного мага, – но совершенно бесполезный против визитера, как стало ясно секунду спустя.

Влепив ему затрещину, которая могла бы вышибить мозги, похожий на черную кляксу противник скользнул назад – словно проехался по полу, как по льду, – и прошипел:

– Чтоб тебя пожрал Несотворенный Хаос!

В этом шепоте было столько ярости и горечи, что Хантре содрогнулся – не от самого пожелания, а от этих невыносимых эмоций.

Новая оплеуха. Перед глазами мельтешили пятна, во рту привкус крови. Это не помешало ему врезать в ответ, почти вслепую.

Мелькнуло впечатление, что когда-то это было для него обычным делом – драться на ночных улицах в полувменяемом состоянии, и не страшно, что тебе наваляли… Где и когда это было?.. Вроде бы в каком-то большом городе, полном разноцветных огней. Не важно. Другое важно: противник уклонился, но Хантре зацепил и рванул к себе черный шелковый балахон с закрывавшим лицо капюшоном – и наконец-то увидел, с кем имеет дело.

Глаза, словно два сумасшедших серебряных светляка – и суженные от ярости вертикальные зрачки.

Отшатнувшись, Хантре выставил перед собой руки со слегка скрюченными пальцами и ударил в противника заклятьем, которому его научил в дороге Суно Орвехт – знатный специалист по вопросам экзорцизма. Правда, пальцы он согнул не то чтобы совсем правильно, да и само заклятье сгенерировал наспех, так что коллега Орвехт невысоко оценил бы его работу. Зато остервеневшего демона на несколько шагов отбросило.

Хантре тоже отскочил назад, увеличив дистанцию, и принял боевую стойку экзорциста, чтобы в следующий раз бить наверняка. Зажег под потолком магический шарик и в его неярком свете смог рассмотреть незваную гостью.

Изысканно белая, словно фарфоровая статуэтка, у людей не бывает настолько белой кожи. Закрытое под горло платье строгого покроя, как у ларвезийской горничной или гувернантки, но при этом из прозрачной ткани, которая переливалась блестками, словно лед под фонарем. Под платьем ничего нет. Изящные округлые формы, мнимая хрупкость – кажется, того и гляди переломится, хотя эта дама скорее уж тебя переломит. Позади роскошный меховой шлейф… Да нет же – хвост. Волосы ниспадают мерцающим серебристым плащом, на макушке торчком лисьи уши.

Она облизнула губы и рассмеялась хрипловатым театральным смехом:

– Почему же ты сразу не применил этот паскудный экзорцистский приемчик?

– Не сразу понял, что ты демон.

Было ощущение, что нужно сказать правду, только тогда получится правильный разговор.

Красивое лицо гостьи презрительно скривилось:

– А еще восемь из десяти! Да любой мало-мальски способный маг на твоем месте мигом бы уразумел, с кем имеет дело. Ты видишь меньше, чем они? Что-то с тобой не так, видящий!

– А может, наоборот – не со мной, а с тобой что-то не так?

– Да ну?

– Твои часы уже тикают.

Чтобы остановить ее, вновь изготовившуюся к атаке, надо было произнести именно эту фразу. И это сработало.

Пусть она не успела сорваться с места, выражение лица стало такое, как будто налетела с разбегу на стеклянную стенку.

– Нет у меня никаких часов.

– Похоже, с некоторых пор есть.

Она молчала, только пушистый хвост шевелился: то резко взмахивал, заставляя колыхаться прозрачный подол, то обвивался вокруг стройных ног.

– Эти часы не пробьют, пока сама их не подтолкнешь. Ты ведь и без меня в курсе, как это бывает.

Неприязненно вильнув хвостом, Лиса подошла к лежанке, отпихнула босой стопой с серебряными ноготками обломок балдахина и уселась на тюфяк, обхватив колени. Только после этого процедила:

– Я к тебе не с тем пришла.

– Ты пришла расквасить мне рожу. – Хантре ощупал разбитое лицо, перемазав пальцы кровью. – Чего и добилась. За что?

Он сел на пол у стены напротив, выставив силовую защиту.

– Разве демону нужна какая-то особая причина, чтобы напасть на человека?

– Думаю, князю Хиалы нужна причина, чтобы напасть на бывшего Стража. Я слышал, что такие, как ты, не убивают таких, как я, – это неправда?

– Если б я и впрямь решила убить, ты бы уже агонизировал, как раздавленная мышь, а я бы узнала, какова твоя кровь на вкус. Может, слаще некуда, а может, и гадость. Я всего лишь хотела твою подлую рожу разделать под яшмовую плевательницу. Вроде стоит еще добавить…

До чего же хотелось врезать ей, и вопрос еще, кто кого разделает, но вместо этого он повторил:

– За что?

– Не трожь чужое. Тебя прозвали Крысиным Вором, вот крыс и воруй, а мое отдай, пока не стало худо.

– Ага, забирай. Буду рад, если у тебя получится.

После паузы, наполненной шорохом осыпающихся частиц штукатурки и одинокими трелями какой-то заблудившейся цикады, Лиса неприязненно усмехнулась:

– Да я понимаю, тебе этого даром не надо. Мы, демоны, много чего понимаем, но оно ни к чему нас не обязывает. Это у людей распространенная игра: что-то понять – значит принять на себя некие обязательства по отношению к понятому, а мы, жители Хиалы, играем в другие игры. Ты знаешь о том, что для иных людей понимание – это петля, которая затягивается на шее и превращает несчастного умника в слугу того, что он понял? Это потому, что вы, люди, путаете понимание с сочувствием, а сочувствие – с подчинением, и для вас это сущая паутина, которую вы сами вокруг себя плетете.

– Я видящий, я не путаю.

– Ну, разве что поэтому. – Она пренебрежительно махнула хвостом. – Не то живо оказался бы среди тех, для кого понять – значит угодить в силки. Эх, была бы у меня возможность сплавить тебя домой…

– В Сонхи я дома.

– У тебя есть и другой дом – там, откуда ты пришел.

– Ты что-то об этом знаешь?

– Нет, но гипотетически он у тебя должен быть. Хочешь совет? – Она наклонилась вперед и перешла на заговорщический шепот: – Не трать время на то, чтобы вспомнить, – не выгорит, вместо этого пойди окольной дорожкой и постарайся уловить, кто из людей может что-нибудь сказать по интересующему тебя вопросу. Вдруг да повезет… И катись тогда ко всем демонам того мира, откуда явился, а здешних оставь в покое.

– Никуда я катиться не собираюсь, а насчет оставить в покое – я-то как раз не против.

Он испытывал нарастающее раздражение, но сдерживался: было ощущение, что разговор важнее, чем его недовольство.

– Тоже обычная история, сокровища достаются не тем, кто о них мечтает, – философски заметила Лиса. – И надо бы перестать мечтать – может, тогда оно само в руки свалится, но это выше моих сил, несмотря на все мое немалое могущество. Вот сижу рядом и запросто могу тебя прихлопнуть, но толку-то…

– Убивать и я умею. Для этого достаточно порвать или перекусить нить жизни.

– Ой ли, разве не знаешь – против демонов это неэффективно. Перекусить нить жизни и я смогу.

– А удержать, если порвется, сможешь?

– Как?

– Для этого надо оба конца зажать зубами и принять на себя функцию соединительного звена. У меня однажды получилось.

– Ты не против, если на тебе потренируюсь? – Она придвинулась ближе, приподняв верхнюю губу, так что обнажились клыки – острые, словно пара маленьких белых кинжалов.

– Против. – Он на всякий случай усилил защиту и изменил положение рук, чтобы сразу применить заклятье экзорцизма, если она бросится.

– Не говори Тейзургу, что я к тебе приходила. Ты не хочешь, чтоб он тебя домогался, и тут я на твоей стороне – если что, всегда готова посодействовать. – Она сдула упавшую на лицо серебристую прядь, склонила голову набок и улыбнулась – скорее лукаво и обольстительно, чем агрессивно.

– И как я, по-твоему, объясню коллегам разбитую физиономию?

– Ну, ты же маг и большой мальчик, умеешь лечиться. Если до утра не пройдет, наври, что упал и расшибся. Скажи, что эта рухлядь на тебя свалилась, – она кивнула на обломки балдахина, – а ты спросонья решил, что это нападение, шарахнулся в потемках, споткнулся… Бывает же. Что это за часы, давай-ка о них подробнее!

– Вроде бы какая-то будущая вероятность, и только тебе решать, осуществится она или нет.

– Сама не знаю, хочу ли я этого. Может, не сейчас. Из-за Тейзурга?

– Понятия не имею. Мне кажется, ты любишь кого-то еще?

– Пожалуй, Харменгеру. Самая шикарная деваха в Хиале, после меня, конечно, – ну, ты ее видел. Хорошенько запомни все, что я сказала, да смотри, не проболтайся, иначе коллеги однажды найдут твой труп с вырванными кишками.

Выпрямившись, она обернулась громадной серебристой лисицей, одним прыжком перемахнула к дверному проему, выскочила наружу – и мигом исчезла в ночной тьме. О визите напоминали только следы погрома да плащ, черневший на полу, словно клякса туши.

Шелковую тряпку Хантре на всякий случай спалил заклятьем, а потом выбрался на крышу, захватив с собой жаровню, и долго сидел под звездным небом. В жаровне плясал веселый золотистый огонек, сонхийская ночь была полна тайн – этого добра у нее не меньше, чем звезд, – и он решил, что никуда не уйдет из Сонхи, даже если против него ополчатся все демоны Хиалы.


Суно Орвехт пребывал в превосходном настроении. Зомара Гелберехта удалось вызволить из «Пламенного конуса», его рана заживала без осложнений. Пока амулетчик был на постельном режиме, участники экспедиции изучили дворец принцессы Мейлак и древние гунхандийские катакомбы, сделали кое-какие любопытные открытия, заодно обнаружили несколько нетронутых тайников, так что вылазка прошла с пользой и затраченные на нее средства окупились. Зинта дважды в день слала весточки: с ней все в порядке, и дома все в порядке, вот только Тилибирия забеременела, с кошками накануне весны бывает.

– А я знаю, от кого! – на весь лагерь выкрикнул Дирвен задиристым мальчишеским фальцетом, когда Суно на привале посетовал коллегам, что ему нынче опять котят пристраивать, не нужен ли кому будущий мышелов. – Чего тут гадать!

Орвехт смерил поганца предупреждающим взглядом, но тот в последнее время совсем от рук отбился: вместо того чтобы замолчать, нехорошо осклабился и добавил, что, мол, чворку понятно, с кого надобно взыскать алименты на прокорм блохастых рыжих оглоедов.

Кураторы первого амулетчика озабоченно переглядывались: идти извиняться или сделать вид, что ничего особенного? Суно от души порадовался, что решение сей репутационной дилеммы – не его забота.

– Кто золотишко во дворце прикарманил, тот и котят наплодил! – добавил Дирвен последний штрих к оскорблению и после этого, страшно довольный собой, принялся уплетать зажаренного на костре кролика.

Хантре Кайдо сидел поодаль и жевал сурийскую лепешку с сыром. В сторону первого амулетчика он даже не посмотрел, а как отреагировал на выпады – кто его знает, но хвала богам, что не полез в драку. Во дворце принцессы Мейлак он и впрямь присвоил золотой браслет, тут невзлюбивший его Дирвен не соврал.

На такую вещицу не положил бы глаз разве что праведник: украшение в виде свернувшейся в кольцо ящерицы было выполнено столь искусно, что вырисовывалась каждая чешуйка и складочка, и до половины прикрытые веки, и коготки на маленьких трехпалых лапках. Золотая ящерица казалась живой, она как будто с любопытством подглядывала за окружающими, обвив запястье Хантре и сохраняя полную неподвижность. Браслет выглядел цельным, ни намека на застежку: интересный вопрос, каким образом новый владелец ухитрился его надеть, Суно так и не разгадал этот фокус.

Во всяком случае, это был не амулет: никакого магического фона. И Дирвен подтвердил, что не амулет, а уж в таких вопросах он любого эксперта заткнет за пояс.

Скорее всего украшение обронил один из сойгрунов, гонявшихся за Орвехтом и Зомаром прошлым летом. Окаянный прыгучий народец так же охоч до браслетов, как гнупи до красных и зеленых курточек. Дивное изделие неведомого мастера лежало в пыли, пока его не подобрал Хантре Кайдо.

– Наемник, – презрительно бросил коллега Рогвехт, известный своей неприязнью к наемникам. – Что с него взять? Где увидел, что-то блестит, там и прибрал к рукам. Ох, не люблю эту ушлую братию…

Хантре купил на гунхандийском рынке кожаный наруч с пряжкой и заклепками и стал носить его поверх своей находки, чтобы это ювелирное чудо никому не мозолило глаза.

В Имувате Орвехт набрел на гостиницу, в которой отменно варили шоколад с сурийскими пряностями. Там он и остановился вместе с Ривсоймом и Грено, в то время как экспедиция Ложи заняла небольшой постоялый двор.

Обычная для мадрийского города картинка: кварталы похожих друг на друга незатейливых строений – и пестрое великолепие разнообразных вывесок. Одна из них, ни лучше ни хуже соседних, зацепила внимание Суно, и чуть позже он убедился, что интуиция его не подвела. Боги, какой в этом заведении готовили шоколад! Такой, что, может, сонхийские боги и впрямь иной раз захаживали сюда инкогнито.

Грено Дурной Глаз делал успехи. Сказанув невзначай что-нибудь вроде «этот чудак с корзиной яиц под ноги не смотрит, навернется же, во будет глазунья!», тут же спохватывался и добавлял: «но отделается синяками, и его корзинка не пострадает» или «но сумеет не брякнуться, хотя будет ему урок». Главное – «завернуть» сглаз сразу же, не потеряв драгоценные мгновения, чтобы оговорка приклеилась к пожеланию: тогда эффект будет ослаблен, а то и вовсе сойдет на нет.

Ривсойму Шайрамонгу Суно прилежно являл пример доброго семьянина, который не волочится за каждой юбкой, а хранит верность своей дорогой супруге, пусть и неофициальной. Хотя, честно говоря, за красоткой, которая прогуливалась взад-вперед по террасе гостиницы, он бы, пожалуй, приволокнулся. Зинта далеко, и на их отношения это нисколько не повлияет… Всего лишь дорожный флирт, каких у него в копилке не перечесть… Но не ровен час Ривсойм увидит и сделает неправильные выводы.

– Сударь маг, не могу ли я попросить вас об одолжении? – церемонно обратился к нему господин, сидевший со своей чашкой на соседнем диванчике.

Господин был немолодой, но ухоженный, с брюшком, благородными манерами и клетчатым носовым платком с вышитым вензелем. Вряд ли заядлый путешественник – скорее занесло его в эти края по торговым либо имущественным делам. Он говорил по-ларвезийски с нангерским акцентом и в то же время с чрезвычайным достоинством, как будто задался целью демонстрировать это достоинство каждому встречному при любых обстоятельствах – возможно, в целях самозащиты от недоброго мира. Суно определил его как скучноватого собеседника, однако был с ним сдержанно учтив:

– Коли вы, сударь, изложите, о чем речь, смогу вам тотчас ответить.

Никаких «я к вашим услугам» – такими оборотами маги Светлейшей Ложи не бросаются.

– Ежели вы знакомы с этой интересной дамой, не окажете ли пристойную любезность меня ей представить?

– Увы, не имею чести ее знать.

– Сдается мне, она путешествует в одиночку.

– Возможно.

Незнакомка напоминала плененную пантеру, как будто и терраса с розами в рассохшихся ящиках, и сурийская улочка, уводящая в саманно-глинобитные дебри Имувата, и раскинувшаяся окрест пыльная мадрийская полупустыня – все это было громадной клеткой, из которой ей не вырваться, сколько ни пытайся. Во всяком случае, такие мысли посетили наблюдавшего за ней Орвехта.

Судя по мимике и движениям, она чувствовала себя кем-то вроде плененной пантеры. Орвехт был заинтригован: такое впечатление, что он уже встречал эту женщину раньше. Никаких сомнений, встречал. Быть того не может, он ее в первый раз видит… Или в прошлом она выглядела иначе?

Высокая, порывистая в движениях. Темные волосы собраны чуть ниже макушки в «конский хвост», в ушах сверкают длинные серьги. Черные перчатки без пальцев, кровавый маникюр. Черные сапожки с красной шнуровкой. Одежда смелого покроя – смесь вызова и элегантности, ядовитое сочетание черного и алого. Хороша… Далеко не красавица, черты лица неправильные и вовсе не миловидные, но все равно хороша. Вот что значит отменный вкус!

Он ее никогда прежде не видел. Он ее уже видел. Ей можно дать около сорока – ровесница Нинодии Булонг. Быть может, они встречались давным-давно, в пору юности, и тогда у нее было другое амплуа?

Если и так, вряд ли она узнала Суно Орвехта: он изрядно загорел и был в тюрбане, как обычно во время своих южных путешествий, да в придачу с восьмицу не брился – кстати, надо бы наверстать упущенное.

Незнакомка ушла с террасы. Допив шоколад, Суно отправился за новой порцией в зал, нангерец потянулся следом.

В помещении было темновато из-за узких окошек, на стенах висели для красоты блестящие луженые сковородки. Кроме ало-черной дамы, никаких посетителей. Племянник хозяина в грязном фартуке нахваливал ей свои вина на ломаном ларвезийском. Никаких сомнений, она из Ларвезы. И похоже, неравнодушна к горячительным напиткам.

– Прекрасно, дайте мне бутылку «Вечерней росы», – потребовала она дрогнувшим от затаенной алчности голосом.

Парень расторопно исчез, вскоре примчался обратно с широкой улыбкой и глиняной бутылью, снабженной узорчатой этикеткой.

– Это все, что у вас есть? – Голос незнакомки вновь дрогнул, теперь уже разочарованно.

– Много есть, госпожа! – обескураженно заверил суриец, в глазах у него читалось: «Да ты для начала выпей то, что я принес!»

– У вас найдется «Вечерняя роса» в бутылке коричневого стекла?

Он все с той же радушной улыбкой помотал головой:

– Не, госпожа, бутылка – глина, а вино – песня, вино – вечерний музыка! Угощайтесь, пожалуйста, сама будешь нахваливать, у нас самый лучший северный вино, без обмана возят!

– Не надо. – Она брезгливо скривилась. – Есть у вас «Полынная сладость» в бутылке зеленого стекла с орнаментом в виде листьев полыни?

– Это есть тоже, госпожа! – Он снова умчался и вернулся с пузатым глиняным сосудом, который с гордостью водрузил на стол. – Дорого стоит, не вино – сокровище!

«Хм, могу поспорить, это ее не устроит», – подумал Орвехт, с прищуром наблюдавший за развитием событий. Он уже начал догадываться, что к чему.

– Я же сказала, мне нужна «Полынная сладость» в зеленой стеклянной бутылке!

– Зачем издеваешься? – взвыл сбитый с толку работник заведения. – Нехорошо! Издеваться будешь – боги прогневаются! Будь дорогая гостья, кушай, что есть, нам глиняный бутылка возят, купец так решил заказывать! Ты что хочешь пить, госпожа, вино или бутылка?!

– Пей сам эту гадость. – Дама резко встала, опрокинув плетеный стул.

– Сударыня, сударыня! – Нангерец вскочил и бросился ей наперерез. – Винопитие – пагубная привычка, но позвольте от чистого сердца угостить вас здешним чудодейственным шоколадом…

Видимо, он сделал вывод, что незнакомка вряд ли принадлежит к числу приличных женщин, и, значит, некоторая бесцеремонность простительна. Он и кошелек на ходу из-за пазухи вытащил, словно в подтверждение серьезности своих намерений. Кошелек был увесистый, расшитый крупным желтовато-коричневым бисером.

Незнакомка, устремившаяся было к выходу, так и застыла на месте, ее глаза вспыхнули.

– Дайте это сюда!

– Что?.. – Опешив от такого оборота, кавалер притормозил и попятился. – Мой кошелек?.. Но как же…

Рука с алым маникюром мертвой хваткой вцепилась в пухлую бисерную вещицу. Нангерец, хоть и растерялся, не выпустил свое имущество, рванул к себе.

– Дай сюда!

– Сударыня, это мои деньги! Это же грабеж…

Раздался треск рвущейся ткани, по полу зазвенели монеты, рассыпались розовато-фиолетовые с синей каймой нангерские купюры.

– Янтарь! – процедила женщина. – Всего лишь паршивый янтарь…

– Но, сударыня… – пролепетал кавалер – и поперхнулся словами, когда ему в лицо швырнули вторую половину разорванного кошелька.

Темпераментная незнакомка стремглав выскочила на улицу, только ало-черные юбки в дверях полыхнули.

– Нехорошо, когда женщин такой разбойник, – с осуждением заметил ей вслед племянник хозяина. – Тьфу, позор!

Он внакладе не остался: бутылки с вином уцелели, и, может, какая-нибудь серебряная, а то и золотая монета закатилась в щель – после надо будет проверить.

– Любезнейший, не уносите «Полынную сладость»! – произнес за спиной у Орвехта донельзя довольный веселый голос. – Коллега Суно, составите мне компанию? И кстати, как вам понравился этот маленький спектакль? Жаль, что примадонна покинула сцену, не дождавшись аплодисментов…

– Так это ваших рук дело, коллега Эдмар? – осведомился Орвехт, повернувшись.

Тейзург был в черном тюрбане с золотой пряжкой, украшенной крупным рубином, и долгополом сурийском одеянии из черного с красным узором атласа. Вдобавок с таким же, как у его жертвы, алым маникюром.

– Вы собираетесь послать своим людям мыслевесть, чтобы Ламенгу Эрзевальд разыскали и задержали? – спросил он по-молонски, благо Суно знал этот язык, а двое других очевидцев скорее всего нет. – Умоляю вас, не надо. Мне любопытно, что она станет делать дальше.

– Что-нибудь найдет, я полагаю.

– В Имувате – вряд ли, я позаботился о том, чтобы здесь не осталось ни желтого, ни красного, ни зеленого, ни коричневого стекла.

– Хм… Коллега Эдмар, возможно, вам что-нибудь известно о судьбе любимой кружки нашего коллеги Пачелдона, которая потерялась на привале, когда вы в последний раз порадовали нас своим визитом? Кружка желтого стекла, с цаплей – подарок его покойной матушки, она ему дорога, как память.

– Да верну я ему кружку, разве ж я совсем изверг? – На худощавом лице Тейзурга появилась укоризненная улыбка «что же вы обо мне так плохо думаете?». – Потом, когда отправитесь дальше. Забрал на всякий случай, мера предосторожности. Если Ламенга доберется до цветного стекла, которое дает ей силу, будет не так интересно.

– За что вы так с бедной женщиной?

– А не надо было сдавать нас Поводырю. Это ведь она устроила нам ловушку в Жафеньяле – я об этом раньше не говорил, чтобы коллега Крелдон не вздумал ее искать и не опередил меня. Я еще тогда придумал, как отомщу ей, если сумею выбраться. Вы оценили мой замысел?

– Это вы о том, что Ламенга теперь мечется по Имувату и вырывает кошельки из рук у законных владельцев?

– О нет, это побочный эффект, хотя тоже забавно. Я имею в виду ее внешность. Я ее умыл, причесал, переодел, и если раньше она напоминала гнилую капустную кочерыжку, то теперь я возвел ее в ранг экзотической колючки, ее нынешний облик – мое творение. Заметьте, она предпочла остаться такой, какой я ее сделал, хотя могла бы сменить наряд на какой-нибудь поношенный мужской сюртучок и вываляться в мусорной куче. Но Ламенга Эрзевальд не нашла в себе сил, чтобы отказаться от моего подарка – унизительного и изысканного, оскорбительного и роскошного. Прелестно, не правда ли? Коллега Суно, давайте возьмем «Полынную сладость» и пойдем на террасу, чтобы не мешать этому господину. – Он с сострадательной улыбкой кивнул на нангерца, который, ползая по полу, собирал рассыпанные деньги. – Полагаю, что Ламенга захочет отыграться, так что в перспективе меня ждет еще одно развлечение…

«Мне бы твои заботы, – подумал Орвехт, вновь устроившись на плетеном диванчике, теперь уже с кружкой сладковато-горького зеленого вина. – Впрочем, да сохранят меня боги, твоих забот мне даром не надо…»


Он последовал совету Серебряной Лисы и попытался определить, кто владеет хоть какой-нибудь информацией о том, что с ним случилось. Его дом – Сонхи, но в другом мире у него осталось что-то важное. Пусть он не помнит, что это было, своего значения оно из-за этого не потеряло. И оно по-прежнему где-то вдалеке есть. Надо с этим разобраться.

Суно Орвехт и Зинта что-то знали, но рассказать не могли. Нет смысла добиваться от них ответа.

И еще, как ни странно, Зомар Гелберехт.

Хантре разговорился с угрюмым амулетчиком за столиком в трапезном вагоне. Попытался перевести беседу на другие миры и переходы из мира в мир – смутно чувствовал, что надо об этом.

Их прервал Орвехт, который пришел выпить чашку горячего шоколада. Отослав Зомара к коллегам, у которых якобы возникла срочная надобность что-то уточнить насчет исшодийского волшебного народца, он уселся на его место и негромко произнес:

– Не надо, коллега Хантре.

– Что – не надо? – спросил Хантре резковато, хотя агрессии в голосе мага не было.

– Расспрашивать Гелберехта. У парня и так жизнь нелегкая, а тот, кто сообщит интересующие вас сведения, рискует нарваться. Возможно. Не стану утверждать это наверняка, но подозреваю, что есть такая вероятность. С другой стороны, я бы на вашем месте тоже искал… Предлагаю такой вариант: я подскажу, с кем вы еще можете об этом поговорить, а вы не станете расспрашивать ни Зомара, ни Зинту.

– Ни вас?

– Меня – бесполезно. Я, видите ли, связан обязательством и отдаю себе отчет в последствиях. Но если я просто назову два имени – полагаю, это нельзя считать нарушением. Согласны?

– Согласен.

– Некий Начелдон, отставной капитан ларвезийской армии, и парень по имени Сабил, житель города Пчевата, знают ровным счетом то же самое, о чем мог бы рассказать вам Зомар. Честно предупреждаю, знают они негусто.

– Что ж, и на том спасибо.

Орвехту принесли кружку двойного шоколада.

Хантре допил свой компот и отправился в купе.

А потом, когда равнину накрыла ночь, он долго стоял в коридоре у окна и под перестук колес смотрел на луну, плывущую над вершинами громадных кактусов, которые здесь называют мананагами. Или наоборот: это сонхийские мананаги где-то в других мирах называют кактусами… Луна была всего одна, зато большая и желтая, как сурийская сырная лепешка.


Праздник Фонарей Ланки застал их в Эпаве – флидском городе на границе с Мадрой. Поезд въехал туда под вечер через колоссальную арку из красновато-бурого камня с золочеными виноградными лозами. Когда прокладывали железную дорогу, арку вырубили из цельной скалы, чтобы производить впечатление на прибывающих.

Торжества в честь Хитроумного начинались сразу после захода солнца и заканчивались на рассвете. Хоть Ланки и называют воровским богом, покровительствует он не только тем, кто охоч до чужого добра, но также торговцам и разведчикам, свахам и адвокатам, придворным интриганам и ярмарочным фокусникам, игрокам и дознавателям, так что магам Ложи был резон почтить его вместе с горожанами.

Единственное, чем славился Эпав, – это Вокзальная арка. В остальном здешняя архитектура была добротна и невыразительна. Даже дворец вельможного господина Бутакур-нубы, нынче увешанный траурными флагами, напоминал скорее обширный крытый рынок, нежели резиденцию знатного феодала, хотя внутри, говорят, блистал убранством. Зато с наступлением темноты повсюду засияли розовые, желтые, фиолетовые, зеленые фонарики – вроде тех, что зажигают на Солнцеворот, но изготовленные специально для бога хитрецов и ловкачей. Их украшали миниатюрные бронзовые маски Ланки или изображения лис, обезьян, жуков и пересмешников, в которых он превращался ради своих проделок.

Все, кроме охраны поезда, отправились на гулянья. В эту ночь запросто можно стать жертвой розыгрыша или бессовестного обмана во славу Ланки, однако прямое насилие Хитроумный не одобряет: он бог плутов, а не головорезов, так что тяжких преступлений на празднике Фонарей бывает даже меньше, чем в обычные дни. Зато горожане вовсю изощрялись в дурацких шутках над окружающими.

Город напоминал темные небеса: блуждаешь по извилистым закоулкам меж нагроможденных, как ночные тучи, строений, и из этой тьмы тебе светит множество разноцветных звездочек – неярких, озаряющих лишь свой укромный уголок. Неминуемо споткнешься, кое-где неведомые шутники натянули поперек дороги веревки во славу Ланки. Впрочем, Суно зажег себе шарик-светляк и не попадался в эти предсказуемые ловушки. Зато его дважды облили из окон пивом – и не посмотрели, что маг: в эту ночь не полагается сердиться на выходки, которые веселят воровского бога.

В «Поющем верблюде» он встретил коллегу Фимелдона из местного представительства Ложи. Тот принялся жаловаться, что в Эпаве, несмотря на все меры, бесчинствуют амуши. Полторы восьмицы назад на южной окраине съели лавочника, экономившего на оберегах, и подвесили обглоданные останки к потолочной балке вниз головой.

Да еще прилетевшие на зимовку крухутаки досаждают. Заклевали уже с полдюжины несчастных безумцев, рискнувших сыграть с ними в три загадки, но донимают они горожан не столько этим, сколько своей мерзостной вонью. Когда всезнающая пернатая тварь усядется где-нибудь на крыше и начинает хрипло зазывать желающих получить ответ на любой вопрос, оттуда хоть беги, особенно если погода безветренная.

А старый Бутакур-нуба, в недавнем прошлом самый богатый вельможа Эпава, скончался вовсе не от болезней, его тоже, считайте, волшебный народец извел – но тут уж он сам напросился. Захотелось ему на девятом десятке вернуть утраченную мужскую силу. И что бы вы думали, вернул, не постояв за ценой: поговаривают, что песчанница, которую для него добыли в Олосохаре, обошлась ему в такую сумму, что можно было бы весь город целый год поить-кормить до отвала. Кто из магов сослужил ему службу, неизвестно. Есть подозрение насчет Тейзурга, долго ли ему обернуться через Хиалу туда-сюда?

После того как Бутакур-нуба заполучил песчанницу, во дворце у сбрендившего старика пошло веселье, да в таких масштабах, что помогайте боги. Когда эта тварь начинала свои танцы, молоко скисало от похоти и камни плавились от страсти, неукротимое желание одолевало не только зрителей, но даже тех, кто находился в соседних помещениях, и в дальних помещениях, и на других этажах – никто не мог устоять. Внедренный во дворец агент Ложи тоже того… нет, не спалился, а втянулся в это безобразие, хотя до сих пор имел репутацию образцового дисциплинированного службиста. Да что там наш агент – гостивший у Бутакур-нубы странствующий жрец Кадаха Радетеля, истинный праведник, и тот не смог противиться сладострастному наваждению. Теперь сокрушается, поскольку он из тех, кто пестует свою благодетельную силу за счет аскезы.

Два дня назад сему непотребству наступил конец: дряхлый организм Бутакур-нубы не выдержал, и вельможа отбыл в серые пределы, оставив своему наследнику дворец с ошалевшей от непрерывных оргий челядью и на три четверти опустошенную сокровищницу. Поскольку наследник, живший отдельно от любвеобильного дядюшки, еще раньше заподозрил неладное, он сразу обратился за помощью к экзорцистам, и песчанницу обезвредили. Завтра в полдень ее сожгут в клетке на заднем дворе Бутакуровой резиденции. А пострадавшего от ее чар агента отозвали в Аленду, вся проделанная ради его инфильтрации работа пошла насмарку.

И еще в середине месяца Быка некий ларвезиец, работник торговой фактории, купил на рынке барсучью шкуру с головой и глазами-стекляшками. Хотел дома на стенку повесить – а шкура хвать его мертвыми зубами за ногу, после чего сама собой куда-то уковыляла. Прохожие в сумерках приняли ее за тощую уродливую псину. Что это была за пакость, так и не выяснили. Судя по реакции артефактов на след, который истаял раньше, чем привел к цели, – какая-то неведомая разновидность волшебного народца. Рана у пострадавшего до сих пор болит и гноится, и возле его дома собаки начинают выть.

Также один сурийский торговец продал другому бурдюк якобы с маслом, в котором был зашит скумон. Потом сознался, что его подкупили недруги жертвы. Едва бурдюк развязали, оттуда высунулся хоботок, похожий на толстого червяка с разинутым зубастым зевом. Служанка не успела отбросить эту тварь подальше – та мигом вцепилась и высосала всю кровь. Рядом никого не было, чтобы позвать на помощь. Бурый шар, как будто сплетенный из сухих стеблей, разорвал бурдюк изнутри и покатился на поиски новой еды. Вначале он был размером с небольшой вилок капусты, а под конец втрое раздулся и умчался вприпрыжку по вечерней улице. Все, кто был в доме, погибли, но маги Ложи потом нашли скумона и уничтожили.

Коллега Фимелдон рассказывал об этих печальных фактах с неодобрением и скрытым нажимом, в глазах у него читалось: «Ну, вы же здесь не останетесь, чтобы нам помочь!»

Орвехт сказал, что постарается донести эту информацию до начальства во всех подробностях. Вряд ли Фимелдон поверил, в эту ночь сам Ланки велел обманывать. А Суно хоть и посочувствовал местным коллегам, задерживаться в Эпаве не собирался, его ждали в Аленде.

Повсюду одно и то же: волшебный народец куролесит так, как раньше не смел, потому что магов, способных с ним сладить, стало меньше. Нынче нет возможности черпать силу из Накопителей, поэтому многие из тех, кто прежде расправлялся с амуши и обращал в бегство сойгрунов, теперь разве что чворка напугают.

«Поющий верблюд» считался ларвезийским рестораном, даже вывеска доходчиво сообщала: «Ресторация не харчевня», но внутри это было типично сурийское заведение. Большой зал набит битком, галдеж, духота, на треножниках жгут угодные Ланки благовония, так что своих он вначале услышал, а потом уже увидел сквозь клубы дыма.

– Это же совсем какой-то сволочизм, когда тебе подло предпочитают какую-то сволоту! – со слезным надрывом жаловался звонкий пьяный голос. – Когда эта скотина однажды вусмерть нажралась, я говорю, ну давай по-быстрому в кустах, из окон же не смотрят, а эта сволочь – нет… Ниче, я еще поквитаюсь!

– Дирвен, ты пивка хлебни. И усвой, ни одна баба не стоит того, чтоб из-за нее так душу рвать, я тебе дело говорю, – возразил с хмельной проникновенностью другой голос, тоже пьяный, но бывалый и рассудительный.

– Какая баба? – вымолвил первый амулетчик с осоловелым недоумением.

– Да та краля, которая тебе в кустах под окнами не дала, о которой ты сейчас рассказывал. Эх, пожалуй, хватит тебе пить…

– А-а… – протянул Дирвен после паузы. – Я, честно, даже не помню, как ее звать, – теперь в его интонации появились фальшивые нотки. – Запомнил только, что шлюха и гадина. Налей еще!

– Да ты уже хорош: сам не помнишь, о ком толковал минуту назад. Может, хватит с тебя на сегодня?

– Все я помню! – с пьяной запальчивостью выкрикнул Дирвен. – Сдохну, а не забуду… Давай сюда!

Донесся звук, словно кто-то с жадностью втягивал жидкость, шумно прихлебывая, потом первый амулетчик продолжил:

– Все они одинаковые! Я сказал – все… Ик… Покажите мне хоть одну неодинаковую! Днем с фонарем не найдешь, разве нет?!

– Госпожа Зинта не одинаковая… – возразил заплетающимся языком молодой маг, тайно влюбленный в Зинту, хотя для Суно это не было секретом. – Она словно небесная помощница из свиты Тавше, и ничто дурное к ней не пристанет.

– З-з-зинта?.. Она тоже…

Дирвен с театральной горечью расхохотался, а подобравшийся Орвехт угрюмо подумал: «Погоди ж, поганец, ты у меня допросишься!»

Главное, не давать волю гневу. Право же, здесь и сейчас – не стоит, он этому поросенку потом устроит взбучку.

– Зинта тоже ничего не понимает, не может понять мужчину! Зачем она тогда пришла и давай дверь ломать? В гостинице… Кто ее просил? Взрослые люди промеж собой сами решают, а она все испортила… Вообще все испортила! Если б не она… Зачем она пришла, подняла шум и начала по двери колотить?!

Удар – видимо, кулаком об стол. Орвехт стоял за колонной, сделанной из высохшего изжелта-бурого ствола громадной мананаги с обрезанными иглами, и собутыльники его не видели.

Дружная утешительная разноголосица, потом первый амулетчик угомонился, и разговор перешел на другое. Еще немного послушав, Суно сквозь гам и чад направился к выходу, взяв на заметку, что надо бы спросить у Зинты, что это была за гостиница и что за дверь.

Да еще подумалось, что с тех пор, как у Дирвена завелась своя компания, характер парня изменился не в лучшую сторону. Он и раньше был не подарок, а теперь, когда гордое одиночество сменилось окружением, всегда готовым и согласиться с тобой, и польстить, и угодить, почувствовал себя этаким маленьким королем. Власть ему противопоказана, его даже командиром небольшого отряда назначать нельзя – ну, да начальство, хвала богам, прекрасно это понимает.

Снова погруженные во мрак улицы, где люди похожи на тени, а тени кажутся живыми существами, и светят украдкой цветные фонари.

На площади Трех Алмазов шла пирушка, но никакого бесплатного угощения: еду можно купить или украсть во славу Ланки, а если попадешься, заставят отплясывать на потеху публике. С дюжину таких невезучих уже развлекали гуляк, которые свистели и гоготали, прихлебывая из кружек мананаговое пиво. Рядом играли в кости и в сандалу, среди игроков выделялись два «джуба»: ряженные в искусно сшитых масках из темной кожи, с болтающимися хоботками – они пользовались успехом, всякий хотел с ними сыграть. На настоящего джуба, затесавшегося в толпу под личиной заурядного горожанина, не обращали внимания. Да он в этом и не нуждался, ему лишь бы поучаствовать в игре, а его истинный облик увидит только маг или вооруженный «Правдивым оком» амулетчик.

Орвехт остановился, размышляя, не стащить ли мадрийскую лепешку с сыром. В эту ночь хорошо бы совершить что-нибудь угодное воровскому богу, тогда целый год можешь рассчитывать на его милость. Впрочем, с Ланки никогда и ни в чем нельзя быть до конца уверенным, но все же не помешает… Снедь на прилавках наверняка защищена охранными чарами, так что для начала надо сплести контрзаклинание. Он уже приступил, когда его окликнули:

– Коллега Суно, какая приятная неожиданность!

– Рад вас видеть, коллега Эдмар.

Тейзург был в сурийском тюрбане, его удлиненное треугольное лицо в свете факелов казалось бледным, как мрамор, слегка впалые щеки усиливали впечатление скульптурного портрета. Глаза с золотой радужкой насмешливо щурились. Ничего не скажешь, хорош: древний сонхийский маг с той еще репутацией.

– Вы уже совершили что-нибудь богоугодное, коллега Суно? – осведомился он вполголоса.

– Непременно совершу, коллега Эдмар. Вся ночь впереди.

– Хм, надеюсь, что вы не лепешку украсть собираетесь… Это было бы до неприличного банально и грустно.

Орвехт умолчал о том, что именно это он и предполагал сделать.

– Вокруг и без лепешек немало возможностей.

– Вот и я о том же. Не хотите ли принять участие в отменной авантюре во славу Ланки? Мне нужен сообщник, который постоит на стреме, пока я буду похищать прекрасную даму.

– Боюсь, коллега Эдмар, до таких приключений я не охотник.

– Даже если речь идет о жизни и смерти, о спасении невинного существа? Несчастную девушку против воли сделали наложницей бессердечного богача, вдобавок его родственники невзлюбили ее и собираются погубить. Заступиться за нее некому, сбежать без посторонней помощи – никаких шансов. Меня тронула ее печальная история, и я решил вмешаться. Иногда, под настроение, люблю разрушать чужие козни и мешать чужим пакостям… Клянусь хорошим кофе, я не замышляю в отношении этой бедняжки ничего дурного. Самым благородным образом помогу ей вернуться домой. Ланки не против добрых дел, если они совершаются путем хитроумных уловок, и я подумал, что вам мое предложение, возможно, придется по вкусу. Коллега Суно, я ведь не ошибся?

– Что ж вы не позвали на это дело коллегу Хантре?

– Он еще на вокзале перекинулся и убежал, а пока маг-перевертыш в зверином облике, мыслевести ему слать бесполезно. Даже если уловит зов, все равно не разберет, что вы хотите ему сообщить.

Ценная информация: Орвехт об этом не знал, нигде никаких упоминаний не попадалось. Надо понимать, это подкуп?

– Мерзавец повадился меня игнорировать. Он думает, что может выигрывать у меня раз за разом, и я не отыграюсь… Не буду раньше времени его в этом разубеждать, люблю сюрпризы. – Тейзург ухмыльнулся. – И надеюсь, что какой-нибудь разъяренный повар не зашибет его кирпичом, пущенным вдогонку, – это был бы до крайности печальный конец для мага такого уровня. Идемте спасать бедную красавицу?

– Одно условие: вы мне эту девицу покажете, и я смогу убедиться в том, что она и впрямь не возражает против похищения.

– Да извольте, коллега Суно, о чем разговор?

И он пошел. Ему было любопытно, что за авантюру затеял коллега Эдмар, а узнать это можно лишь одним способом – согласившись принять в ней участие.

С полчаса блуждания по ночным закоулкам, и они забрались через стену в чей-то сад, «оглушив» сторожевые амулеты. Прокрались к дому, при этом Орвехт отметил, что в кустах кто-то есть – и не сторожа, а скорее почитатели Хитроумного, которые залезли сюда в расчете что-нибудь стащить.

Тейзург отворил укрытую плющом дверцу, заодно послав одурманивающее заклятье, направленное на тех, кто находился в доме.

«Ты и один недурно справляешься, зачем же тебе напарник?» – подумал Орвехт.

Шорох позади.

– Эй, уважаемые, чего встали на пороге? – произнес кто-то сиплой скороговоркой. – Заходите давайте, а то нас тут много!

Человек пять или шесть. Те предприимчивые люди, которые прятались по кустам в надежде, что Ланки явит милость и пошлет им счастливый случай… Что ж, вот и послал.

– Обождите, я снимаю охранную сеть, – промурлыкал Тейзург. – А потом – милости просим, и делайте, что хотите. Ничего не имею против чужих развлечений, если они не оскорбляют мое эстетическое чувство.

Искатели удачи сообразили, что перед ними маг, и присмирели. Судя по их повадкам, это были не настоящие воры, а законопослушные жители Эпава, которых в ночь Фонарей Ланки потянуло на подвиги.

Внутри тускло светила масляная лампа в виде тыквы. У Суно и Эдмара лица были закрыты вуалями из конского волоса – не будь они магами, сами ничего бы не разглядели в полумраке сквозь эту плетенку, а их самих и подавно не рассмотришь. Остальные были в матхавах. Похоже, дом богатый, раз сюда явилось столько желающих поживиться.

– Вам туда. – Эдмар указал на приоткрытую дверь, за которой кто-то сидел на полу и раскачивался, одурманенный чарами.

Потом сунул руку под висевший на стене ковер, нашарил рычаг, и фрагмент стены повернулся, открыв проем.

– А нам сюда. Прошу!

Когда проход закрылся, они зажгли шарики-светляки. Небольшое помещение, направо уходит темный коридор, впереди – лестница, которая словно растворяется в подземном мраке.

– Я так понимаю, нам вниз? – хмыкнул Суно. – Если направо, это было бы слишком просто…

– Вот именно, а Ланки вправе ожидать от нас чего-нибудь нетривиального.

В подземельях Орвехт бывал не раз, здешние оказались не самым худшим вариантом. Ничего особенного – пока не начали подниматься и не добрались до площадки, где скорчилась на каменной тумбе хрупкая костяная тварь с громадными крыльями.

Эти останки опутывало выдохшееся заклинание – с ограниченным сроком действия, который давно истек. По уцелевшим обрывкам не понять, как оно работало. Возможно, заставляло экспонат двигаться. Составные части мертвой твари Суно без затруднений опознал: скелет сойгруна и отрезанные крылья крухутака.

– Подозреваю, что создатель этого, с позволения сказать, монстра упивался размахом собственной фантазии, – фыркнул Эдмар. – По крайней мере, он умер счастливым.

– Почему – счастливым?

– Потому что до знакомства со мной не дожил. Я бы продемонстрировал ему десяток-другой более интересных комбинаций при том же исходном материале и загубил бы его самооценку.

Миновав новый подъем, они остановились на пороге. Перед ними было круглое оштукатуренное помещение, невеликое по размерам. Пахло тленом и специями. Повсюду распластались приколоченные гвоздями ящерицы – большие и маленькие, разного вида, одни ссохлись так, что остались только мумифицированные шкурки, другие маслянисто лоснились от зелий, в которых их вымачивали перед тем, как использовать для колдовства.

Эта зловещая мозаика напоминала нависающего над каморкой паука: потолок – брюхо, по стенам как будто спускается восемь ног. Была у него и паутина, охватывающая пространство, которое находилось за пределами каморки.

– Суно, ваш черед, – сообщил Тейзург. – Ради этого мне и нужен соучастник. Нейтрализуйте эту гадость и удерживайте блокировку, пока я не вернусь с девицей. Тогда мое вторжение останется незамеченным, и мне не придется убивать. Таким образом, вы совершите угодное Ланки деяние и вдобавок спасете некоторое количество невинных жизней.

«Похоже, ты не оставил мне выбора, – подумал Суно, приступая к плетению заклятья. – Надеюсь, что твоя девица этого стоит».

Он встал в центре комнаты и осторожно стянул к себе незримые нити составленного из мертвых ящериц «паука», посылая в охранную сеть сигналы, что все тихо-спокойно, ничего необычного не происходит.

Наградой ему был признательный шепот:

– Суно, вы великолепны! Не удивлюсь, если окажется, что вы сильнейший среди магов Ложи, а в том мире, где я в последний раз родился, вы были бы знатным хакером. Скоро вернусь.

Эдмар исчез за дверью, которая пряталась в глубокой закругленной нише, а Суно остался наедине с «пауком». В ожидании напарника он изучал сторожевое колдовство, с каким прежде не сталкивался: думайте что хотите, коллеги, но ради одной этой возможности стоило принять участие в сомнительной вылазке.

Тут определенно были использованы приемы из некромантии: ящерицы мертвы, но их сущности запечатаны внутри останков, лишенные тех восприятий, которые доступны живым, и в то же время наделенные магическим подобием зрения и слуха. Все, что они могут – это наблюдать сотнями незрячих глаз за происходящим на подконтрольной территории. Сейчас Суно вводил их в заблуждение, не то «паук» поднял бы тревогу.

Чтобы освободить их, недостаточно разрушить заклинания – пришлось бы спалить трупы рептилий дотла, иначе одни так и останутся в ловушке, пока пропитанная зельями мертвая плоть не рассыплется в прах, а другие – те, что посильнее, – пополнят ряды волшебного народца. Вполне возможно, что барсучья шкура, о которой рассказывал коллега Фимелдон, явление как раз такого порядка.

Похоже, что «паук» здесь уже давно, но порой сюда приносят новых ящериц, которых прибивают на свободных участках, не нарушая очертаний композиции. Это не позволяет остальным рептилиям впасть в оцепенелую дремоту – известный недостаток такого колдовства, об этом упоминается во многих источниках.

Орвехту удалось определить, что «паутина» накрывает обширный участок – то ли целый квартал, то ли большой дом с садом и пристройками. Сотворившего ее умельца, может, уже с полвека нет в живых, но кто-то за ней присматривает…

На этом месте его размышления были прерваны – скрипнула дверь, и появился коллега Эдмар: один, зато с мешком на плече. Его левая рука была замотана окровавленной тряпкой.

– Уходим!

– А девица?

– В мешке.

Он пересек помещение, Суно последовал за ним, отпуская одну за другой нити «паутины», тихо и плавно возвращая их в исходное состояние.

Когда спустились в подземные коридоры, спросил:

– Вы ранены?

– Она меня укусила. Бедняжка не сразу поверила, что я хочу ей добра.

«Кровищи-то на повязке столько, словно тебя не девица укусила, а злая собака». – Суно оставил это соображение при себе.

Вскоре он обратил внимание на другой любопытный момент: Эдмар, безусловно, применил заклинание, чтобы тащить свою ношу так, будто она почти ничего не весит – но кроме этого нехитрого колдовства от мешка исходила еще какая-то магия, связывающая и блокирующая. Все непросто с этой девицей или кто она там на самом деле…

Наверх они выбрались другим путем. Одноэтажные постройки, запах навоза и дыма. Цветных огоньков в этом квартале раз, два и обчелся. Хозяин захудалой харчевни страсть как обрадовался первой в эту ночь выручке и пустил их в заднюю комнату. Других посетителей не было, так что никаких лишних свидетелей.

В засиженной мухами каморке Эдмар опустил мешок на топчан и откинул с лица сетку из конского волоса.

Веселая, злая, торжествующая ухмылка игрока, только что выигравшего неимоверно трудную партию в сандалу.

Суно с интересом ожидал комментариев. Или дальнейшего развития событий. Или и того, и другого.

– Не догадываетесь, где мы побывали и кого украли? – Тейзург кивнул на шевельнувшийся мешок.

– Песчанницу, полагаю. Другой вопрос, зачем. У вас же, насколько я понимаю, нет таких проблем, как у покойного Бутакур-нубы.

– Она слишком хороша, чтобы сгореть на потеху здешним обывателям. К тому же мы с вами угодили Хитроумному: это была отменная проделка и весьма непростая кража. Вы только представьте, как вам коллеги будут рассказывать о том, что у наследника Бутакур-нубы умыкнули песчанницу, и что вы будете при этом чувствовать!

– Да уж, – флегматично отозвался Орвехт, подумав: «Ты ведь, стервец, и меня провел».

Тейзург между тем достал кинжал и вспорол мешковину.

Вначале наружу выплеснулась масса золотистых волос: от них исходило такое сияние, что в каморке стало вдвое светлее. Потом Суно увидел бледно-голубые, как пара лунных камней, глаза с вертикальными зрачками. На шее рунный ошейник – грубовато сработанный, старый, окислившийся до прозелени. Рот завязан, запястья и щиколотки стянуты ремешками с вытравленными рунами. Затрапезное платье, какого и приличная служанка не наденет, в прорехах светится нежная белая кожа.

– Мавгис, я сейчас уберу кляп, а ты больше не кусайся, договорились?

Дивные глаза слегка сощурились: то ли знак согласия, то ли понимайте, как хотите.

Избавив ее от повязки и кляпа, Эдмар проворно отдернул руки: клыки у песчанниц острые, словно пара миниатюрных сахарно-белых стилетов.

– Чего тебе надо от Мавгис?

Голос немелодичный, сипловатый: ее племя завораживает танцами, а не разговорами.

– Сущую безделицу. Я тебя спас, и я отпущу тебя на волю – не просто отпущу, а доставлю через Хиалу в Олосохар, где ты будешь в безопасности. Ты за это моя должница. Признаешь долг?

– Мавгис признает. – Она облизнула припухшие красные губы.

– Вот и хорошо.

Тейзург разрезал ремешки, потом извлек из своей магической кладовки испещренные рунами кусачки и предупредил:

– Будет больно, не дергайся. Похоже, ошейник обработали твоей же кровью, и сейчас он словно часть тебя – вредоносная, связывающая и все равно неотъемлемая.

– Да, да… – пробормотала Мавгис. – Сними его, я не буду кричать.

– Встань на колени и опусти голову. Коллега Суно, придержите ее волосы.

Как будто в руках у тебя гладкий, прохладный и слегка жгучий шелк… Она все-таки вскрикнула, коротко и негромко.

Две половинки ошейника, звякнув, упали на пол. Эдмар подобрал их и отправил вместе с кусачками и ремешками в кладовку.

Мавгис первым делом разодрала на себе людское платье, отшвырнула лохмотья. Потом выпрямилась перед мужчинами – нагая, золотистая, грациозная – и с царственным достоинством вымолвила:

– Мавгис тебе должна, что я тебе должна? Найти в Олосохаре спрятанный клад? Погубить караван твоих врагов? Обычно люди хотят от нас этого. Чего хочешь ты?

Тейзург улыбнулся.

– Всего лишь танец. Ты мне должна свой самый лучший танец, и ничего больше.

– Мавгис танцует лучше всех! – Песчанница хрипловато засмеялась, блестящие зрачки сузились в две щелки.

По ее мерцающему гибкому телу как будто прошла волна, и эхо этой волны отозвалось в сердце у Суно сладким томлением. Сильна, ничего не скажешь…

– Не сейчас, моя радость, а потом, когда я об этом попрошу, – мягко произнес Тейзург. – Сейчас мы отправимся туда, где ты будешь в безопасности.

После того как они с Мавгис скрылись за Вратами, Суно вернулся в ларвезийские кварталы.

– Коллега Орвехт! – окликнули его около здания представительства Ложи.

Фимелдон и еще двое коллег.

– Вы ведь еще не знаете последнюю городскую новость, коллега Орвехт?

«Да сдается мне, уже знаю».

Вслух Суно спросил:

– А что такое случилось?


Пруды поместья Ноден Го растянулись на несколько десятков шабов. Здесь выращивают карпов и карасей, съедобных улиток и лечебных пиявок, декоративных рыб с колючими радужными плавниками и водоросль «донный глаз», которая нарасхват у зельеваров.

Берега одеты в темный камень, над зеленоватой водой таинственно сияют и подмигивают латунные кольца – как будто намекая на то, что Ноденские пруды полны сокровищ. Держатся они на вбитых в стенки скобах, а от коррозии их предохраняет лак, рецепт которого давно утрачен.

Водоемы, кишащие рыбой, улитками и пиявками, порой нуждаются в чистке. Работа тяжелая и нудная, к тому же кто попало с ней не справится. Обычно хозяева Ноден Го нанимают студентов или волшебников последнего разбора, которые рады любому заработку. В этот раз взяли трех магов-иностранцев – по рекомендации маркиза данг Лайгерума из Ларвезы, милейшего человека, с которым хозяева познакомились в Нангере на горячих источниках.

Куду, Вабито и Монфу трудились от рассвета до заката – изможденные, мокрые, перемазанные илом, от них разило рыбой и гниющими водорослями. Чистить пруды им никогда раньше не доводилось, а Чавдо Мулмонг, он же маркиз Лайгерум, тем временем заводил новые знакомства, играл в сандалу и прибирал к рукам то, что плохо лежит. Ему пришлось запастись терпением: почем знать, завтра или через месяц его подопечные найдут золотой обруч из Наследия Заввы, с виду неотличимый от тысяч одинаковых латунных колец, покрывающих золотистой чешуей старые каменные плиты.

Крухутак, который был должником Лормы, сказал, что обруч находится в прудах Ноден Го: ответ на один вопрос, по уговору. Где именно – это уже другой вопрос. Кто его знает, почему он зажал подробности, прицепившись к неточной формулировке – может, на что-то обиделся. А они расхлебывай.

За ними присматривал хозяйский управляющий, поэтому тратить все время на поиски они не могли, надо ведь еще и треклятые пруды чистить! Управляющий наорал на них, как на последнюю рвань, когда Вабито сдуру прихлопнул особо ценную пиявку.

Эта гадина была длиннее пальца, по грязновато-белой щетинистой шкурке ветвился бежевый узор. Повисла на бедре, словно отвратительная распухшая сосиска – Вабито вначале попытался ее оторвать, но она выскользнула из перемазанной илом пятерни, и тогда он изо всей силы по ней хлопнул. Кровь так и брызнула. Вабито отшвырнул раздавленную пакость, и тут как назло подоспел сиянец. Увидел, что на воде посреди расплывающегося кровавого пятна покачивается узорчатый ошметок, и давай ругаться на своем языке. Мулмонг потом объяснил, что эта разновидность пиявок стоит больших денег, и за порчу товара хозяева вычтут при расчете, да еще урежут им рацион, чтобы наверняка покрыть убыток.

– Они и так за наш счет сэкономили! – возмутился Вабито. – Работаем за гроши и за еду!

– А тебе не все равно? – апатично спросил Куду, тоже покусанный пиявками. – Мы же здесь не батрачим, а ищем артефакт.

– И батрачим тоже, – возразил Монфу. – Нас и до сих пор не то чтобы досыта кормили…

– Главное, молодые люди, не ленитесь, ищите обруч, – добродушно посоветовал проныра Чавдо. – Остальное в нашем деле всего лишь реквизит. Меня ждут на званом обеде, а вечером, ежели сложится, чего-нибудь принесу вас подкормить. А то нехорошо, что вы совсем отощали.

И направился с видом благодетеля к ожидавшей его повозке, издали похожей на красную лакированную игрушку.

– Тут отощаешь… – проворчал ему вслед Вабито. – Хотел бы я знать, он и впрямь договорился на такую мизерную плату или врет и большую часть денег положит себе в карман?

– Не имеет значения, – вздохнул Куду, с привычной тревогой глядя на небо, где клубились наплывающие со стороны моря облака. – Главное, чтобы нас не нашел Тейзург. Главное, что-то сделать, отыскать этот обруч наконец…

– Не вопи над ухом, – оборвал Монфу. – И давайте-ка за работу!


Когда поезд прибыл в Мерханду, оказалось, что придется на день-другой задержаться: в западном направлении волшебный народец разворотил рельсы. Данра свое дело сделала, теперь очередь за Хеледикой.

Она как будто находилась по горло в холодной воде. Вдруг не получится или что-нибудь помешает… И отступать поздно.

Глядя на песчаную ведьму, никто не сказал бы, что она в смятении. Может, это заметил бы Хантре Кайдо, но от рыжего мага-возвратника она держалась на дистанции с того самого дня, как поняла, что это для него надо будет станцевать историю, рассказанную в «Алендийской слойке».

В поезде она изнывала от неуверенности, а в Мерханде стало не до того: сразу началась беготня.

Флидское представительство Светлейшей Ложи решило сделать коллеге Кайдо за его заслуги перед Ларвезой традиционный подарок: вечер с самой лучшей танцовщицей Мерханды.

Лучших было две – Миларья Львиная Стать и Золотая Эвелат, и они яростно соперничали. Большинство ценителей признавало первенство за Львиной Статью, но у нее с недавних пор завелся возлюбленный, темнокожий князь из Южной Суринани, которому не понравилось, что его подруга будет танцевать наедине для молодого мага с Севера. Из-за этого она отказалась, и пригласили Эвелат.

Хеледика отправилась к ней договариваться, радуясь, как удачно сложилось: Миларья слыла гордячкой, которая если на чем-то упрется – нипочем не уступит, а у Эвелат была репутация особы дипломатичной и расчетливой. Песчаная ведьма явилась в ее дом в квартале Колокольчиков под видом мадрийской княжны, которая влюблена в господина Хантре и ищет тайного свидания. Она изменила свою внешность с помощью специального амулета, не раз помогавшего ей в агентской работе: Золотая Эвелат видела перед собой миловидную черноволосую девушку с выщипанными и нарисованными хной бровями, соединенными изящным уголком на переносице.

– Умеешь ли ты танцевать? Если нет, дальше разговаривать не о чем.

– Меня учили танцам, – заверила гостья, скромно опустив ресницы.

– Покажи, что ты можешь.

Она грациозно поднялась с подушки и продемонстрировала.

– Недурно, – снисходительно обронила танцовщица. – Что ж, если сторгуемся, я согласна. Говорят, этот юноша красив, но золотые монеты, знаешь ли, еще красивее…

«Хм, кажется, я догадываюсь, откуда взялось твое прозвище», – подумала песчаная ведьма.

Ей удалось сохранить невозмутимое выражение на лице, когда Эвелат назвала цену. Боги, у нее же нет таких денег! Вроде бы все они с бабушкой Данрой предусмотрели, а об этом не подумали…

Уже выйдя на улицу и усевшись в наемный паланкин, Хеледика вспомнила, что деньги у нее есть – только не здесь, а в Королевском банке. Одолжить у знакомых магов?.. В Аленде она заберет из банка свои сбережения и вернет долги. Лишь бы успеть до вечера.

Сожаления ее не мучили. Главное – танец, а деньги для песчаной ведьмы все равно что гонимый ветром песок: пришли, ушли – какая разница?

Маги были изрядно удивлены, но ни один не отказал. Только к господину Суно она постеснялась обратиться.

Уже начинало смеркаться, когда Хеледика снова отправилась в квартал Колокольчиков. На груди у нее, под сурийской женской накидкой с вуалью, висела тяжелая сумка, набитая золотом.

Вскоре она заметила слежку. Один, второй, еще и третий… И это вовсе не те, кому покровительствует Ланки, – за ней шпионили свои, из Ложи. Можно было предвидеть, что почтенные маги заинтересуются, что же она станет делать дальше, назанимав у них столько денег. На ее счастье, Мерханда – пограничье Олосохара, так что где им выследить песчаную ведьму!

Преследователи были опытные, вооруженные поисковыми заклинаниями, оторваться от них и запутать следы ей удалось только в квартале Колокольчиков. По вечерам на здешних улочках полно зазывал из домов удовольствий, продавцов сладостей, попрошаек, жонглеров, монахов с кружками для пожертвований, носильщиков с паланкинами, игроков с досками сандалу, всякой прочей досужей публики – в этой сутолоке недолго затеряться. Господину Крелдону наверняка пошлют донесение о ее странном поведении, но она придумает, что ему сказать, а сейчас у нее другая задача.

Золотая Эвелат на два раза пересчитала деньги и заверила, что до утра просидит, закрывшись, у себя в покоях. В ее взгляде сквозило легкое презрение к глупой влюбленной девчонке, но Хеледике не было до этого дела.

Закутанная в покрывало песчаная ведьма дошла до укромного закоулка и там с помощью артефакта, подаренного господином Эдмаром, сменила облик. Теперь она выглядела точь-в-точь как Эвелат. А если вывернуть покрывало атласной стороной наружу, на нем вышит цветочный узор, какой во Флиде дозволяется носить на одежде только танцовщицам.

Развязав обернутый вокруг талии пояс, она высыпала из него на землю заклятый песок. Повинуясь ее чарам, из песчинок слепилась трамба – музыкальный инструмент, похожий на продырявленное в нескольких местах яйцо, сурийская разновидность окарины. Обычно их делают из глины или вырезают из дерева, а песчаная трамба создается с помощью колдовства: она предназначена для того, чтобы играть во время танца ведьмы, в одном ритме с ее движениями.

Спрятав инструмент в сумку, Хеледика направилась к оживленной улице, где можно нанять паланкин. Ей было очень страшно.


Ему отвели апартаменты на четвертом этаже гостиницы Светлейшей Ложи. За окнами громоздились плоские крыши, одни выше, другие ниже – скопление великанских ступенек, на которых стоят беседки и жаровни, сушится белье, наслаждаются вечерней прохладой люди с чайниками, кальянами и досками сандалу.

Извилистые дымки тянулись ввысь и таяли в меркнущем лиловом небе. Не в первый раз у Хантре возникло ощущение, что небо над сонхийскими городами странно пустое: несмотря на присутствие крухутаков и птиц, чего-то ему не хватает.

Насекомых? Миражей? Воздушных змеев?..

Как будто там, где он жил раньше, над крышами постоянно что-то летало… Точно, там были летающие механизмы, так что он привык смотреть на города сверху, из воздушного экипажа. Однако теперь это не имеет значения: он вернулся домой, а то, что происходило с ним в чужих краях, забылось, как сон. То ли было, то ли не было – не важно.

Гостиничный слуга принес фрукты, вино и сладости, красиво расставил все это на низком расписном столике. Танцовщица запаздывала. Хантре охватила непонятная и в то же время невыносимая тревога, как в ожидании надвигающегося шторма (вроде бы ему раньше случалось жить у моря?), хотя и не с чего – он чувствовал, что с ловушками и покушениями это никак не связано.

Закат над домами-ступеньками отцвел, уступив место иссиня-черному звездному океану, нахлынувшему с востока, из владений Пса Харнанвы. Ночной воздух был сух и прохладен, во тьме россыпью мерцали огоньки: на крышах светили тусклые масляные лампы и тлели жаровни, внизу сновали прохожие с фонарями и факелами. Слабый ветерок доносил обычные для сурийского поселения запахи горелого масла, дыма, навоза, кислого молока и благовоний.

– Господин Кайдо, к вам пожаловала госпожа Золотая Эвелат!

Танцовщица вошла следом за слугой. Она была с головы до пят закутана в темное покрывало с цветной вышивкой – истинная придворная дама Ночи. Хантре поклонился ей, слуга тоже поклонился и исчез, затворив за собой дверь.

Покрывало взметнулось и с тихим шелестом упало на пол. Смуглое лицо Эвелат до глаз было закрыто плетеной золотистой сеткой, шаровары и туника затканы золотым шитьем, распущенные черные волосы перевиты нитями золоченых бус.

– Я станцую для вас, господин Хантре. Примите мой танец, как подарок.

Из холщовой сумки с вышитыми розами она достала запечатанную глиняную бутылку и окарину, которая выглядела так, словно ее только что выкопали из-под песка. Распустила шнурки, скинула сафьяновые туфли. Стопы и щиколотки Эвелат были разрисованы хной, ногти покрыты перламутровым лаком.

– Прошу вас, господин Хантре, выпейте бальзам, он целебный.

Ловко откупорив бутылку изящными пальчиками, тоже с бледным перламутровым маникюром, она перелила содержимое в чашку. Темной маслянистой жидкости было немного – всего на несколько глотков.

Мгновение он колебался – нет, не отрава – потом залпом выпил: появилось ощущение, что так надо. Бальзам был сладковатый и маслянистый, с ароматом каких-то незнакомых растений, с ноткой горечи – будь ее чуть побольше, желудок вывернуло бы наизнанку.

Эвелат стояла посреди комнаты, до странного непроницаемая, словно пустынный ландшафт или статуя в аллее. Точно ли это обыкновенная живая девушка?

– Мы ждем музыканта, который будет играть на окарине? Не хотите пока фруктов или вина?

– Это трамба олосохарских кочевников, она заклятая и будет играть для нас сама собой. Садитесь и смотрите, господин Хантре, я начинаю танец.

Когда Золотая Эвелат сделала первое движение, из поставленного на пол инструмента полился заунывный мелодичный звук, напоминающий то ли флейту, то ли волынку.

Вначале Хантре восхищался чарующей плавностью танца: казалось, это накатывают на берег морские волны, плывут облака, покачиваются под дождем цветы, стелется трава на ветру – а потом Эвелат словно подхватил демонический вихрь, полный жажды, ярости и тоски по недостижимому. Золотоглазый. Его здесь не было, но в то же время он как будто присутствовал в ее танце, и в какой-то момент Хантре перестал понимать, кто перед ним – нанятая Светлейшей Ложей танцовщица или Тейзург, да к тому же Тейзург из тех времен, когда он еще не носил этого имени и был одним из князей Хиалы.

Но это еще не все, Хантре сейчас не смог бы сказать, где же он сам находится: сидит на подушке в гостиничном номере, возле столика с угощением – или стоит у окна в совсем другой комнате, забытой, но хорошо знакомой, и девушка не скользит перед ним в танце, а замерла у него за спиной. Золотоглазый обещал, что не тронет ее, но они должны расстаться – «иначе я за себя не ручаюсь».

Это прощание: больше они не увидятся. И сердце болит, потому что рушится мир, который они для себя выстроили, и рвутся в клочья все их волны, травы и облака.


Данра говорила: неизвестно, как это заклятье выглядит, но когда его увидишь, сразу поймешь – вот оно. И что с ним делать, тоже поймешь, это же твой танец. А Хеледика боялась ошибиться, боялась не заметить… До последнего мгновения боялась, пока не начала танцевать.

Сейчас время и пространство Хантре Кайдо, все его прошлое и настоящее было замкнуто в ее танце, словно косточка в вишне или песчаная роза в глубине бархана. И нужное заклятье она распознала сразу: как будто шов наискось через сердце, крупными неровными стежками. Впрочем, другая ведьма на ее месте увидела бы что-нибудь другое.

Всего-навсего запирающее заклятье. Он им воспользовался, чтобы ослабить боль потери. Шла война с нечистью, которая вторглась из другого мира, и от Стража Сонхи слишком многое зависело, он должен был действовать и повелевать стихиями, не отвлекаясь на личные переживания. А потом, когда выяснилось, что утраченного не вернешь, не стал его убирать – пусть будет, с зашитым сердцем легче живется.

Через несколько лет после окончания войны его убили в какой-то случайной стычке (с кем угодно бывает, Страж Мира не исключение), и в следующей инкарнации он об этом заклятье забыл – притом что оно никуда не делось.

Иногда ему снилось что-нибудь из той жизни. Золотоглазого, который вырвался из Хиалы и родился человеком, он в дальнейшем интуитивно избегал: всякий раз вовремя уезжал из города, переходил на другую сторону улицы, сворачивал в другой переулок… Если б спросили, не смог бы объяснить, в чем дело. Было смутное чувство, что, если, к примеру, войти не в ту дверь, а в эту, и не сию минуту, а спустя полчаса, все сложится проще и безопасней. Играть в прятки с видящим – безнадежное занятие, даже для бывшего демона, которого, в свою очередь, преследовало неотвязное желание непонятно кого найти. Впрочем, потом они все-таки встретились.

Все это было для песчаной ведьмы как на ладони, поскольку находилось внутри пространства, которое она создавала и очерчивала своим танцем. И теперь она могла убрать шов, снять заклятье, в котором давно уже не было никакого смысла.

Когда она разорвала первый стежок, Хантре вздрогнул и побледнел. Выражение лица у него стало такое, словно ему в сердце вонзили нож, и он не может решить, то ли его выдернуть, то ли лучше не трогать.


На втором этаже гостиницы Орвехт пил остывший зеленый чай и разбирал последние ошибки Грено Гричелдона. Ошибок было немного: Грено почти никого не сглазил, а если где и брякнул лишнее, вовремя спохватился и завернул нежелательный посыл. Успех налицо, но ткнуть младшего коллегу носом в промахи тем более необходимо, иначе возгордится и ослабит самоконтроль.

Ривсойм Шайрамонг хрустел засахаренными орешками и снисходительно поглядывал в окно, на крыши «этой провинциальной сурийской дыры». Круглолицый и румяный, он был похож на хомяка с набитыми защечными мешками. Суно добросовестно выполнял свою задачу – подавал ему пример остепенившегося семьянина, никаких интрижек и дорожных флиртов, не придерешься. Правда, в Имувате он едва не сплоховал, о чем до сих пор вспоминал с досадой – но кто ж об этом знает?

Разумеется, он сообщил Крелдону, что Ламенга Эрзевальд была замечена в Имувате, и послал мыслевестью ее нынешние приметы, однако ведьму-смутьянку так и не взяли. Возможно, она все же отыскала какую-нибудь стеклянную вещицу нужного цвета и вернула свою силу. Или сменила красно-черный наряд на неброское сурийское тряпье. Или и то, и другое сразу, поди теперь найди ее! Так что, если честно, Суно Орвехт заслуживал разноса не меньше, чем приунывший Грено.

Внезапное магическое возмущение заставило его встрепенуться, выставить щиты, изготовиться к обороне или атаке, по обстоятельствам… Парни молодцы, тоже отреагировали. Впрочем, минутой позже стало ясно, что тревога ложная.

Это было похоже на огонек, который сперва чуть теплился, а потом вдруг вспыхнул и ярко засиял. Или на стремительно раскрывшийся бутон, перед тем словно чем-то стянутый, и то, что его стягивало, разлетелось клочьями. Красиво. Для окружающих не опасно. Чья-то личная магия: источник находился неподалеку, в гостинице.

– Отбой, – негромко произнес Суно.

Он оценил ситуацию раньше, чем молодые коллеги.

– Ух ты, что это было? – спросил Ривсойм.

– Скорее всего кто-то на верхних этажах экспериментирует.

Грено открыл рот, явно собираясь прокомментировать непонятное событие, но передумал и ничего не сказал.

Вот и умница, с одобрением подумал Орвехт.


В северо-восточной стороне, за степями и реками, за лесами и морями, ночевала в бревенчатой избушке шаманка. Она завернулась в шерстяные одеяла, а под боком у нее устроилось несколько собак, старая седая лисица, волчок-недопесок, рысь с котенком, белка, два бурундука, не говоря уж о всякой мелюзге. На потолочных балках дремали птицы, на лавке у стены – пласоха с перебитым крылом, в темных углах пригрелся еще кое-кто из лесного народца. В очаге потрескивал огонь, поленья были сложены таким образом, чтобы хватило до утра. Рыжеватые сполохи озаряли деревянную комнату, пропахшую дымом и сушеными травами. На маленьком окошке искрились белые ледяные узоры.

Внезапно шаманка открыла глаза и рывком приподнялась. Завозились потревоженные звери.

Секунду она как будто к чему-то прислушивалась, потом зевнула и пробормотала:

– А, вот оно что… Рада за тебя, братец Страж.

И опять нырнула под одеяло.


Хеледика ушла из гостиницы на рассвете. Чар песчаной ведьмы хватило на то, чтобы Хантре не проснулся, когда она тихонько выбралась из постели, оделась и выскользнула за дверь. Вставшая спозаранку прислуга кланялась ей, принимая ее за госпожу Эвелат.

В этот час казалось, что Мерханда не построена из кирпича и красно-бурого флидского камня, а соткана из слепящего сияния – самое подходящее время, чтобы скинуть личину и вновь стать собой.

Хеледика чувствовала себя так, словно это не она расколдовала Хантре Кайдо, а ее расколдовали. Как будто удавшийся танец заодно и ее тоже от чего-то освободил – помог то ли избавиться от ненужного груза, то ли сбросить омертвевшую кожу. Она свободна в своих отношениях с людьми, будь то хоть ведьмы из родной деревни, хоть Дирвен или Зомар, хоть господин Эдмар, хоть господин Шеро. Танец закрутил ее, как водоворот, и в конце концов вынес на новый берег, где вроде бы все прежнее, но в то же время все по-другому. И теперь лишь от нее зависит, что с ней будет дальше на этом берегу.


Хантре знал, где ее искать. Коридорный сказал, что госпожа Эвелат живет в квартале Колокольчиков, это всякому известно. Туда он и отправился, и ему непрошено составили компанию двое магов – из тех, кто нет-нет, да и заводил разговоры о том, как хорошо работать на Ложу, и какие выгоды получает наемник, заключивший с Ложей контракт, и как щедро Ложа платит ценным специалистам.

Формально их навязчивость была оправдана тем, что это ведь местное руководство Ложи подарило коллеге Кайдо танец Золотой Эвелат. Вдобавок они помогли раздобыть букет цветов, которые в сурийских городах не купишь ни на улице, ни в лавке: дарить дамам цветы здесь не принято, не те нравы. Маги договорились с ларвезийским негоциантом, который позволил им обкорнать клумбу у себя в садике. Они переглядывались за спиной у Хантре с таким удовлетворенным видом, словно уже уломали его подписать пресловутый контракт.

Квартал Колокольчиков, где обитали танцовщицы и музыканты, певцы и жонглеры, рыночные шуты и заклинатели змей, в это время еще спал. А колокольчики здесь и впрямь были: висели гирляндами на карнизах, в арках перед фасадами, в беседках для чаепитий на плоских крышах. Порой налетал ветер, и тогда можно было услышать тихий многоголосый перезвон.

У Золотой Эвелат колокольчики были позолоченные, так и сверкали на солнце. Служанка впустила посетителей в гостевую комнату с парчовыми драпировками и бархатными подушками. Сказала, госпожа сейчас к ним выйдет.

Хантре старался сохранять невозмутимый вид, хотя его охватило беспокойство: он не чувствовал ее присутствия.

Колыхнулся занавес из витых шнурков, и в комнату вплыла хозяйка дома. На ней было одеяние из темного атласа с богатой вышивкой, на распущенные волосы наброшено сетчатое покрывало с узором из олосохарского жемчуга.

Она. И в то же время не она. Несколько секунд они с Хантре смотрели друг на друга, потом он опомнился, поднялся с подушки и протянул ей букет.

– Благодарю вас за вчерашний вечер, госпожа Эвелат.

Не при спутниках же спрашивать, кто вместо нее приходил к нему танцевать. Да и нет никакого смысла в этих расспросах: если вчерашняя гостья способна менять обличья, как перчатки, бесполезно выяснять ее приметы – отправишься по ложному следу.

Танцовщица грациозно поклонилась и взяла цветы. Она смотрела на Хантре с испытующим прищуром, и он понял, что не было ни принуждения, ни обмана: с той девушкой они столковались. Эвелат ничего о ней не знает.

Еще раз поблагодарив за прекрасный вечер, он попрощался. Эвелат успокоилась: клиент доволен и не обмолвился о подмене, а то, что он явился к ней с букетом по ларвезийскому обычаю, выставило ее в выгодном свете перед магами Ложи. Ясно, что цветы предназначались той девчонке, но парень, хвала богам, оказался понятливый и сделал вид, что все как надо.

Уловив эхо ее мыслей, Хантре окончательно убедился в том, что донимать ее расспросами незачем.

Маги пытались зазвать его в «Дом запретных плодов» на соседней улице, но он перекинулся и отправился кружить по городу. Он решил, что обязательно найдет вчерашнюю танцовщицу. Кто она, где ее искать – ни ощущений, ни подсказок, но рано или поздно он ее найдет.


Шныря в этот раз оставили дома: толку-то следить за Крысиным Вором, ежели тот про тебя знает?

В просторном и теплом подвале господинова дворца Шнырь жил припеваючи. У него теперь было несколько зеленых и красных курточек – и бархатных, и атласных, и суконных, и сливки ему каждый день, и прозвище не хуже, чем у других: Шнырь Барсук.

Кое-кто, правда, ворчал: мол, если б он не полез спасать Тейзурга, рабство бы закончилось, и мы бы опять стали свободной шайкой.

Ну и дураки, думал Шнырь, знаем мы ту свободу, когда всяк норовит сиротинушку обидеть. Что ни говори, а нынче живется слаще.

Господин сдержал слово – в награду за свое спасение принес ему жертву, после этого у Шныря прибавилось сил, и теперь он мог пользоваться кое-каким нехитрым волшебством, которое раньше никак ему не давалось. Он быстро нашел применение своим новым способностям: вовсю пакостил людям, в особенности графу Ваглеруму и другим врагам господина – когда тот вернется, небось еще и за это его похвалит и вознаградит! Главное, не повстречать какого-нибудь злыдня-экзорциста, а то как влепят тебе заклятьем, враз все растеряешь.

Слушать рассказы Шныря о Крысином Воре никто больше не хотел, на него ругались и огрызались, говорили, что на сто двадцать четвертый раз надоело. Но он и тут нашел выход – начал плести байки о чем попало, и они сидели, развесив уши, интересно им было. Но он ведь плел не просто так, а с намеками: в каждой его истории у злодея, который появлялся откуда ни возьмись и у кого-нибудь отнимал что-то хорошее, имя начиналось на букву Х, а волосы были рыжие или, для разнообразия, другого цвета, но все равно с рыжиной.


В Фанде, на границе Флиды и Ларвезийской Суринани, поезд остановился для чистки. Бригада магов и амулетчиков облазит весь состав, проверит каждую пядь, чтобы не прилепилось никакое заклятье, не притаилась под днищем вагона или на крыше никакая дрянь из волшебного народца. Недавний приказ Шеро Крелдона во избежание, а то прецеденты были: после известного события железнодорожные обереги не удавалось заряжать в прежнем объеме.

Зомар вызвался помогать чистильщикам, Дирвен не снизошел. Хантре Кайдо тоже предложил свою помощь, но его попросили отдохнуть вместе с другими пассажирами. Вокзальное начальство не доверяло видящим: восемь из десяти – благодарствуем, нам нужна полная гарантия, так что мы уж лучше своими проверенными методами.

Фанда производила унылое впечатление: несколько добротных ларвезийских кварталов, обширное скопление бедняцких лачуг, а дальше простирались до горизонта хлопковые плантации да блестели на солнце каналы с водой цвета крепкого чая. Зато вокзал радовал устроенным во внутреннем дворике фонтаном: позеленелую вазу внушительных размеров украшали короны, лебеди и виноградные лозы.

Дворик опоясывала двухъярусная галерея с плетеными креслами и диванчиками, плеск воды глушил разговоры, создавая иллюзию уединения. Орвехт подсел к коллеге Хантре: давно хотелось расспросить его о некоторых особенностях магов-перевертышей, но рядом то и дело случался кто-нибудь из вербовщиков, в их компании рыжий помалкивал. Надо пользоваться моментом, пока никто не присоседился… Впрочем, не в этот раз. Едва Суно завел разговор, как раздался горестно-свирепый вопль Дирвена:

– А вот и еще одна сволочь пожаловала!

Пассажиры с двух поездов, находившихся на досмотре, начали переглядываться: если «еще одна» – значит, кого-то из них тоже записали в сволочи?..

Кайдо зло сузил глаза. Все идет к тому, что однажды они с первым амулетчиком сцепятся насмерть – и тогда помогайте боги тем, кому доведется их разнимать.

– Не обращали бы вы внимания на эту чушь, коллега Хантре, – произнес Орвехт увещевательным тоном. – Ни для кого не секрет, что парень с головой не дружит.

– Я с ним в драку не полезу, – процедил рыжий.

Выражение побледневшего лица заставляло в этом усомниться.

– Не стоит. Считайте, что это просьба Светлейшей Ложи. Мы глубоко огорчены поведением нашего первого амулетчика.

– Спасибо, мне это уже сотню раз говорили. Не беспокойтесь, по такому поводу я в драку не полезу.

Суно понял и молча кивнул. Ключевые слова – «по такому поводу»: ведь это была бы драка из-за Тейзурга. Подоплека ситуации бесит Хантре не меньше, чем оскорбительные выкрики Дирвена. Пожалуй, даже больше, поэтому можно надеяться, что он и впрямь сдержится – хотя бы для того, чтобы не давать поводов для ликования этим двум поганцам.

Коллега Эдмар приближался к ним по галерее. На нем была черная атласная рубашка и того же цвета кожаные штаны, заправленные в чешуйчатые сапоги из шкуры демона. Холеные пальцы унизаны кольцами с крупными алмазами и сапфирами, ограненными таким образом, что при необходимости эти украшения недурно заменят кастет.

Последнюю деталь Суно подметил еще в прошлые разы. Он одобрял коллег, которые уделяют внимание немагическим боевым техникам, да и сам этого дела не чурался. Хоть и считается, что для магов такая подготовка не обязательна, заклинания и чары не всегда пустишь в ход – в такой момент тебя и выручат приемы рукопашного боя. При условии, что ты ими владеешь.

Свободное кресло развернулось и подъехало к их столику, скребя ножками по шероховатой каменной плитке.

– Позволите присоединиться, коллеги? – с любезной улыбкой осведомился Тейзург, усевшись сбоку от Орвехта, напротив Хантре.

– Уже присоединился, – бросил рыжий.

– Рад вас видеть, коллега Эдмар, – отозвался маг Ложи.

– Взаимно счастлив, коллега Суно. Вам не досаждает неучтивость моего наемника?

Прежде чем Орвехт успел измыслить дипломатичный ответ, чтобы не поссориться ни с тем, ни с другим, Хантре сказал:

– Я больше не твой наемник. Ты меня нанимал, чтобы разгромить Ктарму, – работа выполнена, контракт закрыт.

– Ты ведь еще не получил расчета, – напомнил Тейзург.

Он не выглядел обескураженным, словно заранее знал, что ему скажут.

– Ну так выдай мне расчет.

– А вдруг ты передумаешь? Есть у меня одно предложение… Мы могли бы открыть на паях какое-нибудь выгодное дело. Я пока еще не решил, что интересней: учредить банк, который будет конкурировать с Королевским банком Ларвезы, или отопительное предприятие по образцу городского водопровода – для начала, пожалуй, в Аленде. У меня есть иномирские книги с описанием централизованной системы отопления, к тому же оно и в Сонхи кое-где используется – к примеру, в Нангере и в Бартоге. Нангер стоит на горячих источниках, а Бартога – удивительное царство паровых машин, для начала можно будет выписать инженеров оттуда.

«Твои прожекты не всем понравятся, – хмыкнул про себя Суно. – Думаешь, почему у нас так и нет общегородского отопления, хотя чем мы хуже Бартоги с ее механизмами и паром? Впрочем, дразнить и наступать на мозоли – твое любимое занятие. Мало того, что у нашего первого амулетчика твоими стараниями зашел ум за разум, теперь еще и тут осиное гнездо разворошишь. Иначе разве тебя захватила бы эта идея? Тебя ведь привлекает не благое начинание, а возможность всласть поиздеваться над конкурентами, которые держат дровяной, печной и каминный промыслы и не заинтересованы ничего менять».

– Хантре, это будет захватывающая игра, почему бы тебе не присоединиться? Мне понадобится доверенный охранник – с принципами, чтобы не перекупили.

Рыжий не ответил. Он прикрыл глаза и откинулся на спинку кресла – не понять, дышит или нет. Тейзург взял его расслабленную руку, нащупал пульс и скривился в ухмылке:

– Живой. И на том спасибо. Этак демонстративно уснуть, не дослушав, – чем не пощечина собеседнику? Обычно он перекидывается, чтобы изобразить показную незаинтересованность, но в этот раз решил соригинальничать. Радость моя, хватит притворяться!

Он не выпускал запястье Хантре, и Суно подумал, что если бы тот притворялся, уже вырвал бы руку. Должно быть, Эдмару пришло в голову то же самое, он встряхнул рыжего за плечо:

– Очнись!

Тот дернулся и распахнул глаза – темные озера с туманными остатками тающего кошмара. Выражение лица, как у бездомного оборванца, измученного, замерзшего, настороженного: кто знает, где кинут подачку, а где получишь пинка. Словно перед ними совсем другой человек – парень с городского дна, ошеломленно уставившийся на фонтан в зале ожидания фандского вокзала.

В следующее мгновение лицо Хантре разгладилось, взгляд сфокусировался.

– Это был сон… – произнес он хрипло. – Про будущее, одна из вероятностей. Не знаю, что ты там учредил, банк или отопительное предприятие, но вляпались мы так, что мало не покажется.


Он быстро понял, что нет никакого смысла искать ту танцовщицу в Мерханде. То ли она покинула город, то ли все еще здесь, но затерялась, «словно капля в море, или песчинка в пустыне, или хвоинка в лесном ковре из сосновых иголок» – фраза из одного старинного романа, прочитанного в дороге. Было в этой фразе что-то цепляющее… Танцовщица, принявшая облик Золотой Эвелат, буквально сливалась с внешней средой, и Хантре не воспринимал ее как остальных людей – то есть как отдельное существо, которое обладает индивидуальностью и живет само по себе. Как будто она была частичкой чего-то большего: лист из кроны столетнего дерева или песчинка великой пустыни Олосохар.

Вот именно.

Он вернулся на вокзал, сел в поезд и не мог оторваться от окна, пока проплывали мимо пестрые картинки Мерханды. Похоже, они стали ярче, и весь мир стал ярче – словно до сих пор смотрел на него сквозь запыленное стекло, а теперь стекло разбили, и в глаза ударило солнце.

Эта внезапная перемена его ошеломила: что случилось? Или, может, наоборот – что с ним раньше было не так? У него и сил как будто прибавилось. И все это каким-то образом было связано с танцем двойника Эвелат, хотя во время танца он чуть не умер. Думал, сердечный приступ. А потом Эвелат оказалась рядом, обвила его прохладными нежными руками… На мгновение ему показалось, что он тонет в песчаной зыбучке, и его накрыл страх, в следующий момент уступивший место сумасшедшей страсти, для него самого неожиданной. Теперь Хантре точно знал, что означает иномирское выражение «снесло башню». Ему снесло, когда он был с Эвелат.

На вокзале в Фанде он испытал почти физический восторг, увидев серо-зеленый от патины фонтан с белопенно-хрустальными водяными арками и переливчатой рябью в каменной чаше. Тут до него и дошло, в чем суть перемены: он стал воспринимать все окружающее полнее и интенсивнее – и в придачу теперь он получал от восприятия больше удовольствия, чем раньше. Разбили стекло. Убрали приглушающий фильтр, с которым он жил, не подозревая, что бывает иначе.

Устроившись в кресле в дальнем конце галереи, он пораженно смотрел на старый помпезный фонтан с потемневшими барельефами – как будто до сих пор ничего подобного не видел. К нему подсел Суно Орвехт, потом появился еще и Тейзург. Дирвен опять не смолчал, но сопровождающие пресекли скандал. Они свое дело знали, пусть и выглядели измотанными.

Хантре хотелось посидеть в одиночестве, не поддерживая никаких разговоров, но его никак не хотели оставить в покое. Плеск фонтана. И насмешливый голос Эдмара:

– Ливневая канализация Аленды – это нечто… Хотел бы я знать, почему Светлейшая Ложа так и не удосужилась навести здесь порядок? Впрочем, догадаться нетрудно: деньги на ремонт выделялись, и не однажды, но всякий раз разворовывались. Куцых остатков хватало на то, чтобы навести лоск на участках, которые ближе к поверхности, и продемонстрировать эту благодать достопочтенному руководству. А спустишься глубже – и попадешь сюда, в промозглое царство вечной капели и нежнейшей склизкой плесени, разбухших, как тюфяки, утопленников и уплывших под землю потерянных вещей, сводящего с ума журчания и затхлой кромешной тьмы, готовой принять тебя в свои влажные объятия, но не выпустить…

– Заткнулся бы ты, – процедил Хантре.

– А ты следил бы за своими манерами. То, что мы живем в канализации и питаемся объедками, не оправдывает вульгарной словесности.

– Тогда я свалю. Если не заткнешься.

– Увы, не могу тебя отпустить. Источник тепла и света есть только у тебя.

– Хочешь, ворюга, чтоб мы тут без тебя околели от холода, чтоб наши косточки так и мокли в темноте? – шмыгнув носом, возмущенно затараторил третий собеседник. – У, злыдень рыжий… Я тебе за это больше пожрать не дам, чего ночью сверху принесу, потому что ты злой, а господину дам, он добрый. Помните, какой знатный кусок пирога мне вчера попался? Надъеденный только с краешку и свежайший, и я ради господина донес его, даже почти не откусывал по дороге! А ты только отнимать горазд. Как ты тогда мою крыску заграбастал, вспоминать больно, аж слезы наворачиваются… И вот что я скажу, истинная беда нам придет, ежели морозище ударит. У нас уже был такой год, когда Северный Пес под конец зимы с чего-то разбушевался, и тогда стало холодно-холодно, даже в катакомбах водица застывала, иные крыски вмерзали в лед и смотрели на тебя оттуда мертвыми глазами, а шерсть у них торчала ледяными сосульками. Ежели похолодает, будет нам беда еще горше нынешней…

– Шнырь, пораскинь мозгами, – вздохнул Тейзург. – Не похолодает. Для этого нужно, чтобы Северный Пес прорвался в Аленду, а если это случится – мы спасены. Хантре, ты ведь не бросишь нас тут, несмотря на все наши разногласия?

Он промолчал.

– Не бросишь нас, рыжий, правда ведь? – жалобно прохныкал Шнырь, теребя его за штанину.

– Не брошу. Если заткнетесь.

Голова чесалась. Он надеялся, что это не вши. Без магии волосы опять начали вовсю виться и скоро запутались в колтун, он их коротко обрезал. Эдмар сказал, что в таком виде он выглядит «до того ностальгически, что это почти пугает, почти до мурашек» – мол, такая прическа у него была, когда они встретились в другом мире, до Сонхи. Возможно. Об этом он ничего не помнил. Сейчас оба ходили в сурийских тюрбанах – и маскировка, и уши не мерзнут, а лица были измазаны засохшей грязью: оборванцы с городского дна, разве кто-нибудь их узнает? Хотя чего там – еще как узнают!

– Надо выбираться из города. Пусть ты сейчас не видящий, неужели от твоей интуиции совсем ничего не осталось?

– Осталось, но не так много, чтобы я быстро нашел безопасный выход. Наверняка по всему периметру расставлены магические ловушки, и никаких гарантий, что мы сможем их обойти. Если б удалось разыскать Шеро Крелдона, у которого точно есть и схемы всех городских коммуникаций, и планы катакомб…

– Полагаю, его прячут верные агенты из гильдии нищих, и он никого к себе не подпустит. Даже нас. Хм, я бы сказал, нас – тем более… Так что вся надежда на тебя. Шнырь проведет нас через подземелья в знакомой ему части города, а дальше будем уповать на твою интуицию и на мою способность просчитывать действия противника. Демоны Хиалы, до чего хочется выпить бокал хорошего вина и принять ванну…

– И ради этого предлагаешь рискнуть?

– Ради чего же еще рисковать?

Плеск воды, которая текла то ли с улицы через решетку в мостовой, то ли из прохудившейся трубы, вначале раздражал его, но потом он привык: уж лучше это, чем могильная тишина подземелья.

Эдмар ни с того ни с сего встряхнул его за плечо:

– Очнись!

Хантре открыл глаза. Окутанный сверкающими водяными вуалями фонтан посреди вымощенного красной плиткой двора. Южное небо. Плетеные кресла в тени галереи. Легко и ярко одетые пассажиры. Рядом Орвехт в форменной мантии мага Ложи и Тейзург, ничуть не похожий на оборванца. И никакого Шныря.


Суно понимал, что коллега Эдмар попытается или спровадить его, или утащить отсюда Хантре, но отступать без боя не собирался. Как полномочный дознаватель Светлейшей Ложи, он обязан добыть информацию: если видящему восемь из десяти приснилось будущее – это, коллеги, крайне серьезная тема.

Сновидец сидел бледный, как будто не мог поверить, что он уже проснулся и находится здесь, а не там.

Тейзург извлек из своей магической кладовки бутылку вина и бокал, налил, протянул ему:

– Выпей. А потом наедине расскажешь мне, что там было.

Хантре помотал головой:

– Расскажу сейчас. Коллеги Орвехта оно тоже касается. Там было про Шеро Крелдона, мы с тобой прятались в катакомбах под Алендой и говорили о том, что ему помогли скрыться верные люди из гильдии нищих. Это был государственный переворот. Вернее, будет – если не удастся предотвратить.

Когда он пересказал свой сон, Тейзург уточнил:

– Стало быть, корень зла все-таки не в моих невинных забавах, а в политических играх магов Ложи?

– Похоже, что все это случилось из-за тебя. Ты наступил кому-то на хвост, да еще поиздевался над противником, и это была отдача.

«Ну, разумеется, коллега Эдмар, как обычно, – вздохнул про себя Суно. – И какие демоны вернули тебя в Сонхи на нашу голову…»

– Ты мне льстишь, мой драгоценный. – Тейзург добыл еще два бокала, налил вина себе и Орвехту. – При чем здесь тогда коллега Шеро с его оппонентами?

– Заговорщиков несколько. Кто-то хочет свести счеты с тобой, а для кого-то цель – избавиться от Крелдона.

– Имена, коллега Хантре, – подсказал маг Ложи. – Или хотя бы приметы.

– Не могу определить, – с досадой произнес рыжий после паузы. – Туман. Что-то их от меня скрывает. Возможно, для этого использована какая-то специальная магия. Вообще-то один момент показался мне неправдоподобным: разве может быть, чтобы Дохрау зимой или даже весной не мог прорваться в Аленду?

– В самом деле, никогда о таком не слышал, – согласился Орвехт.

– Зато я слышал, – кисло усмехнулся Тейзург. – «Тихая Магнолия». Вот номер, если она уцелела и кто-то ее нашел.

– Окажите любезность, коллега Эдмар, просветите.

– Извольте, коллега Суно, для вас не жалко. «Тихая Магнолия» – артефакт, изготовленный миллион лет назад магами города Пагачо, который, по-видимому, находился на территории современной Аленды. Дохрау тогда самым натуральным образом сошел с ума, поскольку тосковал по Стражу Мира, вы эту историю уже знаете. Чтобы защитить свои дома от спятившего Пса Зимней Бури, пагачийские искусники создали амулет, который не пускал его в город. Это изваянная из белого мрамора магнолия величиной с театральную люстру. Внутри выдолблена полость, туда были помещены некие ингредиенты. В свое время артефакт зарыли в подземельях Пагачо, так что сейчас он должен находиться на изрядной глубине. Полагаю, когда Северный Пес излечился от своего душевного недуга, «Тихую Магнолию» усыпили. По всей вероятности, сейчас она так и лежит в своем тайнике… Если до нее не успели добраться наши недоброжелатели.

– Значит, надо, чтоб не успели. – Суно уже сформировал и отправил Шеро первую мыслевесть. – Дело за тем, чтобы их опередить – и в этом, и в остальном.

Про себя он подумал: «Тебя, поганца, мы тоже постараемся опередить. Ты бросишь на поиски своих гнупи, зато у нас есть Дирвен, который любой амулет хоть на земле, хоть под землей найдет».


Великая пустыня осталась позади, и на станции в Рюде Хеледика вышла на перрон, одетая, как барышня просвещенного мира. Человек несведущий не признал бы в ней сейчас олосохарскую ведьму.

Склоны предгорий пестрели разноцветными черепичными крышами, а вокруг раскинулись виноградники и розарии, которыми славится Рюда. Хеледика дошла до края платформы. Подумалось, что это было самое лучшее в ее жизни путешествие, и Мерханда навсегда останется для нее самым чудесным на свете городом.

Она знала, кто к ней приближается, но не оглянулась: незачем. Если забыть о чудесах, они едва знакомы.

– Я вначале решил, что вы раньше сошли с поезда, – голос Хантре звучал приветливо и в то же время с легким напряжением. – Вы до сих пор не выходили на стоянках, и я вас не видел.

– Доброго дня вам, господин Кайдо, – вежливо поздоровалась девушка. – Не было настроения гулять, поэтому я не выходила.

– Я вообще никак вас не видел, вот что странно.

– Ничего удивительного, господин Кайдо, я ведь песчаная ведьма, – она разговаривала с ним, как благовоспитанная девица с малознакомым кавалером. – На территории Олосохара мы становимся неразличимы, словно мы всего лишь песок великой пустыни. В каком-то смысле так и есть. Прошу прощения, но это общеизвестный факт.

– Я в Сохни недавно и не знаю многих общеизвестных фактов. Так и понял, что здесь причина в этом роде, из-за этого я не чувствовал вашего присутствия.

Возникла пауза. Сейчас можно извиниться и уйти, но ей хотелось побыть около него, хотя бы просто постоять рядом, ощущая, что их разделяет всего пара шагов.

– Я читал, что ваше племя обладает необычными способностями, и в какой-то степени вы все – видящие.

– Не все, господин Кайдо. Моя бабушка видящая, а я нет.

– Считается, например, что женщина из вашего племени под любой личиной узнает человека, с которым у нее хоть раз были близкие отношения, – это правда или суеверие?

– Обладать такой способностью – еще не значит быть видящей. Это наше врожденное свойство, но в то же время, как известно, маги-видящие этого не могут.

– Еще одна вещь, которой я раньше не знал. Кстати, кое-кто из магов может, я тоже обладаю такой способностью.

– Вы здесь всего несколько месяцев, со временем все узнаете…

Хеледика осеклась. До нее с некоторой задержкой дошло, что Хантре ей только что сказал. И что это значит.


Всякий знает, что тугурумы обитают в горных недрах и выползают наружу разве что по ночам. Если тугурум не успеет спрятаться до того, как взойдет солнце, люди наутро обнаружат невесть откуда взявшийся скальный гребень на том месте, где раньше ничего не было. Некоторые думают, что эти существа произошли от троллей, которые давным-давно жили в Сонхи, а потом ушли. Другие считают, что это порождения гор. Тугурумы не охотятся на смертных, но могут по случайности раздавить человека или что-нибудь разрушить. Они выходят на поверхность вдали от людского жилья и обычно никому не мешают.

Зато люди не прочь на них поохотиться: если на тугурума упадут лучи солнца, он враз окаменеет – и тогда берись за кирку! Внутри найдешь золотые жилы и самородки, да еще кое-какие особые минералы, которые ценятся дороже золота, поскольку нужны для изготовления боевых артефактов.

Трое амулетчиков Светлейшей Ложи которую ночь подряд выслеживали тугурума, похожего на громадную каменную колбасу. В этот раз он объявился вблизи скалы, где был пробит железнодорожный туннель. Звездное небо, окутанные тьмой горы, блеск рельсов в тусклом свете волшебных фонариков.

– Светает, – шепнул один из охотников.

Они убаюкивали добычу с помощью своих амулетов, словно трио слаженно играющих музыкантов. Казалось, в этот раз им повезет, но помеха пришла, откуда не ждали – с неба.

Никто не понял, что это было: что-то большое и темное спикировало прямо на них, со свистом рассекая воздух. Тварь издала леденящий вой, от которого, казалось, даже скалы содрогнулись. Тугурум с удивительной для такого существа прытью рванул наутек – но не в ущелье с потайными пещерами, а в туннель, до которого было куда ближе.

Все произошло так внезапно и быстро, что амулетчики не успели дать отпор. Когда они изготовились к бою, окаянная тварь уже умчалась прочь. Никто из них не смог бы рассказать, как она выглядела – клякса мрака, и никаких подробностей. Другой вопрос, что ей понадобилось: спугнуть тугурума и сорвать им охоту? Похоже на то…

Они вошли в туннель и по боковой галерее, огражденной металлическими перилами, направились к его восточному концу. Впереди сплошная чернота, хотя, по расчетам, как раз сейчас должно было показаться из-за гор солнце. Вскоре стало ясно, что выход перекрыт, его заслоняла какая-то темная масса.

– Обвал? – предположил один из амулетчиков. – Эта летучая гадина вызвала камнепад?

– Не обвал, а тугурум! – догадался второй. – На выходе он словил первые лучи.

– Прямо на рельсах окаменел, крухутакова задница! – с чувством выругался третий. – Нам за это премия будет или как?

– Надо послать мыслевесть, чтобы поезда задержали. Гляньте, как он перила помял…

По пешеходной галерее выбрались на ту сторону. Над вершинами горного массива занимался рассвет, по склонам растеклись молочные языки тумана. Тугурум выглядел словно обыкновенная каменная глыба, торчащая из-под арки туннеля.


Гостиница «Пьяный перевал» в давние времена была горным замком, оборонявшим одноименный перевал от врагов. Когда граница Ларвезы отодвинулась на юг, он долго стоял в запустении, а потом его прибрал к рукам предприимчивый житель соседней деревни, выкупивший развалину у Ложи по дешевке благодаря содействию родственника-мага. С тех пор как проложили железную дорогу, через перевал мало кто ходил, и постояльцев было негусто. Хозяин держал магазин и виноградник, это и обеспечивало ему доход, а гостиница была предметом его гордости: не всякий сельский лавочник владеет собственным замком!

Нынче на его улице «перевернулась телега с яблоками»: небывалый наплыв клиентов. Из-за окаменевшего в туннеле тугурума движение на железной дороге остановилось. Пассажиры потянулись в обе стороны через Пьяный перевал – чтобы сесть на поезда, которые доезжали до ближайших к перекрытому туннелю станций и отправлялись обратно.

В огромном камине обеденного зала пылал огонь, на стене грубой кладки висел на почетном месте старинный боевой топор.

– Гляньте, какая знатная штукенция! – восхитился Ривсойм. – Ему, наверное, больше тысячи лет.

– Тысячи две-три, – жизнерадостно отозвался Грено Дурной Глаз, только что пропустивший вторую кружку пива. – А помнишь, кто-то из театральных столпов изрек, что в хорошей пьесе, ежели в первом акте на стенке висит топор, под занавес обязательно кого-нибудь зару…

Орвехт развернулся так стремительно, что парень сразу осекся, спохватился и промямлил:

– Нет-нет, не обязательно… Особенно если… если его на ближайшее время спрячут, и никто не найдет…

– Бестолочь, – хмуро подытожил Суно. – Чему я тебя всю дорогу учил? Что ж, будем надеяться, что тебе удалось завернуть этот посыл.

И пошел разыскивать хозяина, который проявил понятливость, снял злополучный топор и куда-то унес, заверив почтенного мага, что раньше чем через месяц, не вернет его на прежнее место.

Им предстояло переночевать в «Пьяном перевале», а наутро добраться до станции. Кое-кто не захотел ждать, но Суно решил задержаться до завтра. Из окон открывались такие виды, что дух захватывало: величественные горные склоны всех оттенков коричневого и пепельного под облачным пологом, темные пятна перелесков, далекие заснеженные вершины. Созерцать эту картину можно часами, не надоест. И закрадывалась в душу печаль, не имеющая ничего общего с обычной хандрой равнинного жителя: в ней присутствовало ощущение границы между двумя бесконечностями – землей и небом, жизнью и смертью. Пожалуй, даже не печаль это была, а схожее с ней другое чувство: ностальгия по манящим необъятным просторам, которые вот они, рядом, но тебе туда пока еще путь заказан.

То-то и коллега Хантре выглядел так, словно что-то его поразило, и он все не может опомниться. Суно поинтересовался, не улавливает ли он какую-нибудь угрозу.

– Опасности нет, – с сомнением в голосе произнес видящий.

– Вы уверены, что нет? – внимательно глядя на него, хмыкнул маг Ложи.

– Есть, но не для всех, – уточнил рыжий.

– Для кого она есть?

– Вроде бы для меня. Но я не знаю, опасность ли это. Может, просто горы сбивают с толку, у меня от них голова идет кругом.

– Вам что-то мешает увидеть?

– Возможно.

– Что вам мешает?

Орвехт задал вопрос, использовав особые вибрации голоса и в дополнение слабый магический импульс: прием из дознавательского арсенала.

– Коллега Суно, спасибо за попытку помочь, только из этого ничего не выйдет, – после короткой паузы ответил Хантре.

«Вот как, ты отследил, что я сделал, – подивился про себя Орвехт. – Хотя в то же время моя уловка не сработала. Обычно бывает наоборот».

Подошел улыбающийся Тейзург – он объявился после инцидента в туннеле и вместе с ними отправился в путешествие по заброшенной горной дороге. Сказал, что решил присоединиться ради безопасности пассажиров. Коллеги сердечно благодарили его, отчасти из дипломатических соображений, отчасти искренне: кто загнал тугурума на рельсы, неизвестно, но присутствие столь могущественного мага вполне может отпугнуть злоумышленников. Суно был настороже, поскольку давно усвоил: ежели коллега Эдмар начинает радеть о чужом благе и демонстрирует достойное похвалы благородство – жди от него какой-нибудь пакости.

– Коллеги, что это за местная народность обу? Говорят о каких-то женских деревнях, весьма интригует… Интересно, они там гостей принимают?

– Обу – коренные жители этих гор, – пояснил Суно. – У них мужчины и женщины живут раздельно и встречаются только по праздникам, согласно обычаю. Этих праздников у обу довольно много, по пять-шесть за месяц. В женскую деревню вас категорически не пустят, для них это немыслимое нарушение традиций.

– Тогда стоит предупредить Хеледику, она собралась к дамам обу в гости. Хеледика!

Пробиравшаяся через зал песчаная ведьма в шароварах для верховой езды и дорожном жакете повернулась к ним.

– Так это другое дело, женщине туда можно, – вполголоса возразил Орвехт.

– Эдмар, а ты юбку надень, тогда и тебя пустят, – буркнул Дирвен, который со своими сопровождающими направлялся мимо них к буфетной стойке. – Тебе же не привыкать!

– Из тебя тоже получилась… пардон за оговорку, я хотел сказать – получилась бы премиленькая влюбленная девочка.

Охрана мгновенно отрезала своего подопечного от недруга и двинулась к выходу монолитной группой, увлекая с собой первого амулетчика.

– Слаженно работают, – заметил Тейзург с ухмылкой, которая противоречила его нарочито восхищенному тону.

– И за каким демоном тебе это надо, – неодобрительно бросил Хантре.

– Ты не поймешь. Увы, ты для этого чересчур идеальное существо, и все попытки тебя исправить тщетны. Хеледика, отправляться на ночь глядя с визитом в незнакомую деревню – это авантюра, изысканная прихоть или ответственное задание коллеги Крелдона?

– Ни то, ни другое, господин Эдмар, я хочу побольше узнать о танцах женщин обу. Надеюсь, что они согласятся поговорить со мной, а если нет, я хотя бы посмотрю, как они живут. Прошу прощения, мне надо поторопиться, чтобы успеть до темноты. Вернусь утром.

– Ты уверена, что тебе стоит ехать туда в одиночку? – спросил Орвехт.

– Я наняла проводника из местных.

– Без охраны, после этого происшествия с тугурумом? Думаю, лучше бы тебе никуда не ездить.

– Я все равно поеду, господин Суно, – вежливо, но упрямо возразила девушка. – Здесь много кремнезема, и у меня с собой песок – хватит силы на защиту.

Орвехт подумал, что с некоторых пор что-то в ней изменилось, она стала проявлять больше твердости и самостоятельности. Влияние Данры, песчаная ведьма повзрослела? Он собрался было продолжить уговоры, но его опередил видящий:

– Коллега Суно, ей ничего не угрожает ни в пути, ни в этой деревне.

– Спасибо, господин Кайдо. Господин Суно, не беспокойтесь, со мной ничего не случится.

Улыбнувшись им на прощание, она устремилась к выходу. Длинный хвост светлых волос покачивался у нее за спиной, словно маятник.

«Однако…» – изумленно хмыкнул про себя Суно, сохраняя в то же время невозмутимое выражение на лице. От него не укрылся мимолетный, не дольше секунды, обмен взглядами между Хантре и песчаной ведьмой: те посмотрели друг на друга с такой теплотой, словно они близкие друзья или любовники.

Тейзург в это время отвлекся на разговор с коллегой Дигальдом. И хорошо, что отвлекся.

– Занятные здесь обычаи, – рассказывал Дигальд. – По праздникам женщины устраивают состязания, и которая всех перетанцует – выбирает себе кавалера, за ней вторая, потом третья, и так далее. У обу много обрядовых танцев. Соглашаются они танцевать и для путешественников, за плату или за подарки, но лишь в такое время, когда это дозволено обычаем.

– О, значит, мы можем пригласить сюда танцовщиц обу? Восхитительно, за чем же дело стало…

– На исходе зимы они не танцуют. По их поверьям, в эту пору от танцев сходят в горах лавины. Это пустое суеверие, но обу соблюдают запрет до весеннего равноденствия – тогда у них будет большой праздник с плясками до упаду.

– Неужели ни одна не согласится показать нам свое искусство?

– Здешние горцы так держатся за свои обычаи, словно от этого зависит их жизнь и смерть. Приезжайте сюда на равноденствие, в это время они рады гостям, и возможно, какая-нибудь дама обу захочет разделить с вами ложе.

Маги засмеялись.

– Хантре, а ты хотел бы посмотреть на их танцы? – спросил Тейзург.

– Посмотрел бы, – рассеянно отозвался рыжий.

Он о чем-то задумался и мыслями был не здесь.

– Дело за тем, чтобы найти нарушительницу обычаев, которую заинтересует щедрый гонорар. Нарушители бывают всегда и везде, только они умеют прятать концы. Хантре, как считаешь, мне повезет?

– Сомневаюсь.

– Стало быть, два шанса из десяти… Побьемся об заклад, что у меня получится?

– Ты мне сначала расчет выплати, а потом предлагай биться об заклад.

– Позже. После того как ты хорошенько подумаешь, стоит ли брать расчет, и сделаешь правильный выбор. А сейчас я, пожалуй, потолкую с местными… – Коллега Эдмар на прощание одарил собеседников многозначительной ухмылкой.

– Нет уж, с обу у него ничего не выйдет, дадут от ворот поворот, – заметил ему вслед со сдержанным злорадством один из магов Ложи.

– Коллега Кайдо, он вам за сколько месяцев задолжал? – вполголоса поинтересовался другой сочувственным тоном.

– Не важно, – с досадой бросил Хантре и направился к выходу.

– Наемника издалека видно, – проворчал коллега Рогвехт.

Он не одобрял тех, кто служит по найму: их корыстная братия не знает, что такое долг и честь, а степень их верности измеряется величиной жалованья. Эта принципиальная позиция не мешала Рогвехту при случае расхищать казенные деньги, на чем его несколько раз ловили. Несмотря на собственные грешки, наемников любого сорта он презирал за жадность и отсутствие душевного благородства.

– Кайдо все-таки из приличных, – возразил Дигальд. – Неплохо бы наконец взять его в оборот.

– Бросьте, такая же наемная оторва, как все они. Тейзург играет с огнем, это исчадие Хиалы любит играть с огнем. Если наемникам не платить, дело кончается резней и погромом, идет ли речь о простой солдатне или о магах. Вот попомните мое слово, этот рыжий еще отметелит Тейзурга, ежели тот и дальше будет ему жалованье задерживать! Я всегда был против того, чтобы Ложа привлекала наемников. Хвала богам, Ложе и своих верных людей хватает, а иные бегут из других государств, чтобы вступить в наши ряды…

– Это вы про Дирвена? Кхм…

– Дирвену всего лишь не хватает мозгов, а наемникам не хватает верности! Кстати, где он?..

Сопровождающие хватились первого амулетчика, и вовремя – оказалось, тот собирается уезжать: нечего торчать в этой дурацкой гостинице, когда можно успеть на ночной поезд, тем более что в Аленде его ждет важное задание.

Функционеры Ложи приняли эти доводы, про себя кляня поганца, и вместе с ним отправились на станцию. Суно с учениками остался в «Пьяном перевале». Маг-лекарь Кламонг с помощницей и Зомаром тоже остались, им незачем было спешить, а коллега Рогвехт задержался по причине расстройства желудка: его невзначай сглазил Грено, за что уже получил выволочку от Орвехта.

Суно вышел на восточный балкон, с которого открывался великолепный вид на скальные хребты: как будто множество гигантских ящеров с гребенчатыми спинами сбилось в живописную кучу и окаменело. Вдали виднелся ажурный железнодорожный мост над ущельем, поблескивал стеклянными нитями водопад, на снежных вершинах громоздились кучевые облака.

– Суно Орвехт! – окликнул его надтреснутый женский голос. – Я знала, что ты сюда приедешь!

Он обернулся. За одиноким столиком возле арки сидела пожилая дама с набеленным морщинистым лицом, в роскошном, но вышедшем из моды туалете, блекло-голубом с пеной пышных кружев. Ее распущенные седые волосы были растрепаны и всклокочены, на макушке короной торчал резной гребень слоновой кости. На столике перед ней стояла чашка с остывшим чаем.

В первый момент Орвехт ее не узнал, а потом понял, что перед ним госпожа Верлодия, в которую он мальчишкой был безнадежно влюблен. Многие были в нее влюблены. Верлодия – воздушная ведьма, этим все сказано. Ведьмы этой разновидности черпают силу из воздуха, но в голове у них вечно гуляет ветер, мысли путаются, и рано или поздно они сходят с ума. Верлодия была еще и видящая, однако с тех пор, как она помешалась, вперемежку с толковыми предсказаниями несла такую ахинею, что лучше было вовсе ее не слушать.

Сумасшедшие воздушные ведьмы редко бывают буйными, а убить ту, чья защита – воздух, чрезвычайно трудно, поэтому Ложа просто оставляет их в покое. Их немного, и обычно они никому не мешают.

Суно смотрел на бывшую красавицу с грустным щемящим чувством. В ту пору, когда он волочился за ней вместе с дюжиной других поклонников, ей было за тридцать, но выглядела она шестнадцатилетней девчонкой, его ровесницей.

– А помнишь, какие ты мне дарил букеты? – осклабилась старуха. – А я так и не подарила тебе свою благосклонность… Веришь ли, потом я об этом жалела. Но ты не огорчайся, у нас еще все впереди, иногда счастье приходит, когда его не ждешь. Чую наше счастье, оно близко!

С этих речей спятившей ведьмы у Орвехта стало тяжело на душе, он поскорее откланялся и вернулся в обеденный зал.

Ривсойм и Дурной Глаз мирно пили пиво.

– Господин маг, не желаете ли чего покушать? – спросил черноусый хозяин в засаленном фартуке.

– Пожалуй, ваше знаменитое мясное рагу, и принесите мне красного вина.

– Господин маг, а топор-то я спрятал! – добавил хозяин заговорщическим тоном. – Уж не беспокойтесь, так схоронил, что никто не найдет, еще и скрывающий амулет для надежности в тайничок положил – не ерундовину какую-нибудь, а самый настоящий «Мимогляд». Так что ваше веление исполнено, никто не доберется!

– Если «Мимогляд», найдет разве что видящий… – с одобрением заметил виновник беспокойства, язык у него заплетался.

– Грено!.. – одновременно рявкнули Орвехт и Ривсойм.

– А… Я же ничего… – Дурной Глаз на мгновение протрезвел и пристыженно заморгал.

– Грено, в гостинице сейчас находится двое видящих, – жестко произнес Суно. – Если кто-нибудь из них дорвется до топора, ты несешь ответственность за последствия. Учти, одна из видящих – невменяемая воздушная ведьма, теоретически с нее станется что-нибудь натворить, если твой сглаз сработает.

– Так это самое… Все обойдется… – пробормотал Грено.

– Да что ж ты такая бестолочь! Заворачивать надо вовремя – сразу же, иначе эффект существенно падает. Я тебе это объяснял?

– Объясняли…

– Больше не пей.

– У него не всегда сглаз срабатывает, – нерешительно заступился за товарища Ривсойм.

– Посмотрим, – сухо бросил Орвехт.

Надо признать, задание Шеро он провалил. Наполовину. Приучить Грено Гричелдона к полному самоконтролю так и не удалось: пока парень трезвый, все превосходно, однако две-три кружки пива превращают его в злостного вредителя. Тем хуже для Грено. Вероятно, Ложе придется связать его заклятьем на трезвость, которое используется редко из-за целого букета побочных эффектов. Что ж, зато Ривсойму Суно в течение всего путешествия являл пример добродетельного семьянина, игнорирующего любые дорожные соблазны, хотя бы тут не подвел.

В другом углу зала, возле камина, он увидел знакомую загорелую физиономию – известный путешественник и зверолов Таркелдон возвращался из Суринани в Ларвезу. Поприветствовал его, подсел за столик. Таркелдон рассказал, что наловил тех редких ящериц, которых заказывал ему королевский двор, а потом посетовал, что соседка по вагону, некая знатная дама из Аленды, у которой муж служит в колониях, донимает его просьбами изловить пятнистого горного котика. Мол-де этот котик будет сидеть около нее на бархатной подушечке с бантиком на шее, и она будет брать его с собой на променад в экипаже.

– Дивлюсь тому, что у взрослых господ порой не больше разумения, чем у малого ребенка, – угрюмо цедил охотник. – Котика ей подавай, ага… Это же дикий зверь! Я не раз объяснял этим господам, что нельзя держать дикого зверя за комнатную собачонку, он же рано или поздно проявит свой дикий норов и в лоскутья тебя порвет, хорошо если жив останешься. Нет же – подавайте ей котика! Смотрите, вон она, за тем столом… Готова хорошо заплатить. Боги, даруйте людям не только денег, но еще и побольше разума!

Это была одна из его излюбленных наболевших тем. Суно вначале поддакивал, потом свел разговор на охоту в сурийских землях – про это слушать интересней.


Дирвен трясся в седле, ругая последними словами все на свете: и тупую лошадь, и дурацкую кривую тропинку, и своих придурков-спутников, и Самую Главную Сволочь, и рыжую сволочь, и сволочей из руководства Ложи, которые недостаточно его ценят, и мерзавку Щуку, и изменницу Хеледику, и весь подлый женский пол, вместе взятый, и ту чокнутую старую ведьму, которая прицепилась к нему напоследок в «Пьяном перевале».

– Не спеши, мальчик, не то счастье свое упустишь! Скоро, уже скоро в эту гостиницу придет великое счастье… – Облизнув дряблые сухие губы, она мечтательно закатила глаза и развела руками. – Это будет во-о-от такенное счастье, на всех хватит! Уж я-то своего не упущу… Кто знает, может, и твоя заветная мечта нынче сбудется?

Дирвен не уважал старых теток.

– Уйди с дороги, карга полоумная, – буркнул он, обогнув малахольную старушенцию.

– Ну, тогда езжай, езжай! – захихикала она вслед. – После локти грызть будешь, что тебя здесь не было, когда заветное счастье привалило!

На всякий случай он активировал защитные амулеты, чтоб от этой безумной ведьмы ничего в спину не прилетело, но та даже не пыталась колдовать. А настроение все равно испортилось.

– Имел я эту гостиницу! – огрызнулся он, когда на повороте за стремя зацепилась ветка кустарника.

Скорей бы оказаться в Аленде: там верная ему компания, и мама с ее вкусным печеньем, и Щука, хоть она и мерзавка… Но вот приедет он туда – и что дальше? Опять начнется то же самое! Вот если бы на свете была справедливость, если бы у него была возможность каждому придурку влепить по заслугам, и сначала поиметь, а потом раздавить Самую Главную Сволочь, и заставить их всех наконец-то понять, чего стоит первый амулетчик Светлейшей Ложи Дирвен Кориц… Но толку-то грезить о справедливости, если ее не существует.


В горах корабли не тонут. В горах они вообще не плавают. Преследующая его картинка не имела ничего общего с этой местностью, но что-то же вызвало ее из глубин давней памяти, которая осталась за снегами и провалами, по ту сторону захлопнувшейся двери. С картинкой было связано ощущение тревоги, опасности и сожаления из-за напрасно сказанных слов.

Как будто он находится в трюме громадного корабля, полутемном и грязном, похожем на немыслимый лабиринт могильных склепов с прогнившими перегородками и неровным полом – разве бывают такие корабли? Там полно народу, и все обречены: эта махина медленно тонет, еще немного, и внутрь хлынет темная ледяная вода… Если только их не спасут.

Наверное, все-таки спасли, раз он живой?

Но главное не картинка, а слова: он там сказал что-то лишнее. Никак не удавалось вспомнить, о чем шла речь и почему это было неправильно.

Горную страну постепенно окутывали туманные сумерки.

– Хантре, вот ты где!

Тейзург стоял возле низкой кирпичной арки, которая вела с крепостной стены в галерею, и рядом с ним, словно грациозная тень, – женщина в одежде горянки, ее голова была замотана поверх платка черным кружевным шарфом.

– Не люблю быть неоригинальным, но никуда не денешься – придется. Ложа подарила тебе вечер с прекрасной сурийской танцовщицей, а мой подарок – танец этой очаровательной девушки. Я же говорил, что нарушители, не обремененные предрассудками, найдутся всегда и везде, даже в деревне обу. Я не постоял за ценой, и мы поладили. Наша гостья заинтересована сохранить инкогнито, поэтому не покажет тебе своего лица.

– Ты ее не зачаровал?

– Боги и демоны, Хантре, ну, сколько можно подозревать меня во всяких сомнительных уловках? Нет, не зачаровал. Я ей заплатил. Чары, которые ты чувствуешь, – всего лишь маскирующие, чтобы никто из местных ее не узнал. И предваряю твой следующий вопрос: нет, я не сбил ее с пути, она и раньше показывала свое искусство путешественникам.

– Я согласная, – хрипловато произнесла женщина.

Ее глаза блестели за кружевами, словно драгоценные камни.

– Идем ко мне в номер, не будем компрометировать нашу гостью.

Комнату он занял из самых лучших, с коврами и большой кроватью. В растопленном камине трещали поленья.

– Можешь бросить в огонь свой браслет, – подмигнул Эдмар. – Сделаю вид, что я ничего не заметил.

Он извлек из волшебной кладовки и поставил на стол бартогскую музыкальную шкатулку с инкрустированными узорами, составленными из миниатюрных бронзовых шестеренок.

– Мы не найдем здесь флейтиста или скрипача, поэтому нашей гостье придется танцевать под аккомпанемент механического инструмента. Звук у него безупречный. В последнее время я стал поклонником бартогских мастеров, они создают изумительной красоты вещи. Прошу, садись. – Он придвинул Хантре кресло и вручил кружку с горячим фьянгро, благоухающую пряностями.

Шкатулка издала мелодичную трель, и гостья скользнула на середину комнаты. Хантре замер: от ее плавных русалочьих движений по хребту прокатилась волна дрожи.

– Начинай, моя радость! – Шальные глаза Тейзурга сияли, как золотая лава, и казалось, он прикладывает усилия, чтобы не выпустить на лицо раньше времени торжествующую ухмылку. – Станцуй для нас свой самый лучший танец!


Коллегу Рогвехта раздражали не только наемники, для которых по определению нет ничего святого. Еще больше он не любил неряшливых служанок с деревенских постоялых дворов – грязных, неотесанных, благоухающих потом и луком. Вот и в «Пьяном перевале» такая сыскалась, принесла ему в номер воду для умывальника.

Он едва не скрипел зубами, а гнусная деваха не уходила: ждала чаевых. Боги милостивые, неужели кто-нибудь дает таким, как она, чаевые?

Решив, что постояльцу надобно угодить, чтобы он вознаградил за усердие, это страшилище принялось немытыми руками взбивать подушку. Рогвехт, страдальчески барабанивший пальцами по краю стола, скривился от омерзения. Изгаженную наволочку придется сдернуть и выкинуть, это же просто невыносимо!

Прочистив горло, он произнес с подобающим магу Светлейшей Ложи достоинством:

– Довольно, убирайся вон! Ты…

Служанка повернулась – потная, некрасивая, в затрапезном платье, но до чего желанная… Охваченный страстью Рогвехт с глухим рычанием шагнул к ней, на ходу срывая с себя мантию, и женщина, издав протяжный чувственный стон, неуклюже подалась ему навстречу.


От очага пахло крепким горьковатым дымом, а из окошка тянуло речным запахом – студеным, с отголосками стремительного движения и поднебесных ледников, совсем не похожим на запахи равнинных рек. Деревня женщин обу оказалась таинственным местом: на переднем плане – невзрачная примитивная обстановка, а за ней, словно волшебный туман, здешние поверья, танцы, сказки… Песчаная ведьма вглядывалась в этот туман, стараясь побольше заметить и рассмотреть.

В деревне ее приняли хорошо. Она привезла с собой подарки – чай, шоколад, орехи, пряности, накупила всего у хозяина гостиницы. Господин Шеро, которому доложили насчет ее загадочных действий в Мерханде, прислал мыслевесть: когда она вернется в Аленду, у них «будет разговор на эту тему», а пока она может получить некоторую сумму у коллеги Орвехта через его магическую кладовку. Мысль о предстоящем объяснении с начальством тревожила Хеледику, но думалось, что ничего страшного, раз уж Крелдон распорядился выдать ей денег на карманные расходы.

Показывать ей свои танцы обу не стали – «в эту пору нельзя», но устроили в честь гостьи праздничный ужин. Ее проводник заночевал в мужской деревне, которая находилась неподалеку, выше по склону.

Женщины обу носили клетчатые платья до колен, пояса с тремя-четырьмя матерчатыми сумочками на пуговицах, платки и длинные штаны с обережной вышивкой. У них были каштановые косы и смугловатая кожа. По-ларвезийски они говорили с гортанным акцентом, смеялись быстро и коротко. Слушая за ужином их рассказы и пересуды, Хеледика впитывала звуки, запахи и другие впечатления, как песок впитывает воду, и постепенно у нее складывалось представление о танцах обу: словно карандашный рисунок на темной бумаге, когда еле различимые линии не столько видишь, сколько угадываешь.


«Где я?.. Кто все эти люди?.. Почему они в таком виде?.. И я тоже… Боги, срам-то какой… Нет, не жевал я вчера никаких китонских грибочков!»

Согласитесь, коллеги, это не те мысли, с которых стоит начинать новый день почтенному магу Светлейшей Ложи.

Орвехт проснулся от холода. Недолго замерзнуть, если дрова в камине прогорели дотла, а ты нагишом. В течение нескольких мгновений он пытался объяснить себе открывшуюся взгляду картину, потом вспомнил, что здесь творилось вчера.

Находился он в номере «Пьяного перевала», который снял для ночлега, – и добро бы один! А то ведь их тут было много… На широкой двуспальной кровати хватило места и для Грено с Ривсоймом, и для миловидной пухленькой пассажирки с генрийского поезда, которая устроилась между ними – эти трое так и уснули в обнимку. На краю свернулась калачиком служаночка с кухни, коса у нее растрепалась, на спине трогательно проступали хрупкие позвонки. С другой стороны от Суно счастливо улыбалась во сне сумасшедшая воздушная ведьма с разметавшейся седой гривой. И еще какая-то неизвестная дама, тоже, видимо, с поезда, примостилась на диване под шалью, из-под которой виднелось бело-розовое, как морская раковина, колено.

Чары. Никаких сомнений, чары. Но все уже закончилось. Надо провести дознание и выяснить, что за помрачение охватило вчера «Пьяный перевал».

На то, чтоб одеться, ушло некоторое время: пришлось искать свою одежду в ворохе чужой, разбросанной по полу. Параллельно с этим процессом Суно тщательнейшим образом проверил свое состояние и не обнаружил никакого магического ущерба: вероятно, атака преследовала иную цель.

Он вышел из номера и по сводчатой каменной галерее двинулся к лестнице, держа наготове боевые заклятья. Все тихо-спокойно… Да и вчера, пока в гостинице шла свальная оргия, никто ни на кого не нападал. Их всех как будто несла по течению привольная медовая река, и горизонт сулил блаженство, и никаких подводных камней… Может, все это затеяли ради кражи? В «Пьяном перевале» заночевало двое курьеров Светлейшей Ложи. Узнать, в сохранности ли их почта, и немедля отправить мыслевесть Шеро…

Из-под арки навстречу ему выступил Зомар, худой, мрачный, в криво застегнутой рубашке и с угрюмым охотничьим блеском в глазах.

– Господин Орвехт, это была песчанница, – сообщил он вполголоса.

– То есть? – Суно сощурился.

– Я установил, что источник вчерашних чар – песчанница, способная на воздействие исключительной силы. Ее здесь уже нет. След уходит за пределы гостиницы и обрывается на тропе – похоже, что на том месте недавно открывались Врата Хиалы. Пока не знаю, кто это сделал.

«Что ж, зато я, кажется, знаю… И знаю, где он раздобыл эту песчанницу и какой дурень ему в этом помогал!»

– Давай-ка проверим, нет ли пострадавших.

Таковых не нашлось, и у курьеров ничего не пропало. Отправив Крелдону донесение, Суно получил лаконичный ответ: «Воспользуйтесь ситуацией и завербуйте». Как обычно, Светлейшая Ложа везде ищет свою выгоду – и чаще всего находит.

Солнце уже поднялось высоко над горами, и до перевала добрались пассажиры с алендийского поезда. Их изрядно удивляло то, что завтрак в гостинице начали готовить только сейчас, и все здесь ходят какие-то осоловелые. К полудню обеденный зал был битком набит посетителями, ожидающими, что им принесут что-нибудь кроме чая с печеньем.

Суно, Ривсойм и Грено заняли столик возле внутренней арки. По соседству с ними устроился Таркелдон с красивой брюнеткой.

– Ну что, мой милый зверолов, будет у меня ручной дикий котик? – игриво спрашивала дама.

– Сударыня, дикий зверь не может быть ручным, – терпеливо возражал охотник. – Ради вашей же безопасности я не могу исполнить сие безрассудное желание.

– Но я буду его гладить и кормить, он меня полюбит! Ну, поймайте же мне какую-нибудь пушистую пятнашечку, они же здесь водятся…

– Сударыня, в моей практике уже бывали печальные случаи, когда заказчик оставался со шрамами, а то и без пальца, хотя я всякий раз предупреждал…

– Экий вы стали несговорчивый! А мне показалось, что вы готовы на любое галантное угождение…

Молодые маги понимающе усмехались и хрустели подсохшим печеньем, потом Ривсойм уважительно заметил:

– Учитель Орвехт, вы подавали нам такой достойный пример! Я имею в виду, вчера ночью с дамами.

«Я тебе, балбесу, должен был другой пример подавать! – сердито подумал Орвехт. – Запорол сразу оба приватных задания Шеро, давненько со мной такого не бывало…»

– Коллеги, не рекомендую вам очень уж гордиться достижениями вчерашней ночи, – наставительно произнес он вслух. – Мы попали под воздействие мощных чар и не смогли ему противостоять, в этом нет ничего похвального для магов Ложи.

К ним подсел коллега Рогвехт, хмурый и раздраженный, словно ночное безобразие не пошло ему впрок. Брюзгливо спросил:

– Еще не выяснили, какая разэтакая сволочь подсунула нам песчанницу?

– Дирвен сказал бы «известно какая» и в данном случае был бы, полагаю, прав.

– Так я и думал, – желчно пробормотал Рогвехт.

У Грено заурчало в животе.

– Есть-то как хочется, – вздохнул Ривсойм. – Вроде уже пахнет жареным, скоро дождемся! А… – Он осекся и севшим голосом выдавил: – Топор!..

Дурной Глаз тоже переменился в лице и не то чтобы сполз – буквально стек под стол. Только что сидел на стуле, и вот его уже нет.

Орвехт, за секунду до этого ощутивший магическое возмущение, активировал свои щиты и развернулся к арке.

В проеме стоял Хантре Кайдо. Его рыжие волосы растрепались до состояния спутанной копны и падали на лицо, скрывая глаза, а воздух вокруг него едва ли не искрил от готовых сорваться магических импульсов.

«Не хотел бы я быть твоим врагом, – подумал Суно. – Впрочем, я и так тебе не враг, и ты, хвала богам, об этом знаешь».

Пресловутый топор, который раньше висел на стене, а потом лежал в тайнике, видящий держал вполне профессионально, как обученный боец.

– Коллега Хантре, присоединяйтесь, нам сейчас принесут чаю с горными травами, – дружелюбно предложил Орвехт.

Во-первых, начальство распорядилось «воспользоваться ситуацией и завербовать», а во-вторых и в главных, хорошо бы его успокоить, пока не дошло до беды.

– Где эта тварь?

– Вы имеете в виду песчанницу, которая вчера вечером навела на нас чары? Она сбежала.

– Нет, я имею в виду коллегу Тейзурга.

– Мы его сегодня не видели. Возможно, он покинул гостиницу.

«Я б на его месте так и сделал, чтобы с тобой не встречаться, – про себя дополнил Суно. – Разъяренный маг твоего уровня – это ураган, извержение вулкана, волна Ниато. Надеюсь, ты не настолько невменяемый, чтоб этого не понимать. Надеюсь, ты не изменишь себе и не захочешь причинить вред людям, которые не имеют отношения к вашим с Тейзургом разногласиям».

На всякий случай он приготовился блокировать боевые импульсы Кайдо, хотя трезво оценивал разницу в силе и не очень-то рассчитывал на успех.

– О, Хантре, доброе утро! Оно ведь доброе, не правда ли? Где ты взял такой занятный антиквариат?

Из противоположной арки появился коллега Эдмар. На пальцах у него сверкали драгоценные перстни, волосы падали на плечи блестящей темной волной. На нем была синяя, как вечернее небо, китонская баэга с серебристо-красной вышивкой – то ли орхидеи, похожие на пауков, то ли пауки притворились орхидеями. Разительный и элегантный контраст с Хантре, который выглядел загулявшим наемником.

– Ты чем-то расстроен? – Эдмар изобразил заботливое удивление. – Присядь, выпьем кофе, у меня целый термос припасен… О, нет-нет, прости! – Он многозначительно ухмыльнулся. – Лучше уж оставайся на ногах…

«Антиквариат» со свистом рассек воздух, но до цели не долетел – сделал курбет и вонзился в ближайший столик. Те, кто сидел за ним, в панике повскакали, роняя стулья.

– Коллеги, не здесь! – рявкнул Орвехт. – Не подвергайте риску людей, покиньте помещение!

– Хантре, ты можешь объяснить, в чем дело? – двинувшись к ним через зал, участливо справился Тейзург, в глазах у него так и плясали ликующие демонята. – Прошу тебя, скажи вслух! Всем интересно будет узнать, из-за чего ты так взбесился…

Шум стих. Стало слышно, как звякает посуда на кухне за дальним проемом и трещат дрова в камине.

– Ты мне зарплату больше чем за два месяца задержал! – с рычанием в голосе бросил Хантре, после чего развернулся и вышел вон.

Многие сонхийские маги дорого бы дали за то, чтобы увидеть коллегу Тейзурга таким обескураженным, как в это мгновение.

«Переиграли тебя? – подумал Суно, мысленно аплодируя коллеге Хантре. – И поделом!»

– Что такое зарплата? – спросил Ривсойм шепотом.

– То же самое, что жалованье, на иномирский манер.

Эдмар бросился следом за Хантре, а зал так и взорвался разноголосицей.

– Ну что, коллеги, вы это слышали?! – с торжеством провозгласил Рогвехт. – Я же говорил! Все наемники таковы, этот не исключение! Не заплатили за два месяца, и он уже топорами кидается в своего нанимателя, вот оно – истинное лицо наемника!

Из-под стола высунулся бледный Грено.

– Вылезай уже, – сказал Суно. – И пойдемте-ка за ними.

– Он промазал, да ведь? – промямлил Дурной Глаз. – Хвала богам, промазал…

– Ага, – подтвердил Ривсойм. – Теперь взыскания не будет, правда, учитель Орвехт?

– Полагаю, если б он попал с летальным исходом, Грено заслужил бы не взыскание, а благодарность. Еще бы и премию выписали.

– Эх, я же не знал заранее, кто в кого будет кидать, – вздохнул молодой маг.

– Конечно, не знал, потому и не стоило молоть языком, – подытожил Орвехт. – Пошли!

К ним присоединились и другие коллеги, в том числе Рогвехт, продолжавший бубнить свое про наемников с присказкой «я же говорил!».

На тропинке, которая вела вверх по склону, петляя меж серо-коричневых скальных гребней, им навстречу выскочил пастух из деревни:

– Охотник тут есть, который господин Таркелдон?! Там на человека дикий кот напал, так и рвет его! Какой-то ненашенский кот, не пятнистый, но тоже зело лютый! А ну, как он потом на скотину набросится! Господин охотник, помогите!

– Где? – спросил Таркелдон, на ходу разматывая ловчую сеть, которую неизменно таскал с собой вместе с кое-какой другой амуницией.

Он посчитал своим долгом отправиться вместе с магами – и оказалось, не зря.

– Вон там! Идемте за мной!

На площадке, обрамленной кустарником, они увидели Тейзурга с окровавленным лицом, в заляпанной кровью баэге. Тот проникновенно обращался к выгнувшему спину рыжевато-серому коту с кисточками на ушах:

– Умоляю тебя, ты меня выслушай и дай мне шанс все объяснить…

Кот не хотел слушать – свирепо урчал и шипел. На передней лапе у него сиял маленький золотой браслет. Тот самый, из заброшенного дворца в Гунханде: он не попадал под действие заклятья «со всем, что на мне есть», зато менял размеры. Коллеги, давно отметившие этот феномен, выдвигали различные гипотезы и пытались добиться от Хантре объяснений, но все впустую.

В отдалении маячили разбежавшиеся овцы.

– Еще один богатый бездельник, который не видит разницы между диким зверем и комнатным недоразумением, – едко заметил охотник. – И увещевать таких господ без толку.

Держа сеть наготове, он крадучись двинулся в обход, но Суно перехватил его.

– Это не кот, а маг-перевертыш, наш коллега. Не по вашей части.

– Наемник, – добавил Рогвехт с такой интонацией, точно сейчас сплюнет. – Тоже дикое животное, только двуногое. Гляньте, до чего дошло, из-за того что ему вовремя не заплатили!

Увидев толпу народа, кот стрелой метнулся в сторону и исчез в кустарнике.

– Коллеги, зачем вы его спугнули? – невнятно произнес Тейзург.

Глаза уцелели, в остальном его лицо напоминало исполосованный кусок мяса. Должно быть, он заблокировал болевые ощущения, а порванные в нескольких местах губы как будто были растянуты в улыбке – насмешливой и довольной, несмотря на его плачевное состояние. Обернувшись тварью с кожистыми крыльями, он отверз Врата Хиалы и, роняя капли крови, исчез в тумане Нижнего мира.

Маги всей гурьбой двинулись обратно.

– Странный момент, учитель Орвехт, почему коллега Кайдо швырнул обыкновенный топор, а не заклятье? – подивился Ривсойм.

– А ты не понял? – хмыкнул Орвехт. – Он ведь для того и схватился за топор, чтобы заклятьями не швыряться. Грено, сделай, милость, держи язык за зубами.

– А я молчу, – буркнул спускавшийся следом Дурной Глаз, все еще деморализованный.

Во дворе «Пьяного перевала» их встретила песчаная ведьма, только что вернувшаяся из деревни обу.

– Хеледика, ты еще не знаешь, что здесь было! – бросилась к ней коллега Нелодия. – Я так рада, представляешь, так рада за Тейзурга и Хантре!

– Да уж, повод для радости… – сконфуженно пробормотал Кламонг, покосившись на коллег, и поспешил оттащить свою помощницу от ведьмы.

Та мигом насторожилась – так, что даже стянутые в хвост волосы взметнулись, – и спросила:

– Чему ты рада?

Маг-лекарь и присоединившийся к нему Зомар с двух сторон подхватили Нелодию под руки и отвели в сторону прежде, чем она успела ответить. Амулетчик еще и свои щиты привел в готовность и встал так, чтобы находиться на линии между девушками.

– Что случилось? – Ведьма в упор смотрела на Суно тревожно мерцающими желтовато-дымчатыми глазами.

Он все рассказал ей, тогда она сухо промолвила:

– Я найду его, господин Орвехт, – и быстрым шагом направилась к воротам.

Спустя два с половиной часа, после обеда, который в «Пьяном перевале» наконец-то приготовили, Суно получил от нее мыслевесть: «Все в порядке», – и больше ни слова.

Он отправился на поиски, взяв с собой учеников и проводника из местных. Кое-кто из коллег потянулся следом – как же, поступил ведь приказ насчет вербовки!

Их нашли ближе к вечеру. Издали заметили на фоне золотого неба два силуэта: ведьма и кот сидели рядом на скальном гребне, на расстоянии в локоть друг от друга, и смотрели сверху на необъятную страну хребтов, ущелий и далеких ажурных мостов. И казалось, нет здесь ни одной живой души, кроме них.

## Глава 7. Сломанный флаг

На забрызганной грязью стене под обережным знаком было накорябано углем:

> Шеро Крелдон – душитель свобо

Видимо, свободолюбца спугнули раньше, чем он успел известить мир о своей гражданской позиции. Уничтожив крамольную надпись с помощью заклинания, Орвехт пошел своей дорогой.

Шеро искал злоумышленников, чей комплот мог бы привести к той вероятности, которая приснилась коллеге Хантре на вокзале в Фанде. Обнаружил внутри Ложи несколько заговоров, однако те не выходили за рамки обычного брожения: их участники брали деньги у овдейских друзей, собирались на конспиративные чаепития с рискованными разговорами, время от времени сливали зарубежным друзьям какую-нибудь третьеразрядную служебную информацию, и дальше этого дело не шло. Также были тайные общества в студенческой и придворной среде, но там скорее играли в мятежников и стремились покрасоваться друг перед другом, нежели затевали что-то серьезное. Впрочем, тут ведь многое зависит от того, не появится ли предводитель, который сумеет повести их за собой…

Изобличенных смутьянов задержали: кого в тюрьму Ложи, кого в городскую каталажку, кого под домашний арест. А удалось ли предотвратить опасность, поди угадай. Предсказания видящих были тревожны и неопределенны: вроде бы какая-то беда может нагрянуть оттуда, откуда ее никто не ждет.

Логично было бы спросить у Кайдо, но тот после возвращения в Аленду почти все время находился в облике, вел ночной образ жизни, был замечен на залитых лунным светом крышах и в драках с бродячими собаками. Когда коллега Тейзург пришел к нему мириться, оба перекинулись в демонических тварей и сцепились до кровищи на пустыре за пуговичной мануфактурой вдовы Винсемонг. Разнесли в щепки коновязь и заброшенную сторожку, а сугробы после них выглядели так, словно там скотину резали.

Рыжий был до крайности зол, и Суно вполне его понимал. Любой может попасть под непреодолимое магическое воздействие, от этого не зарекайся, но ежели какое-нибудь трепло потом разболтает при стечении народа, что ты вытворял в околдованном состоянии или что с тобой вытворяли – вот это, коллеги, последнее дело и дурной тон. Для мага Ложи это было бы еще и грубым нарушением этикета, и коллега Эдмар не смог бы после такой выходки рассчитывать на карьеру.

Других он всегда готов осудить за вульгарность, но коли сам в нее впадает – это уже, считайте, не вульгарность, а некая разновидность утонченности. Правила писаны для остальных, а Тейзургу дозволено что угодно. И сие многих порядком допекло, а если добавить сюда еще и убытки, которые Ларвеза понесла из-за остановки движения на железной дороге (ясно ведь, кто загнал тугурума в туннель, хотя стервец так и не сознался – мол, нет у вас доказательств), и то, что от наваждения песчанницы пострадало около двухсот пассажиров с трех-четырех поездов, и то, что маги Ложи замучились свидетельствовать перед уважаемыми семействами, что супружеская верность была нарушена не по умыслу, а по причине злокозненных чар… Все это не добавило коллегам расположения к виновнику скандальной ночи.

Руководство Светлейшей Ложи наметило две задачи: во-первых, завербовать Хантре Кайдо, и желательно на пожизненный контракт, а во-вторых, касательно коллеги Тейзурга… ну, сами понимаете. Эту скользкую тему в открытую не обсуждали, все намеками да переглядками.

Вторую задачу надлежало решить в рамках первой, тут все были единодушны, однако по некоторым пунктам мнения разделились. Одни считали, что вначале надо осуществить вербовку, а потом дать наемнику задание – вы понимаете, о каком задании речь – и прикидывали, во сколько Ложе влетит такой заказ. Другие предлагали повременить, чтобы коллега Кайдо по собственному почину решил означенную проблему, тогда Ложа сэкономит. Пока шли споры, к Хантре подсылали самых искушенных переговорщиков, но тот как будто нарочно их избегал. Суно по поручению начальства тоже ходил его искать и тоже не преуспел.

Коллеги выжидали благоприятного момента, словно многоопытные игроки в сандалу. Маги и амулетчики Ложи получили недвусмысленные рекомендации: в поединок, ежели таковой случится, не вмешиваться, а если коллега Кайдо пострадает, оказать ему помощь и послать мыслевесть лекарям, если же пострадает его противник – действовать по обстоятельствам в интересах Ложи. Кто-то предложил к «действиям по обстоятельствам» привлечь Дирвена, однако от этой идеи отказались – чего доброго, обоих добьет, с угробца станется. Пока дело ограничилось дракой на задворках пуговичной мануфактуры, но оттуда израненные фигуранты уползли живьем.

Тем временем Дирвен нашел в алендийских катакомбах «Тихую Магнолию». При этом угодил в переделку: на изрядной глубине, где был спрятан древний артефакт, на его группу напали какие-то неизученные твари. Несмотря на ушибы и переломы, первый амулетчик отбил атаку и вместе с двумя уцелевшими спутниками выбрался на поверхность. Сейчас он лечился на постельном режиме, Зинта обещала за восьмицу поставить его на ноги, а «Тихую Магнолию» засекретили и взяли под охрану.

И вот что удивительно, безумная ночь в «Пьяном перевале» иным из участников пошла на пользу. Бывает, что одно и то же для кого беда, а для кого словно дверца на солнечную поляну. Зомар Гелберехт в последнее время уже не выглядел таким мрачным парнем, как раньше, и Хеледика тут ни при чем: его нередко видели в компании юной коллеги Нелодии, помощницы лекаря. Ту ночь они провели вместе. Несмотря на чары, у амулетчика хватило контроля, чтобы увести девушку в номер и отделаться от желающих присоединиться, а по возвращении в Аленду у этой парочки начались романтические отношения с цветами-свиданиями-прогулками. Хорошо, когда хоть за кого-то можно порадоваться, подумалось Орвехту, встретившему их однажды вечером на бульваре Крокусов.


Вначале они разговаривали в дверях. Хмурая рассерженная Зинта стояла в проеме, а Эдмар перед ней – словно бродяга, которого и на порог-то не пускают. За спиной у него хлюпала раскисшей снежной слякотью вечерняя улица.

– Пришел, чтоб я шрамы на твоей бессовестной роже залечила? – глядя исподлобья, спросила лекарка.

– Шрамы я и сам могу убрать. Пока оставил их, как подтверждение того, что все это было наяву. Они для меня драгоценны, это своего рода памятный знак, вырезанный на живой кровоточащей плоти.

– Кошачьими когтями, – дополнила Зинта. – И поделом! Сколько раз я тебе говорила – не будь зложителем!

– У иных людей ни стыда, ни совести, – грустно заметил Эдмар.

– Это правда, одного такого я сейчас вижу перед собой. Убирайся отсюда, не пущу тебя в гости.

– Да я не про себя, а про обладателя кошачьих когтей. Разве ты не хочешь выслушать мои оправдания?

– Вот уж чего не хочу, того не хочу. Убирайся!

Он поставил ногу на порог, не позволяя ей захлопнуть дверь.

– Зинта, если я сейчас уберусь, я натворю с тоски что-нибудь зложительское, и тебя же потом совесть замучает. А если мы посидим в сумерках и поговорим – помнишь, как раньше, в Паяне, – ничего плохого не случится.

– Заходи, – буркнула она, отступив с дороги. – Но чаем тебя поить я нынче не стану.

В полумраке гостиной пляшущее в камине пламя бросало красноватые отблески на паркет и на мебель. За окнами сине-лиловая вечерняя акварель, уже с оттенками весенней прозелени, хотя снег только начинал таять. Для Зинты было привычно, что зимой всюду сугробы, а соседи говорили, что в Аленде давно уже не случалось такой снежной зимы.

Эдмар достал из своей кладовки магический светильник: хрустальный полумесяц, который держит в зубах бронзовая змея. В его золотистом сиянии стали еще отчетливей видны шрамы, изуродовавшие бледное треугольное лицо.

А глаза не тронул, отметила про себя лекарка.

– Я не спрашиваю, зачем ты учинил эту зложительскую пакость. Ты ведь был одержим этим непотребством и порой о том говорил, я помню. Но вот зачем ты потом растрепал на всю гостиницу, что промеж вами было, да еще сказал при всех ту гадость? Мало тебе рожу порвали, еще не такого заслужил!

– Добрая Зинта… – страдальчески вздохнул Эдмар. – А хочешь знать, что он мне перед этим сказал?

– Обругал тебя последними словами. И правильно сделал.

– Нет. Он не стал ругаться. Когда чары песчанницы истаяли, он вначале не произносил ни слова. Признаться, я с жадностью наблюдал за ним, и я улыбался, а его это раздражало…

– Ухмылялся так, что впору бы взять тебя за шкирку да приложить от всей души обо что придется. А то я этих твоих улыбочек никогда не видела!

– Речь истинной служительницы Тавше. Не нравится чья-то улыбка – что ж, можно стереть ее о ближайшую твердую поверхность.

– Не поминай всуе Милосердную, уж она-то никак не одобрит того, что ты выкинул!

– Наконец он нарушил молчание, – продолжил Эдмар. – Подошел к окну, за которым уже рассвело, и говорит: «Посмотри на этот пейзаж – там горы, кустарник, облака, тропинки… Нас окружает огромный мир, в котором много всего, а комната, в которой мы с тобой находимся, – крохотный участок этого мира, точка посреди бесконечности. То же самое и с теми отношениями, которые ты пытаешься мне навязать: это лишь небольшой фрагмент моей реальности. Так что можешь ухмыляться, сколько влезет, ты не победил. Ну, выяснил экспериментальным путем, что чары песчанницы с таким мощным потенциалом действуют даже на меня – и что дальше?» Зинта, у меня руки чесались ему врезать, но вместо этого, оцени мою ангельскую выдержку, я всего лишь улыбнулся еще шире и посоветовал ему в ближайшее время не садиться. Тут уже он начал меняться в лице, и в его бездонных темных глазах читалось, что он тоже не прочь мне врезать… Но я должен был выполнить уговор и доставить Мавгис в Олосохар, поэтому недосуг было задерживаться ради драки подушками. Когда я вернулся, он швырнул в меня топором, а что было потом, ты знаешь.

– Ты повел себя, как отъявленный зложитель, из-за того и страдаешь. Не надоело еще быть зложителем? Из-за тебя поезда в Суринань полторы восьмицы не ходили, так что ты многим людям доставил беспокойство, и для него ты теперь распоследний враг. Я слышала, ты его искал, хотя лучше б оставил в покое, а он напал на тебя около пуговичной мануфактуры и чуть не убил.

– Зинта, ты заблуждаешься и в том, и в другом, и даже в третьем. – Эдмар улыбнулся, отчего исполосованное рубцами лицо стало похоже на зловещую маску театрального демона. – Около пуговичной мануфактуры не он на меня напал, а я на него. Хотел проверить, будет ли он использовать против меня летальные приемы. Он этого делать не стал, из чего следует, что у него нет желания меня убивать. Это радует. Минувший раунд закончился вничью, игра продолжается.

– Тебе только и осталось радоваться, что не убили. И ничегошеньки ты не понял, как я посмотрю. Если тебе кто-то дорог – не важно кто, – это еще не значит, что он обязан играть в твои игры. Если ты кого-то любишь, это не оправдывает твоей дури или жестокости по отношению к тому человеку. Бывало, что ты всякое разное о себе рассказывал, так вот, если хочешь знать, половина твоих неприятностей – из-за того, что ты этих простых вещей не понимаешь.

– Это ведь не учение молонских доброжителей? – Он вопросительно заломил бровь, из-за шрамов привычная для него гримаса выглядела незнакомо и гротескно.

– Ну, это просто я так думаю. – Зинта немного смутилась, но потом решительно добавила: – Если ты повадился гулять по болотине, не удивляйся, коли в трясину провалишься. Это в Молоне так говорят, ежели не забыл.

После того как он ушел, она помолилась Тавше, чтобы Милосердная наставила его на путь добра и благомыслия. Хотя понимала, что на Тейзурга ее молитвы вряд ли подействуют.

Зато ей удалось образумить Дирвена. Зинта сделала то, с чем не справились ни учителя в школе амулетчиков, ни кураторы из Светлейшей Ложи, ни даже Суно Орвехт: приохотила этого паршивца к чтению.

Прикованный к постели на ближайшую восьмицу, Дирвен злился и ныл, что он спятит от скуки раньше, чем выздоровеет, – и того нельзя, и сего нельзя, так и рехнуться недолго.

– А книжки читать не пробовал? – спросила лекарка.

Осунувшаяся веснушчатая физиономия первого амулетчика презрительно скривилась:

– Ха, романчики! Брехня сплошная в тех книжках. Каждый дурак знает, что ничего этого на самом деле не было, и все равно люди ведутся на вымысел, как придурки, а писатели сочиняют, чтоб им денег заплатили. Если я знаю, что это сплошные выдумки, для меня это скукотень.

Зинта обиделась за книги, особенно за свои любимые, но виду не подала и посоветовала:

– Тогда почитай о путешествиях в чужие страны – там все правда.

– Да тоже скукотища, я про эти страны в учебниках читал. Ну, или во всякой там обязательной литературе, которой нас мучили. Мне положено знать про чужие страны, потому что мало ли куда на задание пошлют. Вот и говорю, ничего интересного в этих книжках нету. Или враки, или дурацкий фактический материал, который я и так лучше других знаю.

Думаете, это заставило Зинту отступить? А вот и нет!

– Ладно, а ты станешь читать, если это будут правдивые путевые заметки – но о тех удивительных странах, о которых тебе совсем ничего не известно?

– Ну, может, и почитал бы от нечего делать… – снисходительно, словно делая ей величайшее одолжение, протянул Дирвен.

– Тогда ловлю тебя на слове. В следующий раз кое-что принесу.

В книжной лавке, что на улице Желтой Цапли, Зинта нашла «Водяные просторы Аатго-Ай» Тавдемонга, «Сумеречные города Бингару» Зибелдона и «Под золотыми небесами Хиду» Джелинсы данг Фровальд. Посмотрим, Дирвен, что ты на это скажешь! К дневникам знаменитых современных путешественников по мирам она добавила древнюю классику: «Земля 21 век – безумный мир парадоксов» Баглена Сегройского и «Зеркальное царство каналов и туннелей Сагланоконо» Леради Гри Фанори.

Книги были тяжелые, в коленкоровых переплетах с золотым тиснением. Их нес в заплечной сумке мальчишка-послушник из храма Тавше, которого жрецы Милосердной определили Зинте в помощники ввиду ее положения.

На крыльце они разминулись с госпожой Филендой, родственницей Шеро Крелдона. Строго одетая дама с худощавым настороженным лицом неискренне улыбнулась, негромко пробормотала что-то вроде бы любезное и прошмыгнула мимо. Она осуждала тех женщин, которые добиваются развода или, еще того хуже, сбегают от мужей и живут с любовниками. В то же время она питала почтение к служителям Кадаха и Тавше. Поскольку Зинта принадлежала сразу к обеим категориям, госпожа Филенда, едва завидев ее, впадала в замешательство и становилась похожа на часы, у которых стрелки вместо того, чтобы идти по кругу, дергаются в разные стороны.

– Встретила Крелдоншу? – доверительно спросила Глодия, вышедшая навстречу лекарке в переливчатой баэге с павлинами – китонские наряды вошли в моду у алендийских дам и даже у иных кавалеров с легкой руки Эдмара. – Любо-дорого, как они с Дирвеном тут разлаялись! Она притащилась его проведать от какого-то богоугодного попечительского общества, приволокла с собой корзинку подгорелого печенья и книжицу Шаклемонга Незапятнанного о том, что в одних позах заниматься любовью можно, а в других нехорошо – мол-де богам не понравится. Давай Дирвена стыдить и поучать, а он давай огрызаться! Ох, как орали! Она сказала, что придет к нам еще, а Дирвен хотел запустить ей вдогонку веником, но я балбесу напомнила, что она родня его начальству, а потому надобно проявлять политес.

Когда Зинта вошла в комнату, раскрасневшийся взъерошенный пациент остервенело рвал в клочья брошюру «Любовь дозволительная и запретная: пособие для юношества».

– Брось это! Я тебе поинтересней книги принесла, про путешествия по другим мирам. И не забывай о том, что тебе нельзя резко вскакивать с постели.

На следующий день Глодия еще в прихожей доложила ей:

– Читает! Вот чудеса-то, наш Дирвен книжку читает! И не потому, что кураторы велели, а в охотку, аж глаза горят, никогда еще с ним такого не бывало. Из тех, что ты давеча принесла. Вот только не знаю, на пользу это или к худу…

– Читать книги – всегда на пользу, их ведь умные люди пишут.

– Может, для других оно и так, – Глодия покачала головой с видом многоопытной женщины, – да только мой дуралей даже среди умных мыслей какую-нибудь глупость себе отыщет, уж я-то его знаю! Потому и боюсь, что не к добру он книжкой увлекся, ой, не к добру…

– Я все эти книжки читала, там нет ничего дурного, – успокоила ее Зинта. – Это очень хорошо, что у Дирвена наконец-то проснулся интерес к литературе.


«Вы просто колода карт…»

Откуда это? Из какой сказки?

В том мире, где он жил до возвращения в Сонхи, это была одна из его любимых сказок, но, кроме этого впечатления, он ничего не помнил. Были только эти слова – вырванная из контекста абракадабра и связанное с ней ощущение свободы.

Он свободен от тех отношений, в которые кто бы то ни было попытается его втянуть, поскольку точка отсчета – это он сам, и ему решать, имеет это для него значение или нет: как выберу, так и будет. И надо же было влипнуть в такую, мягко говоря, нетривиальную ситуацию, чтобы наконец-то в полной мере это осознать. Впору сказать Лиргисо спасибо, но Хантре не собирался говорить ему спасибо. Тот ухмылялся, упиваясь победой – или тем, что он считал своей победой, и на какое-то мгновение Хантре почти сострадание к нему почувствовал.

«Он полностью находится в этой игре и не может выйти за ее пределы. Словно ядовитая змея, запертая в террариуме, для которой мир снаружи недоступен. Если окажешься во владениях змеи, ты пропал, но пока между вами стекло, она может только смотреть на тебя из своей ловушки. Кстати, как я его мысленно назвал?.. Отравленное имя, шелковистое и переливчатое, как змеиная кожа… Ассоциации остались, а слово ускользнуло. И спрашивать бесполезно – уведет разговор в сторону».

– Тейзург, ты дурак, – сказал он вслух. – Посмотри на этот пейзаж – там горы, кустарник, облака, тропинки… Нас окружает огромный мир, в котором много всего, а комната, в которой мы с тобой находимся, – крохотный участок этого мира, точка посреди бесконечности. То же самое и с теми отношениями, которые ты пытаешься мне навязать: это лишь небольшой фрагмент моей реальности. Так что можешь ухмыляться, сколько влезет, ты не победил. Ну, выяснил экспериментальным путем, что чары песчанницы с таким мощным потенциалом действуют даже на меня – и что дальше?

Уже потом, вспоминая, Хантре подумал, что, похоже, сам его спровоцировал: наверняка этот рафинированный эстет рассчитывал на более утонченное оскорбление, нежели «дурак». А тогда, после издевательски-заботливого совета «не садиться», его охватило бешенство: ах ты, тварь, я ж тебя сейчас обратно в Хиалу отправлю – с концом, до следующего рождения!

Сказав ему гадость, Тейзург поспешил убраться с глаз долой. Хантре оделся, порвав со злости собственную рубашку, и отправился искать оружие. Какое попадется, лишь бы не магическое. Сойдет и кухонный нож. Если он не хочет разнести полгостиницы – а он этого не хочет, – нельзя ему сейчас пользоваться магией. На ближайшее время – полный запрет. По этой же причине он и в свою волшебную кладовку не полез: «во избежание», как сказали бы коллеги из Ложи.

Ярость утихла, когда он сидел в облике на пустынном скальном гребне, на ветру, над громадным опрокинутым миром, и вылизывал окровавленную шерсть. Пришла песчаная ведьма, устроилась рядом, начала с ним разговаривать, потом придвинулась ближе и стала гладить, словно домашнего кота. Он не возражал: ей можно.

Переночевали они в пастушьей хижине. Покосившееся глинобитное строеньице как будто сползало вниз с улиточьей скоростью, изо всех сил цепляясь за крутой каменистый склон. Внутри был очаг и старый войлочный тюфяк, в углу стопка высушенных навозно-соломенных лепешек – здешнее топливо. Шуршали сквозняки и ящерицы, сквозь прореху в крыше светила далекая звезда.

– Давай, я сниму с тебя след того, что было вчера, – прошептала Хеледика, ее глаза светились в темноте, словно опалы под луной. – Я – песок, я что угодно могу забрать и рассеять в бесконечности…

Утром они вместе спустились на станцию и сели в поезд. Будущее казалось Хантре по-весеннему неопределенным, когда повсюду оседающие сугробы, капель, ручьи, мокрая наледь, и все это слепит зыбким блеском, так что подробностей не рассмотришь.

Вначале он заподозрил, что Тейзург в довесок ко всему остальному навел на него какое-то ослепляющее заклятье, но нет, в этом сверкании не было ничего от Золотоглазого. Если сосредоточиться, это напоминало переливчатую вуаль, которая почти неразличима, а все же мешает видеть. Возможно, он обязан этим песчаннице – до ее танца ничего подобного не было. Хеледика не смогла разобраться, в чем дело, и сказала, что здесь хорошо бы посоветоваться или с ее бабушкой, или с господином Эдмаром. Но бабушка в Олосохаре, а «господина Эдмара» он скорее пришибет, чем станет у него консультироваться.

По прибытии в Аленду выяснилось, что Светлейшая Ложа строит на его счет вполне определенные планы. От него ожидали убийства. Его собирались подтолкнуть к убийству. Ему готовы были заплатить за убийство. Хантре чувствовал, что Ложа будет добиваться своего с настойчивостью муравьиного роя, штурмующего препятствие. Его отношение к Тейзургу укладывалось в рамки «еще раз встречу – еще раз огребет», но убивать не хотелось, вот он и прятался в облике по чердакам, чтобы не общаться с потенциальными заказчиками.


Выйдя от господина Шеро после разговора по поводу «странных расходов», Хеледика сохранила на лице серьезное выражение – для песчаной ведьмы это не составило труда, хотя другая на ее месте не удержалась бы от усмешки.

Когда она пришла, в кабинете у Крелдона сидела невзрачная магичка неопределенно-средних лет. Прямая, аккуратная, прилизанная, похожая на деловитую чиновницу. Эта худощавая дама устроилась на стуле с высокой спинкой, а грузный безопасник развалился в массивном кожаном кресле: точь-в-точь Обжорство и Умеренность на старинной назидательной гравюре.

– Присаживайся, Хеледика, – пригласил Крелдон. – Познакомься, это госпожа Тумонг.

Чиновница заулыбалась, словно добрая тетушка, приехавшая в гости с полной корзинкой печенья.

– Я уже знакома с госпожой Тумонг, – вежливо отозвалась девушка.

– Ну, так еще раз познакомься! – с нажимом произнес Шеро. – К твоему сведению, госпожа Тумонг курирует платное любовное отдохновение ценных функционеров Ложи, и все казенные расходы по этой части идут через нее. В каждом нашем представительстве есть штатный организатор досуга, обязанный перед ней отчитываться. Дело ведь этакое, что у всякого может возникнуть потребность, и с нашей стороны было бы ошибкой выпускать сию область из-под контроля. – Он сделал вескую паузу и продолжил: – Мои элитные агенты не должны платить за развлечения такого рода из своего кармана, на то есть особая статья в нашем бюджете. Также мои элитные агенты не должны путаться с кем попало, последнее категорически недопустимо. Я могу надеяться, что в следующий раз, вместо того чтобы занимать у шокированных коллег на смазливых акробатов или на непроверенных мерхандийских девок, ты, как подобает разумной барышне у меня на службе, пошлешь мыслевесточку госпоже Тумонг?

– Конечно, господин Шеро. Простите меня, господин Шеро, – воспитанно ответила Хеледика.

Позже ей пришло в голову, что он остался разочарован: должно быть, рассчитывал, что она так или иначе выдаст, на что же ей тогда в Мерханде понадобились деньги.

С Хантре они встречались тайком от всех, снимали на два-три часа мансарды в небогатых кварталах. Маг-перевертыш неплохо знал город – в особенности ту его часть, которая находилась ближе к небу.

Задания, которые Хеледика получала после возвращения в Аленду, по большей части были связаны с обнаглевшим волшебным народцем в столице и окрестностях. Ей уже начало казаться, что это надолго – ну и хорошо, это вполне ее устраивало, – когда господин Шеро сказал ей о командировке в Бартогу.

Разведывательная миссия. Ларвезу интересуют промышленные изобретения, коими славится Бартога: соединение магических и немагических технологий, использование амулетов в сочетании с механическими агрегатами и паровыми машинами. В нынешней сложной ситуации у Бартоги есть чему поучиться – в переводе на язык Ложи это означало: украсть побольше производственных секретов и внедрить полезные новшества у себя, да опередить Овдабу, которая наверняка собирается сделать то же самое. И кого же посылать в Бартогу, если не песчаную ведьму, ведь туда для технических нужд привозят песок из Олосохара – с источником силы у Хеледики проблем не будет.

Ей предстояло сыграть роль дальней родственницы-сиротки завербованного бартогского негоцианта. Пусть там нет законов о Детском Счастье, Хеледика сразу попросила, чтобы эта барышня была совершеннолетняя, а то в Овдабе ей «детского счастья» по горло хватило.

– Двадцать два года, согласна? – пошел ей навстречу Крелдон. – Ты дочь его покойной троюродной кузины, которая когда-то вышла замуж за ларвезийца. Выросла в провинции, бартогского не знаешь… Начинай его учить, тебе выдадут набор языковых амулетов и материалы, которые ты должна посмотреть до отъезда. Работать будешь в составе группы. Вас пятеро, внедритесь по отдельности, а потом свяжетесь и приступите.

Путешествие в далекую загадочную страну – несколько месяцев назад такое задание ее бы обрадовало. А сейчас это было совсем некстати: придется расстаться с Хантре, и неизвестно, сколько времени это займет… Но никто из окружающих, глядя на песчаную ведьму, не заметил бы и тени недовольства. Ее экзотически красивое узкое лицо с приподнятыми к вискам глазами хранило выражение спокойного внимания, словно маска, слепленная из песка.


Глодия все-таки признала, что чтение книг пошло Дирвену на пользу. Сама о том Зинте сказала:

– Послушай-ка, чего у нас было, дуралей-то мой помаленьку умнеть начал и со старой Крелдоншей замирился! С этой самой госпожой Филендой, которая родня господину Крелдону и каждому горшку прихватка. Она к нам опять пожаловала, и вначале-то они с моим снова лаяться стали. Уж не знаю, как Дирвен ее уболтал и к себе расположил, но под юбку к старухе он бы ни за какой выгодой не полез, это я тебе, Зинта, зуб даю.

– Зубы твои мне без надобности, – отозвалась лекарка. – Заболит – выдерну, а просто так ими не швыряйся, новые не вырастут.

Глодия сплюнула через плечо и притронулась к выплетенному на кружевной манжете обережному знаку.

– Твоя правда, хотя от такой беды я зубной амулет ношу, из клыка олосохарского стига сделанный, Дирвен подарил. Вот, значит, поначалу-то Крелдонша давай его всяко ругать, а он огрызается, а я за дверью слушала, но тут нам зелень принесли, и меня кликнули, потому как я самолично выбираю, ежели дома. Прислуга что попало возьмет, а матушку Сонтобию всяк обманет. Ну, я и пошла, а как вернулась, эти уже не гавкают, а промеж себя в добром согласии беседуют. Он ей книжку показывает и нахваливает, которую прочитал, она ему улыбается сердечно, словно разлюбезному наследничку. Думаю, может, теперь эта мымра, коли так подобрела к моему балбесу, замолвит за него словечко перед грозным господином Шеро, чтобы жалованье у Дирвена не урезывали, как нынче, а сделали бы поблажку? Парень ведь семейный, жену прокормить должен, вот бы это приняли во внимание…

– Хорошо, что Дирвен учится ладить с людьми, – одобрительно заметила Зинта. – Книги расширяют кругозор и помогают взглянуть на привычные вещи по-новому. Наверное, тебе тоже стоило бы что-нибудь читать.

– Да я тебе, небось, не деревенская дурочка! Мое любимое – «Фрамила, королева механических кораблей». Читала?

– Нет…

– Эх ты, а еще книгочейкой себя называешь! Про Фрамилу уже тринадцать книжек написано. В лавках обещают, что в конце весны будет четырнадцатый том. Вот, слушай, как интересно, эта Фрамила в Сонхи была обыкновенной кухонной прислугой, потому как уродилась не волшебницей и даже мечтать ни о каких чудесах не могла. А потом она пошла на задний двор с помойным ведром, а в это самое время один маг по соседству открывал Врата Перехода, и ее прям туда шибануло, а Врата удались какие-то неправильные, и никто не знал, что это за мир. Ну, а там магия не в чести, и магов вообще нету, зато всякие диковины механические на каждом шагу, и оказалось, что в этих механизмах Фрамила с ходу все понимает и управляется с ними куда лучше местных. Объездила железного коня, который собственного мастера затоптал и проглотил ключ, которым его можно было выключить, а Фрамила его сразу приструнила и нажала на нужный рычаг, чтоб он ее слушался. Потом она подалась на море, где плавают и сражаются громадные железные корабли, да без амулетов, а за счет происходящей из сочленений шестеренок механической силы. Ей все это оказалось подвластно. А когда ей встретится какой-нибудь принц, или король, или пиратский главарь, Фрамила на кого рявкнет, кого острым словцом подденет, и всяк после этого в нее влюбляется! Из-за нее там такое соперничество, такие интриги – обязательно почитай, не оторвешься. И главное, нрав-то у нее совсем как у меня, вот еще что хорошо, потому как очень все жизненно.

– Будет время, почитаю, – пообещала Зинта.

На самом деле такие истории не очень-то ее увлекали, но она привыкла к любым книгам относиться с уважением.


Золотой обруч из Наследия Заввы с виду ничем не отличался от множества других колец того же размера, усеявших грубо обтесанные каменные плиты. Покрытые лаком, предохраняющим от коррозии, все они одинаково сияли, пуская в глаза солнечных зайчиков. Верхние припудрены пылью, а те, что виднелись сквозь темную зеленоватую воду, обросли скользким налетом. Не будь Куду, Вабито и Монфу магами, не заметили бы разницы между «спящим» амулетом из золота высшей пробы и дешевым блестящим декором. Выгравированные руны под слоем лака были почти незаметны.

Труднее всего было эту штуку отколупать. Скобы вбиты намертво: две под водой, третья наверху. При попытке поддеть древний артефакт ломиком чуть не перевернули лодку. После этого бросили монету, кормить пиявок выпало Куду. Товарищи подбадривали его и давали советы. На то, чтобы отковырять бесценный обруч, у него ушло больше часа – и не удивительно, штифты оказались длиной с палец. Мокрый, продрогший, покусанный прудовыми гадами, Куду наконец-то добыл амулет. Взамен на покорябанный камень приладили заранее приготовленную латунную подделку. С этим возился уже Вабито, а Куду в это время дрожал на корме, закутавшись в старый шерстяной плащ.

Тем же вечером «маркиз Лайгерум» и трое магов-батраков тайком уехали из Ноден Го в щегольском лакированном экипаже Чавдо. Управляющий решил, что они сбежали, не выдержав тяжких трудов, и порадовался своей выгоде: чтобы довести дело до конца, придется еще кого-то нанимать, но за оставшуюся половину работы можно и заплатить вполовину от обычного. Так что никакого скандала, тишь да гладь. Чавдо Мулмонг возблагодарил за это Ланки и пожертвовал некоторую сумму в его храм в портовом городе Тьянбедо.

Здешние приморские кварталы выглядели так, будто их не люди строили, а лепил из чего придется подводный народец – ну, а после море отступило, и горожане заняли опустевшее жилье. Ветхие стены из ракушечника местами крошились и осыпались, их латали облезлыми досками, найденными в полосе прилива. Иные дома вместо черепицы были покрыты заскорузлыми изжелта-серыми пластами, вырезанными из шкуры львиного кита. Вдобавок улицы были извилисты, постройки теснились беспорядочно, там и тут пестрело сохнущее белье, издали напоминая стайки разноцветных рыбешек. На крышах раскорячились высушенные коралловые кусты – амулеты, которые, как считается, могут уберечь дом от удара волны Ниато. Пахло сушеными водорослями, смолой и гниющими на солнце рыбьими потрохами.

Над окрестными строениями рифом вздымался храм Хозяина Океана, украшенный раковинами, заржавелыми якорями, черепами утонувших мореплавателей – это для них почиталось за честь, клешнями гигантских крабов и скелетами несусветных глубоководных тварей. По сторонам от него стояло три храма поменьше: один был посвящен Таннут, Госпоже Пучины, другой Ниато, Госпоже Бурь, а третий всем остальным дочкам Морского Владыки, сколько их есть.

В дебрях Тьянбедо Чавдо Мулмонг преобразился. Уже не преисполненный вальяжного достоинства аристократ, а скорее торговец средней руки. Деловитый, расторопный, улыбчивый, на лбу написано: «Мы люди не гордые». Куду, Вабито и Монфу поспевали за ним в здешней толчее, словно трое провинциальных школяров за бывалым дядюшкой.

В самой путанице закоулков располагалось обшарпанное заведение с темным прямоугольником вывески. Ни рисунка, ни надписи. Словно над дверью приколотили найденную на помойке гнилую доску, просто чтоб обозначить: здесь находится то самое, о чем и так все знают, – или, может, каждый раз что-то другое, но пользующееся спросом в приморских трущобах.

Когда они туда пришли, Тьянбедо уже окутали душные сумерки, благоухающие жареными кальмарами и сиянским розовым вьюном. Казалось, будто город накрыло приливом, даже удивительно, что по улицам не плавают рыбы… Хотя, может, их час еще не настал – осторожничают, дожидаются полной темноты?..

Внутри соты комнатушек и коридорчиков, освещенных тусклыми масляными лампами. Дым с ароматом благовоний. Ощущение опасности. Слабый запах крови.

Лорма ждала их в полумраке, позволявшем разглядеть только блеск ее волос, уложенных в замысловатую прическу, да богатые переливы шелков. Лицо скрывала кружевная маска, украшенная жемчугом, кисти рук спрятаны в рукавах.

– Мы должны поспешить в Аленду, – начала она без обиняков. – Мне удалось ослепить эту гнусную тварь, но чары постепенно ослабнут, и он снова начнет видеть. Вы нашли то, что нужно, теперь нельзя терять время.

– Какую тварь? – спросил Вабито.

– Убийцу Хальнора, – сказала, словно выплюнула, вурвана.

– Так его опять убили? – слегка удивился Куду, в то же время прикидывая, хорошо им с этого будет или плохо. По всему выходило, что хорошо: Тейзург, можно надеяться, начнет мстить за Хальнора новой жертве и про них в ближайшее время не вспомнит.

Пронизывающий взгляд Лормы заставил мага оцепенеть.

– Я говорю о нем самом, – пояснила она холодно. – Об этой гнусной дряни, о Хальноре Проклятом, как его называли в свое время в Сонхи. Он еще не такого проклятия заслужил! Он убил самое дорогое для меня существо. Безвозвратно убил – утащил за Врата Хаоса, туда, где выживают только такие отмороженные твари, как он или Тейзург. От меня оторвали и уничтожили самую лучшую мою часть, этого я никогда не прощу.

Наступила опасная тишина. Никто не смел ее нарушить, только из-за стен доносились отдаленные звуки: голоса, шорканье веника на задворках, перестук копыт.

В безднах Несотворенного Хаоса могут уцелеть только Созидающие, которые способны контролировать его непостижимую субстанцию и лепить из нее в ближайшем радиусе что-нибудь упорядоченное. Кто угодно другой там неминуемо исчезнет, рассеется на частицы, которые перемешаются с мириадами других частиц переменчивой Бесконечности. Поразительно, что Созидающие встречаются даже среди исчадий Хиалы.

– Мы с Чавдо подсунули Тейзургу приманку, мимо которой он пройти не смог, – издав короткий неприятный смешок, продолжила Лорма. – Мавгис, которую вы продали тому глупому старику из Эпава, была зачарована. Вернее сказать, заражена, словно простудой, ослепляющими чарами, предназначенными специально для Хальнора. Сама она о том не знала, иначе не стала бы для него танцевать, чтобы не сослужить мне службу. Песчанницы упрямы и на свой лад хитры, но умом не отличаются. Мавгис не догадалась о своей роли в этом спектакле. А Тейзург, хваленый интриган, для которого все люди игрушки, попался на мой крючок и, разумеется, подсунул Мавгис Хальнору. Пока она танцевала, чары незаметно пристали к нему, и сейчас из него такой же видящий, как из Чавдо неподкупный законник. Я зафрахтовала корабль, мы немедленно отправимся в Ларвезу, найдем Дирвена и отдадим ему Наследие Заввы. А дальше посмотрим, на что наш мальчик способен… Надеюсь, он не обманет моих ожиданий. Скоро в Ларвезе будет новый король – Дирвен Первый.

– Но там же вся Светлейшая Ложа… – с сомнением произнес Монфу. – И Тейзург в придачу! Что сможет Дирвен один против всех, пусть он даже маг-предметник незаурядной силы?

– Очень многое, молодые люди, – огладив бородку, ответил вместо Лормы Чавдо. – Больше, чем вы думаете. Когда он получит Наследие Заввы, его могущество возрастет тысячекратно, и он сможет одним махом взять под контроль все артефакты на обширной территории. При надлежащем влиянии этот молодой человек далеко пойдет, весьма далеко… А сейчас поспешим-ка в порт.


Если б не Зинта, Орвехт не стал бы заниматься такой ерундой. Спихнул бы это дело магам по бытовой части. Но уж больно расстроилась самая прекрасная на свете лекарка из-за этой злополучной уборной, которая находилась возле главных ворот резиденции Светлейшей Ложи и с недавних пор была закрыта на ремонт.

– Суно, это же самое настоящее зложительство, когда бестолковый народ заходит за нарядную мраморную загородку и там гадит, как в последней подворотне! Что же вы ничего с этим поделать не можете, а еще маги! Запаха нет, потому что амулеты, а зараза-то все равно полезет, днем уже припекает, и снег тает. Я вашим говорила, а они твердят: «Примем меры», – и телега так и стоит, где увязла. Сколько еще можно?!

«Ничего удивительного, раз ответственного не назначили», – подумал Орвехт, а вслух сказал:

– Дежурного, что ли, из студентов отрядить, чтобы следил за порядком? Табличка там давно висит, что идет ремонт, и написано, где находится другая ближайшая уборная.

– Вот! Написано! А читать-то в Ларвезе не все умеют, это ж тебе не Молона! Вы над молонскими доброжителями смеетесь, зато в Молоне всех детей бесплатно грамоте учат, а у вас коли денег нет, так и в школу не ходи. Я там одного подловила да застыдила, на табличку показала, а он и говорит, где ж мне это прочесть… К вам сюда и неученые просители ходят, что им табличка, а дверь на замке, вот и делают негожее дело прямо под дверью, если невтерпеж.

– Хм, тогда разве что ограду на время ремонта убрать, не станут же они справлять нужду у всех на виду.

Лекарка посмотрела на него с состраданием.

– Суно, ты нынче совсем не отдыхаешь, а переутомление никому еще на пользу не шло. Зачем же ограду ворочать, если можно в картинках все нарисовать да на нее повесить? На одной картинке пусть будет что-нибудь такое, чтоб даже неграмотному сразу понятно – нет здесь нужного тебе заведения, а на другой пусть будет план, как дойти до ближней уборной.

– Твоя правда, это будет оптимальное решение. Сделаем, не беспокойся.

Он послал мыслевесть знакомому куратору Магической Академии, и тот пообещал немедля поручить эту работу способному к рисованию студенту. Вот так проблема и решилась, после чего Зинта отправилась навестить Нинодию Булонг, которая по-прежнему жила на территории резиденции, а Суно пошел по своим делам.

Сперва в библиотеку, почитать списки новостей со всех концов Ларвезы и остального просвещенного мира, потом в ресторацию, где побеседовал кое с кем из коллег, потом к Шеро Крелдону. Тут его опередил коллега Снарвехт, старый боевой маг, только что приехавший из северо-восточного пограничья. В этом заболоченном краю разгулялся волшебный народец, добытчикам торфа и алмазов спасу от него нет.

Снарвехт – сам похожий на болотного деда, который вылез на кочку и грозит путникам, тянет узловатые руки, чтобы утащить тебя в трясину, – требовал подкрепления. Крелдон отвечал, что послать сейчас некого, все заняты, обстановка везде напряженная. В конце весны будет выпуск в Академии, и тогда определим кого-нибудь из молодежи.

– Бездельник ты, коллега Шеро! – рявкнул старый маг. – Нет бы оторвал свое жирное гузно от кресла, да приехал к нам, да поработал, как встарь! Что ж, благодарствую, будем своими силами от нечисти отбиваться, а вы здесь, как я посмотрю, только жопы рисовать умеете!

На прощанье он так шибанул дверью, что резные панели темного дерева еще некоторое время потрескивали, как будто по кабинету прокатилась ударная волна.

– Скандалист, зато в деле десятерых стоит, – без обиды заметил Крелдон, доставая расписную фарфоровую банку с кофейными зернами. – По донесениям моих наблюдателей, там не настолько все плохо, до лета продержатся. Что вот он хотел этим сказать – насчет жопы?

– Может, какой-нибудь новый фразеологизм? – высказал догадку Орвехт.

Появился Ривсойм Шайрамонг, которого Крелдон после возвращения из Суринани назначил к себе в порученцы, чтобы как следует присмотреться к кандидату в родственники. Доложил, что коллега Снарвехт ушел, бормоча под нос ругательства. Да еще приходила госпожа Филенда, рвалась к «кузену Шеро», хотела пожаловаться на кражу. Мол, оставила свою вещь, прислонив к стенке, чтобы в кондитерскую с собой не тащить, а через недолгое время вышла – уже кто-то прибрал, и это не где-нибудь, а в резиденции Светлейшей Ложи! К достопочтенному коллеге Крелдону ее не пустили – сказали, занят государственными делами.

– И правильно сказали, – одобрил безопасник. – А то взяли моду, посеет кто-нибудь из них зонтик – и сразу бегом ко мне: кузен Шеро, помоги, ты же маг! Я уж устал им объяснять, что потерянные зонтики – это наша дань Госпоже Вероятностей, и ты лучше порадуйся, что она взяла у тебя зонтик, а не что-то другое.

Ривсойму велели сварить кофе. Когда он ушел, Орвехт сказал:

– Вчера вечером меня известили об отмене секретного распоряжения – мол, сам должен понять, какого. Наши связные уже на языке Дирвена заговорили… Так-таки отменяется?

Шеро утвердительно кивнул и пояснил:

– Он возместил ущерб, нанесенный простоем на железной дороге. Внес всю сумму на счет в Королевском банке – часть валютой, часть старинными золотыми монетами и драгоценностями. Только об этом молчок, а то, ежели пойдут слухи, и те и другие начнут просить дополнительного финансирования.

– Неожиданно… – Орвехт и впрямь был удивлен. – Откупился, чтобы не пытались выполнить пресловутое секретное распоряжение? Не похоже на него… Здесь ведь, наверное, что-то другое?

– Другое, – подтвердил Шеро. – Оплатил ссылку Хеледики, но это тоже не для чужих ушей. Я отправил ее с заданием в Бартогу. Согласись, было бы хуже, если бы он решил избавиться от девчонки другим способом. Бартога – неплохое место для песчаной ведьмы, да и Ложе польза.

Суно невесело хмыкнул:

– Так-то оно так…

Вернулся Ривсойм с двумя чашками кофе на подносе и сообщил:

– В приемной госпожа Зинта, она чем-то встревожена, просит немедля ее принять.

– Пригласи! – в один голос потребовали маги.

Зинта разрумянилась, ее серые глаза смотрели сердито и в то же время растерянно. Она держала длинный, в рост человека, шест, увенчанный кругом, замотанным грязной тряпкой.

– Я же не это имела в виду! – выпалила она с порога. – Не вот такое… Здравствуйте, господин Шеро! Не годится такая зложительская картинка! Самого-то студента-художника я еще не видела, а вот это стояло у стенки возле двери в кондитерскую, которая напротив памятника Добрым Волшебницам. Я случайно задела, оно и упало, и тряпка свалилась. Я давай поднимать, а там – это…

– Что это? – спросил Суно, одновременно «прощупывая» замотанный предмет.

Никакого магического фона он не обнаружил.

– То, что для уборной нарисовали, – сконфуженно пробормотала Зинта. – Даже не знаю, как и сказать-то, лучше покажу. Вы уж извините, что показываю…

И сдернула тряпку.

– Так вот что имел в виду коллега Снарвехт, – заметил после паузы Шеро с непроницаемым лицом. – И никаких тебе фразеологизмов…

– Незатейливый студенческий юмор, – кивнул Суно. – Что ж, шутник напросился, будет теперь целую восьмицу уборкой отхожих мест заниматься.

На фанерном круге была нарисована голая задница, жирно перечеркнутая крест-накрест.

Зинту усадили в кресло и угостили горячим шоколадом, который сварил Ривсойм, а Крелдон послал своих людей за художником. Вскоре привели долговязого парня в студенческой мантии, изрядно напуганного.

– Твоя работа? – Шеро кивнул на круг со срамным рисунком.

– Нет… – Парень еще больше перепугался. – Извините, я не приступал еще к этому заданию, сначала пошел в библиотеку, хотел посмотреть, какие изображения используют в таких случаях…

– А об этом безобразии что-нибудь знаешь?

– В первый раз вижу, достопочтенный коллега Крелдон!

– Ладно, ступай в библиотеку и занимайся дальше.

Студент рад был поскорее убраться.

Зинта вскочила, словно хотела кинуться вдогонку, лицо у нее было виноватое и смущенное. Суно удержал ее:

– Ты куда? Отдохни-ка лучше и допей свой шоколад.

– Я же, выходит, оговорила невиновного человека, хуже последней зложительницы… Плохо-то как получилось… Извиниться хотя бы…

– Ничего плохого не было. Задали ему пару вопросов и отпустили. Будущий маг Ложи – не кисейная барышня и должен быть готов ко всему. С этим-то… гм… произведением что делать?

– Скажу Ривсойму на помойку выкинуть. И что там за вопли у меня в приемной?

– Пустите меня! – доносился из-за двери женский голос. – Мне надо поговорить с кузеном Шеро! Меня обокрали, прямо у вас в резиденции обокрали, а вы меня к нему не пускаете!

– Ладно… – Безопасник досадливо махнул рукой.

Дверь распахнулась, и в кабинет ворвалась строго одетая дама с суховатым бледным лицом, а следом за ней порученец.

– Шеро, у меня в вашей резиденции средь бела дня сперли очень важную вещь… – выедающим душу голосом начала Филенда, но вдруг осеклась и радостно объявила: – Да вот же оно! Нашлось, хвала светлым богам!

По-хозяйски взяв шест с фанерным кругом, поинтересовалась:

– Вора-то поймали?

Орвехт никогда еще не видел Зинту настолько обескураженной. Лекарка уже собралась извиняться, но Крелдон ее опередил:

– Филенда, зачем тебе это?

– А я с этим, Шеро, на улицу пойду! На бульвар Шляпных Роз, в самое людное время, когда все туда тянутся на променад. Встану там и подниму повыше, народу буду показывать, чтобы все это увидели!

Ривсойм потрясенно разинул рот. Лекарка, напротив, выглядела профессионально сосредоточенной: она теперь смотрела на Филенду пронизывающим взором служительницы Тавше, определяя признаки душевного расстройства.

Суно искренне посочувствовал коллеге Шеро: если его пожилая кузина тронулась умом, вступит в силу завещание, лишающее наследства остальных членов семьи, и клянчащие денег бедные родственники Крелдону обеспечены.

– Ты, старая дура, совсем рехнулась? – спросил безопасник севшим от шока голосом.

– Да у меня соображения побольше, чем у иных других, которые Тейзургу подражать всегда-пожалуйста готовы! – огрызнулась Филенда. – Я возле его особняка встану, буду против всяческого срамотизма протестовать! Нас таких много туда придет! – Глаза у нее сияли, словно речь шла о званом обеде. – У нас общество – Гильдия благочестивых горожан в защиту нравственности! Мы будем бороться со срамотизмом и привлекать к нему внимание общественности, чтобы все нас поддержали. Шеро, ты выделишь нам в помощь полицейских и денег на расходы нашей Гильдии?

– Гм… Присядь, Филенда, сейчас мы с тобой обсудим все эти вопросы. Ривсойм, приготовь для дамы чашку шоколада, разговор нам предстоит основательный. А ты, Суно, проводишь Зинту да возвращайся сюда.

В залитой солнцем приемной с панелями темного дерева и мозаичным полом Орвехт вполголоса спросил:

– Есть признаки безумия?

– Нет, – растерянно глядя на него, прошептала лекарка. – Она в своем уме, вот это и удивительно…

«Вывод Зинты – она не сумасшедшая», – сообщил Суно Крелдону мысленным посланием.

Угощаясь шоколадом и засахаренным миндалем, Филенда рассказала двум дознавателям, что началось все с Дирвена. Она приходила к нему, как представительница богоугодного попечительского общества, в котором состоит уже несколько лет. Члены этого общества навещают больных малоимущих горожан, приносят им гостинцы и слова утешения во славу Кадаха и Тавше. На вопрос, зачем ее понесло к первому амулетчику Ложи, Филенда с медовой улыбкой ответила, что он ведь тоже стеснен в средствах, вот и решили его проведать.

Дирвен вначале грубил, потом похвастался перед ней книжкой про другой мир: мол, там были такие борцы за нравственность, по сравнению с которыми «ваши здешние нравоучители – плюнь да разотри». Филенда, хоть ей и стало неприятно от его неуважительных речей, заинтересовалась и начала выспрашивать подробности. Записала название книжки, купила в лавке такую же, а после сделала доклад на чаепитии своего общества.

Всем это очень понравилось, в особенности Шаклемонгу, и они решили, что у иномирцев есть чему поучиться. Дирвен тоже загорелся участвовать, он-то и предложил для начала устроить манифестацию перед особняком Тейзурга на бульваре Шляпных Роз. И по секрету намекнул, что Тейзургу все равно не жить, Ложа намерена от него избавиться – поэтому, когда они туда придут, никто их гонять не станет.

На этом месте Шеро, сохраняя на лице непроницаемое выражение, шевельнул кистями рук, точно сворачивал кому-то шею, а Суно вздохнул сквозь зубы.

Филенда добавила, что Дирвен привлек в их ряды кое-кого из амулетчиков, которые готовы пойти за ним хоть в огонь, хоть в воду.

Беседуя с воодушевленной активисткой, решившей, что влиятельный кузен на ее стороне, Крелдон параллельно отправлял указания своим людям. Орвехта он держал в курсе. Распоряжения касались арестов, а между тем Филенда, ни о чем не догадываясь, сдала еще и балбесов-школяров, до которых Шаклемонг Незапятнанный долгое время пытался достучаться со своими поучениями. В этот раз достучался: недоросли оценили возможность пугать прохожих и кричать оскорбления в адрес тех, на кого укажут. Новоявленная Гильдия в лице Дирвена Корица, Шаклемонга Незапятнанного и Филенды Крелдон посулила им полную безнаказанность.

Шеро велел юнцов тоже задержать и в каталажку, всех до единого. На памяти Орвехта в последний раз он был настолько же зол после пергамонского инцидента, случившегося прошлой весной.

Когда Филенда выложила все без остатка, ее хватил удар. Мозговое кровоизлияние – видимо, по причине перевозбуждения, определил срочно вызванный маг-медик. Больная осталась в здравом уме, все слышит и понимает, координация движений со временем восстановится. Правда, почти никаких шансов, что она снова начнет связно разговаривать.

Вот так-то, коллеги. Если бы Суно не догадывался, чем все закончится, он мог бы и не заметить тончайшего, как скольжение подхваченной ветром паутинки, поражающего заклятья. Шеро Крелдон был не только службистом, интриганом и влиятельным чиновником Ложи, но еще и одним из самых искусных магов по части колдовства такого рода.

Дирвена доставили к разъяренному начальству ближе к вечеру, после задания. Напакостить-то он напакостил, но это не отменяло того, что профессионал он уникальный: пусть сначала дело сделает, а головомойка подождет.

Не чуя беды, мальчишка вошел в кабинет развязной походкой: решил, что вызвали ради очередного безотлагательного поручения.

– Садись и пиши список, – велел Крелдон.

– Какой список? – в недоумении уточнил первый амулетчик.

– Кому еще успел слить информацию, которая идет под грифом «для служебного пользования».

Дирвен несколько раз хлопнул пушистыми соломенными ресницами, однако в глазах у него, как показалось Орвехту, мелькнуло понимание. Знает, поганец, что рыльце в перьях.

– Накрыли мы твое тайное общество, – тяжело глядя на него, сообщил безопасник.

– Оно не тайное! Мы собирались открыто выступить и заявить о себе на бульваре Шляпных Роз…

– И порадовать горожан нарисованной задницей?

– Так это в знак протеста против всяческого срамотизма!

– Где ты откопал этакое дурацкое словечко? Ни в одном словаре его нет.

– Теперь будет, – с вызовом буркнул Дирвен. – Это я придумал.

– А служебную информацию зачем разгласил? Ты же в курсе, что это должностное преступление?

– Чтобы людей убедить, а то некоторые боялись идти.

– И убедил ведь, – хмыкнул Суно.

– Пообещав им защиту со стороны полиции и Ложи, – дополнил Крелдон. – Не подумал о том, что подвергаешь риску своих соратников? Боюсь, коллега Тейзург невысоко оценил бы ваше изобразительное творчество.

– Если бы он полез, я бы оказал ему противодействие, а там бы наши набежали, и мы бы его все вместе поимели, – без запинки, как на зачете, отрапортовал Дирвен.

После паузы Шеро тоскливо вздохнул:

– Эх, коллега Суно…

– Знаю, знаю, – в тон ему отозвался Орвехт. – Надо было не вытаскивать из речки, а притопить. Мой просчет. Дирвен, ты отдаешь себе отчет в том, что бульвар Шляпных Роз в придачу с окрестными кварталами после такой стычки, по всей вероятности, лежал бы в руинах?

– Зато избавились бы от этой сволочи, – угрюмо процедил виновник. – Насовсем.

– Не факт, что избавились бы, – сухо возразил Орвехт. – И даже если бы – не факт, что насовсем.

– Согласно секретной инструкции, с которой ты ознакомил несколько десятков городских недоумков, решающие действия ожидались от другого фигуранта, – напомнил Крелдон. – Кстати, прими к сведению, что упомянутое распоряжение аннулировано. Коллега Тейзург – глава дружественного Ларвезе сурийского государства и наш деловой партнер, покушения на него наказуемы законом.

– Почему? – голос парня дрогнул от обиды.

– Потому. Ты исполнитель, твое дело – выполнять приказы и соблюдать дисциплину.

Амулетчик на это ничего не сказал, но дерзко сощурился.

– За попытку нарушить общественный порядок на бульваре Шляпных Роз твои сообщники понесут ответственность. Считай, ты втравил их в неприятности.

– Мы не порядок нарушать собирались, а против срамотизма бороться! Ну, я имею в виду, бороться за общественную нравственность. Как в том мире, о котором Баглен Сегройский в своей книжке написал – вы, что ли, не читали?

– Представь себе, мы тоже читали Баглена Сегройского, – сказал Орвехт. – И в отличие от тебя дочитали до конца. Давай-ка посмотрим, кого ты навербовал. Во-первых, Филенда и другие такие же дамы, которых хлебом не корми, только дай посудить других. Во-вторых, нравоучители вроде Шаклемонга. Сколько мне приходилось наблюдать деятелей такого сорта, чаще всего оказывалось, что это люди со своей гнилью в душе, притом с сильной потребностью кого-нибудь преследовать и подвергать мучениям. Когда Шаклемонг говорит, что он бы одних живьем сжег в печи, а других обмазал дегтем и подвесил вниз головой, я ему, знаешь ли, верю. При попустительстве властей и поддержке толпы он бы и впрямь так поступал. Нравственность для таких, как он, – оправдательный предлог и удобный инструмент. В-третьих, к вам прибились недоросли из тех, которые всегда рады над кем-нибудь поглумиться. Этим не важно, за что бороться, за нравственность или за ее противоположность – все едино. Главное, чтобы не было спросу, а вы им как раз это и наобещали. Вы же прекрасно понимаете, что Тейзург вам не по зубам – следовательно, собирались нападать на тех, кто не сможет дать отпор?

– На его подражателей-срамотистов, – глядя исподлобья, процедил Дирвен. – На тех, кто заслужил!

– На тех, кто не сможет дать отпор и станет легкой добычей для вашей банды.

– Мы не банда, а гильдия общественников! – Мальчишка начал злиться, его голос зазвучал ломко и отрывисто. – И люди у нас в гильдии благоустремленные и высоконравственные, а не такие, как вы говорите!

– Каких ты словечек от новых друзей нахватался… Благоустремленные и высоконравственные люди – это те, кто честно живет, судит себя, а не других, помогает тем, кто в этом нуждается, совершает добрые поступки. И хвала богам, что среди нас такие есть. Это Зинта высоконравственная – она только тем и занимается, что лечит людей и носит еду малоимущим пациентам. Или возьми Хантре Кайдо и Зомара Гелберехта – оба рискуют жизнью и готовы драться насмерть, когда надо кого-нибудь спасать. Смотри на поступки – только они имеют значение. А ты собрал под свои знамена последнюю дрянь, какую не во всякую воровскую гильдию возьмут, потому что побрезгуют. Самому-то не противно?

– Так другие не пошли, только эти, – буркнул амулетчик, по-детски щурясь, словно вот-вот разревется. – Зато они, какие бы ни были, готовы бороться против Тейзурга за нравственные идеалы!

– Ты меня слушал или сидел тут, заткнув уши? Не за идеалы они будут бороться, а кормить своих внутренних демонов, используя пресловутую нравственность в качестве колюще-режущих столовых приборов.

– Слушал! Насчет Зинты и Гелберехта я согласен, их можно уважать, а Хантре Кайдо надо в каторжную тюрьму заодно с Тейзургом!

– Надо полагать, в благодарность за то, что он спас тебя, твоих близких и всех остальных в «Золотом подсолнухе»?

– Так он же по найму, деньги зарабатывал… – отведя взгляд, неприязненно процедил Дирвен, а потом снова вскинул голову, тряхнув отросшими вихрами: – И не передергивайте мои слова, не за это, а за то, что они с Тейзургом два башмака пара! С такими нельзя иначе. Он же не смылся вовремя из этой поиметой гостиницы, хоть и видящий восемь из десяти. Я не видящий, поэтому ушел… Тьфу, то есть, наоборот, несмотря на это, я ушел, а он остался! И Тейзурга он так и не убил, хотя в секретном распоряжении было сказано, что убьет. С этим надо бороться, и власти того мира, про который написал Баглен Сегройский, это понимали, а у нас еще не поняли… Там борцы за нравственность объединились и требовали своего, и власти их поддерживали, не то что у нас.

– Это верно, тамошние власти допустили такую печальную ошибку, серьезно подмочив свою репутацию в глазах более-менее разумных подданных. Недаром же говорят: не тот дурак, кто съел два жбана огурцов, а тот дурак, кто их ему дал. Ты и в самом деле рассчитываешь, что Ложа совершит такую же глупость – при том что мы тоже читали Баглена Сегройского?

– Значит, вы эту книжку не поняли! – запальчиво возразил Дирвен. – Власти должны помогать нам и финансировать, иначе все начнут жить, как Тейзург, потому что посмотрят на него и сами такие же станут!

– Вот даже не знаю, что хуже, когда балбесы вроде тебя не обучены грамоте – или когда они научаются читать и давай все на свой лад перетолковывать, – проворчал молчавший до сих пор Крелдон.

Они с Орвехтом на допросах нередко работали в паре: коллега Суно ведет разговор, а коллега Шеро в это время изучает собеседника, отслеживая с помощью особых магических приемов эмоции, намерения, скрытые душевные движения.

– Подражателей у Тейзурга не так уж много, – продолжил Орвехт. – Остальные смотрят на них со стороны и продолжают жить по-своему. Истинное бедствие – это когда появляются такие, как вы, начинают баламутить общество и стравливают тех и других. Вот тогда, при достижении некой точки кипения, возможно все что угодно.

– Было бы возможно, кабы мы это допустили, – тяжело припечатал Шеро Крелдон. – Посидишь на гауптвахте, да без книжек, раз они тебе впрок не идут. Срамотизм был бы, если б ваша малахольная банда пошла по улицам с этакими картинками. – Он кивнул в угол, где стоял конфискованный у Филенды шест с разрисованным кругом.

– Это наша борьба! Мы все равно будем показывать и рассказывать, что такое срамотизм, и обо всех безобразиях Тейзурга, и про то поимелово в гостинице, чтобы каждый знал, от чего надо оберегать неокрепшие умы!

На пороге кабинета появились вызванные мыслевестью службисты.

– Заберите у него все амулеты – и на гауптвахту.

– Стало быть, чтобы защитить от влияния неокрепшие умы, для начала надо всем и каждому рассказать в подробностях о безобразиях Тейзурга? – спросил Суно.

– Да! Потому что должны же люди знать о том, про что им говорить и читать запрещено, чтоб они сами такие не стали… И мы так и сделаем, чтобы до каждого донести правду и всех поднять на борьбу! Мы будем добиваться, чтобы о Тейзурге и его делах даже упоминать было запрещено!

– На хлеб и воду его, – сумрачно распорядился Крелдон.

– По твоей логике, сначала надо всем рассказать – и каждой старушке, что сидит с вязанием у окна, и каждому малолетнему школьнику – а потом запретить? – уточнил Суно.

– Ну да! В том мире так и сделали, написал же об этом Баглен Сегройский, и правильно сделали…

– Вообще ему жрать не давайте, пока не поумнеет! – рявкнул вслед маг-безопасник.

– Ты хочешь уморить его голодом? – скептически уточнил Орвехт, когда дверь закрылась.

– Хочу выпить чего-нибудь покрепче кофе, – проворчал душитель свободы Шеро Крелдон, доставая из шкафчика запечатанную бутылку с золоченой эмблемой винодельни. – И за какие грехи боги посылают нам дураков?

– Грехов-то у нас с тобой немало за время службы накопилось – видно, за то и посылают. Лучше давай порадуемся, что мы этих деятелей накрыли до того, как они успели бучу в городе поднять.

– И коллеге Снарвехту нынче будет радость. – Безопасник достал два тяжелых граненых бокала, разлил вино. – Получит он подкрепление, за коим приезжал. Тех амулетчиков, которых Дирвен в свою шайку сманил, я к нему в пограничье отправлю: пусть с нечистью на болотах воюют, а не в столице куролесят. С остальными посмотрим, что делать… Самое печальное, что их немало – с полсотни ведь набралось за короткий срок, и стало бы еще больше, ежели бы мы это дело своевременно не прихлопнули.

– Когда это дураков было мало? – хмыкнул Орвехт, пригубив изысканное марочное вино.

– И то верно. Зато мы оперативно сработали, за это и выпьем.


«Хотя бы она не влипнет…»

Он больше не был видящим восемь из десяти, но кое-что осталось при нем. Так, он знал наверняка, что Хеледика жива и здорова, только находится очень далеко. На северо-востоке. И хорошо, что она сейчас в дальних краях. В Аленде что-то назревало, а он даже приблизительно не мог определить, что это будет, каким образом случится, от кого зависит. Кружил по городу, а по ночам забирался на крыши, поближе к звездам, но это не помогало.

Иногда рядом с ним на коньке крыши устраивался лохматый белый пес. Если их замечали снизу люди – показывали пальцами, смотрели, переговаривались. Некоторые начали оставлять на чердаках еду, и это было кстати: не надо заботиться о пропитании.

Однажды его разыскал Шнырь. Хантре его еле видел, словно гнупи был соткан из цветного тумана: смуглое лицо с большим вислым носом, голова покрыта черной щетиной, зеленая курточка с золотыми пуговицами, линялые штаны, тупоносые деревянные башмаки. За спиной висел сшитый из разноцветных лоскутьев матерчатый ранец.

«Если я все-таки могу разглядеть этого паршивца, который благодаря чарам Тейзурга даже для магов невидим, дела не так плохи», – подумалось Хантре.

– Чего ты, Крысиный Вор, домой не идешь? – сварливо спросил визитер. – Господин по тебе скучает, а мы, конечно, рады-радешеньки, что ты убрался, но тоже скучаем… Глянь, я тебе вон чего принес!

Он поставил на пол и открыл ранец: там был блестящий иномирский термос и бутылка сливок.

– Тебя прислал Тейзург?

– Нет, я сам до тебя пошел. Несмотря на то что ты отнял и погубил мою крыску! Несколько дней и ночей я тебя, ворюгу, выслеживал. Кофе сварила тетушка Старый Башмак, а сливок мы нацедили на кухне, мы даже плевать туда не стали. Господин из-за тебя тоскует и злится, нам боязно… Возвращайся, а?

– Возвращаться не собираюсь, но мне надо кое-что обсудить с твоим господином. На днях зайду.

– А насовсем останешься?

– Нет.

– Ты рыжий ворюга и подлый крысокрад! – обозвал его расстроенный Шнырь. – Бутылку можешь с крыши кому-нибудь на голову скинуть, хе-хе, весело будет, а господский термос не вздумай присвоить, как мою крыску, – тут оставь, я потом заберу.

Хантре пил кофе в чердачных потемках, глядя на месяц в слуховом окошке, и думал о том, что он как будто идет по хрупкому мостику над пропастью… Но какой, к черту, мостик, если того и гляди начнется землетрясение.


Поесть ему все-таки принесли, куда ж они денутся. Вначале – хлеб и воду, а потом, как возникла в нем нужда, стали кормить досыта. Они ведь понимают: ослабевший от недоедания амулетчик может и удар пропустить, и голова у него не вовремя закружится… Только оставили, придурки, без сладкого и без пива, как наказанного пятилетку.

Держали его по-прежнему на гауптвахте, но это хорошо, а то бы Щука ему дома все потроха сожрала. Они с мамой к нему приходили, и мама плакала, а Глодия ругалась. Борьбу за нравственность она не оценила: мол-де это заумь и дурь, а в большом городе, известное дело, всякие живут по-всякому, сплошная ярмарка с балаганом, и ежели это запретить, скукотища настанет. Щучья порода, что с нее взять – никаких моральных устоев.

Еще его навестил Орвехт, толковал, что, если хочешь изменить мир к лучшему, начни с себя. Дирвен на это ответил, что придурок он, что ли, с себя начинать, когда гляньте вокруг – полно тех, кого надо взять в оборот и переделать, пока не поздно. Учитель Суно посмотрел на него невесело, как на похоронах, и высказался в том смысле, что вынужден признать – его логика против дирвеновой логики бессильна.

– Это потому, что я же прав! – угрюмо пробормотал Дирвен, когда дверь за магом закрылась.

Невыносимо было думать о том, что Госпожа Развилок, которую правильнее называть Рогатой Госпожой, опять над ним посмеялась. Это ведь она подстроила, чтобы Дирвен уехал в тот вечер из «Пьяного перевала»! А если б он там остался… Все же знают, что один раз не в счет. А придурка Хантре за дверь бы взашей вытолкали, зачем им какая-то рыжая сволочь. Но Рогатая любит подсовывать такие развилки, что или повернешь не туда, или пройдешь мимо и узнаешь об этом уже после, когда впору только локти грызть и думать: «вот если бы…»

Бесился и тосковал он по вечерам на гауптвахте, днем страдать было некогда: первый амулетчик Светлейшей Ложи нарасхват. На заданиях посторонних к нему не подпускали, даже заказчиков, все разговоры через магов из охраны.

В Музейное крыло королевского дворца Дирвена послали искать блуждающий артефакт – старинный, запрятанный давным-давно: на днях он «проснулся» и начал вредить, ускоряя износ мебели, половиц и оконных рам. Когда перед опальным первым амулетчиком появился кухонный слуга с кастрюлькой бульона, Дирвен про себя позлорадствовал, что придурки-сторожа недоглядели. Потом уловил присутствие нехилой магии – ясно, бульончик не простой, с его-то паров охрана и клюет носом – и мигом приготовился к бою.

– Чего надо?

– Заключить с вами сделку, молодой человек, – ответил слуга.

Его физиономию Дирвен видел впервые, но в голосе и манере говорить было что-то знакомое.

– Мы с вами встречались позапрошлым летом в Суринани. Чавдо Мулмонг, к вашим услугам.

– И что вы мне можете предложить, кроме как сдать вас начальству и получить премию? – сощурился Дирвен.

– Да полноте, не смешите меня, разве ваше начальство ценит ваши заслуги? Посмотрите-ка лучше, что я принес!

Поставив кастрюльку на подоконник – Дирвен держал защиту и готов был в любой момент отразить атаку, – Мулмонг медленно вытянул из-за пазухи бумажный пакет. Понимая, что его могут прихлопнуть, как букашку, он старался продемонстрировать безобидность своих намерений.

В пакете был золотистый головной обруч. Медальон на цепочке. И кольцо с печаткой. Арибанские амулеты?.. Откуда они у Мулмонга?

– Это латунные подделки, – пояснил визитер. – Медальон находится у вас, а вот эту копию вы дали молодым людям, которые с помощью вашего покорного слуги нашли остальное. Мы готовы передать вам подлинники, но хотим кое-что получить взамен. Речь идет об артефакте, который вы добудете шутя, когда в вашем распоряжении окажется Наследие Заввы в полном комплекте.

– Наследие Заввы? – переспросил Дирвен, выгадывая время.

Ладони у него вспотели, во рту пересохло. Слишком неожиданно, и вряд ли тут никакого подвоха…

– Так называются эти три амулета.

Мулмонг смотрел на него, сложив на животе руки: мол, теперь твой ход.

– Что вы хотите взамен?

– Старинный артефакт, который носит название «Морская кровь». Это коралловое ожерелье, хранится в сокровищнице Ложи, копию я вам покажу. Поклянитесь богами и псами, что вы отдадите мне «Морскую кровь», и тогда мы отдадим вам Наследие Заввы.

Лукавый взгляд игрока себе на уме. Этот прохиндей не внушал первому амулетчику доверия.

– Вам же соврать – плюнуть да растереть. Почем я знаю, что вы не морочите мне голову?

– Молодой человек, вы меня обижаете, я ведь знаю, кому можно морочить голову, а кому нет. Уж не думаете ли вы, что я рискнул бы обманывать будущего законного хозяина этого дворца? – Чавдо Мулмонг повел рукой, словно указывая собеседнику на обветшалое великолепие королевских покоев. – Боги и псы свидетели, я предлагаю вам честную сделку!


Побеседовать с коллегой Тейзургом Орвехта попросил Шеро Крелдон. Зинту к нему уже посылали, но Зинта – особая статья, к ней он всегда хорошо относился, а нынче надо бы выяснить, как он настроен к Светлейшей Ложе.

Суно отправился в гости после обеда. Остатки раскисших сугробов на бульваре Шляпных Роз уже убрали, большая часть публики щеголяла весенними нарядами. Сияли на солнце витрины магазинов, спицы в колесах экипажей и посеребренные шпили на башенках особняков.

Над резиденцией князя Ляраны реял государственный флаг с сине-зелено-фиолетовым змеиным узором по черному полю. Тейзург сам его придумал, после того как обзавелся собственным княжеством. Ему нравилось, а народ вначале смотрел с оторопью да бормотал обережные заклятья, но потом привык.

Когда маг Ложи остановился перед ажурной чугунной калиткой, его окликнули:

– Добрый день, коллега Орвехт.

Хантре был в своей иномирской куртке, уже изрядно потрепанной. Капюшон низко надвинут, глаза в тени.

«Надеюсь, ты не убивать его явился», – озабоченно подумал Суно.

А вслух сказал:

– И вам доброго дня, коллега Кайдо. Вы тоже сюда?

– Мне надо кое о чем у него спросить, – с досадой подтвердил рыжий.

«Небось специально караулил, когда кто-нибудь придет, – догадался Орвехт. – Ну, это я понимаю… После такого, гм, инцидента мне бы тоже не захотелось идти сюда в одиночку».

Литой узор калитки изображал змею, обвившуюся вокруг стебля цветка.

От дверей уже спешил слуга. Сообщил, кланяясь, что господин сейчас принимает ванну, но безмерно рад гостям и просит немного обождать. Проводил их в залу на втором этаже.

Окна здесь выходили на круговой балкон, уже очищенный от снега – там стояло одинокое плетеное кресло, судя по его виду, забытое с осени. Орвехт не удивился бы, если б узнал, что коллега Тейзург нарочно оставил кресло зимовать снаружи – из эстетских соображений, чтобы посмотреть, как оно будет выглядеть в разные сезоны.

– Как же я счастлив вас видеть!

Хозяин дома вышел к ним в баэге из матово-черного шелка с блестящим узором, напоминающим морозные разводы на оконных стеклах, но в черном варианте. Его удлиненное лицо с треугольным подбородком было гладким без изъянов: от шрамов, оставленных кошачьими когтями, он избавился после того, как выяснилось, что сочувствующих наберется раз, два и обчелся.

Жены и мужья тех, кто провел веселую ночь в «Пьяном перевале», не скрывали злорадства: мол, поделом эту наглую физиономию изуродовали, еще не так надо было проучить! Остальное общество с ними соглашалось – по крайней мере, на словах. Обнаружив, что эффект вышел не тот, какой предполагался – в нем видят не страдающего романтического любовника, а ходячее подтверждение тезиса, что дурные дела не остаются безнаказанными, – маг в два счета убрал рубцы.

– Хантре, ты все-таки пришел…

Похоже, обрадовался он искренне, но было в его улыбке что-то скорпионье.

– Ага, пришел поблагодарить тебя за песчанницу.

– Тем утром мы оба сказали друг другу то, чего не стоило говорить, но согласись, ночь была волшебная…

– Еще какая волшебная, – процедил Хантре. – Ты знал о том, что песчанница наведет чары, которые лишат меня способностей видящего?

– Ты о чем? – нахмурился Тейзург. – Песчанницы не владеют такими чарами… Что же ты раньше молчал, давно это случилось?

– После гостиницы. Значит, ты был не в курсе. Жаль. Лучше бы это оказалась твоя идиотская шутка. Если это подстроил кто-то другой, кому выгодно, чтобы я перестал быть видящим, – тогда дело дрянь, и боюсь, не только для меня.

– Коллега Эдмар, вы не выяснили у песчанницы, кто ее захватил и продал Бутакур-нубе? – спросил Орвехт.

Золотоглазый молчал, он ведь не из тех, кто легко сознается в своих просчетах, но, судя по выражению лица – выяснил, и сложившаяся в результате картина ему совсем не нравилась. Наконец он криво улыбнулся:

– Хантре, я решу эту проблему. Ты не мог бы некоторое время пожить на севере, за Сновидческим хребтом? Там безумно красиво весной, когда тундра цветет. Во владениях Дохрау ты будешь в безопасности.

– Кто за этим стоит?

– Лорма. – Он покаянно развел руками. – У этой кровопийцы к тебе счет. Помнишь, я рассказывал? Я разберусь, а ты отправляйся пока на Северный полюс. Твой старый ледяной дворец до сих пор там стоит – может, еще два-три таких же построишь?

«И мы с коллегами хороши, – подумал Суно. – Надо было не оставлять песчанницу наследнику Бутакур-нубы на расправу, а забрать для дознания».

– Иди ты сам на Северный полюс, – огрызнулся рыжий. – Или куда угодно. Я в отличие от тебя наших прошлых встреч не помню, но почему-то мне кажется, что все это вполне в твоем духе.

– Но согласись, иначе было бы скучно. – Тейзург, уже овладевший собой, ухмыльнулся. – Игра обязана быть интересной. Кстати, все прочее, кроме способности видеть – при тебе? Если нападут, сможешь дать отпор?

– Сейчас проверим.

Пол под ногами дрогнул, оконные стекла задребезжали. С карнизов пластами обвалилась пышная изысканная лепнина, а громадный камин, отделанный белоснежным мрамором, пошел трещинами.

– Вроде все при мне, – бросил Хантре. – Надеюсь, что больше наши дорожки не пересекутся. Прощай.

– Подожди! – крикнул вслед Тейзург, но рыжий не оглянулся.

Шаги на лестнице затихли, внизу хлопнула дверь.

Орвехт тем временем отправил мыслевесть Крелдону.

– Что ж, теперь снят вопрос о его зарплате за два последних месяца, – кисло заметил Эдмар. – Удержу за порчу имущества. Это «прощай» так душераздирающе прозвучало… Коллега Суно, не хотите вместе со мной напиться вдрызг?

– Напиться – увольте, мне еще на службу, но от бокала доброго вина кто ж откажется?

– Тогда присаживайтесь. – На его лице появилась подкупающая улыбка непонятого хорошего человека – не знай Орвехт, что за стервец перед ним, принял бы за чистую монету. – Останемся здесь, не возражаете?

В одной из оконных рам со звоном осыпалось треснувшее стекло, по зале пронесся свежий ветерок. Маг Ложи устроился в кресле, перед тем смахнув с сиденья штукатурку.

– Я не мог поступить иначе, – доверительно сообщил Эдмар, когда пригубили вино. – Что мне оставалось делать? Других вариантов не было, и это позволило Лорме переиграть меня, но игра еще не закончена. Эта древняя пиявка пожалеет о том, что бросила мне вызов. Согласитесь, коллега Суно, любовь извиняет все.

– Не могу согласиться, коллега Эдмар. Не извиняет. Я бы сказал, что в любви так же, как в работе лекаря, должен действовать принцип «не навреди».

– Забавная точка зрения, но на это можно возразить…

Что у него были за возражения, Орвехт так и не узнал, потому что в следующий момент залу тряхнуло – и куда сильнее, чем в первый раз. Остатки оконных стекол звенящим дождем хлынули на пол. Из бокалов выплеснулось вино. Камин раскололся, словно по нему ударили кувалдой.

– Это он слегка перегнул, не находите? – Эдмар выглядел скорее заинтригованным, чем озабоченным.

Суно не успел ответить – за вторым ударом последовал третий. С крыши с грохотом посыпалась черепица. Ляранский флаг тоже свалился, вместе с куском шпиля, и раскинулся на балконе шевелящимся фиолетово-сине-зелено-черным полотнищем.

– Он решил развалить мой дом? – тоном ироничного театрального зрителя произнес Тейзург.

Стремительные шаги – и в проеме появился Хантре. Капюшон был откинут, темные глаза тревожно светились на побледневшем лице.

– Ты немного переусердствовал с эффектами, – дружески заметил хозяин особняка. – Надеюсь, от бокала вина не откажешься?

– Не до вина сейчас. Это сделал не я.

– Честно говоря, я уж начал бояться, что ты ушел насовсем, и мне только и осталось, что сидеть посреди этих руин да слагать стихи о Крысином Воре, который у Шныря украл крыску, а у меня – сердце…

– Ты слышал, что я сказал? Это. Сделал. Не я. Ключевое слово – частица «не», понял? По-моему, началось.

– Ты меня не разыгрываешь?

– По-твоему, пришел бы я сюда ради розыгрыша?

– Поверь, если бы это было возможно, я был бы безумно счастлив. – Он улыбнулся Хантре с искренней теплотой и сожалением (каков мерзавец, оценил Суно), а потом враз стал трезвым, злым и собранным, словно поменял маску. – Мой дом магически защищен, и я не знаю никого, кроме тебя, кому по силам пробить эту защиту…

– Смотрите! – Орвехт указал на обрамленный остатками стекол оконный проем.

В небе что-то происходило. Вначале на пустом месте откуда ни возьмись расплылось облако, похожее на кляксу, потом на полуденной лазури стали одна за другой появляться кривые белесые буквы, сложившиеся в надпись:

> Ну что даждались предурки? В Сонхи теперь есть Властилин!!!!

– О, нет… – с мученической гримасой процедил сквозь зубы Тейзург. – Боги и демоны, только не это!

> 2013–2015

## Приложение. Волшебный народец мира Сонхи

Амуши

Живут в пустынях, полупустынях и степях. Ростом с людей, похожи на огородные пугала. Ступни у них больше человеческих, костлявые руки свисают ниже колен, на пальцах острые когти, вместо волос трава. Их лица, гротескно худые, напоминают обтянутые кожей черепа, но при этом очень пластичны и способны на самые невероятные гримасы. Голоса, независимо от половой принадлежности, высокие и тонкие.

Амуши агрессивны, любят кривляться, передразнивать, жестоко шутить над людьми. Всеядны, но всему остальному предпочитают свежую кровь и мясо.

Находясь среди людей, скрываются под мороком невидимости, но маги, ведьмы и вооруженные артефактами амулетчики все равно их видят.

Болотный дед

Похож на длиннорукого старика, живет в болотной трясине, при случае может кого-нибудь туда утащить.

Варфел

Обитают в северных краях, похожи на косматых зверей с сосульками вместо шерсти. Зимой носятся по снежным просторам, гоняются за санями, нападают на людей, летом уходят в горы и прячутся в ледниках.

Вурван (вурвана)

Сонхийские вампиры. Чаще всего это бывшие люди, в силу тех или иных причин ставшие волшебными существами. Пьют кровь. Сытого вурвана не отличить от человека, голодный похож на высохшую клыкастую мумию. Не в пример земным вампирам солнечного света не боятся.

Вывырик

Вывырики похожи на ежей с человеческими рожицами, обутых в крохотные башмачки. Заводятся при человеческом жилье, возятся в темных углах, топают, шуршат. Скорее досаждают людям этими звуками, чем пугают по-настоящему.

Гнупи

Уродливые человечки небольшого роста, с длинными набрякшими носами сизого цвета и черной щетиной вместо волос, их еще называют черноголовым народцем.

Выбираются колобродить по ночам, днем отсиживаются в подполье: солнечный свет слепит им глаза. Гнупи носят тяжелые деревянные башмаки, красные или зеленые курточки и все равно какие штаны (для гнупи главное – курточка любимой расцветки, а штаны сойдут любые). Всеядны. Пакостливы.

Живут рядом с людьми, в подвалах, заброшенных постройках, городских подземельях. Людям вредят с удовольствием, но, по Условию, не могут убивать или мучить домашних животных.

Грикурц

Грикурцы – лесная нечисть. Выглядят как маленькие уродцы в мясистых бледных шляпках, перебегают с места на место, невнятно бормочут, хихикают, могут притворяться грибами.

Стараются напугать и заморочить прохожего, чтобы загнать его в чащобу, где человеку недолго сгинуть. Питаются телесными соками и частицами плоти, попавшими в почву, для этого у них вырастают из ступней корешки, похожие на нити грибницы, которые они могут выпускать либо втягивать обратно.

На зиму впадают в спячку в укромных зачарованных норах, натащив туда побольше хвои, сухой листвы и мха.

Джуб

Они ростом с людей. Лысы и темнокожи, как лилово-черные баклажаны, вместо носов у них длинные тонкие хоботки. Питаются жуками, пауками, мухами, мелкими ящерицами.

Любой джуб – заядлый игрок и всегда таскает с собой принадлежности для какой-нибудь настольной игры. Между собой джубы тоже могут играть, но куда больше их тянет сыграть с человеком, ради этого они идут на всякие ухищрения, обманывают, угрожают. Главное для них не выигрыш, а наслаждение от самого процесса.

Находясь среди людей, джубы используют чары личины, но маги, ведьмы и амулетчики смогут увидеть их истинный облик. Вдобавок джубов выдают гнусавые голоса, которые им никак не изменить.

Древон

Хищные волшебные твари, прикидываются засохшими деревьями. Древоны могут перемещаться с места на место, у них цепкие лапы, которые выглядят как ветви и корни. Водятся в загородной местности, чаще всего в лесах и перелесках. Присутствие древонов благотворно влияет на обычную растительность.

Жлява

Этот народец обитает в приморских зыбучках и заманивает свои жертвы красивыми раковинами, съедобными моллюсками, выброшенными на берег вещицами. Подойдешь поближе, захочешь подобрать – и песчаная почва заколеблется, расступится, а жлявы уже тут как тут. Они похожи на невысоких уродливых женщин с лягушачьими лапами вместо ступней, кутаются в старые рыбацкие сети, их длинные пальцы с четырьмя фалангами напоминают членистые ножки насекомых. Жлявы питаются воспоминаниями своих пленников, заставляя человека снова и снова вспоминать то, что вызвало у них интерес. На шеях носят нитки жемчуга: кто отнимет у жлявы ее жемчужные бусы, тот легко разбогатеет, но так же легко он может и потерять все нажитое.

Козяга

Козяги похожи на облачка серого пуха на тонких паучьих ножках. Обитают по соседству с людьми. Прячутся под шкафами и кроватями, за диванами и креслами, по углам в чуланах и сараях. Пугают, прикидываясь в потемках какими-нибудь страшными существами.

Крухутак

Выглядит как несуразная помесь человека и птицы. Грудная клетка голая, человеческая, вместо рук длинные крылья. От пояса до лодыжек все покрыто серовато-черными перьями, строение ног, как у людей, однако ступни напоминают когтистые курьи лапы. На тощей шее маленькая лысая головка. Глаза словно у человека, а ниже – мощный клюв длиной с локоть, слегка загнутый на конце.

Крухутаки знают все на свете, но чтобы птицечеловек поделился информацией, надо сыграть с ним в три загадки (на каждую дается три попытки). Отгадавшему крухутак ответит на любой вопрос (одна игра = цена одного вопроса), неотгадавшему расколет своим страшным клювом череп и съест мозги. Согласно непреодолимому для них Условию, крухутаки могут убивать только тех, кто вызвался на игру и проиграл. Еще они способны наводить порчу, от которой жертва в считаные дни погибает, покрывшись перьями и запаршивев, но это, по Условию, грозит лишь тому, кто попытается силой вынудить крухутака поделиться знаниями без игры. Изредка бывает, что они сами предлагают ответ на вопрос в уплату за спасение своей жизни или в качестве компенсации за ущерб.

Куджарх

Волшебное животное. Водится в пустыне Олосохар. Туловище охватом с бочку, длиной в десять-двенадцать шагов, по бокам четыре пары коротких мощных лап, больше приспособленных для прыжков, чем для бега. Подслеповатые глаза – пара бугорков на складчатой морде. У куджарха плохое зрение, зато чрезвычайно тонкое обоняние и острый слух.

Пасть у этой твари такая, что человек поместится. И небо, и язык величиной с одеяло усеяны зубами, из челюстей торчат клыки. Сожрать может кого угодно, но предпочитает девственниц.

На поверхности они передвигаются прыжками, а в толще песка плавают, как рыбы, извиваясь всем телом и работая кожистыми плавниками, которые в расправленном виде похожи на веера.

Бывает, что заболевший куджарх селится на одном месте и большую часть времени проводит в спячке.

Куджархи свирепы, но трусливы: напуганная тварь мигом закапывается в песок. Если плененный куджарх вырвется на свободу в незнакомой обстановке, он, вероятнее всего, тоже попытается зарыться, куда получится, хотя бы в землю, другое дело, что земля – не песок, в нее просто так не нырнешь.

Осужарх

Обитает в пустыне Олосохар. Голодный осужарх прикидывается зеленым оазисом среди барханов, с кустарником и колодцем.

Когда жертвы заходят на территорию «оазиса», в нем раскрываются провалы, которые в два счета заглатывают людей и животных. Растения и колодцы после этого становятся похожи на перекошенные театральные декорации, так как на самом деле это всего лишь наросты на спине громадного существа, затаившегося под песком, – и вдобавок тут действуют чары, придающие им привлекательную для людей видимость. Насытившись, осужарх засыпает, мнимый оазис в это время выглядит безжизненным. Проголодавшись, он снова пускает в ход чары и притворяется островком зелени, чтобы кого-нибудь заманить.

Песчанница

Песчанницы – прекрасные русалки пустыни Олосохар, они танцуют на барханах, заманивая людей, чтобы угоститься теплой кровью. Их длинные волосы лунного цвета во время танца развеваются и колышутся в воздухе, словно водоросли в воде. Для защиты от их завораживающей магии путешественники носят обереги.

Пласоха

Живут в лесах средней полосы. Их также называют лесными плакальщицами из-за пронзительно-заунывных воплей.

Выглядят они как крупные птицы с грязновато-серым оперением и человеческими головками величиной с кулак. Маленькие лица словно вылеплены из воска, на макушках торчат венчиками перья. Лапы у них узловатые, мощные, со страшными когтями, позволяющими дать отпор врагу или растерзать добычу. Питаются пласохи кровью: лакают, далеко выбрасывая длинные языки. Пролитую кровь чуют издали и слетаются на нее со всех окрестностей.

Пласохи, дожившие до трехсот лет, обретают способность разговаривать по-человечески, их голоса напоминают скрип сухого дерева.

Полуденный тенетник

Встречаются в степях и полупустынях. Выглядят как еле различимые шатры, как будто сотканные из солнечных лучей, со сплошной световой паутиной внутри. Попав в такую ловушку, жертва не сможет оттуда выбраться, и вскоре от нее ничего не останется, если только небо тотчас не затянет облаками. В пасмурную погоду, в сумерках или ночью через место, облюбованное тенетником, можно пройти без всякого риска, но тот, кто забредет туда ясным днем, обречен. Существование этих волшебных созданий прерывисто: при свете солнца тенетник есть, а в остальные промежутки времени его нет.

Пшор

Живут в подземельях или пещерах. Похожи на людей с печальными бледными лицами и шепчущими голосами. Кажется, будто у них длинные белесые бакенбарды – на самом деле это тонкие щупальца с присосками, чтобы пить кровь. Находясь среди людей, пшоры прикрываются чарами личины, но маг, ведьма или амулетчик увидят их в истинном облике.

Пшоры похищают людей, уводят в свои пещеры и заставляют работать, а также питаются их кровью, но в отличие от других кровопийц берут в меру, чтобы человек подольше оставался жив и приносил им пользу.

По Условию, увести они могут только того, кто «никому не нужен» – и речь здесь не об одиночках вообще: жертвой пшоров может стать лишь тот, кто чувствует себя потерянным, никчемным, лишним в этой жизни.

В плену у пшоров человек, опутанный их чарами, теряет последние остатки воли, внутренне цепенеет – и покорно делает все, что ему велят, а также служит для хозяев источником пищи.

Пленника все-таки можно спасти – при условии что кто-то, кому этот человек дорог, придет за ним и заберет его с собой, сумев еще и от пшоров отбиться. Но это полдела, а потом жертву надо будет расколдовать. Что-нибудь по-сказочному простое вроде поцелуя, «я тебя люблю» или «мамочки, меня убивают!» здесь не поможет, чары пшоров придется разматывать постепенно, виток за витком – это будет сложная работа, которая потребует и времени, и определенных самоограничений от того, кто за это возьмется.

Если прочего волшебного народца в Сонхи не бывает много или мало – его всегда столько, сколько заведено (к примеру, если одного джуба или крухутака убьют, вскоре народится новый джуб или крухутак), то пшоры – неприятное исключение из этого правила. Их может быть мало, а может расплодиться тьма тьмущая, и это зависит от того, в достатке ли для них пищи – то есть в конечном счете от людей.

Русалка

Длинноволосые девы с рыбьими хвостами. Живут в морях, реках, озерах. Совсем как земные русалки.

Скумон

Похож на перекати-поле с извивающимся среди спутанных бурых стеблей розоватым хоботком. В зеве хоботка острые, как иглы, зубы. Скумоны нападают на людей и животных, высасывают у них кровь и жизненную энергию за 3–4 минуты. Чем скумон старше, тем труднее его уничтожить. Обитают в степях, пустынях, полупустынях, южных лесах.

Снаяна

Снаяны встречаются там, где живут люди, просачиваются в их сны, навевают страшные или тягостные видения и понемногу вытягивают жизненную силу, отчего человек грустит и чахнет. Связываться с магами и ведьмами избегают. От снаян можно защититься с помощью специальных амулетов или заклинаний.

С виду они похожи то на клочья белесого дыма, то на сотканных из тумана женщин, иногда с какими-нибудь странными чертами в облике, легко меняют форму, в случае опасности могут растечься туманом и забиться в какую-нибудь щель. Голоса у них тихие, шелестящие.

Сойгрун

Сойгруны до пояса похожи на людей небольшого роста, макушками они по пояс взрослому человеку. Руки у них длинные, когтистые, а ноги словно у кузнечиков, благодаря чему они могут совершать головокружительные прыжки.

Эта разновидность волшебного народца обитает в равнинной местности. Они безобразничают, портят посевы, пугают и гоняют скот, иногда нападают на одиноких прохожих.

Человек может откупиться от сойгруна браслетом – не важно, из чего сделанным, хоть из веревочки сплетенным. Браслеты они любят, носят их по нескольку десятков сразу. Если не откупишься, закидают грязью, поколотят, исцарапают, могут и убить.

Стиг

Выглядят словно костяные ящерицы – вернее, зубастые скелеты ящериц размером с собаку. У них по шесть пар лап, а их подвижные длинные хвосты, состоящие из позвонков, напоминают шнурки с костяными четками. Желудков у них нет, они насыщаются жизненной энергией, разрывая жертву на куски.

Могут притворяться кучками костей где-нибудь в степи или на городской помойке, а когда добыча подойдет ближе – вскакивают и набрасываются.

Обитают в степях, пустынях, полупустынях, в поисках еды пробираются в человеческие поселения.

Топлян

Топляны живут в морях, реках и озерах, это водяной народец. Напоминают лошадей, только они зеленые, чешуйчатые, с мокрыми водорослями вместо грив и хвостов. Вблизи видно, что морды у них не конские: утыканная осклизлыми шипами жуть с выкаченными темными глазами без белков.

В воде топляны притворяются валунами и подстерегают неосторожных пловцов или рыболовов, иногда пытаются потопить не защищенную амулетами лодку, выныривая и хватаясь зубами за борт.

Чаще они дремлют на дне и нападают на жертвы в своей стихии, но бывает, что выходят на берег. Тогда они могут атаковать человека или поманить за собой в воду копытных животных – лошадей, коров, коз, верблюдов, овец, на других зверей их чары не распространяются.

Тропки волшебного народца

Больше всего в них нуждаются те существа, которые обитают бок о бок с человеком в городах и деревнях – чтобы не попадаться лишний раз смертным на глаза. Эти волшебные тропки пронизывают и оплетают людские постройки, но для людей они недоступны. Чтобы пройти по ним, человеку нужен провожатый – кто-нибудь из народца, и в придачу надо башмак с левой ноги надеть на правую ногу, а с правой – на левую.

Тугурум

Эти существа обитают в горных недрах и выползают наружу по ночам. Тугурум похож на громадную каменную колбасу. Если он не успеет вернуться под землю до рассвета – с первыми лучами солнца превратится в обыкновенный камень. Тугурумы на людей не нападают, но могут случайно кого-нибудь раздавить, поэтому лучше держаться от них подальше.

Если тугурум под воздействием солнечного света окаменеет, внутри можно найти золотые жилы и самородки, а также редкие минералы, необходимые для изготовления некоторых боевых амулетов.

Тухурва

Живет по соседству с людьми, в городе чувствует себя как дома. Чаще всего селится за компанию с гнупи в каком-нибудь подполье, в подвалах или катакомбах. В отличие от гнупи дневного света не боится. Когда появляется среди людей, использует чары личины и выглядит словно обыкновенная старушка небольшого роста.

Маг, ведьма или амулетчик видят ее истинный облик: лицо у нее морщинистое, смуглое, усыпано веснушками, длинный мясистый нос свисает до верхней губы, блестящие пронзительные глаза похожи на черную смородину. Одежка у нее ветхая, надета одна поверх другой, а сверху наброшена шаль, сплетенная пауками, и такие же паутинные кружева у тухурвы на чепце. Когда она появляется на людях, благодаря маскирующему мороку создается впечатление, что она одета, как все окружающие.

Считается, что тухурва заманивает и уводит непослушных детей, чтобы сварить их в большом котле гнупи на обед.

Унава

Северный народец, с виду похожи на людей, кожа у них белая, волосы тоже белые. Просятся к людям погреться, но, если впустишь унаву в дом – все заморозит и выстудит и потом с хохотом убежит. Носят одежду, но сами ее не шьют, а крадут с веревок или снимают со своих закоченевших жертв. Опасны зимой, летом прячутся в горных ледниках.

Флирия

Существа с радужными стрекозиными крыльями, до пояса похожи на субтильных девиц, а ниже талий у них брюшки, словно у насекомых, и тонкие суставчатые ноги, как у саранчи. Среди них попадаются и такие, что величиной с десятилетнего ребенка, и совсем маленькие, с мизинец.

Флирии людям не враждебны, но, когда они в полнолуние носятся сумасшедшими хороводами, повстречавшийся им человек побежит за ними, зачарованный, и станет добычей для каких-нибудь более опасных тварей, которые нередко сопровождают роящихся флирий в расчете на поживу.

Живут в теплых краях, в лесах, рощах, перелесках, также их можно увидеть (при условии что вы обладаете магическим зрением) в каком-нибудь южном городе – там они чаще всего сидят парами или стайками на крышах домов.

Хонкус

Пылевой народец, который носится и вьется повсюду, где ветер гоняет пыль. Хонкусы водят бешеные хороводы и швыряются сором, норовя запорошить глаза прохожему, могут запутать волосы в колтун, утащить сорванную шляпу. Они похожи на унесенные ветром воздушные шарики с нарисованными ухмыляющимися рожицами и свисающими нитками. Если поймать хонкуса за «нитку», можно потребовать, чтобы он от тебя отстал, и ему поневоле придется уступить, подчиняясь Условию. Но поймать его непросто, вдобавок для большинства людей хонкусы остаются невидимками.

Чворк

Этот народец селится в домах, рядом с людьми. Ростом они взрослому по колено, изредка встречаются и более крупные чворки. Они круглолицы, с улиточьими рожками на макушке и выступающими вперед округлыми брюшками. На спине чворк носит раковину, в которой при необходимости может спрятаться, и передвигаются они, словно улитки.

Они безобидны, зато глотают всякие мелкие вещицы, оброненные или потерянные людьми. Любой чворк – это ходячий клад, но ценность его «сокровищ» обычно невелика: монеты, булавки, ложечки, нитки, огрызки карандашей и все в этом роде.

Они избегают попадаться людям на глаза. Застигнутый врасплох чворк мигом прикинется табуретом, ведром, диванной подушкой, чтобы исчезнуть, едва человек отвернется.

## Глоссарий

Амулетчик – волшебник, который в отличие от мага работает с силой не напрямую, а при посредстве магических артефактов, амулетов.

Бахун – мадрийская денежная единица.

Баэга – китонское традиционное одеяние, покроем похожее на кимоно.

Великие Псы – древние сущности, воплощения воздушной стихии. Их четверо. Дохрау, Пес Северного Ветра, Повелитель Зимней Бури. Забагда, Пес Южного Ветра, Повелитель Летней Бури. Харнанва, Пес Восточного Ветра, Повелитель Весенней Бури. Анвахо, Пес Западного Ветра, Повелитель Осенней Бури. Могут появляться в образах собак, меняя размеры по собственному желанию.

Волна Ниато – на Земле такие волны называют «цунами».

Восьмица – сонхийский аналог недели, восемь дней.

Глинтанг – короткий меч, нередко используется на дуэлях.

Куштон – нечто вроде шарфа, пришитого двумя полосками к теплой шляпе или шапке, заматывается вокруг шеи.

Матхава – повязка, закрывающая лицо ниже глаз (у жителей Суринани).

Ривл – ларвезийская денежная единица.

Ролтинг – овдейская денежная единица.

Страж Мира – сущность, которая защищает мир от разрушительных вторжений извне и от глобальных магических катаклизмов.

Фьянгро – подогретое красное вино с пряностями.

Хиала – Нижний мир.

Шаб – мера длины, около 1,3 километра.