# Треба

Сергей Малицкий

О нем многие забыли, но воин, по вине которого случилась Пагуба, затопившая Салпу болью и смертью, воин, благодаря которому Пагуба отступила, все еще жив. Он продолжает путь, который может как уничтожить мир под раскаленным небом, так и спасти его.

## Иллюстрации


## ПРОЛОГ

Весна в горах — та же, что и на равнине. Не только ущелья окутываются туманами, и склоны гор покрываются зеленым налетом чуть ли не под самые ледники, но и ветер становится влажным и теплым, а под крышей уютного трактирчика на восемь столов вдруг обнаруживается какая-нибудь ошалевшая от счастья пичуга, которая разливается трелями, словно добиралась к родному гнезду с края света.

Милая, еще далеко не старая женщина стояла за стойкой, шевелила лопаткой в печи лепешки по-лапаньски, поглядывала на рвущую горло птицу, бросала взгляд в зал, свет в который падал из четырех больших окон, и улыбалась. Прошедшая зима оказалась не слишком суровой, монеты, сообразно количеству прикормленных завсегдатаев, водились, муж не огорчал, а скорее радовал, да и дети росли на загляденье — крепкие, шустрые, сообразительные, а что еще нужно матери для счастья? Тем более что и в эту минуту все трое были рядом: младшая дочь, прикусив от старания язык, месила начинку для лепешек, средняя раскатывала тесто, а старший сын только что принес охапку дров для печи и ухватился за ручки ведер, чтобы наносить еще и воды из колодца.

— Обожди с водой, — продолжая улыбаться, но пряча в глазах беспокойство, бросила негромко мать. — Две кадушки полны. Сбегай-ка к отцу да подмени его. Скажи, срочно нужен в трактире. Гость у нас.

— Кто? — прошептал черноволосый парень, не поворачивая головы в сторону зала.

— Кто-то, — ответила мать. — Иди через двор. Отец пусть заходит с улицы да бирку повернет. Как раз утренние посетители разойдутся.

Парень кивнул, громыхнул ведрами и вышел на задний двор, а уже оттуда выскочил в узкий проулок, в котором еще лежал в тени лед, перемахнул через низкую каменную ограду, вылетел на площадь перед крепостными воротами, где шумело торжище, и, лавируя между рядами, палатками, тентами и коробейниками, подбежал к самым воротам крепости.

— Отец! — окликнул он кудрявого, с легкой проседью, улыбчивого торговца, который продавал горячие намешские пирожки.

— Что за оказия? — поинтересовался тот, не стирая с лица улыбку, хотя его глаза наполнились тревогой.

— Мать зовет, срочно, — понизил голос парень. — Велела подменить тебя да сказать, что ты нужен в трактире. Заходи с улицы, не забудь повернуть бирку. Гость у нас.

— Кто? — тут же начал снимать с плеча корзину торговец.

— Не знаю, — ответил парень. — Я не разглядывал.

— Менять меня не нужно, — сунул сыну в руки корзину торговец. — Ешь. Один пирог остался. Неси корзину в трактир, но через двор. Потом тихо, тайком, подай матери за стойкой лук и десяток стрел. Лук держи над стрелами. Понял?

— Понял, — пробубнил парень с набитым ртом.

— Так не медли, — похлопал его по плечу торговец. — И пригляди, нет ли подозрительных зевак возле трактира.


В первые весенние дни, едва в городке при крепости Гима — обители вольных мудрецов, или, как о том любили позлословить где-нибудь в богатых домах Хилана, убежище сумасшедших изгоев со всей Салпы, — с мостовых сходил лед, колокол в надвратной башне давал сигнал к началу окраинного торжища. Всю площадь, которая и в обычные дни даже зимой не оставалась без торговцев, купеческий люд заполнял в сотню раз плотнее обычного. Поднимались шатры и палатки, тянулись тенты, ставились в ряд крытые и открытые повозки, сколачивались да расставлялись столы и прилавки. Весь не слишком большой городок разом превращался в ярмарку, которая, конечно, не могла спорить размерами со знаменитой водяной ярмаркой Хилана, но для изрядного количества обитателей Салпы была главным торжищем на целый год. Вольные хлебопашцы именно здесь могли взять лучшую цену за зерно, кожу, гончарные и ткацкие изделия. Мугаи именно сюда тайными тропами да с немалыми ухищрениями провозили олово и драгоценные камни. Лапани именно здесь и больше нигде делились с прочими обитателями Салпы верблюжьим молоком и сыром, войлоком и, что влекло на гимскую ярмарку прощелыг со всего Текана, — золотым песком. Даже торговцы из-за Хапы, несмотря на недовольство вновь избранного правителя всего Текана — молодого иши, — умудрялись добираться до вожделенного торжища. Немногочисленные после пережитой Пагубы гиенцы хвастались лошадьми и овчиной, еще более немногочисленные, заново отстраивающие свой город кетцы — орехом и шерстью, хиланцы — стальными и бронзовыми штуковинами, редкие гости — туварсинцы — шелком, и прочая, и прочая, и прочая. Только тати, в отличие от допагубных лет, на ярмарке почти не показывались. Нет, упрямые малла перекатывали со своих крохотных повозок к торговым местам бочонки с медом, а вот лами и кусатара старались до времени не появляться на Гимском перевале, искали для себя других торжищ и других перевалов. Впрочем, как говорили старцы в самой крепости, путь им на ярмарку был не заказан, и рано или поздно они должны были на нее вернуться, тем более что стражники Гимы порядок на площади и во всем городе поддерживали неукоснительно.

Пробираясь между многочисленными торговцами, их товаром и еще более многочисленными покупателями, недавний пирожник улыбался незнакомым ему людям, при этом незаметно поправляя ножи на поясе. Так, с улыбкой на лице, он и добрался до дверей собственного трактира, который стоял не на площади, а на соседней улочке, что не мешало ему благодаря добрым отзывам довольных караванщиков славиться на все окрестные земли не слишком высокой ценой и изрядным качеством еды.

Подойдя к трактиру, торговец перевернул бирку, на которой были написаны два слова — одновременно и по-хилански и по-лапаньски, той стороной, что извещала — трактир закрыт, приметил скучающую у коновязи невысокую, но выносливую лошадку и вошел внутрь. Хозяйка стояла за стойкой, девчонки возились рядом, в зале оставался один человек. Торговец подмигнул хозяйке, шумно поздоровался, словно за столами сидели не меньше десятка его дружков, сел через стол напротив незнакомца и столь же шумно потребовал себе кубок вина и кусок пирога.


Незнакомец оказался незнакомкой. Просто одетая женщина лет двадцати — двадцати пяти ела поданное ей кушанье, а именно все тот же пирог с мясом и овощами, окуная его время от времени в миску с соусом, да запивала все это великолепие слабым вином, разбавляя его водой. Лицо и волосы ее скрывал капюшон зеленовато-серого шерстяного бурнуса, но выглядывающие из-под него завитки черных волос, строгая линия носа, подбородка, цвет кожи и временами посверкивающий необычный, темно-синий взгляд позволяли предположить, что незнакомка довольно привлекательна, а может быть, даже и очень красива. Рядом с нею на столе лежал мешок, в котором, судя по очертаниям, могла быть укрыта как небольшая прялка, так и самострел с наложенной на него стрелой. Торговец скосил взгляд под стол и разглядел прислоненный к лавке посох. Простенький, с удобной, оплетенной кожей рукоятью, но уж больно громоздкий сам по себе.

— Брось, Харк, — проговорила женщина низким приятным голосом, отпив очередной глоток разведенного вина. — Не хотела показываться, но уж больно ты резок, а женушка твоя глазаста. Оставь в покое ножи на поясе и в рукавах. Не устраивай представление. Ведь ты не для этого перевернул бирку у входа и задвинул щеколду изнутри? Ты же хозяин трактира? Оставь пироги и вино посетителям. Тебе же гораздо милее домашняя похлебка, печеная курочка и салатик из ранней редиски. Разве не так?

Торговец едва не поперхнулся вином из кубка, который он уже поднес ко рту, а стоявшая у печи женщина выронила лопатку на угли.

— Не волнуйся, Хасми, — продолжила незнакомка. — Твоего кудрявого муженька я вижу впервые. Просто есть некоторые хитрости, которые позволяют определять… пристрастия собеседников. Ты можешь не беспокоиться. У тебя замечательный и верный муж, если он и может изменить тебе, то только с миской все той же похлебки. Да и то сердце его останется с тобою.

— Кто ты? — только и смогла вымолвить Хасми, сбивая огонь с лопатки. — Что тебе нужно?

— Ну, уж стрела в живот мне без надобности, — улыбнулась незнакомка, отодвигая блюдо и смахивая с пальцев крошки платком. — Поэтому не трогай лук да отправь куда-нибудь дочек и сына, который спрятался под стойкой. Раз уж между нами завязался разговор, будет лучше, если они не услышат лишнего.

Хасми прошипела что-то негромко, дождалась, когда шлепанье босых ног по дощатому полу затихнет, выложила на стол лук, стрелы, несколько ножей, что могли служить и для кухни и для боя, и приготовилась слушать.

— Мое имя вам ничего не скажет, — не торопясь, начала незнакомка. — И знать вам про меня ничего не нужно, кроме того, что я ищу человека, которому я обязана и который в небольшой степени обязан и мне.

— О ком идет речь? — неуверенно вернул улыбку на лицо Харк.

— О некоем Кире Харти, а так же Луке, Луккае, Кае-Весельчаке и зеленоглазом охотнике, — проговорила незнакомка. — В песках он иногда появлялся под кличкой Меченый, из-за пятна на спине. Пока что я знаю только об этих его именах.

— А почему мы должны знать о нем? — удивилась Хасми.

— Действительно, — рассмеялась незнакомка, — с чего это вы должны знать о человеке, чью внешность помните так же хорошо, как и свою собственную? Кстати, ваши дети не слишком болтливы? Я не подвела вас, назвав настоящими именами?

— Не подвела, — успокоил незнакомку Харк. — Они знают наши настоящие имена. И они нисколько не болтливы.

— Достойно восхищения, — стала серьезной незнакомка. — Нет большей гордости, чем гордость за собственных детей. Надеюсь, и у меня когда-нибудь будут дети.

Она словно задумалась на мгновение.

— Но вернемся к главному. Вы знаете об этом человеке, хотя никому и ничего не должны. Я не буду пересказывать, как каждый из вас познакомился с Киром Харти. Могу ведь и упустить что-то, да и даже мне подобные воспоминания показались бы тяжелыми. Лучше я расскажу, как нашла вас. Чтобы вы не слишком уж волновались.

— Мы вовсе не волнуемся, — оглянулся на Хасми Харк. — Пагуба закончилась более десяти лет назад, чего нам волноваться? Даже если бы мы что-то знали об этом человеке? Здесь правят старцы, а с ними у нас хорошие отношения. И Текан все еще слишком слаб, чтобы воевать с Вольными землями. Только-только очистил леса от последних пустотных тварей. Кроме того, никогда войска иши не добирались до Гимы. Да и счеты с тати у Текана таковы, что о нас иша может и вовсе не вспомнить. Хилану не до нас.

— Тати это касается тоже, — подала голос Хасми. — Им тоже не до нас. Если даже тати не строят планов уничтожения Хилана, то уж, во всяком случае, опасаются мести с его стороны.

— Тем не менее, — проговорила незнакомка, — за последние годы я объездила весь Текан, выбиралась даже за его пределы. Я была в Хастерзе, где о зеленоглазом знает всякий, но легенды, которыми окружено его имя, таковы, что до истины докопаться сложно. Если он и бывал там недавно, то под чужим именем, потому остался неузнанным. Я была в Гиене, в которой теперь жителей немногим больше, чем в Гиме в зимнее время, да и то половина из них одолженные ураем Хилана гвардейцы. Я была в Харкисе, который, как и Араи, восстанавливается по волеизъявлению молодого иши в десятке лиг от старого места. В Кете, которой до подлинного восстановления еще десятки лет. Но ткацкие станки на Высоте уже стучат. Была в Туварсе, в Аке, в Ламене, в Хурнае, в Зене, в Хилане, в Намеши. Я даже добралась до развалин в том самом месте, где некогда стояла крепость Сакхар и обитал ныне исчезнувший клан Смерти. И везде, где бы я ни встречала живых людей, я собирала любые сведения о зеленоглазом охотнике, хотя и нигде не могла его застать. Но я знаю о нем многое. А прошлым летом в Хилане я наткнулась на седого обрюзгшего старика, который сидел босым в садике у собственного дома, радовался еще нестарой жене и никого не боялся, потому что был готов отправиться на встречу с Пустотой в любой миг. Его звали Эпп. Ничего не говорит это имя? Вы ведь сталкивались с ним в Хурнае? Недолго, но сталкивались?

И Харк и Хасми промолчали.

— Дело не в вас, конечно, — заскучала незнакомка. — Я, как вы уже поняли, имею некоторые способности. Скажем так, я угадываю то, о чем думают люди рядом со мной. Не всегда ясно, но, если я смотрю им в глаза, лишь немногие могут утаить от меня свои мысли.

Она скинула капюшон и уставилась в глаза Харку.

— Закрой глаза! — прошипела за стойкой Хасми.

— Поздно, — промолвила женщина, которая и в самом деле оказалась красавицей. — Я уже все знаю. Ну, или то, что мне нужно. Теперь, собственно, можно и уходить. Но вам нечего беспокоиться. Я друг Кира Харти.

— Друг? — недоверчиво протянул Харк и нервно глотнул вина.

— Друг, — кивнула незнакомка. — Правда, не уверена: друг ли он мне? Может быть, он вовсе не захочет знаться со мной? Но я должна… попытаться.

— Как ты нашла нас? — спросила Хасми. — Я так и не поняла…

— Легко, — кивнула незнакомка, вновь опуская на лицо капюшон. — Едва я назвала Эппу имя Кира Харти, как он тут же вспомнил ваши имена. В сердце этого старого хиланского воина таится много боли, и она всплывает, стоит лишь слегка потревожить его память. Корни этой боли, несомненно, и в окровавленном Харкисе, и в том, в чем Эпп не участвовал, но о чем он прекрасно осведомлен. Я имею в виду историю семейства Куранта, а именно его троих приемных детей — Хараса, Неги и самого зеленоглазого, а также Лалы, дочери кузнеца Палтанаса, изготовившего меч для Кира Харти. Нет, Эпп не называл этих имен. Он только о них вспомнил. Мне этого было достаточно. Вслух он не сказал мне ни слова.

— Ты опасный человек, — процедила сквозь зубы Хасми.

— Да, но не для добрых людей, — медленно проговорила незнакомка. — Это… как легкое усилие. Если я его не делаю, я ничем не отличаюсь от кого бы то ни было. Я — обычный человек.

— Хочется верить, — осторожно заметил Харк.

— Эпп не знал, где нас искать, — добавила Хасми.

— Верно, — кивнула незнакомка. — Но Харас наведывался к Эппу. Под чужим именем, но наведывался. Справлялся о возможности Лале вернуться в Хилан, востребовать кусок земли за городской стеной, где некогда стоял дом ее отца. Эпп не смог ему помочь, но не забыл об этом случае. Дальше было уже не так сложно. Я нашла лодочника, который перевозил Хараса через Хапу. Нашла струг, на котором рыжебородый спустился к устью Блестянки. А вскоре отыскала и дом за болотами на окраине Дикого леса, где Харас, Лала и их четверо детей вполне счастливы.

— Уже четверо? — удивился Харк.

— Они живут обособленно, — пожала плечами незнакомка. — Держат кузню и маленькую пекарню, коптят рыбу. Обслуживают лесорубов и сборщиков ягод. А долгие вечера там так тихи и безмятежны, что я удивляюсь лишь четверым детям. Боюсь, что я бы рожала каждый год по одному.

— Но и они не знали, где нас искать! — воскликнула Хасми.

— Да, — кивнула незнакомка. — Но мне хватило для поисков того, о чем они вспомнили. О том, что ты, Харк, собирался отправиться туда, куда не забредают хиланские ловчие, да хотел заниматься тем, что тебе знакомо, то есть трактиром. И о том, что на милом лице Хасми все еще остаются едва различимые точки на губах после страшных пыток.

Хасми побледнела и прикрыла губы ладонями.

— Не так уж много трактирщиков, чьи жены несут такие следы на лице, — добавила незнакомка.

— Ей зашивали рот! — процедил сквозь стиснутые зубы Харк.

— Я знаю, — вымолвила незнакомка и поднялась. — Мужество, с которым твоя жена приняла выпавшие на ее долю испытания, достойно преклонения. Я бы не хотела оказаться на ее месте. Не уверена в собственной стойкости.

— И ты ходила по Текану и Вольным землям и расспрашивала обо мне? — помрачнела Хасми.

— Я даже не заводила разговоров о вас, — покачала головой незнакомка. — Я нарисовала на своем лице похожие шрамы и притворилась обычной путницей, торговкой лентами и стеклянными бусами. Они у меня и теперь есть. Уже в пятом трактире я услышала, как один из торговцев думает о том, что нет прощения пустотной мерзости и слугам ее, если они не только убивали людей, но и издевались над ними. И о том, что уже вторая женщина с такими отметинами — слишком много для одной дороги. Дальше все было просто. Еще раз прошу прощения, Хасми, что заставила тебя вернуться к нелегким испытаниям даже в мыслях.

— Мне кажется… — Хасми говорила медленно. — Я не читаю чужих мыслей, но мне кажется, что и ты готова к некоторым испытаниям?

— Надеюсь на это, — после долгой паузы ответила незнакомка. — И чтобы развеять ваши сомнения, я скажу, что вызнала у вас. Кир Харти сейчас находится в лапаньской темнице. И он отправился туда по собственной воле. Во всяком случае, собирался туда. Но вы не знаете зачем. Он предупредил вас, чтобы вы не слишком беспокоились. Но вы считаете его сумасшедшим. Особенно теперь, когда Пагуба отступила. Где находится эта тюрьма? Примерно три сотни лиг на северо-восток. По пустыне. Спасибо. Вот уж не знала, что у лапани не только стойбища, но есть и город. Или это не город? Не их город? Значит, тюрьма есть, а города нет? Странно, зачем тюрьма кому бы то ни было, если нет города?

Харк и Хасми потрясенно молчали.

— Палхи обходятся ямами, в которых откармливают мугаев, — продолжила говорить незнакомка. — Но если не хотят жирной человечины, заставляют мугаев работать в штольнях.

— Ты думал слишком подробно! — прошипела на ухо Харку Хасми.

— Не обижайтесь, — проговорила незнакомка.

Она сделала несколько шагов к выходу и остановилась уже у самой двери.

— Я должна его найти. Он для меня то же самое, кем был для тебя, Хасми, сначала твой друг Намувай и кем стал на остаток жизни твой Харк, да будете вы живы и здоровы еще много-много лет. Раньше я думала, что давняя встреча с Киром Харти сотрется из моей памяти, но время оказалось не властно над нею. Но есть и другие причины, почему я ищу его. Вам о них знать не нужно.

— Это все? — хрипло спросила Хасми.

— Почти, — вздохнула незнакомка. — Но не думайте, что ваше пребывание здесь — тайна. У вашего трактира меня ждал соглядатай. Шустрый, остроносый воин. Он прикидывается нищим странником. Думаю, что он приглядывал за каждым, кто входит сюда, так что для кого-то ваше пребывание здесь не тайна. Но я постараюсь его заинтересовать, чтобы увести от вас. Если он не зацепится и останется, да еще будет расспрашивать обо мне, можете сказать, что я справлялась о каком-то зеленоглазом охотнике. Думаю, что это посланник иши Текана. Кто-то из ловчих или даже из тайной службы. Скорее всего, он пойдет за мной.

— Зачем Кир ише? — не выдержал Харк. — И почему ты не убьешь этого ловчего?

— Зачем убивать соглядатая, которого знаешь? — удивилась незнакомка. — Ведь тогда может появиться кто-то другой, о ком ты догадаешься не сразу. А что касается того, зачем Кира Харти ищет иша, секрета в этом нет. В Хилане многие говорят об этом. Насколько мне известно, с год назад Кир Харти отправил через воеводу Тарпа письмо урайке Хилана Тупи, матери нынешнего иши. В этом письме он сказал, что собирается открыть Салпу миру. Снять огненные границы, которые считаются границами Пустоты, и доказать, что мир бесконечен и Салпа лишь малая часть его. Я уж не говорю о слухах, что в первый день третьего месяца весны зеленоглазый охотник через Ледяное ущелье вскроет несметные богатства Запретной долины. До назначенного им срока остались считаные недели.

— Зачем? — не поняла Хасми. — Зачем он написал это ише?

— Он беспокоится о людской участи, — предположила незнакомка. — Считает, что, когда границы падут, Текан окажется в окружении бесчисленного количества тати, потому что это их мир. Во всяком случае, когда-то так было. Уж не знаю, как к этому письму отнеслась Тупи, но именно после него ураи Текана собрали Большую Тулию и избрали нового ишу. Думаю, Салпа и в самом деле может освободиться от власти Пустоты. Или вы сомневаетесь в зеленоглазом?

— И соглядатай должен не допустить этого? — прошептал Харк. — Или только наблюдать за Киром Харти?

— Не знаю, — задумалась незнакомка. — У него сильные амулеты, мне не удалось покопаться в его голове и уж тем более заглянуть ему в глаза. Может быть, он должен убить Кира Харти, может быть, следить за ним, но как лазутчик он неплох. Я прибыла в Гиму вчера, нашла ваш трактир, задержалась у входа на минуту, и с тех пор он от меня не отставал. Даже на торжище. Наверное, я показалась ему подозрительной. Но не волнуйся, Хасми. Я не допущу смерти Кира Харти. Даже если он не захочет иметь со мной дела. Прощайте.

— Минуту, — подала голос Хасми, останавливая незнакомку в дверях. — Ответь. Ответь мне как женщине… Ты ведь слышишь, о чем думают мужчины, когда видят тебя?

— Да, — кивнула незнакомка. — Почти каждый из них, даже тот, кто верен собственной жене и в чьем сердце живет нежность к ней, обязательно раздевает меня в своих мыслях и порою даже овладевает мной. Некоторым удается фантазировать довольно мило, не скрою. Некоторые ничем не отличаются от хиланских псов.

— И как же ты… — пробормотала Хасми.

— Привыкла, — рассмеялась незнакомка. — Конечно, хочется порой обрезать неуемные фантазии, но боюсь, что в таком случае мне лучше вообще не встречать на дорогах мужчин, а то я покалечу каждого, исключая слепцов. Так что скорее я даже удивляюсь, когда кто-то не представляет меня без одежды и не придумывает… разного. К тому же так думают о большинстве женщин. Уверяю тебя, Хасми. В твой трактир приходят не только за вкусной едой, но и полюбоваться на тебя. Когда ты улыбаешься, словно солнце заглядывает в его окна.

— А как же Кир… — начал Харк.

— Он непрогляден для меня, — ответила незнакомка. — И это тоже важно. Очень. Простите меня за излишнюю болтливость. Редко удается поговорить с теми, кому можно довериться. Прощайте.

Дверь хлопнула. Хасми с интересом посмотрела на мужа. Харк покраснел и начал сбивчиво бормотать:

— Да как ты могла подумать? Да ничего такого. Все мысли только о тебе. Да брось ты…

— Расскажешь мне об этом вечером, — пообещала ему Хасми. — И ночью.

— А под утро расскажу еще раз, — ударил себя кулаком в грудь Харк.

— А знаешь, — Хасми погасила плеснувшуюся в глазах нежность и нахмурилась, — я вот о чем думаю. Когда же она познакомилась с Каем? Ты видел? У нее пояс с хурнайской пряжкой. В виде двух серебряных рук. Последний раз Кай бывал в Хурнае только во время Пагубы. То есть она виделась с ним почти пятнадцать лет назад. Если ей сейчас двадцать пять, то тогда было десять? Ты можешь это себе представить? И вот еще… Ведь она очень одинока.

— Так ты тоже читаешь чужие мысли? — грустно скривился Харк.

— Нет, — мотнула головой Хасми, коснулась пальцами губ, об отметинах на которых она начала забывать. — Но я женщина. И ведь ты тоже почувствовал. Признайся! Она и в самом деле рассказала нам больше, чуть больше, чем надо. Лишнее. Наверное, она заглянула в наши сердца и поняла, что мы не так уж и плохи. Ведь так?

— Ну, насчет похлебки и редиски я бы поспорил, — протянул Харк.

— Знаешь, — пробормотала Хасми, — а ведь я бы не хотела знать, о чем ты думаешь. Даже если ты врешь мне, все равно не хотела бы.

— Я не вру, — сделался серьезным Харк.

— Я знаю, — кивнула Хасми.

За окном раздался стук копыт. Притихшая было пичуга снова залилась трелями.

— Хорошая примета, — сказал Харк.


Незнакомка миновала восточный дозор гимской стражи в тот же день. Через час за нею проследовал неприметный всадник. Лицо его было тоже скрыто капюшоном, но стражи сумели разглядеть и длинный нос, и маленькие глазки странного путешественника. А потом прочли и шипящее имя на его ярлыке — Шалигай. Заплатив проездную пошлину, Шалигай отъехал на четверть лиги, обернулся, открыл короб, закрепленный на крупе коня, и вытащил оттуда голубя. Не прошло и минуты, как серый вестник взвился в небо и полетел в сторону Хилана.


Еще через час на посту стражи появился седой, чуть полноватый старик маленького роста, который ехал на осле. Стражники упали на колени, потому что узнали в непритязательном путнике правителя Гимы — старца Эшу. Старик сердито цыкнул на дозорных, произнес несколько резких слов и щелкнул пальцами. Дозорные замерли, словно окоченели, и пришли в себя только минут через пять, когда старика уже и след простыл. Впрочем, они уже не помнили ни о нем, ни о Шалигае, ни о прекрасной всаднице с темно-синими глазами.

## Глава 1. АСАНА

Лапани обходились без городов. Разве могли дома из дерева или из камня заменить теплый двойной шатер из шерсти черной козы, которому не страшны ни ветер, ни дождь, ни снег? Разве можно разобрать каменный или деревянный дом, погрузить на верблюдов, переехать на другое место — на другое пастбище, и уже ближайшей ночью снова спать в собственном доме? Нет. Не было городов у лапани. Иногда старики или старухи, которым главы родов доверяли воспитание детей, начинали рассказывать малышам что-то о далеких предках, что построили ныне занесенные песком города, но сами не слишком верили собственным словам. Порой песок отступал, и открывающиеся камни являли надписи, выполненные той же самой вязью, которой старики-лапани все еще размечали привычные таблички, но смысл написанного на камнях ускользал от скотоводов, хотя вроде бы и знаки были те же самые, да и слова из них складывались почти знакомые. К счастью или к несчастью, но древние города были скрыты песком почти полностью, что позволяло избежать ненужного соблазна и тревоги кочевого ума. Однако один из древних городов показал лапани несколько больше обычного.

В трех сотнях лиг от Гимского перевала из песков поднималось целое здание. Два этажа были сложены из черного камня, который летом нагревался на солнце так, что, попытайся кто из кочевников прислониться к нему, оставил бы ожоги даже через двойной стеганый лапаньский бурнус. Крыша над зданием не сохранилась, и толстые стены, ограждающие квадрат размером сто на сто шагов, колонны, внутренние лестницы, башни, галереи и переходы, напоминая высохшие внутренности гигантского зверя, устремлялись непосредственно в желтое небо. Часть лестниц спускалась в недра здания, скрытые глубоко в песке, в центре строения темнело пятно провала в жуткие подземелья, но уж туда попадали немногие. И не потому, что в песке этажей таилось больше, чем над песком. И не потому, что там, в темноте, в самую страшную жару царили сырость и холод. И не потому, что здание разбегалось залами и коридорами в стороны, всякий год обнажая новые проходы, что грозило путешественнику потерей пути. Нет. Совет родов лапани устроил в здании темницу для преступников, а в его верхнем подземном ярусе хранилище богатств степняков, которые и охраняли выделенные каждым родом воины.

У входа, который когда-то был скорее всего огромным стрельчатым окном, из песка торчал обломок гранитной стелы, покрытый лапаньской вязью, прославляющей какого-то древнего правителя. Смысл надписи был неясен из-за множества древних слов и титулов, но первое предложение лапаньским мудрецам удалось прочитать довольно точно. В нем говорилось, что все земли, укрытые пламенным куполом, будут служить правителю золотых песков, и он, этот самый правитель, будет сидеть в черном дворце, как в огромном кресле, и смотреть на припадающих к ногам его. Надпись начиналась со слова «кресло». Именно это слово появилось из песка первым, звучало оно по-лапаньски как «асана», и именно оно и дало название и двум этажам здания над песком, и бесчисленному количеству этажей под ним, и ближайшему к развалинам оазису, до которого было всего лишь пятьсот шагов, и всем шатрам и навесам, что ныне покрывали окрестности оазиса и развалин на пару лиг во все стороны. Все это называлось Асаной. Так что как бы лапани ни презирали города, но что-то вроде города с настоящими улицами и площадями, с общими отхожими местами и рынками, с торговцами-водоносами и общинными стражниками им пришлось устроить.

Именно в этот «не город» и въезжал весенним днем караван вольных торговцев. Асана была открыта для них дважды в год — полтора-два месяца весной и столько же осенью. Именно в эти дни пространство Холодных песков обретало алый и зеленый, в тон расцветающих тюльпанов или зеленеющей травы, цвета. Но допуск чужеземцев на равнину объяснялся не заботой об их лошадях. Как раз в эти месяцы большая часть родов собиралась в Асане. На родовых пастбищах оставались только пастухи, в стойбищах старики и старухи, а молодые воины, молодые женщины — все были здесь. Женщины торговали и торговались на пусть и меньшем, чем в Хилане и даже Гиме, но значительно более шумном рынке, а молодые воины устраивали гонки на верблюдах, соревновались в меткости стрельбы из луков и метании дротиков, проверяли крепость костей и суставов друг друга в борцовском круге. Кроме всего прочего, в эти же дни игрались и свадьбы, хотя большая их часть все-таки выпадала на осень. И все же караванщик, который властвовал над двумя десятками навьюченных мулов, улыбался. Ленты и украшения, которые он вез в Асану, пользовались спросом и весной. Всякая уважающая себя степная девушка запасалась ими заранее.

Одно беспокоило караванщика — прибившаяся к его каравану пара путников. Сначала появилась молодая торговка в блеклом бурнусе с мешком лент — не конкурентка, так, коробейница. А на полпути караван нагнал напоминающий крысу хиланец, сославшийся на какие-то торговые интересы. Конечно, одинокие путники, если они не пытались самовольно проникнуть к золотоносным пескам, которые располагались на окраине земель лапани, могли во всякое время отдаваться жаре или холоду, но сотвори они какую пакость, лапаньские стражи могли спросить и с караванщика. Объясняй им потом, что он толком и имен их не запомнил, хотя и взял по серебряному за совместное странствие. Впрочем, на разбойников попутчики караванщика не слишком походили, держались порознь и хлопот ему особых не доставляли. Тот же хиланец, если и был когда-то разбойником, явно растратил былой пыл — тащился в хвосте каравана, ни с кем и словом не перемолвился. С другой стороны, ему-то зачем чужими заботами затылок полнить? Вот уже и пустынные сосны оазиса впереди, вот зубчатый от шатров гребень старого бархана, вот веревка, растянутая на кольях вокруг всей Асаны, подрагивает на ветру. Неужто не отстанут? Отстают, хвала Пустоте. Кажется, и теперь он не прогадал. Уговор странники соблюли — караван остановился у дозора лапаньских мытарей, а парочка, сохраняя между собой солидное расстояние, направилась к обычным стражникам, что досматривали как раз коробейников и редких странников. Так ведь и там сохраняли промежуток — ближе двух десятков шагов так и не приблизились друг к другу. Чудны твои промыслы, Пустота. Кого только не встретишь на караванных тропах.


Молодая женщина, ведя лошадь под уздцы, подошла к стражникам первой. Хиланец сполз с коня и уселся на глыбу известняка в отдалении. Высокий лапани лениво поднялся со скамьи, прищурился от порыва прохладного весеннего ветра, наклонил голову, с интересом рассматривая незнакомку, приготовился скривить губы в презрительной усмешке. Женщина набросила повод лошади на крюк коновязи и сбросила с головы капюшон бурнуса. Улыбка на лице старшины-степняка растаяла, не проявившись. Ни крохи покорности не было в гостье Асаны, хотя с чего вроде бы? Одежда добротная, но не новая, да и простая, потаскай еще с полгодика, и будет впору в починку отдавать или самой пальцы иглой терзать. Из того, что могло сойти за оружие, — посох да нож на поясе. На лошади — пара мехов с водой или чем покрепче, тюк тканей или лент да еще мешок с прялкой или чем-то похожим. Лошадь не плохая, но и не слишком хорошая. Всего-то и есть богатства, что чистая кожа, правильные черты лица, жгучие в черноту волосы, ладная стать, повадки и жесты мягкие, словно кошачьи или змеиные, да взгляд… Невозможный взгляд темно-синих глаз, который режет живую плоть на пласты, в самое сердце упирается, словно насквозь просмотреть хочет. А ведь богатство. Если и это не богатство, то что тогда богатство? А уж голос…

— Вот. — Незнакомка протянула старшине дозора ярлык. — Я из Зены.

— А пояс почему хурнайский? — кивнул старшина на серебряную пряжку с эмблемой клана Руки, двух соединенных в пожатии кистей.

— Подарок, — проговорила незнакомка.

— Арма, — с трудом разобрал хиланские буквицы стражник. — Зачинная?

— Да уж не из знати, — кивнула женщина.

— Вот ведь куда тебя занесло, бедолагу, — покачал головой старшина. — За какой надобностью в Асану? Расторговать что или еще интерес какой имеется?

— Интерес, — ответила Арма и обернулась к лошади, показала на тюк. — А под интерес и расторговать чуток товара хочу. Надо же и есть что-то, и место в шатре оплатить.

— Место в шатре получить тебе, красавица, легче легкого, — заметил степняк. — Только свистни — половина шатров твои. Зачем той, что сама счастье, счастья искать?

Прищурилась Арма. На толику сдвинула узкие брови к переносице, словно высмотреть что в стражнике попыталась, проговорила негромко:

— Снаружи избытком посудинка полнится, а изнутри только ветер свищет. Суженого я ищу.

— Суженого? — удивился старшина, расправил плечи, подтянул пояс. — Кого-то с именем или по стати будешь отбирать?

— По глазам, — ответила Арма. — Взгляд у него… зеленью отсвечивает иногда. Словно степи лапаньские. Как раз об эту пору.

— Зеленью? — приуныл старшина, вернул ярлык женщине. — У наших глаза все больше в черноту бьют. Не там ты суженого ищешь, синеглазая, не там.

— Бедовый он, — продолжила Арма. — Всё его на подвиги тянет. Боюсь, как бы не загремел он в вашу темницу.

— В темницу? — обернулся старшина к черным стенам, что поднимались над конусами шатров. — Если уж загремел, то бедовее не бывает. Редко кто оттуда возвращается, девонька.

— А попросить кого о помощи? — наклонила она голову. — Неужели добрых людей нету среди охранников? Хотя бы весточку принять-передать? Там ли он, не там? Уж половину Салпы, считай, объехала.

Нахмурился старшина, лоб наморщил, словно по именам перечислял в голове каждого, кто посодействовать мог незнакомке, но все одно головой замотал.

— Нет там никого, — присвистнул через прореху в зубах. — А если кто и есть, то монет не хватит, чтобы до его доброты достучаться. К тому же дозоры каждую неделю меняются. Одного прикормишь, а там уж другой стоит. И вот что я тебе скажу, милая.

Шагнул вперед лапанец, наклонился, дохнул на ладную гостью запахом кислого сыра и травяного отвара:

— Сберегайся. Если кто узнает, что ходы к темнице ищешь, да старейшинам весточку кинет, сама в темнице окажешься. А там уж, пока через стражу пройдешь да через тех, кто среди заточенных силу держит, и о суженом забудешь. Только шкурка от тебя останется, да и та порченая. Бабы под землей редко случаются, так и то о казни чаще всего просят, все одно более часа внизу никто еще из них не продержался.

— Будь здоров, добрый человек, — прошептала Арма, поймала тонкой крепкой ладонью ручищу старшины, вложила в нее серебряную монетку, да второй ладонью накрыла. — Спасибо. Хорошо думал про меня.

Сказала да мимо прошла. А степняк словно окаменел на пяток секунд, потом очнулся, глаза вытаращил и тут же заорал хиланцу, что жмурился на камне:

— Почтенный! За моим дозором скамейки ничем не хуже, чем перед ним! Или я буду тебя до полудня дожидаться?


Верно, не одну сотню лет дети Холодных песков месили ногами, увлажняли водой, мочой, остатками лапаньского супа, пылью, вытряхнутой из войлоков, барханы Асаны, чтобы те стали тверды, как каменные пустыни севера. Была бы еще вода в достатке, давно бы уже расправили кроны деревья вокруг развалин, но лишь иногда заглядывали сюда через перевалы Восточных Ребер и Северного Рога весенние влажные ветра. Теперь как раз было их время.

Арма недолго бродила по Асане. Обошла огороженную все той же веревочной преградой торчащую из песка черную громаду, миновала четыре загона с лошадьми, пока не выбрала седого молчаливого лапаньца и не вручила ему поводья своей кобылы, предварительно забросив на плечо не слишком тяжелый тюк с лентами и странно похудевший мешочек, в котором не далее как неделю назад Харк заподозрил самострел. Затем отправилась на рынок и, дивясь визгливым голосам лапаньских женщин, распродала по низкой цене половину лент и стеклянных украшений, благо парочка из них — самых ярких — что сияла алым в ее волосах, заставляла столбенеть каждого вышедшего на торжище степняка и вызывала зависть у всякой степной девчушки. Недавний караванщик, разглядев, как идет торг у его бывшей спутницы, разразился шипящими проклятиями и, в конце концов, сам скупил у нее оставшиеся ленты и стекляшки. Еще и предложил постоять у него под тентами продавцом, но Арма ограничилась обещанием подумать об этом. Теперь у нее остался небольшой мешок за спиной да посох, который она не выпускала из рук, хотя и не слишком опиралась на него при ходьбе.

Вторую половину дня Арма провела в очереди из заплаканных женщин, которые стояли у дозора стражи с передачами, потолкалась в редкой толпе кликальщиц, вся забота которых была добиться прохода к черному колодцу в центре развалин, чтобы выкликнуть родного человека: если отзовется, каждая могла получить ярлык родни заключенного да право на передачу. Хотя, как жаловались женщины, всякий раз откликался кто-то, да не тот, кто нужен. Арма стояла среди них молча, капюшон бурнуса скрывал ее лицо, но синева глаз нет-нет да проглядывала из тени. И ни в одной, ни в другой очереди Арма не достояла до срока, разворачивалась и уходила, не отвечая ни на вопросы, ни на оклики. Вечером, когда начал спускаться длинный северный сумрак, молодая женщина проведала лошадь, убедилась, что не обманулась в загонщике, подбросила ему монету и отправилась к большим шатрам, где за медную мелочь можно было найти кров. Шатер она выбрала из тех, что победнее, и спать улеглась среди отбившихся от родов степняков и караванных служек, правда, предварительно обрызгавшись каким-то составом от паразитов. Ранним утром ее уже не было, поэтому никто из заспанных бородачей так и не понял, кто лежал на боку в пяди от их потных тел и чей запах сусальной золотинкой пробивается сквозь вонь какой-то ядовитой травы.

Второй день в Асане отличался от первого только тем, что Арма уже не торговала с утра лентами на рынке, а молча ходила между рядами, рассматривая товар, щупая кожу и ткани, чеканку и литье, гончарку и резьбу по дереву, кости и камню. И слушала, слушала, слушала, замирая порой возле такого торговца, который и вовсе ни слова наяву не молвил. К вечеру она, кажется, обошла не только все торжище, но и каждую улицу Асаны, зашла в каждый степной навес-трактир, даже постояла у вонючих выгребных ям, куда сбрасывались не только нечистоты, но и падаль. И всюду едва различимой тенью за ней следовал остроносый Шалигай. Таился за пологами, прижимался к шестам, на которых сушились после зимней затхлости войлоки, прятался среди лошадей у коновязи, менял накидки, повязывал на плечи серые кетские платки, то хромал, то изображал пьянчугу. Всякий, кто пригляделся бы к остроносому, решил бы, что хиланец не в себе и уж точно не тот, кем он кажется. Но забот у лапани в Асане было столько, что в суму не уложишь, а уложишь — бечевы не хватит перетянуть, так что никто на остроносого не смотрел. К тому же и без него хватало и пьянчуг, и хромых, и остроносых, и скрывающихся то ли от дозоров, то ли от разъяренных жен. Точно так же и Арма, которая от вечерней прохлады куталась в темно-синий платок, ни разу не обернулась, чтобы рассмотреть остроносого, но уже в сумерках звякнула медяками у очередного постоялого шатра, накинув капюшон на лицо, нырнула за полог и, пробираясь между похрапывающими и бормочущими что-то путниками или степными бродягами, словно случайно задула тусклую лампу. Сидевший у полога дозорный разразился проклятиями, выглянул наружу, снял вторую лампу с шеста, торчащего у входа, и пошел перешагивать через спящих, чтобы восстановить освещение. Верно, нужно было проявить недюжинную сноровку, чтобы не только успеть за секунды добежать до противоположного края шатра, вскрыть войлок острым ножом вдоль земли и выкатиться наружу, но и ни на кого не наступить при этом, да еще и набросить синий платок на тонкокостного доходягу в почти таком же бурнусе, что скрывал и Арму. Остроносый заглянул в шатер сразу же, как дозорный вернулся к пологу. Прищурился, разглядел синий платок на доходяге, который как раз шевелился в отдалении, накручивая на себя нечаянное тепло, и бросил дозорному медяк, чтобы устроиться на ночлег тут же.

Арма тем временем быстрым, но неслышным шагом шла к развалинам. Улицы шатрового города уже вовсе опустились в темноту — мутную, как туман, от горящих костров и ламп на широких улицах и перекрестках, и непроглядную между шатрами. В одну из этих теменей Арма и шагнула. Сняла с плеча мешок, достала стянутый сукном сверток, развернула его и в полной темноте, на ощупь, в минуту собрала небольшой самострел с закутанными тканью стальными рогами, защелкой, стопором. Наложила стрелу, взвела механизм, затем отложила самострел в сторону, очертила вокруг себя ножом круг, вытянула в стороны руки, растопырила пальцы, зашептала, зашелестела диковинными словами и словно потянула из темноты сонных светляков, окунув ноготки в мерцающее молоко, и поднесла к глазам. Затем поднялась, прислушалась к далекому грохоту медной тарелки, в которую каждый час ударял ночной соглядатай, вставила посох в нашедшиеся под бурнусом петельки, заровняла ногой круг, подняла самострел и пошла по темной улочке так, словно белый день стоял над Асаной.

Миновала два дозора, стерегущие площадь. Миновала шатры старейшин, возле которых горело сразу четыре костра и слышалось заунывное, но, к счастью, негромкое лапаньское пение. Остановилась на минуту у большого серого шатра, внутри которого слышалось всхрапывание не менее четырех лошадей и неспокойное дыхание двоих мужчин. Кивнула чему-то и двинулась к северной части площади, где и костров было меньше, и шатры стояли победнее. Отдалившись от площади, миновав две улочки, вдруг развернулась. Мягко, почти неслышно щелкнул укутанный тканью самострел, раздался сдавленный хрип, и рядом — в десяти шагах — что-то упало. Арма шагнула к войлочному жилищу, сдвинула висевший на бечеве полог, наклонилась, наступила коленом хрипящему человеку на грудь, ударила его ножом. Потом вытащила из обмякшего тела стрелу, вытерла ее об одежду, вставила в рану другой нож — обычный, лапаньский, с полустертой родовой меткой, быстро обыскала убитого, сорвала с его шеи ярлык.

Не прошло и пяти минут, как Арма уже ползла в сторону развалин. Ползла с темной стороны, там, где глухая стена возвышалась на десяток локтей. Остановилась в десяти шагах от древней стены, присмотрелась к ее оголовку и начала медленно, неслышно раскутывать рога самострела. Цель маячила высоко, а ткань забирала у оружия часть силы. К тому времени, как над ночной Асаной должен был раздаться очередной удар соглядатая в медь, самострел был готов к выстрелу. Его щелчок раздался одновременно с грохотом, и еще не рассеялся медный гул, как тело лапаньского стражника рухнуло со стены. Добивать стражника не пришлось. Но и у стены стрелу заменил обычный лапаньский нож.

Арма обыскала тело, огляделась, как будто могла что-то видеть в кромешной темноте, и медленно поползла прочь от развалин. Уже через десять минут она стояла у загона, где смотритель принял у нее несколько серебряных монет и вернул взнузданную лошадь.

— Хлеб, вода, вино, сушеные фрукты, соль, вяленая рыба, соленое мясо, — проговорил он негромко. — Копыта подвязаны войлоком. Хотя, если лапани не будит звон медной тарелки, что им от стука копыт? Куда теперь, красавица?

— К дому, — ответила она неопределенно.

— Ночью? — покачал головой лапани. — А не боишься ночных песков? Волки голодны в эту пору.

— Я сама как волчица, — улыбнулась Арма и взлетела в седло. Потом наклонилась и прошептала негромко старику: — Не мучь себя. По делам я была в Асане, по делам. Завершила, пора и домой.

— Кровью от тебя пахнет, красавица, — вдруг буркнул лапани.

— Кровью? — задумалась Арма, потрогала нож на поясе, но вытаскивать его не стала, выговорила медленно: — То кровь мерзавцев, старик. Не стоит их жалеть.

— До Гимы три сотни лиг, — усомнился лапани. — Успеешь уйти?

— У меня хорошая лошадь, — засмеялась Арма.

Она рассекла веревочную преграду на четверть лиги севернее главного дозора и мытарской. Пару лиг придерживала лошадь, прислушиваясь к звукам Асаны. Потом спешилась, сняла с копыт войлоковки, снова запрыгнула в седло, пустила лошадь рысью. Знакомая даже в темноте тропа понемногу забирала в предгорья. Триста лиг до Гимы. Многовато против быстрых лапаньских верблюдов. Да и лошади у степняков тоже имелись. Хорошие лошади. К тому же кто сказал, что гимские старцы покроют убийцу?

Утром, когда тропа выбралась на каменистое плоскогорье, Арма повернула к северу.

## Глава 2. ПОБЕГ

В подземелье Асаны всегда было темно, но когда садилось солнце, над колодцем центрального провала, днем через который все-таки падал тусклый свет, раздавался клич старшего дозорного, который разносился далеко по подземным коридорам:

— День прожит!

На стенах каменного закутка слабо мерцали липучие грибы. Есть их было нельзя, но привыкшим к темноте глазам мерцания хватало, чтобы видеть. Хотя, по слухам, некоторые из обитателей подземелий вовсе обходились без света. Меченый так уж точно.

Сарлата покосился на сидевшего в пяти шагах от него узника. Тот был недвижим и как будто расслаблен. Глаза закрыты, ладони на коленях, спина прямая, словно лапаньские стражники забили Меченому в задницу дротик, но так ведь не забили. Ему забьешь, как же. Кое-кого обманула вот эта расслабленность, был бы поумнее теканец, все подземелье вплоть до верхнего яруса, где хранили богатства старейшины лапани и располагались стражники, под себя подмял бы. Но нет. И себя пригнуть не дал, но и в пригибщики записываться отказался. Неужели и впрямь спустился он в подземелья Асаны только ради того, чтобы забрать у Сарлаты диковинный каменный нож? Или есть у него и еще какая-то задумка? Не хочется отдавать, не хочется. Ну, так чем он рискует? Нож не здесь, нож в логове у перевала. А там дружки Сарлаты, не все, но дюжина всегда должна оставаться в потаенном месте, там уже не Меченый будет первым слово молвить, а сам Сарлата, и никто иной. К тому же все одно, Меченый первым должен свою плату выставить — вытащить Сарлату из подземелья, а уж там видно будет, кому как кости лягут. И все-таки отчего-то холодило нутро Сарлаты. С самого первого дня, как увидел он Меченого, ходил как с куском льда в кишках.

— Сегодня ночью, — наконец выдохнул Меченый.

Сарлата вздрогнул. Уже неделю всякий раз, когда слышал тихий голос Меченого, вздрагивал, и ненавидел за эту дрожь и себя, а пуще всего Меченого.

— Ты же сказал, что опасность наверху? — спросил Сарлата.

— Была и исчезла, — пробормотал Меченый и открыл глаза, густой зеленый цвет которых можно было различить даже в сумраке. — Чувствую, что исчезла. Поэтому — сегодня. Впрочем, так и так пошли бы. Пора.

— И нас будут ждать? — уточнил Сарлата.

— Будут, — кивнул Меченый.

— А если бы ты застрял тут на весь срок? — оскалил зубы Сарлата.

— Сколько надо, столько и будут, — снова закрыл глаза Меченый. — Готовься. Скоро.

— Слушай, — Сарлата поежился, — а ты точно не тот умелец? Ну, не охотник с зелеными глазами? Слышал я байки, что был такой во время Пагубы. А? Много он натворил всякого, а потом вроде пропал куда? Хотя была тут недавно какая-то возня с Запретной долиной? Опять он?

— А тебе какая разница? — спросил Меченый и после недолгого молчания добавил: — Я тогда был еще ребенком. Почти пятнадцать лет прошло с Пагубы.

И то правда. Сколько лет Меченому? На вид меньше тридцати. Много меньше. Двадцать пять? Кожа молодая, руки крепкие, колени здоровые. С другой стороны — тонкие морщины на лбу, едва приметный шрам, паутина у глаз, сухие скулы… Кто его знает… Никогда не отвечает ни на какие вопросы о себе самом. Даже имени так и не назвал. Меченым уже в подземелье окрестили, когда стражники спустили его с верхнего яруса голым, с исполосованной бичом спиной, на которой только в одном месте не было крови — на сером пятне в форме треугольника от левого плеча до загривка и до основания левой лопатки. Спустили, вытянули веревку наверх, бросили ветхую одежонку, выстроились по краю пролома — и стражникам интересно, как новичка ломают.

— Лошадь украл! — донесся сверху крик старшины. — Сто плетей и три месяца подземелья!

Загудел народец сразу. Послышалось Сарлате даже, что кое-кто знал Меченого, вроде как бродил этакий странник по окраинным стойбищам, со стариками говорил, все искал чего-то. Много лет искал. Так не каменный ли нож Сарлаты он искал? Три месяца, выходит? Так некоторые и в неделю подыхали. Хотя чего делать-то в подземелье? Сиди, жди, когда будут передачи сбрасывать, откликайся на любой бабский зов, лови порченое зерно, чтобы живот набить, да слизывай воду со стен. Кутайся в тряпье — и летом, и зимой холод под землей. А хочешь, копайся в нижних пределах, таскай песок, чисти ходы. Вот оно ведро на веревке, висит в пяти локтях над грязным полом, кричи, стражники спустят. Сыпь набранный в собственную рубаху песок в ведро, называй имя, десять тысяч ведер — и ты свободен. А уж если найдешь что ценное… то не выйдешь из подземелья никогда.

Те, кто правит в темноте, убийцы и отъявленные мерзавцы, заберут находку себе да еще шкурку твою попортят. Многих из них Сарлата мог порезать на куски и двоих-троих разорвал бы голыми руками, но не резон ему был красоваться перед толпой, еще узнает кто в седом здоровяке с кошачьими повадками знаменитого убийцу, главу пустынных разбойников, самого разорвут на части, даже здесь, под землей, много было обиженных, много. Как знал о возможной беде Сарлата, когда начал закутывать лицо тряпьем, с самого первого разбоя так и прослыл Безлицым. Но здесь, в подземелье Асаны, лицо не закутаешь. Хорошо еще, что Сарлата знал, как себя повести, какие слова сказать, на что намекнуть, быстро отстали. А если бы всерьез стали проверять на прочность? Устоял бы он, как устоял Меченый? Сдох бы, наверное. Устоял бы, но сдох. Потому как только Меченый спит и словно во сне видит вокруг себя, глаза открывает, стоит шевельнуться. Но и он тоже за недолгое время, что провел в подземелье, побледнел, носом начал шуметь, пот со лба смахивать. И Сарлата сдохнет, если не выберется наверх, от сырости грудь кашель на части рвет. Попался в руки лапаньской стражи спьяну, да с чужим мечом — легко отделался, получил год подземелья, можно продержаться, подбрасывают дружки время от времени нормальной еды. Но тяжко. Всего-то проторчал семь месяцев в темноте, и вот уже не только проклятый кашель, но и руки трясутся, и живот пучит, и в ушах звон. За семь месяцев и Меченый бы пополам скрючился, если он за два месяца сдавать начал. И все-таки силен он, не так, как Сарлата перед поимкой, мало кто мог с седым сравняться, но силен. А ведь когда появился впервые, многим показался тщедушным — ни тебе живота, ни жирка на боках, что от сытой жизни да излишка силы приключается. Ну, жилистый, плотный, так и плотнее на части рвали. Или просто так в нижних галереях человечьи кости под ногами попадаются? Свежие кости, свежие. Но Меченый жирным не был, оттого и интерес к нему был другой. Оттого и послали к нему сначала такого же. Жилистого, быстрого, верткого как змея, выходца из вольных. Редкого мерзавца. Тот подошел к Меченому, что не спеша зашнуровывал порты, подбоченился, сплюнул на босые ноги новичка, спросил громко, так, чтобы и зрители наверху слышали:

— В отхожем месте, что ли, заснул, приятель? Откуда пятнышко на спине?

Меченый не ответил. Огляделся, стоя в кругу бледного света. Увидел, теперь-то Сарлата точно уверен, что увидел несколько сотен пар глаз, смотрящих на него из мрака, но даже жестом не выдал испуга. Прихватил узлом бечеву в портах, сунул ноги в странные, похожие на связанные из обрывков старых ремней сандалии, накинул на плечи рубаху. Смелый? Ничего, и не такие пугались. Береги одежду, бедолага. В ней тебе теперь и спать, и жрать, и гадить, и обгаживаться, и от холода спасаться, и от жары. И кровавые сопли в нее же сморкать.

— Ты глухой или немой? — удивился жилистый, приблизился на шаг, спрятал в руке осколок сосуда, перемотанный с одного края рваньем. — Рот открой. Или тебе уши расковырять?

— Уши, — холодно бросил Меченый и в следующее мгновение поймал выкинутую вперед руку со стекляшкой, до странности легко переломил ее в локте и пресек жалобный вой жилистого точным ударом в висок его же оружием.

Стражники наверху довольно загудели. А с той стороны, где стояли древние, вытащенные из нижних ярусов скамьи, раздался возмущенный рев, и на свет вывалился верзила Бешеный, покровитель жилистого. Верно, убитый был для огромного, ростом под пять локтей, да весом, которого бы хватило на троих, убийцы не только служкой, но и телесным утешением. В ручищах у Бешеного дрожал выломанный из какой-то решетки железный стержень длиной в полтора локтя с заточкой на конце. Взлетело оружие над Меченым так, словно молния сверкнула. Сарлата готов был поклясться, что сейчас голова наглеца лопнет, как яблоко под копытом коня, но голова не лопнула. Новичок даже не стал вытаскивать из головы жилистого стекляшку. Быстро, неуловимо быстро шагнул в сторону, пропустил удар верзилы мимо и подломил тело здоровяка ударом по его же голени. И уж как успел подправить стержень, зажатый в руке верзилы, — неизвестно, только пригвоздил сам себя Бешеный к грязному полу намертво — вырвался острый конец из могучей спины с клоком окровавленной плоти.

А потом Меченый сделал то, чего от него не ждал никто, а уж тем более степняки, которых было в подземелье не менее половины. Он поклонился на четыре стороны, опустился на ноги, распустил только что затянутый ворох рубахи и расставил в стороны руки.

Всё. Теперь убить Меченого можно было только в честной схватке. Он вызвал каждого, кто хочет свести с ним счеты. Вызвал на схватку один на один. Об этом говорил ворот, распущенный на одну завязку. А расставленные руки говорили о том, что ни на кого из тех, кто сейчас смотрит на него из сумрака, Меченый зла не держит. Понятно, что его все равно должны были убить. Из-за угла, в темноте, в толпе, на раздаче гнилого зерна. Ткнут в спину, ищи — кто сделал, но вот так, прямо при всех — значит, покрыть себя позором. Да и тайком — дознаются, уничтожат свои же. Да кто дознается? Все равно убьют наглеца.

Но не убили.

Тогда Меченый словно растворился. Подземелье большое. Здание, что торчало оголовком над шатрами Асаны, под землей разбегалось в стороны на сотни шагов, пусть даже большая часть помещений была обрушена, распадалось на десяток ярусов, на нижних вода стояла. Ходили даже слухи, что есть уже ходы и в соседние здания, которые вовсе не показывались над песком. Было где затеряться сотням заключенных. Страшные дела творились в укромных закутках, но в еще большей части укрытий не происходило ничего — один надсадный кашель и медленное угасание. Была такая нора и у Сарлаты. Туда Меченый и пришел с неделю назад.

Ударил ногой о пролом в стене, дождался раздраженного кашля хозяина норы, сдвинул гнилой полог, вошел внутрь. Сел напротив так же, как сидит теперь рядом.

— Ты все еще жив, новичок? — удивился Сарлата. — Я ни разу не видел тебя на раздаче зерна.

— Да, — кивнул Меченый. — На раздаче — самое опасное место. Но я справляюсь. Немного врачую. Иногда могу дать дельный совет. Я здесь поэтому, кстати. Совет тебе хочу дать и дело у меня к тебе, Тихий. Ведь тебя тут так зовут?

— Тихий? — нехорошо засмеялся Сарлата и снова закашлялся, схватился за грудь, все-таки камень и сырость после сухих ветров Холодных песков — не лучший выбор. Как же его угораздило напиться тогда? Если бы хоть кто-то из стражников узнал, что он не простой воришка, а главарь своры из полусотни головорезов, промышляющих на зимних пастбищах, а то и уходящих на Вольные земли, его бы сбросили в пролом не на год, а навсегда. Да не живым, а порубленным на куски. Интересно, что за дело может быть к нему у этого отчаянного храбреца?

Когда Сарлата откашлялся, Меченый негромко проговорил:

— Сейчас я кое-что скажу тебе, приятель, только ты держи себя в руках. Нет, именно себя. А заточку, что у тебя в левом рукаве, оставь в покое. Я не собираюсь причинять тебе вреда. Пока не собираюсь. Но придется, если ты этого захочешь.

Сарлата медленно отпустил сырой рукав куртки. Кто бы ему сказал полгода назад, что он откажется пощекотать сталью опасного человека только потому, что не будет уверен, что окажется достаточно быстр?

— Так-то лучше, — кивнул Меченый. — Я знаю, кто ты, Тихий. И готов звать тебя именно так. Но на самом деле тебя зовут Сарлата. Спокойнее, спокойнее. Ты порядочный мерзавец, под твоей рукой пятьдесят всадников. Они изредка балуются разбоем на горных пастбищах, но чаще всего уходят на юг, к перевалам Дикого леса, к истоку Блестянки, и резвятся в Вольных землях. Сейчас они без главаря, но еще не разбежались. Залегли по норам. Ты их крепко держишь. Чем?

— Убиваю, когда хочу убить, — подавил кашель Сарлата. — Никогда не сомневаюсь ни в чем.

— Теперь сомневаешься, — не согласился Меченый. — Ладно. В другое время я с удовольствием прикончил бы тебя, но сейчас у меня к тебе есть дело.

— Как ты узнал? — отдышался Сарлата.

— Полгода поисков там, — мотнул головой вверх Меченый. — Полтора месяца разговоров здесь. Ты еще не понял? Я не крал лошадь, Тихий. Я сделал вид. И только для того, чтобы встретиться с тобой.

— И сто плетей на спину принял поэтому? — вдруг почувствовав облегчение, усмехнулся Сарлата.

— Это издержки, — поморщился Меченый. — Хотя удовольствия мне это не доставило.

— Чего ты хочешь?

— Каменный нож, — твердо сказал Меченой. — Нож, вырезанный из черного камня, с зазубренным лезвием и вкраплением белой породы на клинке. У ножа костяная гарда, когда-то был и шнур. Ты нашел его на северном пастбище. Еще мальчишкой. Этот нож мне нужен.

— Не ты ли его потерял? — оскалился Сарлата.

— Не я, — ответил Меченый. — Но тебе, Сарлата, лучше не знать, кто его потерял.

«Не отдам, — подумал Сарлата. — Выберусь, зубами буду грызть, но не отдам. Меченого этого на части порежу».

— Гарды нет, — после долгой паузы сказал Сарлата. — Только полоска окаменевшей кости. Обломилась гарда. Тысячи лет назад обломилась. Так что не можешь ты знать, кто потерял его, Меченый.

— Я ведь не спорить с тобой сюда спустился, — скривил губы Меченый.

— Спустился? — закашлялся на этот раз от смеха Сарлата. — Видел я, как ты спустился. По лестнице сошел? Не отдам я тебе каменный клинок. В нем моя сила. Моя удача. Пока он был со мной, никакая тварь не могла ничего против меня сделать. А как спрятал я его в укромном месте, так и здесь оказался.

— Может быть, — кивнул Меченый. — Только удача удаче рознь. Сейчас твоя удача я. Согласишься отдать клинок, я тебя достану отсюда. Не согласишься — сдохнешь. Скоро ведь кровью начнешь кашлять. Или уже?

Сарлата с трудом сглотнул, стиснул кулаки.

— А если не сдохну? Мне пять месяцев осталось. Протяну как-нибудь. Лето скоро. Потеплеет немного, выдержу.

— Потеплеет, — кивнул Меченый. — И выберешься ты под осень наверх плюющимся кровью скелетом. Говоришь, что не сомневаешься, когда убивать надо? Как думаешь, а не отыщется ли в твоей своре кто-нибудь такой же несомневающийся?

— Схоронюсь, — прошипел Скарлата. — Укроюсь. Приду в себя. Залечу болячки. Тогда и посмотрим. Пять месяцев осталось продержаться.

— Не продержишься, — громко, очень громко прошептал Меченый. — Убьют тебя.

— Кто? — не понял Сарлата.

— Кто-нибудь, — усмехнулся Меченый. — Я пока искал тебя, десятка три нашел молодцов здесь, у которых твоими подручными ограблены да убиты родные. И из этих трех десятков половина ночами видит сны, в которых режут тебя на части. Стоит назвать твое имя…

Тогда Сарлата стиснул челюсти так, что зуб у него раскрошился, но за заточку не схватился. Если бы не этот кашель, да не слабость, что пронизывала все тело, точно бы проткнул Меченому печень. Было время, никого не было быстрее в песках, чем Сарлата. Ничего, главное выбраться наверх.

— Когда? — прошептал, сплевывая крошки зуба, Сарлата.

— В течение недели, — сказал Меченый. — Наверху есть кто-то опасный, ждет побега. Думаю, кто-то из твоих дружков нанял стражника, чтобы не дать тебе убежать. Или кто-то из старейшин прознал про тебя, но местью делиться с другими не хочет. Но мы дождемся хорошей смены и уйдем.

— И как же? — поморщился Сарлата.

— Увидишь, — твердо сказал Меченый и ушел, чтобы возвращаться к Сарлате каждую ночь и прислушиваться к звукам подземелья.

И вот прошла неделя.

— Сегодня ночью, — сказал Меченый, но остался сидеть, словно лестницу ему должны были спустить прямо к ногам.

— Скоро? — прохрипел Сарлата.

— Через пару часов, — ответил Меченый. — Вот только доходяги, которые зерно собирают, расползутся по норам, так и сразу. Да ты не волнуйся, нас двое ждут. Один мой человек, другой — твой. Это чтобы тебе спокойнее выбиралось.

— Кто мой? — спросил Сарлата.

— Помощник твой, Тарх. Знаешь такого? Хитрец, но верный хитрец. Ждать тебя согласился, а ни как выглядишь ты, ни какого роста, ничего не сказал. Или ты и перед ним заматывал лицо платком?

— А прочие? — снова закашлялся Сарлата.

Тарх его порадовал. Если и стоило кому-то доверять в его своре, то только Тарху. Остальные — как волки, только дай слабину, сразу же разорвут.

— Я им не сторож, — сухо бросил Меченый. — И Тарха твоего месяц разыскивал, да еще уговаривал с неделю. Вот, держи.

Он надорвал ворот рубахи, вытащил оттуда тонкую кожаную полоску.

— Что это? — не понял Сарлата, морщась от резкого сладковатого запаха.

— За щеку и жуй, — пояснил Меченый. — Это мездра обычной выделки, но пропитана травяным отваром. Правильным отваром. На половину ночи голову прояснит, а главное — кашель перебьет. Конечно, есть и другой способ — ударить тебя по башке да вынести бесчувственного, но высоковато, могу не справиться. И вот еще что, как выйдем к провалу — ни вздоха, ни звука. Понял?

— Понял, — снова закашлялся разбойник.


Они вышли к провалу, наполненному почти непроглядной тьмой, через час. Сарлата и в самом деле перестал кашлять. Сладость поселилась в горле и словно прочистила глотку. Меченый, который шел первым, выставил назад руку, придержал Сарлату, замер. В центре провала клевал носом сторожок, наверное, был выставлен кем-то из подземных правителей. Сарлата поморщился. И что теперь делать? Убивать? Так шума будет на все подземелье. Только если сначала его, а потом сразу себя. Меченый добрался до сторожка в два прыжка, наклонился, припал к плечу доходяги, сделал резкое движение руками и так же беззвучно опустил бездыханное тело на пол.

«Теперь обратного пути точно нет, — понял Сарлата. — А удастся ли еще выбраться наружу?»

Не прошло и минуты, как Меченый выволок откуда-то короткую веревку, сплетенную из гнилого тряпья, подергал ее, потом перехватил петлей Сарлату под мышками, оставил свободный конец у него на плече. Показал жестами, что поднимется первым, потом вытянет наверх Сарлату. Тот поднял взгляд. На фоне черноты окружающих галерей пятно провала казалось серым, и в этой серости подрагивало ведро. Можно подпрыгнуть и ударить по его дну, тогда стражники будут готовы поднять наверх песок. Но это днем, а ночью… Что собирается делать Меченый? Неужели там наверху нет никого, кто сбросил бы канат? Или он рассчитывает забраться наверх по этой веревке? На три десятка локтей? По прочной, но очень тонкой веревке, которая и сама по себе готова разрезать руку до кости, да еще смазана маслом, да проплетена резаной стальной проволокой? Были, говорят, попытки выбраться по ней, но все закончились разодранными до кости ладонями, ногами и еще кое-чем. Что ж такое, выходит, все сказанное Меченым было насмешкой?

Меченый вытянулся, поднялся на носках и коснулся донца ведра, качнул его, прислушался. Затем неслышно прыгнул, ухватился за канат над рукоятью ведра, повис на одной руке, извлек второй рукой откуда-то из рукава настоящий нож и срезал ведро. Оно должно было неминуемо упасть и загреметь на утоптанном полу провала, но Меченый присел, как кошка, поймал ведро на лету и осторожно отставил его в сторону. Свобода в виде ощетинившегося сталью конца веревки поднялась еще на локоть. Недостижимая свобода. И на ладонях Меченого блеснула уже кровь.

Меченый убрал нож за пояс, взял конец веревки с плеча Сарлаты, сунул его в зубы, снова шагнул к пыточному устройству.

«Сумасшедший, — подумал Сарлата. — Но каменный нож, кажется, ему и в самом деле очень нужен. Не дам. Если сумею не дать. Убивать его придется. Точно, убивать. Или он меня».

В этот раз прыжок был выше, и все-таки рука Меченого скользнула по стальным шипам, потому что в провале прошелестел сдавленный стон, но ловкач удержался над полом. Повисел пару секунд, потом медленно поднялся на локоть, еще на локоть, отпустил одну руку и ловко соединил две веревки между собой, прихватив их узлом. Снова спрыгнул.

«А теперь наверху появятся его приятели и будут нас вытягивать одного за другим, — решил Сарлата. — Или я ничего не понимаю».

Приятелей Меченый явно не ждал. Сарлата понял это уже через секунду, когда его проводник разулся, снял с ног те самые драные сандалии, надел их на руки и ловко перетянул получившиеся накладки ремнями на запястьях. Интересно, а на ноги он что наденет?

На ноги Меченый надевать ничего не стал. Вместо этого он пошевелил закутанными в кожу ладонями, замер на мгновение, бормоча что-то неслышное про себя, затем взялся за веревку одной рукой, другой, а затем начал резво перехватывать сначала самодельную веревку, потом веревку стражи, пошел вверх, да так быстро, что Сарлата только покачал головой — цены бы не было в своре такому умельцу. Не прошло и минуты, как наверху чуть слышно загудело колесо лебедки, веревка натянулась, перетянула Сарлате грудь, оторвала его от пола и потащила вверх.

Наверху Меченый уже был вновь обут в те же самые сандалии. Он вытянул над провалом руку, поймал Сарлату за грудки и с некоторым усилием затащил недавнего здоровяка на галерею. Сарлата прищурился, вглядываясь в полумрак, втянул ноздрями воздух, в котором было меньше привычной вони. Кто бы мог подумать? Вот они, поблескивают ковкой железные двери, за которыми, как некоторые считают, таится богатство лапани. Смотри, Сарлата, смотри. Может быть, придется еще сюда вернуться? Надо только с Меченым разобраться. Но не теперь, чуть позже. Если еще удастся вырваться наружу. Ночью на галерее никого нет, но двери на выходе уж больно прочны! Самые тяжелые двери с затейливыми замками. Сарлата запомнил их, когда его волокли в узилище.

Меченый снял с туловища Сарлаты веревку, отвязал ее, смотал, забросил на плечо, махнул рукой и, как будто прислушиваясь, неслышно двинулся вдоль хранилищ. Сарлата покосился на бледный квадрат провала над головой. Никогда не спускалась над Салпой кромешная тьма, разве только тяжелые тучи могли прикрыть даже ночью едва заметно мерцающий небосвод. Но сейчас Сарлата призывал тьму. Хотя может быть, это и была тьма, и лишь его глаза, привыкшие обходиться без света, могли разглядеть свет ночного неба?

Неожиданно Меченый остановился, но не у выхода, а у одной из дверей. Присел, вытащил что-то из-за пояса, вставил в скважину, сделал одно движение, другое, придержал дверь и медленно, очень медленно потянул ее на себя. Сарлата затаил дыхание. Воистину Меченый был подобен золотому самородку. Да в любом из хранилищ лапани, в сокровищнице любого из родов лежало столько ценностей, что хватило бы и Сарлате, и всей его своре на долгую праздную и счастливую жизнь в богатом особняке где-нибудь на берегу моря. Нет, прежде чем убивать Меченого, нужно очень хорошо подумать. Очень хорошо. А ведь за вот это его умение можно было бы поступиться и каменным ножом! Неужели удастся не только уйти, но и добычу какую прихватить?

Меченый словно услышал мысли Сарлаты. Обернулся, замотал головой, беззвучно исчез за дверью. Вернулся через секунд пять, сжимая в руках вырезанную из камня фигурку — странного человечка ростом с локоть — с короткими ногами, длинными руками и головой, выдающейся вперед, словно шея росла из тела уродца не вверх, а вперед. Насколько Сарлата мог разглядеть в полумраке, неумелой была скульптурка. Фигурки предков, что резали из камня умельцы на рынке Асаны, били качеством уродца с одного взгляда. Что же получается, Меченый помешался на каменных штучках? Так, может быть, весь секрет в том, что он дурак? Рассмеялся проводник, растянул губы в стороны, отсек ножом два локтя веревки, прихватил да закинул за спину фигурку, снова показал белые зубы и с издевкой, точно с издевкой, прошелестел в лицо Сарлате:

— На память.

А потом шутя, за секунды расправился с замком на главных дверях, да еще и замкнуть его за собой не забыл.

На внешней галерее развалин было пустынно. Дозорные на ночь уходили наружу, Сарлата знал об этом. Дурной славой пользовались развалины у лапани, которые поклонялись мертвым, чтили ушедших в Пустоту предков. Но то свои мертвые, а то чужие. Да и мертвый мертвому рознь. Слишком много мертвых скопилось в подземельях Асаны, и каких мертвых. Поэтому ночью на развалинах не было никого. Глупцы. Уж кто-кто, а Сарлата знал, что бояться следовало живых.

Под ногами Меченого не хрустнул ни один камешек. Сарлата, вспоминая прежние навыки, на ходу разминая руки, старался не отставать от проводника. Вот за спиной осталась главная галерея, вот мелькнули в проломах костры стражи. Весенний ветер кружил голову. Неужели близится к концу заточение?

Меченый бесшумно поднялся на второй ярус, пригибаясь, чтобы не выдать себя силуэтом, добрался до северной стены, долго смотрел вниз. Потом накинул веревку на выступ стены, скользнул вниз. Когда Сарлата последовал за ним, Меченый сидел над бездыханным телом в одежде стражника. Судя по всему, тот был убит пару часов назад.

«Вот и бывшая опасность», — подумал Сарлата и посмотрел на Меченого. Он не мог разглядеть черт лица проводника, видел только силуэт, но ему показалось, что тот недоумевает.

«Нет, — мотнул головой Меченый, давая знать, что это сделал не он и не его люди, и махнул рукой — не отставай».

Каждый шаг и свежий весенний ветер словно прибавляли Сарлате силы. Вот он скользнул вслед за Меченым под веревочным ограждением, вот миновал одну темную улочку, другую, удивляясь, как Меченый не спотыкается о вынесенную из шатров утварь, в темноте он видит, что ли, и вот наконец блеснул тусклый свет за одним из пологов. Через секунду Сарлата увидел напряженное, тут же расплывшееся в улыбке лицо старого приятеля — Тарха, и поймал уздцы лошади.

— В седла будем садиться за границей города, — прошипел ему на ухо Меченый. — Копыта у лошадок подвязаны тряпьем, уходим на восток.

— Куда ж на восток-то? — обомлел Сарлата. — Тогда уж на юг или на северо-запад, к горам. Вообще надо к Гиме бежать, здесь нас везде достанут. А на востоке верная смерть. Ни колодцев, ничего на полторы сотни лиг. Каменная пустыня!

— Зато искать нас там не будут, — ответил Меченый.

Нет, спорить с Меченым Сарлата не собирался. Если чья-то лошадь хорошо тащит, нечего спорить, надо за стремя хвататься. Пока спорить не собирался. Вот силенок поднакопит, посмотрит, как Тарх себя чувствует, да что за помощник у Меченого, на первый взгляд вроде как мальчишка лет десяти, там и определится, как и когда убивать ловкача. А убивать его придется непременно. И не из-за пустыни, умеючи и из пустыни можно выход найти. Нет, из-за холода опасности, который снова пополз по загривку Сарлаты.

Однако Тарх с помощником Меченого времени зря не теряли. Да и Меченый знал Асану неплохо. Нашел дорогу к краю города, обходя и костры и дозоры. Вывел крохотный отряд за бархан, перышком взлетел в седло, поторопил коня в темноту. И Сарлата за ним. А что было делать? Если пошла везуха да понесла на спине, к чему спрыгивать? А ведь и в самом деле мог сгнить до срока в подземелье. Нет, теперь надолго в Асану ни ногой. Есть золотишко, есть. Припрятано немного. Даже Такш о нем не знает. Только отлежаться да в силу войти. Отлежаться да в силу войти.

Кашель навалился на Сарлату уже на рассвете. Барханы остались позади, где-то в полусотне лиг начались знаменитые Мертвые скалы, куда даже зимой не всякий готов был повернуть коня, кости незадачливых путешественников столетиями лежали под открытым небом. Сарлата правил коня вторым и то и дело оглядывался на помощника Меченого, которым оказался всамделишный малла — с круглым лицом, носом-клубеньком, округлыми бровями и рыжеватым ежиком волос на приплюснутой голове. Малорослый тати даже и не пытался достать до стремян, которых на его лошади вовсе не было. Вместо этого он засовывал сапоги в какие-то самодельные петли, подгибал, считай, что обратно к седлу, но лошадью управлял мастерски. Немало вот таких же круглоголовых Сарлата порубил лично. Сам забирался на последние дубы на западных склонах Восточных Ребер, даже велел как-то прозывать себя маллским бортником. Но тати вряд ли знал об этом, иначе давно бы уже всадил нож в спину врагу — мстительны малла, ой как мстительны. Его вместе с Меченым надо будет прикончить, только бы добраться до логова. Да не сдохнуть. Кашель этот…

Он вдруг начал выворачивать Сарлату наизнанку. Разбойник придержал лошадь, сполз с седла и, упав на колени, начал задыхаться, дохать, плеваться.

— Ничего страшного, — придержал коня Меченый. — Крови нет, значит, все обойдется. Просто действие снадобья закончилось, теперь нужно лечиться по-настоящему. Но первый привал будет лиг через двадцать, так что пока хлебни вот этого. — Он бросил Сарлате фляжку.

— Что тут? — спросил тот.

— Зверская настойка, — усмехнулся Меченый. — Кетская огненная водичка, чеснок, можжевеловая ягода, речная трава. Пей, потом ляжешь на шею коня, пропотеешь на ходу. А там уж и поспишь немного. Часа три у нас будет. Потом пойдем на север. Только закусить сразу надо, а не то глотку обожжешь. Да и что ты ел в последние дни? Мекиш! Брось Сарлате лепешку с сыром.

Сарлата с трудом сел, повернулся к малла, протянул руку и, уже ловя брошенную лепешку, вдруг ухватил взгляд круглоголового карлика.

Тот смотрел на разбойника с ненавистью.


Когда Меченый объявил привал, Сарлата был почти в порядке. Силы возвращались в мощное тело так же, как полнится водой ведро, заброшенное на быстрину. Пожалуй, что через неделю Сарлата смог бы схватиться и с самим Меченым. А через две недели так и вовсе свернуть ему шею. Но стоило ли? Пусть все будет, как должно. Когда после короткой трапезы Мекиш занял место дозорного, а Меченый вместе с Тархом легли спать, Сарлата нащупал языком золотое кольцо, вставленное в щеку во рту, провернул его и раздавил один из черных камешков, оставшихся на ободке. Когда-то меру золота за это кольцо отдал старому шаману. Десять вставок сделал тот ему на кольце да вручил полсотни амулетов, которые Сарлата раздал разбойникам. И вот, считай уже в третий раз, пришла пора воспользоваться древним лапаньским колдовством. На язык хлынула горечь, Сарлата закрыл глаза и почувствовал всех, на ком висели его амулеты. Тарх рядом, еще за три десятка разбойников рассеяны по стойбищам и пастбищам, таятся, как и положено. Этих он собрать не успеет, хотя позвать надо. Но и той дюжины, что, как и велено, продолжала охранять логово, хватит. Точно хватит. Вот они все вместе светятся под веками Сарлаты, как костры лапани. Точно на северо-западе, недалеко от перевала тати и башни старого упрямца Тару, к которому, как понял Сарлата по случайной обмолвке, и собирается отправиться Меченый. Живы и здоровы, значит, будет тебе, Меченый, не слишком приятный сюрприз. Каменного ножа захотелось, ловкач? А не вскрыть ли тебе брюхо тем самым каменным ножом?

Сарлата открыл рот и неслышно дунул. Для спутников его неслышно, для всех, кроме Тарха, а уж для его полусотни неслышное дуновение должно было отозваться призывным свистом в ушах.

Сарлата прищурился. Тарх вскочил на ноги, с тревогой посмотрел на хозяина, потер уши, огляделся, кивнул и снова лег спать. Мекиш смотрел на врага с тревогой. Меченый спал спокойно.

## Глава 3. БАШНЯ ТАРУ

Говорили, что когда-то, еще до шатров и до городов, ныне надежно укрытых песками, лапани жили в предгорьях, на верблюдов смотрели с недоверием, занимались овцеводством, как какие-нибудь гиенцы, любили лошадей, как опять же гиенцы, и строили башни, но уж точно не как кусатара, славные умением обрабатывать камень. Башен тех почти не осталось, да и что это были за башни? Камень под них не тесался, а подбирался по размеру, так, если только в два-три удара молотка обламывался по краям. Потом с водой мешалась черная пыль из глубоких ущелий и лепилось простое сооружение высотой когда в двадцать, а когда и в тридцать локтей. Основанием его был квадрат, что укладывался на расчищенный и ровный участок скалы, а каждый следующий ряд камней устраивался чуть уже предыдущего. Через два ряда в кладку вставлялся чурбак длиной в два локтя, на них потом устраивалась лестница изнутри или четыре чурбака для перекрытий. Когда стены сходились до четырех локтей, ладилась кровля из сланца. Ничего особенного не было в тех башнях, которые почти поголовно превратились в груды камней. Но некоторые все же остались.


Далеко к северу от Асаны, у исхода глубокой долины, что врезалась в теснину вершин Северного Рога на добрую полусотню лиг, возле единственного, но уже давно забытого перевала к Гиблым землям доживал век старый охотник Тару. Места эти пользовались дурной славой. Перевалом уже лет двести безраздельно владели тати, хорошо хоть не пытались спуститься с него в Холодные пески, а оконечным распадком, в котором долина делилась на два ущелья, — волки. Вдобавок ходили слухи, что в верхнем ущелье в развалинах старой кусатарской крепости обосновались разбойники, но так оно или нет, доподлинных сведений ни у кого не имелось. Не то что среди лапани не хватало любопытствующих смельчаков, но те из них, кто несчастливо совмещал смелость с глупостью и безрассудством, находили более простые способы излечиться от этих качеств. Излишне говорить, что старика Тару, который последний раз выбирался из распадка еще до последней Пагубы, его бывшие знакомцы числили мертвым, а те, кто был сведущ об его здравии, — сумасшедшим. Во всяком случае, никто не торопился его проведать, а уж если какой случайный путник и забредал в край черных скал, холодных ручьев и ледяных водопадов, то, миновав каменные ворота, созданные самой природой у входа в нижнее ущелье, открывал рот и застывал в изумлении. Даже на фоне взметнувшихся к желтому небу белоснежных вершин башня Тару не казалась убежищем самонадеянного карлика. В ней было не двадцать и не тридцать локтей, а как бы не все сорок. К тому же она хоть и не выглядела новой, но не имела в кладке ни щелей, ни выбоин. Ни один камень во всех ее четырех стенах не двигался с места, а узкие бойницы окон, которые начинались в десяти локтях над шумевшим у основания башни ручьем, поблескивали настоящими стеклами. Впрочем, удивление пропадало, когда редкие путники знакомились с хозяином сооружения — седым Тару. Достаточно было разглядеть его руки. Они напоминали корни столетнего горного клена. Такими руками можно было построить и пару подобных башен. Но Тару восстановил одну и гордился ею так, словно построил ее с самого основания, о чем, правда, ни одному из нечаянных или чаянных гостей не говорил. Вот только путников таких оказывалось в башне Тару не более полудюжины в год, да и из этого числа он привечал не всех.

Этой весной гости в нижнее ущелье зачастили. Сначала ранним утром у входа в ущелье показался старичок на сером ослике, который подъехал к башне Тару как к своей собственной, спрыгнул с осла, словно с коня, доковылял до жмурившегося под лучами утреннего солнца отшельника и только что не расцеловал его в обе морщинистые щеки. Обменявшись добрыми приветствиями вроде «старый мерзавец» и «трухлявый лапаньский пень», и тот и другой спрятали улыбки в седых усах и бородах и под аромат грибного супчика принялись делиться новостями, которых вроде было и немного, ну так лучше немного, чем совсем ничего.

После полудня, к немалому удивлению обоих, на едва заметной тропе появилась путница. Она правила гиенской лошадкой уверенно, но не торопясь. На ней был серо-зеленый бурнус, в руках покачивался посох. На расстоянии ста шагов от башни путница остановила лошадь, ловко спрыгнула с нее, словно проделывала это половину жизни, поклонилась приподнявшимся со скамьи старикам и принялась разбивать непритязательный бивак; расстелила одеяло, вытащила из мешка простенькую треногу для котелка и стала стругать широким ножом привезенную с собой сухую деревяшку. Все правильно сделала. Сто шагов — то, что надо. Не слишком далеко, чтобы не заподозрить чего недоброго, и не слишком близко, чтобы не навязываться и не беспокоить.

Не прошло и получаса, как бивак ее был раскинут, костерок согрел воду в котелке, а серый камень у ручья скрыл путницу от взглядов окаменевших от любопытства стариков, позволив ей омыть тело и сменить белье. Когда она вновь появилась у костерка, в десяти шагах от него ее ждал Тару. Он с интересом проследил взглядом за уверенной поступью незнакомки, хмыкнул, угадав под холстиной мешка самострел, кивнул, оценив нож на ее поясе, а пуще другого тонкий подбородок, безупречный овал лица и твердый взгляд удивительных синих глаз.

— С каких краев забрела в мою долинку, красавица? — наконец вспомнил старик, что все еще владеет членораздельной речью.

— Из дальних, — ответила путница, подсушивая холстинкой волосы.

— Понятно, — кивнул Тару. — Помыться приехала. Одобряю. Хорошая водичка в моем ручье. Я б тоже приезжал сюда помыться — хоть с Асаны, хоть с Гимы, а хоть и с Гиены. Но не приезжаю. Далековато. Да и чего ехать, если я и так здесь живу?

— Горазд ты языком шевелить, изголодался, наверное, в немоте да отшельничестве по чужому уху, — усмехнулась синеглазая гостья, наклонилась и бросила старику ярлык. — Знакомься, почтенный Тару. Меня зовут Арма. Я из Зены. Надеюсь, воды в твоем ручье не убавилось после моей помывки?

— Ничего, — ловко бросил ярлык обратно старик. — Мойся в любое время. А надо будет спинку потереть — только скажи.

— Непременно, — кивнула Арма. — Но уже не сегодня.

— Так ты надолго? — уточнил Тару. — Но не ко мне в гости? Хотя имя мое знаешь. Что, говорят еще о старике за Хапой?

— Ладно. — Арма отбросила в сторону тряпицу. — Чего ломаться, если на излом не берут? Человека буду ждать. Если не ошиблась, появится здесь завтра или послезавтра. Или вы тут кого еще ждете?

— Я-то живу здесь, — осторожно заметил Тару и сдвинул лохматые брови. — А что за человек-то? Я-то хоть знаю?

— Знаешь, — кивнула Арма. — Об имени не скажу ничего, много у него имен, мог и новое какое придумать, когда и кличками обходился, а вот взгляд у него вроде моего. Но только зеленый. Густо-зеленый. Конечно, если он взгляд свой тебе как есть показывает.

— А можно, выходит, и собственные глаза переиначить? — переспросил Тару.

— Многое можно, — откликнулась Арма.

— Зачем он тебе? — спросил старик. Спросил и уставился на гостью, да так, словно насквозь ее просмотреть хотел.

— Разговор у меня к нему, — улыбнулась Арма чему-то такому, что старик, сам того не ведая, выкатил на собственный взгляд. — Да ты не волнуйся, Тару. Я и не брошенная им, и не очарованная… вроде бы. Дела у него были… с моей матерью, есть кое-какие последыши от тех дел. Не тягостные, не сомневайся.

— Сама из Зены, а пояс на тебе хурнайский, — мотнул головой на серебряную пряжку в виде двух рук Тару.

— Подарок зеленоглазого, — ответила Арма.

— Он же не из Хурная? — прищурился Тару.

— И не из Туварсы, — заметила Арма. — А браслет у него на руке туварсинский. Видел или нет?

— Понятно, — задумался Тару, развернулся, шагнул было уже к башне, но обернулся и бросил через плечо: — Я незваных гостей с нежданными не соединяю, но тут случай особый. Зеленоглазый не терпит, когда за него думать пробуют. Ты это помни на всякий случай. И собирайся. Волков пока в долине нет, и о разбойниках уже с полгода не слышали, но тати озоруют. По мелочи, но радости не доставит. Лошадь заводи в башню, сенник у меня там. Заодно и переночуешь.

— Дорого возьмешь за кров? — спросила Арма.

— Так сговорились уже вроде? — хитро прищурился старик. — При следующей помывке спинка за мной?

— Твоя спина всегда за тобой, — ответила Арма.


Вечером она лежала на сене, смотрела на светящиеся щели в полу верхнего яруса, на котором вели беседу два старика, слушала фырканье лошадей, шум воды за толстой стеной, обдумывала сделанное и то, что должна была сделать, и все ловила себя на странном волнении, которое накатило неведомо откуда, дрожью пронизывало тело, вгоняло в жар. Ворочалась, пока не уснула. Люк открылся, когда за стенами башни уже стояла тьма. Эша осторожно спустился на одну ступень, на другую, потом раздраженно махнул рукой и вернулся назад.

— Что там? — спросил Тару.

— Проснулась, — поморщился Эша. — Насторожь разбросила, да странную какую-то. Не углядел, поди ты! Никогда не было такого, чтобы я сорвал хоть нитку, не то чтобы вовсе проглядел, пока не уткнусь.

— Колдунья? — сдвинул брови Тару.

— А кто ее знает, — буркнул Эша. — Далековато мы от Запретной долины для легкого колдовства. Это надо или в Гиму, или в Парнс отправляться, чтобы колдуна или колдунью распробовать. Или не знаешь, что приглушено любое колдовство под небом Салпы? Тут разве только что-то простенькое возможно или что-то из древних времен… Конечно, если…

— Если? — переспросил Тару.

— Ты это, — свернул на живот суму, что висела у него на боку, Эша, — возьми вот этот тканый поясок да повяжи на лоб. Я-то и без него обойдусь, а тебе пригодится.

— Зачем это? — не понял Тару.

— Мнится мне, что девка может в чужой голове копаться, — пробормотал Эша. — Да не в догадки играть, а что надо выцеживать.

— Значит, колдунья все-таки? — вытаращил глаза Тару.

— Там увидим, — махнул рукой куда-то на юго-запад Эша. — Впрочем, в Запретной долине, которая всякому колдуну силу дает, как раз этот дар обычно ни к месту, не действует, хотя что я там был, с краешку побродил, и только. Даже не знаю. Но колдунью я б сразу раскусил. Так-то вроде обычная баба, возрастом уже немало за двадцать. Красивая просто. Судя по всему, хлебнула она в жизни достаточно всякого. Но что-то в ней есть особенное. Там увидим, говорю. Или ты думаешь, что она в жены к зеленоглазому пришла проситься? Нет, приятель, туда она собирается. Куда и мы с тобой.

— И много таких там будет? — спросил Тару. — И почему она здесь? Ей бы тогда южнее оказаться надо, лиг на четыреста. Я слышал, чуть не орда в Ледяном ущелье собирается? Сам-то давно там был?

— Лет десять назад, — ответил Эша. — Когда зеленоглазый первый раз в долину пробился. Но далеко мы не прошли…

— Чего это так? — удивился Тару.

— Вот шагнешь за границу, сам узнаешь, — пробурчал Эша. — А здесь я потому, что с полгода назад зеленоглазый сам сказал, что на середине второго месяца весны путь в долину от твоей башни начнет.

— Однако, — покачал головой Тару. — Что-то близко он околицу наметил, мог бы и еще на полтыщи лиг на север отмотать.

— У него свое разумение, — задумался Эша. — Молод, но умен зеленоглазый. Я бы на его месте по-любому в Ледяное ущелье не совался. Там ведь и в самом деле немало народу может скопиться. Уж не знаю, кто слух тот пустил, но всякий о том знает. По легким ушам далеко разнеслось, что уходит он в долину. А уж что сверху приплели — про добычу, про золото, сам знаешь. Говорят, не только людишки, но немало и тати просочилось в ущелье. Я, когда к тебе правил, чуть не орду палхов сумел тайком обойти. Откуда они взялись в Холодных песках?

— Тропок немерено, — пожал плечами Тару. — Особенно окольных — через Западные Ребра да через Восточные, если ближе к Дикому лесу забирать. Однако ближних да хоженых только две — через твою Гиму и здесь. Но этот перевал на замке. Им мейкки командуют, никого не пропускают, даже палхов. Хотя многое могло перемениться… Стали появляться ночами в этом краю незнакомцы, я уж остерегаюсь лошадь за стенами оставлять. Да и мейкки вроде спускаются иногда в ущелье. Следы видел. Но меня пока не трогали.

— Пока, — с тревогой пробурчал Эша. — Ладно. Дождемся зеленоглазого, там все узнаем. Может, он и в самом деле орду для похода в Запретную долину собирает? Только ведь до Анды дойдут немногие. Если вообще хоть кто-то дойдет. Да и есть ли она в самом деле эта Анда, зачарованный город этот, или нет ее? Может, выдумки все? Или была — и нету? Развалины одни? Груды щебня? Что это там?

Лошади вдруг встревоженно захрапели, и где-то за стенами башни послышался тяжелый топот, затем скрежет, словно кто-то провел по железной двери башни стальным когтем, плеск воды и снова топот.

— Мейкк какой-то повадился, — пробормотал Тару. — Я ж говорю. Вроде не озорует особо, но ночами бродит вокруг башни. Да чего удивляться, до перевала чуть за двадцать лиг, а там как раз их деревня. Я сам не был, но зеленоглазый сказывал.

— Так не ходят они ж по одному? — удивился Эша. — Твари, конечно, опасные, но уж больно пугливые.

— В Пагубу, однако, в орде тати мейкки замечены были, — вспомнил Тару.

— Так то магия, — пожал плечами Эша. — Да и в орде опять же… Шаманы постарались, да и слуги Пустоты содействовали.

— А сейчас, выходит, магии нет? — прищурился Тару.

— Есть, — кивнул Эша. — Вот девчонка эта что-то сумела выколдовать, я кое-что могу. Но тяжело, со скрипом, как через толстый войлок. Там вся магия. Там. В Запретной долине.

— И что ты думаешь, — стер с лица усмешку Тару. — Выйдет что у зеленоглазого?

— Должно выйти, — пробормотал Эша. — Если не у него, то у кого же? Да и бывал он уже в Запретной долине и после того раза. Не со мной. Только далеко пройти ему так и не удалось. Да он и не рвался особо. Присматривался в основном. Знакомства заводил. Но теперь последняя попытка. Он так считает.

— Почему? — не понял Тару.

— Двенадцать должны проснуться, — ответил Эша. — Я говорил с зеленоглазым, он не уверен, что это так уж важно, но хочет, чтобы они были на престолах, когда он доберется до Анды. Понятно, что они всегда там, но так, чтобы всей силой, — лучше теперь.

— И есть они там? — прищурился Тару. — Престолы, храм?

— Насчет города не скажу, а храм и престолы точно есть, — кивнул Эша.

— Доберется? — усомнился Тару.

— Теперь доберется, — твердо кивнул Эша. — Все лето впереди.

— Да за лето можно хоть до Туварсы добраться и вернуться, — хмыкнул Тару.

— До Анды дальше, — покачал головой Эша. — Много дальше.


Зеленоглазый появился в полдень следующего дня.

— Едут, — крикнул с башни Тару, когда Арма, которая то рассматривала следы ночного гостя, то готовила какое-то затейливое зенское варево, наконец взялась за упряжь своей кобылки да за укладку дорожных мешков.

Сначала из-за скал появилась лошадь, которой правил крошка-малла, затем еще двое всадников, и уже последним показался и зеленоглазый, хотя цвет его глаз на таком расстоянии определить было невозможно. Но через десять минут Арма разглядела их почти вблизи. Зеленоглазый спрыгнул с лошади и, прежде чем подойти к Тару, бросил на нее короткий взгляд. Она словно кивнула сама себе, пытаясь понять, чего было больше в этом взгляде — удивления или равнодушия, и вдруг вновь удивилась сама, удивилась странному трепету, который охватил ее, даже заставил дрожать колени, и не сразу обратила внимание на его спутников. А они заслуживали внимания. Малла, который сполз с лошади последним, не разжимал рукояти меча, напоминающего скорее кинжал, и опасность, которая понуждала его к осторожности, таилась в двух других спутниках зеленоглазого — вертком лапани с щеткой коротко подстриженных, выгоревших до желтизны волос, и высоком, крепком незнакомце, от которого и впрямь веяло опасностью. Его волосы были седы, но он не производил впечатления старика. Скорее, наоборот, статью он дал бы фору не только малла и верткому, но и самому зеленоглазому. Вот только последнего это вроде бы нисколько не беспокоило.

— Мекиш! — окликнул он малла. — Оставь Сарлату и Тарха в покое.

И снова дрожь пронизала все ее тело, но теперь от звука его голоса, и от этой дрожи внутри Армы сначала поднялась досада, а потом уже злость. Но зеленоглазый больше не бросил на нее даже взгляда. Или решил дать утихнуть, перекипеть и испариться злости, или не узнал ее. Он подошел к подбоченившимся старикам, поклонился каждому и завел с ними негромкую беседу.

— Мы надолго здесь? — грубо окликнул зеленоглазого седой.

— Через час отправляемся дальше, — обернулся тот. — Ты ведь сказал, что твое сокровище спрятано в соседнем ущелье? Или передумал?

— Нет, — буркнул седой. — Но я не думал, что мы будем разъезжать по гостям.

— У меня много друзей, Сарлата, — ответил зеленоглазый. — И я бы хотел познакомить тебя с некоторыми из них. Но не здесь.


Арма наконец справилась с волнением, перевела дыхание, хотя лицо у нее продолжало гореть. Пытаясь вовсе вернуть самообладание, она внимательнее пригляделась к седому и его спутнику, который как раз теперь прыгал вокруг лошади, как она поняла, своего хозяина, подтягивал седельные ремни, и отметила, что у обоих не было оружия. Впрочем, и у малла и у зеленоглазого оружия тоже было немного. У зеленоглазого, кроме мешка за спиной, в котором явно лежало что-то связанное с магией, имелся на поясе меч в простеньких ножнах. Да и туварсинский браслет по-прежнему посверкивал у него на запястье. Хотя браслет-то оружием не был. Зеленоглазый сам был оружием, спрятанным в ножны, но готовым вынырнуть из них в любой момент. Теперь он уже не напоминал Арме закаленного жизнью юношу, хотя и словно уменьшился ростом. Точнее, Арма выросла. Заметит ли он это? Заметит ли он ее вообще? Вот уже и Тару заковылял в свою башню, вот и Эша перестал что-то рассказывать зеленоглазому и стал сам его слушать, всплескивая руками и покачивая головой. Наконец, Тару вернулся из башни и принес не только стопку жестяных мисок, но и ружье в чехле, и какой-то мешок. И вот зеленоглазый закинул ружье за спину и пошел к ней.

Остановился в пяти шагах. Окинул взглядом. Улыбнулся. Кивнул хурнайскому поясу на ее бедрах. Сверкнул зеленым взглядом со странно расширенными зрачками.

— Выросла. Как нашла меня?

— Услышала, что ты собираешься в последний месяц весны начать поход в Запретную долину. До этого искала тебя долго, но легче найти листок, унесенный ветром.

— Все, кто хотел меня найти, встречаются в Ледяном ущелье через пару недель, — заметил зеленоглазый. — А ты здесь…

— Твой маленький приятель, дожидаясь тебя в шатре в Асане, всю голову себе сломал, пытаясь понять, зачем ты назначил начало похода у башни Тару, а не в Ледяном ущелье, — ответила Арма. — Понятно, что разобраться с разбойником надо, но прочих зачем тащить так далеко на север?

— Значит, все еще способна копаться в чужих мыслях? — прищурился зеленоглазый.

— Вижу, что в твоих по-прежнему нет, — покачала головой Арма. — Да и старики перемотали головы лентами, не пробьешься. Хотя если посмотреть в глаза… Впрочем, ночью они бормотали, что в Запретной долине это мое умение будет бесполезно.

— Мы еще не в Запретной долине, — задумался зеленоглазый, словно уже принял решение брать Арму с собой. — А можешь покопаться в голове у седого?

— Нет, — ответила Арма. — Он довольно силен. К тому же какая-то магия таится у него во рту. Перебивает его мысли, словно шум перебивает шепот.

— Ты убила соглядатая в Асане? — спросил зеленоглазый.

— Двоих, — ответила Арма, распустила завязку на кисете, выудила и бросила зеленоглазому два ярлыка. — На стене был стражник из лапани. В одном из шатров хиланец. Оба должны были убить тебя. Не твоего спутника, а именно тебя. У них отметки на ярлыках. Посмотри. Обратная сторона каждого зачернена. Но под чернотой выжжен знак Храма Пустоты. Не видела такого раньше. Еще один следил за мной, думая о тебе, но убийства вроде бы не замышлял. Не смогла пробиться наверняка. Так или иначе кому-то ты сильно досадил.

— Очень многим, — кивнул зеленоглазый. — И Пустоте в первую очередь, кем бы она ни прикрывалась. Хотя с самой Пустотой вроде бы… Кто их послал?

— Не успела расспросить, — пожала она плечами. — Почему здесь?

— Что — здесь? — не понял зеленоглазый внезапного вопроса.

— Почему ты собираешь отряд здесь? — спросила Арма. — Ледяное ущелье на четыре сотни лиг южнее.

— Дело есть одно, — с некоторым сомнением пробормотал зеленоглазый и уже шагнул, чтобы вернуться к лошадям.

— Как тебя звать? — окликнула она его внезапно дрогнувшим голосом.

— Я имени не менял, — остановился он.

— Как обращаться к тебе, если придется? — скривила она губы.

— Зови Каем, — ответил он. — Кай. Коротко и просто. Почему хочешь идти со мной?

— Нужно кое-что передать. — Она сглотнула. — Передать тебе там, в Анде. Мать просила. В тот день, когда ты стоял у нашего дома, но еще не постучал в дверь. Даже приказала. Сказала, что это очень важно. Что без этого ничего не выйдет.

— Что не выйдет? — Он нахмурился.

— Ничего, — твердо сказала она. — Но только там. Там нужно будет сказать. Ты берешь меня с собой?

— Не знаю. — Он помолчал. — Но здесь тоже не оставлю. Будь готова. Через час отправляемся дальше. Готова выполнять все, что я прикажу?

Он не стал дожидаться ее ответа. А она и не нашлась бы, что ему ответить. Вся ее стальная твердость, что накопилась, выковалась, закалилась за годы скитания под небом Салпы, куда-то делась. Больше всего ей хотелось обнять прежнего Кая, прижаться к нему и дать волю слезам, но этого человека она обнять не могла. Может быть, в нем и сохранился тот самый Кай, которого она видела несколько часов пятнадцать лет назад, но теперь он был покрыт коростой. Или броней. Или она перестала быть маленькой девочкой, объятия которой не удивили бы никого. И от этого ей вдруг захотелось расцарапать ему лицо в кровь.


Привал крошечного отряда был недолгим. Уже суетился Эша, навьючивая мешок на осла, седлал лошадь Тару. Сарлата и Тарх под присмотром Мекиша опустошали миски с супом.

— Ты готовила? — строго спросил малла Арму.

— Я, — отчего-то зло бросила она в ответ.

— Научишь, — строго заметил малла и погладил ладонью рукоять меча. — Я тоже тебя чему-нибудь научу, не пожалеешь.

— Мастер меча? — поинтересовалась она, скашивая взгляд на бугрящиеся мышцами плечи Сарлаты.

— Среди малла так первый, — гордо ответил Мекиш. — Ты с нами?

— Да, — твердо сказала Арма и тут же вопросительно посмотрела на Кая. Тот молча ел.

— Хорошая компания собирается, — протянул, вытирая губы, Сарлата. — Два старика, недоросль и шлюха. Далеко собрался-то, Меченый? Все молчишь и молчишь…

Кай отложил миску, взглянул на Арму, которая замерла с застывшей улыбкой.

— Так ты согласна выполнять мои приказы?

— Да, — кивнула она. — Но не в качестве шлюхи. Или нужно заменить этого седого и безоружного? Опостылел?

— Нет, — улыбнулся Кай, словно и не тянул старательно губы к ушам захлебнувшийся злобой Сарлата. — Он не со мной. Надеюсь сегодня с ним расстаться. Так что ты его не слушай. Если поганый язык — продолжение поганого человека, отрезать его бессмысленно. И убивать его пока нельзя. Даже если хочется. Я дал ему слово.

— Я тоже хочу расстаться с тобой, Меченый, — процедил Сарлата. — Может быть, и убить. Но не волнуйся, в том, что искомое тобой здесь, ты не ошибся. Думаю, ты увидишь его. Интересует только, как пройдет расставание…

— И ты не волнуйся, — ответил Кай. — Я своего слова не нарушу.

Мекиш прошипел какие-то маллские ругательства и зло выдернул и снова вдвинул короткий меч в ножны.

— Да… — протянула Арма. — Как вы терпели друг друга последние дни?

— Терпеть — не самая сложная работа, — пожал плечами Кай.

— Так он не с нами? — довольно крякнул, подбирая миски, Тару. — А то я уж засомневался… Слушай, приятель, где я уже слышал твой голос? И спутника твоего где-то видел. Не могу вспомнить! Сарлата, говоришь…

— Не ломай голову, Тару, — подал голос Кай. — Это главарь той банды, что обитала с год назад у тебя по соседству. Просто раньше он всегда прятал свои седины под платком. Ты же сам рассказывал, что они пару раз пытались тебя выкурить из твоей башни?

— Вот ведь… — прохрипел старик и потянулся за мечом, который успел повесить на пояс.

— Нет, — твердо сказал Кай. — Отведем Сарлату к его логову, получим с него плату за освобождение, а потом…

— А потом? — с ухмылкой переспросил Сарлата.

— А потом отпустим, — твердо сказал Кай. — Все готовы? А теперь по коням. Запирай башню, Тару.

— По ослам, — пробормотал Эша.

— Куда вы собрались? — недоуменно воскликнул Сарлата, глядя, как Кай отводит лошадь за башню. — Вход в верхнее ущелье только с долины. Уже лет десять, как камнепадом засыпало выход к перевалу.

— Засиделся ты, Сарлата, в подземельях Асаны, — откликнулся Кай. — Проход есть.

— Есть? — удивился Сарлата и тут же ехидно скривил губы. — Тем лучше. Засветло обернемся.


Не прошло и нескольких минут, как почти вдвое увеличившийся отряд двинулся в глубь ущелья. Малла по-прежнему держался впереди, не снимая руку с меча, за ним следовали Сарлата и Тарх, затем понукали животных остальные. Узкая тропа вынудила путников вытянуть караван. Покрытые зеленой порослью каменные осыпи поднимались к окрестным скалам, в двух шагах между камнями журчал ручей. Высоченные снежные пики, перегородившие половину неба, прятали за собой солнце и казались серыми на желтоватом фоне. Тару то и дело крутил головой, оборачивался на свою башню, пока она не скрылась за скалами.

— Что, приятель, — окликнул его Эша, — думаешь, что не вернешься уже назад?

— Кто его знает? — проскрипел Тару. — Может, вернусь. А может, и нет.

— Вряд ли, — усомнился Эша. — Я когда из Гимы выезжал, точно знал, что не вернусь. И теперь так же думаю.

— Зачем же ты тогда отправился в путь? — удивился Тару.

— Затем же, зачем и ты, — хмыкнул Эша. — Чтобы перед смертью не досадовать на самого себя.

— Надейся на внезапную смерть, тогда и досадовать не придется! — расхохотался, обернувшись, Сарлата.

На этом разговор оборвался, только Тарх, который так и не проронил ни слова, принялся вполголоса хихикать, прижимаясь к лошадиной шее.


Тропа постепенно поднималась вверх и через час достигла развилки. Одна ее часть узкой, заросшей сухими прошлогодними колючками тропкой уходила круто вверх к заброшенному перевалу, другая, минуя гору свежевывороченных валунов, протискивалась между скалами в темное узкое ущелье.

— Однако, — удивился Сарлата. — Кто-то на самом деле не так давно потрудился у этого прохода. Похоже, тут ворочало камни целое стойбище кусатара. Или два стойбища лами?

— Плохое соседство — плохая дорога, — покачал головой Тару. — И место плохое. Смотри, зеленоглазый, видишь? Шерсть на камне видишь? Мейкк заходил в ущелье, недавно заходил. Свежая шерсть.

— И что же? — придержал коня Кай.

— У мейкков нет шерсти, — не согласился малла.

— Жилеты они носят из овчины, — объяснил Тару. — Четыре овцы уходит на один жилет.

— С мейкком я слажу, если что, — заметил Кай и обернулся к Сарлате: — Я обещал тебе дорогу? Вот она. Что остановился? Теперь ты иди с дружком первым. Пара лиг осталась до твоего… логова.

— Знаешь эти места? — скривился седой.

— Я все в Салпе знаю, — ответил Кай. — Или почти все. Кроме Запретной долины, если поглубже заглянуть, и нашего с тобой дела.

— Вот как выходит, — ухмыльнулся Сарлата. — Одно с другим прикинуть несложно. Что ж ты ушел от ответа тогда? А ведь ты и есть тот самый охотник.

— Я всего лишь сказал правду, — ответил Кай. — Во время Пагубы я еще был ребенком.

— Ребенком? — поднял одну бровь Сарлата. — Что ж, ребенком так ребенком. Но пошумел ты когда-то, пошумел. Хотел бы я сразиться с тобой, дай только войти в силу. Говоришь, все в Салпе знаешь? Ну что же, скоро будешь знать и вправду все. Крути головой, да надейся, что шея не переломится. Тарх! Не медли, давай за мной.


За скалами верхнее ущелье отвесными стенами разбегалось в стороны на четверть лиги. В отличие от ущелья, в котором стояла башня Тару, тут не было ни травы, ни деревьев, только колючие кусты цеплялись корнями за голый камень, да в русле сухого ручья кости трещали под копытами лошадей. Среди них попадались и человеческие.

— Волки, — объяснил Тару. — Сейчас их тут нет, но зимой и летом здесь их логово. Наступит жара, тут тоже появится ручей. Вода с ледников пойдет. Всякая живность приходит сюда на водопой, тут волки и пируют.

— Обычно на водопое зверь друг друга не бьет, — заметил Эша.

— Тут особенный зверь, — покачал головой Тару.

— Всякий зверь станет особенным, если о нем позаботиться, — рассмеялся Сарлата, который с каждой минутой словно раздавался в плечах. — Достаточно раз в неделю подстреливать у водопоя горного козла, и от запаха крови любой зверь забудет о приличиях.

— Волк волка кормит, — зло проскрипел Тару. — Это твое логово, седой?

То, что от начала ущелья виделось каменной осыпью, оказалось развалинами крепости. Сложенная в незапамятные времена умельцами кусатара, она полностью скрывалась в монолите скалы, снаружи оставались лишь две граненые башни и кусок стены между ними. Теперь же от одной башни почти ничего не осталось, вторая осыпалась до половины. Стена, однако, сохранилась, даже стрельчатая арка высилась над проходом, из которого пробивалась струйка дыма. Каменная тропа поднималась вдоль скал со дна ущелья к заваленной обломками площадке у входа в крепость и такой же полосой спускалась с противоположной стороны.

— А ну-ка! — заметил Тару. — А ведь кто-то приглядывает за твоим домом, Сарлата!

— Это точно, — заметил разбойник, правя коня на тропу. — Дом без пригляда оставлять нельзя. Тарх, проверь!

Подручный Сарлаты кивнул, пригнулся и поторопил коня в обгон хозяина, послал его наверх, к развалинам. Кай поднял руку, останавливая спутников.

— Уйдет же! — прошипел малла, выдергивая из ножен короткий меч.

— Пусть уходит, — негромко бросил Кай. — Нужно, чтобы ушел.

— А нож? — заныл малла.

— Ты видишь дым? — спросил Кай. — Нож уже у нас, на что я не надеялся, впрочем. Но он у нас. Дым — это знак. Иначе я бы сейчас поднимался следом за разбойником. Но мне нужно, чтобы он ушел.

— Все равно, — скрипнул зубами малла, — Сарлата должен умереть! Даже если вылить из него всю кровь и на каждого убитого малла выделить по капле, всем не хватит!

— Всему свое время, — твердо сказал Кай.

Тарх спешился возле входа в крепость, Сарлата тоже почти добрался до площадки. Обернувшись от самой крепости, он радостно прокричал:

— А тебе не откажешь в осторожности, Меченый! Или ты что-то знаешь о магии шаманов лапани? Мои воины ждут меня в крепости. Благодаря древнему колдовству я чувствую дыхание каждого! И все они словно дышат в одну глотку! Их здесь больше дюжины! И вот что я тебе скажу, доблестный Кай, ты еще можешь спастись! Если, конечно, повернешь лошадей да заново завалишь проход из ущелья. Тогда башня Тару примет тебя. Но старику Эше не поздоровится. Его осел не лучшая животина для гонок.

— Их нет! — крикнул ему в ответ Кай.

— Кого нет? — не понял Сарлата.

— Нет твоих воинов. Твоих полутора десятков воинов нет. Я убил их всех!

— Убил? — растянул губы в холодной улыбке Сарлата. — Ты бредишь, Меченый!

— Спроси его, — протянул руку Кай.

Из темного прохода вылетел Тарх, вскочил в седло и с воплем погнал лошадь прочь от крепости. Через мгновение, разразившись проклятиями, Сарлата последовал за ним. Тьма в проходе шевельнулась, и сначала под стрельчатой притолокой показалась низкопосаженная, огромная голова, а потом на площадку перед крепостью выбрался и молодой, но тем не менее превышающий ростом обычного человека раза в полтора мейкк. Он неторопливо огляделся, увидел замерших спутников и тут же довольно заухал, заковылял на коротких ногах навстречу отряду, замахал ручищей, на запястье которой мотались снятые с разбойников ожерелья.

— Кай! Кай! Я нашел! Нашел! Нашел я!

— В одну глотку, — пробормотала Арма. — Вместо пятнадцати разбойников и их пятнадцати глоток — глотка одного здоровенного мейкка. И пятнадцать зачарованных ожерелий у него на запястье. Зеленоглазый! Малла, мейкк, два старика и женщина, которая некоторым кажется похожей на шлюху. Не слишком ли веселый караван для похода до Ледяного ущелья?

— Мы не будем до него добираться, — ответил Кай. — В Запретную долину есть и другой путь. Но для этого нам придется перейти через перевал.

— Но это невозможно! — воскликнул Эша. — Мейкки никого не пропускают!

— У меня есть ключ, — отрезал Кай и повернулся к малла, который шипел и кусал губы. — Успокойся, Мекиш. Так надо. У Сарлаты осталось еще больше трех десятков разбойников. Мы еще столкнемся с ними в Запретной долине. Чем больше искателей приключений соберется в Ледяном ущелье и двинется в сторону Анды, тем вероятнее, что и мы достигнем цели.

— Но с тобой пойдем только мы? — спросил Тару.

— Не только, — задумался Кай.

— Эй! — послышался со стороны выхода к перевалу слабый голос.

Отряд обернулся. Одинокий всадник торопил измученную лошадь. Когда он приблизился, Арма разглядела соглядатая из Гимы. Шалигай был растрепан и истерзан долгим путем. Его щеки ввалились, губы потрескались.

— Я шел по ее следам, — ткнул рукою остроносый в Арму. — Но она не виновата. Я далеко шел. В паре лиг, не ближе. Таился. Чуть не упустил ее в Асане. Я из Хилана, Кир Харти. Или Кай. Как там тебя теперь зовут? Меня зовут Шалигай. Я послан самим молодым ишей! Его матушка Тупи передала ему твое письмо, и он повелел мне отправиться в Запретную долину вместе с тобой.

— Зачем? — спросил Кай.

— Он хочет, чтобы я все запоминал и потом рассказал ему о твоих подвигах. К тому же он молод, но умен. Он сказал, что кое-кто в Текане хочет твоей смерти и за тобой посланы убийцы. Я должен защитить тебя.

— Почему я не должен думать, что убийца это ты? — спросил Кай.

— Потому что я не убийца, — пожал плечами Шалигай, с ужасом покосившись на приблизившегося мейкка. — Точнее, не убийца для тебя. Еще он сказал, что я должен буду прочитать тебе его послание, когда мы доберемся до Храма Двенадцати Престолов в Анде.

— Давай прочтем его сейчас? — предложил Кай.

— Оно зашито под кожу, — побледнел Шалигай и потянул к локтю рукав на левой руке. — Иша не велел вскрывать письмо раньше времени. Всякое слово дорого к нужному часу.

— Что скажешь? — повернулся к Арме Кай.

— У него сильные обереги, — заметила она.

— Сейчас, — заторопился Шалигай, рванул ворот, потянул через голову пучок ожерелий с камнями, деревяшками и раковинами. — Иша поручил мне охранять, сберегать тебя, Кай, запоминать все и зачитать его послание в нужный час.

— Он не лжет, — согласилась Арма.

— Ну что же, — задумался Кай и вновь повернулся к спутнице: — Твое послание тоже зашито под кожу?

— Нет. — Она стиснула зубы. — Послание от моей матушки я выучила наизусть.

— Ладно, — кивнул Кай и посмотрел на Тару. — Я говорил не об этом спутнике. Наш отряд еще… увеличится.

Затем Кай повернулся к мейкку:

— Я рад тебя видеть, Шувай. Давай нож. И рассказывай, друг, где же ты его отыскал? Мы же вроде перевернули тогда все это логово?

## Глава 4. ПЕРЕВАЛ МЕЙККОВ

Он был и впрямь необычным, этот нож, напоминавший скорее маленький каменный серп. Кай снял его с огромной ладони мейкка осторожно, словно вытаскивал из-под камня ядовитую змею, но никто не спросил зеленоглазого, что это за нож и почему его поиски привели отряд так далеко на север. Наверное, каждого из тех, кто стоял рядом с ним, Кай расспрашивал об этом ноже. Его рукоять и лезвие были выточены из одного куска камня, да таким образом, что белое вкрапление в нем напоминало язык пламени, бегущий к острию. Гарда между лезвием и рукоятью не сохранилась. От нее осталась только желтоватая полоска окаменевшей кости, и только по ней можно было предположить, что ножу многие сотни, если не тысячи лет. На самом камне не было ни единой выбоины.

Пока Шувай, с трудом выговаривая хиланские слова, рассказывал о том, как разобрал изнутри чуть ли не все помещения крепости, пока не отыскал диковинку на выступе над самой аркой выхода, а потом несколько ночей ходил к башне Тару, так ему не терпелось поделиться радостью, нож подержали в руках почти все. Разве только Эша побледнел до цвета вершин Северного Рога и отдернул руку, да Шалигай, который крутил головой чуть в стороне, не решился подойти ближе. Арме показалось, что странный камень тяжелее свинца и холоден словно лед. Она держала нож в руках последней, и когда их спутники разошлись, чтобы приготовиться к походу, показала Каю едва различимые матовые потеки на черном. Именно эти места на камне были особенно холодны.

— Кровь, — объяснил Кай Арме среди невольной суеты, возникшей из-за того, что малла, забравшись на осла, обряжал погрустневшего Шувая в странные доспехи, изготовленные из дубовой коры. — Кровь, которой, наверное, столько же лет, сколько и этому ножу. Но не спрашивай пока меня, чья эта кровь и почему ее след не растворился за тысячи лет. Не время. Хотя я и знаю чья…

Он помолчал, потом выудил из мешка за спиной выделанный из телячьей кожи и покрытый причудливой вязью кисет, убрал в него нож и повесил его на шею.

— Да, — ответил он на незаданный вопрос Арме. — На кисете те же самые узоры, что и у тебя на руках, ногах, на поясе, на горле. Мне нужно, чтобы никто не мог почувствовать его. А ведь я помню, как ты еще сопливой девчонкой прикусывала губу, когда тебе накалывали этот же орнамент. Я все помню… Больно было?

— Тебе больно, — прошептала Арма.

— Мне? — не понял он и тут же стиснул зубы, прищурил глаза.

— Я вижу, — продолжила она. — У тебя зрачки такие, словно ночь вокруг. Тебя мучит боль?

Он долго смотрел на нее. Так долго, что ей начало казаться, что земля уходит из-под ног.

— Не мучит, — наконец процедил Кай сквозь зубы. — Пока помнил, каково жить без боли, — мучила. А теперь уже не мучит. Меченым меня зовут, слышала?

— Слышала, — кивнула Арма. — У тебя серый лоскут на спине. Говорят, что это отметина Пустоты. Она и болит?

Он прикрыл глаза, словно собрался с дыханием, и заговорил вновь об орнаменте:

— Именно из-за этих узоров… на твоей коже Эша не чувствует в тебе колдунью.

— Я не колдунья, — качнула головой Арма.

— Ты больше чем колдунья, — ответил Кай. — Ты дочь богини, пусть даже она сама считала себя пеплом былого величия. Пусть даже она и была пеплом. Если семя, выношенное ею, взошло, оно возьмет силу дерева, пусть даже само дерево сожжено и развеяно. Но ты не только рождена богиней, ты и воспитана ею. Это дорогого стоит.

— Я всего лишь человек, — не согласилась Арма.

— Я тоже, — кивнул Кай.

— Ты из-за этого ножа откладывал поход в Анду? — спросила Арма.

— А ты хочешь, чтобы я ответил, что ждал тебя? — поинтересовался он.

— Нет, — твердо сказала она.

— Я был в доме у твоих приемных родителей, — сказал он. — Не застал их. Узнал, что они умерли, но умерли уже после твоего ухода. Ведь ты ушла, когда тебе едва исполнилось пятнадцать лет? Почему?

— Мама сказала, что я должна уйти, — ответила Арма. — Она разговаривала со мной все мое детство и все мое детство учила меня всему, что я могла понять. А может быть, даже большему. Она сказала, куда я должна пойти, когда стану старше, и я туда пошла. Я находила названных ею людей, конечно, только тех, кого заставала в живых, и училась у них всему. Грамоте, целительству, бою, рукоделию, языкам, заклинаниям, охоте, обману, хитрости, убийству — всему, что могло пригодиться не самой хорошей девочке. Когда я не находила назначенных учителей, я находила других. И училась всему.

— Зачем? — спросил он.

— Чтобы дойти с тобой до Анды, — ответила она. — Это главное — дойти с тобой до Анды. У одного у тебя ничего не получится. Или получится не так.

— Ну, не скажу, что я огорчен тем, что ты идешь со мной, — он задумался на мгновение, — но радоваться тоже пока обожду. Помни, что ты пообещала слушаться моих приказов.

— Я помню, — сказала она.

— Знай, что каждый из тех, кто идет со мной, должен быть готов к смерти, — добавил он.

— И ты? — спросила она.

— И я, — кивнул он. — Но с одной поправкой. Я не должен умереть. Я должен дойти до Анды. Чтобы все получилось.

Он произнес эти слова с такой убежденностью, что Арма в секунду уверилась, что если успех его путешествия будет зависеть от ее смерти, она тут же захлебнется кровью.

— И что же дальше? — Она расправила плечи. — Ты хочешь знать, готова ли к смерти я?

— Я хочу знать, откроешь ли ты мне то, что передала тебе твоя мать, если окажешься на пороге смерти далеко от Анды? — спросил он.

— Нет. — Она побледнела. — Но не потому, что рассчитываю, будто ты будешь оберегать меня. Во всяком случае, насколько я знаю, двоих спутниц ты не уберег?

На этих ее словах он тоже залился бледностью и, наверное, стал холоднее каменного ножа.

— Не потому, — твердо продолжила она. — Если я произнесу послание раньше, оно не подействует. Поэтому тебе все-таки придется меня оберегать.

Бледность медленно сходила с его лица. Наконец он совладал с собою и глухо произнес:

— В таком случае не делай мою задачу слишком сложной.


После того как отряд покинул верхнее ущелье, дорога начала забирать круто вверх, словно спешила подняться на одну из нависающих над ней холодных вершин. Поначалу она ничем не отличалась от обычной горной тропы, разве только не знающие ног путников зеленые мхи покрывали ее, да горные склоны вокруг выглядели так, словно ни один взгляд не останавливался на них сотни лет, затем стала чуть шире, обнаруживая кое-где среди обломков камней куски каменных плит. Но древний путь дремал под грузом тысячелетий, не желая ни единым словом рассказать о себе. Над гребнями скал чуть слышно посвистывал неожиданно холодный ветер, заставляя путников поднимать воротники. В желтом небе парили силуэты стервятников. Если не каждый шаг, то каждая сотня шагов возвращала путников к зиме. Сначала изо рта стал вырываться парок. Потом к самой тропе вытянулись языки снега. А за ними и захрустел под копытами лед. День близился к завершению.

Лошади, еще не натруженные долгой дорогой, бодро фыркали. Осел Эша тоже нес старика без особых усилий, хотя мотал головой, словно возмущался крутизной подъема, но ставил копыта сначала на мох, а потом и на снег почти неслышно. Если бы не мейкк, который утробно пыхтел и гремел странными деревянными доспехами, отряд вовсе двигался бы бесшумно. На второй час пути, когда тропа перестала подниматься, Кай, который двигался первым, оглянулся, наткнулся на взгляд Армы, нахмурился, но тут же отыскал глазами Мекиша, который получил в надзор нового подопечного — Шалигая, и крикнул малла:

— Мелкий! Успеваем вроде до темноты. В деревне обгоните с хиланцем Шувая и следите, чтобы между вами и ним было не меньше двух десятков шагов, понял?

— Понял, — буркнул в ответ малла и под напряженный смех спутников добавил: — Но я не мелкий. Для малла так я даже верзила.

— Можешь тогда называть меня мелким, верзила, — разрешил Кай. — Для мейкков любой из нас мелкий.

— А ты, Мекиш, так вовсе крошка, — гыкнул из-под деревянного шлема Шувай.

— Я еще подрасту, — под новый взрыв смеха пообещал Мекиш.

— А что, приятель, — обернулся к следовавшему за ним Тару Эша, — кто-то еще пользуется этим перевалом, кроме мейкков? Ведь их деревня стоит у заставы?

— Ты, похоже, знаешь об этом перевале больше меня, — заметил Тару. — Я всего лишь слышал, что удобнее пути из Холодных песков в Гиблые земли нет, по сути, перевал этот — ущелье поперек всего Северного Рога. Трещина. След ножа на бараньей печенке. Это все, что я знаю. Ну и то, что перевал под тати уже две или три Пагубы. А кто им владеет — мейкки, палхи, кусатара или лами, — мне неведомо. До сего дня меня они не беспокоили, и то ладно. Во всяком случае, до моей башни мейкки не доходили, если не считать, как выяснилось, набегов нашего любопытного спутника. А я сам сюда не совался, делать мне больше нечего.

— Как раз теперь нечего, как видно, — хмыкнул Эша и подмигнул из-под косматых седых бровей оглянувшейся Арме. — Тут все просто. Палхи в горах не живут, их деревни в лесах и на равнине. Они и штольни там устраивают. А лами и кусатара все южнее. Их здесь и вовсе нет. Вот и остаются мейкки. Я знаю, что не все их считают разумными…

— Ты громче говори, — пробубнил пыхтящий позади Шувай. — Что ты там про мейкков?

— Говорю, что живут они, как и прочие тати, в домах, точнее, в больших шатрах, и носят одежду, — повысил голос Эша.

— Не все, — не согласился Шувай. — Кто-то и носит, но если волос на теле густой, то летом можно и не носить. Да и шатер зачем нужен? В снегу лучше. Лег, нагреб на себя и спи. Снег в горах чистый. Его можно есть, пить, на нем можно спать, сидеть, даже подтираться им можно. Главное, не в одном месте это всё делать.

— Ты его не слушай, Эша, — обернулся Кай. — Поверь мне, Шувай только прикидывается дурачком, и если он не все слова хорошо выговаривает, это не значит, что он не сможет над тобой посмеяться.

— Да я и не слушаю, — буркнул Эша под довольное уханье великана. — Долго еще до заставы-то?

— Да уж почти пришли, — ответил Кай. — Видишь белую скалу впереди?


«Почти пришли» обернулись еще почти часом пути. Странным образом тропа вдруг выбралась на каменистый гребень, по обе стороны которого если и не зияли ущелья, то уж, во всяком случае, щетинились из-подо льда острыми камнями крутые склоны. За ними по-прежнему вздымались к небу громады снежных пиков. Гребень тянулся с лигу, потом пошел вниз, и тропа пошла вниз к той самой белой скале, которая на фоне гигантов Северного Рога могла бы прозываться песчинкой, но чем ближе подбирался к ней отряд, тем менее справедливым казалось это сравнение. Вместе с бурой соседкой скала вновь загоняла тропу в теснину, не сойдясь с подругой на какую-то пару десятков шагов. Проход было перегорожен мощным частоколом, собранным из толстых стволов зрелых сосен, судя по которым никто из мейкков не спускался на восточную сторону Северного Рога десятилетиями. Солнце уже клонилось к горизонту и било путникам в глаза, так что брошенный над частоколом ствол столетнего дуба словно служил ему насестом. Тропа вильнула чуть правее, скала прикрыла вечернее светило, и Арма разглядела, что торчащая из-за ограждения уродливая голова не насажена на один из колов, а приделана к туловищу мейкка, который с немалым изумлением разглядывал нежданных гостей.

— Шувай, — обернулся к собственному великану Кай. — А ну-ка, скажи этому красавцу, что я требую старосту деревни. Пусть передадут ему, что зеленоглазый охотник принес обещанное и просит оказать ответную услугу.

Шувай выкрикнул что-то нечленораздельное, его адресат еще мгновение хлопал глазами, потом разразился какими-то столь же непонятными проклятиями и исчез. Шувай же чихнул, отошел в сторону и сел на камень, повернувшись спиной к спутникам. Плечи его изредка подрагивали, отчего деревянные доспехи ударялись друг о друга.

— Что с ним? — спросила Арма.

— Плачет, — пожал плечами Кай. — Его выгнали из похожей деревни, только на пару сотен лиг севернее. Родители погибли под лавиной, остался ребенок, но зимой голодно, особенно на севере, своих бы прокормить. На крайнем севере мейкки живут в пещерах, он бродил между ними, стучался то в одни ворота, то в другие, ему никто не открыл. А теперь, когда он почти вырос, он считается порченым, потому что вырос с людьми. Теперь он изгой. Впрочем, сама увидишь.

— Но как же он выжил тогда, зимой? — спросила Арма.

— Я его встретил, — ответил Кай. И добавил в ответ на ее недоуменный взгляд: — Он еще молод. Ему всего пятнадцать лет.


Вскоре над частоколом появились сразу десятка два огромных голов, да еще какая-то возня и визг послышались из-за ограды. Кай обратился к седому старику:

— Здравствуй, отец.

— Здорово, сынок, — шевельнулись огромные, изрезанные морщинами губы.

— Помнишь меня? — продолжал Кай.

— Помню, — кивнул староста, зацепив каменным подбородком частокол, отчего вся ограда загудела, как деревянный бубен. — Только ты, малой, с другой стороны являлся. С мугайской. Два года назад. Так было?

— Так, — согласился Кай. — Откуда бы ни являлся. О переходе речь шла, а в какую сторону переходить, разговора не было. Так вот, прошу пропустить мой отряд.

— Нет, — тяжело опустил веки старик. — Нет хода людям через мейккское ущелье. Тысячу лет назад захватили его люди, ограбили мейкков, убили всех и стали править здесь. Но потом пришла одна из Пагуб, и мейкки вернулись обратно. И теперь нет хода людям через ущелье. Всякий, кто перейдет, найдет свою смерть. Уходи.

— Что ты сказал, отец? — спросил Кай. — Что ты сказал, отец, два года назад?

— То, что и теперь говорю, — ответил старик. — Скорее каменный бог мейкков вернется на свое место, чем люди пройдут через мое ущелье. Но всякий, кто перейдет, найдет свою смерть.

— Дело за малым? — переспросил Кай. — Вернуть каменного бога?

— Верни, тогда поговорим, — буркнул старик и уже собрался уходить.

— Я готов вернуть, — проговорил Кай. — Я добыл для мейкков их каменного бога.

— Покажи, — в мгновение растерялся, напрягся, сдвинул косматые брови староста.

— Смотри, — пожал плечами Кай, сбросил с плеч мешок, распустил шнуровку и выудил оттуда каменного истукана размером в локоть. — Он?

— Почем мне знать? — протянул, прищурившись, старый великан. — Дай его сюда, я проверю. Там и поговорим.

— Не могу пробиться, — прошептала, наморщив лоб, Арма. — Не могу пробиться к его мыслям. Словно огромные жернова медленно движутся в его голове. Не могу.

— Шувай! — крикнул Кай, да так, что разом вздрогнули и снова обернулись к путникам все головы за оградой. — Иди сюда, друг.

Застучали деревянные доспехи, великан поднялся и, не глядя на частокол, подошел к зеленоглазому.

— Сейчас проверим. — Кай протянул истукана мейкку. — Ты знаешь, что надо делать.

Шувай кивнул, сдвинул к локтю дубовый наруч, блеснул крохотным лезвием в другой руке и вдруг рассек толстую кожу запястья. Тяжелая капля крови повисла на ладони, сползла по большому пальцу к ногтю и упала на затылок истукана. И тут же зашипела, подернулась дымком каменная плоть, словно масло упало на раскаленную болванку, а вслед за этим сначала голова, потом плечи, а потом уже и вся фигурка покрылась огненной паутиной и засветилась, как выуженная из горна подкова!

С тяжелым оханьем разом выдохнули столпившиеся за частоколом мейкки.

— Дай! — захрипел староста, явил над деревянными остриями огромные пальцы с зелеными ногтями и потянулся, выпростал наружу другую руку, обвитую серыми венами, как обвивает ствол лесного гиганта хвойный вьюн. — Дай!

— Возьми, — ответил ему Кай, поднимая над головой истукана.

— Ы-ы-ы-ы-ы-ы! — запричитал, заскулил староста, и похожим кличем вмиг отозвались остальные мейкки и, не дожидаясь приказа, начали разбирать частокол. Заскрипели, затрещали толстенные стволы, загремели камни, выворачиваемые из ям, блеснул смешанный с грязью лед, посыпалась гнилая древесная труха, поднялась пыль, и затем показалась уродливая, напоминающая оплывший к земле и увенчанный руками и ногами мешок, фигура старосты. Старик сделал шаг вперед, другой и, выкатив глаза, все с тем же то ли кличем, то ли стоном протянул вперед ручищи.

— Держи, — бросил ему в ладони фигурку Кай и, оглянувшись, прошипел: — Дальше все делай, как я!

В накатившей тишине староста поймал фигуру с глухим шлепком, замер, затянув веками глаза навыкате, затем медленно развернулся и поднял ее над головой. Толпа мейкков, что утаптывала за его спиной развороченную, мерзлую землю, вновь разом выдохнула, затем зашуршала овечьими шкурами, потянула огромные ручищи вверх и начала стучать кулаками о кулаки, да так, словно они были вырублены из звонкого дерева. И в такт этому стуку откуда-то из-за скалы послышался ритмичный каменный гул и загудела сиплая дудка. Старик выкрикнул что-то, поднял истукана над головой еще выше и так и пошел вышагивать под кулачный марш, уводя за собой оглашающих воем горные склоны соплеменников.


— Он сказал, что нас убьют позже, — мрачно заметил Шувай.

— Я понял, — кивнул Кай и подал лошадь вперед.

Деревня начиналась сразу за подошвой белой скалы, где теснина неожиданно превращалась в крохотную долину, разбегаясь в стороны ущельями и распадками. С десяток залатанных шатров теснились к подножию скалы, тут же на двух кострах поджаривались туши баранов, соплеменники которых тревожно блеяли в неказистых загонах. Истукан уже стоял на огромном черном валуне, и не менее полусотни рослых мейкков толпились вокруг, по-прежнему стуча кулаком о кулак. Их стук сливался с ударами дубинок, с которыми управлялся еще более древний мейкк, чем староста. Рядом с ним стоял мейкк помладше и дул в вырезанную из бараньего рога трубу. В отдалении толпились закутанные в шкуры и обвешанные невозможным количеством бус и ожерелий женщины, покрикивая на детей, которые не только обходились без одежды на холодном ветру, но и без обуви на грязном снегу. Увидев выезжающих из-за скалы Кая и Арму, детишки, которых было никак не меньше двух десятков, замерли и стояли окаменевшими истуканами вплоть до того момента, когда на виду не показался Шувай. Оцепенение продлилось еще несколько секунд, но вслед за этим одна из женщин выкрикнула что-то, и под продолжающийся гул в Шувая полетели камни.

— Впервые так? — спросила Арма, когда отряд уже приблизился к выходу из долины.

— Здесь — впервые, — кивнул Кай, борясь с очевидным желанием пришпорить лошадь. — Но в других местах пару раз приходилось и отбивать парня.

— Парня, — фыркнула вполголоса Арма и оглянулась.

Деревня уже осталась за спиной, но маленькие мейкки, каждый из которых был ростом со взрослого мужчину, продолжали бежать толпой за несчастным Шуваем, осыпая его камнями. К счастью, надетый на него деревянный доспех со спины был особенно крепок, но беспрерывные удары, которые теперь уже заглушали и развернувшийся в деревне обряд, удовольствия ему явно не доставляли. Вдобавок среди толпы выделялся переросток, который бросал едва ли не валуны. Во всяком случае, Шувай чуть не падал от их ударов. Прочие спутники Кая тоже крутили головами, а едущий едва ли не последним Шалигай так и вовсе втянул голову в плечи.

— Почему мы не прибавим ходу? — спросила Арма. — Насколько я поняла, осел Эши может быть и резвым!

— На втором выходе из долины такой же частокол, — объяснил Кай. — Стоят шатры и живут две семьи мейкков. Два года назад я три часа ждал старосту у того частокола. Если мы даже и перебьем всех тати там, частокол разобрать нам будет не под силу. К тому же до него еще пара лиг. Но ходу действительно надо прибавить. Да и заодно прекратить это представление.

Кай резко придержал лошадь и, разворачивая ее, одновременно достал из чехла ружье. Приложил украшенный чеканкой приклад к плечу и выстрелил. Грохот наполнил ущелье, разлетелся к вершинам и вернулся эхом. Гул ударов, едва доносящийся из деревни, тут же стих. Переросток замер, удивленно посмотрел на стиснутый в руках очередной валун, уронил его и, зажимая проклюнувшийся из горла кровяной фонтан, повалился на спину. И тут же завизжали, завыли и понеслись ордой обратно в деревню его несмышленые подельники.

— Это был обдуманный шаг? — напряженно поинтересовался Эша.

— Вполне, — кивнул Кай.

— А частокол? — спросила Арма.

— Если бы не он, нас бы не отпустили от деревни так далеко, — объяснил Кай и показал на темнеющую в лесном склоне теснину. — Нам туда. Мы обойдем частокол.


Спутники успели пройти, торопя лошадей, по очищенному ото льда, камня и кустарника ущелью пару лиг, когда за спиной раздались крики и тяжелый топот мейкков. Но путь был уже почти закончен. Перед отрядом на три или четыре лиги тянулся ледник. В холодной стене были пробиты траншеи, за ними ветвились ходы, но еще больше разломов и трещин было устроено самой Салпой. Тропы через испещренную провалами ледяную равнину не было.

— Похоже, ловушка, — потянулся за мечом Тару. — А мы еще даже не нюхнули Запретной долины.

— Не ловушка, а хранилище припасов мейкков, — заметил Кай. — Быстро спешиваемся! Лошадей и осла брать под уздцы! Идти след в след за мной, но не приближаться ближе чем на десять шагов друг к другу! Последним…

Он повернулся к Арме:

— На сколько бьет твой самострел?

— Наверняка на полсотни шагов, — сказала она.

— Пойдешь последней, — кивнул он и заторопился, потащил под уздцы лошадь вдоль окраинной скалы к торчащей в полусотне шагов изо льда коряге. — За мной сразу Шувай, затем Эша, Тару, Шалигай, Мекиш, Арма. Быстро, я сказал! Быстро!


Когда мейкки вывалились на площадку, Арма успела отойти от начала ледника в его глубь только на три десятка шагов. Первого мейкка она подстрелила в ногу сразу же. Он взвыл, съехал на животе в ближайшую продуктовую траншею и принялся скулить там от боли. Последовавший за ним великан был более осторожен, он прикрывался оледеневшей овчиной, но тоже получил стрелу в предплечье. Когда мейкки сообразили устроить вроде щита из большой корзины, Арма отдалилась от начала ледника еще на сотню шагов.

— Всё, — крикнул издали Кай. — Больше не стреляй. Уходи. Они не догонят нас. К тому же я убираю вешки, и они идут кучей.

Мейкки и в самом деле не смогли достигнуть обидчиков. Двое, которые несли перед собой корзину, провалились в глубь ледника уже на первом переходе. Остальные, во главе со старостой, принялись оглашать ледяное пространство воплями, верно надеясь, что лед обрушится от их криков. Кай между тем вел отряд от коряги к коряге, которые указывали безопасный проход через ледяные проломы, и с тревогой посматривал на небо. Ледник был преодолен уже почти в полной темноте. А когда копыта лошади Армы вновь застучали по сухому камню, над горами Северного Рога уже стояла ночь.

— Привал, — услышала она голос зеленоглазого. — Мекиш, посмотри-ка за вон тем камнем. Там должен быть схрон. Продукты на пару недель пути и теплые одеяла.

— Есть такое дело! — закричал через мгновение малла.

— Ты все предусматриваешь? — с восхищением спросил Тару. — А то я уж хотел спросить, кто ж идет в дорогу налегке?

— Однако и тропу через ледник заранее отметил, — перевел дыхание Эша. — Пожалуй, я начинаю верить, что мы уж точно сумеем добраться до Запретной долины и с этой стороны.

— И в темноте видишь. — Тару, который в темноте показался Арме медведем, поднял голову к небу. — Я не то что камня, к которому ты отправил мелкого, но и тропы не могу разглядеть.

— Одно плохо, — добавил Эша, — хвороста поблизости нет, а посидеть у горячего костерка было бы пользительно не только для стариковских костей.

— Хворост у нас с собой, — отозвался Кай. — Шувай! Сбрасывай дерево с плеч. Пусть оно послужит и всем остальным. Тем более что надо бы и растереть твои синяки. Малла, ну что ты там?

— Иду, — пробурчал Мекиш и буркнул в сторону Тару: — И все-таки я не мелкий!

## Глава 5. ГИБЛЫЕ ЗЕМЛИ

Мугаи звали это плоскогорье гиблой долиной. Впрочем, каким оно еще могло быть, если все земли — от вершин Северного Рога и Западных Ребер до самых границ Салпы — именовались Гиблыми. Но узкая высокогорная долина, отделенная от равнины старыми рудными увалами, гиблой считалась не из-за населявших окрестные земли свирепых палхов, которые сами предпочитали не иметь дела с горами. И не из-за того, что зиму и большую часть весны и осени ее покрывал снег, только летом буйное разнотравье захватывало в прочее время спящую землю, трава поднималась так, что скрывала путника вместе с лошадью. И не из-за того, что полевой вьюн свирепствовал в разнотравье, переплетал стебли, превращая пышный луг в непроходимые заросли, олени застревали в зеленых дебрях, куда уж там путнику. Только кабаны и пировали короткое лето в этих местах, проделывали ходы в зарослях, выкапывали из жирной земли вкусные клубни, выкармливали поросят. Воистину гиблым делали плоскогорье две другие напасти. Снежные лавины, которые всю зиму то и дело скатывались с хребта, перехлестывая узкую долину поперек и снося редкие, оставшиеся с лета, пастушьи биваки отчаянных мугайских пастухов. А под конец лета и начало осени — пожары. Верно, оставался еще металл в рудных увалах, если всякая грозовая туча норовила осыпать их молниями. От молний загоралась высокая трава, которую не пробивал насквозь никакой дождь, и уж тогда ничто живое не могло спастись, поскольку хоть и тянулась долина от ледника близ перевала мейкков почти до Хастерзы на добрых четыре сотни лиг, но выход на равнину имела только один — на юге. То место прозывалось Кабаньими воротами, потому что именно близ них мугаи имели каждую осень отличную охоту на покидающих плоскогорье кабанов. Впрочем, некоторые смельчаки все-таки загоняли на гиблое плоскогорье отары, но и это опять же случалось в самом начале лета. Сейчас была середина весны, и плоскогорье пока еще покрывал снег. Кое-где уже виднелись проталины, но до весеннего цветения было пока далеко.

На всю долину ушла неделя и еще два дня пути. Меньше бы могло выйти, но талый снег ночами схватывался коркой, утром грозя порезать ноги лошадям, потому перед отрядом топал неутомимый Шувай, дробил снегоступами наст, а уж за ним следовали всадники, да Эша торопил осла, который так и держался в хвосте отряда сразу за крупом лошади малла, но не отставал, шагал в полную силу. За неделю пути все утряслось в отряде — говорили мало, бивак разбивали споро и без суеты, охрану несли по двое, хотя вроде и опасности никакой не было. Кай сразу предупредил, что почти до самой Хастерзы придется пройти, там он знает тайный проход в Запретную долину, там и опасность может случиться, потому как большая и злая мугайская деревня расположена за Кабаньими воротами, а на плоскогорье еще с месяц можно не слишком тревожиться, только горные лисы мышкуют на проталинах, да орлы кружатся над головой.

— А мейкки так и оставят обиду? — поинтересовался в первый же день пути Тару, который все никак не мог выкинуть из головы, что озлобленные великаны образовались в самой близости от его башни.

— Все там осталось, — махнул рукой Кай.

— Что там? — не понял Тару. — Да. Перевал там. И мейкки там. Да и башня моя тоже там.

— Я не об этом, — покачал головой Кай. — Догнать нас мейкки не смогут, даже если захотят. Им, чтобы спуститься на равнину, придется лишнюю сотню лиг оттоптать. Но не в том дело. Не думай о мейкках. Все, что было, там, за спиной, и останется. А все, что будет, — начнется, когда мы войдем в долину. И вместе одно с другим уже никогда не сойдется. Забудь.

— Это почему же? — продолжал упираться Тару.

— Да оставь ты этих мейкков, — недовольно буркнул Эша. — О башне тоже забудь, кстати. Тут Кай прав. Прошлая жизнь не вернется. Я ж обещал. Я бы, конечно, еще сказал бы тебе, трухлявец, что мы на собственное кладбище едем, но и сам помирать не спешу. Даже не собираюсь. Тут дело в другом. Если соблаговолит Пустота или же двенадцать, кто ж разберет, кто теперь правит Салпой, соблаговолят оставить нас в живых, да мы еще и доберемся до нужного места… — Эша замолчал, поморщился, покосился на Шалигая, который предпочитал вовсе не открывать рта, — тогда все переменится. И будет, дорогой мой Тару, эта обида мейкков на путников подобна песчинке, что несет в себе горная река. Понял?

— Понял, — сдвинул косматые брови Тару и буркнул через пару секунд: — А кто из нас трухлявец, Эша, мы еще посмотрим.


Подобных разговоров больше не случалось. Только однажды Эша спросил у Кая, что за проход в Запретную долину он сумел отыскать со стороны Хастерзы, хотя все знают, что другого прохода в нее, кроме как через Ледяное ущелье, нет? Да и тот едва расчистили. Кай ответил коротко:

— Через Мертвую падь.

Эша ответом явно удовлетворен не был, потому как долго шевелил косматыми бровями, пока наконец не выдержал и не спросил зеленоглазого снова:

— Послушай, мне, конечно, все равно. Притащи бы ты сейчас крылья и скажи, привязывай, старик, их к рукам, и полетели прямо через вершины Северной Челюсти в Анду, я бы привязал и полетел, но Мертвой пади нет! Или была когда-то, а теперь уже нет. Иначе давно бы ее отыскали или кусатара, или лами, или старцы из Парнса, они-то уж точно всё облазили в окрестностях Хастерзы. Да и сам понимаешь, вряд ли на самом деле есть то самое место, куда, как сказывают мугаи, уходят мертвецы, которых не принимает Пустота. Я, конечно, готов предположить, что мугаям вообще веры нет, но не ты ли в тот год, когда мы с тобой добирались через Ледяное ущелье к границам Запретной долины, сам мне говорил, что трижды обошел предгорья Северной и Южной Челюсти? Не ты ли говорил, что ни с одним старцем из людей и тати перетер о Запретной долине, но так и не нашел другого пути? Да в том же Ледяном ущелье сколько ты потратил золота, пока нанятые тобой лами и кусатара прорубали дорогу в леднике? Даже я отсыпал тебе из гимской казны! То есть что же выходит: или ты зря деньги платил, или зря предгорья оттаптывал?

— Ничего не зря, — ответил Кай, бросил короткий взгляд на Шалигая, потом посмотрел на Арму. — Ничего не зря. Но я бы и не нашел этот ход. С этой стороны он вовсе не виден, мне его с той стороны показали. В тот же год, как мы с тобой, Эша, первый раз вышли на край долины. И с тех пор, если помнишь, я больше и не заговаривал о проходе.

— И кто же показал? — заинтересовался Эша. И тут же окаменел, вытаращил глаза, едва услышал ответ: «Сиват».

— Сиват, — повторила шепотом Арма, вспомнив рассказы матери о странном босом призраке в широкополой шляпе, но громко спросила о другом: — И как там? Как там, в Запретной долине?

— По-другому, — ответил Кай. — Не как здесь.

— Надеюсь, теплее? — поежилась она, поправляя на плечах одеяло.


Он все чаще посматривал на нее. Смотрел так, словно пытался угадать те слова, что поручила передать ее мать. А она ловила его взгляд и думала, что всего лишь за неделю пути чувствует себя так, словно идет рядом с зеленоглазым месяцы. И все эти месяцы она знает, что его мучает, корежит нескончаемая боль и одновременно прижимает к земле усталость. Но все это — и боль и усталость — отражалось только в его глазах и нигде больше.

Кабаньих ворот они достигли в полдень на восьмой день пути. Но еще на седьмой день увалы, которые тянулись справа рыжими холмами, вдруг начали вздыматься к небу, но не так, как снежные вершины Северного Рога, а почти черными каменными столбами, напоминающими горы перегоревших лепешек, словно нашлась хозяйка ростом выше облаков, что зачем-то жгла каменные оладьи и бросала их друг на друга. Снег тем временем под ногами почти исчез, земля обратилась грязью, покрылась тысячами ручьев и украсилась побегами молодой травы. К полудню седьмого дня отряд уже спускался по крутому склону, ручьи на котором объединились в скачущий по камням водяной поток, а впереди, там, где казались нагромождением облаков вершины Северной Челюсти, рядом с которыми даже пики Северного Рога уже не напоминали каменных великанов, появилось что-то вроде стены. На ночлег, спасаясь от сырости, отряд остановился близ одного из каменных столбов, а на следующий день к полудню подобрался и к самой стене. Она была столь высока, что вблизи загораживала даже снежные пики. Камень, который составлял ее, ничем не отличался от пластов камня в башнях, последняя из которых как раз и составляла вместе с изгибом стены те самые Кабаньи ворота.

— Берег, — пробормотал Эша, подошедший во время привала к самой стене и вернувшийся с пригоршней камней.

— Берег чего? — не понял Тару, который уже с утра держал наготове лук, потому как ему чудилось стрекотанье перепелок в довольно высокой у Кабаньих ворот траве.

— Берег моря, — строго ответил Эша.

— Моря? — недоверчиво переспросил Тару и оглянулся, словно сейчас, сию минуту к его ногам должен был накатить прибой.

— Тысячи тысяч лет назад здесь было море, — не унимался Эша. — Волны плескались. Вот они и устроили тут стену. Подмывали, подмывали берег, и получилась стена. И эти столбы тоже от моря.

— Море? — ошалело покачал головой Тару. — И куда же оно делось-то? Высохло?

— Вот, — Эша сунул в руки старого охотника камни, — смотри. Я выковырнул эти штуковины из стены. Видишь? Ракушки морские.

— Ракушки? — отбросил камни в сторону Тару. — Да эта стена тянется до самой Хастерзы! А потом останки почти такой же стены уходят к западу вдоль отрогов Западных Ребер! Уж не хочешь ли ты сказать, что все Гиблые земли — это дно бывшего моря?

— Мудрецы в древности считали, что иногда дно моря и суша меняются местами, — важно кивнул Эша и отвернулся от ошарашенного Тару к Каю, который глотал из жестяного кубка горячий ягодный отвар. — Сегодня еще пройдем пару десятков лиг?

— Ночью, — кивнул зеленоглазый. — Через пять лиг большой поселок мугаев, его надо миновать ночью. Там опасно. Возможна даже схватка.

— Все равно будем на месте через день, — заметил Эша, с тревогой покосившись на встающий через лигу одетый в свежую зелень лес.

— Почему ты так решил? — не понял Кай. — И на каком месте мы будем?

— Продуктов осталось на полтора-два дня, — объяснил Эша. — Ты ведь всегда все рассчитываешь? И не косись на Шалигая и на Арму. Их не должно быть в отряде, но едят они не слишком много, давно уж небось пересчитал пайки? Да и аппетит Шувая тоже учел. А на каком месте мы будем — тебе лучше знать. Наверное, где-то в Мертвой пади. В тайном месте. Там лошадей оставим? Ведь нельзя войти в долину на лошади, или переменилось что? Не боишься, что Шалигай узнает о тайном месте? Что ты знаешь об этом хиланце? — Эша почесал седую бороду, оглянулся.

Сидевший с другой стороны костра хиланец втянул голову в плечи и, словно в поисках защиты, закрутил головой, посмотрел на Шувая, который сидел рядом и жевал пласт вяленого мяса. Мейкк икнул, подмигнул Шалигаю и многозначительно ковырнул в зубах пальцем.

— Я ничего не знаю об этом хиланце, — наконец произнес вполголоса Кай. — И ты прав, послезавтра у нас будет пара дней на отдых. Но не для того, чтобы узнать хиланца. О нем всё узнаю там. В Запретной долине. Как и о каждом. Как и вы обо мне.

— Но путь в долину ему все-таки покажешь? — уточнил Эша.

— Как и каждому из вас, — кивнул Кай. — Все просто, старик. Или мы погибнем там, или вся Салпа изменится. Так что не о чем беспокоиться. К тому же впереди нас ждут спутники, которые опаснее любого хиланца в тысячу раз.

— Это кто же? — забеспокоился обратившийся в слух Тару. — Еще мейкки? Или другие какие тати? Или же ты мугаев в отряд решил набрать?

— Увидишь, Тару, — ответил Кай, и было в его ответе больше тревоги, чем в голосе старого охотника.


Отряд двинулся в путь, перейдя ручей, ставший уже рекой, в сумерках. Арма в который раз убедилась, что если Кай и не видит в темноте, то уж точно слышит и чувствует всё, как дикий зверь. Теперь он вел отряд не по лесным, а по звериным тропам, стараясь не уходить далеко от стены, но как он это делал, когда не было видно не только неба, но и вытянутой перед лицом руки, Арма понять так и не смогла. Об одном спорить не приходилось, лес, через который они шли, был не только наполнен запахом свежих листьев и гнилостным ароматом прошлогодних, но и тревогой, подобной которой Арма не чувствовала даже на перевале мейкков, когда тот же Кай был так напряжен, что капли пота сбегали у него по скулам.

Зеленоглазый назначил привал в полночь, разрешив развести в лесном овраге крохотный костерок. Тару, который следил за припасами, раздал спутникам по куску лепешки и по вяленой рыбине, а Кай вместе с Мекишем бесшумно исчезли в темноте и появились вновь только через час. Арма едва расслышала брошенные им Тару слова:

— Не пойдем теперь. Хотел вдоль стены миновать деревеньку за ночь, но теперь не рискну. Надо бы присмотреться к окрестностям. Перед рассветом выйдем.

— Что там? — прогудел в ответ Тару.

— Трупы, — коротко ответил Кай. — На ближнем дозоре у стены трупы. Вроде бы вчерашние. Дозорные мугаев, которых мы и остерегались. А есть еще дальний дозор, что за деревней. И сама деревня тиха слишком. Ни огонька, ни собачьего лая. Хотя палхская речь мне послышалась. Отдыхать! — чуть повысил голос зеленоглазый. — В дозоре первыми я и Мекиш. Выходим перед рассветом.

— Опасное место, — прошептал малла и, усаживаясь возле Армы, добавил: — Я тут уже ходил с Каем, в прошлый раз едва выпутались. В деревне крепкая мугайская дружина. По нужде всегда жгли пламя на вышках, с окрестных деревенек к ним подмога спешила, несколько раз хорошо схватывались с палхами, держались. Но зато и путникам прохода не давали. Грабили. Даже дозоры держали на тропе вдоль стены, чтобы путников не пропускать.

— Так, может, в этот раз палхи их подмяли? — спросила Арма.

— Нет, — почесал нос маленький тати. — Если бы палхи их подмяли, сейчас бы там барабаны били, да и пожарище бы пылало. Палхи сжигают мугайские деревни. Дотла сжигают. А речь… случайность. Завтра посмотрим.

Мекиш замолчал, хотя и продолжал что-то бормотать под нос, но уже бормотал про себя, и это его бормотание странным образом смешивалось с мыслями, которые полнили голову тати и которые Арма разбирала с трудом. Мыслями, которые больше напоминали крик, вызванный болью, чем неторопливый говор. Тревога, решимость, ненависть, преданность зеленоглазому захлестывали малла одновременно, но все чаще, как и в ту ночь, когда Арма нащупывала мысли тати сквозь стенку лапаньского шатра, перед его глазами вставала мертвая, покрытая солончаками и глиняной коркой равнина.

Точно так же Арма не могла разобрать и мыслей Шувая. Ухватывались обрывки картин, среди которых были только бесконечные снега, камни на этих снегах и огромные добрые ладони. Спасенный Каем мейкк вспоминал мать. Арма, которая способна была прочитать чужую мысль порой за пару десятков шагов, и раньше с трудом справлялась с тем, что царило в головах тати, независимо от того — мейкки, малла, кусатара, лами или палхи перед нею оказывались. Для ясности требовались покой и тишина, но и тогда вместо связных фраз приходилось рассматривать картины и распознавать образы. С людьми было проще. Хотя и не в этот раз. Эша умело загораживался от Армы с первой встречи, к тому же и намотал на голову Тару какую-то ткань с закорючками, из-за чего мысли старика стали напоминать едва доносящиеся сквозь толстую стену звуки. А Шалигай, когда умывался и снимал с шеи многочисленные обереги, словно вовсе ни о чем не думал. Неизвестно, понял ли он, что Арма может копаться в чужих головах, но стоило ей приблизиться к хиланскому посланнику, как тот начинал напевать про себя прилипчивую теканскую песенку — однообразную до тошноты. Или он пел ее постоянно? Хотя у башни Тару Шалигай не врал. Говорил, что думал. Да и за Армой следил с твердой мыслью, которая пробивалась через все обереги, что она покажет ему дорогу к зеленоглазому. И ведь показала. Интересно, а почему он решил, что она должна показать ему дорогу к зеленоглазому? Только ли потому, что она зашла в трактир, где хозяйничали знакомцы Кая?

Арма приподнялась на локте, прислушалась. Шалигай уже спал. У костра продолжал сидеть Кай, да Мекиш топырил уши, прислушиваясь к ночному лесу. Арма опустилась на подушку хвои, закрыла глаза, поежилась, натягивая на плечо одеяло.

Здесь, на юге Гиблых земель, конец второго месяца весны еще не был началом лета. День радовал зеленью, а ночью приходил холод. Льдом молодую траву и ручьи уже не сковывало, но изморозью порой накрывало. Но сейчас вся равнина от вершин Северного Рога и Западных Ребер до границы Салпы спала. Спали мугайские деревни, которые радостно привечали любого беглеца из Текана, переселенца с Вольных земель или из Холодных песков, но при этом видели врага в любом другом госте и пуще других ненавидели палхов и теканских ловчих. Спали стойбища палхов, которых мугаи сумели оттеснить к северу и западу, но уничтожить не смогли; легче было тараканов вывести в деревянном доме в жаркое лето, чем выкурить палхов из их землянок и штолен. Где-то еще южнее, в Хастерзе, которая в последнюю Пагубу устояла при нападении самой сильной орды палхов изо всех упомянутых в летописях, дремали на башнях дозорные. Может быть, спали и те несчастные, которых судьба обрекла на рабскую участь в глубоких шахтах, устроенных людоедами. Богатыми были недра Гиблых земель: медь, соль, железо, олово, мрамор расходились по всему Текану, и мало кого интересовало, что творилось на рудниках, какой ценой извлекались сокровища на поверхность.

— Почему люди ушли отсюда на юг? — проговорила, открыв глаза, Арма. — Ведь все двенадцать кланов Текана в незапамятные времена жили здесь? С этой стороны гор! Я слышала, тех же палхов почти истребили в свое время?

Кай повернулся к спутнице, помолчал несколько минут, потом сказал:

— Да. Развалины я видел. Постепенно отыскал заброшенные тысячи лет назад руины. Все крепости. Трудно судить о том, что было тогда. Но вот по словам того же Эши, в гимских летописях отмечено, что не только Пагуба терзала Салпу. Приходил и великий холод. Ледовуха. На долгие годы сковывала она льдом все, что находилось севернее Восточных и Западных Ребер. Тогда же погибли не только города двенадцати кланов в Гиблых землях, которые еще не были гиблыми. Тогда же погибли и города предков лапани в Холодных песках. Так или иначе, но уже очень давно кланы ушли на юг и построили города в нынешнем Текане. А их прежняя родина стала Гиблыми землями, где живут теперь только палхи, мугаи, мейкки, бродят стаи северных волков, медведи, снежные барсы.

— А также олени, лоси, кабаны, — продолжила Арма. — Плещется лосось в горных реках. Я все это знаю. Но почему кланов было двенадцать, а развалин древних городов отыскалось только одиннадцать. Я знакома с последними летописями, найдены были руины только одиннадцати городов.

— Их двенадцать, — ответил после паузы Кай. — Двенадцатый город сохранился. Впрочем, какой это город, так, маленькая крепость.

— Подожди! — не поняла Арма. — Но Хастерза ведь построена не так давно?

— Я говорю не о Хастерзе, — покачал головой Кай. — О другой крепости.

— Но где она? — не поняла Арма.

— В Мертвой пади, — произнес Кай. — Спи, завтрашний день может оказаться непростым днем.


Отряд был на ногах, едва через мохнатые лапы елей и через узкие листья душистого подъельника к стоянке проникли первые лучи солнца. Стряхивая росу с плеч, Шувай, умудряясь на ходу шарить пальцами в дуплах в поисках зимних беличьих припасов, двинулся, потрескивая валежником, за Каем.

— Браток! — прошипел ему вслед малла. — Тише!

— Обязательно! — буркнул в ответ Шувай и тут же зацепил макушкой ветку сосны, которая не замедлила окатить великана росой и осыпать шишками.

— Тихо! — повысил голос Кай, и мейкк, как по волшебству, действительно стал ступать неслышно.

Переход длился недолго. Вскоре сосны расступились, их сменил молодой ельник, за ельником пришлось спуститься в заросший бурьяном овраг, на дне которого шумел ручей, а затем, ведя коней под уздцы, подняться по едва заметной стежке в гущу цветущего ивняка. Через сотню шагов Кай поднял руку, прислушался, кивнул сам себе, подозвал Тару и Арму:

— Видите дорогу?

Среди кустов проглядывала скорее не дорога, а просека, потому что за нею снова стеной вставал еловый лес.

— Слышите?

— Телега? — прищурился Тару. — Колеса скрипят!

— Одна телега, — кивнул Кай. — Уж не знаю, что произошло в деревне, но если пожара не было, значит, беду принесли не палхи. Хотя голоса их я слышал. Так что скорее мародеры. А мародерами в мугайской деревне могут быть только палхи. Если телега одна, то палхов трое. Один на передке, двое сидят сзади с дротиками. Один из них мне нужен живым. Понятно?

— Как не понять, — хмыкнул Тару, сдернул с плеча тул, выудил из него кривой лапаньский лук, зажал его ногами, ловко натянул тетиву. — Что смотришь, девонька? Взводи свой самострел-то. Только жди моего выстрела, а то твой щелкает небось? Мои задние. Насмерть буду бить. Твой для разговора. Пощекочи его.

— Обоих возьмешь? — усомнилась Арма, уж больно бравым воякой выглядел старик.

— Могу и твоего уговорить до кучи, — прищурился Тару.

— Справлюсь, — отрезала Арма.

Телега показалась в прогалке через пять минут. Ее тащила крепкая северная коняга. Накрытая рогожей повозка была полна, спереди и сзади на ней устроились трое палхов. Ничем бы они не отличались от обычных крестьян, если бы не странно широкие лица и темные волосы, которые начинали расти сразу от бровей. Собственно, бровей и не было. Зато были топоры на поясе у каждого и дротики.

— Ну, помогай мне Пустота, — хрипло прошептал Тару, накладывая на тетиву стрелу. — Давай, девонька.

Для легкого самострела три десятка шагов было не самым близким расстоянием, но стрелки стояли на пяток локтей выше палхов, да и ветер стих как по заказу. Арма выпустила стрелу в тот же миг, как отпустил тетиву Тару, но старик оказался ловок. Еще первая его цель не успела свалиться с телеги с пробитой насквозь — от уха до уха — головой, еще возница не успел взвыть, ухватившись за пронзенное плечо, а и третий палх успокоился со стрелой в горле.

Кай в несколько шагов оказался рядом с повозкой, придержал лошадь и, подойдя к вознице, вышиб у него из руки дротик, после чего произнес несколько фраз на каркающем языке палхов и взялся за стрелу. Палх взвыл, заскрипел, задергал ногами, но новый поворот стрелы все-таки выдавил из него причитания пополам с руганью. Кай выслушал людоеда, спросил еще что-то, а потом резким движением вырвал из плеча возницы стрелу и забил ее в глотку.

— Извини, что испортил, — обернулся он к побледневшей Арме.

— Нужно было убивать? — спросила она.

— Палхов — всегда, — ответил Кай. — Где встретишь, там и убей палха.

— Смотри, девонька, — глухо заметил Тару и потянул рогожину с телеги.

Арма, которая видела уже многое, замерла. Телега была нагружена обрубками человеческих ног. Вырубленные от колена почти до пояса, они лежали окровавленной грудой.

— Идем через деревню, — обернулся к притихшему отряду Кай. — Там еще одна повозка, больше не будет. Палхи сами перепуганы. Не они перебили деревню. Они только прислали две повозки смельчаков поживиться.

— Окорока, — странным, мертвенным голосом прохрипел Тару. — Бабские.

## Глава 6. МЕРТВАЯ ПАДЬ

Вторую повозку людоедов спутники застали у распахнутых ворот деревенского острога, занимавшего очищенный от леса холм. Палхов, которые пыхтели, выталкивая телегу через вбитое в землю поперек ворот бревно, перебили тут же и завели обе повозки со страшным грузом внутрь крепости. Деревня уже полнилась тяжким духом. Внутри острога спутников ждало не менее тяжкое зрелище, чем наполненные обрубками тел повозки. Все население мугайской деревни, в которой вместе с женщинами, детьми и стариками было никак не меньше восьми сотен ртов, оказалось перебито. Утренняя мгла медленно рассеивалась между крепкими, сложенными из стволов северной ели домами, обнажая многочисленные трупы. Частью не потревоженные, частью оскверненные палхами. Но самым страшным было не то, что никто не выжил. Самым страшным было то, что во всем остроге, который скрывал внутри себя под сотню крепких домов, не оказалось ни одного поверженного врага мугаев. Казалось, что всех этих, многое повидавших обитателей Гиблых земель, убивали спящими, хотя никто из них не лежал в постели, а все воины были не только вооружены, но даже одеты в немудрящие, но прочные сыромятные доспехи.

Кай вместе с Мекишем обошел несколько домов и вернулся к отряду, который в ужасе сгрудился на центральной площади деревни, бледному, как утреннее небо. Его спутники молчали. Дрожала Арма. Сопел, опустив глаза, Шалигай. Теребил бороду Эша. Сидел в пыли, закрыв голову руками, мейкк. Зачем-то дергал тетиву лука Тару.

— Что скажете? — окинул тяжелым взглядом спутников зеленоглазый.

— Никого в живых, — прошептала Арма. — Ни единого человека. Кто это сделал?

— Трое, — протянул Эша. — Трое их было.

— Точно так, — кивнул Кай.

— Трое, — продолжил Эша. — Все убитые имеют три вида ран, и все раны похожи, словно трое умельцев упражнялись на соломенных куклах. Часть трупов посечена мечом, часть проткнута копьем, часть убита стрелами.

— Странными стрелами, — добавил Тару. — Многие были пронзены ими насквозь, но ни одна из стрел не осталась в ране, хотя их явно не вырезали. Я уж не знаю, что за умельцы тут порезвились, но вряд ли это были люди.

— Не люди, — кивнул Кай.

— Не люди? — чуть ли не впервые с начала похода подал испуганный голос Шалигай. — Кто тогда? А нас так не могут убить?

— Нас нет, — мотнул головой Кай. — Пока нет.

— Может быть, их обидели здесь? — пожал плечами Тару. — Мугаи своенравны. Жизнь в Гиблых землях сделала их коварными. Ты же, Кай, не просто так хотел обходить их ночью? Так бы нас не пропустили?

— Не пропустили бы, — согласился Кай. — Мы бы все равно прошли, но я не хотел никого убивать. Хотя дозорных, наверное, пришлось бы.

— Вряд ли, — покачал головой Эша. — Вряд ли незнакомцы обидели мугаев. Эти трое стали убивать сразу, как только были открыты ворота. Стражник висел на засове ворот. Ворота им открыли сами мугаи, наверное, троица попросила крова, мугаи и открыли. Хотя могли и замыслить грабеж. Где кров, там и кровь. А там уж началась сеча. И ни одна стрела, ни один меч не смогли поразить троицу.

— Кто они? — сузила взгляд Арма, глядя на Кая.

— Увидишь, — ответил он, помедлив. — Думаю, именно эти воины пойдут с нами в Запретную долину.

— С нами? — поразился Тару.

— С нами, — повторил Кай. И тут же повысил голос: — А ну хватит дрожать! Я вовсе не радуюсь этим смертям, но нам придется увидеть и кое-что пострашнее. Не время распускать сопли. Поторопимся. Палхи могут прислать еще гонцов за дармовой плотью. Или чтобы справиться о судьбе двух подвод. У южных ворот острога я видел бочки со смолой. Нужно сжечь острог. Ничего не должно остаться.


Они провозились не более получаса. Смола оказалась твердой, но Тару забрался на деревянную стену, поймал на щеку порыв ветра и заявил, что достаточно зажечь южные ворота, огонь разбежится по стенам и с крыши на крышу за минуты. Так и сделали. Вскоре у одной из вышек запылал костер, на который Шувай водрузил тяжелые бочки. Те задымились, затрещали, пламя взметнулось и, взревев на ветру, начало пожирать одно за другим вбитые в землю пересушенные бревна, а затем уже и побежало с крыши на крышу. Отряд уже отъехал на пару лиг, когда огонь поднялся выше леса. И даже на таком расстоянии слышался треск. Впереди же над словно заморенными елями по-прежнему высилась каменная стена.

— За Туварсой такой берег, — вдруг сказал, оглянувшись, Кай. — В десятке лиг и до самой границы Салпы. Но этот повыше будет. В нем в некоторых местах чуть ли не полтысячи локтей.

— А выше что? — спросила Арма, стараясь выгнать из головы видения мертвых тел.

— Выше крутые склоны вершин Северной Челюсти, — пожал плечами Кай. — Может быть, есть плоскогорья, но там не живут ни люди, ни тати. Холодно. Мертвый камень. Нет даже горных баранов.

— Туда еще и не забраться, — добавил, бурча что-то про себя, Эша. — Пытались некоторые, да никто не преуспел. К тому же ужас.

— Ужас? — не понял Тару.

— Он самый, — кивнул Эша. — Ты не был в Запретной долине, а я был. Пусть и на краю. Еще в Ледяном ущелье за полсотни лиг накрывает так, что колени трясутся. Бывалые воины по нужде в штаны ходят. И говорят, что чем выше в горы или ближе к долине, тем этот ужас сильнее. Так что готовься, старик.

— Готовлюсь, — буркнул Тару, спешиваясь с лошади и осматривая землю.

— Что там? — окликнул его Кай.

— Трое, — выпрямился старик, отряхивая ладони. — Точно трое, как ты и говорил. Но пешие. В дорогих сапогах. С каблуками и набойками. Чудные набойки, вроде маленьких подков. Две пары большого размера, а одна детская. Или бабская. И все тяжелые.

— Убийцы? — посмотрел на Кая Эша.

— Убийцы, — глухо ответил Кай и добавил, понукая коня: — И наши спутники, дорогой Эша. И будь я проклят, если мне нравится, что они натворили.

Тару покачал головой и поспешил вернуться в седло. Отряд продолжил путь. С каждым шагом местность становилась все ниже, под копытами коней начала хлюпать влага, тропа обратилась в полосу грязи.

— Вот второй дозор. — Кай придержал лошадь, показал на деревянную вышку, закрепленную между двумя высокими елями, последними мощными красавицами перед чащей недорослей. — Слева дорога, по которой мы должны были пройти, здесь она соединяется с этой тропой. Я думал миновать их вдоль стены, но уж больно сыро в этом году, да и трупы…

Трое мугаев лежали под вышкой, еще один висел на ней. Все четверо были убиты лучником, но стрел в телах снова не оказалось.

— Ну и спутники у нас, — сплюнул на землю Тару. — Вышку тоже будем жечь?

— Нет, — ответил Кай.

— А тела? — не понял старик.

— Оставим лесному зверью, — сказал зеленоглазый. — Палхи сюда не сунутся.

— Почему? — не поняла Арма.

— Здесь болото вдоль стены, — объяснил Эша. — Палхи боятся болот. Тем более связанных с мертвецами.

— Мертвецами? — не поняла Арма.

— Кладбище, — крякнул Эша. — Тут кладбище древних. Старое кладбище. Древние захоронения почти все ушли в топь, но мугаи тоже стали хоронить здесь своих мертвецов. Много столетий. Знаешь, как они их хоронят? Просто кладут на землю или на камень. В бересту оборачивают, и всё. А палхи считают, что если мертвеца не удалось съесть, то его лучше не беспокоить. Он сам может съесть кого угодно.

— Ерунда, — оглянулся Кай, придерживая лошадь. — Мертвецы не опасны. Здесь не опасны.

— А где опасны? — с подозрением переспросил Тару.

— Где-нибудь еще, — ответил Кай и махнул рукой вперед, туда, где блестела между стволами вода. — Но ты прав, Эша, нам нужно на кладбище.

— Тут нету Мертвой пади, — раздраженно буркнул, Эша. — Я бывал здесь годков двадцать назад. За кладбищем все та же стена!

— Стена нам и нужна, — кивнул Кай. — Мертвая падь будет чуть позже.

— Позже, — начал брюзжать Тару. — Могли бы и обогнуть кладбище, где тут дорога к Хастерзе?


Дорога к Хастерзе, выйти на которую в весеннюю сырость, минуя вышку мугаев, было непросто, отыскалась через пару сотен шагов. Она воистину была дорогой, пусть и малохоженой. Болото черными зеркалами отсвечивало справа и слева от нее, но, огибая растопырившие ветви молодые елки, по ней можно было передвигаться даже верхом. Однако Кай свернул в лес уже через полсотни шагов. Направил лошадь левее, преодолел довольно крутой спуск и двинулся прямо по воде.

— Не медлите! — крикнул он, обернувшись. — Держаться за мной, здесь среди луж древняя дорога. Воды всего по колена. В середине лета она просыхает, мугаи чистят старую дорогу. Берегут. Но сейчас придется просто следовать за мной.

Впереди действительно над водой просветом тянулось что-то вроде просеки.

Арма осторожно подала лошадь вперед. Та захрапела, но, нащупав копытами твердое, пошла. Даже осел Эша, который в болотистом лесу явно пал духом, приободрился и забулькал по древним камням.

Стена, к которой держал путь отряд, становилась все ближе. Казалось, еще немного, и она перегородит половину неба, но вскоре Арма перестала смотреть на стену. В нос ударил трупный запах. Застарелый, но не менее отвратительный. Среди елей, которые уже напоминали не деревья, а скорее уродливые больные кусты, начали мелькать какие-то камни, верхушки колонн или обелисков, и на многих из них, прихваченные веревками, лежали, сидели, висели разложившиеся трупы, а где-то и вовсе одни кости.

— Тьфу ты, напасть! — выругался Тару.

— Мертвецы, — заметил Эша. — Поверь мне, Тару, я много прожил, но мертвецы никогда не доставляли мне хлопот.

— Мне тоже, — буркнул Тару. — Но если бы ты знал, Эша, скольких из тех, кто мне никогда не доставлял хлопот, я бы мечтал никогда не встретить, ты бы меня понял. Эй, зеленоглазый! Скоро там?

— Скоро, — оглянулся Кай и, сунув в рот два пальца, вдруг оглушительно свистнул.

Арма придержала лошадь. До стены, которая прямо от древней дороги отступала в глубь гор, образуя что-то вроде залива, оставалось не более сотни шагов. Корявые ели вовсе иссякли, зато камни торчали в избытке, хотя и они уходили в воду. Весь залив по левую руку занимала черная вода зловещего, судя по белеющим у берега костям, озера, которое вряд ли пересыхало и в самое жаркое лето. Зато по правую руку имелся островок сухой земли, на котором курчавился свежими листьями непролазный ивняк. Южнее вдоль стены продолжалось всё то же болото.

— Течима! Усанува! — выкрикнул Кай. — Хватит прятаться, выходите. Я вижу ваши следы!

Ивняк зашевелился, и оттуда сначала показалась округлая физиономия молодого кусатара, как водится, со сросшимися на лбу бровями, а затем и весь тати — одетый в обычный гиенский кафтан, разве только рукава на нем были надставлены — на половину локтя. По-другому, как знала Арма, и быть не могло, руки у всякого кусатара достигали почти до колен. На поясе у этого висел здоровенный топор в резном чехле.

— Течима! — спрыгнул с лошади Кай. — А что с Усанува?

— Он робеет, — развел огромные руки в стороны кусатара, не позабыв окинуть взглядом спутников Кая и приветливо кивнуть Мекишу и Шуваю.

— И в чем же причина его робости? — не понял Кай.

— Он нарушил слово, — вздохнул Течима. — Нас трое, а не двое.

— Трое, — кивнул Кай. — Да хоть четверо, время не терпит, пускай Усанува прекращает робеть и выходит, мы спешим.

— Понял, Кай, — кивнул кусатара и снова нырнул в кусты.

Течима появился из них через минуту, ведя под уздцы сразу двух лошадей. На одной из них сидел вооруженный несколькими дротиками и коротким луком, исполненный неподдельной скорби седой лами, на другой скорчилась чумазая девчушка лет шестнадцати, прихваченная за руки и поперек пояса веревкой.

— Вряд ли недавнюю резню сотворила эта троица, — усомнился Тару. — Нет. Они не могли взять на себя целую деревню мугаев.

— Эти нет, — согласился Эша. — Но кто-то взял. И не думай, старик, что я не видел их следы. На спуске с дороги на Хастерзу они были, хотя вот эти две лошади прошли поверх.

— Рад видеть вас. — Кай сначала обнялся с кусатара, потом похлопал по ноге печального лами. — Не время предаваться скорби. Что за девчонка?

— Мугайка, — пожал плечами Течима. — Сейчас притихла, а еще вчера была словно кошка. Мы встретили ее в десятке лиг отсюда в сторону Хастерзы. Она мяукала и рычала как зверь. Ты посмотри, пока мы ее поймали и связали, она мне все руки покусала!

— Зачем она была вам нужна? — спросил Кай, приглядываясь к незнакомке, которая зыркала на него как кошка, попавшая в силок, только зубы не скалила.

— Там что-то случилось, — неожиданно подал скрипучий голос лами и показал рукой на северо-запад, где над лесом стоял столб дыма. — Да, там, где теперь дым. Она бежала оттуда. И потеряла разум, если она его потеряла, конечно. Но если потеряла, то точно из-за того, что случилось там. А потом тот ужас, который был там, прошел по этой тропе. И поэтому мы пришли сюда не вчера, а только сегодня. Я почувствовал ужас, и мы отошли назад. И она тоже почувствовала. Но уже не визжала, а только сопела от страха. Теперь это прошло.

Кай оглянулся, нашел глазами Арму, кивнул ей, дождался, когда его спутница приблизится, и только после этого шагнул к незнакомке.

— Имя? — спросил он ее.

Та гордо выпрямилась, дернулась, показывая стягивающие ее путы, и отвернулась.

— Ее зовут Теша, — сказала Арма.

Девчонка вздрогнула и прошипела что-то нечленораздельное, с ненавистью глядя на Арму.

— Вот видишь, Теша, — сказал Кай, — мы можем читать твои мысли. Ведь ты из деревни на холме? Ты читать наши мысли не можешь, поэтому я скажу тебе кое-что. Сейчас мы торопимся, и тебе придется пойти с нами, потому как пока что никто не должен знать нашего пути. К тому же не все тайны принадлежат нам. Но я бы посоветовал тебе рассказать все, что здесь приключилось. Ведь твоей деревни больше нет, Теша. В ней все убиты. До последнего человека. Ты поняла?

Девчонка выпрямилась и словно окаменела, только слезы полились по ее щекам.

— Давай, Течима, — повернулся к кусатара Кай. — Садись на лошадь позади пленницы и в путь. Привал будет через час.

— Она ж меня покусает! — с сомнением посмотрел на девчонку кусатара.

— Будь осторожен, — посоветовал Кай и поднялся в седло. — Но если что, знай, снадобье от укусов дикого зверья у меня имеется. Трогаемся. Еще немного — и передохнем.

— Еще немного? — с сомнением огладил бороду Эша. — С этой троицей нас уже десять. А ты еще грозился тремя мерзавцами, которые к тому же не люди. Ты войско собираешь, Кай?

— Чтобы покорить Запретную долину, может не хватить даже войска, — ответил Кай и вдруг подал коня вперед, прямо в черную воду.

— Э! — в ужасе повысил голос Тару. — Я плавать не умею, зеленоглазый! У моей башни мелкая речка! И если путь в Мертвую падь лежит через утопление, то я не согласен. В это озеро я согласен нырять только мертвым. Это ж известная на всю северную Салпу Черная погибель, она даже зимой не замерзает!

— Нырять не придется, — обернулся Кай. — И гибели не обещаю. В самом глубоком месте лошади едва замочат брюхо. Тебе, Эша, придется замочить порты. Но осел тоже не утонет. Седло сухим останется.

— Ну, уж нет, — пополз с осла старик. — Что мне с мокрыми портами до сухого седла? Я лучше переберусь на лошадь к Тару. Заодно и приободрю его. А ослик сам пойдет. Он хоть и упрямый, но от меня никуда. Однако что ты задумал, Кай? В этом озере даже рыбы нет! Это ж воистину Черная погибель. Или она и есть Мертвая падь?

— Это ее предвестие, старик, — ответил зеленоглазый. — И ты, Шувай, не робей. Тут действительно нет рыбы, только пиявки, но им твою шкуру не прокусить.


Так уж получилось, что всю дорогу Арма держалась возле Кая. Вот и теперь она подала лошадь сразу за конем зеленоглазого, и только смотрела по сторонам, удивляясь, зачем Кай решил отправить отряд в черные воды, ведь насколько хватало взгляда, не было в высоком береге ни расщелины, ни пещеры. Или на самом деле придется им где-то у дальнего берега оставлять лошадей и нырять в черную воду, чтобы вынырнуть где-то в потаенном месте?

Вода тем временем действительно оказалась черной, потому как не проглядывалась даже на ладонь. Вот она достигла лошадиных коленей, вот поднялась к брюху. Хорошо хоть или дно было каменным, или затянутая тиной дорога продолжалась и по дну озера, но животные ступали уверенно. Только Шувай начал скулить негромко, жалуясь на холодную воду и на собственные страхи. Арма оглянулась. Сидевшая перед кусатара Теша уже перестала плакать, но не потому, что у нее закончились слезы. Ее обуял ужас. Лицо побелело, губы стали серыми, глаза расширились и не отрывались от черного зеркала воды, словно именно оттуда должна была вынырнуть та самая погибель, которая уничтожила ее деревню.

Между тем за спиной осталась одна сотня шагов, другая, началась третья. Кай продолжал держаться стены, глубины не прибывало, даже порой опять показывались из воды колени лошади. Правда, иногда движение замедлялось, когда зеленоглазый, вновь погружая животное по брюхо в воду, огибал упавшие со стены камни. Постепенно стена начала уходить вправо, образуя еще один заливчик, уже невидимый с берега, и закручиваясь подобно улитке, пока Арма, к собственному удивлению, не обнаружила, что берег встает стеной уже и справа и слева от нее, а вместо черной воды озера под ногами лошади журчит ручей уже не черными, а светлыми струями.

— Тихо! — обернулся Кай к вытаращившим глаза спутникам. — Дальше следует не шуметь вовсе.

— Опасность? — прошептала Арма, потянувшись за самострелом.

Кай поднял голову, окинул взглядом вздымающиеся к полосе желтого неба стены и заметил чуть слышно:

— Уважение.


Скалы расступились через половину лиги. Впереди, над снежными бликами вершин блеснуло солнце. Арма невольно зажмурилась, а когда пригляделась, не сдержала вздоха. Уютная долина шириной едва ли не с ту же половину лиги открылась перед отрядом. Уже не чахлые ели, а высокие сосны подпирали каменные границы укромного места. И дорога, которая все-таки привела путников в потаенную падь, не закончилась у входа в долину, а убегала куда-то вдаль, разрезая ее вдоль. И всюду — и справа и слева — высились все те же стелы, надгробные камни, барельефы и целые склепы, что и перед Черной погибелью, разве только вокруг них зеленела трава, а над ними не было закреплено чьих-то останков.

— Мертвая падь! — восторженно прошептал Эша. — Уж не знаю, зеленоглазый, что будет с нами дальше, но я уже не жалею, что отправился с тобой в этот поход.

— И я, — с тоской прогудел Шувай, сбивая с ног щелчками огромных пальцев пиявок. — Если бы еще узнать, чем питаются эти пиявки, когда меня тут нет? Я смотрю, ни одна не присосалась к лошадиным ногам, а моя шкура для них вовсе не преграда!

— Эти пиявки заточены на тати, — заметил Эша. — Лошади же появились в Салпе вместе с людьми.

— С чего ты взял? — удивился Мекиш, придерживая коня.

— Ах да, — кивнул Эша. — Раньше они были маленькими и жили в дуплах малла, а потом спустились на землю и подросли.

— Ухаживают, — вдруг подал голос Шалигай. — Ухаживают за захоронениями. Пыль стерта, паутина. Свежий покос на траве.

— Да, ухаживают, — перевел взгляд с хиланца на Арму Кай. — Но с разговорами лучше обождать. Через полчаса мы остановимся вон у той рощи. — Кай махнул рукой вперед. — Там и поговорим.

— Почему там? — перешел на шепот Эша. — Мы могли пройти сегодня еще лиг двадцать! Мне кажется, эта узкая долина весьма длинна!

— Мы пройдем эти двадцать лиг, — сказал Кай. — Но поговорить нам нужно теперь.

Отряд добрался до рощицы еще до полудня, но все последние минуты пути Арма ловила на себе встревоженный взгляд мугайки. Правда, разобрать ее мыслей не могла, исключая отчаяние, боль, страх и ненависть к ней, синеглазой колдунье, которая, как оказалось, может копаться в чужой голове. «Если бы так, — думала Арма. — До Эша, а с его благоволения и до Тару, не достучишься, у всех тати, в том числе и вновь прибывших, в голове творится неизвестно что, а Кай для нее недоступен с тех самых пор, как она встретилась с ним впервые, еще девчонкой». Оставался только Шалигай, который перебивал наполняющим его ужасом собственные обереги и во всякую минуту опасности или неясности начинал уговаривать себя быть храбрым и смелым, или же начинал гнусавить отвратительную песню, да все та же перепуганная мугайка. И что с ее дара? А там, в Запретной долине, как сказал тот же Эша, этот ее дар вовсе исчезнет или будет не нужен.

За рощицей кладбище, которое хранило под своими камнями очень далеких предков обитателей Салпы, потому как надписей на обелисках Арма не могла рассмотреть с дороги, да и вырубленные на склепах рельефы были оплывшими и едва угадываемыми, заканчивалось. Ручей, который вместе с дорогой резал долину вдоль, обратился омутком. Возле него нашлась и поляна с зеленой травой, и даже словно специально приготовленные дрова, так что костер не заставил себя ждать. За готовку было принялась Арма, но Кай подмигнул Шуваю, и когда гигант снял с лошади заверещавшую Тешу, обратился к синеглазой спутнице с просьбой:

— Отведи мугайку за деревья. Пусть облегчится. Но только руки не развязывай. Пока не развязывай. Вот я скажу то, что должен сказать, потом развяжем.

Мугайка пошла за Армой послушно, как собака на поводке. Позволила без звука распустить шнуровку на платье, оправилась, нисколько не застеснявшись посторонних глаз, и так же молча вернулась к костру. Привал был недолгим, поэтому каши Тару сообразить не успел, только заварил ягоду с медом, зато Эша разделил остатки хлеба и вяленого мяса на всех. Кусатара и лами выложили на походный ковер и свои припасы.

— Яички! — захлопал огромными ладонями Шувай, хотя доставшиеся ему два яйца были для великана как два зернышка в наваристой каше.

— Ешьте, — сказал Кай, все-таки приказав развязать руки Теше, но говорить начал еще до того, как трапеза завершилась.

— Разговор будет коротким, — начал зеленоглазый. — Я рассчитывал, что со мной пойдут двенадцать человек. Считая меня, двенадцать. Но получается, что пойдут четырнадцать. Вместе с Шалигаем и Тешей — четырнадцать.

— Я никуда не иду, — прошипела мугайка.

— У тебя нет выбора, — обернулся к ней Кай. — Хотя нет, выбор есть. Сегодня еще до заката мы доберемся до укрытия, возле которого меня будут ждать трое наших последних спутников, я могу оставить тебя там. Но тебе придется ожидать в темнице, пока наш поход не завершится. И я не уверен, что тебя выпустят живой оттуда, даже если он завершится удачно. Нынешние хозяева этой долины не любят случайных гостей.

— Где они, эти хозяева? — вскинулась Теша.

— Они уже знают, что мы здесь, — ответил Кай и повернулся к Тару: — Можешь спросить хоть старого охотника.

— Это точно, — проворчал старик. — Глаз не спускают.

— Но если ты даже захочешь уйти сейчас, то выбор будет один, — жестко сказал Кай. — Я выстрелю тебе вслед. Предположим, случится чудо, и я не попаду. Или мой конь откажется преследовать тебя. Или дозорные этой долины выпустят тебя в твои ненаглядные Гиблые земли, что ты там будешь делать? Твоей деревни нет, а на ее остроге держались и все окрестные деревни. Боюсь, что они уже покинуты жителями, потому как теперь палхов остановить будет сложно. Иди!

Зеленоглазый шагнул к своей лошади и выдернул из чехла ружье.

Теша опустила взгляд в траву, застыла.

Кай выждал несколько секунд, сунул ружье обратно в чехол.

— Я иду в центр Запретной долины, в Анду. Там в Храме Двенадцати Престолов таится загадка Салпы, там таятся причины Пагуб, что опустошают наши земли. Там можно разрушить клетку, в которой заключена наша земля. Но не спрашивайте меня, что будет дальше. Я могу сказать только одно — если наш поход завершится удачно, все будет не так, как теперь.

Кай помолчал.

— Вместе со мной идут четырнадцать… не только человек, — продолжил зеленоглазый. — Тати: мейкк Шувай, малла Мекиш, кусатара Течима, лами Усанува. Люди: я, Кай, или Кир Харти, или Луккай, — из клана Сакува, можете звать как кому угодно, Арма — из клана Хисса, Шалигай, посланник нынешнего иши — воин из клана Паркуи, Тару — охотник-отшельник из лапани, Эша — мудрец из крепости Гима, Лилай — воин из клана Хара, который будет ждать нас в конце этой долины.

— Клан Хара! — воскликнула Арма. — Разве он не уничтожен?

— Нет, — отрезал Кай.

— А я уж подумал, что у тебя что-то со счетом, — хмыкнул Эша. — Считаю, если нас ждет встреча с троицей, то кто же четырнадцатый?

— Теша из мугаев, — продолжил Кай.

— Мои предки были из клана Эшар — клана Крови! — прошипела девчонка.

— Тем лучше, — ответил Кай. — Там, в конце этой долины, нас будет ждать не только славный молодой воин Лилай. — Там еще будут и трое посланников Пустоты.

— Пустотная мерзость? — вскочил на ноги Эша. — Ловчие?

— Успокойся, — ответил ему Кай. — Так надо. Помощь пустотников может оказаться неоценимой. Кстати, — он повернулся к Теше. — Именно они по какой-то причине уничтожили твою деревню. Только не вздумай попытаться им отомстить. Они уничтожат тебя одним щелчком.

— Зачем столько народа? — спросил Тару. — Я охотник. Я не люблю охоту толпой. Много шума, много следов, мало добычи. Да еще и делить ее на кучу народа. Зачем? Даже твой отряд становится слишком большим, Кай, а я еще слышал, что целые орды собираются в Ледяном ущелье, чтобы войти в пределы Запретной долины в первый день последнего месяца весны. Ровно в полдень! Зачем?

— Запретная долина хочет крови, — проговорил Кай. — Каждый шаг на ней должен быть омыт кровью, иначе она выбрасывает из своих пределов, выворачивает все пути наружу. Я это испытал на себе. Кровь длит ее морок, который ведет к Анде, а без морока она не пропускает никого. Поэтому пусть это будет кровь тех, кто ищет в Запретной долине легкого богатства. К тому же границу лучше переступать одновременно многим. Это не просто — войти в долину. Когда заходят многие, каждый это делает легче. Хотя открыть дверь и перешагнуть порог, очень мало.

— А мы? — подал сухой голос лами. — Мы тоже должны будем омыть своей кровью собственные шаги?

— Я никогда не скрывал опасности, Усанува, — ответил Кай. — И уверяю тебя, что никого приносить в жертву не собираюсь. Но пока мы доберемся до Анды, потерять можем многих. И посланников Пустоты в том числе. Здесь они почти непобедимы. Там — они будут великими воинами, но не более того.

— Я пойду с вами, — не поднимая глаз, сказала Теша.

— Вот и славно, — ответил Кай. — Тогда по коням. Хотелось бы оказаться под крышей до заката.


За рощей Мертвая падь уже не заслуживала именования мертвой. Арме даже подумалось, что, если бы не мрачные стены вокруг, которые делали долину неприступным каньоном, она могла бы оказаться неплохим местом для того, чтобы построить дом и вырастить детей. Перемежаясь лугами, роща сменяла рощу, чистый холодный ручей продолжал журчать под ногами, и даже руины хижин, попадавшиеся тут и там, не наводили на грустные размышления. Все эти дома не были сожжены, они рассыпались от времени. Тем более что в отдалении от уже нахоженной тропы стали видны и стада овец, и даже пасущиеся лошади и коровы. Только пастухи не показывались на глаза, как Арма ни напрягала зрение.

Долина все-таки оказалась не бесконечной. Отряд успел добраться до ее истока до заката. Еще издали Арма разглядела суровые башни, словно подпирающие сходящиеся вместе стены каньона. Башни соединяла неприступная стена, над ней искрился брызгами и шумел водопад, который обращался ручьем, стекающим по ступеням перед воротами, на что Тару тут же заметил, что, если бы водичка так же хлестала над его башней, он вовсе бы не заботился об уборке. Но ни количество ступеней, которых явно было за несколько сотен, и ни специальный подъем для лошадей, устроенный рядом со ступенями, и ни багровый щит клана Хара — клана Смерти над воротами крепости не поразили Арму так, как троица, стоявшая на ступенях у самого начала лестницы.

Одним из троих был высокий и очень широкий в кости, почти такого же роста, как и Шувай, воин с мечом на поясе. Рядом с ним стоял худой и на вид еще более опасный воин с коротким, сверкающим серебром копьем. Третьей была женщина с белыми как снег волосами, с небольшим луком и тулом за спиной. Она показалась Арме настолько красивой, что у нее закружилась голова. Или голова закружилась оттого, что Арма попыталась коснуться мыслей незнакомцев, но едва не провалилась в кромешную тьму? Все трое были одеты в серые простые бурнусы, доспехов под которыми Арма угадать не смогла. Дыры и прорехи в ткани говорили о том, что не все стрелы или удары защитников деревни миновали цель, но троице эти удары вреда не нанесли.

Кай придержал коня, спешился в паре десятков шагов от незнакомцев. Его примеру последовали все спутники, кроме Шувая, которому слезать было не с чего. Зато великан тут же бухнулся на дорогу и начал стягивать с уставших ног сандалии. Ему словно не было дела до троицы.

— Вериджа! — между тем выкрикнул здоровяк.

— Тиджа! — прогудел худой.

— Илалиджа! — звонко раскатился голос красавицы.

И в то же самое мгновение мугайка сорвала с пояса старика Тару кинжал и бросилась к ступеням. Она успела сделать несколько шагов, когда Илалиджа, именно она, махнула рукой, и Тешу унесло прочь, как пушинку ветром.

— Вот ведь беда какая, — вздохнул Тару, поднимая упущенное оружие.

Арма наклонилась к мугайке. Из носа у той текла кровь, лицо оплывало, словно его исхлестали тяжелой ладонью, но девчонка дышала.

— Я могла бы ее убить, но думаю, что тебе она может еще пригодиться, зеленоглазый, — рассмеялась Илалиджа. — Кстати, я принесла тебе мазь, что уменьшит боль от лоскута кожи Пангариджи на твоей спине. Но я все еще могу вырвать его.

— Обожду и вырывать и мазать, — процедил сквозь зубы Кай. — Зачем вы уничтожили деревню? Чтобы показать мне свою силу?

— Отчасти, — гыкнул здоровяк. — Но прежде всего для того, чтобы ты прошел эту деревню без каких-нибудь сложностей. Да и что жалеть мугаев? Народ в той деревне был разбойным и лживым. Да еще и злым. Мы ведь начали убивать только после того, как один из стражников выпустил в нас стрелу. Да смотри хоть по своей девчонке. Чистый зверек!

— Почему вы не вошли в крепость? — спросил Кай.

— Эти последние из клана Хара какие-то испуганные, — пожала плечами Илалиджа. — А мы не привыкли стучаться в двери долго, мы открываем их, когда нам нужно войти. Но люди из клана вроде бы помогают тебе? Тогда к чему нетерпение? А то ведь пришлось бы убить их, разрушить крепость. Зачем? У нас ведь другая цель? К тому же ты кого-то хотел взять с собой из клана Хара? Вдруг бы мы и его убили? Признаться, ты выбираешь неумех, зеленоглазый.

— Какие есть, — отрезал Кай. — Договоренности помните?

— Да, — прогудел Тиджа. — Ты — старший. Мы будем слушаться твоих приказов. Когда выходим?

— Через два дня, — ответил Кай. — Отсюда до Запретной долины два дня пути. Затем — первый день последнего месяца весны.

## Глава 7. ОТРЯД

В клане Смерти осталось всего лишь человек пятьдесят. Или около того. Так сказал Кай. Во всяком случае, сама Арма видела десятерых взрослых, в основном мужчин, и гурьбу ребятишек, которые носились по коридорам древнего замка и слушались только крепкой старухи, которая выглядела как воин. Почему-то именно Арме она рассказала, что зеленоглазый привел клан Хара в их же чудом сохранившийся древний замок через год после того, как сам отыскал дорогу к нему. И с тех пор клан Хара трудится над его восстановлением и над приумножением собственного племени.

— Труд по приумножению собственного племени, да еще с очевидным результатом, достоин восхищения, — не замедлил подмигнуть старухе Тару, на что она ответила такой улыбкой, что старик закашлялся. Кай, обмолвившись, что членов клана не следует донимать расспросами, больше не сказал ничего. Зеленоглазый и раньше был не слишком разговорчив, но, после того как отряд встретил у ворот троицу из Пустоты, словно прикусил язык. Между тем замок был полностью расчищен только со стороны долины. Внутри он все еще представлял собой если не развалины, то запустение и небрежение. Почти все коридоры, кроме главного и небольшого внутреннего двора, все еще были завалены мусором, обратившимся за столетия в землю. Трещины от пронзивших стены кустарников ждали заботливых каменщиков. Над конюшней не было крыши. Но общий зал, в котором оказался накрыт стол, уже намекал на строгое, но великолепие.

После молчаливого ужина старуха показала гостям, где можно оправиться и облиться водой, и развела их по кельям, разместив Арму вместе с Тешей.

— Пошли. — Арма расшнуровала мешок, вытащила полотенце, белье, выглянула в коридор, увидела крепкого воина, что стоял с непроницаемым лицом в конце его, и повела мугайку за собой. В закутке, в котором с потолка лилась отведенная от водопада струя ледяной воды, она разделась, стиснув зубы, встала под воду, омылась и посмотрела на замершую в нерешительности мугайку.

— Чего ты ждешь? Вода теплее не станет.

— Ты красивая, — неожиданно прошептала Теша. — Очень красивая. Редко бывает, чтобы и лицо и тело. Сколько тебе лет?

— Двадцать пять, — ответила Арма.

— А мне семнадцать, — так же тихо пробормотала Теша и стала распускать ворот платья. — У нас в двадцать пять у каждой уже пять-шесть детей, и от красоты мало что остается.

Мугайка, конечно, не была так хорошо сложена, как Арма, хотя уж статью та была обязана не только предкам, но и неустанному труду над собой, но не только юность красила Тешу. Вряд ли ей хотя бы день доводилось провести, лежа в постели или на мягкой траве. Она была сильна и не избалованна.

— Оружием владеешь? — спросила ее Арма.

Теша ответила не сразу. Стояла под ледяной водой, прикусив губы, чтобы не вскрикнуть, а как выскочила, все одно утомленно выдохнула. Подхватила полотенце, стала яростно растирать кожу и лишь кивнула Арме, приняв из ее рук белье. Только натянув исподнее, осмотрела собственное платье и бросила коротко:

— Всякий мугай владеет оружием. Я не слишком сильна в стрельбе из лука, но с коротким копьем слажу. — Ее глаза сузились. — Вроде того копья, что был в руках у одного из убийц — у Тиджи. Но оружия у меня нет.

— Будет, — заметила Арма, прихватывая мокрые волосы лентой.

— Будет? — удивилась Теша.

— А ты думаешь, что тебя берут с собой в качестве жертвенного животного? — усмехнулась Арма. — Будет, не сомневайся. Насколько я успела понять зеленоглазого, он не упускает ничего.

— Он… — Мугайка помедлила, потом неуверенно, но отчетливо произнесла: — Он твой?

— Мой? — Арма почувствовала, как что-то кольнуло у нее в груди, но нашла в себе силы рассмеяться. — Он свой собственный. Но если ты об этом самом, то нет.

— Пока нет, — уверенно выговорила Теша. — Но ты думаешь об этом.

— Ты тоже умеешь читать мысли? — усмехнулась Арма.

— Почему спрашиваешь? — удивилась Теша. — Прочти мои мысли и будешь знать ответ.

— Не могу, — призналась Арма. — Запретная долина близко. Говорят, что близ нее приволье для колдунов, а для этого моего дара все наоборот. Посмотрим, как там будет с простенькими наговорами. Читать же чьи-то мысли здесь для меня, как будто пытаться расслышать шепот в грозу. А тебя я с трудом слышала и у входа в Мертвую падь.

— Моя мать была шаманкой, — гордо произнесла Теша. — Я тоже кое-что могу.

— Хорошо, — кивнула Арма и двинулась обратно к келье. — Покажешь при случае.


Ночью Теша плакала. Арма проснулась от ее рыданий под утро и лежала молча до тех пор, пока та не утихла. Но мугайка поняла, что Арма не спит, поэтому заговорила сама:

— Зачем?

— Что «зачем»? — не поняла Арма.

— Зачем он идет в Запретную долину? — Теша снова всхлипнула. — Он что, правда хочет сделать так, чтобы больше не было Пагуб? Хочет, чтобы границы Салпы исчезли? А он не боится, что там, за этими границами, тысячи тысяч всякой мерзости? Он хоть знает, что за твари бродили по нашему лесу в Пагубу? Моя матушка узнала это на собственной шкуре. Долго болела. Умерла… на днях. А если там пропасть? А если тьма смертная? Если после этого наступит Пагуба навсегда?

— Что ты знаешь о палхах? — спросила в ответ Арма.

— Они людоеды, — почти выкрикнула Теша. — Они людоеды и разбойники. Тати. Раньше они занимались охотой, сбором меда и орехов, но теперь заняты только камнями. Камнями и металлами, которые продают Текану. Но сами они не спускаются под землю. У них рудники, где работают рабы. Обычные люди. Палхи заставляют их работать до смерти. Почти до смерти. А потом тех, кто находится на издыхании, откармливают помоями и поедают.

— Ты сказала о рабах, — заметила Арма. — Представь себе, что мы все такие же рабы. И нас тоже откармливают, а потом поедают. Пустота поедает. Многих из нас. Скажи, должен ли раб, которому представилась возможность убежать из клетки, из рудника, думать о том, что будет после? Или после может случиться что-то более плохое, чем то, что уже с ним случилось?

— Разное может случиться, — примиряюще прошептала Теша. — Но скажи другое тогда. А этот… Кай уверен, что он сможет сделать то, что собирается?

— Уверен, — твердо сказала Арма. И добавила: — И я надеюсь, что он не ошибается.

— Но если он хочет остановить Пагубы, — Арма чувствовала, что Теша кусает губы, — почему слуги Пустоты идут вместе с ним?

— А ты что думаешь? — ответила вопросом Арма.

— Думаю, что они хотят остановить его, — прошептала Теша. — Или не дать сделать то, что он собирается. Или как-то все испортить. Нельзя верить негодяю, даже если он говорит правду!

— Интересно, — пробормотала Арма. — Но он все равно берет их с собой. Значит, так нужно. Может быть, пока. Ведь попутчик — это не тот, кто идет с тобой до конца, а тот, кто идет рядом?

— Некоторых попутчиков лучше вовсе не иметь рядом, — пробормотала Теша.

— Как ты спаслась от этой троицы? — спросила Арма.

— Я хоронила мать, — ответила Теша. — Она всю жизнь меня оберегала, учила, пестовала. И даже собственной смертью спасла мне жизнь. Я сделала так, как она просила. Привязала камень к ее груди, положила ее на плот, оттолкнула его от берега озера, после чего дернула за веревку. Узлы развязались, сучья разошлись, и мать ушла на дно. Потом я пошла в деревню, но еще у дозора на тропе почувствовала холод. Смертный холод. Я сказала об этом стражникам, они посмеялись надо мной. Тогда я закрылась и побежала в сторону Хастерзы. Остальное ты знаешь.

— Закрылась? — удивилась Арма.

— Да, — прошептала Теша. — Но не так, как ты. Я видела рисунки на твоем теле. Они помогают тебе, поэтому ты мало закрываешься. Но все равно надо закрываться. Это не так трудно. Сжимаешь кулаки так, чтобы все пальцы были внутри, поджимаешь стопы, сутулишься, очищаешь голову и уходишь. Спокойно уходишь. Ни о чем не думая. Это легко, если умеешь слушать. Когда хорошо слушаешь, сам словно исчезаешь. Я не умею читать чужих мыслей, но зачем мысли, если можно почувствовать другое — страх, ужас, интерес, тоску, вожделение?

— Значит, — вздохнула Арма, — ты почувствовала во мне вожделение к зеленоглазому?

— Нет, — приподнялась в темноте на постели Теша. — Напряжение. Ты очень напряжена. Во всякую секунду рядом с ним ты как тетива, оттянутая к щеке.

— Осторожнее с тетивой, — процедила сквозь зубы Арма. — Она ведь может и поранить.

— Что мне тетива? — вздохнула Теша. — В деревне меня прозывали стрелой.

— Давай спать, — предложила Арма.

— Подожди. — Теша села. — Только одно еще. Сегодня — одно. Скажи, тогда, у входа в Мертвую падь, Кай и вправду мог в меня выстрелить?

Арма закрыла глаза и представила высокого и стройного Кая с ружьем, приложенным к плечу.

— Мог бы, — уверенно сказала она. — Точно мог бы. Но не выстрелил бы. Поверь мне. Тебя убили бы и без него. Там таились дозорные на входе. Я их почувствовала.

— А если бы их не было? — не унималась Теша.

— Я бы не рисковала на твоем месте, — сказала Арма.


После завтрака отряд с оружием собрался во дворе. Все, кроме троицы, которая словно растворилась после первой встречи на лестнице. Старики Эша и Тару присели на лавки, вороша бороды и щуря глаза на изготовленные из ивовых прутьев мишени. Четверо тати примостились на каменном парапете, который огибал двор по периметру. С другой его стороны нашлось место Арме и Теше. Шалигай же, который по-прежнему ни с кем не заговаривал, поворочал головой и сел на стороне тати, возле Шувая, словно гигант мог защитить хиланца от какой-нибудь пакости. Только после этого во двор вышел Кай с мешком. За ним появилась урайка замка, которую, как уже знала Арма, звали Истанза, и, судя по внешнему сходству, ее сын или внук. Широкоплечий воин лет двадцати, которого со спины можно было спутать с Каем, так черны были его волосы, обернувшись, явил достойного сына собственного племени — простые, не слишком выразительные черты складывались в доброе лицо, и только в голубых глазах чувствовались решимость и воля. При нем было простое короткое копье и тул со стрелами, из которого торчал лук. На поясе воина висел меч.

— Это мой старший внук, Лилай, — подтвердила предположение Истанза. — Его отец был ураем клана Хара. Его звали Сай. Он погиб в Кете. Был убит в спину, но сохранил честь. Вот он знает. — Старуха показала на Кая.

Зеленоглазый кивнул.

— Лилай пойдет с вами, — продолжила Истанза. — Если будет угодно высшим силам, как бы они ни назывались, то погибнет, как погибла его мать, когда вместе с остатками нашего племени пробивалась через просторы Текана сначала в Гиблые земли, а потом сюда. Вот он знает, — снова посмотрела она на Кая, и тот снова кивнул.

— Мы ушли из Текана, чтобы перестать служить смерти, — сказала Истанза. — Смерти и ише Текана. Старый договор умер вместе с прошлым ишей, а нового мы решили не заключать. Грязная работа дорого обходится. Поэтому мы здесь. Чтобы не было вопросов. Думаю, мой внук не опозорит мое имя.

— Почтенная, — закашлялся Эша и расправил бороду, — ты так много рассказала нам, потому что не рассчитываешь, что кто-то из нас вернется живым?

— Да, — теперь уже кивнула Истанза, развернулась и ушла.

Лилай приложил руку к груди, склонил голову, обвел будущих спутников взглядом и отошел в сторону, остановился возле Армы и Теши, заставив последнюю стиснуть губы и покраснеть.

Кай спустил с плеча мешок, который неожиданно гулко загремел о плиты двора. Распустил горловину, вытащил объемный сверток, бросил его мугайке. Удовлетворенно кивнул, когда она поймала посылку.

— Кое-какая одежда, сапоги, мешок, самое необходимое, легкий кожаный доспех. Лилай, отдай ей оружие.

Покрасневшая уже чуть ли не до цвета спелой ягоды, Теша встала, положила мешок, снова взяла его в руки, опять положила и уже под смешок Тару приняла из рук воина копье, лук, тул и растерянно опустилась на место.

— Если такое дело, так надо бы ей и лошадку, — заметил Тару. — Или хотя бы ослика. А если нету, тогда можно и ко мне подсадить. У меня лошадь крепкая, места хватит, да и не обижу я ее.

— Твоя лошадь не пригодится, Тару, — ответил Кай, выуживая из мешка еще и связку перетянутых на рукоятях ремнями палок. — Отсюда мы пойдем пешком. Послезавтра утром выходим. Дорога трудная, лошади не пройдут. И ослы не пройдут. Но если бы мы даже их взяли и смогли бы довести до края Запретной долины, там бы пришлось их оставить. Животные не могут перейти границу.

— А я разве тебе не говорил? — повернулся к обескураженному Тару Эша. — Да, дальше ножками.

— Ничего, старик, — улыбнулся Кай. — Надеюсь, что опасения урайки клана Хары напрасны. Но даже в этом печальном случае не сомневайся, твоя лошадка будет вспоминать дни, проведенные в лугах Мертвой пади, как самые счастливые в своей жизни. Шувай?

— Да, мастер, — заскрипел, поднялся на ноги великан.

— То, что громыхало, это тебе. Забирай. И не рассчитывай, что я буду в дальнейшем таскать такую тяжесть.

Мейкк надул губы, затопал к мешку и с довольным урчанием выудил оттуда тяжелый молот на рукояти в три локтя.

— Ручка, мастер, коротковата, — растерянно поднял брови Шувай. — Длиннее бы! Хоть на локоть.

— Длиннее найдем, — ответил Кай и тут же добавил: — Но здесь. Там оружие нужно иметь свое. Там всё… зыбко. Возьмешь дубину в руки, даже помашешь ей в драке, а потом она возьмет и обратится в кучу песка.

— А еда там есть? — обеспокоился Тару.

— Еда есть, — кивнул Кай. — И в песок она в животе вроде бы не превращается. Но тут важно успеть ее проглотить. Иначе — не обещаю.

— Миражи, что ли? — не понял охотник и толкнул локтем в бок Эша. — Как в Холодных песках в июле, когда песок горячий и видится всякое?

— Ты зеленоглазого спрашивай, — охнул и в свою очередь ударил локтем охотника Эша. — Я был там один раз и с самого края. И ни еды, ни оружия там не видел. Песок был. Под ногами.

— Да, — кивнул Кай. — Это что-то вроде миражей. Но их можно не только видеть. По ним можно ходить. В них можно жить. С ними можно разговаривать. Увидите. Будет интересно.

— Это уж без сомнений, — не слишком весело отозвался Мекиш. — С тобой всегда интересно, Кай. Но живым все-таки хотелось бы остаться. Ты-то ведь вроде бы собираешься живым добраться до Анды?

— Собираюсь, — кивнул Кай. — Но не могу обещать этого даже самому себе. К тому же не думаю, что обратная дорога будет легче.

— Ну, так скажи нам все-таки, есть ли надежда остаться в живых? — спросил Мекиш и щелкнул тетивой небольшого лука.

— Надежда есть даже в пасти у северного медведя, — неожиданно прогудел Шувай. — Вдруг у него случится сердечный приступ от жалости к тому, кого он собирается сожрать? Мекиш, ты отличный воин, пусть даже по весу во мне таких, как ты, будет десятка два. Если уж собрался отомстить за гибель своей семьи, чего рассуждать о том, удастся ли остаться в живых? Я вот рассчитываю на одно. Если не удастся, так чтобы не зря. Чтоб не под лавиной. А если под лавиной, чтобы все равно не зря.

— Это понятно, — кисло ответил Мекиш. — Тебе легче. Ты один, как отряд маллских лучников. Двадцать таких, как я. Когда умирать будешь, вспомни, что я бы на твоем месте умер бы уже раз двадцать.

— Никто не знает, что будет там, — оборвал болтовню Кай. — Каждый идет за главным и за своим. Главное — освободить двенадцать узников, что томятся в Храме в Анде. И об этом мы с вами уже говорили. Освободив их, мы освободим Салпу. Что за ее границами — мы не знаем, но каждый из вас надеется на удачу для собственного народа. Мекиш, Течима и Усанува хотят, чтобы мир, который когда-то принадлежал тати, снова принадлежал им. Они надеются, что за границами Салпы орды тати ждут, чтобы войти в нее и стереть с нее людей. Шувай идет со мной, потому что идет со мной.

— Он так хочет, мастер, — буркнул мейкк.

— Думаю, что у остальных свой интерес тоже имеется, — добавил Кай.

— Это точно, — потер ладони Эша. — Именно что интерес.

— И это может случиться? — задумался Тару. — Я насчет того, что орды тати или, того хуже, не просто тати, а палхов?

— Нет палхов, кусатара, малла, лами и мейкков! — подал голос Усанува. — Есть тати! Всякий тати может соединиться с другим тати, иметь детей от соединения, и дети их детей тоже будут иметь детей!

— Понятно, — кивнул Тару. — Это как собачки. Есть маленькие, есть огромные, а во всякой собачьей свадьбе смешиваются без труда. Только они ведь через поколение-два — все одинаковые становятся. Отчего ж у тати не так?

— Тати не собачки! — повысил голос Усанува. — Тати верят в духов, хранят чистоту рода. Тати разные. И одинаковые. В преданиях говорится, что тати как глина. В какой сосуд будешь набивать ее, такую форму она и примет!

— Никогда не мог этого понять, — развел руками Тару.

— Потому что ты не тати, — отрезал Усанува.

— Вот тут согласен! — крякнул Тару.

— На этом и завершим болтовню, — сказал Кай и добавил: — Мне нужно уйти, но у вас есть еще время. Арма будет за меня. Она должна знать, кто и как управляется с оружием, и она должна помочь каждому, кто не знаком с дальними переходами, собраться в дорогу. На всякий случай, если вдруг меня не окажется рядом, даже недолго, она всегда заменит меня. Она мой первый помощник. Это всем понятно?

— Ну, я, к примеру, — Эша закряхтел, огляделся с усмешкой, — даже не претендовал на место помощника. Я говорю о месте первого помощника. Меня бы устроило место где-нибудь в середине.

— Хорошо, — кивнул Кай. — Будешь седьмым. Если же без шуток, уже через пару дней нам будет очень трудно. И самое обидное, — он позволил себе улыбнуться, — если эти трудности навалятся из-за сегодняшних упущений. Времени осталось мало. На всякий случай добавлю, почти все вы умудрены опытом. Каждый и сам сможет оценить, как он готов к пути. Но если у кого чего нет, говорите Арме, Истанза поможет нам.

— Еще бы, — проворчал Тару. — Заполучить чуть ли не табун лошадей и не помочь…

Арма посмотрела на Лилая. Он стоял не шелохнувшись и не подал и вида, что расслышал бурчание старика.

— Всё, — кивнул Кай и покинул двор.

Присутствующие перевели взгляды на Арму. Тару прищурился, почесал бороду, ехидно улыбнулся:

— А ты, девонька, сама-та хоть что-то можешь?

— Я смотрю, охотник, у тебя на поясе имеется не только кинжал, но и меч?

Арма встала, оставила на парапете самострел и посох, выудила из связки палок одну.

— Можешь показать умение управляться с ним?

— Не, — протянул старик. — Приходилось махать, но не более того. Я лучник. Охотник, так сказать.

— Шалигай? — повернулась Арма к хиланцу.

— Конечно. — Шалигай ответил вроде бы робко, но тут же сбросил с плеч мешок, с которым не расставался, снял пояс с обыкновенным хиланским мечом, потуже затянул бечеву на портах. Пошел за палкой. Хорошо пошел, мягко, словно камень под ногами подталкивал воина в подошвы, давал ему силу. И Арма оценила легкость шагов, поняла. Сейчас ей уже не хотелось с ним схватываться, ей хватило шагов. Хиланец был большим, чем казался на первый взгляд. Он был мастером боя.

Она замерла. Остановилась, опустила палку. Чуть согнула колени. Шалигай неловко поклонился. Намеренно неловко поклонился. Или слишком намеренно, чтобы она специально наполнилась подозрениями? Зачем это ему? Может быть, он и сам хочет узнать, кто чего стоит?

— Когда начинать? — спросил Шалигай.

Примерно таким же голосом в хиланских трактирах служка спрашивает, когда подавать смену блюд.

— Начинай, — сказала Арма.

Он ударил неумело. Сверху вниз, точно так, как учат первогодков в хиланской гвардии, когда меч берется двумя руками и опускается вертикально вниз прямо перед собой. Ударил-то он неумело, но ноги… Ноги выдавали мастера. Он двигался медленно, нарочито медленно, но слишком правильно для неумехи. Правая нога пошла вперед, левая догнала ее с опорой на носок у середины ступни правой, и правая тут же продолжила движение дальше. Тяжести тела словно не существовало, Шалигай проплыл эти восемь шагов, что отделяли его от Армы, за секунду, но если бы он хотел сделать это быстрее, то сделал бы.

Она легко отбила удар, развернулась, отбила следующий удар, нанесенный по всем канонам начального курса воина клана Паркуи, отбила третий удар и стала отступать, пытаясь заставить хиланца раскрыть несомненное умение, но он был непроницаем, хотя по-прежнему двигался так, словно за спиной у него было куда как больше десяти лет упорных тренировок. И ни на секунду не сбил дыхание.

— Все. — Шалигай остановился, улыбнулся, поклонился Арме. — Ты хорошо защищаешься. Но не нападаешь.

— Ты тоже не нападаешь, — заметила Арма. — Кто еще хочет сразиться со мной?

— Я не стану, — надул губы Мекиш. — Я маленький. Не мелкий, но маленький. Для вас маленький. И для врагов маленький. У маленького есть приемы, чтобы поразить того, кто больше его. Но лучше эти приемы оставить при себе. Пригодятся.

— У меня топор, — прогудел Течима. — Не слишком удобное оружие для фехтования. Но если что, имей в виду, силой со мной в этой компании может сравниться разве только Шувай.

— Я тоже уж как-нибудь без фехтования, — гыкнул Шувай. — Хотя у мейкков есть такая забава — бить друг друга по голове дубиной. По очереди. Кто первый свалится, тот проиграл.

— Поэтому мейкков так мало? — поинтересовался Тару.

— Нет, — снова гыкнул Шувай. — Выйдешь из крепости, охотник, оглянись. Камней множество, а вершин единицы. Так устроено духами гор.

— Что-то в этом есть, — задумался Эша. — Во всяком случае, какая-то древняя магия в том истукане была.

— Я, — шагнул вперед, поднял палку Лилай. — Я могу. Только в полную силу.

— Всегда в полную силу, — ответила Арма. — Но никогда нараспашку. Скупо. Очень скупо.

— Ты мудра, — заметил воин. — Но умела ли?

— Проверь, — пожала плечами Арма.

Лилай напал на нее внезапно. Так быстро, что она не смогла оценить, насколько он правильно ставил ноги. Отбила один его удар, второй, поймала на знакомом движении и снова поймала. Нет, и Лилай не открыл ей секретов. Он начал исполнять сложный, но обычный танец воина клана Смерти, вся красота которого была в затверженности движений и их скорости. Пожалуй, в настоящем бою ей пришлось бы открыться, войти в схватку всей силой, всем умением, но она знала этот танец. Поэтому просто танцевала в ответ, теми движениями, которые отрабатывают воины клана Смерти в первые годы изнурительных занятий. И только в конце, почувствовав и в движениях, и во взгляде Лилая удивление, чуть-чуть изменила рисунок, развернулась в другую сторону, поменяла руку, пригнулась, заставила и Лилая перейти на другой танец. Он расплылся в улыбке, остановился:

— Сначала я удивился, потом стал гадать, кто учил тебя из стариков — Гурта или Хуха, только они ушли на юг к дальним родственникам, но теперь вижу, что Гурта. Хотя как раз он-то не должен был тебя учить.

— Я назвала имя человека, которому Гурта был признателен, — ответила Арма.

— Если только… — Лилай огляделся, помрачнел, перешел на шепот: — Если только это была женщина, которая… выходила еще молодого убийцу Гурту из клана Хара в Зене.

— Да, — кивнула Арма. — Это была моя мать.

— Почему он не убил ее? — спросил Лилай.

— Ты знаешь, что такое сиун? — спросила Арма.

— У каждого клана был свой сиун, — ответил Лилай. — Двенадцать кланов — двенадцать сиунов. Можешь называть его как угодно — дух клана, проклятие клана, хозяин клана. Он кто-то вроде призрака, который является, когда хочет, но может обратиться и человеком.

— Сиун Зены защитил мою мать, — сказала Арма, отбросила палку, шагнула к оставленному на парапете самострелу, обратилась ко всем: — Вон — средняя мишень. Та, что закреплена на колоде. До нее примерно сорок шагов. Не слишком много, но все-таки. По одной стреле. И закончим на этом.

Она выстрелила первой. Короткая стрела пронзила горло чучела. Заставила загудеть вставленную в гнездо колоду. За нею встала Теша. Щеки ее пылали от румянца. Она ловко зажала между коленями лук, натянула тетиву, подергала ее, вытащила из тула стрелу и выпустила ее почти мгновенно, не целясь. Стрела вонзилась в живот чучела.

— Однако неплохо для девчонки, если к тому же учесть, что с луком ты не знакома, — покачал головой Тару, подходя к Теше.

— Обычный мугайский лук, — пожала она плечами. — Хороший мугайский лук.

— А вот обычный лапаньский лук, — проскрипел Тару и медленно поднял оружие, медленно приладил на тетиву струну, прихватил пальцами тисненую кожаную накладку и так же медленно потянул тетиву к уху. Тетива фыркнула, и стрела охотника задрожала в пальце от стрелы Армы.

— Чтобы стрелки не портить, — довольно объяснил Тару. — Ближе не стоит.

— И я, — оживился Шалигай.

Стрела, посланная хиланцем, вонзилась в живот чучела. Шалигай довольно улыбнулся и поклонился мугайке:

— Ближе не стоит. Чтобы стрелы не портить.

Арма посмотрела на Лилая. Луки были еще у него и у лами.

— Считай, что я попал, — ответил на ее взгляд воин. — В горло. Если и не рядом с твоей стрелой, то не более трех пальцев в сторону.

— Хорошо, — с улыбкой кивнула Арма.

— Я тоже попал, — медленно проговорил Усанува. — Дротиком в голову. Для лука слишком близко. Вот так.

Лами так шел к центру двора, что Арма в секунду уверилась, что именно так лами и ходят по пещерам — медленно, ставя ноги на одну линию, как богатые красотки на хиланском базаре. Шел, прислушиваясь к звукам породы и будучи готовым в любое мгновение упасть на руки и метнуться в сторону или протиснуть гибкое тонкое тело в любую щель, чтобы спастись от обрушения или от врага. Поэтому и лук у Усанувы был маленький. Такой, чтобы натянуть его в проходе, в который не всякий человек может протиснуть плечи. Но маленький это не значит, что слабый. Но дротик?

Усанува метнул его всем туловищем, развернув правое плечо после броска вперед и вниз, а дротик вошел точно в центр головы и загудел, скривившись древком вниз.

— Там выбоина в колоде, — объяснил Лилай. — Яма в два кулака. Все пытаются попасть в голову.

— И стрелой попал, — проговорил Усанува, снимая с плеча лук. — В голову. Туда же. Я не боюсь испортить дротик.

Тетива фыркнула мгновенно. Лук Усанува держал на уровне живота и тетиву тянул так, что любой мастер стрельбы отвесил бы такому ученику-стреляльщику крепкую оплеуху, но стрела задрожала точно в той точке, куда воткнулся дротик, да так, что он еще наклонился на ладонь вниз.

— Неплохо для тати, — раздался звонкий голос.

Арма оглянулась. В арке прохода, выходившего во двор, стояла Илалиджа. Почти в три раза дальше от мишени, чем любой из стрелков. Но лук, который висел у нее на плече, в мгновение оказался в руках, а вслед затем словно полоса пепла рассекла черной линией расстояние от нее до мишени. С грохотом упало срезанное древко дротика, но еще раньше вздрогнула пронзенная насквозь колода, и одновременно с этим разлетелся осколками, пошел трещинами камень в кладке позади нее. А когда загремевшее на камнях древко откатилось на пару шагов в сторону, колода задымилась и оделась языками пламени.

— Ты могла бы собирать хорошие деньги на водяной хиланской ярмарке, устроившись в один из балаганов, — в повисшей тишине отчеканила Арма. — Спроси Кая, он подскажет, с чего начать и как все устроить.

Илалиджа улыбнулась и ушла. Хорошо улыбнулась, но Арма видела другую ее улыбку, которая мелькнула на лице пустотницы одновременно с отпущенной тетивой. То была улыбка чудовища.

— Однако, девонька, я бы послужил под твоим началом, — с уважением проскрипел Тару.

## Глава 8. АРМА

Никогда Арме не приходилось отвечать за кого-то, кроме себя самой, и вдруг волею зеленоглазого на нее навалились хлопоты, пришлось примерять неведомые обязанности его помощника, присматриваться к спутникам, да еще и идти с самой Истанзой в хранилище, хорошо еще, Тару увязался следом вроде бы «полюбопытствовать», а на деле помочь глянувшейся старику девчонке. Шагая вслед за урайкой клана Хары по темному, едва-едва пронзенному иглами света коридору, Арма с раздражением думала о том, что придумал все это Кай не для того, чтобы получить какую-то помощь, а чтобы занять ее делом и освободиться от назойливого присмотра. А был ли ее присмотр назойливым? Да, поглядывала время от времени на зеленоглазого, но больше следила за его спутниками. Не он ли сам то и дело оборачивался к ней и хмурил брови, словно пытался что-то понять?

— Вот. — Истанза с усилием сдвинула тяжелую кованую дверь, которая никак уж не могла сохраниться тысячи лет — новьем блестела.

— И кузня у нас тоже есть, — ответила на незаданный вопрос урайка. — Но пока вы здесь, кузнец не стучит.

— Почему? — не поняла Арма, заходя вслед за старухой в обширное помещение, заполненное сундуками, ящиками и корзинами.

— Пусть будет покой, — объяснила Истанза. — Когда в доме гости, хозяин оставляет дела.

— Однако, — пробурчал Тару, вставая в квадрат света, падающий из высокого окна, крутя головой и почесывая крепкими пальцами бороду. — Богатства-то тут немерено, наверное?

— Кому богатство, а кому полезная утварь и припас, — поджала губы Истанза. — Но все измерено и учтено. Многое найдено прямо здесь, спасибо Каю. Холод выгнал наших предков отсюда. Очень давно и очень быстро. Многие уйти не успели, тем более унести оружие. Долина оказалась заперта. С обеих сторон заперта. Мы до сих пор находим кости в коридорах, которые расчищаем. Но лед и сохранил все. На равнине он ушел раньше, на десятилетия раньше, хотя и разрушил города кланов до основания, а здесь лежал до тех пор, пока о Мертвой пади вовсе забыли. Что вам нужно? Я обеспечу друзей зеленоглазого всем, что им потребуется. Кроме удачи, конечно.

— Тут такое дело… — Тару степенно поклонился и урайке и Арме. — Я перекинулся парой слов с Каем, да будет он здоровее здорового этой весной и этим летом, и кое-что понял. Лошади у нас будут, но будут, скорее всего, уже в долине, а до долины еще пехать пару деньков. Дорога, выходит, не так чтобы будет слишком легка. Так что ничего лишнего, только самое-самое. Поэтому оружия много не надо. Есть уже оружие. Вот запас стрел пополнить бы не мешало. Сотенки три, средней длины, в самый раз. Да еще сотенку особых, чтоб из тяжелого дерева, можно подлиннее. Это для снежноголовой.

— Для Илалиджи? — поняла Арма.

— Для нее, — кивнул Тару. — Она, конечно, стрелок знатный, но стрелки-то у нее пустотные. То ли дым, то ли пепел. Кай сказал, что там от них толку не будет. Или ты сама не слышала, что там пустотники будут обычными воинами?

— Очень хорошими воинами, — помрачнела Истанза. — Не к добру эта троица, не к добру. Никогда не исходило добро от ловчих Пустоты. Надеюсь, зеленоглазый знает, что делает.

— Кого они ловят? — спросила Арма. — Ловчие ведь, значит, ловят? Они ведь идут с нами?

— Кого ловят — поймали уже, — вздохнула Истанза. — Только присматриваются, как ухватить покрепче, да заставить прогуляться подальше, да нагнуться, как нужда настанет. Только так и не иначе. И вот еще, ты на небо давно смотрела?

— Что на него смотреть? — не поняла Арма. — Ненастье, солнца и не видно совсем. С тех пор как мы вошли в Мертвую падь, затянуло, так и не видно.

— Пагуба может случиться, — понизила голос Истанза. — Давит небо. Чувствую я, припекать стало сквозь облака. Плохо припекать.

— Да как это? — выпучил глаза Тару. — Только что была, пятнадцать лет едва минуло! Опять?

— Увидим, — зло поджала губы Истанза. — Тучи растащит — увидим. Давно бы увидели, но теперь дом моего клана не у самых пределов Салпы. Что еще нужно?

— Еды побольше, — начал перечислять, покачивая головой, Тару. — Лучше сушеностей всяких — мяса, рыбы, ягод. Опять же крупы, сухарей, зерна. Соли. Меда. Сыра. Мехи нужны для воды. Неплохо бы немного вина, но крепкого. Травы, какие лекарственные есть, тоже пойдут. И вот еще, доспех бы не повредил, но не тяжелый. Ни щитов, ни жестяного ничего, лат там каких — не надо. Только сыромятностей разных. Жилеты там, наручи, поножи — это обязательно.

— С кем сражаться собираетесь? — сдвинула брови Истанза.

— А кого выставят, с теми и будем, — расправил бороду охотник. — Да, и вот еще, главное. Надо бы еще и крепкую веревку, а лучше канат. Чтобы нашего великана выдержал. Две сотни локтей, не меньше!

Арма стояла, задрав подбородок, и смотрела на закопченные балки хранилища, словно могла рассмотреть за ними и за темными сводами небо над Салпой. Что-то было за облаками. Что-то гадкое.


Сборы заняли остаток этого дня и весь следующий. В какой-то момент Арме стало казаться, что не она помощник зеленоглазого, а Тару, а она лишь хвостик старого охотника, который следует за ним всюду, и если загибается в кольцо, то опять же по воле хозяина. Однако бывший отшельник-лапани неизменно превозносил свою начальницу во всяком разговоре и если и посмеивался над ней, то уж где-то совсем глубоко внутри себя, откуда иногда и вырывались насмешливый изгиб губ в густой бороде да веселая искра в глазах. Зато к концу второго дня сборов Арма наконец начала понимать, для чего затеял Кай это ее назначение. Хотела оно того или нет, но ей пришлось тесно пообщаться с каждым из членов небольшого отряда, исключая разве троицу из Пустоты, но и для них она ладила мешки с провизией и запасами. Не вызвал у нее никаких сомнений, кроме самого Тару, только Шувай. Он, как и всегда, изображал придурковатого тати, недалекого великана-мейкка, но его шутки не были пустым зубоскальством, а в глазах Арма разглядела не только преданность Каю, но и ум. Поэтому она не удивилась, когда мейкк притащил в каморку, где ладились мешки и где он сам тесал огромным ножом из потемневшей от времени балки новую рукоять для молота, широкий и длинный ремень.

— Это еще зачем? — не поняла Арма.

— Вон, — показал Шувай на стоявшую за его собственным весьма внушительным мешком поклажу для пустотной троицы. — Ты думаешь, они это понесут? Вряд ли. Носы отворотят. Они ж вроде как знать, считай, что еще и знатнее, чем любой арува. А мы для них не то что какие тати безродные или вовсе луззи-отбросы, мы грязь под их ногами. Я их мешки понесу. Это чтоб тебе не удивляться потом.

— И долго ты собираешься их тащить? — с интересом поинтересовался Тару.

— А пока не надоест, — ответил Шувай. — Или пока у них глаза не откроются и мозги не проветрятся.

— Долго ждать придется, — с сомнением прогудел охотник. — Ты не забывай, приятель, тебе еще бухту веревки тащить на себе!

— А она как раз вся в моем мешке, — пнул объемистую поклажу мейкк. — Ну и немного еды для самого худого великана на всю округу тоже там. Придется попыхтеть, да.

Прочие тати были проще. Коротышка Мекиш словно подозревал в злых умыслах против зеленоглазого всех и всякого, и то, что Кай пропадал где-то в переходах замка, появляясь только к трапезе, нагоняло на малла тоску и раздражение. На груди Мекиш хранил свиток пергамента шириной в ладонь, на котором неровными хиланскими буквицами были выведены имена всех мерзавцев, с которыми Мекиш должен был рано или поздно разобраться. Имен там оказалось, как поняла Арма, за две сотни, более полусотни строчек были выделены красным, и треть из них Мекиш как раз перечеркивал кусочком графита, когда Арма собралась проверить его амуницию.

— Этих мы пришибли в логове Сарлаты, — объяснил Мекиш. — А остальные пока на воле. Но им недолго осталось. Жаль, столько времени потеряли в Асане. Но сразу нож не нашли, хотя один из недодавленных признался, что Сарлата ушел без ножа, но куда он его прячет, не знал. Хотя все равно бы пришлось идти в Асану. Надо было и истукана мейкков из сокровищницы лапани выручать, да и Сарлату вытаскивать.

— Зачем, если не для ножа? — не поняла Арма.

— Чтобы он собрал остальных, — пожал плечами Мекиш. — Ну и привел их в Запретную долину. Мы их там убивать будем. И долина их будет убивать. Там много крови нужно пролить, много.

— А ты сам был в долине? — спросила Арма.

— Нет, — помрачнел Мекиш. — На краю стоял, а внутри не был. Не смог. Не пробился. Кай был. Подолгу был. Я его ждал. Месяцами ждал. Выходил — еле живой. Кости да кожа… весь в ранах. Потом я его отхаживал. С ним там только Эша был. Но давно уже. Тогда я еще не ходил с зеленоглазым. Но они недолго там были, да и Эша крепкий тогда был старик.

— А теперь? — не отставала Арма от Мекиша.

— И теперь крепкий, — бормотал Мекиш. — Только когда лавина с гор идет, ей все равно, какой ты, крепкий или гибкий. И большой или мелкий, тоже все равно.

Из кусатара и лами хитрее был лами. Хотя вряд ли это стоило называть хитростью. Ненависть плескалась в прозрачном взгляде. И этой ненавистью Усанува облил, не робея, и Арму, пробормотав презрительно:

— Скорее бы уж все закончилось.

— Что закончилось? — не поняла Арма, рассматривая седого тати, который на первый взгляд отличался от Мекиша только тем, что у него было длинное туловище да чуть более длинные руки.

— Этот поход, — ответил Усанува. — Скорее бы добраться до Анды и разнести этот самый Храм. Скорее бы пали границы Салпы.

— Зачем? — не поняла Арма. — Зачем это тебе, твоему другу?

Она посмотрела на Течиму, который прилаживал наручи.

— Он не друг мне, — резко поднялся на ноги Усанува. — Он кусатара. Но он и тати. И это больше, чем друг.

— Но зеленоглазый не тати, — заметила Арма.

— Однажды он спас меня от гибели, — неохотно пробормотал Усанува. — Отбил у мугаев. То же самое произошло в свое время и с Течимой. Но мы здесь не из благодарности к зеленоглазому. У него есть кураж и нить судьбы в руках. Если у кого есть нить судьбы — за ним нужно идти, не оборачиваясь. И если зеленоглазый не выпустит из рук нить судьбы, границы Салпы падут, и, — Усанува перешел на язык лапани, — в нее вступят полчища тати, которые уничтожат всех людей. А уж тогда, — Усанува перевел взгляд на Течиму и стал говорить по-кусатарски, — а уж тогда лами и кусатара как-нибудь уживутся друг с другом.

— А если там, за границами Салпы, только орды палхов? — спросила Арма по-лапаньски и тоже перешла на язык кусатара. — Если там только палхи? Ведь тогда будет плохо и кусатара и лами. Да и малла. Палхи не брезгуют и вашими соплеменниками. Ведь так?

Арма выдержала секунду и добавила уже на языке лами:

— Не думаете ли вы, что только люди могли бы защитить вас?

Усанува налился краской, взглянул на Течиму, который удивленно поднял сросшиеся брови, ответил Арме по-хилански:

— Все, что я говорил сейчас, я говорил и зеленоглазому. Он все знает. И все равно позвал нас с собой. А если там будут одни палхи, то пусть на этой земле будут властвовать палхи. Они тоже тати.

— Почему? — окликнул Арму на выходе Течима. — Почему ты дала понять нам, что знаешь наши языки?

— Мне кажется, что там нам будет трудно, — сказала она. — Поэтому мне бы не хотелось ничего скрывать от вас. К тому же если глупости не повисают на языке, им нет нужды приходить в голову. Вы будете остерегаться. И это хорошо.

Двое — Шалигай и Эша — насторожили Арму больше других, особенно Шалигай. Хиланец старательно укладывал в мешок полученные припасы, дивился неказистому, но неожиданно удобному доспеху, а Арма не могла избавиться от ощущения, что он в маске. Вроде бы за вежливой, чуть подобострастной улыбкой не таилось ничего; и глаза Шалигая смотрели ясно, и короткие рыжеватые ресницы не подрагивали, но из головы Армы не выходила схватка, в которой вот эта же улыбочка, и эти глаза, и это вялое и даже отчасти тщедушное тело были словно натянуты на костяк опытного и опасного воина. Не складывалось одно с другим. Точно так же, как не складывался со всем тем, что она видела и чувствовала, — аккуратный шов на руке Шалигая, сделанный из складок кожи, стянутых суровой нитью.

— Не беспокоит? — спросила Арма.

— Нет, — расплылся в улыбке Шалигай. — Промываю иногда водой с травкой, и все. Там же пергамент, что ему сделается?

— Что за странный обряд? — не могла она понять.

— Арува много делают такого, что луззи никогда не понять, — пожимал плечами Шалигай. — Поэтому я и не ломаю голову.

Эша — был полной противоположностью хиланцу. Складывался сам в себя, ничем не выделялся, ничего не пытался доказать, смотрел, слушал, нюхал, хихикал время от времени. Напоминал Тару жестами и голосом, только борода у него была не черная с проседью, а белая, словно мел. И лысина блестела под лапаньским, покрытым магическими завитушками колпаком, как должна блестеть лысина у старика. Разве только руки показались Арме слишком крепкими, но так и у Тару руки были что твои корни.

— Все в порядке со мной, красавица, — лил неспешный чуть хрипловатый говорок бодрый старец из Гимы. — Мешок уложен, а доспех мне твой не нужен. Нет, жилет возьму, пожалуй, а вот наручи, поножи — нет. У меня ж и оружия нет. Вот только кинжал один, и всё. Но и он так только, чтобы от злодея в толпе отбиться, да не более того.

— А не слишком ли длинна рукоять у кинжала для толпы? — усомнилась Арма. — Или это особый двуручный кинжал для немощных и старых?

— Не обидишь, не старайся, — погрозил Арме пальцем Эша, сдвинул на середину живота висевший на поясе и впрямь странный кинжал, погладил ладонями вытянутую, с солидным противовесом рукоять чуть ли не в половину локтя, ощупал такой же длины ножны из точно такого же рога. — Если бы я мастерил это оружие, я бы ответил тебе, а так-то… Видишь, рукоять из рога? А ножны? Из того же рога. Пара, выходит. А что, если мастер пожалел творение природы, не захотел его половинить? А уж сам металл… — Эша медленно потянул кинжал наружу, показал темный, выщербленный от времени клинок, который отливал красным.

— Бронза, — объяснил старик. — Такие уже давно не делают. Против хорошей стали никуда не годится. Но вот что-нибудь мягкое проткнуть — очень даже подойдет. Так что я опасный старик!

Сказал и раскатился хрипловатым смешком, а Арма так и не поняла, что за зверь одолжил рога оружейнику, что мастерил рукоять и ножны древнего кинжала, — для козьих рога были слишком прямыми, да и разбегались на концах в ребристые бобышки, не иначе как какая-нибудь пустотная тварь поделилась наростами на голове, и опять же загадка. Всякая тварь из Пустоты после гибели обращалась в прах. Нет, не прост был старик, совсем не прост, но уж если тот же зеленоглазый знался с ним не меньше десяти лет, да еще взял с собой в Запретную долину, может быть, и Арме не следовало беспокоиться об этом? Хотя мало ли кого он взял? И Шалигая взял с собой, и эту парочку тати — Усануву и Течиму, да и троица из Пустоты всех остальных стоила. На второй день забрела Арма на второй ярус, чтобы найти Истанзу, да ошиблась дверью. Толкнула и оказалась в круглом зале, и все трое: и Илалиджа, и Тиджа, и Вериджа оказались там. Сидели истуканами вокруг круглого стола, на котором не было ничего, кроме глиняной плошки. Иней лежал на их лицах, на серых бурнусах и на краях посудины, внутри которой Арме почудился с красноватым отблеском лед. Вылетела оттуда стрелой, едва дверь не снесла. Побежала вниз, во двор, словно не сама спешила, а ноги несли, а там Лилай и Теша. С утра, наверное, упражнялись, потому как и рубахи на обоих были мокрыми между лопаток, и лица блестели. Теша так то и дело выставляла вперед нижнюю губу и дула, сбрасывая с глаз налипшие пряди. В руках у каждого палки вроде того же короткого мугайского копья. У Теши еще и рукавицы кожаные с накладками, а все одно — пальцы отстучала уже, наверное, потому губа прикушена была. Но глаза у мугайки огнем горели. Словно дождалась, что растрепанная Арма окажется в проходе, ринулась вперед, нанесла один удар, другой, третий, развернулась, наклонилась, пропуская ответ Лилая, но все-таки поймала на излете его на плечо. И все одно — припала к камню, присела на ногу и подцепила воина клана Хара за пятку.

— Вот ведь… — проглотил ругательство Лилай, упав на спину. Увидел Арму, смахнул с лица досаду, кивнул, — палка или копье совсем другое, не меч. Все иначе. А Теша воистину кое-что может.

Мугайка с гримасой потерла плечо, гордо выпрямилась:

— Те, кто родился и живет рядом с палхами, должны уметь все. Кто не умеет, долго не живет.

— Скоро вечерняя трапеза, — заметила, переводя дыхание, Арма. — Завтра выходим с рассветом. Поэтому каждый получит порцию еды и на утро. Потом следует отдыхать.

Она посмотрела на Тешу, потом на Лилая, которые не сводили друг с друга глаз, добавила чуть громче:

— Я собираюсь ночью спать, так что не задерживайся, дверь закрою изнутри.

— Кого тут бояться? — не переставая смотреть на Тешу, спросил Лилай.

— Бояться следует каждого, — ответила Арма.

Развернувшись, она пошла назад и вдруг подумала, что завидует вот этому взгляду, когда исчезает и рассеивается все, кроме глаз напротив. И тут же поправила себя: а откуда она знает, как это, когда исчезает все?


Дверь она не закрыла. Теша явилась далеко за полночь, тихо сбросила одежду, но не легла, а села на постель. Арма открыла глаза, разглядела в тусклом свете масляной лампы силуэт, прошептала:

— Что, слезы по родной деревне уже выплакала?

— Завидуешь? — прошелестела в ответ Теша, а потом вдруг заскулила, как пришибленная собака, согнулась, залилась слезами.

Арма с досадой выдохнула, поднялась, но не подошла, села на своей постели, набросила одеяло на плечи, оперлась спиной о холодный камень стены.

— Ничего не было, — вдруг, захлебываясь, прошептала Теша. — Вовсе ничего. У нас в деревне с этим проще, там некогда вздыхать, каждый день ждешь… ждали нападения. Тетива от лука чуть ли не в кулаке всегда. А тут… Половину ночи сидели рядом, смотрели друг на друга. Даже не говорили ни о чем, почти не говорили.

— Ложись, — отрезала Арма, встала, задула лампу. — Вставать рано. С утра обольешься ледяной водой. Наговоришься еще, в одну сторону идешь с ним.


Утро оказалось темным. Если бы не привычка подниматься с точностью до минуты, когда следовало, Арма никогда бы не подумала, что мрак за окном и есть рассвет. Не прошло и получаса, как отряд собрался во внутреннем дворе, который освещали четыре чадящих светильника, потому как небо чернело тучами, да и туман лепился к древним стенам. Истанза не появилась, зато во дворе оказалась троица из Пустоты, и каждый из них сам нес приготовленный для него мешок, так что Шувай приладил приготовленный ремень к новой рукояти молота и закинул его за спину. Кай окинул отряд долгим взглядом, как и всегда напоследок посмотрел в глаза Арме, ткнул приготовленный факел в один из светильников, поднял потрескивающий язык пламени и толкнул тяжелые ворота. За ними открылся сначала выложенный из тесаного камня, а потом и просто пробитый в скале проход. Арма дождалась, когда внутрь вошли все, и двинулась последней, сразу за Шуваем, который, кряхтя, согнулся, потому как пройти в полный рост не мог.

Проход вытянулся на четверть лиги, не меньше, и вряд ли им пользовались так уж часто. Во всяком случае, Арме даже после прохода тринадцати спутников не единожды пришлось снимать паутину с лица. Но вот заскрипели вторые ворота, потянуло свежестью, и вскоре мрачное утро в горах Северной Челюсти показалось вполне себе светлым. За проходом зияла пропасть, на дне которой гремел водяной поток. Через пропасть был перекинут мост, и черные цепи, ведущие от него, не оставляли сомнений: только отряд пройдет через пропасть и ступит на узкую дорогу, которая и сама бежала по крутому склону вырубленной неведомыми старателями лентой, как заскрипят железные вороты, потянут к себе цепи и отрежут крепость клана Хара от пришельцев со стороны Запретной долины. Арма оглянулась. С южной стороны древняя крепость состояла только из моста, железных ворот и нескольких стрельчатых окон в вырубленной из скалы башне. В одном из окон стояла Истанза и смотрела вслед внуку.


Следующие два дня были нелегким испытанием, прежде всего для Шувая и для Мекиша. Но если малла, несмотря на его протесты, в тяжелых местах просто кто-то брал в охапку и переносил через трещины, подсаживал на высокие ступени-выступы, то помочь Шуваю не было никакой возможности. Великан сам пыхтел на узкой тропе, раздевался до исподнего и пролезал, обдирая бока, через узкие проходы, вставал на четвереньки там, где прочие только нагибались, распластывался по стене, пробираясь бочком там, где достаточно было идти, держась за натянутые просмоленные веревки. Да, взять с собой не то что лошадь, но и ослика с поклажей не было никакой возможности. В первый день Арма даже думала, что и ночлег у всего отряда случится стоя, но Кай нашел площадку и для обеда, и, чуть позже, и для ночлега.

Ночью Арма лежала на спине рядом с Тешей и смотрела на небо, и ей все отчетливее казалось, что под непроглядными тучами, которые уже невидимыми продолжали ползти над ее головой во тьме, обтекая устремленные к небу вершины, поблескивало багровое небо. И от этого холод захлестывал ее, вызывая такую дрожь, что даже Теша пробурчала что-то неразборчивое и набросила на соседку край своего одеяла. Но Арма все равно уснула не скоро и еще долго слушала сопение Шувая и шум воды. Если где-то близ крепости клана Хара и лежал ледник, служащий истоком сразу двух ручьев — одного, что журчал в Мертвой пади, а другого, что ревел под ногами путников, то он почти целиком отдавался талыми водами последнему. Во всяком случае, Шувай, когда силы почти вовсе оставляли великана и он замирал, прижавшись к скале спиной, громко объявлял, что если бы он был малла, то не мучился, а надул бы просмоленный мешок и прыгнул бы вниз — за час бы бешеный поток вынес его к Запретной долине. Всякий раз Мекиш разражался проклятиями, а Шувай разыскивал где-то внутри огромного тела запас неизрасходованных сил и выбирался из опасного места, потому как смех, который охватывал его, никак не способствовал удержанию самого себя на узкой тропе.

К концу второго дня отряд был вымотан настолько, что уже не звучали даже обычные шуточки. И даже обещанный Эшей ужас, который на самом деле наполнял воздух с каждым шагом в сторону Запретной долины, не был так силен, как усталость. Только с лиц пустотной троицы не сходили презрительные улыбки. Все трое словно порхали с камня на камень. Арме даже казалось, что, если бы не их спутники, пустотники уже давно бы добежали до Запретной долины, а то и выпростали бы из-под неприметных одеяний огромные крылья и вознеслись в затянутое тучами небо. Тем не менее ужас рассеялся или поднялся к затянутому тучами небу, а дорога стала легче. Подъемы и спуски, на которых приходилось сначала ломать ногти, а потом обдирать спины и бока, остались позади. Крутые склоны глубокого ущелья, по одному из которых пробиралась тропа, сменились сначала видом разбежавшихся в стороны величественных вершин, а потом и те и другие пошли на убыль. Впереди замаячило что-то вроде открытого пространства.

Вечером второго дня, когда тьма уже поглотила склон и идти дальше нельзя было даже на ощупь, Кай наконец объявил долгожданный привал.

— Успеем завтра добраться-то? — закряхтел, сбрасывая мешок, Тару.

— Мы уже пришли, — ответил Кай.

— Как пришли? — оторопел охотник. — Впереди ж только скалы были? Ну, уж хотя бы до того, как мои глаза отказали мне в темноте, точно были только скалы.

— Прислушайся, — бросил Кай. — Слышишь? Вода перестала шуметь. Поток выкатил на равнину. Завтра и мы там окажемся. А вступим в ее границы ровно в полдень. Как и все прочие, что будут это делать в Ледяном ущелье.

— А ты уверен, что они послушаются твоих наставлений? — подал голос Эша.

— Уверен, — твердо сказал Кай. — Страх заставит. А если кто дернется первым, тот тут же отскочит с опаленной мордой.

— Помню-помню, — жалобно пискнул Мекиш. — Только если кто-то думает, что я струсил, так вот — ожоги потом месяц проходили. А еще с год я с пятнами на роже ходил!

— Завтра мы должны обойтись без ожогов, — уверенно сказал Кай. — Все. Отдыхать. Скоро эти два дня нам всем покажутся легкой прогулкой.


Ночь была беспокойной. Шум воды стих, только ветер завывал в скалах, словно злился, что ему, налетающему с равнины, приходится забирать вверх, подниматься к вершинам, да еще рваться на острых скалах. Утро вновь было наполненным туманом и сыростью, правда, облака стали выше и даже как будто собрались рассеяться. Вслед за остальными спутниками Арма подошла к острым скалам, венчающим край плоскогорья, на которое вчера вечером все-таки выбралась тропа. За скалами плоскогорье обрывалось пропастью, но ее дно и горизонт скрывались в густом тумане.

— Завтракать будем уже внизу, — сказал Кай. — Шувай, давай сюда веревку.

— Э-э-э… — протянул Тару. — Я правильно понимаю, что нам придется скользить по этой самой веревке вон туда?

— Ты не ошибся, — кивнул Кай.

— На двести локтей?

— Примерно на полторы сотни, — объяснил Кай. — Первым будет Шувай, мы его спустим вниз все вместе, а остальные уж сами.

— И там… — Тару осторожно свесился с края обрыва, — там внизу что? Запретная долина?

— Впереди, — махнул рукой Кай. — В сотне шагов, где ближе, где дальше. Увидите. Я забирался наверх в ясную погоду, так отсюда изрядную часть Запретной долины видно.

— А Анду, случаем, не видно? — прищурился Тару.

— Нет, — ответил Кай.

— Какая высота точно? — подал голос Эша.

— Сто сорок локтей, — твердо сказал Кай.

— Ну тогда… — Эша почесал бороду, — тогда линия горизонта будет где-то на расстоянии… тридцати — тридцати пяти лиг. Никак нельзя увидеть отсюда Анду. Как известно из расчетов мудрецов Гимы, да и старцы Парнса с нами соглашались, примерный размер Запретной долины в поперечнике пятьсот лиг. Анда находится в ее центре. Таким образом, увидеть ее отсюда нельзя. До нее не меньше двух с половиной сотен.

— А до устья Ледового ущелья отсюда сколько? — спросил Тару.

— Сотни полторы, — прикинул Эша и посмотрел на Кая с интересом. — Я знал, что ты бродил в этих краях, чуть ли не всю Запретную долину обходил по ее кайме, слышал и о том, что сам Сиват указал тебе этот путь, но как ты сумел подняться?

— С трудом, — признался Кай. — И не в тот же год. Отметил место, прибыл сюда через год с запасом стальных костылей и веревками и понемногу забрался. Шувай! Приготовил веревку? Забрасывай вот на эту скалу. Этот камешек и десяток таких, как ты, не свернут. Вот. А второй конец вокруг туловища. Да не жмурься, ты, конечно, не пушинка, но если поделить твой вес на каждого да пустить канат вокруг соседней скалы петлей — опустишься без сомнений. Только узлы пусть Тару вяжет, в нем я уверен. А ты, приятель, только затягивать будешь.

— Однако я и так не сомневаюсь, что спущусь, — неуверенно заявил побледневший Шувай. — Меня заботят последние пять локтей спуска. В тех, что будут до них, во всех ста тридцати пяти локтях я не сомневаюсь вовсе. А вот последние пять… Отсюда, конечно, туман выглядит мягким, но не хотел бы я проверять…

— Всё. — Тару приладил узлы, проследил, как великан затягивает их дрожащими руками, набросил петлю каната на гладкий камень. — Смотри-ка, словно уже пользовали спуск, ложбинка-то вытерта! А здесь, на краю, точно место для седалища и опять желобок. Гладкий, словно отполированный. Никакая веревка не перетрется! Спуск был?

— Был, — кивнул Кай. — Но думаю, что с тех пор минула не одна сотня лет. Ну что, друзья мои? Каждый из вас идет вместе со мной, рискуя собственной жизнью, каждый при этом лелеет какие-то собственные мечты, но доберемся мы до цели только в том случае, если будем вместе. Вот как теперь. А ну-ка, ухватились все за канат. Да, все. И Арма с Тешей, и старики, и все тати. И твое пыхтение, Мекиш, лишним не будет. И благородные арува из Пустоты тоже.

— Мы бы могли справиться и втроем, — гордо заявил Тиджа.

— В том-то и дело, что нужно не втроем, а всем вместе, — заметил Кай. — Шувай, не медли, слезай с края, а то я устаю уже от одного твоего вида. Только не прыгай!

— Я и сам не хочу, — буркнул мейкк, повернулся к пропасти спиной и стал медленно сползать с края. Вот исчезли из вида его ноги, потом живот, грудь, остались только плечи и побледневшие от напряжения пальцы. Округлившиеся от ужаса глаза уставились на натянувшуюся веревку, затем за камнем исчезли глаза, макушка, руки, и веревка со скрипом стала медленно уходить вниз.

— Понемногу отпускаем, — с усилием проговорил Кай. — Потом будет легче, есть у меня стальная скоба, пригодная, чтобы ползла вниз под весом каждого, да бечева, чтобы поднять эту скобу наверх. Надеюсь, руки у всех крепкие?

— Руки-то крепкие, — усомнился, пыхтя, Усанува, — однако годы не молодые. Вдруг сердце запнется?

— На этот случай к скобе будет прихвачена бечева, — успокоил тати Кай. — Захлестнешь ее на пояс. А сама она просто так с каната не соскользнет. Можно было бы и для Шувая такую же устроить, но не хотелось тяжесть на себе тащить. Ну что там, верзила?

— Все! — донесся снизу радостный вопль. — Прибыл! Кто следующий?

— Подожди, — крикнул ему Кай. — Сейчас.

— Зачем тебе отряд и столько припасов? — спросил Течима. — Что такое двести пятьдесят лиг по равнине? Даже пешком с кладью — неделя пути. Ну, две. Что ты видел на эти тридцать лиг до горизонта в ясный день?

— Ничего. — Кай выудил из мешка стальную скобу, похожую на пряжку для ремня, начал распускать моток бечевы. — Пустыня. Солончак. Вода внизу есть, но вряд ли она по этакой сухости далеко уносит влагу. До горизонта — ничего.

— И что же? — не понял Течима. — Ты говорил, что нам придется добираться до Анды много дней. Много дней и много препятствий, которые будут преграждать нам путь. Ведь так?

— По-разному может выйти, — кивнул Кай. — Но то, что я скажу, на веру принимать нельзя. Надо там побывать, тогда все будет ясно каждому. Там другие лиги, другие часы, другие люди.

— Чуть яснее, — попросил Усанува. — Пока я не спустился вниз, хотелось бы, чтобы ты говорил чуть яснее.

— Хорошо, — выпрямился Кай. — Я заходил в долину, проводил там месяц, а когда выбирался наружу к биваку, где меня ждал Мекиш, оказывалось, что прошла пара часов.

— Точно, — хмыкнул малла. — Я здорово струхнул тогда. От завтрака до обеда зеленоглазый почти что бороду отрастил!

— А однажды я провел в долине день, а вышел из нее через два месяца, — продолжил Кай.

— И тогда я опалил рожу второй раз, — грустно заметил Мекиш. — А также третий, четвертый и пятый.

— То же самое и с расстояниями, — кивнул Кай. — Можно зайти в долину у Ледного ущелья, а оказаться здесь. И наоборот. Но главное — там, внизу, иногда говорят, что до Анды не одна тысяча лиг. А иногда, что до нее рукой подать. Но чаще говорят, что ни о какой Анде они и вовсе не слышали.

— Кто — они? — спросил Тару. — Те, что говорят?

— Люди, — пожал плечами Кай. — Увидите.

— А это что? — спросила дрогнувшим голосом Теша.

— Это? — не понял Кай. — Это скоба. Вот замок, сюда продевается канат, вот пояс, вот за эти рукояти следует держаться.

— Я не о скобе, — прошептала Теша и ткнула рукой в небо. — Это что?

— Это?

Арма подняла глаза вслед за Каем и почувствовала, как в голову вгрызаются стальные стержни. Заломило в висках. Закружилась голова. Небо, облака на котором вдруг рассеялись, пылало огнем.

— Пагуба, — почти спокойно ответил Кай.

## Глава 9. ПРИЮТ СТРАННИКОВ

— Скоро, — проговорил Кай, отщелкнув бронзовую крышку затейливых часов. — Еще пять минут.

Отряд выстроился вдоль границы Запретной долины. Никакой границы, правда, ни один взгляд так и не различил. Припекало солнце, или это окрасившееся багровым небо пекло плечи, но впереди, справа, слева — было одно и то же: покрытая засохшей глиной равнина, на которой поблескивали пятна солончаков, да зеленоватой полосой колючек змеилась речка. Кай сказал, что впереди граница. В двух шагах. Шувай не удержался, протянул вперед руку, отдернул ее и с изумлением уставился на обожженный палец. Граница была. Арма чувствовала ее, но не жаром возможного ожога, а тонким звуком, словно там, впереди, высилась невидимая стена, за которой происходило что-то, и отзвук неведомого действа достигал ее ушей.

— Может быть, нужно оружие приготовить? — буркнул Течима.

— А чего его готовить? — поинтересовался Тару. — Раз — и оно уже в руке.

Перед охотником блеснул клинок старенького меча, задел что-то невидимое впереди, и Тару удивленно вскрикнул:

— Эй! Едва руку не обжег! Быстро нагрелся!

— Ничего не будет, — процедил сквозь стиснутые зубы Кай. — Если нет силы справиться с ужасом, думайте о том, что впереди не огненная стена, а ледяная. Ты понял, Мекиш?

— Ага, — едва не отстучал зубами дробь малла. — Только подумал и уже замерз.

— Однако, — заметил Эша, — во всем есть и хорошие стороны. Я даже в Гиме не чувствовал такой магической плотности! Конечно, дикая она, необузданная, своевольная, но лучше уж необъезженная лошадь, чем никакой!

— Лучше спокойный ослик, чем необъезженная лошадь, — заметил Тару.

— Если никуда не спешить, то да, — хмыкнул Эша.

— Что с канатом? — подал голос Усанува. — Он так и останется висеть на скалах?

Арма оглянулась. В каких-то двух сотнях шагов за спиной осталась изрезанная трещинами стена из черного камня, которая словно вырастала из выжженного солнцем суглинка. На стене светлой ниткой выделялся свисающий канат. Когда Арма спускалась, она успела рассмотреть забитые в камень костыли и даже подумать о том, что, пока бродила по Текану, зеленоглазый уже штурмовал Запретную долину. Висел в одиночестве на черной, раскаленной солнцем скале. Теперь он был не один.

Она прикрыла ладонью глаза. Над стеной сияли вершины Северной Челюсти. Даже снег на фоне багрового неба казался розовым.

— Канат уберут воины из клана Хара, — сказал Кай. — Уберут и выставят дозор, но мы, скорее всего, будем выходить через Ледяное ущелье. Те, кто останется жив.

Арма посмотрела на стоявшую рядом с ней Илалиджу. И ей и ее напарникам путь дался легче, чем остальным. Но сейчас она словно боялась больше малла. Капли пота стекали по ее нежным щекам. Серебряные пряди волос прилипли ко лбу.

— Не удивляйся, синеглазка, — повернулась она к Арме и улыбнулась. — Там — не удивляйся.

— Пора, — сказал Кай. — Шагнули!


Это было как на входе в гиенскую баньку, в землянку, в которой пастухи любили устраивать помывку. Разводили в яме костер, обкладывали его камнями, сверху воздвигали котел с водой. Рядом ставили кадушки с холодной. Когда вода закипала, а камни раскалялись, угли быстро выгребали, а над ямой скрещивали шесты и накрывали их войлоком. Под войлоком помывка и проходила. За пологом в лицо шибало жаром, а потом жар обволакивал и все тело, и только ухватка холодной воды возвращала свежесть и злость. А уж как гиенские товарки хлестали друг друга серыми травяными вениками!


— Ну что там, все? — услышала Арма ворчание охотника и открыла глаза. Каменная стена за спиной исчезла. И багровое небо над головой исчезло, оно было привычным, желтовато-серым. Вправо, влево, вперед, назад лежала равнина со свежей, только что пробившейся из-под прошлогоднего дерна травой. Горы куда-то исчезли, но речка журчала рядом.

— А где горы? — послышался недоуменный возглас Теши.

— Я не обжегся, не обжегся! — довольно закричал малла.

— Так и было, — удовлетворенно заметил Эша. — Я помню это ощущение, хотя в тот раз пришлось действительно словно проходить через пламя. Но вот к этому исчезновению гор не могу привыкнуть. Потрясен! Должен сообщить, что шагать назад бесполезно. Теперь до границы идти не один час, а то и день.

— Что смотришь? — услышала Арма уже не мягкий, а резкий голос Илалиджи, обернулась и обмерла. Посланница Пустоты переменилась. Исчезла мягкость и податливость, нос изогнулся к ставшим тонкими губам, подбородок заострился, лоб удлинился, скулы вздулись, плечи раздались, роста прибавилось на половину головы, и руки, все те же гибкие руки, вдруг украсились желтоватыми когтями. Только волосы остались прежними.

— Волосы все равно как серебро, — испуганно прошептал Шувай.

— Не твое дело, — зашипела Илалиджа.

— А мне ты так нравишься больше, — заявил Тиджа, который, в свою очередь, прибавил роста и ширины плеч и стал походить на поднявшуюся и раздувшую капюшон пустынную змею. — Да и я так выгляжу лучше, не так ли? Что скажешь, синеглазая? — подмигнул он Арме и повернулся в профиль, чтобы показать и свой, ставший орлиным профиль.

— Хватит болтать, — оборвал Тиджу Вериджа, которому кроме орлиного облика Запретная долина подкинула по локтю длины рук и столько же ширины в кости, почти сравняв воина ростом с Шуваем. — Береги силы, копейщик. Или ты еще не понял? Здесь ты почти ничем не отличаешься от смертного. Разве только здоровья у тебя побольше, да и умения. Но и только!

— Здоровье и умение — это уже много, — кивнул Эша, который, напротив, словно уменьшился ростом, согнулся от навалившейся на границе на него усталости. — А вот нам, старикам, о здоровье приходится только мечтать. Ну что, Тару, дойдем с Каем до Анды? Хотелось бы посмотреть на городок, хотелось бы…

— Как пойдет, — неопределенно буркнул Тару.

— Они вошли минута в минуту, — пробормотал Кай. — Я почувствовал. И их много.

— Кого много? — не поняла Теша.

— Там, — махнул куда-то в сторону Кай. — Думаю, что это палхи, лапани, Сарлата, кто-то еще.

— Сарлата! — радостно прошептал Мекиш и громыхнул мечом.

— Илалиджа, возьми. — Зеленоглазый вытянул из мешка пук стрел для посланницы Пустоты. Та прошипела что-то едва различимое, но стрелы взяла.

— Твоих стрел больше нет. Пока придется обойтись этими.

— Было бы еще в кого стрелы пускать, — приложил к глазам ладонь Тару. — Куда мы теперь?

— Вон, — махнул рукой Кай. — Видишь впереди конек у горизонта? Нам туда.

— А что там? — поинтересовался Усанува.

— Трактир, — ответил Кай.

— Трактир? — оживился Тару. — Пропасть времени прошла с тех пор, как я последний раз заглядывал в трактир!

— Подожди радоваться, — отозвался Кай. — Радоваться будем в Анде, может быть.

— Хорошо, — шепнула на ухо Арме Теша. — Теперь нас только двое. А то красота этой серебряной глаза слепила.

— Не расслабляйся, — ответила ей Арма. — Ты не очень хорошо знаешь мужчин. Большинству из них нравятся как раз такие. Точно тебе говорю. Присматривай за Лилаем.


Отряд добрался до трактира к полудню. Идти по упругому ковру старого дерна было легко, но, когда за лигу до трактира под ногами путников оказалась древняя, но все еще прекрасная, мощенная камнем дорога, настроение улучшилось. Ковыляющий позади всех Эша даже счел нужным глубокомысленно заметить:

— Теперь во мне гораздо больше веры этому трактиру, потому что трактир без дороги — это очень подозрительное заведение. Трактир без дороги — первая причина разворачиваться и бежать куда подальше, потому как в нем точно готовят отбивные из мякоти доверчивых путников, больше не из чего!

— Не исключено, — бросил, обернувшись, Кай, и его слова разом стерли и усмешку с лица Эша, и раздраженные ухмылки на губах пустотной троицы.


Здание, издали показавшееся обычной деревенской избой, вблизи выглядело внушительным сооружением. Огромная, покрытая древней черепицей двускатная крыша способна была вместить под собой не одну избу, а все четыре, а высоты стен трактира хватило бы, чтобы скрыть за ними два этажа. Однако этаж был один, о чем свидетельствовали немудрящие, но высокие окна. Стены были сложены из кирпича, покрытого снаружи почти стершейся побелкой. И во все стороны вокруг заведения не имелось ни сараев, ни каких-либо пристроев или загонов, только колодезный сруб с воротом, отполированная временем и поводьями коновязь да длинная скамья из стесанного до сердцевины соснового бревна. Три дороги сходились у ворот заведения, по одной из них к трактиру добрались спутники, еще две уходили к горизонту, и ничто не говорило о том, что завсегдатаи жалуют заброшенную харчевню. Эша поднял голову, прищурился, разглядывая идущий из беленой трубы дымок, и с тревогой повернулся к Каю:

— Что-то и дорога меня не успокаивает. Надеюсь, зеленоглазый, ты пошутил насчет мякоти доверчивых путников?

— Я бы сказал, почтенный Эша, тебе, не бойся, — Кай выудил из кисета грифель и прочертил на стене трактира линию, — но бояться тут следует постоянно.

— Это зачем? — показал на линию Тару.

— Всякий раз отмечаю, как добираюсь сюда, — объяснил Кай.

— И где прошлые отметки? — сломал линию бровей Течима.

— Исчезают, — сказал Кай. — И трактирщик меня не помнит. Всегда заново знакомлюсь. Но пока мы здесь, линия не сотрется. Может быть, еще не раз придется выйти к этому трактиру. И кто бы ни вышел, вдруг мы разделимся, пусть пишет, на какой день он вышел и свое имя. Все грамоте обучены?

— Даже я, — прогудел Шувай. — Но пишу коряво.

— Я прочту, — успокоил великана Кай.

— «Приют странников», — прочитала Арма вырезанные на тяжелой дубовой двери руны.

— Молодец, — сказал Кай. — Старые буквицы читаешь. Мало кто может. Страшно подумать, сколько народу погибло в этой долине за сотни лет, сколько разбирало эту надпись. Трактирщик, кстати, не знает, что написано на его дверях. Или говорит, что не знает. Пошли.

— Погибло, говоришь? — с сомнением задержался на пороге Тару, но Эша подтолкнул его в спину:

— Пошли, старый, пора дать отдых ногам и работу потрохам.


Внутри трактир показался Арме еще большим, чем он виделся снаружи. Тем более что перекрытий над головой не было, и все пространство вплоть до толстых, закопченных до черноты и покрытых трещинами стропил гулко откликалось на каждый шорох. Кое-где в кровле зияли прорехи, через которые падал солнечный свет, но птичьего гама не слышалось. Да и шум ветра доносился едва-едва. Зато сама обстановка поражала чистотой и удобством. На чисто вымытом и выскобленном деревянном полу стоял длиннющий стол, окруженный тяжелыми стульями, стены были завешаны коврами, а за стойкой расплывался в улыбке хозяин заведения — розовощекий, обритый наголо здоровяк в яркой рубахе, чуть заляпанной вином или каким-то недавним стряпаньем. За ближним к хозяину краем стола сидели двое. Один из них был по виду лапаньским пастухом в сером бурнусе и широкополой шляпе, скрывающей лицо, а другой более всего напоминал вороватого мугая, прибывшего на рынок в Хастерзе, чтобы прицениться к новой, взамен продранной на локтях рубахе да по случаю лишить кого-нибудь из ротозеев кошеля. Глазки оборвыша так и заблестели, едва отряд Кая начал вваливаться в трактир.

— А у нас гости! — воскликнул он на весь зал.

— Вот, — протянул руку вперед Кай. — За стойкой хозяин заведения — он же мастер по приготовлению удивительных блюд из баранины и овощей — почтенный Муриджан.

— Он самый! — ответил на чистейшем хиланском и еще шире растянул губы в улыбке трактирщик. — И очень рад неожиданным гостям, однако не припомню знакомства ни с тобой, странник, ни с твоими друзьями…

— Слухами земля полнится под этим небом, — ответил Кай и кивнул на сидевших у стойки незнакомцев. — К тому же чем еще, как не слухами, я могу объяснить мое знакомство и с твоими завсегдатаями, Муриджан? Справа сидит и вкушает похлебку из бараньих почек почтенный водитель караванов и путников по всей округе — старина Непиш, а слева жует пирожок с требухой Сувана — известный в ближайшем поселке вор.

Оборвыш с улыбкой прищурился на звуках собственного имени, а услышав, что его поминают вором, — взвился как степная куропатка, метнулся через стойку, загремел котлами и исчез в глубинах хозяйства Муриджана.

— Нет, — придержал Кай взметнувшую лук Илалиджу.

Где-то в отдалении хлопнула дверь.

— Вот уж не знал, что бродяга, выпросивший пирожок, вор! — восхищенно захлопал глазами трактирщик. — Как твое имя, зеленоглазый?

— Зови меня Каем, — откликнулся тот и добавил: — Есть чем накормить ораву голодных странников? Нас почти полтора десятка, к тому же один из нас ест и пьет за пятерых, так что поторопись, Муриджан. Внакладе не останешься. Мы сядем с дальнего края стола, чтобы не мешать уважаемому Непишу.

— Почему остановил меня? — прошипела Илалиджа.

— После, — мотнул головой Кай и дождался, пока за стол не уселись все. Только после этого, оглянувшись на вернувшегося к похлебке проводника, проговорил:

— Нельзя никого убивать просто так. Хотя бы потому, что каждое убийство здесь подобно разрушению моста, но не позади себя, а перед собой. Ни один человек, встреченный нами здесь, не случаен. Это не только схватка, не только путь, это еще игра. Запретная долина играет с нами. Здесь никого нельзя убивать… первым. Только защищаясь. К тому же этот Сувана не просто пару раз пытался обворовать меня. Однажды он преуспел в этом. До сих пор вспоминаю с сожалением прекрасный охотничий нож.

— Как ему это удалось? — поразился Эша.

— Талантлив мерзавец, — пожал плечами Кай. — К тому же несмотря на то что его и в самом деле считают вором, ко мне он явно был расположен больше, чем к другим странникам. Есть и другие… сомнения. Стоит придержать стрелу, чтобы полюбопытствовать.

— Не так просто, как я думала, — процедила сквозь зубы Илалиджа.

— Неужели посланники Пустоты не пытались проникнуть в сердце Запретной долины? — поинтересовался Эша. — Откуда это удивление?

— Зачем? — сузила взгляд Илалиджа. — Зачем слугам Пустоты было идти в долину?

— Ответь на мой вопрос, зачем ты идешь вместе с зеленоглазым теперь, и я отвечу на твой, — усмехнулся Эша.

— Мы еще обсудим это, Эша, — проговорил Кай. — Сейчас о главном, о том, о чем я должен был рассказать давно, но что сложно принять. Очень сложно. Даже здесь.

— Да уж, — подал голос Усанува, приглаживая волосы тонкими пальцами. — Кое-что хотелось бы понять. К примеру, почему под ногами трава, хотя я видел глину? И откуда взялся трактир, если его не было?

— И куда делись горы? — прогудел Шувай. — Горы — это не какой-нибудь трактир, лопни мои глаза!

— Какая разница? — взъярился Мекиш. — Какая разница — горы или трактир? А трактирщик, который не узнает завсегдатая, уже никого не удивляет?

— У кого еще есть вопросы? — Кай окинул взглядом спутников и, как всегда, остановился на Арме.

Молчание было ему ответом.

— Ничего этого нет, — наконец вымолвил Кай.

— Ты об этом? — раскинул руки в стороны Тару и громыхнул кулаком по столу, заставив звякнуть миску на другом конце стола.

— Немного терпения, — подал голос проводник. — Муриджан скоро все принесет.

— Глотаем слюну! — ответил Непишу Кай и, повернувшись к спутникам, понизил голос: — Ничего этого нет. И все это есть одновременно.

— Как это? — спросил Лилай.

— А вот так, — развел руками Кай. — Если мы теперь отправимся обратно, а это пока еще можно сделать, то рано или поздно вновь увидим горы, грязную речку и глиняную пустыню. А решившись повторить путь, опять наткнемся на трактир и троицу у его стойки, даже если вот теперь убьем всех троих и сожжем это заведение.

— Весело! — хмыкнул Шалигай. — Твори, что хочешь? А женушки у трактирщика, часом, нет? Я бы свел с ней доброе знакомство, не беспокоясь о поддержании отношений ни с ней, ни с ее муженьком!

— Мерзкий хиланец! — прошипела Теша.

— Зато честный! — скорчил гримасу Шалигай.

— Ничего этого нет, и одновременно все это есть, — повторил Кай. — Если забыть о том, зачем мы пришли сюда, то любой из нас может здесь резвиться как угодно, не беспокоясь о том, что его запомнят или будут искать при следующей прогулке в Запретную долину. Но всякая рана, полученная здесь, — настоящая. И кровь из этой раны будет вытекать настоящая. И смерть, если она настигнет кого из нас, тоже не станет веселой шуткой. Разве только, думаю, тело будет разлагаться не на этой зеленой травке, а истлеет в мертвой пустыне. Понятно?

— Однако уже не так весело, — выложил огромные кулачищи на стол Шувай. — А еда-то здесь настоящая?

— Такая же, как и все, — ответил Кай. — Я уже говорил об этом как-то. Но сытость от нее подобна смерти. Не в смысле опасности, а в том, что она наступает наяву. Я, во всяком случае, от голода не умирал, забрасывая в живот лоскуты миража.

— Вот это мне нравится, — удовлетворенно хмыкнул Шувай. — А уж где будет истлевать тело, здесь или в пустыне, какая разница?

— И кто же все это устроил? — сдвинул брови Тару и с сомнением покорябал ногтем столешницу. — Пустотники?

— Ты льстишь Пустоте, старый, — медленно выговорил Тиджа.

— Боги, — сказал Кай. — Узники Храма Двенадцати Престолов.

— Понятное дело, — переплел пальцы Эша. — Кому, кроме богов, подвластно такое?

— Боги? — затрясся от ужаса Шалигай, втянул голову в плечи, покосился на пустотную троицу. — Пустота правит Салпой! Всё от Пустоты! Всё из Пустоты выходит и в Пустоту возвращается. Нет никаких богов!

— Уйми дрожь, — с презрением прогудел Вериджа. — Или смотритель Пустоты стоит за твоим плечом?

— Что мне смотритель? — дернулся Шалигай. — Я и без смотрителя знаю законы Храма!

— Всезнание сродни безумию, — прошелестела Илалиджа.

— Говорить, что Пустота правит Салпой, все равно что верить, будто вши в голове заводятся от грязи, — покачал головой Эша. — Если пришлая вошь не прыгнет тебе на голову, хоть навозом обмажься, не будет у тебя гадости в волосах. Другой вопрос, что прыгнет она непременно. Да простят меня посланники Пустоты, но чудовища, которых она присылает, подобны пустынным шакалам. Глупо приписывать им создание верблюда, над тушей которого они пируют.

— Те, кто заперт в темнице в центре Запретной долины, тоже не создатели этого мира! — отрезала Илалиджа.

— Мне это неизвестно, — сказал Кай. — Но известно следующее. Волею древнего колдовства в сердце долины действительно заперты двенадцать богов. Или двенадцать магов, чья сила когда-то была безмерна! Или то, что от них осталось. Границы Салпы и вся Запретная долина когда-то были предназначены, чтобы защитить их, но превратились в темницу. И не только для них, но и для всех, кто обитает на равнинах Текана, Холодных песков, Дикого леса, Вольных или Гиблых земель. Или я не говорил каждому, кто отправлялся со мной, что хочу разрушить эти границы? Открыть клетку?

— Освободить, значит, двенадцать бедолаг, — расправил бороду Эша. — Говорено и переговорено. Ну и как же мы до них доберемся? Далеко отсюда до Анды?

— Тысячи лиг, — ответил Кай. — Или пара сотен. Или меньше десятка. Неизвестно. Наш путь будет измеряться не только в лигах. Двенадцать сиунов станут останавливать нас. Их придется пройти.

— Пройти? — уточнил Эша. — То есть обогнуть? Или обползти?

— Пройти напролом, — сказал Кай. — Каждый сиун будет устраивать нам ловушки или погибель. Для этого он и создан. Ловушки следует разрушить, погибель отринуть, сиунов развоплотить.

— Развоплотить? — оторопел Усанува. — Ты, зеленоглазый, случаем, не о двенадцати призраках говоришь, которые были хранителями двенадцати людских городов, двенадцати кланов Текана?

— О них, — кивнул Кай. — Но в Текане появлялись только их тени. Главная их вотчина — Запретная долина. Они охраняют путь к Анде. Как раз тот путь, который нам и нужен.

— И кому же они теперь служат? — вновь покосился на пустотников Шалигай.

— Двенадцати богам, — ответил Кай.

— И не дают освободить их? — поразился Тару.

— Они служат им как псы, — ответил Кай. — Никто не может им объяснить, что их хозяева в беде. Поэтому они продолжают охранять подступы к темнице. К тому же велика вероятность, что прорываться к Храму будут не только те, кто хочет освободить богов, но и те, кто желает развеять их пепел.

— Ты говорил еще и о крови, — напомнила Арма Каю. — О том, что каждый наш шаг придется здесь омыть кровью.

— Не каждый шаг, но победу над каждым сиуном, — ответил Кай. — Именно поэтому я призвал в Ледяное ущелье всех, кто хочет обогатиться. Я уже говорил об этом. Крови должно быть пролито много.

— Ты думаешь, что богатство может искусить только негодяев? — подняла брови Илалиджа.

— А разве воины Пустоты делят жителей Салпы на негодяев и праведников, когда собирают смертельную дань? — спросил Кай. — Так я не настаиваю и на дани. И не нападаю ни на кого, лишь защищаюсь. Кровь все равно будет пролита, Илалиджа, но мне бы не хотелось, чтобы это была кровь моих спутников.

— И что же дальше? — сдвинул брови Эша. — Поднимемся и просто пойдем по одной из дорог? И долго? Пока не упремся?

— Дорога через Запретную долину не только трудна, — задумался Кай. — Порой она загадочна. Неразрешимо загадочна. Мучительно загадочна. Смертельно-опасно загадочна. Но загадки, которые не имеют разгадок, бессмысленны, а в Запретной долине ничего бессмысленного быть не может. Это сказал мне оракул.

— Оракул? — заерзал Шалигай. — Стараниями смотрителей Пустоты в Текане давно уже не осталось ни одного оракула. Гадалки и то редкость.

— Сюда балахонники пока что не дотянулись, — заметил Кай. — Нам всем предстоит встретиться с предсказателем. Он каждому ответит на его вопрос. Это что-то вроде начала испытаний. Мне в прошлый раз он сказал о том, что Запретная долина подобна полю. Если не окропить ее влагой, она не принесет урожая. Но влага должна быть алого цвета.

— И далеко тебе уже удавалось зайти? — поинтересовался Течима.

— Пару раз мне удавалось убить одного сиуна, — ответил Кай. — Это всё.

— И кто же он был? — прошептала, прижавшись к Лилаю, Теша.

— Сиун Гиены, — ответил Кай и перешел на шепот: — Сиун клана Паттар. Один раз им становился наш будущий проводник. Второй раз — случайный человек. Сиун может укрыться в любом встречном.

— А в ком-то из нас? — поежился Мекиш.

— Нет, — твердо сказал Кай. — Только в порождениях самой долины.

— А вот и я! — раздался громкий возглас хозяина трактира.

Муриджан водрузил на стол тяжелый котел, попыхивающий паром, и засеменил к стойке за блюдами.

— Баранина на ребрышках, думаю, устроит всех? Да в разваристой каше! Сейчас будет и вино, и сыр, и хлеб! Дорогу в мой трактир отныне вы не забудете никогда!

— Муриджан, — окликнул хозяина Кай. — Вот золотой. Разменяй его на серебро. Надо и с тобой расплатиться, да и в поселке мне монеты потребуются. Только помельче разменяй.

— Будет сделано! — расплылся в улыбке трактирщик.

— Непиш, — окликнул проводника Кай. — Возьмешься проводить нас до поселка?

— Не велика дорога, чтобы брать проводника, — отозвался старик.

— Нам нужно в Анду, — прищурился Кай. — Но сначала мы хотим переговорить с оракулом. Может быть, он подскажет нам что-то важное?

— Я не знаю дороги в Анду, — нахмурился проводник. — Никто не знает дороги в Анду. Туда нет дороги. Некоторые даже говорят, что нет никакой Анды.

— Тогда отведи нас до того предела, до которого ты знаешь дорогу, — предложил Кай.

— Посмотрим, — неуверенно протянул проводник. — Но я беру полновесный серебряный за каждый день пути.

— Принято, — улыбнулся Кай. — В поселке мы заночуем, а там будет видно. Считай, что один серебряный ты уже заработал.

— Выходим через час, — сказал проводник, бросив взгляд на исходящий паром котел. — До поселка почти три десятка лиг, надо поторопиться. Оракул так в любом случае примет вас только завтра с утра.

— Договорились, — кивнул Кай.

— А вот и серебро, — притащил плошку с монетами трактирщик и понизил голос: — Непиш очень хороший проводник. Можете положиться на него, как на самого себя. И он не вор! Вот хлеб. Вот черпак. Можете раскладывать кушанье. Это блюдо, что побольше, для вашего великана. Я побежал за вином и сыром. И за кубками!

— Ну, — Тару поднялся, ухватил черпак, — с этим я справлюсь.

— Как? — Илалиджа дождалась, пока Муриджан удалится, нервно дернула скулами. — Как ты собираешься побеждать сиунов? Ты, кто бы ни были твои родители, всего лишь человек! Даже ловчие Пустоты ни разу не сумели подчинить себе ни одного сиуна!

— Сиун — слуга бога, — объяснил Кай. — Тень его. Отражение его силы. Ходячее заклинание. Окончательно победить его невозможно, но пока мы здесь, он столь же реален, как и любой из нас. И его всесилие умаляется Запретной долиной так же, как умаляется всевластие Пустоты.

— Пустота не всевластна, — рявкнул Тиджа. — И мы здесь в том числе и потому, что границы Салпы это не только рана на теле верхнего мира, но и на теле нижнего! Ее надо залечить!

— Это уже интересно! — хлопнул ладонями по столу Эша. — Верхний мир, нижний… Но разве Пустота не сосет соки из Салпы?

— До опьянения, — процедил сквозь зубы Вериджа. — Но разве не нужно оторвать от меха с вином пьяницу, пока он не лопнул?

— Судя по багровому небу, что мы увидели не далее как сегодня с утра, оторвать от меха с вином пьяницу надолго не удалось, — хмыкнул Эша.

— От меха с кровью, — поправил старика Кай.

— Как мы узнаем сиуна? — вдруг спросил Лилай.

— Он сам даст знать о себе, — ответил Кай.

— Вот! — снова примчался к столу трактирщик. — Вот вино. Сыр. А вот и кубки! Порадуйте свои животы и языки. Тьфу, пропасть, языки и животы! Очередность важна!

— Послушай! — Эша наклонился вперед. — Послушай, зеленоглазый! Зачем ты поменял настоящий золотой на неизвестно что? Ведь за границей долины эти монеты растворятся как дым! Не ты ли говорил, что, когда попытался вынести отсюда хороший меч, потерял его на границе?

— Он рассыпался в пыль, — кивнул Кай. — Но нам не скоро домой, а монетки здесь годятся даже такие.

— Зеленоглазый! — прогудел Шувай. — А ведь стряпня здесь и вправду неплоха. Я бы остался здесь на недельку!

— Может быть, кто-то и остается, — сказал Кай. — Но я не видел здесь оставшихся. Думаю, что не видел. И не завидую им, даже если они есть.

Он договорил и вновь посмотрел на Арму. Посмотрел так, как смотрел всегда. Посмотрел так, словно хотел разглядеть в бывалой путнице виденную уже много лет назад синеглазую девчонку. Арма закрыла глаза и в который раз попыталась окунуться в его мысли. Да, мысли всех прочих словно заглушал шум, но вдруг на зеленоглазого магия Запретной долины действовала иначе?

— Не получится, — проговорил Кай негромко. — Зато если ты что-то умеешь еще, кроме копания в чужой голове, то как раз здесь это может получиться гораздо лучше.

## Глава 10. ОРАКУЛ

— Это все сказки, — вскоре после начала пути начал ворчать Мекиш. — Маленьким малла матери рассказывают сказки о волшебных странах. Выдумывают… разное. Вспоминают то, что им рассказывали их матери. Где тут волшебство? Где? А уж миражи… Насмотрелись мы с зеленоглазым миражей в Холодных песках. Пока вплотную не подойдешь — и не поймешь, берег ли моря перед тобой или очередной бархан. Иногда даже и рыбаков видишь, и запах моря чувствуешь! А подойдешь… Так и мы однажды уткнемся в сухую глину и поймем…

— А ну-ка, мелкий, найди-ка мне пару камешков! — хмыкнул Эша. — Найдешь, покажу тебе сказку наяву.

Проводник повел отряд по восточной дороге, по которой путники уже успели отмерить одну лигу. Тару даже с удовлетворением отметил оставленные ими следы; примятую траву на обочине, шелуху от семян, которые почти постоянно грыз малла, крошки от сухарей Шувая. Только камней что-то не было видно. Булыжники в дорожном покрытии сидели плотно, да и тот же Кай призвал ничего без особой нужды не ломать и не корежить. Корежить никто и ничего не собирался, хватало пищи и для глаз. Вокруг дороги сначала росла трава, потом появились кустарники, а на исходе первого десятка лиг, уже за полдень, встал светлый лиственный лес.

— И что было проводника нанимать? — ворчал Усанува, как будто Кай отвесил худосочному Непишу серебряный из его личных запасов. — Иди себе по дороге и иди, заблудиться трудно. Так бы и я нанимал проводника по родным горам, только я там и так каждую расщелину знаю.

Непиш между тем шагал чуть впереди и даже не оглядывался, словно полученный серебряный вовсе избавлял его от заботы о спутниках. Тару уже собирался возмутиться, но Кай оборвал его ворчание, объявив, что привала раньше поселка не будет, потому как ночевать вне укрепленных стен в Запретной долине небезопасно.

— Что тут с нами может случиться? — тут же принялся бормотать старый охотник. — Сам же сказал — главное, никого просто так не обижать. А эти твои страшные сиуны должны сначала вызвать нас на схватку. По-любому получается, что должны разбудить. А если ты боишься, зеленоглазый, тех, кто вошел через Ледяное ущелье, так оно далеко. Неделю будут до нас добираться. Да и найдут ли? В пустыне, может быть, еще бы и нашли. А тут-то — лес, вон овражки я вижу, холмы, речка журчит. Спрячемся как-нибудь.

— Не все так просто, — отвечал Кай. — И Ледяное ущелье может оказаться ближе, чем ты думаешь. И сиун может предупредить тебя за долю секунды до нападения. Так что держи уши востро, охотник.

— Это пусть Илалиджа уши востро держит, — хмурился Тару, потому как из-под серебряных волос пустотницы ветер и впрямь являл заостренные сероватые уши. — А я уж буду держать их кругло, как и положено лапаньскому пастуху.

— Вот! — закричал наконец Мекиш. — Вот, почтенный Эша, тебе камни. Вот!

— А ну-ка. — Тару опустился на колено.

Один из древних камней был раздроблен, и часть осколков малла как раз теперь старательно собирал.

— Все понятно, — заметил Лилай, который то и дело вертел головой, прислушиваясь к залитому послеполуденным светом лесу. — Среди гранитных булыжников затесался известковый. Он и раскрошился.

— Да я не о том, — нахмурился Тару. — Раскрошился-то давно уж, но не просто так. Вот же. Под подкованное копыто камешек попал.

— И что же? — не понял Течима. — Известняк слабый камень.

— Откуда здесь лошади? — постучал себя по лбу пальцем Тару. — Зеленоглазый же сказал, что с лошадьми сюда нельзя.

— Всякая скотина бесится или гибнет, — согласился Кай. — Но так тут есть и свои лошади. И не только лошади. И овцы, к примеру. Или что мы не так давно ели в трактире?

— Ребрышки были весьма вкусны, — согласился Усанува.

— Однако, если здесь есть лошади… — Тару почесал бороду, — то хотелось бы узнать, в какую цену. Все-таки ноги не так чтобы очень…

— А большие лошади тут есть? — поинтересовался Шувай. — Даже очень большие?

— Мне не попадались, — огорчил великана Кай. — Но это не было ударом подковы. Вот.

Кай показал на край выщербленного камня.

— Что получается? — не понял старый охотник. — Удар топора? Кто-то шел перед нами по дороге и ни с того ни с сего со всей дури засадил топором по камню?

— Может быть, и по камню, — задумался Кай. — А может быть, увидел селянина или селянку да бросил в него топором. Но не попал.

— Не попал, так слава Пустоте, — вытер лоб Тару.

— Поторопимся, — выпрямился Кай. — Впереди деревенька, Нетиш ждет нас на околице.

— Вот, — протянул камни Эше Мекиш. — Что ты хотел показать?

— Позже, — сунул камешки за пояс Эша. — Не до показов пока.


Непиш стоял на краю деревни, стоял со сдернутым с пояса старым топором, но прежде, чем увидеть деревню за молодым сосняком, путники почувствовали запах дыма, а затем и сами замерли в ужасе за спиной проводника. Деревеньки, на первый взгляд обычной гиенской деревеньки, не было больше. Дымились остовы изб, на уходящем в сторону проселке между пепелищами лежала на боку мертвая корова, собака, а чуть дальше несколько трупов крестьян. Издали казалось, что среди них есть и дети.

— Десять, — тихо заметил Лилай. — Я вижу десятерых. Трое детей.

— Палхи, — скрипнул зубами Тару и зло посмотрел на Усануву и Течиму. — Вон. У некоторых трупов отрублены ноги под ягодицы. Палхи так делают.

— Зачем? — недоуменно буркнул Шалигай.

— На мясо, — зло прошептала Теша.

— Ты разве не был с нами в мугайской деревне? — обернулся к Шалигаю Эша. — Однако быстро палхи добрались сюда от Ледяного ущелья.

— Быстро, — согласился Кай. — К счастью, здесь мы с ними разминулись, но отряд людоедов был не слишком большим. Думаю, что пара десятков тати. Ушли они по проселку.

— Они делятся, — прошелестела Теша. — Когда много маленьких деревенек, они делятся на банды по две дюжины. И грабят и убивают всех.

— Что там? — спросил Кай проводника о пересекающем дорогу проселке.

Проводник, который мрачно шевелил бровями, озирая окрестности, буркнул:

— Еще одна деревня. Здесь много деревень. Это хороший край… был. Надо идти. До поселка еще более десяти лиг. Там мы скажем мертвым воинам. Они придут сюда и будут смотреть.

— Мертвым воинам? — не понял Мекиш.

— Пошли, — бросил через плечо Непиш и зашагал по дороге быстрее, чем шел до этого.

— Я не понял! — пролепетал Мекиш. — Он сказал про мертвых воинов? Это что еще за мертвые воины? Или мы не в Запретной долине, а в Пустоте?

— Запретная долина посылает их, — пробормотал Кай. — Запретная долина посылает палхов на нас. Впрочем, сейчас это к лучшему.

— На нас? — оторопел Тару. — И что же здесь лучшего?

— Плохая деревня, — объяснил Кай. — Сколько бы раз я ни проходил здесь, меня пытались убить и ограбить. Приходилось отбиваться. Никогда не оставлял на этой дороге меньше пяти трупов. И всякий раз Непиш докладывал об этом мертвым воинам. А у них разговор короткий: пока идет разбирательство, тебя сажают в холодную. Могли бы и неделю ждать встречи с оракулом.

— Нет, — вздохнул Шувай. — Я бы не влез в холодную. Ты же говорил, что она маленькая, даже тебе не выпрямиться во весь рост?

— Тебя бы, приятель, посадили на цепь на площади, — ответил Кай.


Лиг пять спутники прошагали в молчании, тем более что и лес вокруг тропы стал выше и ближе, да дубы и липы сменили разлапистые ели. Правда, Непиш так и шагал впереди, словно уже забыл о разоренной деревне, но увидев, что Кай выудил из чехла ружье, стрелки тоже потянулись за луками. Только Эша словно вовсе не беспокоился ни о чем, когда лес вокруг пошел на убыль, поредел и сменился болотом, да и камни под ногами от сырости покрылись мхом, старик подозвал Мекиша, показал ему два камешка, которые он до этого держал в разных кулаках, наклонился и положил их рядом между камнями.

— И? — недоуменно спросил малла.

— Пошли, пошли, — с ухмылкой оглянулся Эша. — И считай вслух. До десяти.

На счете «десять» за спиной раздалось шипение, шедший последним Шувай испуганно ухнул и, вместе с яркой вспышкой света, отпрыгнул не меньше чем на пару локтей от полотна дороги.

— Шуточки прекратить, — повысил голос Кай. — Ты в порядке, мейкк?

— Пятки отбил из-за вас, озорников! — обиженно проворчал великан.

— Однако первый раз вижу прыгучего мейкка, — растянул губы в ухмылке Усанува.

— Его ум удивляет меня больше прыгучести, — заметил Течима. — Все-таки даже малла умнее, чем мейкки.

— Что ты хочешь этим сказать? — приподнялся на носках Мекиш. — Или думаешь, что ум можно взвесить так же, как и мозги?

— Отстань от меня, — отмахнулся Течима. — Еще не хватало спорить с малла.

— Однако тати не добрее друг к другу, чем люди, — заметила Теша.

— Зато, исключая палхов, не грызут друг другу глотки, — огрызнулся Мекиш и повернулся к Эше: — И вот чтобы научиться этой ерунде, старцы сидят в этой вашей Гиме десятилетиями?

— Ерунде учиться не нужно, — скривил губы Эша. — А вот для знаний и умений порой и десятилетий не хватает. Жив будешь, сам поймешь.

— Буду! — пообещал Мекиш. — Тем более пока наш поход не опаснее обычной прогулки.

— Меньше болтай и больше слушай, — потребовал от малла Кай.

— Болтовня и шуточки прекратятся сами после первой же смерти, — с усмешкой заметила Илалиджа.

— Наоборот, — не согласился Тару. — Чем труднее и тошнее, тем злее шутки. Увидишь еще, серебряноволосая.

— Тихо! — потребовал Кай, останавливаясь возле ожидающего отряд Непиша.

— Ваш? — спросил тот, протягивая руку.

Арма посмотрела в сторону. Из придорожной, поднимающейся из зеленого месива осоки торчал сапог.

— Сейчас, — заторопился Мекиш.

— Стоять! — неожиданным рыком заставил замереть на одной ноге малла Кай.

— Болотная выдра, — объяснил Непиш. — Дорога зачарована, на нее не выйдет, но болото — ее вотчина. Сплошь под осень обсыпает клюквой, но ни один самый ушлый лесовик и ягоды не сорвет. Это приманка.

— А сапог знакомый, — заметил Тару, вытягивая из мешка веревку.

— Тарх, — узнала Арма. — Это сапог Тарха, помощника Сарлаты.

— Однако он надет на чью-то ногу! — зарычал Мекиш, вытягивая из ножен меч.

— Сейчас увидим, — кивнул охотнику Кай.

Тару размахнулся, накинул на сапог петлю и медленно потянул веревку на себя. Сначала из тины показалось колено, потом огрызок второй ноги, туловище, разорванное вдоль, словно гигантский рот отхватил от несчастного плечо вместе с рукой и изрядную часть груди и, наконец, искаженное ужасом лицо мертвеца.

— Тарх, — прошептала Арма.

— Сарлата здесь, — удовлетворенно кивнул Кай.

— Надеюсь, что он вместе с остальными разбойниками все-таки доживет до моего меча! — прошипел Мекиш.

— И что мы с ним будем делать… — начал говорить Тару, как вдруг зеленая тина вспучилась бугром, раздался рев и над поверхностью появилась зубастая морда, способная перекусить пополам человека.

— Стреляй! — захрипел Тару.

— Нет! — отрезал Кай и повторил еще громче всем лучникам: — Нет!

Чудовище подало туловище вперед, блеснуло серыми глазами, фыркнуло грязью, навалилось когтистыми лапами на берег и, прихватив труп зубами, рванулось обратно в топь.

— Десяток локтей отличной веревки! — всплеснул руками Тару.

— Нельзя стрелять, — согласился с Каем Непиш. — Прольется кровь, чары рассеются. Там, где кровь, там нет преграды выдре. Убить можно, но пока будешь убивать, четверых или пятерых она сожрет.

— На кого она тут охотится? — пролепетал Мекиш.

— На людей, на собак, на волков, — объяснил Непиш. — Пошли. Ваш старший умный. Я далеко с ним пойду. Надо спешить. Скоро закат, надо уйти за стены поселка. Плохие люди пришли.

— Там в деревне были тати, — заметил Тару.

— Здесь были плохие люди, — сказал Непиш. — Следы смотри. Их было много, тридцать или больше. Один отошел и присел по нужде. Выдра прихватила его поперек, но никто не стал его спасать. Ни одной стрелы, ничего.

— Да, — с уважением посмотрел на проводника Тару. — Так все и было.

— Может быть, и плохие, — заметила Илалиджа. — А может быть, умные.

— Бывают и плохие и умные, — согласился Непиш.

— Они тоже шли в поселок? — подпрыгнул Мекиш.

— Здесь больше некуда идти, — ответил Непиш. — Но ты не бойся плохих людей, малыш. В поселке за всем следят мертвые воины. Они никого не дадут в обиду. В поселке нельзя сражаться, только если ты вызовешь кого-то или кто-то вызовет тебя. И опять же по согласию. На твой вызов могут не откликнуться, и ты можешь не ответить на чей-то вызов, и схватки не будет.

— Как надо вызывать? — хрипло спросил Мекиш.

— Дать врагу шкурку белки, — объяснил Непиш.

— А где ее взять? — беспомощно оглянулся Мекиш.

— Купить у мертвых воинов.

— А если враг возьмет у меня белку, но биться не станет? — спросил Мекиш.

— Если возьмет, то станет, — уверил малла проводник. — Мертвые воины не выпустят его из поселка, пока он не выстоит в схватке. Они сами в этом заинтересованы.

— Почему? — не понял Мекиш.

— Тот, кто проиграет в схватке, становится мертвым воином, поскольку схватка идет до смерти одного из противников. Однако хватит болтать, пора идти.

— Почему белка? — успел спросить проводника малла.

— Очень злой зверь, — ответил тот. — Маленький и с зубами. Маленький и с зубами всегда злой. Потому что маленький.


Скорее всего, это все же была крепость, решила для себя Арма. А поселком ее называли из-за того, что крепостью не владел какой-нибудь урай или вождь племени, да и дворца, как оказалось позже, внутри не оказалось, хотя все здания, даже самые бедные домишки, были сложены из камня, различаясь только его цветом. Но уже внешние укрепления развеивали мысли о том, что прогулка по Запретной долине будет веселой и легкой. В отсветах садящегося солнца, да с учетом холма, на который взбиралась выползшая из болота дорога, каменные стены поселка, тянущиеся не менее чем на четверть лиги, вздымались выше окрестных деревьев. Вот только башен у странной крепости не было, хотя башнями можно было счесть и выступающие вперед четырехгранные бастионы, пусть даже они не решались подняться выше самих стен. Только коньки самых высоких домов поднимались над ними.

Дорога подходила к самым воротам крепости, но прежде чем нырнуть в них, делилась на три. Две из них разбегались в стороны под стенами, а одна заходила внутрь. У ворот стояли воины в кожаных потертых доспехах и с лицами, затянутыми серой тканью. Только глаза их были видны, но лучше бы их не было вовсе. Глаза были без зрачков.

Арма втянула ноздрями приглушенный запах тлена и прикусила губу. Воины действительно напоминали мертвецов, как если бы их заставили уже после смерти разомкнуть веки, навесить на себя доспехи и взять в негнущиеся пальцы мечи и копья. Впрочем, пальцы воинов сжимали оружие крепко, а страшные глаза были широко открыты и даже порой шевелили веками. И все-таки стражи крепости были не более живыми, чем выщербленные временем камни в ее стенах. Воинов было более двух десятков, но распоряжался на воротах невысокий седой горожанин в сером плаще. Он кланялся каждому, начиная с Непиша, и каждому произносил одно и то же:

— Добро пожаловать в Танату — поселок оракула и честных горожан. Все споры и ссоры на территории города разрешаются только по правилам, установленным оракулом.

Помимо повторения утомительной скороговорки, горожанин снимал с плеча черные ленты и надевал некоторым путникам их на шею. Свою ленту получили Эша, Илалиджа, Вериджа, Тиджа, Кай и Арма.

— Что это? — прошипела сквозь зубы Арма.

— Здесь все построено на магии, — объяснил Кай. — Каждый шаг любого обитателя Запретной долины связан с обрядами и амулетами, поверьями и заклинаниями. Лента означает, что оракул признал за тобой способность к колдовству. Внутри городских стен оно запрещено.

— Но как оракул мог узнать о моих способностях? — не поняла Арма.

— Зачем ему узнавать? — удивился Кай. — Ему достаточно взглянуть на тебя. Он посмотрел, увидел — и отметил тебя лентой.

— Так это был оракул? — оглянулась Арма.

— Это он и есть, — кивнул Кай. — Его зовут Наршам. Запомни, в какой бы поселок или городок мы ни попали, главным всегда будет колдун. Или староста.

— Так он еще и колдун? — округлила глаза Арма.

— В первую очередь, — кивнул Кай. — Но переговорить с ним мы сможем только завтра. Ты посматривай по сторонам, тут интересно.


Если даже все, что видели глаза Армы, и было мороком, с чем бы она не согласилась никогда, то фантазия у заклинателя всего действа била через край. Поселок оказался не большой деревней в каменных стенах, а маленьким городом. Почти сплошь небольшие, сложенные из темно-серого камня дома образовывали идеально прямые улицы, которые сходились на довольно обширной площади, где имелись и торговые ряды, и несколько внушительных сооружений, напоминающих караван-сараи, и каменная вышка стражи, и что-то вроде ажурного, вырезанного из твердого дерева шатра, и опять торговые ряды, и какие-то палатки и навесы. И все это пространство заполняли обычные горожане. Ходили, сложив руки на животах, почтенные мастера, сновали подмастерья, перекрикивали друг друга горожанки, бегали стайками ребятишки, и никого почему-то не беспокоило, что на каждом углу по двое, по трое, а то и по пятеро стояли молчаливые воины, показавшиеся Арме ожившими мертвецами.

— Они не мертвые на самом деле, — обернулся Кай к спутнице. — Но и не живые. Ни то и ни другое. Это куклы, надетые на руку. Оракул повелевает ими. Видит их глазами. Слышит их ушами. Заставляет их двигаться. Препятствует тлену пожирать их плоть.

— Но их много! — удивилась Арма.

— Примерно сотни три, — кивнул Кай. — Но он очень сильный колдун. Очень. Если вдруг окажется, что в его облике скрывается сиун, нам придется очень трудно. Может быть, слишком трудно. Пока он так и не явил себя. Но я точно знаю, что он не только делает своими слугами мертвых или смертельно раненных, он может больше.

— Ты хочешь сказать, что, когда я с ужасом рассматривала этих уродцев, он видел мой ужас? — воскликнула Арма.

— Скорее всего, — согласился Кай. — Но не думай, что ты сможешь поговорить с оракулом, если станешь разговаривать с мертвыми воинами. Оракул говорит с гостями города только утром и только вон в том резном шатре.

— С каждым? — спросила Арма.

— С тем, кто хочет, — ответил Кай. — Но только один раз. Захочешь еще раз поговорить с ним, будешь должна выйти из города и вновь войти в его ворота. Тару! — Зеленоглазый нашел взглядом охотника. — Вон тот трактир, с лошадиной головой над входом, лучший. Закажите с Эша еду на всех, прикажи сдвинуть для нас два стола. Возьмите с собой тати. Лилай! Вместе с Тешей и Шалигаем идите вон в тот караван-сарай. Нужны спальные места для всех, главное, чтобы комнаты закрывались изнутри и окна были с решетками. А мы с Армой посмотрим, может быть, удастся обзавестись лошадьми.

— Тут хорошая торговля лошадьми, — кивнул Непиш. — Мало где продается столько лошадей. В Танате всегда порядок, слава оракулу. В других местах все иначе.

— А мы? — спросила Илалиджа. — Что должны делать мы?

— Присматриваться, — ответил Кай. — У вашей троицы самые зоркие глаза, смотрите вокруг. Встретимся в трактире через час.

— Я не могу идти в трактир, — подал голос Мекиш. Мне нужно купить белку у мертвых воинов.

— У тебя есть серебряный? — поинтересовался Кай.

— У меня есть больше, — гордо ответил малла.

— Иди к сторожевой башне, — показал Кай. — Протяни серебряный любому воину, он даст тебе белку.

— Мне нужно тридцать белок! — расправил плечи малла.

— Белка только одна, — отрезал Кай. — И запомни, ты не покупаешь ее, а берешь в пользование. После схватки воины забирают ее. Вместе с трупом.

— Не с моим, — расплылся в улыбке Мекиш. — Но я смогу купить ее еще один раз?

— Да, — кивнул Кай. — Если останешься жив. Но, чтобы перебить всех тридцать человек, тебе придется задержаться здесь на месяц.

— Я готов, — расправил плечи Мекиш.

— Вряд ли они будут тебя ждать, — заметил Кай.


Лошадей в рядах действительно было немало, и, как заметила Арма, хороших лошадей. Но ни одну из них купить не удалось, они уже все были проданы. С каждым следующим отказом Кай мрачнел, пока у последней пары гнедых не столкнулся с самим Сарлатой. Разбойник не скрывал своего лица. За прошедшие дни он словно вернул и здоровье и силу. Плечи его раздались, на щеках играл румянец. На шее висела черная лента. За его спиной толпилось не менее десятка подручных.

— И ты здесь, Меченый? — оскалился Сарлата в усмешке. — Надеюсь, мой нож еще не потерял? Я собираюсь забрать его у тебя. Нет, не здесь, но заберу. Не думаю, что тебе помогут твои дружки, я разглядел каждого. И всех тати, и троих уродов из пустотных, и прочий мусор. Смотрю, и баба от тебя не отстает? Детей еще не завел? Лошадей присматриваешь? Опоздал, приятель. Лошадей я уже всех скупил. Так паршиво, знаешь ли. Не привык платить за товар, а тут приходится. Но что делать, многовато у нынешнего управляющего молчаливых мечников, зловещих мечников. Но не мечники страшны, правитель их устрашает. Я уважаю силу, Меченый. Поймешь еще.

— Пойму, — кивнул Кай.

— Я бы тоже хотел кое-чего понять, — скрипнул зубами Сарлата. — Чего ты здесь ищешь, Меченый? В Ледяном ущелье только и было разговоров о богатствах какой-то Анды. Может быть, мы там с тобой встретимся? Кстати, имей в виду, что лучшего проводника в городе я уже нанял. Да, и лошадь ему купил. Его ведь Шиттаром кличут? Отличный проводник. Завидный проводник. Даже лучше твоей синеглазой. Таких больше нет, Меченый.

— Много народу было в Ледяном ущелье? — спросил Кай, словно встретился со старым знакомым.

— Народу? — Сарлата озадаченно замолчал, прищурился. — Хватало. Мне, правда, пришлось скрывать лицо, поскольку в погоню за тобой лапани снарядили отряд в сотню копий. Кроме них была орда в две сотни голов от палхов, но эти держались в стороне, на лигу ушли вдоль границы. Но и кроме моих молодцов, лапани и палхов хватало народишку. Как бы не под тысячу. Разношерстные, из разных мест. Луззи, обедневшие арува, преступники и убийцы. И в одиночку и отрядами. Неужели и вправду Анда столь богата?

— В Анде никого не было тысячи лет, — сглотнул, словно пересилил собственную ненависть, Кай. — Думаю, что богатства там есть. Но добраться туда будет нелегко.

— Зачем тебе мой нож? — шагнул вперед Сарлата. — И так и так прикидывал, может быть, он ключ какой или еще что?

— Узнаешь… в Анде, — твердо сказал Кай. — Если доберешься туда.

— Доберусь, — прошептал Сарлата.

— Вряд ли, — послышался напряженный голос.

Мекиш втиснулся между Каем и разбойником и протянул последнему чучело красной белки с оскаленными черными зубами.

— Держи, Сарлата. Я, малла Мекиш из рода дупловников, вызываю тебя на поединок за смерть моих родных и соплеменников. Завтра с утра жду тебя у сторожевой башни. Схватка на мечах.

— Ну что ты будешь делать? — покачал головой Сарлата и присел напротив малла. — Схватка на мечах? А если я не возьму твою белку?

— Возьмешь! — прошипел Мекиш.

— Нет, — вздохнул Сарлата. — С ребенком я сражаться не могу. А равно и с маленьким самонадеянным тати. Убивать могу, но сражаться — это против моих правил. Конечно, тати, это как бы не люди, почти животные. Но все равно. Чтобы тебе не было обидно, малыш, людей я тоже не особенно жалею. Что ж мне делать с твоей белкой? Ведь не отстанешь? Эй! — Сарлата оглянулся. — Молодцы! Кто у нас самый низкий ростом? Косой, кажется? Косой!

Из толпы разбойников вышел действительно низкорослый и худощавый лапани, хотя и он был выше малла на две головы.

— Возьми белку, — приказал ему Сарлата и добавил: — Завтра утром убьешь этого дятла, тьфу, дупловника. Мнится мне, ты недорезал его деревню в свое время, доделаешь работу.

— Доделаю, — растянул губы в улыбке Косой.

— Доделает, — повернулся к Мекишу Сарлата. — Косой не лучший мечник, но закоренелый убийца. Твои родичи многое рассказали бы о нем, если бы могли говорить из Пустоты. Ты, малыш, распорядись вещами. Да надень что похуже, пропадет же одежа…


Ужин прошел в молчании. Трактир, в котором расположился отряд, почти ничем не отличался от трактира Муриджана, разве только столов в нем было несколько да народу хватало. Мекиш почти ничего не ел, сидел, прикрыв глаза, и Арма, которая все пыталась найти что-то еще, кроме легкой тревоги на лицах спутников, вдруг начала злиться на Кая, которого словно и не занимала судьба маленького тати. Зеленоглазый отодвинул блюдо, хлебнул вина и сказал, обращаясь ко всем сразу:

— Сейчас всем спать. Встаем с рассветом. Сначала посмотрим схватку Мекиша с этим Косым, потом говорим с оракулом — и сразу выходим.

— Потом будет схватка с Сарлатой, — твердо произнес Мекиш. — Серебра у меня хватит. Завтра я снова выкуплю белку.

— Сарлата уйдет ночью, — сказал Кай.

— Как? — выпучил глаза Мекиш.

— Вот увидишь, — ответил Кай. — Поэтому тебе придется убить Косого и рассчитывать на встречу с разбойником в другом месте. Она будет скоро, не сомневайся. И имей в виду, что Сарлата привык нападать сзади. Как убить Косого — ты знаешь. Главное, не забываться.

— Не забудусь, — пообещал Мекиш. — Но Сарлата будет моим!

— Надеюсь, — мрачно улыбнулся Кай.


Арма получила топчан в одной комнате вместе с Шуваем и Каем. Великан, потирая живот, улегся на расстеленных прямо на полу овчинах, а зеленоглазый занял второй топчан. Арма закрыла дверь, задула лампу, легла. Когда дыхание Шувая стало ровным, Кай вдруг подал голос:

— Завтра, может быть, доберемся к вечеру до речки. Должна быть речка за скалами. Я был там, чувствовал речной запах на ветру. Можно будет помыться.

— Ты об этом сейчас думаешь? — спросила она.

— Ты об этом думаешь, — сказал Кай. — Я видел, как ты посмотрела на кадушку с водой у трактирной стойки.

— А как же Мекиш?

— Завтра он убьет Косого, — зевнул Кай. — Если, конечно, не сглупит. Он хороший мечник. Но мальчишка, по сути. Все малла — как дети. Потому их почти и не осталось. Очень мало.

— А если Косой убьет его?

— Не должен, — задумался Кай. — Он движется не как хороший мастер, хотя и опасен, наверное. Но кто бы ни погиб, завтра нам будет нужна пролитая кровь, иначе мы далеко не уйдем. Так что Косого нужно убивать в любом случае. И Мекиш способен это устроить без особых хлопот. Поверь мне. Еще что?

— О чем ты?

— Ты хотела спросить меня о чем-то. Спрашивай.

— Ты далеко проходил по долине?

— Не очень. Я скажу, как мы доберемся до моего предела. Это все?

— Нет. — Она помолчала, потом выдохнула: — Почему так смотришь на меня? Хочешь угадать слова, что передала для тебя моя мать?

— Нет. — Он усмехнулся. — Пытаюсь разглядеть десятилетнюю девчонку с огромными синими глазами.

— Она здесь, — прошептала Арма. — Во мне. Глаза так уж точно.


Утро проникло через окно и наполнило комнату прохладой. Когда Арма проснулась, Кая в комнате уже не было, только великан посапывал, свернувшись в подобие внушительного холма. Арма торопливо плеснула в лицо водой из жестяного рукомойника, брызнула на завопившего Шувая и уже под его жалобные стоны вышла в коридор. Рассвет только занимался. Над стеной висел туман, и размытые фигуры мертвых дозорных проглядывали через него словно забитые в стену колья. Не менее трех десятков их же стояли кругом у сторожевой башни. Там же Арма увидела и Лилая, Тешу и всех тати, кроме Шувая. Удивилась изморози, легшей на балки резного шатра, на навесы, пустующие с ночи без продавцов, на камень, насторожилась от тьмы, окутывающей все. Теша поежилась от утренней свежести, увидела Арму и ткнулась Лилаю носом в плечо. Прошептала Арме:

— Прости, что определила вас в одну комнату с мейкком, но Шувай сказал, что он спит крепко.

— Я тоже сплю крепко, — отрезала Арма, шагнула вперед и разглядела Кая и Мекиша. Оба сидели на камне, положив на колени обнаженные мечи, и смотрели друг на друга. Время от времени губы Кая вздрагивали, и Мекиш едва заметно кивал. Арма пригляделась к мечу зеленоглазого. Он был необычным — не сверкающим, как клинок какого-нибудь хиланского гвардейца, которому не жалко долгих ночей для полировки меча стеблями хвоща и каменной пудрой, а серым. Серым и покрытым, как изморозью, рисунками листьев и цветов. Арма прищурилась. На мгновение ей показалась, что в изгибах узора закипают капли крови.

— Сарлата ушел, — услышала она над ухом голос Тару. — Но Косой остался. Эша сейчас в трактире, собирает припасы в дорогу. Мы тоже уходим сразу после схватки и встречи с оракулом. Непиш и Шалигай уже в трактире. И Шувая я туда отправил. А пустотники сели завтракать, им схватка не интересна.

— Ты озабочен чем-то? — спросила Арма старика, лицо которого было хмурым.

— Всем озабочен, — буркнул Тару. — Больно уж весел Косой. Поверь мне, так веселятся те, чья смерть уже над их головой. Обычно перед смертью они совершают всякие гадости. Кроме того, сто мертвых воинов ушли из Танаты. Вроде бы пошли в разоренную деревню, но куда точно, никому не ведомо. И если оракул ведет всю сотню да еще вот этих, — старик кивнул на державших круг стражников, — то я не слишком хорошо представляю, как он будет еще и говорить с нами.

— Сарлата давно ушел? — спросила Арма.

— С час назад, — вздохнул старик. — Знатного проводника он перехватил. Уж кто-кто, а он точно сиун. Точнее не он, а она. Баба. Ты уж прости меня, девонька, но никогда я такой красоты не видел. И никогда не думал, что ужас такой испытаю от этой красоты. Я, как ее узрел, аж ростом уменьшился. Ничего, Кай сказал, что мы с ними точно не разминемся. Так что полюбуешься еще, может быть. Вряд ли Сарлата будет терпеть до Анды. Устроит где-нибудь засаду.

— Тем лучше, — заметила Анда.

— А вот и Косой, — крякнул старик.

Соратник Сарлаты шел к месту схватки вразвалочку, прицокивая подбитыми сталью сапогами, кривясь улыбкой, которая сразу же объяснила Арме его кличку, глаза-то у разбойника были нормальными, зато ухмылка перечеркивала физиономию наискосок, придавая ей глумливый и тошнотворный вид. Арма даже представила, как именно с этой ухмылкой разбойник резал, не разбирая ни женщин, ни детей, малла, и невольно потянулась к посоху, внутри которого прятала меч матери. Белка болталась у Косого на груди.

Мертвые воины, словно подчиняясь неслышной команде, разом попятились в стороны, расширяя круг. Кай поднялся, поклонившись Мекишу, и малла принялся засучивать рукава, как будто ему предстояла не схватка, а утомительная, но вполне посильная работа.

Косой вошел в круг, выдернул из ножен меч, достал грязную масляную тряпицу и старательно протер клинок, покрытый разводами ржавчины.

— Раньше надо было чистить, — буркнул Тару через строй мертвых воинов.

— На порубку не влияет, — еще сильнее скривился Косой и чуть присел, согнул спину, расставил в стороны локти, да так, что стал похожим на раскоряченные козлы для пилки дров. Мекиш скрежетнул клинком в ножнах, повернулся к разбойнику левым боком, взметнул меч над головой.

— Наш-то ростом в полтора раза короче, а с клинком так и вовсе в два, — с тревогой прошептала на ухо Арме Теша.

Арма оглянулась. «Наш». Всего-то и были вместе несколько дней, ничего и не испытали толком, а уже наш. И точно. И Теша с бешеными глазами рядом с Лилаем — наша, и Лилай, и Тару, и Кай, и все-все-все. Даже трое пустотников с язвительными усмешками и презрительными взглядами. Пока — наши.

— Спокойнее, — только и сказал Кай Мекишу, и тут Косой бросился вперед. Не то зарычал, не то захрипел, но, не разгибая коленей, засеменил вперед и один, второй, третий раз взмахнул перед собой мечом, пытаясь зацепить малла. Тот отбил один удар, подбил вверх второй, уклонился от третьего и метнулся под ноги разбойнику, черканув его по бедру. Кровь побежала алой ниткой по портам, но только раззадорила Косого. Разбойник, чуть припадая на ногу, снова направился к малла, то взмахивая мечом перед собой, то тыкая острием вперед.

— Не играй, — повысил голос Кай. — Заканчивай!

— Сейчас. — Глаза малла блестели. — Еще немного.

И Мекиш снова принялся отбивать удары Косого, пока после очередного кувырка не наградил того порезом и на другой ноге, хотя и сам получил царапину на скуле.

— Ерунда, — пожал плечами в сторону Кая Мекиш. — И отметины не останется.

— Все! — потребовал Кай.

Косой уже стоял на месте, с недоумением тараща глаза то на играющего мечом малла, то на собственные, тяжелеющие от крови порты, но когда Мекиш вновь двинулся к нему, поднял меч без усилий и едва не снес маленькому тати голову. Тот присел так быстро, что меч, взрезав пустоту, чуть не выпал из рук Косого, но значения это уже не имело. Мекиш пронзил брюхо разбойнику, шагнул в сторону и, отворив поток крови, вскрыл его до селезенки. Косой захрипел и рухнул на камень. Малла занес меч над его шеей.

— Нет-нет, — раздался уже знакомый голос, и от резного шатра отделился приветливый горожанин, встречавший отряд у ворот. — Не порти мне воина, малыш. Приделать обратно голову много сложнее, чем зашить брюхо. Да-да, к вашим услугам, гости благословенной Танаты, староста деревни — Наршам. Он же оракул и командир этих славных гвардейцев. А ну-ка, ребятки, — оракул ткнул пальцами в двух ближайших воинов, — несите эту падаль в казарму да положите на лед. С полудня я займусь вашим будущим приятелем. А вас, гости Танаты, жду через полчаса у себя в шатре.

— А белка? — завопил Мекиш вслед унесшим Косого воинам. — Я хотел снова выкупить белку!

— Белка тебе уже не понадобится, — с сожалением произнес Наршам. — Пустынная лихорадка не слишком заразна, но уж если попала в кровь… Нескольких минут хватит, чтобы свалить даже такого великана, как… — Оракул оглянулся и ткнул пальцем в Шувая, после чего обратился к Каю: — Из мальца стражника делать не буду. Маловат, да и не по правилам. Вон за сторожевой башней погребальный костер, сожжете тело там. И не тяните, у меня времени немного.

— Погребальный костер? — не понял Кай и вдруг переменился в лице, шагнул вперед, подхватил брошенную Косым тряпицу и едва не заскрежетал зубами. — Мекиш! Я же говорил тебе, не играй!

Малла стоял, зажав царапину на лице ладонью. Вот звякнул выпавший из его руки меч. Вот открытый глаз, наполненный ужасом, заволокло пеленой. Вторая рука опустилась, открыв стремительно чернеющее лицо, и малла мягко и почти беззвучно повалился на камень…


Тело малла прогорело за несколько минут. Тару, сыплющий ругательствами, уверял, что потребуется несколько часов, но осунувшийся, еще сильнее сгорбившийся Эша покопался в мешках, подвешенных к поясу, выудил из них две горсти камней и начал укладывать их на лицо, грудь, живот маленького тати. В пять минут тело Мекиша превратилось в раскаленный уголь и в следующие пять минут осыпалось пеплом. Дрова погребального костра только занялись пламенем, а мертвеца уже и не было.

— Ну, вот и вся месть, — разжал над огнем пальцы большой тати Шувай и уронил пергамент. Свиток со списком врагов Мекиша начал дымить и почти сразу занялся пламенем.

— Тринадцать, — медленно проговорил Кай уже в резном шатре, где спутники заняли тянущуюся кругом скамью, только Шувай, шмыгая носом, сел на пол, уж больно ненадежным ему показалось сиденье.

— Тринадцать, — мрачно повторил Усанува и стал загибать пальцы. — Я, Течима, Шувай, Кай, Арма, Эша, Тару, Лилай, Теша, Шалигай и, — лами поднял стиснутые кулаки, — и еще трое пустотников.

— Пустотников, говоришь? — расплылся в улыбке оракул, который занял место в кресле на противоположной от входа стороне шатра.

— Вы, — он посмотрел на сидевших у выхода Илалиджу, Тиджу и Вериджу, потом оглянулся на площадь, которую начинал заполнять торговый люд, — пустотники, выходит? Удобно. Всякому смерть неприятна, и пустотник не исключение, но вот уж кто точно вместо посмертия отправляется домой зализывать раны, так это он.

Арма посмотрела на троицу. Впервые она не увидела презрения на их лицах. Все трое смотрели на Наршама с интересом. И она сама стала присматриваться к этому странному человеку, улыбка с лица которого не сходила. И чем больше она смотрела на него, тем больше ей казалось, что он вовсе не смеется. А с глазами так и вовсе было что-то неладное. Они не только были разного цвета, но и всякий раз другого, мерцали, как угасающие лесные светляки на рассвете.

— Как же так? — посмотрел на Кая Тару. — Вот этого всего вокруг нас нету, а пепел от мертвого Мекиша имеется?

— Здесь говорит оракул, — ответил старику Кай. — Пока на тебя не показали пальцем, не подавай голос. А то всякое слово за вопрос будет принято.

— А и принято, — хихикнул Наршам. — То, чего нету, того нету, Тару. А то, что есть, то есть. То, что было и не стало, того нет. А то, чего не было, но появилось, то есть. Но то, чего нет здесь, может быть где-то. Поэтому ни о чем не говори, что нет его, даже если его нет. И если ты думаешь о чем-то, значит, оно уже есть. Пусть и в твоей голове. Значит, есть все. Отчего ты так уверен, что и ты сам не в чьей-то голове в виде сущей безделицы вычищаешь сосновую смолу из усов?

— Ну, так… — растерянно оторвал руки от бороды Тару.

— Не гадай, — строго сказал Наршам. — Развеивается морок — иди сквозь. Не развеивается — прорубайся. Ты?

Оракул строго посмотрел на Шалигая.

— Нет вопросов, — пожал плечами хиланец. — Какие вопросы у стражника, у воина? Служи, выполняй приказы, не трусь, а трусишь, не показывай. Разве только о твоих воинах… почтенный оракул, есть вопрос. Как ты их… оживляешь? Насколько они ловки? Сколько служат? Платишь ли им жалованье?

— А ты никак нанимаешься? — прищурился оракул.

— Нет, — побледнел Шалигай. — Но мало ли… Вдруг самому придется воинство набирать, интересный у тебя способ, я скажу.

— И эти воины у тебя в голове, — крякнул Наршам. — И в голове Тару, и в голове каждого из вас. Нет их на самом деле. Но они есть, потому как что на самом деле, а что не на самом, никому не известно окончательно. Всякий мудрец и умелец боится оказаться прыщом на заднице большего умельца. И всякий однажды им и оказывается.

— Даже боги? — нахмурился Эша.

— И боги, — кивнул Наршам. — Только бог богу рознь. Вот остались бы в Вольных землях только малла да заселили бы Гиму, ты бы и слыл среди них богом, Эша. Ровно до тех пор, пока не увидел бы среди скал лоскут земли да не приказал бы подняться из него дереву, да не мороку древесному, а живому стволу с ветвями и листьями. Тут и призадумался бы, а бог ли ты?

— А если поднимется? — прикрыл глаза, зашевелил губами Эша.

— А без зерна, без семечка, без саженца поднимется? — улыбнулся Наршам. — То-то! Так ведь и умельцы, что без зерна способны дерево на камнях вытянуть, тоже прыщи на чьей-то заднице. И хозяин той задницы никак не владыка мира. Он его даже и в лицо может не знать.

— А есть ли у него лицо? — проговорила Илалиджа.

— Кому и солнце не светило над головой, а искра, вылетающая из костра, — медленно выговорил Наршам. — Что тебе его лицо, если даже ты, Илалиджа, не сумеешь и точки на нем окинуть взглядом от горизонта до горизонта?

— Кто из нас троих дойдет до Анды? — спросил Тиджа.

— Никто не дойдет, — отчего-то помрачнел оракул. — Но все трое будете там, и все трое встанете на назначенных вам местах.

— Где можно найти лошадей, кроме твоего города? — поинтересовался Вериджа.

— Непиш покажет путь вам в большую деревню, — ответил оракул. — Там большой табун. Хорошие лошади. Хороший выбор. Шувай?

— Что бывает с мейкками после смерти? — дрожащим голосом спросил великан.

— То же, что и с людьми, — отрезал оракул. — Усанува?

— Кто скрывается за границей Салпы? — прошептал лами. — Кто хлынет на земли Салпы, когда границы падут?

— Враги, — отчеканил оракул. — Если хлынут — значит, враги. Друзья приходят в гости или просятся на постой. Течима?

— Почему тати разные? — спросил кусатара. — Мейкки — высокие и большие, палхи злые и низколобые, лами — гибкие и быстрые, малла — маленькие и юркие, кусатара — рукастые и сильные? Почему люди одинаковые, а тати разные? Хотя попадаются полукровки между разными тати и даже сами могут иметь детей! Но во втором, третьем поколении дети опять становятся такими же, как и их соплеменники!

— Почему собаки разные? — прищурился оракул.

— Тати не собаки, — надул губы Течима. — Тати никто не разводит, они сами разводятся. Тати никто не держит на цепи, и никто не отбирает по масти и стати щенков.

— Отбирает, — покачал головой Наршам. — Тати не собаки, да. Тати плоть от плоти этой земли. Тати не столь сообразительны, как люди, хотя и не менее умны, но тати берут свое тем, что приспосабливаются. За поколения — приспосабливаются. Мейкки к тяжелым камням и морозам. Кусатара к рудникам и тесаному камню. Малла — к дуплам и кустам. Лами — к узким тоннелям и лазам в глубинах гор. Палхи к соседству с врагом, которого надо есть, чтобы занять у него силу, ум, доблесть, да и мясо, в конце концов. И вы все смотрите друг на друга и повторяете про себя, к примеру, так — я кусатара, значит, у меня должны быть длинные руки и крепкие плечи. И плечи слушаются вас. Лилай?

— Когда-нибудь люди смогут вернуться туда, где их родина? — спросил воин.

— Там, где ты родился, там и твоя родина, — ответил оракул. — Все остальное в воле богов. Теша?

— Я рожу ребенка? — прошелестела она чуть слышно.

Он молчал всего лишь долю секунды, но этого было достаточно, чтобы Лилай побледнел, а мугайка залилась слезами.

— Ты думаешь, что судьба уберегла тебя от смерти в мугайской деревне, чтобы оставить на развод? Арма?

— Как пройти двенадцать сиунов? — спросила она.

— Идите, — ответил он холодно. — Кай?

— Как добраться до Анды? — спросил зеленоглазый.

— Идите, — повторил оракул.

## Глава 11. МЕРТВЫЕ И ЖИВЫЕ

Непиш вновь выбрал из двух дорог ту, которая уходила на восток. Сказал, что если не сворачивать, рано или поздно отряд доберется до деревни, в которой есть лошади.

— Так рано или поздно? — спросил Тару проводника.

— Дороги тут разные, — уклонился от объяснения проводник. — Путь один, а дороги разные. Я сам, бывало, иду к лошадникам два дня, а обратно неделя выходит. А вроде тем же шагом, тем же путем. Так что посмотрим. Как шагать будете.

— Быстро или медленно? — не понял Тару, приглядываясь к мощеному полотну и даже пофыркивая носом. — Как надо?

— Плотно или вразвалочку, — ответил Непиш.

— Плотно, значит, плотно, — согласился Кай, но, оглянувшись на отряд, похлопал по прикладу ружья, дал знать, чтобы спутники были готовы ко всякой пакости.

— А как же Анда? — не замедлил прицепиться к проводнику Эша. — Далеко ли до Анды? Нам в Анду нужно! Оракул сказал «идите». Так в ту ли сторону мы идем?

— Проводников много, — собрал на лбу пучок морщин Непиш. — Я в Анду не вожу. Дороги не знаю. Я веду, пока знаю, не буду знать, другой проводник найдется.

— Но так же можно год за годом петлять! — возмутился Эша.

— Чего же петлять? — не понял Непиш. — Пришел на старое место, выбирай другую дорогу. Все просто. Ни одна дорога не длиннее жизни.

— Ты это Мекишу бы сказал, — в сердцах сплюнул Эша.

— И его дорога была короче его жизни, — ответил Непиш.

— Смотреть по сторонам! — повысил голос Кай.

— Не пойму, — проворчал Эша, отставая от головы отряда. — Зачем вообще нужен проводник? Всего-то и делов, идти по мощенке да не сворачивать. Плотно, редко, вразвалочку, вприпрыжку — какая разница?

— Послушай, — придержал Кая за рукав Тару. — Сбавь ход, зеленоглазый. Ты ничего не заметил?

— Заметил, старый, как ты носом шевелил, — ответил Кай. — И скажу, что ты прав. Отправленные в побитую деревню воины пошли в другую сторону. И мы сейчас идем по их следам.

— Это что ж значит-то? — не понял старик.

— То и значит, что биться с ними придется, — усмехнулся Кай.

— С этими страшилами? — побледнел старик. — С мертвыми? Это как же?

— А как получится, — стер улыбку с лица Кай. — Впрочем, не загадываю. Мне пока не приходилось, но так я один ходил этими дорогами. Что на меня мертвяков тратить?

— Так их что, оракул послал? — оторопел Тару. — Это что значит-то?

— Думаю, что оракул — сиун, — сказал Кай.

— Сиун? — развел руками Тару и оглянулся назад, туда, где уже скрылась за кронами сосен крепость. — Так мы же ушли уже от него? Ты ж говорил, что мы перебить их должны?

— Ничего, минуем его посланников, все одно от нас не отстанет, — ответил Кай. — Появится. Надеюсь, в истинном облике. Во всяком случае, причины скрываться под личиной оракула у него уже не будет.

— Что ж тогда, Мекиш погиб зря? — прошипел шагающий за спиной Тару Усанува.

— Если доберемся до Анды, не зря, — ответил Кай. — То, что без пролитой крови не пройдешь ни одного сиуна, — это ведь только слова оракула, правда, сказанные чуть иначе, да и не в этот раз. Может, и мало ему будет этой крови. К тому же я проходил Паттара, а крови не проливал.

— Значит, Наршам был сиуном? — спросила Илалиджа и сама же ответила: — Понятно, что сиуном. Или кто-то думает, что среди танатских торговцев были живые люди? Морок, один морок! Конечно, сиуном. Нужно быть великим колдуном, чтобы править воинством мертвяков, да еще целый город поддерживать! Здесь без силы бога никак.

— Порой и обычный колдун может натворить таких дел, что… — покачал головой Эша. — Да что колдун. Возьми того же мугая-лесоруба. Что он может сделать с огромным кедром? Да ничего. Только если башку себе разбить. А если дать ему топор? Вот! Так и колдун.

— Наршам был сиуном! — злобно щелкнула тетивой Илалиджа. — Тогда почему ты не убил его там, зеленоглазый? Или испугался мертвяков? Думаешь, мы не смогли бы отбиться от них?

— Может быть, и смогли бы, — ответил Кай. — Только так убивать бесполезно. Было уже. Я двух сиунов знаю здесь, пока только двух. Наршама подозреваю, в другом уверен. А их двенадцать! Они хранители долины, они защищают ее от всякого, пусть даже он, как и мы, желает свободы их хозяевам. Я уже говорил, что они как цепные псы, которых нельзя приручить и которым ничего нельзя объяснить!

— А как их надо убивать? — не понял Тиджа. — Травить? Колоть? Рубить? Как?

— Каждого по-своему, — ответил Кай. — Не в том дело как. Главное — когда убивать.

— И когда же? — ускорил шаг, догнал зеленоглазого Вериджа. — Ты уж разъясни, Кай. Все одно главные воины в твоем отряде это мы.

— Схватка покажет, кто главный, — процедил Кай. — Но убивать сиуна можно только после того, как он себя явит.

— А если раньше? — Илалиджа сдернула с плеча лук, мгновенно наложила стрелу, подтянула тетиву к уху. — Если вот сейчас проткнуть голову проводнику, будет ли это значить, что с одним сиуном мы разобрались? Ты же о нем говоришь?

— О нем, да не о нем, — покачал головой Кай. — Пробовал. Думаю, что и Наршама нельзя убивать, пусть даже он послал бы на нас всех своих воинов.

— Что значит «явить себя»? — спросила Арма.

— Не могу описать, — ответил Кай. — Все сиуны разные. Но сейчас впереди идет не сиун. Идет обычный проводник — Непиш. И на наши вопросы отвечал не сиун, а могущественный колдун и оракул — Наршам. Спросишь, почему я так думаю? Потому что видел явление из Непиша сиуна Паттара. Но когда в один из заходов в долину убил Непиша до явления сиуна, сиун Паттара явился из другого человека. Понятно?

— Понятно, — клацнула клыками Илалиджа. — Так ты уж дай знать, как он явит себя.

— Увидишь — не ошибешься, — ответил Кай.


Дорога бежала с холма на холм, путники шагали бодро, но оставаться в готовности к схватке было нелегко. Среди рощ то и дело показывались хутора с подворьями, в лугах паслись коровы, в грязи на узких проселках рылись свиньи, поля сулили богатый урожай, от садов доносился дурманящий запах цветущих яблонь, селянки в цветастых платьях плели венки, а потом вдруг подул ветерок и забил ноздри ароматом парного молока да свежей выпечки. Шалигай так и подпрыгнул, забормотал что-то про родную деревню на полпути от Хилана к Зене. Теша и та забыла о Лилае, только и сглатывала слюну. Арма, которая держалась поблизости от Кая, крутила головой и думала, что, наверное, чего-то не понимает в замыслах создателей Запретной долины. Или же мороком была глинистая пустыня, а за невидимым занавесом пряталось именно то, что сейчас осязали ее глаза и нос? Или охранители Анды изначально задумали окружить древний город не неприступными стенами и рвами, а сельским очарованием, чтобы всякий путник, прикоснувшись к нему, исполнился бы негой и забыл обо всем прочем? Отчего же тогда так высоки стены Танаты? И что думают хотя бы вон те крестьяне с косами, что затянули какую-то веселую, почти хиланскую песню, которой Шалигай принялся подпевать, о прошедшей по этой дороге сотне мертвых воинов?

— Вранье, — прошептала Арма. — Все вранье. Как картинка, намалеванная на доске. Озимые в зерно должны только через полтора месяца выйти, а тут они вот-вот осыпаться начнут. Да и трава в пояс. Откуда?

— Картинка — не картинка, — оглянулся Кай, — но уже то хорошо, что не одеяло, из-под которого всякая пакость выпрыгнуть может. Все на виду, и ладно.

— Далеко ты проходил? — спросила Арма.

— Вот. — Кай прищурился, протянул руку вперед и показал на торчащие над лесом скалы. — Дальше тех камешков не забирался. Можно было расстараться, но почувствовал, что один не дойду. Да и пополз морок, в клочья начал рваться, крови захотел.

— Почему Наршам послал воинов, а не приказал убить нас в поселке?

— Не знаю, — ответил Кай. — Может быть, он только соглядатаем поставлен здесь, на самом краю долины? Не здесь его оборона? Думаю об этом. И всякий раз вспоминаю, что вот эти двенадцать сиунов — созданы богами. Они их тени, охранители. Понятно, что боги не собственное узилище создавали, а недолгую защиту творили, но коли уж она затянулась, должна была проявиться не только их глупость, но и мудрость. А мудрость в том, что не только враг может прийти к ним через долину. А я пока вижу только глупость. Уничтожить готовы любого, не разбирая. Понимаешь? Поймешь, когда Паттар явит себя.

— Когда он явит себя? — спросила Арма. — И как?

— Ну вот, — рассмеялся Кай. — Ты мне свои слова говорить не хочешь, а от меня слов ждешь? Увидишь сама. Спугнуть боюсь его. Вдруг не сделает того, что должен? Где его потом ловить? И как? Тару! — окликнул зеленоглазый охотника. — Веревка-то еще есть у тебя?

— Есть веревка, — сдвинул брови старик.

— Понадобится, — кивнул Кай. — После полудня, ближе к вечеру понадобится.


Дорога между тем продолжала виться между деревеньками и хуторами, и словно не было в этом краю ни палхов, ни лапани, что явно должны были где-то разыскивать обидчика Меченого, Сарлата-то добрался до Танаты. Но и Сарлаты не было видно, ни следов его, ни еще кого, кто пробрался в долину через Ледяное ущелье. Да и мертвые воины, что прошли по дороге перед отрядом, вроде бы тоже исчезли. Ближе к полудню дорога так и вовсе нырнула в светлую рощу, затем оказалась уже и не только дорогой, но и деревенской улицей, на которой шумел какой-то праздник, потому что всюду стояли столы со снедью, и лилось вино, и пелись песни, и дудели дудки. И селяне и селянки один за другим подбегали к отряду и тянули, тянули путников за рукава, приглашая разделить празднество, а то и остаться, хоть на месяц. Арма оглянулась и сама не сдержала улыбку, такая вдруг тоска ей почудилась в глазах того же Шалигая. Черноглазая девчушка подбежала к Каю с кувшином и чаркой, плеснула вина. За ней поспешили ее подружки — у кого такой же кувшин, у кого теплая выпечка, у кого золотистый, запеченный в чугунке куренок.

— Что тебе заплатить за вино? — спросил Кай.

— Поцелуй, — вспыхнула румянцем селянка. — Но раз остаться не можешь, то не в губы, а в щеку.

Поцеловал девчонку зеленоглазый в щеку, выпил чарку, вернул ее, похвалил вино, дальше зашагал, а Арма вдруг почувствовала странный укол в сердце, но подумать не успела об этом, потому как и к ней подбежал молодой паренек, сунул в руки ароматный пирог с ягодой и бросился бежать, покраснев ярче ягодного пирога. Не в силах сдержать улыбку, Арма вновь оглянулась и разглядела тут же и счастливого, зацелованного Шувая, на плечах которого сидела чуть ли не дюжина ребятишек, и недоверчиво улыбающегося Усануву, и странно притихшую, на глазах становящуюся прежней красавицей Илалиджу, и всех спутников зеленоглазого, одаренных и пирогами, и вином, и, главное, радушием.

— Яда не могло быть в этом вине? — спросила Арма Кая, принюхиваясь к аромату пирога, когда деревня осталась позади, и даже Шувай спустил с плеч детвору, которая помчалась обратно в деревню, сверкая пятками.

— Яд был, — обернулся Кай, но тут же засмеялся. — Но не тот, о котором ты подумала. Другой яд. Искушение радостью и теплом. Уютом и добротой. Самый опасный яд и самый действенный.

— И какой же сиун это придумал? — прошептала Арма.

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Мало что знаю, скоро предел, дальше которого я не ходил. Но думаю, что придумать подобное способен был каждый, но по настроению — только твоя мать. Точнее, сиун твоей матери. Ты заметила, как солнечно было в деревне? А ведь твоя мать — Хисса — богиня солнца, любви, рождения. И сиун ее — солнечный свет. Или забыла, как она уходила в Зене пятнадцать лет назад?

Арма остановилась, замерла, борясь с искушением побежать назад, чтобы бродить между этих добрых людей и искать, искать родное лицо.

— Мою мать звали не Хиссой, — сказала она, надувая губы. — Это ты назвал ее Хиссой. Она же была тенью Хиссы. Пеплом. В Зене ее звали Таваной. Послушай. А если она и вправду там, в деревне?

— Пошли. — Он взял ее за руку. — Там даже сиуна ее нет. Это только прикидка. Нас испытывают, понимаешь? Ничего, поймешь. Скоро. Вот поднимемся на холмик перед скалами, за рощей — сразу все поймешь.


За рощей все кончилось. На холм спутники поднимались, весело переговариваясь между собой, прикидывая, что скоро полуденный привал, и вряд ли что может быть лучше, чем присесть на мягкой траве, но на вершине холма разговоры смолкли. Обратная сторона его была мертвой. И все, что увидели их глаза за холмом, тоже было мертвым. Мертвая земля, усыпанная острыми обломками мертвого камня, так что ни прилечь, ни присесть. Мертвые скалы впереди без единого куста, без единого деревца. И почему-то не желтоватое, а серое небо. Замер отряд на гребне, остановился в безмолвии. И Непиш встал впереди в полусотне шагов, оглянулся, словно и сам усомнился, пойдут ли за ним ведомые?

Не сговариваясь, спутники обернулись. И Арма посмотрела назад, вдохнула запах сдобы и печеного мяса, вина и свежести. Взглянула на раскинувшуюся за спиной обильную землю. Впитала все еще доносящийся, едва слышный распев.

— Молотила баба, молотила, а как вымолотила, так и молоток уронила, — в сердцах бросил Шалигай. — Муженек под горячую руку попал.

— Пил, что ли? — переспросил Эша, вызвав грустные смешки, но голос подал Кай:

— И так будет еще не один раз, и не десять раз, а до конца жизни. Кто со мной, идем. Есть на ходу, привала пока не будет.


К полудню, когда отряд миновал безжизненное плоскогорье и начал подниматься, обливаясь потом от жары и сухости, в гору, запахло тленом, и когда Кай, обогнув очередную скалу, остановился, Арма сразу поняла, что впереди препятствие, и сама остановилась, едва не прижавшись щекой к плечу зеленоглазого.

— Вот они, ребятки, — пробормотал Тару. — Однако хорошо, что не с копьями.

Тропа, прежде чем сузиться перед крутым подъемом до пяти шагов, разбегалась за скалою на все двадцать, и именно там отряд ожидали мертвые воины. Вся сотня стояла недвижимо на расстоянии полета дротика. По десять меченосцев в ряду, ряд за рядом, и покрытые пятнами ржавчины клинки в их руках казались еще более ужасными, чем затянутые тканью лица. Непиш, не останавливаясь, дошел до первого ряда, мертвые раздались, оставляя проход, и сомкнулись, пропустив проводника.

— Ушел, — удивилась Теша. — Может, и нас так пропустят?

— Сомневаюсь, — с усмешкой выдохнула Илалиджа.

— Подождет нас с другой стороны, — объяснил Кай. — И правильно, нечего мешаться.

— Однако для него эти мечники что-то вроде придорожных столбов, — заметил Тару.

— Ну, вот и потеха, — потянул из ножен меч Вериджа.

— Снимайте мешки, — скомандовал Кай. — Прорываться бесполезно, эти не отстанут. Будем рубиться.

— А если вернемся в деревеньку? — поинтересовался Шалигай. — Все равно не отстанут?

— Не вернемся, — отрезал Кай. — И луки снимайте, этих протыкать без толку. Или рубить головы, или подсекать руки или ноги.

— А вот это мы еще посмотрим, — прищурилась Илалиджа.

Она взметнула короткий, выполненный из какого-то странного дерева лук, натянула тетиву так, что наконечник длинной, в два локтя, стрелы коснулся стиснувшей ложе ладони, и отпустила. Удар был хлестким. Стрела вошла точно в лицо среднего воина в первом ряду, прошла его насквозь, до оперения, качнула назад и пришпилила к воину, стоявшему во втором ряду.

— Ну как? — усмехнулась Илалиджа.

— И ни звука, — прошептал Шалигай.

Мертвые шевельнулись, первый ряд сделал шаг вперед, задние ряды отступили, увеличивая расстояние. Насаженный на стрелу воин из второго ряда уперся в спину переднего и толчком снял его со стрелы. Из глаза раненого поползло что-то черное, но он безмолвно занял место в строю.

— Я иду первым, — сказал Кай, вытаскивая из ножен серый меч. — Иду по правому краю тропы. За мной Вериджа. Десять шагов сзади, два — левее. За ним на таком же расстоянии Тиджа. Судя по всему, с копьем ты управляешься как с мечом, придется потрудиться. За тобой Шалигай. Не жмурься, хиланец, я видел, как ты ставишь ноги, справишься. Тоже десять шагов назад, два шага левее. Вот и вся тропа. Вторым рядом, — Кай посмотрел на Арму, — ты.

— А у нее-то где меч? — нахмурился Тару.

— Есть у нее меч, — ответил Кай. — За Армой Лилай, потом Течима, за ним Шувай.

— У меня молот, — прогудел мейкк.

— Бей сверху, не ошибешься, — посоветовал Кай. — Эша, Тару, Теша, Илалиджа, Усанува — сзади.

— Зачем это все? — покачал головой Тару.

— Проверка, — объяснил Кай. — Правитель вот этих молодцов просто решил размяться, думаю. Посмотреть, кто чего стоит.

— А ведь хороший мужик был, стоящий, — пробормотал Шалигай. — Да что толку, сказала ушлая хиланская торговка, вынося во двор пьяного гвардейца.

— Ну, начали, — сказал Кай.


Зеленоглазый пошел к рядам мертвых обычным шагом, перебрасывая меч из руки в руку, словно прогуливался по рыночной площади, через десять шагов за ним двинулся Вериджа, так, как должен идти настоящий воин — не слишком быстро, не отталкиваясь от полотна дороги, а словно прирастая к нему с каждым шагом. Затем Тиджа. Затем Шалигай. А зеленоглазый тем временем почти уже дошел до первого ряда мертвых воинов, и их ржавые мечи взметнулись одновременно вверх, как будто всех их держала одна рука. Но там, где только что был Кай, вдруг словно взметнулся вихрь, закрутился смерч, и в сторону от этого смерча сначала отлетела отрубленная рука с мечом, потом покатилась чья-то голова, и уже через секунду Арма поняла, что Кай рубится уже со вторым рядом мертвых, услышала странный рев, который начал издавать Вериджа, поняла, почему лица убитых в мугайской деревне наполнял ужас, и уже сама выдернула, извлекла из внутренностей посоха желтый клинок и пошла вперед, где закручивался смертоносный круговорот.

Все-таки они были довольно быстры — эти мертвые воины оракула Наршама. Вот уже в их ряды врезались и Кай, и Вериджа, и Тиджа, который орудовал копьем как косой, и Шалигай, что старательно рубил руки и головы, словно упражнялся на хиланской площади на соломенных чучелах. Вот уже и раны появились на теле пустотников, вот и Шалигай схватился за запястье, и мертвые уже оказались прямо перед Армой и Лилаем, и она вдруг с упоением вспомнила затверженную науку и подсекла одного, снесла голову второму, а потом поймала жест Лилая, встала с ним в пару и пошла исполнять парный смертоносный танец клана Смерти, удивляясь только хрусту, который раздавался позади, словно старательный селянин дробил колотушкой скотине на корм капустные кочаны.

— Вот вам, вот вам, вот вам! — утробно повторял, работая молотом, Шувай.

— Все! — наконец захрипел за спиной Армы Тару, и она опустила меч, оглянулась и с удивлением увидела, что нет больше ни одного мертвого воина, все лежат грудой, но не плоти, а бесформенной, издающий запах разложения мерзости, и из отряда все, кажется, живы, но все точно так же перемазаны черной слизью, а Шалигай и Теша сотрясаются тут же в приступах тошноты.

— Самая мерзкая битва, в которой мне приходилось участвовать, — закашлялся Эша, наклоняясь, чтобы отыскать клок ветхой ткани — протереть вымазанный в той же черноте кинжал.

— Быстрее! — поторопил, перешагивая через теперь уже ставшие неподвижными трупы, Кай. — Важное впереди. Очень важное. Важнее этой схватки. Раненые есть?

— Шалигай — запястье, Шувай — бедро, кусатара — бок. Но всё царапины, — поморщилась Теша, сплевывая. — И на пустотниках все заживает на глазах. Мне бы толику их здоровья. Только если и перевязывать, то не здесь. Дышать нечем.

— Непиш должен ждать через пару сотен шагов, там будет ручей, смоем грязь и идем дальше. Через четыре лиги небольшой перевал, думаю, спуск будет не короче. А разбивать стоянку в этих горах мне совсем не хочется. Так что отдых только под вечер. Наверное.

Арма развернулась, с благодарностью кивнула Лилаю, усмехнулась ревнивому взгляду Теши и побежала за посохом-ножнами.

— Хитра! — погрозил пальцем девчонке Тару.

— Хорошо сражалась, — бросил через плечо Вериджа.

— Кай лучше, — ответила Арма.

— Лучше, — кивнул Вериджа и почему-то зло добавил: — Лучше всех. А мог бы и еще лучше. А вот будь мы не в долине, то еще бы потягались, кто лучше.

— Словно сквозь паутину приходится продираться, — добавил Тиджа.

Арма почувствовала злой взгляд Илалиджи, но не подняла глаз, наклонилась за посохом, выудила из-за пояса тряпицу, протерла и спрятала клинок.

— Меч матери? — спросил подошедший Кай.

— Да, — закинула за спину мешок Арма.

— Сохранила, — удовлетворенно заметил зеленоглазый.

— И ты тоже сохранил, — напомнила Арма.

— Береги его, — кивнул Кай.

— Береги меня, — ответила Арма, — и меч сбережется.

— И ты, — усмехнулся зеленоглазый и махнул рукой: — Уходим.


Непиш ждал их у грязноватого ручейка, брызгающегося струйками над завалом из камней. Тропа огибала камни и начинала круто забираться в горы, превращаясь в вырубленную в скалах нишу не шире пары шагов. Проводник словно пересчитал про себя спутников, кивнул и, не дожидаясь омовения, двинулся дальше.

— Минуту! — предупредил Кай и снял с плеча Тару приготовленную веревку. — Всем обвязаться. Последним пойдет Шувай. Затягивай на поясе. Следующий через пять шагов. Смотрите, кто за кем. Я иду первым, за мной Арма, за ней Илалиджа, Тиджа и Вериджа. Всем обвязаться.

— На скалы, что ли, полезем? — не понял Шалигай.

— Куда скажу, туда и полезете, — ответил Кай. — Быстрее! Шувай! Тропа забирает вверх круто, но везде не уже двух шагов, везде ровная. В трех местах ступени. Слева стена в твой рост, справа пропасть. Как скажу — «глаза», — закрывай глаза и дальше иди на ощупь.

— А чего мне закрывать-то? — не понял мейкк. — Я ж высоты не боюсь, да и рана у меня — царапина. Может, я…

— Глаза! — повысил голос Кай, прихватывая конец веревки на поясе. — Закрыть глаза по команде, понял?

— Закрою, — пожал плечами великан. — А чего тогда проводника на веревку не посадили?

— Нельзя, — ответил Кай. — Он должен быть свободен, как…

— Как… — начал было Тару, но осекся под взглядом зеленоглазого.

— Вперед, — поторопил отряд Кай. — Четыре лиги до перевала.


Четыре лиги до перевала оказались нелегкими. И не потому, что с самого утра, начавшегося гибелью Мекиша, отряд шел без передышки, и не потому, что схватка, которая уложилась в несколько минут, отняла так уж много сил. Усталость накатывала откуда-то извне. Томила плечи, забиралась в грудь, хватала за колени. Тропа была вырублена так, словно над ней трудились тысячи камнетесов долгие годы. Ни одной лишней выбоины не было на дорожном полотне, высокие ступени во всех трех местах, о которых говорил Кай, блестели глянцем отшлифованного камня, даже насечка на гранях имелась, чтобы незадачливый путник не поскользнулся и не слетел в пропасть, которая тянулась по правую руку спутников в двух шагах от противоположного края тропы. Сначала она напоминала усыпанный осколками ров, потом раздалась до четверти лиги, углубилась и продолжала углубляться с каждым шагом вверх к перевалу, пока Арма вовсе перестала различать ее дно, хотя и тянула, тянула в сторону шею. Усталость таилась не в пропасти, а на тропе. В пропасти жила легкость. А уж когда закончилась третья порция ступеней, и скалы на противоположной стороне пропасти вовсе рассеялись, открывая затянутое дымкой пространство до горизонта, новый мир, высоту, воздух, чуть подернутые желтым облака, легкость начала долбить Арме в виски. Разговоры за спиной стихли, только покашливание Эша доносилось издали да чуть слышные ругательства Илалиджи на каком-то незнакомом, чужом языке. А когда нависающая порода исчезла и над головой и отряд оказался не в вырубленном тоннеле, а на узком карнизе, скальном уступе, Кай и крикнул, обернувшись, «глаза», и прошептал чуть слышно только для Армы — «держись». Она кивнула, словно он мог увидеть ее кивок, бросила короткий взгляд вправо, едва удержалась, чтобы не прыгнуть вниз, в эту легкость, ухватилась за веревку, подрагивающую между ней и зеленоглазым, закрыла глаза и вдруг почувствовала облегчение и поняла, что легкость за гранью уступа не в высоте и просторе, а только во взгляде.

— Здесь! — раздался странный голос Непиша.

Арма открыла глаза и разом увидела и начинающийся впереди спуск, и каменную арку над ним, и простор, звенящий простор справа, и Непиша впереди, который уже был не Непишем, а кем-то невыразимо прекрасным, частью простора и легкости, как были частью простора и легкости крылья, взметнувшиеся за его спиной. И точно такие же крылья взметнулись за спиной Армы, не хватало только легкости, но она была рядом, в одном шаге, главное не упустить, потому что потом уже может не получиться, а теперь только шаг — и всё, и она сделала его, и оторвалась от края, и полетела бы, если бы не мерзкий голос зеленоглазого — «куда?», и не его твердая рука, ухватившая летунью за ворот. Он дернул ее так, что Арма, ударившись спиной о стену, упала, путаясь в веревке, закрыла на мгновение глаза, почувствовала стыд и злость на саму себя, и тут же услышала фырканье лука Илалиджи и выстрелы зеленоглазого — один, другой, третий.

Легкость и высота растворились, и только перья, белоснежные огромные перья, рассыпаясь, падали в страшную пропасть. Арма оглянулась. Пустотная троица стояла недвижимо, а ниже на веревках болтались в обрыве — Теша, Шалигай, Тару и Лилай, а Шувай, Эша, Усанува и Течима подтаскивали их обратно. Теша рыдала, повторяя раз за разом — «зачем, зачем, я уже полетела», а Тару ругался, что соседи распрыгались, снесли его с края тропы, ненормальные.

— Ну, все на месте? — поинтересовался Кай, всматриваясь вверх. — Этот рубеж мы почти миновали. Дальше вон той арки я не был. Но теперь нам все равно придется пробежаться. И снимайте веревку, она будет мешать.

## Глава 12. НЕБО И ЗЕМЛЯ

На Лилае не было лица. И если Теша словно потеряла память о собственном прыжке. Тару сетовал на соблазн и неосторожность молодых и горячих, а Шалигай что-то лепетал о том, что не он сдернул старика, а старик сдернул его с обрыва, то Лилай скрипел зубами и кусал губы. Арма даже захотела подойти и пожать ему руку, но чувствовала, что воина клана Смерти лучше пока оставить в покое. И тут же подумала, что ведь и точно, как говорил Эша еще на границе Запретной долины, плотность магии вокруг такова, что не только лишила ее дара подслушивать чужие мысли, но и выручавшую всю жизнь татуировку на руках, лодыжках, талии, шее — превратила всего лишь в украшение. Магия того же сиуна захлестнула волной, лишила дыхания и здравого смысла, что она могла найти в пропасти, на дне которой щетинились острые камни?

— Бегом, бегом! — торопил отряд Кай, но уже через сотню шагов остановил всех под каменной аркой.

— Что там? — спросил Эша, щурясь в блеклое небо, куда продолжал смотреть и зеленоглазый.

— Опасность, — ответил Кай. — В последний раз мне пришлось провести под этой аркой двое суток, а потом вернуться. Да и то не потому, что опасность рассеялась, а стала рассеиваться сама долина. Но сейчас вроде бы все обходится. Пока обходится. Теперь идем вниз. Быстрым шагом. Непиш говорил, что спуск с перевала равен подъему, но пропасти нет и дорога чуть шире, хотя и пролегает в ущелье. За ущельем роща, в которой можно укрыться.

— От кого укрыться? — не понял Тару.

— Увидите, — сказал Кай. — Теперь главное — покинуть эти скалы.

— Да что там? — нахмурился Тару, тараща глаза в небо.

— Пока ничего, — ответил Кай и поправил на плече ружье. — Может, и обойдется. Идем.


Над головой сияло пятном жаркое солнце, и хотя мрачное ущелье не давало повода для улыбок, да и тело требовало если не купания, то хотя бы ведра прохладной воды на голову, но настроение у спутников понемногу улучшилось, да и дорога все-таки вела вниз, и Шуваю уже не приходилось жмуриться, о чем он во всеуслышание немедленно и заявил. Одного не мог понять великан, как вообще могло прийти в голову прыгать в пропасть, если ни у кого из его спутников не имелось за спиной не то что крыльев, так хотя бы перепонок, как у летучих белок? Лилай, который начал понемногу приходить в себя только через лигу после перевала, неожиданно ответил великану:

— Если бы я был уверен, что дурман не рассеется до того самого момента, как тело размозжится о камни, это была бы лучшая смерть из возможных.

— Подожди! — не понял Эша. — А как же законы клана Хара? Ведь каждый твой воин-соплеменник должен перед смертью сломать собственный меч! Насколько я знаю, твоему отцу это удалось, несмотря на то что он был убит из-за спины и умер мгновенно?

— Никто не может сказать, как это происходит, — ответил Лилай. — Клан Смерти — клан Хара. Хара, по преданиям, бог ненависти и смерти и одновременно бог безупречности. Воины Хара верят, что он каждому дает еще секунду бытия и после гибели. Секунды более чем достаточно, чтобы сломать меч.

— А если рядом будет гибнуть твой друг? — поинтересовалась Арма. — Что ты выберешь? Сломать меч или выручить его?

— Хара дает каждому воину секунду бытия, — ответил Лилай. — Не уверен, что он добавляет к ней еще и способность думать и выбирать.

— Тихо! — остановился Кай, подняв руку.

Небо продолжало сиять над ущельем узкой желтой полосой, но почти сомкнувшиеся стены наполняли тропу сумраком. Выход из ущелья обозначился в четверти лиги.

— Тихо, — повторил Кай.

— Клекот, — потянул с плеча лук Тару. — Мне клекот послышался. Неужели мы эту птичку не добили?

— Это его летучие псы, — процедил сквозь зубы Кай, и в это самое мгновение огромная тень на мгновение накрыла ущелье.

— Что это? — вскричал охотник. — Никак пустотная мерзость?

— Из пустотной мерзости, старый, здесь только я, Тиджа и Вериджа, — отчеканила Илалиджа. — Эх, мне бы мои настоящие стрелы!

— Обойдемся тем, что есть, — отрезал Кай. — Вперед.


Пока отряд добрался до выхода из ущелья, тень еще четырежды промелькнула над головой. Перед равниной скалы сходились до десяти шагов, и сразу за ними расстилалась каменистая, покрытая бедной травой поверхность, собирающаяся погрузиться в сумрак. В половине лиги чернела раскидистая, почему-то безлистная роща, дорога вела к ней, а потом терялась в невысоких холмах, верно уходя в долину текущей в отдалении реки.

— Придется бежать, — сказал Кай. — В том лесу наше спасение, летучие псы не смогут приблизиться, кроны помешают им, а мы сможем стрелять. Здесь же это невозможно. Из ущелья не высунешься, а летучие твари способны ждать добычи много дней. Но бежать мало, надо еще и удерживать их в отдалении. Луки на изготовку. Лучники и я прикрываем бегущих.

— Эх, — вздохнул Тару. — Староват я уже бегать, но надо — значит надо.

— Многовато приключений для одного дня, — заметил Эша, затягивая шнуровку на сапогах. — Мне уже кажется, что Мекиш погиб не сегодня с утра, а неделю назад.

— Первым Шувай, следом остальные, лучники в хвосте, — приказал Кай. — Я последним.

Арма приготовила самострел, но даже сам взгляд на шутейное оружие заставил ее скривить губы — если тень, накрывающая ущелье, и впрямь принадлежала живому существу, короткие стрелки значили бы для него не больше чем иглы гиенской колючки.

— Ну, — смахнул пот со лба зеленоглазый, — уже вечереет, вырвемся из этой ловушки — устроим привал. Главное — добраться до рощи. А теперь что было сил. Пошли!

Арма выбежала из теснины перед Каем, глянув направо и налево, холодея от ужаса, осознала, что видит и в самом деле прилипшие к скалам огромные, ужасные создания, напоминающие ящериц с орлиными клювами, только каждая из них была размером с тяжелую повозку, запряженную парой лошадей, да еще имела перепонки между передними лапами и омерзительным коричневым туловищем. Создания словно ждали последнюю жертву и сразу после появления Кая начали одно за другим с громким клекотом отрываться от скал и набирать высоту.

— Быстрее! — выкрикнул Кай и взметнул ружье. — Сейчас будут падать!

Грохот выстрела ударился о скальную стену, разлетелся в стороны, погас в дальних холмах, но сам выстрел не помог путникам, разве только заставил кувыркнуться в воздухе одно из чудовищ и разразиться вместо клекота хриплым воем.

«Пять, — подумала Арма на бегу. — Их пять. Сейчас они пойдут вниз, и даже если не унесут пятерых за собой, то, пока мы доберемся до леса, успеют уйти еще на один заход».

Звери падали вниз со свистом. Кай стрелял беспрерывно, и свист одного из чудовищ все-таки обратился визгом, когда крылья хлопали уже над головой Армы. Она взметнула самострел, прицелилась в желтое, покрытое неровными бляхами брони брюхо и, прежде чем подстреленная зеленоглазым тварь все-таки рухнула рядом с дорогой, успела разглядеть, что ее стрелка отскочила от роговых пластин как щепка. Огромное крыло ударило рядом, едва не сбив Арму с ног, а впереди вздымали пыль еще два крылатых силуэта, и две твари разворачивались уже над рощей, чтобы пойти на второй заход. Прямо перед Армой одно из чудовищ стало бить крыльями, чтобы подняться в воздух. Арма еще разглядела дергающего ногами Шувая в огромных когтях, когда зеленоглазый обогнал ее, на ходу перезаряжая ружье, и один за другим загнал пять зарядов в коричневую тушу похитителя. Шувай грохнулся с высоты десяти локтей, а тварь влила истошный визг в хрип первого летуна. Арму захлестнуло ужасом, но впереди происходило еще более страшное. На дороге лежала, пытаясь отползти в сторону, Теша. К ней двигалось, ковыляя на сложенных крыльях, чудовище. Кровь стекала с его морды, из одного глаза торчала стрела Илалиджи, дротик Усанувы застрял в глотке, но Илалиджа и Усанува пятились прочь, и почему — Арма поняла тут же. Очередная стрела Илалиджи вонзилась твари в ноздрю, и в следующее мгновение язык пламени вырвался из черного клюва, пронесся над Тешей, опалив ей волосы, и едва не превратил в факел метнувшуюся назад Илалиджу, заставил упасть ничком Усануву.

— Не подходи к ней! — выкрикнул Кай Арме, продолжая стрелять вверх, отгоняя двух оставшихся созданий.

И тут под брюхом у твари мелькнул силуэт Лилая. Он двигался на четвереньках, сжимая в руке обнаженный меч. Двигался, всматриваясь в извивающееся над головой брюхо, и почти уже добравшись до клюва, сел и погрузил в горло чудовища меч.

— Лилай! — закричала Теша, перекрикивая и визг умирающих тварей, свист и недовольный клекот парящих, и крик Шувая, который, прихрамывая, уже несся с поднятой кувалдой вперед, и даже выстрелы Кая, который не мог опустить ружье, удерживая опасность над головой, когда из нанесенной сыном клана Хара раны упал ослепительный огнепад, и воин в мгновение превратился в раскаленный уголь.

— Вот куда надо, — услышала в странной, накатившей на нее тишине Арма голос Кая, и вслед за этим два выстрела оборвали и клекот и свист. Обливаясь пламенем, чудовища упали в стороне от дороги.

Когда усилиями Шувая и остальных удалось сдвинуть исходящую дымом тушу, от Лилая уже остался только пепел. Спутники встали кругом, только Теша сидела безжизненной куклой в стороне. Старик Тару наклонился, пошевелил ножнами остывающие угли и вытолкнул дымящиеся клинок и рукоять. Каким-то непостижимым образом Лилай успел переломить меч.

— Возьмешь? — посмотрел он на Кая тяжелым взглядом, в котором не было ни осуждения, ни страха, а была только не находящая выхода боль. — Стоит показать его бабке?

— Нет, — твердо сказал Кай. — Она поверит мне на слово. Хотя ей не нужно даже моего слова. Она знает и так. Шувай, — зеленоглазый повернулся к великану, — что с ногой?

— Пятку ушиб, — вздохнул мейкк. — Высоковато прыгать пришлось. Но ничего, уже проходит.

— Возьми Тешу на руки, — сказал Кай. — Идем дальше. Скоро ночь, а нам нужно пройти еще пару лиг. Думаю, что вон у тех холмов — река.


Река действительно текла между холмами, шевелила темные ленты речной травы, закручивалась омутами, распускала круги от рыбьих всплесков. Только вот, помня болотное чудовище, к воде никто подойти не рискнул. Даже воду для умывания и каши набирали с опаской. А уж Шувай, навсегда расставшийся с мечтою летать как птица, вздрагивал не только от плеска воды, но и от любого звука, умудряясь одновременно задирать подбородок и втягивать голову в плечи.

Теша сидела там, где ее оставили, обратившись в каменного истукана. Тару занялся едой и костром, укрытым в овражке между двух холмов. Шалигай взялся обрабатывать раны. Сначала промыл и приложил найденную целебную траву к собственному запястью, потом заставил Течиму стянуть рубаху и перевязал ему рассеченный бок, а там уж и добрался до Шувая, лишив его и рубахи и портов: и если на бедре у великана была колотая рана, то грудь и спина были вспороты когтями.

— Тяжеловат я для него оказался, — объяснил, поскуливая от боли, великан. — Сползать начал в когтях, он оттого и взлетал медленно.

— Радуйся, — проворчал Тару от костра. — Был бы ты полегче, да нес бы на спине молоток вместо молота, только бы тебя и видели. Однако вот же мерзость водится в этой долине, никогда бы не подумал!

— Может, и не водится, а только кажется? — сказал Кай, прислушиваясь к журчанию реки, всматриваясь в темнеющий горизонт. — Что там, Илалиджа?

Лучница, стоявшая на верхушке ближнего холма, спустилась, присела у костра.

— Деревня в пяти лигах, но дорога идет вдоль реки. Наверное, делает крюк. Должен быть мост или брод.

— Пойдем по дороге, — твердо сказал Кай. — Нам нужны лошади. Но нужная деревня лежит около дороги.

— А что, — спросил Усанува, — следующий проводник в кого превратится? Может, в рыбу? Или в зверя какого?

— А там и посмотрим, — ответил Кай.

— Однако прошли только одного сиуна, а потеряли уже двоих, — проворчал Тару. — Если так дальше пойдет, не доберешься ты, зеленоглазый, до Анды.

— Доберусь, — твердо сказал Кай.

— Мне вот что непонятно, — почесал лоб Течима. — Отчего они нас сразу не пожгли? Ведь могли!

— Они не убить нас хотели, а еды добыть, — объяснил Кай. — Оттого и схватили самого крупного.

— Так Теша, считай, что самая маленькая! — не понял кусатара. — Что там в ней есть?

— Есть? — удивился Усанува. — Ты палх, что ли?

— Она испугалась, вперед побежала, когда Шувая тварь схватила, — сказал Тару. — Лилай за ней. Бежали рядом, видно, вторая тварь и соблазнилась взять обоих. Но Теша словно почувствовала что-то и сама упала, и Лилая потянула на камень. Он откатился в сторону, да, наверное, приложился головой. Тварь пошла на Тешу, тут Илалиджа со своими стрелами да Усанува с дротиком ей всю охоту и попортили. А там и Лилай очухался. А дальше вы все видели.

— Да уж, — кивнул Эша, перебирая в ладонях собранные на берегу реки камни. — И хотелось бы забыть увиденное, да не получится.

— Можешь насторожь накинуть? — спросил Кай старика. — Тяжелый день был, отдохнуть надо бы.

— Накинул бы, — усмехнулся Эша, — да чего зря трудиться, охранительница твоя уже старается. И мнится мне, что вот это дело у нее получается очень неплохо.


Арма плела солнечные лучи. Плела, как учила мать да как учила ее подруга матери — старая Хуш, которую мать, впрочем, звала Кессар. Несколько лет прожила у них хурнайская гадалка, пока не вернулась домой. Большую часть Пагубы провела. С малолетства поучала синеглазую кроху всяким кессарским штучкам — воду приморозить в чашке среди жаркого лета или платок увлажнить росой в непереносимую сушь. Вот и теперь Арма отошла в сторону, присела на другой холм, как раз напротив бугорка, с которого только что спустилась Илалиджа и где остались стоять Вериджа и Тиджа, потянулась к горизонту, за которым почти вовсе уже скрылось солнце, и стала надергивать, копить в пальцах лучи, чтобы сплести насторожь да обновить запас света, на котором точно — не точно, а можно и самой разглядеть в темноте все-таки побольше, чем ничего. А к солнечным лучам добавляла нитей из реки, перебирала их в пальцах и чувствовала: нет ничего в темной воде страшного, потому как не гнездилище пакости та речка, а граница между одним краем и другим. И то верно — с этой стороны реки трава редкая, низкая, битая жарой, да и рощицы такие же, первая, у самых скал черная — вовсе выжженная до середины стволов, видно, на ней твари огненные умением своим забавлялись, а прочие — пыльные и сухие. Зато на другой стороне реки и холмы вроде как сходили на нет, и трава стояла в пояс, и вдалеке темнела кромка леса или дальних увалов, не разберешь отсюда. Нет, ничем не грозила речка, можно было и тело омыть, и напиться прямо из ее струй. Однако речка речкой, а крепкий сон требовал крепкой насторожи. Солнце и вода у нее уже были, теперь самое сложное следовало сделать: сплести солнечные нити и речные. Не хотели они сплетаться — речные шипели чуть слышно, а солнечные истаивали, но с умением и с этим можно было сладить, зато уж такую насторожь никто не заметит, даже Эша всевидящий, который хоть и не видел солнечного плетения, а все одно чувствовал, как в силок попадал. Разве только Кай разглядит, вот и теперь глаз с нее не сводит, стоит и смотрит издали, но непонятно, то ли на лицо смотрит, то ли на руки, то ли еще куда.

— Вот я не пойму, красавица, — загремел, ссыпая камешки в кисет, Эша. — Вроде бы тянешь ты к себе что-то, сплетаешь, а сплетенного нет. Это как же так?

— Ты как насторожь прячешь? — переспросила старика Арма.

— Смотря из чего плету, — расправил седую бороду Эша. — Если из ветра приплетаю, на ветвях раскидываю, если из земли — на земле. А вот ты из чего плетешь, никак не пойму. А уж сплетенного и вовсе разглядеть не могу.

— А ты бы соединил воздух с землей, — попробовала улыбнуться Арма. — И так бы и прятал — тем, кто с земли смотрит, воздухом бы закутывал, а тем, кто с лету, землей.

— Мудреное ты что-то предлагаешь, — нахмурился Эша. — И меч у тебя какой-то странный, не золотой, но желтый. И сражаешься ты так, словно родилась с этим мечом в кулаке. И заклинания плетешь против всех правил. Если что, знай, синеглазая, не все вижу, но на все смотрю!

— Смотри, — пожала плечами Арма. — Я монету за пригляд не тяну.

— Варево поспело, — возвестил Тару. — Конечно, это не кушанье из той благословенной деревеньки, но живот наполнить вполне способно.

Арма наполнила миску кашей, отошла в сторону, оглянулась, но в накатившем на бивак сумраке уже ничего не могла рассмотреть, только почувствовала по наброшенной ею же насторожи, что все на месте, все оставшиеся двенадцать. Все забрасывали в рот рассыпающуюся на языке горячую кашу, только Теша сидела, не шевелясь, хотя миску ей в руки Тару сунул.


После ужина отряд погрузился в сон, только Тиджа поднялся на дальний холм, замер, окаменел, прислушиваясь к равнине, так, как умели только пустотники. Арма выждала, пока дыхание ее спутников успокоится, спустилась на берег, сбросила одежду, вошла в прохладную воду, ощутила ступнями шершавые ленты травы, оттолкнулась, зарываясь в чистый, не заиленный песок, и поплыла, хотя что там было в этой реке плавания — глубина в четыре локтя на середине, да всей ширины двадцать локтей. Но чтобы раствориться, раскинуться от неразличимого отсюда истока до недостижимого устья — хватило. Замереть, исчезнуть, разбежаться струями и умолкнуть тяжелыми омутами. Перестать быть ненадолго, чтобы наконец остаться с собою один на один…

Когда она поднялась из воды, то первое, что услышала, было чуть слышное рыдание. У берега таилось что-то белое. Арма подошла и разглядела сморщенное лицо Теши. Мугайка сидела в воде, свернувшись, выставив наружу только голову. Арма опустилась рядом, протянула руку, коснулась ее плеча, дождалась, когда та успокоится, обняла.

— Я устала, — стала шептать Теша. — Я просто устала. У меня даже нет больше сил ненавидеть этих троих из Пустоты. Да и чего их ненавидеть? Ты думаешь, у нас в деревне палхов ненавидели? Или волков? Глупо их ненавидеть. Их убивать надо. Все равно что молнию ненавидеть, она же ведь тоже иногда попадает в людей. Редко, но попадает. Я сама не видела, но рассказывали. Ненавидеть можно своего, который предал. Человека можно ненавидеть, который зла тебе желает. Даже тати, если он не палх. Вот Шувай хороший. Нес меня на руках и все какие-то мейккские колыбельные шептал. Я ни слова не понимаю, а он шепчет. Я сижу у него на руках и заплакать не могу, а он шепчет. Я говорю ему — «дурак», а он мне — «да, я дурак». И дальше шепчет. Ты не думай, я топиться не собираюсь. Во мне семя Лилая. Мне нельзя топиться. Я знаю, что я, конечно, не рожу ребенка, я погибну. Обязательно погибну. Мы все тут погибнем. С этим ничего не сделать. Даже Кай погибнет. Доберется до этой проклятой Анды и погибнет. По-другому не бывает просто. Но когда семя внутри, все по-другому. Пойми. Вообще все по-другому.

— Пошли, — сказала Арма, поднимая Тешу за плечи. — Ты замерзла. Надо отдохнуть. Завтра будет тяжелый день.

— Легких дней вообще больше не будет, — ответила мугайка, но послушалась и не сказала больше ни слова, пока Арма растирала ее тряпицей да одевала, укладывала, закутывала в одеяло. А потом Арма вернулась к реке, снова окунулась и стала медленно одеваться. Она никуда не торопилась, потому что чувствовала — зеленоглазый смотрит на нее в темноте, и странная дрожь охватывала ее от его взгляда.

## Глава 13. ЛОШАДИ ВЕТРА

Через два часа бодрого шага дорога, которая виляла между прибрежными холмами, все-таки решилась перестелиться на другой берег. К удивлению путников, брод оказался замощенным все тем же камнем.

— Или река появилась позже дороги, — предположил Тару, снимая сапоги, — или строили ее очень старательные мастера. Но я бы предпочел мост.

— Вряд ли кто-нибудь ее строил, — заметил Кай, поглядывая на небо.

— Что ты хочешь там увидеть? — обеспокоился Эша, который старался больше приглядывать не за дорогой, а за зеленоглазым, словно именно от него исходила опасность.

— Однажды Непиш сказал мне, что шуметь в горах не стоит, — объяснил Кай. — Но если я не смогу обойтись без шума, то должен знать, что твари, которые обитают в ближних скалах, не самые опасные летуны в округе.

— Не скажу, что эта новость мне по вкусу, — сплюнул Эша и проводил взглядом уносящийся течением реки плевок. — Будь эти твари чуть умнее, наш пепел уже бы развеивался ветром. А в моем представлении — чем враг умнее, тем он опаснее.

— Враг играет с нами, Эша, — подала голос Илалиджа. — Мы заняты тем, что отбиваем стрелы, а надо бы добраться до лучников.

— До узников, — поправил Илалиджу Кай. — До узников, которые много лет назад расставили силки и ловушки, не предполагая, что их придется преодолевать их же спасителям.

— Тогда кто наш враг? — поднял брови Течима. — Или врага вовсе нет? Есть только силки и ловушки?

— Враг есть всегда, — произнес Тару, входя в воду. — Поверьте мне, много раз случалось так, что настоящим врагом оказывается тот, с кем ты ешь из одного котелка.

— Что ты хочешь сказать? — побледнел Усанува.

— Ничего, — наклонился, побрызгал водой лицо старик. — Только то, что у меня была длинная и непростая жизнь. Однако надо обуваться и идти дальше, пока моя жизнь еще длится. К тому же ветер усиливается, а ну как он принесет дождь? Дождь лучше встречать под крышей.

Ветер и впрямь усилился. Трава, стоявшая по обе стороны дороги стеной, заколыхалась, как море в волнение. Невидимые, сносимые ветром, гудели пчелы, где-то высоко голосила неразличимая птичка. Но туч пока что не было, желтое и холодное небо накрывало Запретную долину.

— Не может быть, — продолжал бормотать Эша. — Первый месяц весны. И что? В одном краю — спелые хлеба, в другом — луга в пояс. Может быть, тут и зимы нет? И вот если это все морок, а мы бы пошли сюда зимой, да разделись бы от жары, да добрались бы до самой Анды, да освободили этих двенадцать умников, что вляпались в ловушку на тысячи лет, и что? Морок бы развеялся, а мы, раздевшиеся от жары, на морозе и во вьюге? Хорошего было бы мало.

— Там, за горами, в деревне, где праздник, хорошо, — мечтательно заметил Шалигай. — Такой морок мне по вкусу. Если у нас ничего не получится и я выберусь отсюда, на тот год опять приду. Кай один заходил в долину, значит, и я смогу. Но в Танату эту заходить не буду. Сразу в деревню пойду. Столько там молодок! Одна другой лучше! А вино? А выпечка? Нет, хороший был морок. Годный!

— Ты бы лучше не о молодках мечтал, — хмурился Тару, — а головой вокруг крутил. Смотри! Трава такая, что стаю волков скроет, не приметишь.

— Нет тут волков, — покачал головой Кай и посмотрел на Арму. — На ходу насторожь можешь раскидывать?

— Зачем тебе? — не поняла Арма, отчего-то залившись румянцем. — Ты же и сам не хуже меня опасность чуешь. В темноте-то уж точно видишь.

— Чую-то я чую, — кивнул Кай, — но точно разобрать не могу. Вот только что показалось, что впереди два сиуна, а теперь ни одного не могу разобрать.

— Так ты их чувствуешь? — сдвинул брови Эша.

— Только тогда, когда они этого хотят, — ответил Кай. — Сейчас нет. Они закрылись.

— Это как же? — не понял Течима. — Я горазд верить твоим способностям, зеленоглазый, но как же это закрылись? Они что, ракушки речные?

— Да уж способнее ракушек, способнее, — уверил кусатара Кай. — Прибавим шагу. Деревня впереди.


Десятка три глинобитных изб, крытых соломой, стояли на холме, окруженном парой оврагов. Верно, водяные потоки, взрезавшие степную землю, наткнулись на пласт известняка, разбежались в стороны, размывая глину, и сомкнулись только тогда, когда белокаменный кряж остался позади. Теперь уж и склоны оврагов захватила трава, разве только под самой деревней проглядывали в обрывах зеленоватые глыбы, но на самом холме вся трава была выкошена, вдобавок через овраг имелся вполне себе добротный широкий деревянный мост, хотя сама дорога в деревню не заворачивала, уходила вдоль оврага к западу.

— Однако мудро, — пробормотал Эша. — Степные пожары не страшны.

— Копыта, — наклонился над досками Тару. — По этому мосту часто проходят лошади. И много!

— Наверное, это деревня коневодов? — предположил Кай.

— Только коней не видно, — заметил Усанува. — И коневодов тоже.

Коневодов и впрямь не было. Ни единой души не было видно ни возле домов, ни на огородах, ни у колодца, нигде. Причина стала ясна уже через несколько минут. Отряд перешел через мост и сразу за околицей наткнулся на первый труп. Босой селянин в льняных портах лежал в луже крови. Кай перевернул тело. Арма подошла ближе. Горло несчастного было рассечено от левого уха до правой ключицы.

— Знакомо? — спросила она, заметив мелькнувшую в глазах Кая ненависть.

— Сарлата, — бросил он. — Его почерк. Или его подручных. Когда эта свора врывается в деревеньку, вот такой прохожий начинает крутиться на месте, оглядываться, но всегда найдется тот, кто прихватит его за волосы сзади и полоснет кинжалом.

— Как ты выдержал и не убил его по дороге? — спросила Арма.

— Отложил это удовольствие, — процедил сквозь зубы Кай. — Но с одной целью, чтобы не собирать самому по всем Холодным пескам его подельников.

— Мерзавцы, — присел возле трупа Эша. — Я, конечно, спорить не буду. Насчет того, что это вот все, что вокруг нас, под нами и над нами — все это морок. Так, скорее всего, и есть. Наверное, и этот мертвец — тоже морок. Но мнится мне, что умирал он по-настоящему.

— Нет, — оскалила клыки Илалиджа. — Он шутил и смеялся.

— Осторожнее, — приказал Кай. — Думаю, что в деревне точно не осталось ни одного живого, но всем быть как можно осторожнее! Если это и правда сделал Сарлата, он горазд на засады.


Сарлаты в деревне не оказалось. Зато в ней нашлись еще два моста, которые вели в травяные степи, больше полусотни трупов, редкие из которых стискивали в мертвых руках хоть какое-то оружие, и один живой — мальчишка лет семи, черный как смоль, с черными волосами, черным лицом и мелькающими на черном фоне белками глаз. Впрочем, слезы, которые сбегали у него по щекам, промывали дорожки на белых, усыпанных рыжими конопушками щеках, что позволило Арме заключить — парень был перемазан сажей.

Мальчишка сидел над трупом столь же рыжего ширококостного старика, который, судя по торчащей в груди стреле, встретил смерть лицом к лицу. В руке у старика был топор.

— Кай. — Зеленоглазый присел напротив мальчишки, коснулся ладонью груди, назвал свое имя, потом дотронулся до руки старика, прошептал: — Почтение и свет уходящему во мрак, — и стал называть спутников: — Арма, Тару, Эша, Теша, Шалигай, Шувай, Усанува, Течима, Илалиджа, Вериджа, Тиджа.

— Шип, — всхлипнул наконец мальчишка и, приложив руку к груди, добавил: — Шипантахи. Или Шип, если коротко. Меня так зовут. А это мой дед. Он был мне вместо отца и матери. Приказал прятаться в печи, когда на деревню напали. Я хотел вылезти, но дед настрого приказал. Когда настрого, нельзя ослушаться. А вы кто?

— Мы, — Кай оглянулся, — мы путники, Шип. И еще воины. Идем по дороге, смотрим по сторонам. Но смотрим не просто так. Хотим найти высокого крепкого человека с белыми волосами, который убивает людей. С ним три десятка воинов.

— И женщина, — всхлипнул Шип. — Я подглядел в окно, когда они уже вышли из домов и садились на лошадей. Очень красивая женщина. Такая красивая, что я словно с ума сошел. Даже не сразу вспомнил, что моего деда больше нет, а он ведь лежал под окнами, я его видел.

— Сколько тебе лет? — спросил Кай.

— Семь, — гордо ответил Шип. — Но я уже могу отличить красивую женщину от некрасивой. У тебя две женщины, обе красивые. По-разному, но красивые. Вот и вот, — мальчишка ткнул пальцем в Арму и Тешу, потом перевел взгляд на Илалиджу и вытаращил глаза. — И вот… От нее тоже, как от той красивой, с ума можно сойти. Но эта не красивая. Она… другая.

— Я другая, — скривилась в усмешке Илалиджа. — Если кому до сих пор было непонятно, я другая, а не страшила из ночного кошмара.

— Чем мы можем помочь тебе, парень? — спросил Кай.

— Уже ничем, — опустил плечи мальчишка. И сказал через минуту, всхлипывая: — Наверное, нужно похоронить убитых.

— Как это принято у вас? — спросил Кай.

— Нужно рыть могилу, — пробормотал мальчишка. — Или использовать известковую яму. Дед бы заругал, но теперь уже все равно. На восточной околице есть несколько…


Мальчишка показался Арме маленьким старичком. Когда Теша подняла его и отнесла в сторону от мертвого тела, он тут же попросил опустить его на ноги, и превратился именно в старичка. Или начал старательно копировать своего деда, который был старостой деревни. Во всяком случае, ходить мальчишка начал, придерживая ладонью поясницу, говорил присказками, а в голосе проявились старческие нотки.

Шувай нашел на задах одного из домов тележку и вместе с Тару, Усанувой, Течимой и Шалигаем стал таскать ее от дома к дому и грузить мертвыми телами. Шип ходил за тележкой, называл по имени каждого погибшего, после чего принимался лить слезы и твердить то ли отходную молитву неведомо каким силам, то ли стихотворный плач по безвременно павшим воинам. Воинами объявлялись все — начиная от грудных детей и заканчивая древними старушками. Клинки Сарлаты не пощадили никого. К тому времени, когда Шувай отвез и уложил в известковую яму четвертую телегу трупов, Арма, которой Кай поручил присматривать за Шипом, затвердила его песнопение наизусть. Правда, к полудню мальчишка стал запинаться, да и почти сорвал голос. Когда Шувай засыпал могилу, Теша взяла мальчишку за руку, отвела его к колодцу и, несмотря на возмущенные крики, раздела, смыла сажу, закутала в одеяло и посадила на деревянную колоду, занявшись стиркой его одежды.

— Ого! — воскликнул Кай, подойдя к колодцу и обнаружив вместо чумазого мальчишки — огненно-рыжего паренька. — Да о тебя можно печь разжигать. Или вместо масляной лампы зимними вечерами на стол ставить.

— А что толку-то? — надул губы Шип. — Все одно, ни света, ни огня не прибавится.

— Послушай. — Кай присел перед мальчишкой. — Мы уходим. Наш путь идет вдоль дороги, хотя мы и не очень-то представляем себе, куда она ведет.

— Сначала на степной торг, потом на дальние хутора, а потом в бездну ветров, — отчеканил мальчишка. — Но за бездной ветров опять степь, куда никто не ходил. И дороги там больше нет. А дальше я не знаю.

— Значит, и наш путь лежит на степной торг, потом на дальние хутора, а потом в бездну ветров и в ту степь, что за этой самой бездной. То есть до конца этой дороги, — объяснил Кай. — Подскажи мне, приятель, куда тебя отвести? На торг, на хутора или еще куда? Ты ведь не останешься здесь один?

— Нет, — побледнел Шип. — Не хочу один.

— Тогда пойдем с нами, — предложил Кай. — Куда тебе нужно?

— Сначала на степной торг, потом на дальние хутора, потом в бездну ветров, а потом в степь, куда никто не ходил, — попросил Шип. — Возьмите меня с собой, вести меня некуда, если только просто вести. К тому же вы ведь искали того седого воина, что убил тут всех. Я тоже хочу его найти… и убить.

Шип надул губы, выпятил грудь и с трудом поднял над головой тяжелый топор деда.

— Подожди. — Кай поднялся, оглядел спутников, что стояли возле колодца, подозвал к себе Арму. — Будешь присматривать за парнем? Теша тебе поможет.

— Так и спросил бы сразу ее, — поморщилась Арма. — Или она не справится? Этот паренек и сам за собой способен присмотреть. Мне бы за тобой суметь уследить.

— Согласен, — кивнул Кай. — За мной уследить непросто. Вовремя поменять планы, подтереть сопли, вычесать репьи из волос. Но тут дело еще сложнее будет. Ты видела его мертвого деда?

— Да, — подобралась Арма.

— А если он был сиуном? — спросил Кай. — Если да, то сиуном станет Шип. Больше некому. Не осталось никого.

— Подожди, — не поняла Арма, окинула быстрым взглядом дома, деревенский большак, колодец, спутников, огороды, колышущуюся волнами на ветру степь. — Ты же говорил, что чувствовал двоих сиунов.

— Вторым был проводник Сарлаты, — ответил Кай.

— А этот сиун… — Арма заколебалась. — Он… чей?

— Думаю, что клана Асва — клана Лошади, — ответил Кай. — Хотя лошадей в деревне нет, и, насколько я понял, Сарлата их не уводил.

— Чем нам может грозить сиун Асвы? — спросила Арма. — Он вроде бы и в самом деле является обычно в виде лошади?

— Лошадь — знак клана Асвы — знак города Гиены, — объяснил Кай. — А сиуны все являются в виде людей. По крайней мере, об этом я оракула тоже спрашивал. Хотя… Как Паттар когда-то был богом полета, свободы, высоты, так и Асва был богом ветра и движения. Лошадь — это только образ. Поэтому поверь мне, в этой самой бездне ветров что-то и произойдет, скорее всего.

— Мне не нравится слово «бездна», — призналась Арма.

— Мне тоже, — пожал плечами Кай. — Но за бездной степь, значит, бездна проходима. Шипантахи! — торжественно обратился к мальчишке зеленоглазый. — Мы берем тебя с собой. Не знаю, удастся ли нам догнать Сарлату, но обижать тебя никто не станет. Только один вопрос. У тебя есть башмаки? А то ведь с голыми пятками много по каменной мостовой не натопаешь!

— А зачем топать? — украсил румянцем конопатые щеки Шип. — А лошади на что?

— Какие лошади? — не понял Кай. — В деревне нет лошадей, ни одной! Мы хотели купить лошадей в твоей деревне, но не застали ни товара, ни продавцов.

— Не надо ничего покупать, — замотал головой Шип. — Надо только позвать. Шалли приведет табун.


Шипантахи забрался на конек крыши дедовой избы, вытащил из-за пазухи короткий витой рожок, приложил его к губам, надул щеки и неожиданно извлек протяжный и гулкий звук, такой, что разом исчез и шум ветра, и скрип колодезного ворота, и урчание в животе Шувая. Вдобавок ко всему, у Армы зазудело в ушах, и, судя по жестам ее спутников, не только у нее. Затем откуда-то издалека донесся то ли отзвук, то ли приглушенное ржание, и Шип довольно скатился с соломенной крыши в руки Шувая.

— Шалли услышал, скоро приведет табун.

— Шалли — это погонщик? — не понял Кай.

— Нет, — замотал головой Шип. — Шалли — это конь. Очень большой и очень умный конь. Сильный. Даже его, — Шип ткнул пальцем в великана, — даже его сможет нести. Легко.


Соломенные снопы, устилавшие крыши домов, были плотно перевязаны бечевой. Через ладонь, туго, верно, чтобы степные ветры не выщипывали кровлю, но, когда вдалеке разнесся стук копыт, труха полетела даже с самых плотных снопов. Словно не табун совпал с усилением ветра, а он сам и был ветром. Где-то в отдалении зашуршала, зашелестела сминаемая трава, потом загремел один из деревянных мостов, и вот, из-за крайней избы черной, с отблеском солнца на перекатывающихся мышцах, рекой выкатился табун. Дыхание перехватило у Армы. Более полусотни коней, которые не только бы сделали честь лучшему гиенскому табуну, но и разом обратили бы в дешевку конюшню самого иши, взметнули деревенскую пыль и остановились в нескольких шагах от окаменевшего отряда. Замелькали стройные, удивительно тонкие ноги, зашуршали на ветру длинные гривы, изогнулись крепкие шеи.

— Шалли! — радостно заорал Шип, бросился вперед, ухватил за гриву раздвинувшего ряд животных огромного, в полтора раза больше прочих коня, уткнулся лицом в его опущенную к малышу морду и, заливаясь слезами, начал что-то бормотать и рассказывать.

— Разрази меня гром, — восхищенно пробормотал Тару. — Уже для того, чтобы увидеть это чудо, стоило здесь оказаться. Да за такую лошадку на хиланском торжище можно выручить не один десяток золотых!

— С руками оторвут на подступах, — отозвался Шалигай. — Но лошадки-то не седланы? Объезжать их теперь, что ли?

— Сюда, — размазывая по щекам слезы, позвал Шип. — Идите сюда. Вставайте. К каждому подойдет его лошадь. Остальные уйдут в степь. И ты, большой, иди сюда. Ты поедешь на Шалли. И меня посадишь перед собой. Шалли согласен только так.

— То есть не мы будем выбирать лошадей, а они нас? — хмыкнул в усы Эша.

— Не выбирать, а примериваться, — объяснил мальчишка. — Лошади ветра — свободные животные.

— Лошади ветра… — задумался Кай.

— Они не служат, — всхлипнул Шип. — Они дружат. Ну, ты чего встал?

— Никогда не сидел на лошади, — признался Шувай. — К тому же они все без седел?

— Ничего, — поморщился мальчишка. — Когда лошадь ветра держит дорогу, ее спина не шелохнется. Держаться можно за гриву, а можно и вовсе не держаться, если не боишься, что ветер снесет.

— А если боишься? — нахмурился Шалигай.

— Не снесет, — успокоил хиланца Шип. — Тот, кто едет на спине ветра, сам ветра не боится. Эй, как тебя зовут, подсади меня.

— Шуваем меня кличут, — сокрушенно вздохнул великан, шагнул вперед, наклонился, поднял малыша, посадил на лошадиную холку, удостоился спокойного обнюхивания и вдруг восторженно крякнул: — Да ну?

То ли подчиняясь повелению малыша, то ли собственному разумению, огромный конь вдруг наклонился, припал на одно колено к земле, и великан без особого труда очутился у него на спине. Легкое движение — и Шувай вознесся чуть ли не выше коньков деревенских изб.

— Эх! — восторженно заорал мейкк. — Удобно! А высоко-то как!

— Ладно, — шагнула вперед Арма, хотела даже закрыть глаза, чтобы не спугнуть таинство, но не успела. Из табуна, который вдруг обратился вытянутыми мордами, расширенными ноздрями и влажными, сверкающими глазами, выделилась стройная кобылка, которая, не будь Шалли, сама бы дала фору любому другому коню Салпы, принюхалась к лицу Армы, ущипнула мягкими губами ее за нос и, получив кусок лепешки, без сомнений его схрумкала. Арма обняла лошадь за шею, потерлась щекой о бархатистую теплую кожу, несколько раз назвала свое имя: «Арма, Арма, Арма», и закинула ногу на милостиво подставленную спину. Лошадь выпрямилась. На ней действительно было удобно и высоко сидеть. Удобно даже без седла, хотя ноги с непривычки и жаждали уткнуться носками в стремена. Но как бы легко ни сиделось на гордом животном, к вечеру боль в бедрах и икрах будет обеспечена. Арма оглянулась. Весь отряд в полном составе из пеших путников превратился во всадников. Даже на лицах Илалиджи, Теджи и Вериджи было написано плохо скрываемое удовлетворение.

— Вперед, — призвал всадников Кай.


Ветра и впрямь на спинах лошадей не ощущалось. Вокруг был ветер. Разбегалась волнами трава, вздымалась пыль, но на теплой спине животного ветра не было. Арма наклонилась, запустила пальцы в густую гриву, согнула колени, навалилась, прижалась грудью и животом к лошадиной шее и закрыла глаза. Втянула в себя запах травы и сырой земли. А ведь чего доброго так можно было и уснуть. Открыла глаза. Холмы и редкие рощицы проносились мимо, словно не на лошади скакала уроженка Зены, а летела над землей, оседлав стрелу. Откуда-то спереди доносились восторженные вопли Шувая, но кто-то рядом и плакал. Арма повернула голову и увидела Тешу. Та тоже лежала на шее своего коня и рыдала в голос, глотая слезы и опуская время от времени лицо в мягкую гриву. Арма оглянулась. Шалигай, Тару, Эша, Усанува, Течима довольно улыбались, а Илалиджа, Тиджа и Вериджа сидели на спинах животных, расставив в стороны руки, словно вот теперь, воспользовавшись подаренной им скоростью, собрались взлететь.

Арма выпрямилась, стиснула горячий круп лошади бедрами, расставила руки и тоже поймала ладонями ветер. Поймала, ухватила, сжала, стиснула, и ее лошадь разом стала еще послушнее, словно там, чуть в стороне, отсвистывали не порывы ветра, а бились распущенные поводья.

— А-а-а-а! — продолжал радостно кричать мейкк.

Отмерив не менее пяти десятков лиг, упустив сменившийся вечерним сумерком полдень, отряд вылетел на степной торг — круглую площадь, вытоптанную до твердой земли и окруженную двумя рядами шатров и палаток.

— Здесь, — гордо произнес Шип, сползая с коня. — На сегодня все. Лошадей нужно отпустить в степь. Но завтра они придут опять.

Арма освободила пальцы от прядей гривы, погладила лошадь по шее, спрыгнула на землю, удивляясь, что ноги не подогнулись от удара. Кобыла изогнула шею, развернулась, ударила копытами и ринулась в травяные просторы. Пыль улеглась, дробный перестук затих, и спутники остались посередине степного круга.

— Никого нет, — заметил, оглядываясь, Тару.

— Все мертвы, — мрачно заметил Кай.

## Глава 14. ЗАЛОЖНИКИ

Сарлата не пощадил никого. Правда, трупов на самом кругу не было, только пятна крови. Трупы лежали в траве, что вставала за палатками и шатрами. Люди разбегались в стороны, но смерть была неотвратима для каждого. Кому досталась стрела, кому удар мечом, а у кого-то было перерезано горло.

— Бросьте, — вскричал Тиджа после часового брожения по травяным зарослям, — не осталось живых. Темнеет уже, бивак надо разбивать.

— Так разбиваем уже, — откликнулся Тару из центра вытоптанной площади. — И чего его разбивать? Много тут было народа? — повернулся он к сидевшему на мешке Шипу.

— По-разному, — уже не испуганно, а как-то устало пробормотал мальчишка. — Но уж всегда не меньше сотни человек. И покупатели еще.

— Две сотни трупов, не меньше, — зло бросил, подходя, Кай и посмотрел на Арму, которая и теперь сучила невидимые нити, укутывала бивак в насторожь. — Что скажешь?

— Живых нет, — кивнула Арма. — Но трупы странные.

— Что может быть странного в трупах? — сморщился Усанува. — Все убиты сегодня с утра. Кому как досталось. Сегодня еще можно тут устроить ночевку, а завтра я бы уже не стал. Солнце печет, мухи гудят, плохо будет тут завтра. А уж после…

— Трупы странные, — повторила Арма. — Все мертвы, можете не сомневаться, но они все остались такими же, какими были в тот момент, когда жизнь покинула их.

— Что ты хочешь этим сказать? — не понял Тару.

— Смерть ничего не творит с ними, — объяснила Арма. — Вон Усанува говорит, что завтра тут ночевка уже не будет приятной, но для того чтобы начало вонять мертвечиной, смерть должна поработать над телами. А она словно отступила. Исторгла дух и отступила.

— Но вернуть-то дух в тела она не может? — уточнил Кай.

— Здесь? — Арма оглянулась, поежилась. — Не возьмусь гадать.

— Хоронить не станем, — опустился на землю Кай и повернулся к мальчишке. — Отсюда далеко до дальних хуторов?

— Не знаю, — сжался в комочек Шип. — Я маленький был, когда ездил с дедом. Не помню.

— Тогда понятно, — кивнул Тару. — Я тоже плохо помню, куда ездил, когда был маленьким.

— Ничего, — задумался Кай. — Дорога вот она, за ночь никуда не денется. Доберемся.

— Вот мерзавцы, — подошел, переводя дух, Шалигай. — Мало того что перебили пропасть народу, так еще и товар весь попортили. Все порублено, горшки разбиты, в лохань с медом так и вовсе нагажено…

— Для кого круг торговал? — прищурился Эша. — Много деревень-то в округе?

— Так не считал я, — пожат плечами Шип. — Народ брался откуда-то. Тут всегда шумно было.

— Ничего, — проворчал Усанува. — Если я все правильно понимаю, то когда нас тут переломает да перебьет, да не останется в долине еще какой пришлой пакости, то заходи сюда еще раз, и будет на месте и деревенька коневодов, и дед этого паренька, и сам паренек. А вот если бы зеленоглазый не призвал сюда всякую погань, так и теперь бы они живы были.

— Не нуди, — оборвал лами Эша. — Тебе ясно было сказано, что кровь нужна? Без крови расползается морок. Расползается, да прочь выкидывает. А до Анды можно только по мороку добраться.

— Не эта кровь нужна мороку, — вздохнул Кай. — Другая. Вот кровь Сарлаты бы подошла. И всей его банды.

Кай посмотрел на лами, потом на Тару, который колдовал с варевом.

— Я иду спать. Старик, накорми всех. Что, Шипантахи, придут твои лошади на зорьке?

— Как начну дудеть в рожок, так и придут, — ответил мальчишка.


Поспать до утра зеленоглазому не удалось. Вечерняя трапеза прошла в молчании, затем отряд расположился на ночлег, но под утро Арма проснулась. Не только от того, что нити насторожи затрепетали, а от того, что ужас пришел со степи, накатил и захлестнул ночной лагерь.

— Что там? — вскрикнул спросонья Эша. — Что еще? Кто подходит?

— Не подходит, — процедил сквозь зубы Тиджа. — Уходит.

— Уходят, — поправила Илалиджа. — Мертвые уходят.

Арма видела и сама — трупы, которые окружали торговый круг, поднимались и уходили в степь. Не в одну сторону, а в разные, словно следуя линиям, начинающимся из центра круга, двигались в стороны, как лучи смерти. Шли, не переваливаясь, не припадая на подбитые ноги, а ровно и спокойно, словно неведомая сила не только вдохнула жизнь в мертвые тела, но и добавила им сил и смысла.

— Раздери меня Пустота, — прошептал в ужасе Тару. — Оживают, что ли?

— Нет, — прогудел, вглядываясь в утреннюю мглу, Тиджа. — Мертвые были — мертвые и есть, только ногами топают. Крепко топают. Знать, сильная магия их ведет.

— Тут всё вокруг магия, — прошептал, громыхнув камнями в кисете, Эша. — Я даже не о том, что глаза наши видят. Всё магией оплетено. Дышишь и на каждый вдох больше магии вдыхаешь, чем в нашей Гиме за год накапает.

— А ты чего хотел? — усмехнулась Илалиджа. — Там, куда мы идем, заперты боги. Дюжина! Или ты думал, что они кольем и канавами будут отгораживаться?

— А вам-то это зачем всё? — взъярился Эша. — Ваша братия сколько уже тысяч лет кровушку отсасывает от Салпы! Вам-то какой интерес дюжину освобождать?

— Разный интерес, — хмыкнул Тиджа. — Кто-то указание правителя выполняет, а кто-то заодно и скуку развеивает.

— Всякая держава рада границы расширить да к чужой кровушке присосаться, — добавила Илалиджа. — Но какую державу из прошлого не потеребишь, с этого дела ее конец и начинается.

— Вот так, значит, — сплюнул Эша. — Ну что ты, Тару? Разогреешь отвара ягодного? Пора бы уж и нутро согреть, а то опять выкличет парнишка лошадок, и вновь будем половину дня трястись, ни до ветра отойти, ни на травке полежать.

— Что тебе до ветру отходить, если ветер седлаешь? — проворчал Тару. — Да и на травке лежать охота пропала. Полежишь так, а потом поднимешься среди ночи и пойдешь неведомо куда, да не по своей воле. Разогрею, чего уж. Светает.


Рассвет занимался на востоке. Очертил давно уже оставленные за спиной еле различимые зубцы роковых скал, раскинулся по пологим холмам, что не давали полюбоваться линией горизонта, подобрался к степному кругу. Завтрак был недолгим и как будто безвкусным. Арма не сводила глаз с Кая. На том не было лица — где-то впереди, перед отрядом продолжал сеять смерть отряд Сарлаты, так или иначе призванный в долину зеленоглазым.

После завтрака, едва солнце оторвалось от одного из холмов, Шувай поднял мальчишку над головой, тот вновь загудел в рог, и опять раздался топот, поднялся ветер, и перед отрядом появились лошади. В этот раз ровно двенадцать, по числу ездоков, если считать Шувая и Шипа за одного. И снова началась скачка на целый день, когда холмы и овраги пролетали назад со скоростью ветра.

— А ведь знай мы дорогу, так бы в три дня долетели до Анды! — прокричал в полдень Тару.

— Если Анда в центре долины, то правильно держим путь, — откликнулся Эша. — Сейчас полдень, идем на солнце, значит — точно на юг. Мертвая падь, по моим расчетам, точно на севере и точно посередине Северной Челюсти. Значит, Анду не минуем.

— Хорошо, если так, — как ребенок расхохотался Тару. — А ведь лечу я, Эша. Точно лечу!


Кони остановились как вкопанные едва за полдень. Отряд удержался на крепких спинах, только Шувай умудрился вылететь в траву, чудом мальчишку не помял, который повис на гриве Шалли, но когда спешились все, и кони ринулись в степь, конь-великан остался.

— К чему бы это? — прогудел, потирая отшибленный бок, Шувай.

— Так надо, — пожал плечами Шип. — А вон и дальние хутора.

Дорога взбиралась на очередной холм и исчезала возле деревянной вышки.

— Там, — уверенно кивнул Шип. — На том склоне холма за вышкой дома. Я вышку хорошо помню, дед мне еще в прошлом году забираться на нее разрешал.

— Чем вы жили, коневоды, если с конями дружите, а не торгуете ими? — поинтересовался Эша.

— Разным, — надул губы мальчишка. — Пуще другого медом занимались. Степной мед самый лучший.

— Понятно, — кивнул Кай. — Ну, пошли к дальним хуторам. Оружие на изготовку. Если разбойников Сарлаты там нет, значит, я чего-то не понимаю.

— Да уж, — хмыкнул Тару. — А я вот без стыда признаюсь, что будь там разбойники, не будь там разбойников, понимать все одно отказываюсь. Мудрят что-то сиуны, мудрят. Хотели бы, растерли бы нас уже давно между пальцев, как сухую землю.

— Забавляются они, — отрезал Эша.

— Тогда почему же и нам не позабавиться? — показала клыки Илалиджа.


Они так и двинулись к вышке. Впереди лучники — Илалиджа, Тару, Шалигай, Теша. Затем остальные, а уж последним — Шувай с огромным конем у плеча, на холке которого восседал рыжий мальчишка. Арма опасность почувствовала первой. Не ту опасность, которая подобна шторму, переворачивающему суда, а вроде дорожной досады в виде кучки обнаглевших бродяг. Повернулась и выпустила стрелку из самострела точно в шевельнувшуюся напротив вышки траву. Сдавленный крик возвестил о попадании, вслед за этим над травой взметнулись тени с оружием, стрелы снесли еще четверых, а потом уж вступили в бой мечники.

Схватка была короткой. Три десятка тел осталось лежать на дороге и в траве. Кай осмотрелся, побледнел, присел прямо там, где стоял.

— Что? — забеспокоился Тару. — У нас же ни одной раны! Смотри, три десятка здесь! Вся банда. Сарлаты вот только нет, ну так один и остался!

— Приглядись, — прошептал Кай. — Приглядись, старый. Хоть один лапани есть среди них? Одежда — разбойничья. Ожерелья на шеях — сарлатовские. А оружие — кому какое сыскалось. Пара ржавых мечей, дубины, простенькие луки да вилы с косами? Это разбойники?

— Подожди. — Арма метнулась вперед, наклонилась над одним из напавших, прислушалась к пузырям, поднимающимся с его губ. Напряглась, стиснула кулаки, расплылась в стороны, забыла обо всем, кинулась головой вниз в омут предсмертных мыслей, прорвала паутину безмолвия, шум магии приглушила, обморозилась от близости смерти, но услышала…

— Что с тобой? — как сквозь десяток слоев войлока прорвался крик Теши.

Пришла в себя, с удивлением открыла глаза, увидела внимательные глаза Кая, испуганные — мугайки, поднялась на локте, поморщилась от боли в затылке.

— Что с тобой? — уже тише повторила Теша, размазала по щекам накатившие слезы. — Что это ты грохнулась-то? Еще и вывернулась, затылком приложилась. Не в себе, что ли?

— В себе, — пробормотала Арма. — Я пробилась. — Она посмотрела на умершего. — Но и сама едва за ним не отлетела. Это селяне из дальних хуторов. Разбойники в хуторе. Заставили их переодеться в свою одежду, дали кое-что из старого оружия и отправили на тропу. А родных оставили в заложниках. Пообещали, если те справятся с нами, то родных отпустят. А если нет…

— Пошли, — скрипнул зубами Кай.

— Вот это дело! — обрадовался Тару, прилаживая к тетиве стрелу. — А что с пареньком?

— Я понимаю все, — пробурчал Шип. — Останусь тут с Шалли. Но это только пока я маленький. Свистните, если что… Заходите не с дороги, а забирайте левее. Избы стоят лицом к бездне ветров, а на задах окон все одно нет. И заборы глухие и высокие тут. А то ведь посекут стрелами через окна.

Поднявшись на гребень холма, спутники не сразу пошли к открывшемуся в распадке десятку больших домов. Сначала окинули взглядом равнину, которая продолжалась к западу и востоку. Приметили, что дорога заканчивается у крайнего дома, а за ним только трава, которая обрывалась через лигу у неожиданно близкого горизонта.

— А дальше что? — спросила Арма, закрываясь от ветра, подувшего с востока, не в силах разглядеть за пределом степи хоть что-то; желтоватое небо не таило в себе ни дальних перелесков, ни мглистых вершин.

— Сходим и посмотрим, — предложил Тару. — Выбор невелик — или низменность какая, или вовсе провал. Эта, как ее, бездна ветров.

— Сначала хутора пройди, — язвительно посоветовала Илалиджа.

— Смотреть во все глаза, — предупредил Кай. — Заходим с огородов, но начинаем с правого, крайнего дома, чтобы банда не прорвалась на тракт.

— Что ж мы говорить-то будем местным? — поморщился Шалигай. — Ну, если удастся их освободить? Мол, простите, селяне, но дедов и отцов ваших мы уже порубили?

— Однако они на нас напали, а не мы на них! — вздернул планку бровей Течима.

— Успокойся, — остановил кусатара Кай. — Все будет не так.

— А как? — перебросил из руки в руку дротик Усанува.

— Заложники мертвы, — ответил Кай. — Сарлата никогда не возился с заложниками. Брал их неоднократно, но всегда убивал сразу. Не думаю, что теперь он поступит иначе.

— Да, — потянул из-за пояса кинжал Эша. — От домов пахнет смертью.


Спутники подошли к высокой ограде крайнего дома, причем наклоняться, чтобы не выдать себя, пришлось только Шуваю. Мейкк же и оторвал жердину, обитую горбылем, и отряд приблизился к глинобитной стене, вытаптывая наливающуюся соком капусту на грядках.

— Зачем такие заборы? — не понял Тару. — Ветра боятся или зверя какого? От разбоя же не поможет!

— Я проверю, — прошептал Шалигай, вытянул из-за пояса нож и шмыгнул между домом и сараем к крыльцу.

Арма приготовила самострел, последовала за хиланцем. Как тень двигался посланец иши, ни одна ступенька не скрипнула, ни дверь. Только внутри дома что-то загремело чуть слышно, но Шалигай уже был у выхода, бледный что молоко.

— Старуха, молодуха и четверо ребятишек, — прошептал он. — И все так же. От уха до уха. Младший и ходить вряд ли умел.

— Так и пойдем, — напряг скулы зеленоглазый. — Огородами. От дома к дому. Тару, — он посмотрел на охотника, — не потерял еще навыки обходиться с лошадьми? Если наткнемся на лошадей, тебя и Эшу попрошу придержать их. Знаешь, как делать?

— Легко, — проворчал Тару. — Веревку брошу от ограды до ограды, вот и загон.

— Ну, давай, — кивнул Кай. — Шувай, ломай забор за домом, но потише. Домов еще девять, они могут оказаться в любом.

Ни умение Тару обходиться с лошадьми, ни Шувая ломать заборы почти не пригодились. Еще в двух домах были обнаружены трупы заложников, а потом раздался треск и над головой полетели искры.

— Запалили! — выкрикнул Шалигай. — По ветру дома запалили! Сейчас мы за изгородь, а они нас в стрелы!

— Нет у них луков, — отрезал Кай. — И на круге со стрелами мало было трупов. Сарлата всегда в ножи или на мечи берет. Потому и нападать любит или из засады, или ночью! Выходим!

Отряд выкатил на деревенскую улицу разом. Шувай стиснул перед грудью молот, навалился на столбы, что держали ворота, уронил сразу всю ограду от угла хуторского надела до угла, и под копыта несущейся банды едва не попали все. И попали бы, если бы не стрелы, которые вышибли из седел первых разбойников, а там уж пошла сеча, кони в которой не помогали негодяям, а только мешали. Арма отбросила в сторону самострел, выдернула меч и ринулась вперед, стараясь не отставать от зеленоглазого, который уворачивался от ударов, от лошадиных морд и копыт, протискивался между уже убитыми, обмякшими в седлах всадниками, и не размахивал мечом, не скрещивал клинки с разбойниками, а разил одного за другим, скупо расходуя и жесты и дыхание. Где-то рядом, рыча, рубились Тиджа и Вериджа. Вот на зеленоглазого бросились сразу трое — одного срубил он сам, одного подсекла Арма, а последний получил стрелу в правое плечо.

— Надо хоть с одним словом перемолвиться! — донесся оклик Илалиджи.

— Лошадей, лошадей держи! — заорал где-то за спиной Тару.

Не ушел никто, раненому зеленоглазый задал несколько вопросов, выдернул из его раны стрелу и воткнул ее в горло разбойнику.

— Однако Сарлаты нет, — заметил Тару, одной рукой удерживая поводья сразу трех лошадей, а другую подставляя Теше — перемотать свежую рану тряпицей.

— И Сарлаты и его проводницы, — кивнул Кай, жмурясь от разгорающегося пожара. — Ушли в сторону бездны ветров. Кто может громко свистеть?

— Сейчас, — расплылся в улыбке Тиджа, слизывая с лица забрызгавшую его кровь. Не стал вставлять в рот пальцы, растянул губы и вдруг свистнул так, что Арма на несколько мгновений лишилась слуха.

— Тридцать трупов, — вскоре доложил Шалигай. — Разбойников тридцать. А уж сколько в домах… В тех, что успели осмотреть, где по шесть, где по семь мертвых. Лошадей поймали двадцать. Остальные разбежались. Но нам и двадцать много. Нас-то двенадцать?

— Пусть будут, — вздохнул Кай.

— Куда идти-то? — поинтересовался Эша. — Дорога кончилась.

— Дороги кончаются, пути нет, — ответил Кай. — Пойдем в сторону бездны ветров и степи, куда никто не ходил.

— Может, не надо нам туда, если туда никто не ходил? — усомнился Шалигай.

— Надо, — холодно улыбнулся Кай. — А ведь никого не потеряли в этот раз. Надо, Шалигай. Однажды оракул сказал, что в Запретной долине нельзя возвращаться. Если нужно, она сама вернет любого.

— Но ты же возвращался? — не понял Эша. — Всякий раз, когда уходил из Запретной долины, получается, что возвращался?

— Нет, — покачал головой Кай. — Ни разу не возвращался. Разве только спускался обратно с гор, за которыми мы потеряли Лилая. Но даже в ту благословенную деревеньку не возвращался ни разу, хотя заночевать там приходилось. Нет, я просто уходил с дороги, и долина сама выбрасывала меня из пределов.

— Теперь не выбросит? — нахмурился Эша.

— Надеюсь, что мы зашли для этого слишком далеко, — сказал Кай. — Да и крови уже пролито достаточно. Не смоешь просто так, не развеешь.

— А вот и наш Шипантахи, — воскликнул Тару.

— Это я, — тревожно сказал Шип, окинул взглядом горящие дома, кучу трупов у ворот одного из них, прихваченных под уздцы лошадей, пересчитал, загибая пальцы, — Арма, Теша, Илалиджа, Тиджа, Вериджа, Тару, Эша, Шалигай, Усанува, Течима, — кивнул зеленоглазому, — Кай, — сполз с коня и побежал, ткнулся носом в колени мейкка, — большой Шувай! Все живы! Хорошо!

— Однако у парня хорошая память! — отметил Тару.

— Ага, — отчего-то принялся сморкаться мейкк.

— Разбирайте лошадей, — приказал Кай. — Отъедем на лигу и перекусим. Пора, полдень.

## Глава 15. БЕЗДНА ВЕТРОВ

— Ну вот, — крякнул Эша. — Точно, бездна.

Через лигу от дальних хуторов степь обрывалась, словно некий великан ростом до неба переломил ее об колено. Или невидимый поток подмыл, обрушил и унес часть степи. Вот только что под ногами шуршала высокая трава и вот — вправо и влево по прямой линии до горизонта обрыв, а впереди крутой спуск, затянутая туманом бездна, в которую если и можно спуститься, то только ведя коня под уздцы, да и нужно ли туда спускаться?

— А может… — Шалигай замялся, — может, ну ее? Может, лучше вправо или влево? Дороги-то все равно нет, чего уж тогда?

— Сарлата ушел вниз, — напомнил Кай.

— А чего нам Сарлата? — подал голос Тару. — Нам же в Анду надо, а не седого этого по Запретной долине гонять? Может, лучше другого проводника поищем?

— С ним проводник, — отрезал Кай. — Думаете, он Сарлату от нас уводит? Или сам седого куда тащит? Он нас ведет!

— Она, — поправила зеленоглазого Арма. — Проводник Сарлаты — она.

— Она, — согласился Кай. — Все перекусили? Что у нас с водой?

— На пару дней хватит, — вздохнул Тару и нашел взглядом Шипа. — Эй, парнишка, это точно бездна ветров?

— Ага, — кивнул Шип, потом наклонился, отломил от подсохшего края дерна комок сухой земли и бросил вперед.

Комок полетел странно — сначала вверх, потом вдруг начал снижаться, а затем не просто упал вниз, а словно прилип к склону.

— Откуда же твои соплеменники знали, что там впереди есть степь, куда никто не ходил? — спросил Тару.

— Подожди, старый, — с интересом пробормотал Эша, сам поднял ком земли, с интересом бросил его, цокнул языком на замысловатое падение, потом осторожно шагнул вперед, наклонился, ступил на черную сухую землю. Постоял, повертел головой, сделал, согнувшись, один шаг, другой и вдруг выпрямился со смешком, но стоял так, словно ноги его были прибиты к склону, а сам он наклонился назад, в пропасть, но не падал, хотя должен был упасть мгновенно.

— Нет никакой бездны! — рассмеялся Эша. — Уж не знаю, как они это все устроили, но вот по этой линии словно всю Запретную долину переломили!

— Тихо, — попросил, прижав палец к губам, Шип. — Нельзя в бездне ветров шуметь. Кричать нельзя, тяжелые камни бросать нельзя, а то ветер проснется!

— И что будет? — осторожно пересек границу Кай и точно так же, как и Эша, выпрямился, наклонившись в пропасть.

— Смерть будет! — пообещал Шип. — Ветер убивает!

— Подожди. — Кай нахмурился. — А зачем твои соплеменники ходили в бездну ветров? И откуда они знают про степь, в которую никто не ходил?

— Там есть смола, — объяснил Шип. — Лечебная смола, которая исцеляет чуть ли не любые раны. Она на скалах, под кустами можжевельника. Степь иногда видно в том месте, где смола. Она близко. Но к ней не пройти. Перед ней спит ветер. Он страшный.

— Что за ветер? — не понял Кай.

— Не знаю, — пожал плечами Шип. — Я же не видел. Знаю только, что страшный. И что ветер.

— Сиун? — спросила Арма.

— Может быть, — задумался Кай. — Сиун клана Асва. Впрочем, я не уверен. Сиун должен явить себя. А если он уже ветер… Надо бы посмотреть.

— Посмотреть можно, — кивнул Шип. — Пройти нельзя.

— Подожди, — не понял Эша. — Но если он спит, почему же нельзя? Главное — не шуметь.

— Не знаю, почему нельзя, — беспомощно посмотрел на Шувая Шип.

— Сколько идти? — спросил Кай.

— Бездна ветров маленькая, — уверил зеленоглазого мальчишка. — Старики, которые ходили за смолой, уходили утром, а возвращались в полдень. Наверное, не больше пяти лиг. Может быть, и меньше.

— А туман тут всегда? — спросил Эша.

— Я сам первый раз тут, — признался мальчишка. — Откуда мне знать?


Туман рассеялся через полчаса. Точнее, остался позади, словно закрывал пеленой самое начало бездны ветров. Было непросто перевести лошадей через край степи, молодая кобылка, что досталась Арме, упиралась всеми ногами, раздувала ноздри и в ужасе всхрапывала. Но постепенно все лошади оказались на склоне, и, оглянувшись, Арма вдруг испытала потрясение — теперь вся долина вместе с пепелищем дальних хуторов, холмами, вышкой, куском дороги оказалась на склоне, а отряд стоял на плоской поверхности, разве только травы под ногами не оказалось, а сухая земля уже через десяток шагов оборачивалась безжизненным камнем.

— Магия! — восхищенно прошептал, забираясь на низкорослую кобылку, Эша. — Какая магия! Уверен, что нет никакого гребня и нет никакого провала, а есть равнина и линия поперек нее, но магия заставляет нас верить тому, чего нет. Видеть то, чего нет! Заглядывать в пропасть и корячиться, переползая через ее край. Нет, зеленоглазый. Ты неправ. Как старый колдун из Гимы, уверяю тебя, все это есть. Наколдованное может быть иллюзией, но всякая иллюзия лишь степень подлинности бытия. В идеале она тождественна ему!

— Обсудим это в степи, в которую никто не ходил, — предложил Кай. — А пока призываю следовать за мной, соблюдая осторожность и, в первую очередь, тишину.

Местность начала меняться, когда отряд еще пробирался через туман. Сначала силуэтами во мгле почудились скалы, затем мелкий камень под копытами лошадей сменили гладкие каменные пласты, поэтому, когда тумана не стало, возгласа удивления из глоток путников не последовало, хотя придержали коней сразу все.

Скалы встали вокруг стеной, но отряд оказался не в ущелье, поскольку ущелья не было. Скорее это напоминало переплетение ущелий, лабиринт, границами которого служили черные скалы. Они вздымались где на два человеческих роста, где на два роста мейкка, а где и упирались чуть ли не в самое небо, которое именно здесь, в бездне ветров, показалось неожиданно близким и почему-то серым.

— Всё или черное, или серое, — прохрипел вдруг Тару. — Вот у меня платок на руке был красным — здесь он темно-серый. А синяя лента на рукояти меча черная. И лица у вас всех серые. Мы, случаем, не забрели вдруг в царство смерти?

— Там все иначе, старик, — отозвался Вериджа. — Но кое-что схожее имеется.

— Сюда, — оглянулся Кай и махнул рукой. — Я вижу метки на камнях. Кто-то отмечал мелом дорогу. Наверное, те самые смоляные старатели.

Арма подняла глаза к серому небу. Самым страшным для нее было то, что над головой не оказалось солнца, словно бездну ветров кто-то накрыл серой тканью. Вдобавок ко всему прочему среди черных скал было прохладно, так что хотелось выудить из мешка одеяло и закутаться в него.

— Стой. — Кай остановился и поднял руку.

— Что-то я пока не вижу конца пути, — признался Тару.

— До конца пути еще долго, — ответил Кай. — Все, кто навьючил поклажу на лошадей, поднимите ее на плечи.

— Что вдруг так? — скривился Шалигай.

— Доверься моему чутью, — ответил зеленоглазый и, спрыгнув с лошади, шагнул в сторону с тропы, чтобы срезать ножом черный подтек на камне.

— Подожди, — нахмурился Эша, борода которого тоже из белой стала серой. — Но здесь же нет можжевельника!

— Смотри выше, — покачал головой Кай.

— Он черный! — округлил глаза старик.

— Да, — кивнул Кай. — Черный. Как и всё здесь. Старики собирали смолу на этих камнях. Меток дальше нет. Я, пожалуй, наберу немного.

— Подожди! — не понял Эша. — Похоже, что смолу и вправду забирали здесь. — Старик оглянулся на Шипа, тоже превратившегося из рыжего мальчишки в серого. — Но где тогда степь, в которую никто не ходил?

— Рядом, — ответил Кай, выпрямляясь. — Смотрите. Вон те скалы, в четверти лиги от нас, крайние. За ними только небо. Значит, там — та самая степь.

— Подожди! — заупрямился Эша. — Но мы должны были бы видеть эту степь! И где этот самый страшный ветер? Может быть, он улетел прогуляться?

— Степь там, — подал голос Шип. — Старики говорили, что ее видно. Но, может быть, надо забраться выше на скалу? Подтеки ведь есть и выше, а они приносили каждый по корзине смолы. Внизу ее мало.

— На скалу мы не полезем. — Кай вернулся к лошади, взял ее под уздцы. — Думаю, что степь не видно вон из-за той груды камней впереди. Последние скалы стоят сразу за нею. Лошадей вести под уздцы. Вперед. И тихо. Голос не повышать.

Они вошли в последнее ущелье почти неслышно. Копыта лошадей едва постукивали.

— Странно, — прошептала идущая рядом с Армой Теша. — Ветра нет.

— И что? — не поняла Арма. — Просто безветренный день.

— Улетел ветер, улетел, — прошипел Эша.

— Нет. — Мутайка покачала головой. — Не улетел. И в бездне ветра не должно быть безветренных дней. Бездна — это когда без дна. То есть без конца. Неиссякаемо. Значит, ветер должен быть.

— Вот выйдем в степь, и будет тебе ветер, не сомневайся, — проворчал Эша.

— Страшно, — поежилась Теша.

Ужас и впрямь накатывал. Арма сама поймала плечами дрожь и тут же проверила, крепко ли сидит мешок на плечах, посох-меч на поясе, подумала и прихватила к поясу суму с самострелом.

Кай снова взметнул руку над головой. Отряд встал. Груда камней, перегораживающая проход, высилась на десяток локтей на расстоянии полета дротика. Казалось, словно кто-то специально засыпал узкий проход между скалами. Тем более что скалы были черными, с металлическим блеском, а камни матовыми и как будто покрытыми серым мхом.

— Это не камни, — обернулся зеленоглазый.

Это действительно были не камни. И Арма поняла это, когда зеленоглазый только поднял руку. Там, в проходе, лежало чудовище. И огромный валун слева — был его головой, груда булыжников — изгибом спины и лапой, глянцевый обломок скалы — крылом. Крылом?

— Так, может быть, вот это и есть ветер? — прошептала Арма.

Зашуршали перевязи, заскрипели луки.

— Не стрелять! — прошипел Кай.

Стрелки застыли.

— По крайней мере, — неуверенно заметил Эша, — кажется, он здесь один.

— Вот почему никто не ходил в ту степь, — проскрипел Тару.

— Может быть, он мертв? — прищурился, играя копьем, Тиджа.

— Нет, — мотнул головой Кай.

— Тогда спит? — предположил Тиджа. — Со стороны морды до скалы порядка пяти локтей, думаю, что осторожно можно пройти. Сарлата прошел, вероятно.

— Да, — кивнул Тару. — Следы вроде бы ведут туда.

— А если ему опустить кувалду на голову? — шагнул вперед Шувай. — Приложить со всей дури?

— Сбереги дурь для другого, пригодится, — обернулся Кай. — Держи лучше Шалли под уздцы. Что-то он притих, или мне кажется?

Арма оглянулась. Конь-великан нервно раздувал ноздри, хотя побледневший Шип гладил животное, успокаивал. Все остальные лошади застыли. Арма потянула повод, и кобылка ее послушно переступила, словно находилась в полусне.

— Боятся, — объяснил Тару. — Чувствуют опасность и боятся. Очень сильно боятся. Оно, может, и к лучшему. Так-то могли рвануть, а в таком состоянии пойдут, куда поведешь. Лишь бы ноги не подкосились.

— У нас бы ноги не подкосились, — процедил сквозь зубы посеревший Шалигай с луком в руках.

— Я посмотрю, — растянул губы в усмешке Тиджа.

Он двинулся к чудовищу словно играючи. И Арме показалось, что серо-черное ущелье знакомо воину из Пустоты. И он сам, превратившись в серо-черное существо, словно обрел родной цвет. Ставшее серым серебряное копье в его руке здесь казалось увеличенным и выпрямленным когтем, выросшим на его руке, плащ напоминал сложенные крылья, а движения были сродни движениям дикой кошки, вздумай она подняться на задние лапы да сохранить грацию.

— Плохо это кончится, — сокрушенно покачал головой Эша.

— Замолчи! — раздраженно прошипела Илалиджа.

— Всем быть готовыми, — скомандовал Кай и потянул с плеча ружье.

— Хотелось бы знать к чему, — прошелестела над ухом Армы Теша, скрипя луком. Арма оглянулась. Шалли замер, как и остальные лошади. Шувай не замечал капли пота, стекающие с его лба. Шалигай шагнул с луком вперед, забыл о собственной лошади, вытаращил глаза, не замечая, что грива Шалли легла ему на плечо. Шип замер истуканом на холке коня-великана.

Между тем Тиджа дошел до чудовища, обернулся, раздвинув в стороны руки и показывая, насколько велика его пасть. Наклонился к ноздрям, поморщился от предполагаемой вони, а затем успокаивающе поднял руки и скрылся за страшным силуэтом.

— Будь он поумнее… — начал Шалигай, но тут же заткнулся от предупреждающего шипения Илалиджи.

— Тихо, — произнес Кай.

Тиджа вновь появился за мордой чудовища, остановился у скалы и сделал два жеста — сначала сжал кулак, показав указательный палец, потом махнул руками к себе.

— Лошадей поведем по одной, — приказал Кай. — Кто ведет двоих, вернется за второй, оставшиеся придержат здесь лошадок. Очень осторожно. Ножками и под уздцы. Первым — Шувай с Шалли.

— Шип… — вдруг отчего-то почти пискнул мейкк.

Арма повернула голову и увидела сползающего по гриве коня мальчишку. Ноги парня коснулись плеча Шалигая, и хиланец вздрогнул. Соскочившая с его пальцев тетива фыркнула, и стрела медленно понеслась вверх. Ни вперед, ни в сторону чудовища и ни в спину Кая или Илалиджи, а у них над головами и вверх, куда-то вперед, вверх и в сторону. Точно в черную, с металлическим отблеском скалу, на гладкой щеке которой она должна будет щелкнуть и неслышно разлететься на узкие щепки.

Стрела ударилась о грань скалы беззвучно, но выбила маленький камень. Ударившись в падении всего три раза, этот камешек тем не менее увлек за собой другие камни, и весь этот каменный поток обрушился точно на хребет дремлющего чудовища.

Узкий и длинный глаз открылся.

Язык пламени ударил точно в то место, где только что стоял Тиджа. Но пустотника там уже не было. Взвившись в мгновенном прыжке, он оказался на загривке зверя и тут же пронзил его голову копьем.

— Все назад! — рявкнул Кай, вскидывая ружье, но еще до того, как прогремел первый выстрел, фыркнул лук Илалиджи, пронзенный глаз чудовища налился кровью, а в пламени, исторгнутом с оглушительным воем огромной пастью, мелькнул и растворился с занесенным мечом Вериджа. И Арма, выпустив бесполезную стрелку из самострела, двинулась с обнаженным мечом вслед за зеленоглазым, который безостановочно выпускал заряд за зарядом в клубящееся месиво дыма и пламени, мгновенно перезаряжал ружье и упрямо шел туда, где от жара, казалось, плавились камни.

— Кай! — ударил в спину воплем чей-то хрипящий голос.

Арма обернулась и увидела за спинами выпускающих стрелы Шалигая, Тару, Илалиджи и Теши — Шувая, который почему-то поднялся над камнем на пять локтей и замер в воздухе. И пелена, которая удерживала его, до ужаса напоминала силуэтом гигантского коня, Шалли. Морда, которая скалилась неожиданно длинными клыками, уж точно была его.

— Кай! — продолжал хрипеть Шувай, поднимаясь локоть за локтем вверх. Занялся ветер. Там, наверху, где бесновался бывший вожак табуна, ветер уже выл, срывая с верхушек скал камни, а внизу он только-только заявлял о себе. Но лошади, обычные лошади, купленные Сарлатой в Танате, тоже словно взбесились, поднялись на дыбы и с ржанием, более напоминающим визг, рванулись обратно в бездну ветра.

— Нет! — вдруг зарычал Эша, удерживая доставшуюся ему коротконогую кобылку. — Только приноровился к седлу! Пожалей старика! Стоять, волчье кушанье!

«Сильный старик, очень сильный», — почему-то отстранение подумала Арма, вновь посмотрела вверх, где Шалли уже растворился и обратился смерчем, укутывая несчастного Шувая мглистым коконом, обернулась к чудовищу, в дыму возле которого судорожно металось огромное крыло и уже расплывался силуэт Кая, и только выстрелы продолжали греметь один за другим, и двинулась обратно. Ветер усиливался с каждой секундой. Вскоре ей пришлось закрыть лицо руками, потому что каменная пыль секла глаза. Затем пришлось наклониться, чтобы противостоять порывам. Лучники перестали выпускать стрелы. Эша забыл о поводьях окаменевшей лошади. Тару прижался к камню. Шалигай так и вовсе лег, попытавшись забиться в расщелину в скале. Теша подхватила ревущего Шипа и метнулась в сторону. Илалиджа пронеслась со своим луком куда-то в сторону чудовища. Течима и Усанува то ли собственной волей, то ли волею ветра последовали за ней. Вой урагана стал уже таким, что заглушал и выстрелы, и рев зверя, и треск пламени. Но, сама не понимая, что она делает, Арма продолжала идти вперед. И когда ветер стал столь силен, что едва и ее не потащил прочь из бездны, она заорала что было сил, сорвалась на визг, прижала к груди меч и, собрав пальцы в щепоть, мгновенно сплела самое первое заклинание, которому научила ее мать, — наговор солнечного луча, и направила его в лицо ошалевшего, вцепившегося в уступ скалы Тару.

— Убей коня!

Старик оглянулся и тут же полез за мечом. Там, где Эша удержал коротконогую кобылку, уже не было лошади. Там стоял странный, словно сплетенный из мглистых жгутов человек, и брошенная Эшей узда свисала с его плеч. Тару шагнул к нему, поднимая над головой меч, но порыв ветра выбил у него из рук оружие, а легкий взмах рук незнакомца заставил старика закувыркаться под ноги Арме. За Тару полетел седым несуразным комом и Эша. Шалигай заерзал в расщелине, закрывая лицо руками, а незнакомец двинулся вперед, подняв перед собой руки и вглядываясь туда, откуда продолжали доноситься выстрелы зеленоглазого. Вот он поймал взгляд Армы, взмахнул кистью, чтобы и это препятствие снести с пути, но тут же оскалился в злобной усмешке, изогнулся, получив удар копьем Теши в бедро, и этого мгновения Арме хватило. Она вытянулась вперед, насколько хватило сил, воспользовалась тем, что сам сиун Асва, сам повелитель ветра прикрыл ее от вихря, и пронзила ему грудь желтым клинком.

И ветер прекратился. Выстрелы и рев умолкли. А через секунду на камень рухнуло истерзанное тело Шувая.

## Глава 16. ОГОНЬ И ВОДА

— Нас осталось девять, — глухо проговорил Кай. — И зарядов у меня мало. Полсотни с картечью и десяток с пулями.

— Здесь достать нельзя? — не открывая глаз, спросила Илалиджа.

Она лежала на краю степи, в которую никто не ходил. Никто, кроме Сарлаты и его проводника. Следы двух коней в сухой траве Тару отыскал почти сразу.

— Не пробовал, — ответил Кай.

Странно было на это смотреть. Зеленоглазый сидел на границе между бездной ветров и степью, которая точно так же, как и несколько часов назад бездна, уходила куда-то вниз. Правда, уже без тумана, а раскидывалась без границ во все стороны, кроме обратной.

— Это что же получается, — удивился покрытый синяками и ссадинами Эша, когда спутники перебрались через угасающие останки огненного ящера, — если учесть тот склон да этот, мы против начала путешествия вовсе по стенке будем ходить?

Ему никто не ответил. У крайних камней лежало тело Шувая, копье Тиджи и меч Вериджи. Обугленные останки Вериджи и куски плоти разорванного на части ударом крыла ящера Тиджи осыпались пеплом, едва их вынесли к границам бездны ветров. Оружие лежало чуть в стороне. Тело Шувая гнусавивший под нос храмовые гимны Шалигай обкладывал камнями. Камни подносили Усанува и Течима.

— Это я виноват, я! — скулил Шип на руках Теши.

— Хватит, — поморщился Тару. — Все хороши. Однако дорого нам обходится дорожка. Сколько сиунов прошли? Двоих? Сиуна Паттара и сиуна Асвы? А скольких мы потеряли? Пятерых уже! И каких! Лучших воинов. И не надо спорить. Мекиш тоже сражался так, что не каждый сможет. И вот нас осталось девять. А сиунов-то десять!

— Брось ныть, старик, — в очередной раз охнул, растирая бок, Эша. — Ты лучше прикинь, что я, главный колдун Гимы, ехал на этом сиуне несколько лиг и ничего не почувствовал!

— Брось, Эша, — покачал головой Кай. — Он мог явить себя в любой лошади. Я-то думал, что после гибели того рыжего старосты сиун явит себя в его внуке, а он явил себя в лошади.

— А завтра следующий сиун явит себя в гнилом пне или в камне, — подала голос Илалиджа.

— А ты, я вижу, — проворчал Тару, — не слишком расстроена? Или еще встретишься со своими дружками в этой вашей Пустоте?

— Что не отменяет радостей смерти, — произнесла Илалиджа и зло добавила: — Ты не понимаешь, старик. Смерть — это всегда смерть. И для таких, как я, — тоже. Я погибну и стану другой Илалиджей. Да, я буду вновь служить Пустоте, но меня, вот этой меня, уже не будет. Пусть даже я и буду помнить все это, и эту схватку, и этого зверя, подобных которому не так уж много даже в Пустоте, зеленоглазого, который так и не дал ему взлететь. Арма, ты бы смазала ему лицо, обожжено же, кожа слезает. На людях, пусть даже они в родстве с богами, раны не заживают так же, как на пустотниках. Или только сохнуть по нему издали можешь?

Арма залилась краской, шагнула к Каю, потянулась было за снадобьями, что всегда держала при себе, но передумала. Перешагнула из бездны в степь, присела рядом, потянулась к кисету, в который Кай собрал потеки смолы.

— Думаешь, поможет мне местное снадобье? — пробормотал Кай, лицо которого действительно было обожжено, покраснела кожа, ресницы и брови почти исчезли, черные волосы усыпали клоки подпалин.

— А вот и посмотрим, — почему-то зло пробормотала Арма и выкатила на ладонь оказавшийся коричневатым комок. Принюхалась, услышала знакомые нотки масел и цветочных ароматов, посмотрела на Шипа. Мальчишка словно ждал взгляда. Хлюпнул носом, вздохнул.

— Обычной водой развести. Прямо на ладони. Горячей нельзя, толку не будет. Но все равно — не за один день заживет. Потребуется дня четыре.

— Как заживет, так и заживет, — попробовав улыбнуться, тут же поморщился от боли Кай. — Мажь, синеглазая, вот хоть причина нашлась и пальцы твои ощутить на своем лице. Спасибо тебе, кстати. Если бы не твой удар мечом, вся наша доблесть против этого каменного ящера ни к чему бы не привела.

— Спасибо Теше, — сказала Арма. — Если бы не ее удар копьем, мой бы удар мечом не состоялся.

Она капнула на ладонь воды из фляжки, посмотрела на мугайку. Та сидела без слез и задумчиво гладила голову Шипа.

— Меч Вериджи я возьму себе, — вдруг подала голос Илалиджа. — А то от этих стрел толку маловато. А вот копье пусть возьмет Теша. Ей бы, конечно, покороче надо на пару ладоней, ну да ничего. И так ловка, справится. Копье легкое. К тому же должок за мной.

— Никогда не расплатишься, — прошелестела Теша.

— И не собиралась платить, — рассмеялась Илалиджа. — Просто из одного котла едим, должно же у тебя быть хоть что-то, чтобы воткнуть в мой пепел. На память.

— Десять на десятерых, — вдруг подал голос Шип.

— Ты о чем, малыш? — не понял Тару.

— Если этих ваших сиунов десять, то и нас десять, — начал загибать пальцы мальчишка. — Кай, Арма, Теша, Илалиджа, Усанува, Течима, Шалигай, Тару, Эша и Шипантахи. Десять же получается? Я умею считать!

— Отправляемся, — поднялся, вытерпев прикосновение пальцев Армы, Кай. — Идем по следам Сарлаты. Пока солнце над головой.

— Удивительно, кстати, — заметил Эша. — Там оно было над головой, над бездной ветров его вовсе не было, а теперь оно опять над головой. К вечеру клонится, правда. Вряд ли успеем до темноты пройти более десятка лиг.

— Чем дальше уберемся отсюда, — Кай оглянулся, — тем лучше.

— Однако дороги нет дальше, — заметил Тару.

— Следы есть, — ответил Кай и уже привычно отщелкнул крышку бронзовых часов. — И направление на юг. Анда где-то там.

— Любишь точность? — поднялась, прищурилась Илалиджа.

— Нет, — спрятал часы зеленоглазый. — Это память о моем приемном отце. Мастер повторил те же часы, что были у моего отца. Их, к сожалению, раздавил его убийца.

— И что с ним стало? — подняла брови пустотница.

— Умер… — ответил Кай. — От мучений.

— Далугаеш его имя, — проговорила Арма. — Не волнуйся, Илалиджа, он не был пустотником. Обычный мерзавец и убийца. Но истязали его вольные. Кай только победил его в схватке.

— Эй! Зеленоглазый! — рассмеялась Илалиджа. — Я вижу, летописец у тебя уже есть? Охранник в ее же лице тоже имеется. Пора проверять девчонку и в прочих надобностях!

— Сама разберусь! — прошипела Арма.


Шипа посадил на плечи Течима, высказав перед этим надежду, что покровительство маленькому рыжему не станет плохой приметой. Тем более что тати в компании осталось всего двое, пусть даже из пятерых погибших их менее половины. Последнее вынудило Тару съязвить, что для справедливости дальше нужно рисковать только человеческими жизнями, так как пустотники долю смертей в отряде выбрали на несколько дней вперед. Течима не удостоил старика ответом и гордо зашагал чуть в отдалении, тем более что никакой тропы под ногами не случилось, исключая едва различимые следы двух всадников.

— Девять нас, — словно продолжал сам с собой разговор Тару, вышагивая рядом с Армой, что держалась за зеленоглазым. — Из лучников — я, Теша, Илалиджа, Течима, Усанува, Шалигай. Хотя по-настоящему только Илалиджа да Шалигай весьма метки. Я, Течима, Усанува, Теша — это для ближнего боя. А ты, девка, со своей складной пукалкой, так и для очень ближнего. А вот если врукопашную — то лучше выходит. Течима очень неплох с топором, да и Усанува ловок с копьем, а уж ты, Арма, Шалигай и тем более Кай — просто умельцы. И я просто так сдаваться не собираюсь. А Эша — и тот на дальних хуторах своим кинжалом прихватил разбойничка. А вот если врага будет много…

— Что тогда? — спросила Арма, все пытаясь высмотреть хоть какой ориентир на плоской степи. Горизонт вытянулся в линию, ни холмика, ни деревца, и всюду стояла стеной чуть ли ни по грудь сухая трава, словно вовсе не знала дождей степь, или так и было задумано — поднять стебли, высушить да ждать удара молнии, чтобы обратить десятки лиг в черную плешь.

— А вот и не знаю, — сокрушенно развел руками Тару. — Раньше я на пустотников рассчитывал, они трое целой армии стоили, а теперь только Илалиджа осталась. Как она с мечом? Да и по-любому — баба.

— И я баба, — скривила губы Арма.

— Это ничего, — погрозил ей пальцем старик. — Главное, чтобы мужик не был бабой, а самой бабе или такой девке, как ты, почтение и поклон. Да и Теша не яблочко-паданец. То, что надо.

— И Илалиджа то, что надо, — уверила старика Арма.

— Увидим, — пробормотал Тару и, обернувшись, окликнул ковыляющего сзади Эшу: — Приятель! Ты же говорил, что магии здесь густо, как воды в ливень, в воздухе висит! Чем твоя магия поможет, столкнись мы с какой мерзостью? Тут ведь где-то и палхи бродят, и мертвых воинов у того же оракула еще предостаточно, и орда лапани за Каем гонится, да и Сарлата еще не избылся! Может быть, наколдуешь что? Или будешь все кинжальчиком тыкать?

— Мой кинжальчик подлиннее некоторых мечей, — огрызнулся, вытирая со лба пот, Эша. — А колдовство времени требует. Это раньше маги как мечники умение вострили. А на голоде как его навостришь? Сейчас в Салпе магии учиться, что в Холодных песках плавать. Эх, будь я помоложе да порезвее, кое-что смог бы. Подожди, старик, вот освободим Салпу, разнесется магия окрест, тут же появятся тебе и боевые колдуны, и тайные маги, и ведуны. Все будет.

— Вот уж избави Пустота от тайных магов, — сплюнул Тару. — Я шаманов-то лапаньских чурался всегда, а ты про магов говоришь!

— Шаманы ведь тоже на голодухе такими стали, — объяснил Эша. — Магии нет, а шаманить надо. Так что им делать? Или извлекать магию из песка да из корней древних деревьев, в которых она столетиями копится, или кровь проливать. Или вот еще древние реликвии пользовать, вроде того же истукана мейккского. Ну, которым Кай перевал открыл. Еще, говорят, бывали каменные ножи из древнего города на реке Натте, бусы там, перстни, сосуды. Для хорошего шамана такая магическая штучка, да еще и с выдержкой в пару тысяч лет, как ларь с золотыми для торговца. Только нагибайся да доставай.

— Из-за этого, что ли, лапани за Каем идут? — спросил Тару.

— И из-за этого тоже, — кивнул Эша. — Но не только. Никто ведь не убегал еще из подземелий Асаны. Никто и не пытался. Вернут они зеленоглазого, словно и не было побега. А не вернут, тут же отыщутся те, кто последует его примеру.

— Я, кстати, — проскрипел Тару, — всегда спросить хотел. Ну, про подземелье это, в Асане которое. Они ж, по слухам, роют там во все стороны, отчего же никто не прорыл себе выход и не удрал?

— Копать много придется, — ухмыльнулся Эша. — К тому же вокруг шатры, лапани хорошо слышат, или я должен тебе о лапани говорить? Да и нельзя прокопать. У лапани всюду уши. И среди заточенных не все сидельцы по приговору совета шаманов, есть и те, кто по особой надобности вниз спущен.

— Это как же? — не понял Тару.

— А вот так, — сплюнул Эша. — Всегда есть особая надобность. И всегда найдется кто-то, кто будет служить ей. Салпой, мой дорогой, не Пустота правит. Пустота только проверки устраивает да кровь отсасывает. А правят те, у кого сила, богатство, кого другие боятся. Так что шагай, Тару, и если ты никому не служишь, то оглядывайся по сторонам и за других заклад не давай.

— Не плюй, — предупредил старика Усанува.

— Это еще почему же? — подбоченился старец.

— Воды мало, идти долго, — объяснил Усанува. — Плевок — тоже вода. Глотать надо, а не плевать. И так гарью пахнет.

— Стой, — поднял руку Кай и, обернувшись, переспросил: — Усанува, а ведь лами славятся чутьем. Только они могут находить по запаху минералы, по сквозняку проходы в пещерах за десятки лиг до белого света. Ты говоришь о гари? Мне тоже показалось что-то похожее, но так ведь ветра нет? Занимается легкими порывами то слева, то справа, то сзади, то спереди. Откуда гарь?

— Так отовсюду, — пожал плечами лами. — И слева, и справа, и сзади, и спереди. Может, костер кто запалил, а ветер дымок от костра и носит.

— Костер в этакой сухоте? — оглянулся Кай. — Где нет ни одной птицы, ни одной мыши, даже мухи нет ни одной? Да тут и костра не надо, искры достаточно и…

— Вон! — протянула руку Илалиджа. — На закате!

Арма приложила ладонь к глазам, повернулась к западу. Дыма еще не было, но линия горизонта словно была прочерчена черным. Казалось, что степь занимается пламенем оттого, что пятно солнца касается горизонта именно с той стороны.

— Как быстро идет пламя? — спросил Кай.

— Не быстро пока, — с тревогой заметил Эша. — Далеко. У самого горизонта. Да и ветра почти нет. От ветра зависит. Если ветер сильный, пламя так летит, что никакой всадник не уйдет от степного пожара.

— Ветра вроде бы нет, — заметил Кай, и в ту же секунду порыв ветра растрепал черные волосы, забил ноздри гарью.

— Куда же бежать-то? — спросил Течима, придерживая за ноги побледневшего Шипа.

— Сколько мы уже идем? — обернулся Кай.

— Да уж часа три, — почесал затылок Тару. — Десятка полтора лиг протопали, не меньше. Может, это Сарлата затеял?

— Нет, — покачал головой Кай. — Сарлата ушел на юг, а пламя на западе.

— И на севере, — расплылась в нехорошей улыбке Илалиджа.

Арма обернулась. Там, откуда они шли, куда вела вытоптанная в сухой траве тропа, начала подниматься стена дыма.

— Всегда опасался замерзнуть, — проскрипел Тару, — но никогда не собирался поджариваться.

— И там! — махнул рукой на восток Течима.

— И там! — добавил побледневший Шалигай, уставившись на юг.

— Мы в кольце, — медленно выговорил Кай. — Сарлата этого сделать не мог.

— А если его проводник, если эта баба, красотой которой нам уже не суждено подивиться, — прищурился Эша, — если она сиун Агниса? Сиун города горняков? Сиун Ламена? Она могла окружить нас огнем?

— Если хотела медленной и страшной смерти, то могла, — процедил сквозь зубы Кай.

Теша ткнулась носом в плечо Армы. Побледневший Шип на плечах Течимы чуть слышно заплакал.

— Ветер закруживается, — поднял голову к небу Усанува. — Гарь со всех сторон. Пламя подбирается к нам. Медленно, но неуклонно.

— Медленно, — растерянно пробормотал Эша. — Медленно, но неуклонно. Так, может… а что, если…

— Давай! — приказал Кай.

— Ты же не знаешь? — сдвинул брови Эша.

— Знаю, старина, — твердо сказал Кай. — Давай, там, где нет удачи воину, остается надеяться на мага.

— Ну что ж, — расправил плечи Эша. Потянулся к поясу, на котором висел кисет с камнями, и тут же повысил голос: — Быстро! Быстро топтать траву. Круг в десять шагов. Все, что дальше, — будем рвать и жечь, мечами рубить под корень, а центр топтать. Топтать и стелить одеялами. Эх, лопаты бы сюда. Быстро!

Дымом заволокло горизонт уже со всех сторон. Ветер, словно ожидал от путников какой хитрости, что могла бы сорвать огненную забаву, усиливался, кружил, подгоняя огненный фронт. Арма сбросила мешок в кучу и вместе со всеми начала втаптывать в сухую землю мертвые стебли. Эша отбежал на десяток шагов, вытащил пригоршню камней из кисета и заторопился, заспешил, засеменил по большому кругу, разбрасывая камни и бормоча что-то неразличимое.

— Справится, — с сомнением пробормотал Тару. — Эша — старый корень. Должен справиться. Задел времени хотя бы часа в два нужен, но справится. Должен.

Едва круг был завершен, старец бросился в его центр, раскидал в стороны мешки и с размаху, падая, вонзил в сухую землю диковинный кинжал.

Пламя встало стеной! Затрещало, опалило лица, но не пошло внутрь, а медленно-медленно начало ползти в стороны, и Эша, который, как и прочие, закрыл лицо руками, заорал что было силы:

— Рубите ту траву, что осталась, и бросайте в огонь! Этот сюда не пойдет, но тот, который близится, прожарит каждого!

Они успели сделать многое. Вырубили всю траву и взрыхлили землю на двадцать шагов во все стороны, включая и ту, что успели утоптать. Вырыли клинками яму глубиной по колено, куда должны были поместиться все, сотворив из вынутой земли вал вокруг. Намочили тряпицы, чтобы зажимать рты. Оценили колдовство Эши, которое добавило им во все стороны до полусотни шагов надежды в виде выжженной до земли травы. Но стена пламени, которое подходило со всех сторон, была выше пятидесяти шагов. Его языки то изгибались, то взлетали к небу, которое заволокло дымом, и уже сам воздух стал дымом. Вскоре жар стал почти невыносимым, и только после этого Кай приказал всем укрыться одеялами и надеяться на удачу.

— На удачу, — прошептала Арма.

— Мало, мало времени было! — сокрушался, кашляя и задыхаясь, Эша.

— Не бойся, — уговаривала Теша скулившего Шипа, — я с тобой.

— Луккай, — Арма прихватила Кая за руку, протянула ему одеяло, — накрывай нас обоих.

— Хорошая идея, — он разгладил улыбкой тревогу на лице, — очень хорошая идея. Мне нравится. Для предсмертного желания лучше и не придумаешь. Но я пока не собираюсь расставаться с жизнью и тебе не советую. Неужели мы не найдем лучшее время и лучшее место?

— Накрывай, — прошипела Арма сквозь стиснутые зубы. — Хоть буду знать, что ты не бесчувственный чурбан, но сейчас я собираюсь спасать нас, и для этого мне потребуется твоя помощь.

— Другое дело, — кивнул Кай, не преминув добавить: — Хотя в первом предположении тоже что-то было. Что ты собираешься делать?

— Быстрее!

Она почти упала, потому что уже не только дым ел глаза и горло, но и жар от близкого огня пек кожу.

— Воды! — потребовала она от зеленоглазого, залпом выпила половину фляжки и почти заставила его выпить другую половину, после чего вытащила из-за пояса нож, воткнула его рукоятью в землю и щелчком пальцев заставила светиться лезвие.

— Неплохой светильник, — заметил Кай, лежа на животе в жалком убежище. — Сил только требует, пожалуй. Вымотаешься. Или ты, наверное, хочешь, чтобы я нес тебя дальше на руках?

— Да хоть на плече, — отрезала Арма. — Главное, чтобы не жареной и не печеной.

— Тебя матушка научила? — уточнил зеленоглазый. — И как колдовство великолепной Хиссы поможет нам спастись от огня?

— От огня, надеюсь, поможет спастись колдовство не менее великолепной Кессар, — ответила Арма. — Да-да, той самой, пояс со знаками которой ты подарил мне пятнадцать лет назад. Она была подругой матери, долго жила у нас. Кое-чему научила синеглазую кроху. Но теперь мне будет нужен твой меч.

— У тебя нет своего меча? — потянулся за клинком Кай.

— Мне нужны оба меча! — заорала Арма, да так, что где-то рядом зашевелился и заворчал Тару.

— Чтобы перерезать себе глотку, достаточно и ножика. Я как раз приготовил для себя один. Только вот думаю, сразу прокалывать или немного поджариться?

— Поджариться, — процедила сквозь зубы Арма и скрестила оба клинка — желтый и серый — возле источающего свет ножа.

— Уже поджариваюсь, — скрипнул зубами Кай.

— Ну что, Кай-Весельчак, Кир Харти, Лук, Луккай, Меченый, зеленоглазый, белый циркач, или кто там еще? — прохрипела она чуть слышно, обливаясь потом от жара. — Вот два меча, два подлинных меча, принадлежащие нашим матерям — богине солнца и богине крови. Хисса и Эшар. Вот двое нас — два человека, какое бы родство ни связывало нас с богами. Вот солнце на лезвии этого ножа. Не то солнце, которое не может пробиться сквозь желтый купол над Салпой, а чистое солнце, сплетенное по науке моей матери. Нужна только кровь. Кровь и немного силы. Ты готов?

— Много говоришь, — заметил Кай.

— Ты готов? — повторила она.

— Хочешь смешать кровь? — понял он.

— Не самая большая цена за спасение, правда? — прошептала Арма, приближая ладонь к сияющему лезвию. — Всего-то объявить, что мы близки друг другу. Не бойся, у тебя всегда будет возможность назвать меня сестрой.

— Нет уж, — сказал Кай. — Вот этого ты точно не дождешься.

Она провела ладонью по острию, положила руку на желтый клинок. Провела другой ладонью по острию и положила другую руку на серый клинок. И он сделал то же самое, накрыв ее ладони своими, в то время как кровь, смешиваясь на лезвии, потекла на скрещение мечей. И с первой ее каплей Арма закрыла глаза и прошептала, чувствуя, как начинает припекать и ее спину, и ноги, и затылок сквозь одеяло:

— Не отпускай мои руки, что бы ни случилось. Если не хочешь потерять меня, держи за руки. Только так можешь меня удержать.


Старуха Кессар, или Хуш, как звала ее Арма, называла это баловством. Все, чему она учила синеглазую малышку, она называла баловством, правда, не забывая добавить, что всякое баловство как тонкий росток, из которого может вырасти великое дерево. Или не может вырасти. Вряд ли Арма в малые годы предполагала растить великое дерево из тонкого ростка, но способность потратить капельку крови из пальчика и устроить в жаркий день над головой даже под безоблачным небом крохотный дождик пятном в пять шагов поперек — ее и в самом деле забавляла. А Хуш старательно объясняла малышке, что вода есть везде. Даже в самой сухой пустыне есть вода. Она в воздухе, она не так уж глубоко под пластами песка. Она высоко в недостижимых для того, чтобы излиться дождем, облаках. Она в стеблях вроде бы сухих растений. Она есть даже в камне. Наконец, если очень захотеть, воду можно получить оттуда, где ее вовсе нет.

— Даже из огня? — удивлялась Арма.

— И из огня, — кивала Хуш. — Точно так же, как и огонь получить из воды. Но это очень трудный путь. Глупо лезть на вершину яблони, если яблоко висит над головой. Поверь мне, девочка, для маленького дождика достаточно той воды, до которой ты можешь дотянуться ручками. А если ты сумеешь охватить хотя бы полсотни шагов над головой, под ногами в земляные глубины и в стороны, то получишь столько воды, что, не умеючи плавать, можешь и захлебнуться. Только для этого тебе потребуется не одна, а десять капелек крови. И после колдовства сильная головная боль тебе будет обеспечена. Так что повремени с проливными дождями лет десять. А также со льдом, снегом и прочими чудесами.

В этот раз она пролила больше десяти капель. Много больше. То, что она задумала, то, что мгновенно пришло ей в голову, испугало ее саму, именно поэтому она скрестила мечи, потому что если что и могло удержать ее на поверхности чудовищного морока, заполнившего собой всю Запретную долину, то лишь сила клинков, которые были древнее самой Салпы, да крепкие руки зеленоглазого воина, которого она искала так долго. Она опустила лицо к земле, вдохнула мертвой пыли, чихнула, засмеялась и отворила всю ту силу, до которой могла дотянуться, произнеся на каком-то древнем, может быть, неведомом никому теперь в Салпе, кроме нее одной, языке, одно слово:

— Вода!

И мрак поглотил ее с головой.

## Глава 17. ПАГУБА

Их снова стало девять. Арма поняла это не сразу. Сначала через мрак пробился его голос. Он говорил разное, но она уловила лишь обрывки — «Молодец, умница, если бы не ты, нет, не сестра». Последнее она услышала несколько раз, но вынырнуть из мрака заставило не это, а вопрос:

— Скажи, ведь на самом деле ты ничего не будешь должна мне там сказать? И мать тебе ничего не передавала? Это уловка, чтобы быть рядом? Знаешь, я рад этой уловке. Рад тому, что ты здесь. А в Анде ты скажешь мне что-то важное, но простое. Например: «Ты — молодец, Кай» или «Ты все правильно сделал». Или что-нибудь похожее. Ведь так?

И она забилась в теплом и уютном мраке и начала рвать его на части и выбираться вверх, где светло, но холодно и неуютно. И все это только для того, чтобы сказать:

— Нет.

Она вынырнула, но сказать ничего не смогла, только успела разглядеть покачивающуюся и хлюпающую под ногами залитую водой выжженную степь, фигуры идущих впереди, сочла силуэты до семи и вновь провалилась во тьму, пытаясь понять, почему же семь, когда должно быть десять? Ведь говорил кто-то, что их осталось десять против десяти? Почему же семь?

Во второй раз она пришла в себя, когда под ногами идущих уже не было грязи, а вновь шуршала трава, но не мертвая, а живая. И птичка голосила в кирпичном небе, и даже стрекотали кузнечики, и зной забивал ноздри цветочной пыльцой. Она шевельнулась, поняла, что силуэтов не семь, а девять, не посчитала себя и Кая, и захотела встать на ноги.

— Привал! — скомандовал Тару.

Зеленоглазый опустил ее в душистую густоту травы, но она сразу же зашевелилась, встала, шатаясь от слабости, поняла, что время уже за полдень, что вокруг холмы и овраги, и выжженная степь рядом, потому как чернеет на горизонте полоса за пятнами крохотных озер и лентой затянутой камышом реки. Сил хватило отойти за низкий кустарник, чтобы привести себя в порядок, но возвращалась она, уже едва ли не падая, но все-таки дошла. Села на траву и только после этого стала оглядываться и вновь пересчитывать — Кай, со своим мечом на поясе и ее за плечом, Тару, Эша, Илалиджа, которая смотрит на нее уже не так, как прежде, а с интересом, с явным интересом. Потом Течима, Усанува, Теша, почему-то с обожженным и вымазанным той же смолой лицом. Шалигай вымотанный, но все еще пытающийся шутить и жаловаться на судьбу одновременно. Сколько их? Восемь. Точно восемь. Девятая она сама. Кого нет? Кого же нет?

— Шип, — сказал Тару и поклонился Арме, прижав корявую ладонь к груди. — Шипантахи. Может, он и не понимал ничего, хотя слишком много знал, на мой взгляд. О переходе через бездну ветров так уж точно. Да и уж больно удачно съехал с коня на предплечье Шалигая, но чего уж теперь? Будем думать, что он ничего не понимал. Теша настаивает, что ничего не понимал. А с мугайкой спорить — гиблое дело. Это я только теперь понял. Нас тогда здорово припекло. А Шип вроде как с ума сошел. Теше так показалось.

— Он ревел сначала, — сказала Теша, осторожно прикасаясь к ожогам. — А когда мы одеялом накрылись, вдруг стал хихикать. Еле слышно. Я даже думала, что он дышит так, но дыхание было отдельно, а хихиканье отдельно. Я его лоб потрогала, он не был горячим. Он был раскаленным. Я даже руку отдернула. Но тут же подумала, что жар у него. Да и так пекло сильно. Я хотела ему воды дать, а он вдруг выбил из рук у меня фляжку. Даже руку обжег. Вот. — Теша показала перевязанное тряпицей запястье. — А потом вдруг закричал…

— Не вдруг, — продолжил Тару. — Я, правда, хихиканье не слышал, уши не те, мне хрип слышался. А когда ты крикнула что-то, и почти сразу хлынул ливень, тут оно и случилось. Вон Теше лицо обожгло, а мне бок припалило, тоже намазался этой дрянью смоляной. А ведь хорошо заживляет! Ты посмотри на лицо зеленоглазого, будто только что от скорняка, кожуру на личине поменял, как десять лет сбросил.

— Пятнами, — пробормотал Кай. — Где сбросил, а где висит еще пока.

Тару захохотал, а Арма окинула взглядом улыбающихся спутников и снова посмотрела на Тешу.

— Когда дождь начался, он рассвирепел, — вздохнула Теша. — Поднялся. Быстро поднялся, как взрослый человек. Ростом стал как взрослый. Я метнулась к нему, но он ударил меня ладонью, даже не ударил, а махнул только и обжег лицо. Он сам стал как пламя. Одеяло, которым я его накрыла, пылало у меня на ногах. И я…

Теша осеклась, налила глаза слезами.

— Она ударила его копьем, — проговорил Шалигай. — Я видел. Пошевелиться не мог от ужаса, но видел. Глупо было умереть, не видя, отчего умираешь. И я смотрел. Она ударила его снизу в живот.

— И? — спросила Арма.

— И все, — пожал плечами Тару.

— Чары развеялись, — хмыкнул Эша. — Шип, через которого явил себя сиун Огня — Агнис, исчез. Огонь спал. Да и дождик ты наколдовала такой, что он еще час хлестал. Мы в этой яме промокли все, потом еще полтора дня грязь месили, выбирались с пожарища. И зеленоглазый тащил тебя все время один. Никому не дал.

— Один? — растерялась Арма. — Полтора дня?

— Один, — кивнула Илалиджа. — И полтора дня. С ума сошел. Но это я еще в той мокрой яме поняла. Над нами сиун поднимается, а вожак, вместо того чтобы сразиться с ним, колдунью трясет и кричит: «Арма, Арма!»

— Я в порядке, — попыталась подняться Арма.

— Нет уж, отрядная колдунья, — заметил Кай. — Теперь отдыхай, да и мне нужно руки размять. Окаменели. Завтра дальше пойдем.

— Куда? — спросил Тару. — Следов Сарлаты теперь уж и не разыщешь.

— А вдоль вот этой речки и пойдем, знакомой она мне кажется, — заметил зеленоглазый.

— Понятно, — ухмыльнулся Тару. — Ты ведь здесь почти уже местный житель!

— Вот и проверим, — улыбнулся Кай. — И я бы, кстати, чем-нибудь перекусил.

— Однако теперь нас опять девять воинов на девятерых сиунов, — заметил Усанува.


К полудню следующего дня над степью показался конек крыши.

— Мне кажется или сейчас будет дорога? — странным голосом произнес Тару.

— Пойдем напрямик, — ответил Кай.

— Не может быть, — пробормотал Эша. — Ведь мы шли все время на юг!

— А дважды переломанная равнина тебя удивила меньше? — скривилась Илалиджа. — Вот и завернули.

— Что это? — спросила Арма, у которой все еще мелькали перед глазами черные круги.

— Потерпи, — с улыбкой оглянулся Кай. — Скоро отдых и горячая еда.


Это был трактир. Тот самый, стоявший у разбегающихся в три стороны дорог. Деревянная коновязь была пуста. Та же колода лежала на земле, но на стене теперь было две надписи. Сразу за выведенной рукой Кая линией было вычерчено: «Сарлата и Шиттар. Пятый день».

— Вчера, — помрачнел Кай, достал графит и написал рядом: «Кай и друзья. Шестой день».

— Это как же теперь? — в растерянности развел руками Тару. — Все сначала? Или как?

— А вот сейчас и увидим, — потянул из ножен меч зеленоглазый.

— Спрячь меч, Кир Харти, — послышался низкий голос из приоткрывшихся дверей. — Забыл, что иногда полезно сначала присмотреться к тому, кто перед тобой?

— Или прислушаться! — воскликнул зеленоглазый. — Однако меньше всего я ожидал бы здесь встретить воеводу Хилана! Ты с гвардией или один, Тарп?

— С тем, что от нее осталось, — ответил широкоплечий голубоглазый воин.

В трактире почти ничего не изменилось. По-прежнему улыбающийся Муриджан был готов добыть из невидимой кухни сытные кушанья, разве только крохотная девчушка с конопатым носом и алым бантом в темных волосах, дочка его, добавилась — прибыла для помощи отцу «в связи с наплывом посетителей», да стройная женщина в голубом длинном платье с воротничком под горло суетилась за стойкой.

— Тетка ее, — растрепал вихры дочери Муриджан. — А мне сестра. Привела дочь из деревни, но скоро обратно пойдет. А там как сложится. Дочку зовут Аи, а сестру мою Вианой кличут.

Аи торжественно водрузила на стол доску с нарезанным хлебом, покраснела и убежала за стойку.

— Сейчас все будет, — расплылся в улыбке Муриджан и заторопился на кухню, добавив через плечо: — Однако вроде бы больше вас было в прошлый раз?

— Больше, — кивнул Кай и посмотрел на Тарпа, который сидел напротив. — Со мной восемь испытанных воинов. Было — тринадцать.

— Со мной было десять, — пригладил седины, окинул взглядом спутников зеленоглазого Тарп, чуть помрачнел, скользнув по Илалидже, добавил, показав на сидевших рядом с ним трех молодых воинов: — Вместе со мной десять. Осталось трое. И я. Шестеро погибли. Пакости многовато в этой самой Запретной долине. С лапани едва не схватились неделю назад, разбежались потому только, что тебя они искали. Не слишком большая орда, но почти сотню копий я счел. Двоих потеряли в схватке с каким-то отребьем. Чуть ли не со всей Салпы ты, Кир, плесень соскоблил. Точно знаю, что еще в начале весны из того же Хилана под сотню мерзавцев отправились за легким богатством. И знаешь, если они здесь и сгинут, то и хорошо. Еще четверых отняли у меня палхи. Хорошо хоть свора попалась не слишком большая, два десятка человек. Но, говорят, их тут очень много. Некоторые деревни целиком выжжены. Удивляюсь, как только трактирщик никого не боится!

— А чего мне бояться? — громыхнул котлом с уже знакомым варевом Муриджан. — Трактир мой в стороне стоит, плохой человек к нему дорогу не найдет.

— Однако Сарлата вчера у тебя был? — прищурился Кай.

— Седой, что ли? — поднял брови Муриджан. — Так он с проводником был. Точнее, с проводницей. Редкой красоты проводница у него. Но я бы с такой никуда бы не провожался. Провожаться надо с такой, как Виана. А с той если только топор глотать да ядом запивать. Ужас какой-то сквозь ту красоту пробивается!

— Тот самый Сарлата? — удивился Тарп. — Которым детей, женщин, стариков, да и молодых воинов пугают от Холодных песков до Дикого леса? Ничего не путаешь, Кир?

— Зови меня Каем, — попросил зеленоглазый. — Лук, Луккай, Кай. Привык уже. Прилипло. А Сарлата тот самый. Только без банды. Всех уже положили. Часть еще в Холодных песках, две трети здесь.

— Каем так Каем, — задумался воевода. — А я как был Тарпом, так им и остался. Только не воевода уже. Нет пока воеводы в Хилане. Не было, когда я уходил.

— И кто ж ты теперь? — нахмурился Кай.

— Посыльный, — сказал Тарп и показал на Шалигая: — Вот он, насколько я знаю, тоже посыльный. И я посыльный.

— Ну, — посмотрел на Шалигая Кай. — Этот посыльный вроде бы от иши? И ты от него?

— Нет больше иши, — глухо проговорил Тарп. — Вновь Пагуба захлестнула Салпу. Небо заволокло пламенем. Мерзость ожила, осадила города. И, как водится в начале каждой Пагубы, явился посланник от Пустоты к молодому ише и снес ему голову. Я послан к тебе матерью иши. Урайкой Тупи.

— Зачем? — спросил Кай.

— Зачем он послан? — показал на побледневшего Шалигая Тарп.

— Охранять меня, — сказал Кай.

— Да, — торопливо закивал Шалигай. — Лично ишей послан. Я и отчитывался перед ишей, до самой встречи с зеленоглазым выпускал голубей из его голубятни. Мне поручено охранять зеленоглазого, а по достижении Анды, города, который якобы расположен в центре Запретной долины, прочесть и передать зеленоглазому послание, которое зашито у меня в предплечье. — Хиланец задрал рукав и показал шов.

— Так, значит? — задумался Тарп. — Я бы, конечно, отрубил бы эту руку, Кай, да прочитал бы, пока не поздно, что там передал тебе иша. Но, с другой стороны, мертв он уже. Да и не в нем беда теперь. О тебе, Шалигай, ничего не скажу Каю, не знаю ничего про тебя. Конечно, кроме того, что ты был последним старшиной ловчих Текана. Пока не перешел в тайную службу. Так что теперь с тобой, Кай, и бывший хиланский воевода, и бывший сменщик самого Данкуя! Старшина тайной службы! Правда, в Хилане не полным именем звался. Так, Шал?

— Почему не сказал? — повернулся к хиланцу Кай.

— А должен был? — сузил взгляд хиланец. — Не привык титулами и должностями хвастать. Делом привык о себе говорить. Или я подвел тебя, зеленоглазый?

— Посмотрим, что будет дальше, — процедил сквозь зубы Кай. — Но пусть будет так. Хотя бледность твоя мне не нравится.

— Выйду на солнышко, загар бледность скроет, — медленно выговорил Шалигай и повернулся к Тарпу: — Что с поселком у рыночной площади? Если Пагуба, то беда может случиться.

— Случилась уже, — еще сильнее помрачнел Тарп. — У тебя ведь усадьба там? Сколько детишек?

— Трое, — выдохнул Шалигай. — Жена, старики-родители. Трое детишек. Три дочки. Что с поселком, воевода?

— Теперь не знаю, — пожал плечами Тарп. — Когда я уходил из Хилана, по приказу урайки Тупи все перебирались за стену. Надейся на лучшее, старшина.

— Подожди! — приподнялся, громыхнул блюдом Шалигай. — Не сходится что-то. Когда небо побагровело? Мы ж рассмотрели что-то на входе в Запретную долину! Это ж не так давно было? В последние дни второго месяца весны?

— Точно так, — кивнул Тарп. — Тогда и приключилось.

— И как же ты успел добраться? — не понял Шалигай. — Неделя только минула!

— Неделя? — не понял Тарп. — Два месяца уж прошло, Шалигай. Я прошел через Ледяное ущелье в долину неделю назад. И чуть ли не месяц добирался до него. Второй месяц лета раскатывает, старшина. Поверь мне.

— Что ж получается, — закрыл глаза Кай, — спешить нам надо, выходит?

— Но как же… — осекся Шалигай.

— А вот так, — заскрипел Эша. — С той стороны один отсчет, а с этой другой. И нечего их смешивать.

— По всей Салпе слухи ходят, что зеленоглазый циркач отправился за богатством и славой в Запретную долину, — медленно проговорил Тарп. — О том, что кучу золота потратил, чтобы Ледяное ущелье расчистить. Зачем он тратил золото, зачем ледорубов из тати оплачивал, как не для того, чтобы еще больше золота в Запретной долине поиметь?

— Но ты-то так не думаешь? — усмехнулся Кай. — Я и мешков для богатства не припас. Слушай, Тарп, да прислушивайся. Разве в поход за золотом глашатаи созывают? А ты не думал, что я Салпу хочу от мерзости избавить?

— Смотрю я вот на твоих ребят и особо мерзости-то не вижу, — прищурился Тарп. — И среди моих мерзости не было.

— А палхи? — спросил Кай. — А Сарлата? А отребье, которого, уверен, немало было в Ледяном ущелье?

— Нет, — покачал головой Тарп. — Не хочу к крышке сундука приглядываться, ведь внутри главное. Так?

— Так, — согласился Кай. — И мне скрывать нечего. Я собираюсь освободить Салпу. Об этом, кстати, и письмо Тупи писал. Еще до того, как ее сын стал ишей. Чтобы готовилась к тому, что Салпа из загона пустотного частью мира станет. Ты лучше скажи, Тарп, почему Пагуба вновь нагрянула? Я ведь знаком с летописями. Никогда разбежка между Пагубами не была менее полусотни лет.

— Так и Пагуба никогда не длилась более года, а последняя за три выскочила, — заметил Тарп. — Мнится, это я тебя, Кай, должен спрашивать, отчего Пагуба вновь нагрянула.

— Так спроси, — пожал плечами Кай. — Сам-то я подумал бы, что кого-то не устраивает то, что я задумал. Но не скажу, потому как со мной было трое воинов Пустоты, которые помогают мне добраться до Анды. И двое уже погибли. Осталась одна Илалиджа. Не сходится что-то.

— Кто снес голову ише? — вдруг подала голос Илалиджа. — Есть свидетели?

Стальным клекотом разнесся ее голос под крышей трактира.

— Я свидетель, — после долгой паузы ответил Тарп. — Сам смотритель переродился. В секунду обратился в пустотное чудовище и оторвал голову ише. Голыми руками оторвал.

— Имя назвал? — спросила Илалиджа.

— Урайка назвала, — ответил Тарп. — Только она да я и бросились к трону, но не успели. Зарубили смотрителя, но это уже был только человек. Но урайка узнала пустотника. Может быть, и я узнал бы, но спиной он ко мне стоял. Она сказала, что это был Тамаш.

— Сам? — поразилась Илалиджа.

— Сам, — кивнул Тарп.

— Плохо дело, — прошептала пустотница.

— Хорошего мало, — согласился Тарп. — Но не пойму, чем тебе оно плохим показалось?

— Я служу Пустоте, — процедила сквозь зубы Илалиджа. — И если мне велено охранять зеленоглазого до самого Храма Двенадцати Престолов в Анде и внутри него, значит, я и буду его охранять, пока жива. Приказывает мне правитель Пустоты. А Тамаш — его наместник в Салпе. Управитель. И не дело Тамаша сносить голову ише, для этого другие слуги имеются.

— Так что же получается, бунт, что ли? — развел руками Тарп.

— Я только воин, а не вельможа черного двора, — ответила Илалиджа. — Граница Салпы ведь отражается и в Пустоте. И Пустота рассечена и ограничена. Да, Пустота алчет Салпы, поскольку кровь и страдания людей и тати — суть пища ее. Но когда в клетке сидит не только свинья и свинарь, но хозяин свинарни, последний готов отпустить и свинью, чтобы освободиться сам.

— Глубокая благодарность от всех салпских свиней, — встал и поклонился Илалидже Тарп. — А Тамаш, выходит, кто-то вроде свинаря, которого все устраивает? Принюхался за долгие годы?

— Он очень силен, очень, — задумалась Илалиджа. — Конечно, правитель Пустоты много сильнее, но он не может ступить всей мощью на землю Салпы. Он часть Пустоты.

— И Тамашу по силам устроить Пагубу без правителя Пустоты? — удивился Кай.

— А что ее устраивать? — скривилась Илалиджа. — Голодной пустотной мерзости много. Только свистни да призови: пока Тамаш в силе, о правителе Пустоты и не вспомнят. Или в эту Запретную долину тати и людишек меньше набежало? Пагуба дает Тамашу силу. Если он будет в силе, то сможет оборонять Салпу от правителя Пустоты. Только Пагуба в этом случае станет вечной. Пока Салпа не обескровит.

— А ведь вроде срастается понемногу? — крякнул Эша. — Ежели так, то я перестану по ночам укладываться от тебя подальше, Илалиджа. Тот случай, когда мы с тобой заодно.

Кай молчал. Арма смотрела на его профиль, видела каплю пота, скатывающуюся по линии носа, и думала, что спроси сейчас ее, как поступить, что думать, и она не сможет ответить.

— Выходит, — Тарп собрал в морщины лоб, — что если ты теперь сделаешь то, что задумал, то освободишь не только Салпу, но и Пустоту?

— И еще двенадцать богов, запертых на своих престолах в Анде! — торжественно добавил Эша. — Вот уж тогда повеселимся.

— Ой ли? — прищурился Тарп.

— Не знаю, — покачал головой Кай. — Но я сделаю то, что должен. Именно потому, что могу сделать это.

— Нет у меня веры ей, — показал на Илалиджу Тарп.

— Я в твоей вере не нуждаюсь, — показала клыки Илалиджа.

— Не потому, что лжет, — продолжил Тарп, — а потому что служит тому, кто мой враг. Или кто-то думает, что Пустота блага желает для Салпы? Или я ослышался и мне почудились слова о крови и страдании людей и тати в качестве пищи пустотников? Ты договорился с правителем Пустоты, Кай? Где ты его встретил? Или ты сам отправлялся к нему в Пустоту?

— Я говорил с его тенью, — вымолвил Кай. — С Сиватом.

— С Сиватом, — побледнел Тарп. — С нищим странником в широкополой шляпе?

— С ним самым, — кивнул Кай. — Но он не говорил со мной. Он слушал меня. И все. Но появились его воины. Сначала они являлись ко мне тоже в виде призраков, а потом уже в полной мощи.

— Не в полной мощи, — поморщилась Илалиджа. — Далеко не в полной мощи. Под небом Салпы никто не может быть в полной мощи, поскольку полная мощь зиждется на силе тела и силе духа, на крови и на магии. А магия как раз в Салпе умалена. Внутри же Запретной долины магии в избытке, но она гнетет каждого, как гнетет страдающего от жажды вода, если окунуть его на пяток локтей вглубь. Есть, чем напиться, да вдохнуть нечего! Здесь правят тени богов! Оттого и Пагубы в Запретной долине не бывает.

— А отчего только трое? — спросил Тарп.

— Пока нет Пагубы, в пределы Салпы могут войти только трое ловчих Пустоты, — объяснила Илалиджа. — Исключения редки. И лишь для тех слуг Пустоты, что сами согласны умалить себя.

— А Тамаш? — не понял Тарп. — Исключение?

— Он использует тело посланника, — заметила Илалиджа, — но если Пагуба началась, теперь и он в полном праве. Везде. Но не внутри Запретной долины. Пока здесь властвуют сиуны.

— Понятно, — задумался Тарп. — Вот ведь как выходит, хиланская зараза мне в ребро. Есть молодой парень. Сначала из-за него начинается одна Пагуба, потом, кажется, и другая. Гибнут правители и тысячи селян и горожан. Мор приходит чуть ли не в каждый дом. Всяческая мерзость выползает из глубоких нор на поверхность. А он знай себе долбит топором по корням, ему недостаточно, что ветви Салпы засохли, он хочет ствол свалить.

— Нет, — покачал головой Кай. — Разбить цепи, что стискивают его.

— Да поможет тебе Пустота, если она на самом деле готова помочь, — вздохнул Тарп. — Но, думаю, в итоге все одно придется обходиться собственными силами.

— Что в Хилане? — спросил Кай.

— Когда я покидал город, уже не Тупи правила в нем. Я даже не знаю, жива ли она еще.

— Кто правитель? — спросил Кай.

— Новый смотритель, — ответил Тарп. — Весь город в его руках. Гвардия присягнула ему. Мне пришлось покидать Хилан в спешке, поскольку он числил меня своим врагом. Но, к моему счастью и несчастью города, он был слишком занят искоренением колдовства и хулы среди горожан. Так что, Шалигай, я не уверен, что за стенами Хилана безопаснее, чем в них. Но главное не в этом. Он готовил отряд, который должен был идти в Запретную долину, чтобы остановить тебя, Кай. Небольшой отряд из лучших воинов. Одурманенных воинов. Новый смотритель и в его лице Тамаш не хотят никаких перемен. Думаю, что его отряд уже добрался до Запретной долины. Вряд ли мне удалось на много дней опередить его. Кстати, и мне тоже помог Сиват.

— Сиват? — едва ли не хором воскликнули Кай и Илалиджа.

— Да, — кивнул Тарп. — Показался вчера под вечер на нашем биваке, махнул рукой, приглашая за собой, и привел в этот трактир. Рассеялся, едва мы крышу рассмотрели. Славное местечко, кстати. Меня послала Тупи, чтобы я предупредил тебя, воин, помог тебе, насколько хватит моих сил. Уж прости, что для тебя у меня только четыре клинка. Даже ни одного ружья не удалось взять с собой. Хотя пара сотен лучших зарядов под твое ружье у меня имеется. Ты не должен останавливаться, Кай. Нужно идти, пока есть силы. И добраться до конца пути.

— Я рад, что ты со мной, Тарп, — сказал Кай.

— Однако варево мое так и остынет, — появился у стола обиженный Муриджан. — Или вы только к ужину наговоритесь?

— Ужина не будет, — ответил Кай. — Выходим через час. Приготовь, трактирщик, что мы можем взять с собой в дорогу из еды. Я оплачу все.

— А куда вы пойдете? — сдвинул брови Муриджан.

— Нам нужно в Анду, — ответил Кай. — Знаешь дорогу?

— Нет, — пожал плечами Муриджан. — Слышал что-то, но не знаю. В деревне Вианы кто-то может знать. Там живут рыбаки, они много знают, по воде новости дальше разносятся, чем по суше. Она отведет вас. Отведешь, Виана?

Женщина за стойкой кивнула. Арма пригляделась к ней и подумала, что где-то уже встречала незнакомку. Но где и когда?

— Через час, значит, через час, — поднялся из-за стола Тарп. — Прежде чем дать твоим спутникам перекусить, Кай, позволь мне представить моих воинов. Их имена — Хас, Хатуас, Кишт. За каждого я готов поручиться, как был готов поручиться и за тех, что не добрались со мной до этого трактира. И вот еще что хотел сказать тебе: новым смотрителем стал твой старый знакомый. Тот самый, кому ты отрубил запястье. Бывший воевода — Арш. Уж поверь мне, если кто и ненавидит тебя больше всех в Хилане, то это он.

— Что ж, — задумался Кай, — тогда он должен оказаться здесь собственной персоной.

— Однако славно! — не сдержал хохоток Эша. — Сиунов все еще девять, а нас уже тринадцать!

## Глава 18. ВТОРАЯ ПОПЫТКА

В этом же голубом платье Виана и пошла. Перетянула пояс ремешком, повесила на него обычный нож в суконном чехле, забросила за плечо невеликий мешочек, взяла в руку суковатую палку и зашагала по средней из трех дорог. Шалигай посмотрел на ее стоптанные башмаки и с тоской окликнул:

— Уважаемая, может, другую дорогу выбрать?

— Моя деревня там, — обернулась Виана. — Если по левой дороге вы уже ходили, нечего там делать. Не ищи там, где искал. Или время потратишь, или себя потеряешь.

— А по правой? — жалобно поднял брови Шалигай, словно все не мог выбросить из памяти ароматы и виды благословенной деревеньки за Танатой.

— По правой? — Виана повернулась, и Арма вслед за ней разглядела выщербленный камень, сухую землю вдоль правого пути, колючки у поворота. — Правая дорога — дорога к смерти.

— Это почему же? — удивился Эша.

— Никто оттуда не возвращался, — ответила Виана.

— Так, может, нам туда и надо? — остановился Эша.

— Идем туда, куда нас ведут, — твердо сказал Кай. — Далеко до твоей деревни, Виана?

— Как пойдете, — пожала она плечами. — Сюда с Аи за пару часов добрались, обратно, может, и дольше выйти.

— По крайней мере, эта дорога точно идет на юг, — решился Кай и махнул рукой. — Идем.


И снова в путь, подумала Арма. Снова держаться плеча Кая и теребить в памяти те мгновения, когда тот отказался признать ее сестрой. Сколько она уже шагает рядом с зеленоглазым? Несколько дней всего, а уже каждый жест его затвердила наизусть, и все одно, когда оборачивается, словно заходится что-то в груди. Нет в ней легкости. Наставник из клана Смерти ругал ее, когда учил обращаться с мечом.

— Нет в тебе легкости, Арма, — говорил он.

— Как же нет, — не понимала она, — я все легко делаю.

— Не о той легкости ты говоришь, Арма, — сокрушался старик. — Есть и другая легкость. Когда ничто не держит, ничто не томит. Когда рождение и смерть, как одно. Когда самой с собой не скучно и не тоскливо. Скользить надо.

Говорил, потом брал камешек и запускал его по поверхности прудика. Шлеп, шлеп, шлеп, шлеп, шлеп. Тот пролетал до противоположного бережка, полсотни шагов водяной глади миновал и путался в прибрежной траве.

— Вот она — легкость, — говорил старик. — Поняла?

— Нет, — мотала она головой, прикусывая губу.

— Выброси все, что вниз тянет, что нутро точит, — вздыхал старик. — Что глаз застит, печень давит, голову забирает, сердце томит. Выброси и поймешь.

Выброси и поймешь.

Арма смотрела на Кая и думала, что и забирает, и томит, и застит, и нутро точит, но давит ли вниз? Нет, не давит. Вверх тащит. А легкости не получается. У Теши вот получается, может быть, спросить у нее?

Арма оборачивалась и смотрела на мугайку. Тарп — широкоплечий седой воин — шел вместе с Каем сразу за Вианой, а за Армой топали по дороге вместе с Тешей трое — Хас, Хатуас, Кишт. Все одного роста, словно в одной глинке их запекали. Все крепкие, бодрые, а как отыскали да натянули на лица улыбки, так и пригожими все оказались. Один рыжий, второй светлый, третий черный. Словно под интерес их Тарп отбирал, хотя разве от смерти отберешь, от смерти судьба отбирает, да и надолго ли? А так-то лицом все схожи с Шалигаем, дает о себе знать хиланская кровь, поколения клана Чистых — клана Паркуи. Только вот ехидства шалигаевского в них нет, ну так это дело времени, ехидство, как и седины, с опытом да с болячками в нутро лезет, да по затылку стучит.

— А что за водоем там у вас? — засеменил, заспешил вперед кривоногий да белобородый старичок Эша, который сначала удивил всех огненным колдовством в степи, а потом сам дивился на то, что Арма сотворила. Дивился, да губу прикусывал. Чуть заметно, усами прикрывал желтый зуб, но от досады или удивления старую губу зубом метил.

— Море, — коротко ответила Виана.

Обернулась сестра трактирщика, скользнула взглядом по Тарпу и Каю, невольно улыбнулась торопливости старика.

— Море? — охнул Эша. — И большое оно там у вас?

— Обычное море, — пожала плечами Виана. — Или моря маленькими бывают?

— До Анды, по прикидкам, от края долины за две сотни лиг, небольшое море вполне может поместиться, — заметил Кай. — Или большое озеро.

— Ага, — сплюнул Эша, отставая и удаляясь в хвост отряда. — Море. Если мы еще пару недель попетляем так, чтобы идти все время на юг, да оказываться на севере, то в этой долине и для болота места не останется.

Между тем холмы вокруг дороги стали выше и обратились песчаными дюнами, совсем как на побережье за Хурнаем. В лицо подул ветер с запахом соли и особенной, морской свежести. Именно такой ветер любила Арма, когда карабкалась по скалам за Туварсой или бегала по песчаным пляжам между Хурнаем и Аком. Может быть, именно тогда она была счастлива, одна на десятки лиг во все стороны, оставаясь наедине с морем, небом и песком без всего: без оружия, без одежды, без забот.

— А это что за пакость? — взметнул над головой лук Усанува.

— Чайки, — осекла лами Илалиджа. — Ты что, чаек никогда не видел?

— Не видел, — прошептал лами, смотря в небо, в котором кричали и закладывали круги большие черно-белые птицы.

— Вот такие они — чайки, — со знанием дела кивнул Тару и добавил: — Не знаю, как у моря, а над Хапой такие же летают. Правда, чуть мельче. Видел, по молодости. Приходилось. Но стрелять не советую. Жесткое мясо, невкусное. Как воронье, да еще и рыбой пахнет.

— А я рыбу люблю, — заявил Течима. — В горных речках форель водится, нет ничего вкуснее.

— Так я тоже рыбу люблю, — согласился Тару. — Так то рыба! А теперь представь себе, что рыбой пахнет курица. Или баранина. Или, того хуже, ягодный отвар. И как тебе это?

— Тошнота, — поморщился Течима.

— Вот, — поднял палец Тару да так и застыл с поднятым пальцем.

— Беда! — закричала Виана, поднявшаяся на очередной холм, и тут же подхватила посох и побежала вперед.

Арма метнулась вперед вслед за Каем, взлетела на гребень и увидела сразу все: и безбрежное и невыразимо прекрасное огромное зеркало воды, и белый песчаный берег, и растянутые на кольях сети в четверти лиги от холма, и лодки, лодки, лодки и небольшие кораблики на берегу и в воде, и рыбацкие хибары и амбары, и пристань чуть левее, а между домами людей, множество людей, которые убивали друг друга, и Виану, бегущую именно туда.

— Ну что, Тару? — обернулся Кай. — Судя по бурнусам и копьям, твои соплеменники ищут добычи и боевого счастья в мирной деревне. Рыбаки-то баграми пытаются отбиться.

— Может, ты и Сарлату мне в укор поставишь? — скривился старик.

— Нет, дорогой мой, этот укор я сам себе ставлю, а вот если что с Вианой случится, точно себе не прощу. Вперед!

— Да что тебе Виана, Арма лучше! — крикнул Тару, но Кай уже несся с холма к деревне, и за ним бежала и Арма, и с каким-то звериным воем неслась, вскидывая лук, Илалиджа, и Теша, и все хиланцы, и все остальные.

Виану удалось обогнать на полпути. За две сотни шагов до деревни лапани, часть которых продолжала теснить рыбаков, а часть уже занялась грабежом, заметили бегущих. Десятка три копейщиков двинулись навстречу отряду, но Кай приказал замедлить шаг и выпустить стрелы. Пока лапани догадались спрятаться за дома, они потеряли не менее двух десятков. Рыбаки же, увидев нежданную подмогу, перестали отступать и даже пошли вперед. А когда отряд Кая добрался до деревенской улицы и скрестил с оружием лапани мечи и копья, не забывая и о разящих стрелах, степняки не выдержали. Оставляя убитых и раненых на песке, они начали отступать по берегу, но рыбаки толпой ринулись за ними, намереваясь перебить всех до последнего.

Проходя по залитой кровью улице, перешагивая через трупы, Кай отыскал раненого лапани с развороченным багром животом, спросил его о чем-то, прислушался к предсмертному хрипу и обернулся к Тарпу:

— Ну, лапани нам больше не грозят. Здесь их было около семидесяти. Три десятка они потеряли, пока добрались до деревни, в том числе и в столкновении с палхами. Но деревня оказалась велика, к тому же похоже, что все рыбаки были на берегу, только готовились к лову. Дали отпор. Ну и мы помогли немного.

— Много или немного, а еще десятка три на себя взяли, — согласился, протирая хиланский меч, Тарп. — Хотя конечно, повезло, что лучников у них нет.

— Есть у них лучники, — пнул ногой лапаньский тул Кай. — А вот запаса стрел не осталось. Потратились.

— И все равно, — улыбнулся Тарп. — Такие схватки, чтобы не хоронить после них собственных воинов, мне нравятся больше.

— Кай, — раздался голос Вианы.

— Ну что там еще, — нахмурился Кай, увидев слезы у проводницы на лице. — Кто-то погиб из твоих?

— Там ваш старик… — всхлипнула Виана.


Привалившись спинами к сетям, рядом сидели Эша и Тару. Сначала Арме показалось, что ранены оба, потому как вымазаны в крови были оба, но слезы висели на щеках только у Эши, а Тару, бледный как и песок, на котором он сидел, улыбался.

— Море, — шептал старый охотник. — Хорошо, что море. Я боялся, что будет сеновал в моей башне или сугроб за ней, а оказалось — море. И мечтать не мог.

— Я сейчас, — ринулась вперед Арма, но Кай остановил ее. Придержал рукой за плечо. И она рассмотрела тут же, что живот у старика вспорот копьем, может быть, даже насквозь, и вся его жизнь теперь только в усилиях Эша, который держит приятеля за запястья и вдувает, не переставая, в него огонек жизни.

— Однако мы славно поохотились, — закашлялся Тару и, бросив Эше, — ну хватит уже, старый пень, надоел, — выдернул руки. И умер.

— Двенадцать, — залился слезами Эша. — Двенадцать нас осталось.


Трупы убирали до темноты. Из лапани никто не ушел. Но радости это не доставило ни рыбакам, ни спутникам Кая. Два десятка семей в деревне остались без кормильцев, к тому же деревня Вианы пострадала от лапани на побережье не первая. Но теперь все закончилось. Отряд расположился чуть в стороне от домов, за сетями, там, где дорога почему-то уходила в воду. Шалигай даже разулся, закатал штанины, хотя зашел не только по колена, а и по пояс, намочив порты, и выскочил на берег с удивленным лицом и утверждением, что дорога продолжается и под водой столько, сколько он мог пройти. У костра кашеварил Течима. Бросил в кипящую воду волоконца сушеной оленины, какие-то травы, порезал принесенную Вианой морковь, лук, капусту, добавил еще что-то, замочил в отдельной посудине зерно и затянул тихую кусатарскую песню. Эша сидел в стороне на песчаном холмике над могилой Тару. Трупы лапани рыбаки жгли за деревней. Собственных покойников готовили к погребению там же — укладывали на старые сети, начиняли их одежду камнями и кутали. Погибших рыбаков покой ожидал на дне моря.

Уже в сумерках пришел старик, который представился отцом Вианы. Почему-то зло спросил, чем деревня может помочь незнакомцам, которые спасли их от нежданных разбойников. Кай отставил миску с вкусным кусатарским кушаньем, повел старика к дороге. Арма пошла за ним.

— Вот, — встал у накатывающей на древний булыжник волны Кай. — Эта дорога, по которой мы шли. Хотелось бы идти и дальше, но мы не рыбы. Под водой ходить не можем.

— Понял, — кивнул рыбак, поклонился, развернулся и скрылся в сумраке.

— Тару был для тебя дороже прочих? — спросила Арма.

— Хочешь спросить, скольких я еще способен отдать в лапы смерти, чтобы добиться своего? — переспросил Кай.

— Нет. — Она взяла его за руку. — Я просто спросила, Тару был для тебя дороже прочих?

— Они все были мне дороги, — ответил Кай. — Даже Тиджа и Вериджа. Пусть и не так, как прочие. Шувая помнил мальчишкой. У Тару жил месяцами. Мекиша спасал на склонах Восточных Ребер от вольных, что высекали его дубраву. Хотя живых там уже почти не было, Сарлата постарался. Лилай был сыном моего знакомого. Понимаешь, каждая смерть словно срывает кожу. И какова бы толста она ни была, однажды кожи не остается.

— И что же делать? — спросила Арма. — Если кожи больше нет? Только сердце. Ведь смерть Тару явно не последняя.

— Это точно, — медленно проговорил Кай, потом коснулся пальцев Армы, перехватил ее руку, повернулся к костру. — Не знаю, что делать. Так знаю, а что делать с сердцем — не знаю. Терпеть, наверное.

— Не нужно терпеть, — вдруг сказала она, выдернула руку и сама пошла к костру, повторяя про себя: «Дура, дура, дура».

Возле огня Теша сидела в окружении молодых хиланцев, Течима продолжал что-то напевать, даже Тарп вел неспешную беседу с неожиданно затосковавшей Илалиджей. Арма выдернула из мешка одеяло, завернулась в него и упала на песок.


Утром отец Вианы пришел опять, но теперь вместе с дочерью. Та снова несла на плече мешок. Старый рыбак прокашлялся и произнес следующее:

— Море большое. Никто не был на другом берегу. Некоторые говорят, что его и вовсе нет. Не знаю, не проверял. Но под хороший ветер в двух днях пути лежит Заячий остров. Большой остров. Там живут две старухи: Суваис и Мури. Я сам с ними не говорил, но слухи ходят, что они многое знают.

— Почему остров Заячий, отец? — спросил Тарп. — Там много зайцев, что ли?

— Какой я тебе отец? — удивился рыбак. — Даже не брат, хотя по возрасту гожусь вроде. Не знаю насчет зайцев, лес там. Но в лес лучше не заходить. Не стоит. Но дело не в этом. Дорога там. Выходит из моря и снова в море уходит на другом краю острова. Так что в любом случае вам туда надо. Виана вас туда поведет.

— Спасибо, — поклонился Кай. — Но мы по воде не ходоки.

— По воде пойдет лодка, — сказал рыбак. — А вы в лодке сидеть будете. Большая лодка. Всем места хватит. Старая, но до острова дойдет, а то и дальше доберется. Воду мы погрузили. Две бочки. Это на всякий случай. Лодку деревня вам дает. И уходите. Быстрее уходите. Помощь помощью, а убийцы, которые приходили, искали человека с зелеными глазами и с отметиной на спине. У тебя зеленые глаза, воин. А отметину я видел, когда ты утром в воду заходил. Поэтому уходите. Когда от одного и беда и помощь, то лучше помощи лишиться, чтобы беды не знать.

Развернулся и пошел. Ни с дочерью не попрощался, ни благодарности не выслушал. Едва отошел на десять шагов, Виана и сама направилась к берегу. Обернулась, кивнула Каю:

— Уходим срочно. Не все рыбаки довольны тем, что сход решил отдать вам лодку. Да и ветер дует с берега. До полудня далеко сможем пройти.

— Сама-то как возвращаться думаешь? — спросил девушку Кай.

— Захочет море — вернусь, не захочет — кану, — равнодушно бросила Виана. — Может быть, в деревне на острове останусь. Там коптильни, иногда приходят лодки оттуда с копченой рыбой. Да, того, о ком ты спрашивал, в деревне не было.

— Не медлим! — поднял отряд Кай.

— О ком ты спрашивал? — спросила Арма.

— О Сарлате, — ответил Кай. — Его здесь не было, но мы еще с ним увидимся. Здесь его удача, — ударил себя по груди зеленоглазый, нащупал висевший под одеждой кисет. — В каменном ноже. И вот еще важное. Помнишь Сувану, что бросился бежать из трактира? Я мельком видел его в деревне. Он сразу скрылся, но все-таки здесь он не просто так.

— Чем он-то тебя заинтересовал? — спросила Арма. — Тем, что украл у тебя нож?

— Не только, — задумался Кай. — Раньше мне это казалось, а тогда в трактире я в этом уверился. Он единственный из всех обитателей долины, кто меня помнит.

— То есть? — не поняла Арма.

— Он другой, — объяснил Кай. — Не как все. Даже Непиш, в котором таился сиун, каждый раз со мной заново знакомился, оракул меня не узнавал, а Сувана помнил меня. Точно помнил.

— Так нужно будет расспросить его, — предположила Арма. — Даже если сначала придется его поймать.

— Да, — согласился Кай. — Было бы любопытно.


Лодка и впрямь оказалась большой. Она лежала кверху днищем на белом песке, и свора деревенских мальчишек торопливо добивала просмоленную паклю в щели между досками. Рядом ждали свой черед мачта, бухта каната и несколько видавших виды весел. Тут же стояли две бочки. Роль якоря должен был исполнять позеленевший от времени камень с просверленной в нем дырой.

— И мы на этом должны плыть? — сдвинул брови Тарп.

— Лодка хорошая, — сказала Виана. — Иначе бы отец не отправил меня с вами. Щели законопачены, волну поймает, набухнет, будет лучше новой. Чуть шпангоуты жучок поел, но и они уже высмолены и чисты. А ну-ка, — она свистнула, отгоняя мальчишек, — надо переворачивать и спускать на воду.

От старого дерева пахло водорослями и рыбой. К тому времени как путники общими усилиями поставили мачту и погрузили весла, воду, припасы, якорь, закрепили парус и рулевое весло, на берегу собрались не менее полусотни жителей. Мужчины, женщины, дети стояли, стиснув в руках камни. Со стороны погребального костра продолжал доноситься запах паленой плоти.

— Ты уж не обессудь, зеленоглазый, — коснулась лука Илалиджа, — но я продырявлю всякого, кто кинет в меня камнем. Пусть даже это будет ребенок.

— Не стоит, — ответил Кай. — Лучше я потрачу один заряд с картечью. Толкайте лодку.

Он выдернул из чехла ружье, поднял его и выстрелил в кружившихся над берегом чаек. Две из них упали к ногам толпы. Маленькие дети заплакали. Подростки рванули к деревне. Женщины запричитали и пошли вслед за ними. Мужчины побросали камни и стали пятиться.

— Плохая примета, — заметила Виана. — Убить чайку — плохая примета. Две чайки — еще хуже.

— Что может случиться хуже того, что уже случилось? — спросил ее Кай, но ответа не дождался.

Хиланцы с его помощью вытолкали лодку на глубину, перевалились один за другим через борт, и вот уже ветер нащупал залатанный парус, надул его, едва не вырвав из рук неумелых моряков, и потащил посудинку прочь от берега. Первое время Виана бегала от борта к борту, показывала, как крепить парус, севшему за руль Течиме объясняла таинство хода, распределяла груз на дне лодки, показывала, как растянуть в случае необходимости между бортами спасающий от палящего солнца тент, пока каждый не нашел свое место и лодка уверенно не легла на курс.

— Море! — шептал Эша, привалившись к борту и окуная в соленую воду старческие пальцы. — Вот уж не думал. Но море! Эх, опередил меня хитрец Тару.

Берег отдалялся. Вот уже и разбрелись провожатые, оставив на белом песке черные точки камней. Вот стали неразличимы и эти точки, и колья, на которых сушились сети, слились с линией берега, а там уже точками стали лодки, дома, и весь берег обратился размазанной полосой отплывающей к северу суши.

Виана стояла у вырезанного на носу лодки истукана и смотрела вперед, словно могла разглядеть что-то на прямой линии между желтоватым небом и зеленоватым морем. Арма села у борта напротив зеленоглазого, а потом повернулась, свесилась к воде, пытаясь увидеть или дорогу в ее глубине, или каких-нибудь рыб, или что-то неизвестное ей самой. Услышала веселый хохот, обернулась, поймала румянец на щеках Теши да усмешки на губах молодых хиланцев, но Кай уже дремал.

— Вот о таком путешествии я и мечтал, — бормотал негромко Эша, болтая на ходу в воде пальцами. — Чтобы тихо, светло, красиво и быстро. И чтобы ноги отдыхали. Ногам отдых требуется. Если на лошади или на осле путь держать, то отдых требуется прежде всего заднице, а если пешим ходом — то ногам. А ты, брат лами, зря трясешься, плавать не так опасно, как летать. Да и тонуть не так уж больно, как разбиваться.

— Ты тонул, наверное, — клацая зубами, заметил Усанува.

— Я много чего пробовал, — усмехнулся Эша, — но тебе знать о том не положено, брат лами. Кто еще не умеет плавать?

— Я! — подал голос с кормы Течима.

— И я, — вздохнула Теша. — А где мне было учиться? К озеру-то нашему и подойти страшно, а все речки под палхами были.

— Ты, брат кусатара, считай, что умеешь, — крикнул Эша рулевому. — С твоими ручищами и уметь не надо. Просто толкай воду под себя, все одно выплывешь, а тебе, красавица, надо было не с парнями шушукаться, а хоть в воду зайти у берега. Полежать на спине, научиться дышать над водой, а там уж и плавать попробовать. Ты ж девка ладная, не размазня какая, должна знать, что делать. А раз уж сразу не позаботилась, запомни. Ни за кого не хватайся — и сама утонешь, и спасителя своего утопишь. Хватайся за какую-нибудь деревяшку, да не пытайся залезть на нее. Просто голову над водой удерживай да руками цепляйся. И, главное, сбрасывай с себя все. Прежде всего сапоги, мешок, оружие, а там, как придется — порты, рубаху.

— И как же? — запунцовела Теша.

— А вот так, — пожал плечами Эша. — Выбирать надо — или жизнь, или стыд. Да и тебе-то чего стесняться? Это мне старому надо тело убогое прятать, а тебе гордиться им нужно.

— Что-то ты рано про утопление заговорил, — подал голос Тарп. — Лодка, конечно, не новая, плавал, понимаю кое-что, но даже и небольшой шторм выдержать может. Жалко, палубы нет, а то и большой бы выдержала, ну так и штормов нам не обещали вроде?

— А вот посмотрим, — надул губы Эша, сунул ладони под мышки и закрыл глаза, подставил нос ветру.

Арма поднялась, перешагнула через вытянутые ноги Шалигая, прошла к носу лодки. Присела за спиной Вианы, наклонилась вперед. Та стояла, обхватив руками деревянную фигуру на носу, и смотрела на волны. Пустым взглядом смотрела, словно и не видела ничего.

— Мы правильно плывем? — спросила Арма.

— Да, — словно очнулась девушка. — До полудня ветер всегда дует точно на юг. Держи курс по ветру, остров не минуешь.

— А после полудня? — не поняла Арма.

— По-разному, — пожала плечами Виана. — Может, и штиль случится. Снимем парус, пойдем на веслах. Найдутся в вашем отряде шесть гребцов?

— Найдутся, — сказала Арма. — Но как ты узнаешь путь? Не будет ветра, солнце сядет. Как?

— Я чувствую, — обернулась Виана. — Я дочь моря. Каждый из нашей деревни чувствует море. Дети рождаются в море. Схватки настигают роженицу, она садится в лодку с мужем и отплывает от берега. Если шторм, рожает под лодкой на берегу под рев волн. Мы все чувствуем.

— А что вы чувствуете про южный берег? — спросила Арма. — Или ваши чувства дальше Заячьего острова не действуют?

— Дальше… — Виана заколебалась, — сухое море. Им правит другая богиня.

— Сухое море? — не поняла Арма.

— Да, — кивнула Виана. — Море, в котором нет воды. Мы не плавали туда, кто плавал, не возвращался. Никто не знает, где оно начинается, но каждый из нашей деревни чувствует, что там — нет воды. Там сухое море.

— Сухое море, — повторила Арма и вспомнила: — Подожди. Ты говоришь, что там правит другая богиня? А здесь? Здесь тоже есть какая-то богиня?

— Есть, — кивнула Виана. — Видишь?

Она провела ладонью по вырезанной на носу фигуре.

— Вот ноги, вот бедра, талия. Спина, грудь. А вот руки. Они сложены под грудью. А вот лицо. Это богиня моря. Ее можно открывать только в море. Поэтому она была затянута тканью. Я сняла ее, как мы отплыли. Она бережет наше судно.

— Как ее зовут? — спросила Арма.

— Кессар, — ответила Виана.

— Кессар, — прошептала Арма и тут же вспомнила крохи, что остались от Кессар. Пылинки ее пепла. Старую и немощную Хуш, которая жила в доме матери Армы.

— Да, — кивнула Виана. — Каждая девчонка в деревне мечтает встретиться с богиней, получить от нее благословение, быть похожей на нее. Говорят, кое-кому это удается, но я не верю.

— Ты на нее похожа, — прошептала Арма.

— Брось, — рассмеялась Виана. — Разве ты видела Кессар?

— А как зовут ту богиню, вторую? — поинтересовалась Арма. — Ту, которая правит сухим морем?

— Это легко, — улыбнулась Виана. — Ее зовут Хисса.

— Мама, — чуть слышно прошептала Арма.

— Что ты сказала? — сдвинула брови Виана.

— Домой хочу, — ответила Арма. — К маме.

— У меня только отец, — отвернулась Виана. — А еще брат и племянница.

— Подожди, — спросила Арма. — Брат женат? Кто его жена?

— У него нет жены, — ответила Виана.

— А откуда тогда у него дочь? — не поняла Арма.

— Откуда дочь? — наморщила лоб девушка и вдруг зашипела, зашелестела обветренными губами: — Отстань от меня. Отстань от меня. Отстань от меня.

## Глава 19. ЗАЯЧИЙ ОСТРОВ

К полудню ветер не стих, не сменил направление, а усилился. Вскоре изнуренного Течима сменила Илалиджа, примерилась к рулевому веслу, стиснула в крепких пустотных пальцах румпель. Лодка неслась к горизонту как на крыльях и порой, как казалось Арме, отрывалась от волн. Мачта скрипела, парус хлопал на ветру, когда яростные порывы сменялись бешеными. Сырость собиралась на дне лодки лужей, и притихшие хиланцы оставили Тешу и принялись вычерпывать воду, с тревогой прислушиваясь к щелканью обшивки и шпангоутов. Вот уже и Виана, которая так и стояла, вцепившись в деревянного истукана на носу лодки, на дрожащих ногах перебежала к мачте, едва не улетела за борт от хлопка ткани и закричала, замотала руками, призывая Кая снимать парус. Теша чуть ногти не обломала, пока удерживала канаты да помогала хиланцам. Эша, прижавшись к борту, тряс мокрой от соленых брызг бородой, но если и отпускал шуточки, то вой ветра заглушал их.

— Шторм? — крикнул чуть ли не в ухо Вианы Кай, когда парус был снят, скручен и примотан к бочкам с водой и якорю.

— Нет еще, — закричала она в ответ. — Но будет шторм. Ночью будет шторм. Не должно быть, но будет.

— Часто ли бывают шторма, которых не ждешь? — схватил зеленоглазый девушку за плечо.

— Никогда еще не было, — ответила она ему. — В первый раз такое. Сажай самых крепких на весла. Сам иди на руль.

— Далеко ли еще до Заячьего острова? — проорал Кай.

— Как летели, могли и добраться, — ответила Виана. — А могли и мимо пролететь!

— Так что делать-то? — крикнул Кай.

— Молиться богине моря! — ответила Виана. — И постараться не утонуть!

На весла сели все пятеро хиланцев и Илалиджа, которую сменил у руля Кай. Позеленевший от качки Усанува попытался было перехватить весло у пустотницы, но Илалиджа только расхохоталась и предложила пощупать мышцы на ее руках. Лами щупать отказался и вместе с Тешей, Течимой и Армой присел с деревянным ковшом на дно лодки. Вода понемногу прибывала, сочилась между скрипящими досками, но больше залетало с брызгами.

— Одна хорошая волна, — заорала, срываясь на визг, Виана, — и каждый будет за себя. Поэтому держаться. Ору «грести» — грести. Ору «не грести» — не грести. Ясно?

— Ясно, — рявкнул Тарп. — Дальше что?

— Вяжите меня к мачте, — закричала Виана.

И началось.


Вначале только ветер свистел в ушах, всклочивая пенные шапки на бегущих волнах, и Арме даже удавалось иногда подняться и посмотреть вперед, сквозь косые струи дождя на мутный горизонт, не видно ли острова? Потом ветер завыл, и волны пошли с гребнями, которые взлетали и заваливались, грозя перехлестнуть через борта, и Виана начала кричать все громче и громче, перекрикивая вой ветра, и махать руками, когда требовалось быстро загребать гребцам с одной стороны. Затем накатил сумрак, и Арма уже не думала о том, что происходит, не видела гребцов, которые давно уже были мокры не только от дождя, но и от пота, не видела лица Кая с прикушенными губами, который сидел на корме, упирался ногами в шпангоут и ворочал тяжелое весло, словно именно он мог оттолкнуть лодку от накатывающей беды. Она бы и не смогла увидеть, и не потому что не чувствовала моря, как его чувствовала хрипящая от бесконечного крика Виана, и не от сумрака, что наполнил лодку вместе с наполнившими небо тучами, хватило бы сил и луч света бросить к рулевому, но вода прибывала и прибывала, и руки работали безостановочно, зачерпывая — выплескивая, зачерпывая — выплескивая. И только полная темнота и накатывающее изнеможение подсказывали, что уже ночь, но шторм не собирается слабеть, и скоро случится страшное, потому что лодка давно превратилась в качели, то взлетая вверх, то проваливаясь в бездонную пропасть, и однажды она провалится и останется там, внизу. Несколько раз волна уже захлестывала Арму, обливала с головы до ног, но она продолжала все те же движения — зачерпывать и выплескивать, пока не поняла, что уже Виана молчит, а команды отдает Кай, тоже сорвавший голос, а над морем занимается рассвет, а она все плещет и плещет воду через борт.

Только при свете дня вдруг наступила тишина. Лодка замерла. Деревянный ковш начал цеплять шпангоут. А когда пришло время отбросить его в сторону и выпрямиться, Арма не сразу смогла сделать это. Так тяжелы показались руки, что тянули ее ко дну лодки.

Первым, что она увидела, было лицо Вианы. Губы ее вспухли, под глазами темнели синяки, веревка, прихватывающая ее к мачте, намокла, но все еще держала на себе дочь рыбака. Та почти висела на ней. На ее лице был написан ужас. Ничего хорошего не предвещало и лицо Кая.

— Шторм кончился? — прохрипела, закашлялась Арма, скользнула взглядом по странно успокоившемуся, хотя все еще покрытому разводами пены морю и увидела впереди то, что повергло в ужас всех. В лиге от лодки клубились тучи, вставали стеной волны, сверкали молнии, вздымались в черное небо столбы смерчей, каждый из которых мог накрыть лодку полностью и разметать щепками во все стороны. Лишь гром едва рокотал, словно силу его звука затягивали в себя смерчи. Но вместе с тем низкое гудение, которое исходило от дикого зрелища, не предвещало ничего хорошего.

— Это что, милая? — закашлялся у борта превратившийся за ночь в подобие мокрой бродячей псины Эша.

— Это смерть, старик, — с трудом просипела Виана.

— За что же нам смерть? — спросил Эша. — Ведь не за двух подстреленных чаек?

— Смерть не приходит за что-то, а приходит для чего-то, — ответила Виана.

— Зачем, стало быть? — понял Эша. — И зачем же?

— Чтобы не было вас, — ответила Виана и добавила: — И меня заодно. Кессар гневается.

— Кессар! — хмыкнул Эша. — Сиун Хурная. Арма, у тебя хурнайская бляха на поясе! Как явить сиуна? Или он, не являясь, может нас уничтожить? Кай!

— Ты думаешь, что у меня богатый опыт? — процедил сквозь зубы Кай. — Сам видел, всегда сиун являлся. Хотя бы для того, чтобы запечатлеть гибель наглецов.

— Откуда он явится? Из кого? — заныл Эша.

— Из Вианы, — ответил Кай. — Больше не из кого. Но пока Виана всего лишь дочь рыбака, сиуна в ней нет. Возможно, он явится, когда мы будем уже мертвы. Или будет ходить по воде и смотреть, как мы тонем.

— Ты слишком спокоен, Кир Харти, — опять назвал прежним именем Кая Тарп. — А до той стены осталось всего половина лиги. У нас мало времени.

— Кессар во мне? — наконец поняла Виана. — Кессар и правда во мне?

— Ничего хорошего это тебе не даст, — заметила Илалиджа. — Нам, впрочем, тоже.

— Все равно, — закрыла глаза Виана. — Я хочу почувствовать. Я всю жизнь мечтала. Я хочу стать Кессар. Хотя бы волосинкой на ее ухе. Родинкой на ее подошве!

— У нее нет родинок, — вдруг сказала Арма. — Ни одной, Виана. Но это ничего не значит. Ты почувствуешь ее. Течима. У тебя топор под рукой?

— Всегда под рукой, — поднял топор, с трудом поднялся со дна лодки кусатара. — Но я теперь плохой рубщик.

— Сгодится любой, — ответила Арма. И вдруг закричала: — Быстро, Течима! Руби истукана на носу корабля! Руби, Течима!

Кусатара замер на мгновение. Оглянулся на стену урагана, которая уже перегородила половину неба, взметнула волны много выше мачты жалкой лодчонки. Шагнул вперед, размахнулся и ударил топором по изображению Кессар.

— Нет! — вдруг обрела голос Виана.

Новый взмах и новый удар. Вихрь взметнул волосы Армы.

— Стойте! — завизжала дочь рыбака. — Нельзя.

— Сейчас я, — поднял топор Течима в третий раз и перерубил истукана пополам.

И в тот же миг ледяная стрела ударила ему в спину, разворотила ее, прошла насквозь, и Арма почувствовала, что не может повернуться к Виане, потому что и руки и ноги ее заледенели, а стена урагана уже нависает над лодкой, рвется к жертвам, и никто из хиланцев не может шевельнуться, и сквозь вой ветра пытается что-то выкрикнуть за мачтой Кай. Вдруг, не поднимаясь со скамьи, хрустя льдом, Илалиджа метнула через плечо меч Вериджи. Что-то щелкнуло, разлетелось ледяными брызгами, загудел пустотный клинок, вонзившись в мачту, и все кончилось. Вианы не стало. Только лед рассыпался по днищу лодки.

Ураган стих.


— А вот и остров, — показал на темные холмы на горизонте Кай.

Арма обессиленно прижалась к борту. Хиланцы легли на весла.

— Нету, нету Течимы! — зарыдал у безжизненного тела Усанува. — Один тати остался. Один тати. Только Усанува остался.

— Одиннадцать, — закашлялся Эша. — Против восьми сиунов. Но я не был бы уверен, даже если бы нас было сто одиннадцать.

— Однако, — расправил плечи, начал сбивать с одежды лед Тарп, — грести до утра для того, чтобы потом превратиться в кусок льда? Веселенькую ты нам работку подобрал, Кай.

— Боюсь, что будет еще веселее, — ответил зеленоглазый.


Отряд добрался до острова к полудню. Парус ставить не стали, разбираться с ним сил не было, да и ветра совсем не осталось, штиль захватил море. Сил для гребли, впрочем, тоже не было, но Кай посадил на руль Арму, согнал с места Шалигая, который просто упал на дно лодки, сел напротив Илалиджи и начал грести с ней на пару. Постепенно подтянулись и остальные хиланцы. Когда солнце поднялось над головой, остров уже был рядом. Почти от самой воды поднимались высокие и могучие деревья, образуя величественный лес, над лесом вставали лесистые же холмы, но нигде не было видно не только какой-нибудь деревни, но даже удобного причала, чтобы выбраться на берег. Всюду, не меньше чем на десяток локтей, вздымались пласты камня.

Только через час плавания вдоль берега Кай заметил небольшой, в полусотню шагов островок на расстоянии четверти лиги от берега. На нем зеленела трава, росло кряжистое дерево, вдоль воды белел песок. Лодка вонзилась в него со скрипом. Кай подхватил канат, набросил петлю на обрубок истукана и потащил другой конец к дереву. И уже на берегу, оглянувшись на замершую в ожидании команду, приказал:

— Всем спать.


Арма проснулась только следующим утром. Отряд еще спал. Она неслышно поднялась, попробовала размяться, морщась от поселившейся во всем теле ноющей боли, потом прошла к лодке, спряталась за ней, сбросила одежду, повесила ее на борт и опустилась в воду. Именно этого ей теперь и не хватало. Вода, показавшаяся сначала теплой, обвила прохладой тело, растворила вчерашнее изнеможение, пусть и не была властна над усталостью, но подхватила и понесла, отзываясь легким покалыванием в ссадинах.

— Не боишься? — раздался рядом голос Кая.

Она взметнулась, едва не хлебнула воды, но дна под ногами уже не было, и ей пришлось работать руками, чтобы удержаться на месте, да еще и умудриться снять с лица волосы.

— Чего тут бояться? — спросила она зеленоглазого.

— Мало ли, — он оглянулся, — вдруг опасные твари водятся в воде?

— А сам почему не боишься? — спросила она, скашивая взгляд со шрама на лбу, с зеленых глаз на широкие плечи и на мелькающий в воде шрам на груди в виде отпечатка или тавро.

— А я успел переговорить с Вианой, — объяснил он. — Еще в деревне. Поинтересовался насчет купания и всяческих неприятностей.

— И много ли нас ждет неприятностей? — спросила Арма, чувствуя, что рукам все-таки требуется отдых.

— Ну, все предугадать она не могла, — Кай подхватил Арму под локоть, поддержал ее, — но в лес на острове она советовала не заходить.

— А мы все равно зайдем? — сдвинула она брови, стараясь не опираться на его руку.

— Непременно. — Он кивнул, не упуская ее взгляда. — Старухи живут в лесу. Но мы пойдем по дороге. Так можно. А теперь давай-ка подплывем чуть ближе к берегу. Ты устала.

— Это я вчера устала, — не согласилась Арма, но послушалась и поплыла к берегу, представляя с досадой, как белеет в волнах перед его взглядом ее тело. Впрочем, вряд ли это была досада, если жар хлынул ей в лицо. Она нащупала ногами дно, хотела обернуться, чтобы сказать что-то, но не успела. Кай поймал ее за плечи, потом скользнул ладонями под руками, задержался на секунду, но она не шелохнулась, замерла, и он соединил пальцы у нее на груди и прижался к ней сзади, или это она подалась ему навстречу. Повернула голову, коснулась его губ… и тут услышала с берега голос Теши:

— Но я же плавать не умею!

— Да тут мелко! — откликнулся кто-то из хиланцев.

И тут же с хохотом и с брызгами, не стесняясь наготы, в воду забежали трое крепких молодых воинов, а уже за ними с визгом упала на выставленные жадные руки мугайка.

— Пошли на берег, — предложил Кай. — Тут становится неуютно. Стесняешься? Тогда я первый.

Он еще раз скользнул губами по ее шее, не упустил случая очертить в воде ладонями ее силуэт и вышел из воды. Едва ли не четверть его спины занимало глянцевое темное пятно.

— Мешает? — спросила она, обхватив плечи руками и надеясь, что он не догадается, что капли на ее щеках — слезы. — Помнится, Илалиджа должна была доставить тебе какую-то мазь?

— Нет, — он сдернул с борта порты, сунул в них ноги, — не мешает уже. Привык. Но отвыкну с радостью, как только сумею избавиться от этого дара. Все-таки привычка к боли не самая приятная. Но мазь Илалиджи не для меня. Она делает боль сладкой. По мне, так это еще страшнее. Иди сюда.

Он произнес эти слова подряд с предыдущими, словно продолжал рассказывать о собственной спине, наверное, именно поэтому она безропотно вышла из воды и позволила закутать себя в сухое одеяло, а когда услышала вымолвленное чуть слышно — «ты очень красивая, очень», — захотела остаться на этом островке навсегда.


Потом был недолгий завтрак. На губах Илалиджи блуждала усмешка. Усанува тоскливо скулил, издавая какую-то мелодию, стоял по колена в воде, которая приняла тело его приятеля. Эша ворчал, что теперь приходится готовить еду ему, а в Гиме для этого существовала толпа служек, мечтающих попасть на послушание в крепость. На щеках Теши горел румянец, а в глазах таилась тоска — хиланцев было трое, и, похоже, мугайка никак не могла определиться, кто из них ей мил больше других. Потом она смотрела на Кая, и тоска девчонки усиливалась, поскольку надо было предугадать, кто останется к концу пути живым.

Вскоре отряд погрузился в лодку и, понемногу приноравливаясь к плаванию вдоль берега, у которого то тут, то там торчали из воды покрытые зеленой слизью скалы, продолжил поиски деревни и дороги. Отыскать ее удалось через час. Берег острова лишь в одном месте словно специально опустился к воде и исторгнул из себя длинный и узкий мыс, по которому с четверть лиги и бежала выходящая из моря дорога. Впрочем, едва лодка приблизилась, стало очевидным, что выход к воде был вырублен. Древняя мостовая поднималась на берег через рукотворный проход. Именно здесь лес впервые отступал от берега, давая место для дюжины домишек, коньки крыш которых и были видны с воды. К служившему пристанью мысу были причалены с десяток разномастных лодчонок. Между ними плескались в воде несколько загорелых до черноты ребятишек. От устроенного под каменной стеной сарайчика поднимался дымок, и пахло копченой рыбой.

— Я бы тут остался, — мечтательно выдохнул Шалигай. — Конечно, это не та деревенька, но тоже ничего.

Заметив лодку, детвора с визгом бросилась в сторону деревни, а в дверях сарайчика появился смуглый селянин в портах и замызганном фартуке. Лодка ткнулась в берег, зацепиться на котором было не за что, так что один из хиланцев вытащил на полотно дороги каменный якорь.

— Странно, — заметил Кай. — Лодки, сарайчик. После того шторма, что мы пережили, здесь все должно было разметать. Я иду в деревню, судя по словам отца Вианы, тут народ мирный, всего-то десятка три жителей. Расспрошу и вернусь, там и решим, что делать дальше. Тарп, твои ребята пусть смотрят за лодкой.

— Шалигай тоже мой? — поинтересовался Тарп.

— Ну не мой уж точно, — усмехнулся Кай. — Хотя теперь, Тарп, все вы мои. А я ваш. Эша, бери Усануву и Тешу, дойдите до коптильни. Вот монеты, закупись рыбкой в дорогу.

— Это дело! — обрадовался старик.

— Илалиджа, Арма, — впервые Кай не посмотрел на нее, — со мной. Надо приглядеться. Что-то не слишком нравится мне эта деревня.


Лес стоял плотной стеной в полулиге от деревни. На расстоянии нельзя было рассмотреть отдельные деревья, отчего зеленая масса казалась крайним пределом, крепостью, тем более что ни кустов, ни рощиц, ни даже отдельных деревьев до кромки леса не наблюдалось. И дорога, минуя крайние избы, уходила во тьму чащи, словно ныряла в омут, ускользала в черный провал. И из него, и от всего леса явственно тянуло опасностью.

— Однако, — поежилась Илалиджа, — я бы предпочла степь.

— Мы идем по дороге, — ответил ей Кай. — Если хочешь, нас ведут. Выбора нет.

— Как скот на бойню? — спросила Арма.

— Как скот на бойню, — согласился Кай. — Его, правда, пытаются убить по дороге, но все-таки ведут. Вопрос в том, что мы не скот. Надеюсь, что в какой-то момент забойщики будут весьма удивлены.

— Я бы на их месте уже начала удивляться, — заметила Илалиджа.

За домами курчавились огороды, перед плетнями в придорожной пыли похрюкивали полудикие свиньи, детишки, убежавшие от моря, и тут затеяли догонялки, у колодца бабы в длинных, подоткнутых платьях мочили в кадушках белье. Увидев путников, они застыли, но не двинулись с места и, казалось, даже не моргнули, когда Кай поклонился им с пожеланием здравствовать.

— Странно, — заметила Илалиджа. — Я, конечно, не знаток людских порядков, но на этих огородах ничего не растет.

— То есть? — не понял Кай, приглядываясь к курчавящимся зеленью грядам.

— Это не овощи, а такая же трава, как и на любом лугу, — пожала плечами Илалиджа. — О Пустота, я уже начала и плечами пожимать, как тот же Эша. Так скоро вовсе человеком стану.

— Не самый плохой жребий, — заметил Кай.

— Женщины, — проговорила Арма. — Они не только не ответили тебе, Кай. Они и друг с другом не разговаривают.

— И что? — не поняла Илалиджа.

— Это еще необычнее, чем сорняки в огородах, — сказала Арма.

— А вот и староста, — отметил Кай кривоногого босого мужика, что шел по пыльному проселку навстречу троице.

— Ты по животу определил или по походке? — поинтересовалась Илалиджа.

— У него бирка старосты на груди, — объяснил Кай. — Да и отец Вианы его описал.

Староста остановился в пяти шагах от незнакомцев и, сдвинув брови, начал неторопливо их осматривать. Сначала он ощупал взглядом Арму, потом, слегка приподняв брови, Илалиджу, не замедлившую растянуть губы в улыбке и показать деревенскому главе немалые клыки, затем занялся осмотром зеленоглазого. В свою очередь и Арма уделила ему некоторое внимание, но справилась за секунду. Смотреть было особенно не на что. Мужичок был среднего роста и средних лет. Из одежды на нем были только залатанные на коленях порты и рубаха на шнуровке, застиранная до ветхости. На рубахе, поверх сальных пятен, лежала спущенная от толстой шеи на засаленном кожаном шнурке деревянная бирка, на которой были выжжены какие-то руны. Растрепанные волосы, брови и борода подсказали бы любому заезжему наблюдателю, что никакого уважения к этому самому наблюдателю, а равно и к собственной должности глава заброшенной деревни не испытывает. Впрочем, заговорил он вполне уважительно, хотя и запинался на каждом слове, словно выуживал его из глубин памяти:

— Откуда будете, как добрались, за каким морским демоном вас принесло?

Кай поклонился старосте и развел руками:

— Будем издалека, добрались на данной нам в прибрежной деревне лодке, о морских демонах ничего не слышали, а здесь потому, что хотим встречи с двумя старушками. Одну зовут Мури, другую Суваис.

— Не больше и не меньше, — моргнул водянистыми глазами староста, обозначив сходство с копающимся у его ног в грязи кабаном.

— Ну, — добавил Кай, — раз уж разговор завязался, то как раз теперь мой человек выторговывает копченую рыбу у твоего коптильщика на берегу. Хотелось бы к тому же пополнить запас пресной воды да узнать у тебя, насколько велик остров и куда ведет эта дорога, если выходит она из моря?

— Много рыбы будете брать? — безразлично спросил староста.

— На дюжину человек на долгий путь, — ответил Кай.

— А товар какой на мену есть? — вновь не выказал интереса староста.

— Товара нет, — ответил Кай. — А вот монета имеется. Серебро устроит?

— Устроит, — проговорил староста. — И вода будет, и без оплаты, кто ж оплату за воду берет? А дорога-то из моря выходит и в море уходит. Лес пересекает и точно так же в глубину заныривает. Вот такая несуразность у нас наблюдается. Только мы о том не гадаем. Мало ли что могло тут быть, когда моря не было?

— А его не было? — уточнил Кай.

— Не было, выходит, раз уж дорога по его дну идет, — начал монотонное бормотание староста. — Да вы голову-то не забивайте. Мысль должна выход иметь, иначе голова томится, затылок ломит. А какой с той дороги выход? Никакого. Пускай чужой печалью чужие печалятся. А старухи у нас есть такие. Редко мы с ними видимся, но не забываем. Они в середине острова живут. Как раз десяток лиг по дороге. А потом еще десяток, и край острова. Я дам провожатых. За небольшую монету дам.

— Зачем же нам провожатые, если дорога и так прямо к старухам ведет? — не понял Кай.

— Лес у нас особенный, — бубнил староста. — Нельзя в него заходить. Вовсе нельзя, а если нужда по дороге гонит, то нужно правила знать. Никак нельзя без провожатых. А зачем вам старухи понадобились-то?

— Хотим узнать у них, куда эта дорога ведет, — сказал Кай. — Шли по ней до той деревни, что на берегу моря в двух днях от тебя. Добрались до твоей деревни. Пройдем по ней через твой остров, сядем на нашу лодку и дальше поплывем, если уж она снова в море уходит. Как думаешь, скажут нам что-нибудь твои старухи?

— Откуда мне знать, — вдруг потемнел, посерел лицом староста. — Я с ними разговоры не разговаривал. Вот прадед мой однажды перекинулся словом, да и помер. Мне-то зачем?

— Однако дорогу к ним знаешь и провожатых даешь? — не понял Кай.

— Пройдешь мимо молча, и не заметишь их, — наклонил голову, загундосил староста, — а заговоришь, беду накликаешь. Мы им рыбу носим. Взамен мед получаем. Но не говорим ничего. Нельзя со старухами говорить. Беда может случиться.

— Тебе-то чего бояться? — удивился Кай. — Отпущу я твоих провожатых. Не стану заговаривать со старухами до их отхода. А беда беде рознь. Вот нас всю прошлую ночь шторм трепал, а над твоей деревней, вижу, даже ветерок не пролетал, проползал если только.

— Не было прошлой ночью шторма, — ответил староста.

— А что же тогда было? — не понял Кай.

— Погиб кто на судне вашем или как? — спросил староста.

— Погиб, — кивнул Кай. — Гребец один погиб. И еще кое-кто.

— В лодке или за бортом?

— В лодке.

— Хозяйка моря за ним приходила, — ответил староста, не поднимая головы. — Если кто в лодке погиб, значит, за ним приходила. А может быть, и не за ним. Но если перепутала что, то еще придет. А вот если человек из лодки выпал, то не она к нему приходила, а он к ней ушел.

— Увидим еще, — процедил Кай. — Скажи, а кто-то еще приходил к этим старухам? Откуда в той деревне на берегу моря слух, что мудры они?

— Старый человек если не дурак, то всегда мудрец, — ответил староста. — Говорят, что давно, очень давно приходили к старухам любопытные. Когда — не знаю. И дед мой не знал, слухами питался. Но вроде бы, если нужно было что узнать у старух, надо было специального человека с собой брать. Он должен был вопросы задавать. Он потом и погибал. А тот, кто слушал, мог спастись, если с дороги не сходил. Но уж спасался или нет, о том и слухов никаких не осталось. Но одно точно знаю: кто сталью замахивался, тут же и кончался.

## Глава 20. ЛЕС

Лодка с хиланцами, заменив воду в бочках да прикупив в деревне мехи и набрав воды еще и в них, следующим утром пошла вокруг острова. Теша проводила ее с тоской, но ни одному из молодых воинов слезами рубаху не залила. Наверное, так и не выбрала, чья рубаха заслуживала ее слез. Эша очередное уменьшение отряда тоже принял без особой радости:

— Вот нас и шестеро. А сиунов-то еще осталось восемь. С одной стороны, Тарп с компанией никуда не денется, а толпой на старушек идти глупо будет, я думаю. С другой стороны — трое из нас девки, а один — вовсе старик.

— Чем тебя не устраивают девки? — оскалилась Илалиджа.

— Старик меня не устраивает, — ответил Эша. — И девки тоже. Всем, чем устраивали в молодые годы, тем нынче и не устраивают. Хотя на такую, как ты, — жаловаться не стану. Да и Арма кое-чего стоит. И Теша еще ни разу не оробела.

— Тогда чего ты боишься? — не поняла Илалиджа.

— Всего, — причмокнул Эша. — Всего, дорогуша. Было время, и тебя боялся, а теперь боюсь только того, что впереди ждет.

— И что же нас ждет? — прищурилась пустотница.

— Одна из старушек будет сиуном, уж поверь мне, — пробормотал Эша. — Мы ее, конечно, явим и убьем, может, и потеряем кого при этом. Кто у нас самый ненужный? Теша и Усанува?

— Это почему же я ненужный? — выпучил глаза обычно молчаливый лами. — И кто тебе сказал, Эша, что воины в этом походе гибнут по очередности?

— Всегда все гибнут по очередности, — с укоризной посмотрел на Усануву Эша. — Только очередность выясняется уже после смерти. А ты бы, вместо того чтобы глаза пучить, посмеялся бы и назло всякому выжил. Все-таки не трава подзаборная, а последний тати в нашем отряде!

— А я готова, — пробормотала Теша. — Надо будет, потеряюсь. Как скажете.

— Потеряться на хиланской водяной ярмарке можно, — покачал головой Эша. — А потерять себя только спьяну. Не волнуйся, увидишь ты еще своих молодцев.

— Откуда знаешь? — отвернулась Теша.

— Чую, — ответил Эша. — А вот и наши провожатые.


Спутники Кая ждали его в полусотне шагов от леса. Вблизи чаща казалась еще страшнее. Стволы стояли почти сплошь, кое-где и ребенок бы не протиснулся между ними, а ветви переплетались так, словно над ними мудрствовал великан-корзинщик. Но самым удивительным было то, что ни одна из ветвей не выходила наружу, в сторону деревни, словно неведомый лесоруб срубал шальные ветви, а древесный лекарь затягивал срубы черной корой.

— Жуть, — подтвердила Илалиджа. — Вряд ли кто из вас заглядывал в Пустоту, но уверяю, что смерть вовсе не так страшна, как может быть страшна жизнь.

— Глупо сравнивать, — пробормотал Эша, присматриваясь к провожатым, которых вел Кай.

Провожатыми оказались трое ребятишек, возрастом лет по десять каждый. Как и староста, они были босы, одеты в порты и рубахи, и, как и староста, имели всклокоченный вид, разве только бородой и усами не успели обзавестись.

— Каждый обошелся в серебряный, — сказал о них Кай. — Причем староста настоял, чтобы я взял всех троих. Только уж не знаю, какой от них толк, сдается мне, что они и говорить-то не могут. Как и все в деревне, кроме старосты. Ладно. До старух десяток лиг, доберемся за два-три часа. Сладим наш разговор, ребятишек отпустим, а сами дальше пойдем. Велено не обижать, сядем яствовать — угощать, пойдем дальше, провожатых отпустить. Да не удивляться в лесу, если что чудным покажется.

— Да уж чего тут удивляться, — поморщился Эша. — На чащу не коситься, на провожатых не дивиться, с дороги не сходить. А до ветру как?

— На дороге присядешь, — успокоил старика Кай. — Отойдем вперед, подсматривать не станем.

— Да спасибо уж, заранее облегчился, — скорчил гримасу Эша. — Не дырявый мешок, на двадцать лиг терпения хватит.

— Там будет тяжко, — сказала Илалиджа, показывая на чащу.

— Не сомневаюсь, — согласился Кай. — Но о главном никто забывать не должен. Со старухами говорю я. Все остальные молчат.

— Иная старуха десятка стариков может стоить, — заметил Эша.

— Заодно и посмотрим, — сказал Кай и подмигнул приунывшей Теше. — Не вешай нос, девонька. Пусть твои ребятки сами разберутся друг с другом. Девку надо на холодную голову делить.

— Девка не делится, — ответила Теша.

— Девица не делится, а отдается, — причмокнул Эша. — Да ни кому придется, а на кого глаз ложится.

— Вот и примеривайся пока сама с собой, — предложил Кай. — А там дело твое, неволить никто не станет.

— Да уж, — покосилась Теша на чащу. — Такая воля порой выпадает, что и неволиться за счастье.

— Ну, я бы раньше времени не унывал, — ответил зеленоглазый.

— В горах не так страшно, как здесь, — подал голос Усанува. — И в море не так страшно.

— Всё, что за спиной, всегда не так страшно, — согласился Эша. — Конечно, если не гонится за тобой.


Провал в чаще еще издали показался Арме открытой пастью неведомого чудовища. И эта пасть вполне ощутимо захлопнулась, едва деревенская луговина осталась за спиной. Перешагнув границу леса, каждый словно окунулся в заросший тиной деревенский пруд. Сырость стояла в воздухе, паутина свисала пологом, жужжали мухи, в невидимом далеке свистели птицы и мяукали дикие кошки. Деревья, соединившие ветви по краю леса, точно так же выстроились и вдоль дороги. Но если над луговиной, отделявшей лес от деревеньки, поднималось утреннее солнце, то в сплетенном сучьями тоннеле царил сумрак. Ветви соединялись на высоте десятка локтей, образуя высокий, но едва проницаемый для света ход, который явно вел путников не на светлую полянку, усыпанную лесной ягодой. Между тем трое белоголовых проводников дружно вышагивали впереди, словно накатывающий ужас леса их вовсе не касался. Сухие листья и мелкие ветви, устилающие древний путь, разлетались от их босых ног во все стороны. В довершение всего сорванцы начали собирать шишки и сбивать ими пауков, а то и выцеливать в древесных сводах белок.

— Тьфу ты, пропасть, — плюнул Эша, стирая с лица паутину, когда за спиной остались несколько лиг. — Ноги, конечно, никогда не помешает размять, но лучше уж я опять в лодку. Ветерок, воздух, водичка. Что может быть лучше?

— А шторм? — угрюмо спросил старика Усанува, держа в руках лук с наложенной стрелой.

— А что шторм? — пожал плечами старик. — Дорогой ценой, но сиун Хурная нам больше не препятствует, а за воду, кроме него, из двенадцати сиунов вроде бы никто не отвечал. Да и что шторм? Как известно, возлияния без похмелья не бывает. Кого это останавливало?

— Многих, — зябко повела плечами Теша.

Она тоже держала в руках лук. Да и Арма не выпускала из рук самострел. Только Эша и Кай вышагивали налегке. Илалиджа накручивала, перебрасывала из руки в руку меч Вериджи. Впрочем, никто не сомневался, что в случае опасности ее стрела отправится в путь первой.

— Но не большинство, — вздохнул Эша. — Смотрите-ка, а ведь наши провожатые вовсе не боятся леса. С дороги не сходят, правда, но шишками бросаются во все, что движется. Кай, как думаешь, кто из сиунов будет нас встречать?

— Не знаю, — бросил через плечо Кай. — Встречать не значит являться. Он может вовсе остаться незамеченным. В той же Танате, судя по утренней изморози и мгле, властвовал сиун Неку. Но он нам так и не явился, хотя и отправил своих ребяток для схватки. Добавлю, что он не явился и мне, хотя уж там я ухищрялся по-всякому.

— И ты по-прежнему думаешь, что сиуны не управляются пленниками Храма Двенадцати Престолов? — прищурился Эша.

— Уверен, — ответил Кай и потянул с плеча ружье. — Иначе хотя бы с половиной из них я бы договорился.

По древесному своду ползла черная кошка размером с большую собаку. Она перебиралась с ветки на ветку и, сверкая желтыми глазами, поглядывала вниз. Провожатые разом присели, сжались в кучку и закрыли головы руками.

— Стоять, — скомандовал Кай.

— Я что-то не понял, — выдернул кинжал из ножен Эша. — Не сходить с дороги недостаточно? Сойти — значит, точно попасть в беду, а не сойти — вполне возможно?

— Вот уж не знаю, — процедил сквозь зубы Кай, прикладывая ружье к плечу. — Во всяком случае, первыми мы нападать не станем. Хотя если этот чудный лес подчиняется сиуну Туварсы — Сурне, я бы выстрелил. Может быть, это помогло бы явить желторогую.

— Пока я вижу не желторогую, которая вроде бы считается покровительницей зверья, а чернохвостую, — облизал губы Эша. — Но, судя по этим деревьям, я бы счел правительницей леса Киклу. Чем еще объяснить такое устройство деревьев, как не силой покровительницы всего, что растет из земли?

— А также из воды, из камней и из стволов других деревьев, — добавил Кай. — По мне, так правительницами этого леса могут быть обе.

— Старушки, значит? — усмехнулась Илалиджа.

— Увидим, — прицелился Кай.

Кошка между тем взгромоздилась на нижнюю ветку, обхватила ее лапами, прижалась брюхом, свесила переднюю лапу и попыталась достать подростков. Кай не стрелял. До них, вжавшихся в полотно дороги, зверю не хватало не менее трех локтей.

— Не нравится мне все это, — пробормотал Усанува, подтягивая тетиву к щеке. — Как бы эти наши проводнички сами не приманивали к нам зверя.

— Сколько мы уже прошли? — напряженно спросил Кай.

— Да уж за пять лиг точно, — откликнулся Эша. — Думаю, что до старушек осталось не более получаса ходу.

— Это если не торопиться, — заметил Кай и крикнул: — Эй! Детвора! А ну-ка нечего там сидеть! Уходите вперед!

И в этот миг кошка рыкнула. Свалилась с ветви, но удержалась на ней лапами и, махнув когтями совсем уж близко от скукожившихся проводников, зарычала.

— Нет, — крикнул Кай, но Усанува уже отпустил тетиву. Стрела пронзила горло зверю насквозь. Кошка упала рядом с подростками, захрипела, закашлялась, но не из-за этого у Армы перехватило дыхание. Замершие, прижавшиеся к полотну дороги дети вдруг стали меняться. Вот только что это были одетые в серые застиранные рубахи комочки, и вдруг они обратились пушистыми кочками.

— Эй! — недоуменно крикнул зеленоглазый, и пушистые кочки вздернули длинные уши и припустили по дороге.

— Вот вам и Заячий остров, — пораженно вымолвил Эша.

— Это была ошибка, — раздраженно заметил Кай, с тревогой прислушиваясь к нарастающему в кронах деревьев едва различимому гулу.

— Маленькая ошибка, большая, какая разница? — процедила Илалиджа и ударом меча оборвала хрип подстреленного зверя.

— А теперь пробежимся, — предложил Кай. — Вроде бы лес впереди светлеет. Быстрее!

— Э-эх! — заскрипел, срываясь с места, старик Эша.

Лес впереди и впрямь светлел. Мелькающие мимо бегущих деревья стояли реже, хотя и продолжали сплетать своды над головой. Но именно в этих просветах и клубилась уже мгла.

— Эша! — закричал Кай, обернувшись к проявляющему недюжинную прыть старику. — Приготовь камни, может понадобиться твое пламя! Не отставай!

— Ты видишь, зеленоглазый! — тяжело дыша, ткнула пальцем вверх Теша. — Ты видишь? Ты видишь, что там гудит?

Под сводами леса тяжелым покрывалом клубились полчища гнуса. Казалось, что мошка собралась со всего леса, со всего острова, со всего моря. Время от времени из этой живой, шевелящейся мглы, словно стрелы, вылетали желтые осы, проносились над головами бегунов и снова скрывались в рое.

— Обратиться зайцами было бы кстати, — начиная кашлять, выдохнул Эша. — Все-таки заяц бежит на четырех ногах, а не на двух.

Арма оглянулась. Старик уже спотыкался, но все еще семенил в конце отряда. За ним бежал только Усанува. Губы его были сжаты, но руки продолжали стискивать лук, и стрела была снова наложена на тетиву. Над головой лами кружили несколько ос.

— Осы! — крикнула Арма.

— Что? — переспросил лами.

— Осы у тебя над головой! — крикнула она громче.

— Где? — не понял лами, задрал подбородок, и в это самое мгновение осы атаковали его глаза.

Усанува выпустил стрелу почти сразу. Она вошла в спину Теши с глухим стуком, словно мясник разрубал на деревянной колоде свиную тушу. Лами схватился за лицо, сминая безжалостных насекомых, взвыл, задохнулся от ринувшихся в открытый рот летучих тварей и, уже ослепленный и пораженный немотой, свалился с дороги и в секунду обратился в кокон. Всё, что висело над дорогой, вся эта бурлящая и гудящая масса огромным роем накинулась на стрелка, окружила его тучей, прижала к корням деревьев, и уже там к несчастному потянулись из земли острые побеги, которые начали протыкать и обвивать жертву. Хрип тати захлебнулся мгновенно.

— Стой! — подхватил падающую Тешу Кай. — Эша, Арма, Илалиджа! Помогите! Опасности пока больше нет! Теша!

Стрела вошла в левый бок мугайки. Чудом проскочила меж ребер и меж ребер же под грудью вышла. На наконечнике застряли окровавленные жгуты сосудов или чего-то еще, выдранного из тела. Мугайка хрипела и хваталась за острие, с удивлением и ужасом рассматривая вымазанную в крови ладонь.

— Селезенка, — скривился Эша. — Но если сейчас обломить стрелу, да если желудок не задет…

Изо рта мугайки потекла кровь, пузыри вздулись у основания стрелы.

— И легкое, — сплюнул Эша. — Легкое, Пустота меня задери!

— За руки ее держи, зеленоглазый! — рявкнула Илалиджа. — Держи, не отпускай! Понял меня? Эша, не торопись в Пустоту, успеешь! Твоя голова. Ладони на виски, так! И чтобы ни на секунду в забытье не ускользала. Арма! Снизу нащупай стрелу. Левой рукой пропусти между пальцами. Прижми рану. Так. Правую на стрелу. Приготовься сломать. Боль снимать умеешь? Левой рукой, левой! Держи ее боль, на себя чуть возьми. Только чтобы дышать могла. Ну что, зеленоглазый, скажешь? Понятно, что не она твое сердце, но нужна она тебе живой или нет?

— Мне каждый из вас живым нужен, — глухо проговорил Кай, сплетая пальцы с окровавленными пальцами мугайки.

— Изменится она, — проговорила Илалиджа. — Это ты устоял, и то со спины на четверть наш, а она изменится. Дряни в ней вроде немного, но кто ее знает, что верх возьмет?

— Ее спрашивай, — вымолвил Кай.

— А ну-ка, девонька… — Илалиджа наклонилась вперед, стиснула голову Теши поверх ладоней Эша, странно посмотрела на старика, удивленно покачала головой, но вновь уставилась в лицо несчастной. — Слышишь меня? Не кивай. Моргни.

Теша моргнула, и в то же мгновение глаза ее с огромными расширенными зрачками омыло слезами.

— Могу продлить твою жизнь, — проговорила Илалиджа. — Серой кожи, как на спине зеленоглазого, не обещаю, я и сама не серая, как видишь, и клыков у тебя не появится, но кое-что переменится в тебе. Что — не знаю. Названой сестрой мне станешь, а родственники у меня — еще та мерзость. Как ты?

Мугайка снова моргнула, задыхаясь.

— Ребенка потеряешь, — продолжила Илалиджа. — Тут уж без вопросов. Считай, что и нет его у тебя. Рассосется, не родившись. Не жалко?

— Да что ты городишь? — не выдержала Арма. — А так она его не потеряет?

— Как сказать, — ухмыльнулась Илалиджа. — Можно ведь за полог вместе с ребенком отойти, а можно пожить еще, да так, словно он и не рождался вовсе. Ну что, подруга, жизнь?

— Да, — захрипела, выдула кровавые пузыри губами Теша, и Илалиджа тут же рявкнула Арме:

— Ломай стрелу! — И в секунду, раскровенила собственный палец о наконечник, выдернула вместе с жилами и кровавыми комьями обломок и запустила окровавленный палец внутрь.

Тешу затрясло. Руки ее вытянулись вдоль туловища, ноги переплелись, словно каждая хотела переломить другую, скулы вздулись, но глаза продолжали смотреть на пустотницу не отрываясь, и только зрачки их начали медленно уменьшаться, обращаясь в крохотные точки.

— Все, — сказала Илалиджа через минуту. — Уснула. Можете отпускать. Но до лодки мне придется нести ее на руках. Долго нам еще до этих старушек?

— Да мы уже пришли вроде, — отозвался Кай.

Арма поднялась на дрожащих ногах, но прежде чем оглянуться, посмотрела туда, где упал Усанува. Гнус, закутавший лами в кокон, исчез без следа, но и тела не было тоже. На его месте бугрились узлами сбившиеся в силуэт поверженного тати корни. Поверхность их блестела от крови. Арма обернулась. Впереди лежала солнечная поляна в цветах. И лес, окружающий поляну, уже не напоминал вымахавший под облака деревенский плетень. Дурманящий аромат наполнял ноздри. И бабочки порхали над травой. За ними цветным маревом стояла изба с ясными большими окнами, крытая мхом. Вокруг паслись олени, а между ними прыгали зайцы. Хотя уже нет, прыгать-то они прыгали, но вновь стали подростками.

— Смотри-ка, — заметил Эша. — А ведь не всем нельзя сходить с дороги. Я уже сомневаюсь, что они зайцами стали. Может быть, они и есть зайцы? А иногда, так сказать, и люди?

Кай медленно двинулся вперед. Туда, где на дорогу выходила узкая тропка. Остановился напротив, но с дороги не сошел, остерегся. Арма забросила за спину самострел, стиснула рукоять желтого клинка. Эша ухватился за кинжал. Илалиджа опустила Тешу на камень, взялась за стрелу.

Их словно ждали. Дверь избы отворилась, и оттуда одна за другой вышли две скрюченные бабки. Лица их были неразличимы под сдвинутыми на лоб платками, только кривые носы торчали наружу, но и прочее одеяние — ветхие, словно ношенные без смены год за годом платья, надетые одно на другое, скрывали все, только тонкие узловатые коричневые пальцы торчали наружу, соединяясь на изогнутых корягах, которые служили старухам вместо костылей.

— Кто из них сиун Киклы? — спросил Кай, сдвинув брови.

— А какая разница-то? — разочарованно протянул Эша. — Что та, что эта — лежалый товар. Да я сам себя младенцем при виде их чувствую!

— Важно, — ответил Кай. — Нужен сиун Киклы. Если к нам первым подойдет он, то сладим. Если другой, то, может быть, здесь и останемся.

— Не согласна, — прошипела Илалиджа. — В пустыне, в воде, но не здесь. Здесь не хочу.

— Да что вы трясетесь? — раздраженно скрипнул зубами Эша. — Они же сейчас не сиуны пока, а две мерзкие старые колдуньи, что правят островом. Разве не так? Я бы проткнул их стрелами, пока не добрели до нас, а там уж пусть являют своих сиунов через кого хотят. Тебе-то что с Киклы, зеленоглазый? Ты в родстве с ней, что ли? Нет здесь твоей крови. Хотя я и за кровь бы не поручился, вот выберемся еще отсюда да попадем хоть на Эшар, хоть на Сакуву, раздавят и не поморщатся!

— Увидим, — процедил сквозь зубы Кай. — Сейчас мне нужен сиун Киклы. В этом случае есть надежда. Есть кое-что у меня от Киклы. Или воровского правила не знаешь? Если залез в чужой дом и хочешь выбраться живым и без шума, переодевайся в хозяйскую одежду, сторожевые псы могут и пропустить.

— А могут и не пропустить, — заметила Илалиджа.

— Мы не воры, — пробормотал Эша. — Мы убийцы, зеленоглазый.

— Правая, — прошептала Арма, показывая на ковыляющую старуху. — Посмотри. У левой посох черный, с зигзагом и проблеском, словно в змеиную шкуру затянут. А у правой, что впереди тащится, палка суковатая, с зеленой корой да еще с листьями, словно только что вырубленная. Она тебе нужна.

— Она, — кивнул Кай и посмотрел на Арму. Едва ли не первый раз с того купания. Посмотрел так, что она сразу поняла, благодарен он, что она рядом, но хотел бы, чтобы была она теперь как можно дальше от этого места.

— Ни звука, — предупредил Кай. — Что бы ни делала первая, ни звука не издавать. Смотрите на вторую. Ее бейте, как начнет меняться, а с первой я сам слажу. Корой буду покрываться, не дергайтесь! Корнями будет в меня тыкать — стойте! Да спрячьте оружие или хотите до срока судьбу Усанувы разделить? Всем понятно?

— Ну, с корой-то ты перегибаешь, — хмыкнула Илалиджа, но Кай уже поднял руки вверх и шагнул вперед, на белесую тропку, которая, как тут же поняла Арма, была усыпана раздробленными костями, поклонился старухе с зеленым суком в руке и заговорил первым:

— Доброго дня и доброго здоровья, бабушка.

Та замерла в пяти шагах от зеленоглазого, вторая остановилась в шаге за ее плечом. На первый взгляд каждая готова была расползтись от ветхости на лоскуты, но ни одна не собиралась этого делать. Пальцы сжимали посохи крепко, а под кривыми носами выделялись крепкие коричневатые губы.

— Ну, здравствуй, внучок, — показала в ухмылке белые, чуть заостренные зубы первая бабка, засвистела, заскрипела странным голосом, словно через деревянную дудку с щелями его выдувала. — Где ж ты пропадал-то, болезный? Я уж все глаза проглядела, все выглядывала, где ж там мой внучок-то гуляет? А он-то вот где. Явился — не запылился. С гостинцем или с пустыми руками?

— С вопросом, бабушка, — ответил Кай, скрестив руки на груди.

— Ну, так спрашивай, бедолага, спрашивай, — запела старуха. — За спрос монетой не отзвякивают, но и на ответ не ропщут. Не торговля ведь?

— Далеко ли до Анды, бабушка? — спросил Кай. — И много ли путников прошли мимо твоего дома до Анды? И добрался ли кто?

— Много вопросов задает, — заквохтала вторая старуха, но первая ответила ей смешком и зашевелила ноздрями, словно принюхаться к зеленоглазому захотела.

— Глаз у тебя верный, — захрипела с присвистом и вдруг отчего-то дернулась, да так, что из-под платка показались косматые брови и светлые, водянистые с зелеными прожилками глаза. — Но до Анды ни далеко, ни близко. Путников шло много, но все здесь и остались, вот, под ногами моими. А о тех, кто окольными путями пробился, не слышала, да и не было их, думаю, а были бы, меня бы тут не было и сестры моей. Не дошли, выходит.

— А что ж так, с путниками-то? — сокрушенно покачал головой Кай. — Злыми были или поздороваться с вами забыли?

— Прорубиться пытались, — снова показала зубы старуха. — Только сталь в дереве вязнет. Сталь мертва. А смерть ничего против жизни.

— Так они мертвыми к тебе приходили? — нахмурился Кай.

— Издевается, — опять заквохтала вторая старуха, но первая только отмахнулась от нее:

— Приходили живыми, но оставались мертвыми. А жизнь их вокруг разлеталась. Мушками, бабочками, травинками, деревцами. Все здесь, ничего не пропало, не просыпалось, все проросло, все схватилось и завязалось, созрело и поспело, осыпалось и опять в рост пошло. В этом сила! Или не так?

Оглянулась Арма. Илалиджа замерла, даже веки не дрожали на глазах, только стрела лежала на тетиве. Все та же стрела, но без наконечника уже. Когда только заострить успела? И Эша замер, но кинжал в его руке подрагивал. Все тот же кинжал, только ножны с него старик не снял, словно так и хотел тыкать костяным острием в одну из бабок. А что было у Армы? Посох ее, в котором она меч прятала? Да, частенько приходилось оборону держать, и не всегда доставала меч она, порой и посоха хватало. Но здесь-то что им делать?

Арма перевела взгляд с мутных глаз старухи на ее посох. Показалось ей или листья и в самом деле гуще стали на нем? Никак он корни уже пустил? Но бабка-то как стояла, так и стоит, словно являть сиуна не собирается. А если убить их, откуда сиун явится? Из троих то ушастых, то ребятистых? А ну как ниоткуда? Набросится тогда весь лес на пятерых путников, один из которых лежит в полусмерти, как отбиться?

— Камни, Эша, — подал знак старику Кай, а сам словно и разговора не прерывал, словно и не видел, что прорастает посох у его собеседницы и что начинает понемногу шипеть и подрагивать посох и в руках второй старухи. — А что ж тогда, бабушка, ребятишек не обижаешь? Они ж с тропы сошли наперед меня, староста, отец их, пугал нас оступаться с дороги, а они оступились, и ничего?

— И они не те, кто ты думаешь, и староста не тот, — закатилась смешком старуха. — Нет людей на острове, зеленоглазый. Только вы. Но изойдете, и вас не будет. От людей одна мерзость. И для леса, и для зверья всякого. Человек — это смерть для леса, поэтому, что плохого в том, что иногда лес смерть для человека? Лес честен. То, что спрятано — прячется, что не прячется — тех, кто прячется, выцеливает. А вот твоя девка, зеленоглазый, и прячется и выцеливает. В руках вроде посох, а в посохе поганая железка. Разве это дело?

— Подожди? — не понял Кай. — А разве в твоем лесу зверье какое по засадам или по буеракам на лежку не хоронится? И разве в мягких звериных лапах не таятся острые когти? Да всякий человек, что тот же зверь. Который плоти чужой ищет, а который свою сберегает да нагуливает.

— Хитрый, — погрозила пальцем Каю старуха. — Тебе ж не Анда нужна, разговор нужен? Идешь по дороге и шел бы, что остановился?

— А ты бы пропустила, бабушка?

— Нет, внучек, — прошептала старуха. — На то и поставлена, чтобы не пропускать.

— Меня оставишь или всех? — поинтересовался Кай.

— Так оставлены уже, или не видишь?

Хотела Арма сдвинуться с места, да не смогла. Белые корни как черви из земли вылезли, до дороги добрались и ноги оплели. И не только ее, но и Эши, да и сапоги Илалиджи вниманием не оставили. Только ни Эша, ни Илалиджа глаз опускать на собственные ноги и не собирались, как завороженные к голосу бабки прислушивались.

— Эша — камни, — проговорил Кай, словно присказку какую молвил, посмотрел на собственные ноги, усмехнулся сплетению на башмаках, подмигнул старухе. — Значит, оставляешь нас у себя? А обнять тебя разрешишь?

— А чего ж не обняться? Обнимай, — рассмеялась старуха, растопырив неожиданно длинные руки. — Чего ж не обнять, если просишь? Когда еще такого красавца обнять придется, да еще на глазах у его суженой?

«Это она обо мне, что ли?» — отчего-то обозлилась Арма, но Кай уже потянул за собой корни, с трудом сделал шаг вперед, наклонился, чтобы обнять старуху, но она уже сама выпрямилась, сравнялась с ним ростом, обняла его ручищами, к обернула словно лыком, и еще раз обернула, и еще раз, будто запеленать пыталась. А Арма, дурея от ужаса или духоты, перевела взгляд на вторую старуху и увидела, что та, наоборот, горбится, рвет на себе ветхое платье. И из ее тщедушной, старческой спины рвутся наружу золотые рога. И всюду — и возле нее, и позади, и слева, и справа, и на другой стороне дороги копятся волчьи тени, словно ждут команды.

— Эша! Камни! — попыталась закричать Арма, но вместо этого захрипела и, к счастью, услышала хриплое:

— Да слышу я, слышу.

Фыркнул лук Илалиджи, и стрела точно вошла между золотыми рогами. Не глубоко вошла, все-таки без стального наконечника, но и этого хватило, чтобы ужасное существо захрипело и завыло.

И полетели камни во все стороны от Эши, вспыхивая на лету и отгоняя зверье, но корни доползли уже до колен и начали стискивать тисками и бедра. И Илалиджа вдруг заорала в раздражении: «Да что же это?» — и начала уже шпиговать золоторогое обычными стрелами, пока не поняла, что после каждой увенчанной сталью стрелки чудовище только оживает да ростом полнится. И сама Арма попыталась заорать, увидев, что оплетена уже по грудь и что посох ее пустил корни, выбросил ветви и треснул по всей длине, исторгая из себя золотую начинку. И Кай вместе со старухой уже исчез, обратился толстым стволом с изборожденной временем корой. И круг из пламени, что выстроил Эша, начал таять, гаснуть под покровом из тысяч мышей и крыс, что раскатывавшись со всех сторон черным ковром. И только после этого Эша дернулся, завопил что-то, рванул оплетенные и прижатые к телу руки и метнул в золоторогую вставленный в остроносые костяные ножны кинжал.

Кость вошла точно в огромный змеиный глаз, который открылся под золотым рогом. И вой оборвался. Замерло чудовище, расти перестало. Рога начали осыпаться сверкающей чешуей. Кости перестали бугриться и стали с треском лопаться, стряхивая с себя истлевающую плоть. И крысиный ковер под ногами обернулся болотными кочками, а потом начали отпадать и корни. И, разрывая кору, на белый свет продрался Кай с зажатым в кулаке каменным ножом Сарлаты.

— Не сталью единой, — заметил он мрачно и улыбнулся Арме, что стряхивала с ног корни. — Не подскажешь, красавица, чем можно смолу счистить с рубахи.

— Ну вот, — вздохнул Эша. — Сначала он обнимается на твоих глазах с мерзкой старухой, потом спрашивает, чем смолу счистить, а завтра насчет румян и краски для губ на чистой рубахе справляться станет?

— Ты как? — спросила Арма. — Жив?

Кай кивнул, взглянул на Илалиджу, что вновь подняла бесчувственную Тешу на руки, на Эшу, выуживающего из груды тлена кинжал, на зайцев, разбегающихся по лесу, и улыбнулся.

— Вот теперь этот остров точно Заячий. Надо бы проверить у Тарпа, не превратился ли мешок копченой рыбы в мешок заячьей капусты. Так что поспешим. За полдень уже.

— Как ты сумел? — спросила Арма.

— Она не смогла меня взять, — устало улыбнулся он. — Есть во мне кое-что от Киклы. От настоящей Киклы, не от всесильной, но от настоящей. Не по-родственному, а по дружбе. Вот она и не смогла меня взять. Поэтому и стала одевать корой, что сучьями пронзить не смогла. А потом уж пришлось ее пронзить мне. Но не сталью.

Он убрал нож в кисет.

— Однако, — заметил Эша, — если ты забрал у Сарлаты этот нож только под этот случай, то я готов преклонить голову перед твоим даром предвидения!

— Нет, Эша, — сказал Кай. — Точно так же, как и ты не под этот случай точил ножны своего кинжала. Или ты просто так его уронил в эту кучу тлена?

— И чего я с тобой поплелся в эту долину? — спрятал смешинку в уголках глаз старик. — Наверное, только для того, чтобы вести отсчет? Ну что ж! Половина сиунов развеяна! Осталось шесть. Против нас с хиланцами. А нас-то поболее будет! Девять нас! — Эша посмотрел на безвольное тело Теши на руках Илалиджи и поправился: — Или десять.

## Глава 21. ЖАР

Тарп встретил вышедших из уже не казавшегося столь зловещим леса спутников радостным выдохом:

— Три дня уже здесь стоим! Если бы не твой приказ, точно бы пошел с этой стороны навстречу!

— Три дня? — удивился Кай, а Арма тут же подумала, что, верно, не просто так темнело у нее в глазах, когда она слушала разговор Кая со старухой, и разговор тот был очень-очень медленным. Да и ноги недаром затекли потом.

— Лами где? — озаботился Тарп отсутствием Усанувы.

— Погиб, — сказал Кай. — Нет среди нас больше тати.

— А с девчонкой что? — еще сильнее помрачнел Тарп.

— Будет жить, — уверенно сказала Илалиджа. — А как жить да сколько, скоро увидим. В себя должна прийти уже, сегодня. Пролежала бы дня три, но раз уж они минули, то в самый раз.

Шалигай, поднявшийся над бортом, радостно замахал руками. Трое его загорелых земляков, раздевшихся по пояс, смотрели на безвольное тело Теши с нескрываемым разочарованием. Но без особой печали.

— И что же дальше? — спросил Тарп.

— Дальше?

Кай посмотрел на сияющее в желтоватом небе солнце, оглянулся на лес, окинул взглядом бескрайний простор моря, вошел в воду. Камни дороги ловили сквозь морскую воду солнечные лучи и вместе с перекатывающимися волнами вспыхивали разными цветами.

— Мелко, — махнул рукой на юг Тарп. — Я тут на пробу отошел на половину лиги, глубже десятка локтей нигде не нашел места. Дорогу видно сквозь воду. И дно чистое, незаиленное.

— Так и пойдем, — кивнул Кай. — Вдоль дороги и пойдем. Наш путь на юг. Час на отдых, и на весла. Или ветер попутный?

— Самое то, — довольно поднял послюнявленный палец Тарп.


Теша пришла в себя к вечеру. Лодка не слишком быстро, но уверенно бежала к югу. Кай сидел на руле, а Арма у перерубленного носового истукана всматривалась в воду, в которой уже была едва различима белая полоса дороги, когда Теша зашевелилась. Хиланцы было бросились к подруге, но Илалиджа остановила их, и к мугайке никто не подошел. Та сначала поочередно дернула руками и ногами, потом повернулась на бок и, изогнув руку, нащупала отверстие в рубахе на спине. Села, долго натирала ребра под левой грудью наконец подняла глаза, нашла кого-то из хиланцев и нисколько не жалобно попросила:

— Есть хочу. Дай что-нибудь.

Рыжий Хас тут же принес миску подостывшей каши, ломоть хлеба, наполнил кубок водой. Теша съела все быстро, попросила еще, но удовлетворилась горстью сушеной ягоды и еще одним ломтем хлеба. Затем долго и жадно пила. Илалиджа присела напротив, заглянула девчонке в глаза, озабоченно покачала головой:

— Помнишь что?

— Помню, — опустила кубок Теша. — Мерзавец лами засадил мне стрелой в спину, насквозь прошил. Теперь шрам будет.

— Затянется твой шрам, — успокоила мугайку Илалиджа. — И мерзавец лами мертв. Может быть, потому и мы живы, что он мертв. Что еще помнишь?

— Ты сказала, — глаза Теши наполнились слезами, — что ребенка во мне больше нет.

— Я предложила выбор, — поправила мугайку Илалиджа. — Ты согласилась. Поэтому ты жива.

— Что ты со мной сделала? — не поняла Теша.

— Поделилась своей кровью, — ответила Илалиджа. — Поэтому ты выжила. И теперь ты сильнее, быстрее, ловчее, чем была. Теперь даже раны для тебя не так опасны, как для обычного человека.

— В чем убыток? — прищурилась Теша. — Ничего не бывает просто так. Если теперь я сильнее, быстрее, ловчее, то где я стала слабее?

— Не знаю, — пожала плечами Илалиджа. — Ты могла потерять что-то. Например, доброту, привязанность, слабость, любовь.

— Любовь? — рассмеялась Теша, да так громко, что даже Эша, прикорнувший у борта, открыл глаза. — Какая любовь, Илалиджа. Мы все идем на смерть. Кроме, может быть, зеленоглазого и его девки!

— Весело! — рассмеялась Илалиджа. — Да будет тебе известно, Теша, что никого из нас насильно сюда не гнали.

— Кроме меня, — скрипнула зубами мугайка.

— Ты могла остаться в замке, — подал голос с кормы Кай.

— Или получить заряд в спину, — ответила Теша.

— Прыгай, — встала Илалиджа. — Плыви обратно. Теперь у тебя хватит сил добраться до Заячьего острова, не сомневайся. Будешь там правительницей.

— Была охота, — скривилась Теша.

— И девка, что к зеленоглазому приставлена, ноги перед каждым не раздвигала и семя не принимала в себя, — сплюнула Илалиджа.

— А раздвинула, так бы и собрала, — оскалила зубы Теша. — А я захочу, соберу семя с каждого!

— Твое право, — развела руками Илалиджа. — Если раздатчики сборщице не откажут.

Теша посмотрела на обескураженное лицо Хаса.

— Кто их будет спрашивать? — пробормотала, но тут же расплылась в улыбке. — А вот если они попросят, я еще и подумаю. А убытка так и не нахожу. Разве потеря слабости — это убыток?

— Если в слабости сила, то да, — твердо сказала Илалиджа.

— Парус снимайте, — крикнул Кай. — Темно становится. И бросаем якорь. С утра пойдем так же, пока дорога в глубине различима. А то ночью можем и потерять ее. Всем отдыхать.

— Да уж, — закряхтел Эша. — Так бы и до самой Анды. Одно беспокоит, с той стороны острова — рыбы было навалом. А здесь, сколько ни смотрел я через борт, ни одной рыбешки так и не приметил.

— Так и хорошо, — заметил Тарп. — Нет мелкой живности, не будет и крупной, значит, можно спать без опасений.

— Это как же? — не понял Эша. — А если беда какая? Если за нами корабль какой спешит. С этими — с палхами, или отряд от того же самого смотрителя Хилана? Да мало ли тут сброда?

— Я насторожь накину, — подала голос Арма. — Почувствую.

И подумала тут же, на Тешу надо бы насторожь накинуть. Если и следует кого опасаться теперь, то излечившейся мугайки.

Тяжело плюхнулся в воду камень. Лодка проплыла еще несколько локтей, вздрогнула и замерла. Арма прижалась спиной к носу, закрыла глаза, соединила пальцы, готовясь сплести насторожь. Услышала шаги. Рядом сел Кай. Сказал негромко:

— Завтра что-то случится. Я чувствую. Побуду рядом с тобой. Так тебе будет легче меня охранять.


Арма проснулась от странной неподвижности лодки и от ужасной жары. Солнце, которое еще не успело подняться и лишь наискось заглядывало в лодку, нагрело порты так, что обожгло колени. Воздух показался сухим и горячим. В горле и носу пересохло. Арма протянула руку и обнаружила, что Кая рядом нет. Хиланцы спали на дне лодки между скамьями. Теша стояла у мачты и с придурковатым, ошеломленным видом крутила головой. Арма поднялась на ноги и затаила дыхание. Море исчезло.

Дорога была на месте, но брошенный вчера за борт каменный якорь лежал, зарывшись в сухой песок. Воды не было нигде, не только в виде луж, но даже хотя бы сырого песка. Насколько видел глаз — стояла желтоватая сушь, только впереди, у горизонта, что-то чернело. У носа лодки стояли Кай, Тарп, Эша и Илалиджа. Тарп ковырял клинком песок у края дороги.

— Оставь, — сказал Кай. — Воды нет.

— Как это? — спросила Арма.

— Тебе рассказать в подробностях или в двух словах? — поинтересовалась Илалиджа.

— Не уверена, что ты знаешь подробности, — заметила Арма.

— Зато в двух словах не ошибусь, — ответила Илалиджа. — Море куда-то исчезло, но сделало это плавно, то есть лодку не снесло, и она не упала, а опустилась на полотно дороги. При этом следов воды нет и будто бы и не было.

— То есть? — нахмурилась Арма.

— Все остальное — подробности, — хмыкнула Илалиджа. — Но если придумать что-то здравое, то, скорее всего, несколько дней назад мы все потеряли рассудок и все эти дни тащили лодку на плечах, сбрасывая на ночь якорь. А если не здравое, то теперь мы в логове едва ли не самого опасного врага, потому что его магия сравнима с силой бога.

— Это проделки сиуна твоей матери, — прищурился на палящее солнце Кай. — Я почти уверен, что это Хисса.

— Вот ведь, — зло сплюнул Эша и тут же с сожалением покачал головой. — И не плюнешь теперь просто так, влаги жалко. Хотя все как будто совпадает? Кому еще здесь быть, как не сиуну Хиссы? Она ведь вроде как сиун клана Солнца?

— Не только, — подала голос Арма. — Хисса еще и любовь и рождение!

— Где любовь, там и ненависть, — крякнул Эша. — А где рождение, там и смерть. Или ты думаешь, что воин, который замахивается на тебя мечом, не имеет в груди вовсе никакой любви? Нет, точно Хисса. Как мы пошли по среднему пути — все сиуны бабские. Кессар, Кикла, Сурна. Теперь Хисса. Может, ты, девонька, попросишь ее о снисхождении? По-родственному?

— Бесполезно, — оборвал старика Кай. — Это ловушка. Западня. Просить о чем-то бесполезно. Даже мой разговор с Киклой был ловушкой. Она затягивала меня в нее, я соглашался. Не забудь, что Запретная долина была устроена очень давно. Так давно, что даже Текана еще не было, о каких родственных чувствах ты говоришь? А поговорить со сторожевым псом ты пробовал?

— По молодости случалось, — поскучнел Эша. — И не всегда это бывало глупостью. Но только в сильном подпитии.

— Надо идти дальше, — сказал Кай, показывая на дорогу.

— А если море вернется? — нахмурилась Илалиджа.

— Искупаемся, — ответил Кай. — Но оно вряд ли вернется. К тому же к югу местность вроде бы повышается. Я вижу что-то черное. Поднимай своих, Тарп.

— Молодцы! — рявкнул Тарп, а когда над бортом лодки показались изумленные физиономии хиланцев, скомандовал: — Быстро устраиваем завтрак и продолжаем дорогу. Все открытые части тела, особенно головы — замотать тканью. Водой из бочек наполнить мехи и все емкости, которые только найдете. Парус снять с мачты и упаковать. Поможет защититься от жары. Парусом и кольями для тента занимается Хас. Водой Хатуас. Распределяет по мешкам припасы — Кишт. Я с Эшей и Шалигаем займусь завтраком.

— Я помогу, — спрыгнула с лодки Арма.

— Что же твоя насторожь? — нахмурился Эша.

— В порядке, — ответила Арма. — Ничего не пропало, никто не пришел, никто не ушел.

— А вода? — хихикнул Эша.

— А ты уверен, что она была? — озадачила старика вопросом Арма.


Они провели у лодки не более часа, но этого хватило, чтобы кисти были сожжены у всех. Вдобавок Шалигай, который не сразу натянул на голову колпак, перегрелся и свалился с головной болью, после чего Эше стоило немалых трудов поднять хиланца на ноги. Но через час отряд двинулся в путь. А еще через три часа, когда путники достигли чернеющих на горизонте камней, начиная от которых неожиданная пустыня обретала черный цвет, Кай объявил привал до вечера.

— Идти по такой жаре невозможно, — покачал он головой. — День выдержим, второй, а что дальше? Идти будем ночью. Я хорошо вижу в темноте, буду идти первым. Днем будем отдыхать. Там и вода будет меньше расходоваться.

Хиланцы тут же начали забивать припасенные колья и натягивать на них тентом парус. Кай посмотрел на Арму:

— Что с твоим колдовством? Сможешь добыть воды в пустыне?

— Смогу, — кивнула она. — Даже в такой. Но недолго. Один раз, другой, потом плохой будет из меня добытчик.

— Понял, — задумался Кай и призвал Шалигая. — Возьми веревку и прихвати парус еще и к камням.

— Так ветра же нет? — удивился, обливаясь потом, хиланец.

— Будешь вязать, когда задует? — усмехнулся зеленоглазый. — Вяжи сейчас. Да так, чтобы и прочно, и развязать быстро.

— Что дальше? — спросил Эша.

— Арма, Илалиджа, — позвал Кай. — Ты тоже, Эша. Прогуляемся немного.

— Ты еще не нагулялся? — скорчил гримасу старик. — А я уж собрался полежать в тенечке. Ну, давай, прогуляемся.


Каждый шаг в невыносимой жаре давался с трудом. Ноги жгло даже через подошвы обуви. Причем здесь, где не было ни пятна светлого песка, а только чернота — скальные плиты, скалы, камни, каменная крошка — все было черным, нельзя было даже упасть. Ожог и смерть были в таком случае неизбежны. Только кажущаяся в черном окружении светлой дорога оставляла надежду выжить. Ведь должна же она была куда-то привести?

— Никуда она не приведет, — сказал Кай.

Он остановился на гребне, на который взбиралась дорога. Дальше ее не было. Она обрывалась так, словно изрядная часть пути обрушилась, рухнула вместе с черным плоскогорьем на пару локтей, разбежалась трещинами, рассыпалась обломками и исчезла. Хотя, скорее всего, она просто закончилась. Среди черного щебня не было видно ни одного осколка камня другого цвета.

— Как ты догадался? — спросила Илалиджа.

— Нигде до этого она не взбиралась на мелкие препятствия, везде разрезала их, — сказал Кай.

— После того как пропало целое море, меня трудно чем-то удивить, — заметил Эша. — Хотя думаю, что лучше бы мы от трактира пошли по третьему пути.

— Мы пошли там, где нас повели, — отрезал Кай.

— И что же дальше? — спросила Арма.

— Дальше будет плохо, — сказал Кай. — Как плохо, пока не знаю. Но плохо уже то, что Запретная долина не послала нам того, в ком мог бы проявить себя сиун.

— Тамаш являет себя в Текане в том, в ком захочет, — усмехнулась Илалиджа.

— Не знаю, — задумался Кай. — Пока что он являл себя через старшего смотрителя, а перед этим сам же и призывал его.

— А почему вообще сиун должен являть себя? — не понял Эша. — С какой стати? Неужели ему не удобнее расправиться с нами издали? Или из засады?

— Думаю над этим, — пробормотал Кай. — Пока что все они хотели приглядеться к нам вблизи. Или ты думаешь, что они способны учиться? Вряд ли кто-то добирался так далеко, как зашли мы. Я склонен верить старушкам. С другой стороны, то, что нас не убивают сразу, а всякий раз испытывают, внушает мне надежду, что Запретная долина проходима. Но она очень труднопроходима.

— С чего ты это взял? — не поняла Илалиджа.

— Меня сюда послала моя собственная мать! — отрезал Кай. — Или ты считаешь, что она отправила меня на гибель?

— А ты думаешь, что она исключала такую возможность? — ухмыльнулась Илалиджа. — Или ты первый посланный?

— Надеюсь стать последним, — сказал зеленоглазый. — Все зависит от того, когда явится сиун.

— Когда он может явиться? — спросила Арма. — Когда мы испечемся? Или чуть раньше?

— Твоя мать была едва ли не самой доброй и умной из двенадцати, — сказал Кай. — Конечно, сиун и она — не одно и то же. Но доброта редко совпадает с хитростью. Доброта прямолинейна. Добрый клинок будет желать простой смерти. Он не будет смазан ядом, не будет изогнут или покрыт шипами. Но и он же не будет царапать и ранить. Значит, он будет убивать сразу. И он не станет рисковать.

— И что это значит? — не поняла Арма.

— Сиун твоей матери появится, когда я буду мертв или при смерти, — ответил Кай.

— Однако первый выход нам точно не подходит, — заволновался Эша. — Да и второй как-то не очень!

— Вот тут я с тобой согласен, Эша, — улыбнулся Кай старику. — Надо бы это дело обдумать. Вернемся в лагерь, до темноты надо успеть отдохнуть.

— И куда же пойдем с наступлением темноты? — поинтересовалась Илалиджа.

— Вперед, — ответил Кай.

— И долго? — сдвинула брови пустотница.

— Сколько нужно, — ответил Кай. — С вечера и до утра. И каждый день.


Спасительная прохлада наступила, едва стемнело. Но длилась она недолго. Непроглядная в темноте черная каменная пустыня остывала, словно раскаленная сковорода, брошенная в снег. Даже шипение слышалось, правда, разносилось оно из уст Теши, которая вполголоса призывала все возможные кары на голову зеленоглазого и его дружков, а особенно Илалиджи, участвовавшей в убийстве ее племени. Вскоре стало настолько холодно, что спутники зеленоглазого вынуждены были на ходу закутаться в одеяла, которые не так давно тот же Тарп предлагал оставить у лодки. В любом случае решение Кая было верным — днем было очень тяжело идти, ночью невозможно оставаться неподвижным. Против ожидания, ни одна живая тварь, кроме десяти путников, не выбиралась ночью на прогулку из-под камней или расщелин. Пустыня и в самом деле была мертва. Разве только щелчки и потрескивание неслись со всех сторон, но это трескались разогретые за день и остужаемые за ночь камни. И так продолжалось ночь за ночью.

Час отдыха наступал утром. Солнце выкатывалось на небосвод, но жара приходила не сразу. Камни стремительно впитывали жар, но если хиланцы быстро натягивали тент, то под ним удавалось сохранить немного прохлады. Хватало ее ненадолго.

На пятую ночь пути черную каменную пустыню сменила глиняная. Прохлады не прибавилось, но идти стало еще тяжелее. Редкий ветерок, который недавно хотя бы сулил прохладу, теперь нес в себе пыль и соль. Днем испортилась вода в мехах, верно, была какая-то зараза, кроме соли, в пустынной пыли, но прокипятить воду было негде, и теперь каждую стоянку Эша был вынужден тратить невеликие силы на то, чтобы напитать огнем камни. Брошенные в котелок, они некоторое время шипели, но немного воды могли спасти. Но и это вскоре перестало помогать. Мехи пришлось выбросить. Вода осталась только в глиняных и жестяных фляжках, и по самым строгим расчетам Тарпа хватить ее должно было самое большее на три дня. От недостатка воды начала трескаться кожа. Спутники зеленоглазого притихли. Даже вечно ворчащая Теша замолчала. На двенадцатый день пути, когда воды оставалось на два дня, — начались миражи.

Над желтой пустыней под желтым небом вставали смерчи. Горячий воздух стелился над солончаками, дрожал и размывал горизонт. Путники лежали под тентом и пытались спать, но картины, что открывались им, не давали сомкнуть глаз. Сначала им чудился величественный, наполненный прохладой лес. Он был столь явственен, что даже Арма готова была поклясться, что слышит голоса птиц и скрип сосновых сучьев, раскачиваемых ветром. Шалигай рвался вскочить и убежать в тень деревьев, но Тарп устало выговаривал ему и убеждал, что ничего этого нет. В полдень не выдержала Теша. Когда в сотне шагов от привала появился белый пляж с наполненным свежестью морским прибоем, она рванулась к воде, но только наглоталась соленой пыли. Но уже ближе к вечеру случилось нечто иное. В жарком мареве глинистая пустыня обратилась зеленой степью. Степь зашевелилась, ожила, над кромкой травы показались боевые колпаки палхов, и Эша стал их считать.

— Сколько, — не открывая глаз, прошептал Кай.

— Пока вижу около сотни, — почти равнодушно пробормотал Эша. — Луков нет, только топоры, дротики. Палхи не дружат с луками.

— Зато с топорами дружат, — заметил Тарп. — Особенно когда разделывают хиланского воина.

— Не самый лучший мираж, — заметил Шалигай. — Лучше бы эта самая Хисса показала речку, да чтоб берег был в зелени. Рощицу. А в речке чтоб девки купались.

— Разве миражи кто-то показывает? — задумалась Илалиджа, подтягивая к себе лук.

— А откуда же они тогда берутся? — удивился Шалигай.

— Оттуда же, куда потом деваются, — растянула в улыбке потрескавшиеся губы Илалиджа, натянула тетиву и выцедила одного из палхов.

— Когда исчезнут? — спросил Эша. — За пятьдесят шагов или за сто?

— За сто, — предположила Илалиджа.

— За пятьдесят, — покачал головой Эша. — Море за пятьдесят шагов начиналось.

— А лес за сто! — не согласилась Илалиджа.

— Топот, — пробормотала Арма.

— Топот, — согласился Кай, который так и не открыл глаз.

— Точно, — кивнула Илалиджа и отпустила тетиву.

До палхов оставалась сотня шагов. Здоровенный, с низким, от бровей лбом вожак поймал стрелу в грудь и еще пробежал пару шагов, но тут же уткнулся носом в глину, а в следующую секунду Кай заорал: «К оружию!» — и началась сеча.


Бой продолжался около получаса. Палхов было больше сотни. Наверное, навстречу отряду Кая вышли все оставшиеся в долине людоеды. Арма, которая удивлялась появившейся в измотанном теле бодрости, уклонялась от ударов, рубила врага мечом, который с Заячьего острова лишился ножен, следила за зеленоглазым, напоминающим вооруженный стальным мечом вихрь, ужасалась Теше, которая орудовала копьем Тиджи как секирой, рычала и, как показалось Арме, даже успевала прикладываться зубами к горлам поверженных ею палхов. А потом, когда ни одного людоеда не осталось, случилось то, что повергло Арму в оцепенение. Степь, которая сулила конец страданиям, растаяла как мираж. И трупы убитых палхов тоже растаяли как мираж вместе с брошенными ими топорами и отрубленными конечностями. Остались только пятна крови. Но и они мгновенно высыхали и обращались бурой пылью.

— Что это было, Пустота меня раздери? — заорал, срываясь на визг, все еще живой Эша с окровавленным кинжалом в руке.

— Хорошая драчка, — закатила глаза Теша, садясь в пыль. Лицо ее было вымазано в крови.

— Сиун Хиссы испытывает нас, — глухо сказал Кай над телом убитого Хаса.

— Хатуас тоже мертв, — отозвался Тарп, прижимая к земле скулящего Шалигая. — Кишт! Иди сюда! Помоги затянуть рану. Старшина тайной службы Хилана лишился предплечья. Жаль, не ту руку топором отсекли. А то бы распечатали бы послание. Ну, да не последняя схватка.

— Уходить надо было, — плакал Шалигай. — В деревню ту надо было уходить. Или в мираж этот. Который лес. Если они из миража вышли, то и уйти можно в мираж!

— Завтра, — сказал Кай. — Завтра должно все произойти.


Ночь была тяжелой. Кай велел остаться на месте. Шалигай стонал до утра. Вода почти кончилась, и Кай приказал оставить по глотку на утро. Тарп, Кишт и зеленоглазый заложили пластами глины тела Хаса и Хатуаса. Теша чуть слышно хихикала и шептала:

— Только черный остался. Выбора нет. Только черный.

— Молодец, — вдруг сказал ей Кай. — Твоих сегодня полтора десятка. Только зачем ты грызла им горла? У тебя же есть копье. Отличное копье, из Пустоты.

Илалиджа фыркнула в темноте.

— Хорошее копье, — согласилась Теша и добавила: — Я не грызла им глотки. Я пила их кровь. Они сотни лет пили кровь мугаев. Я могла вернуть несколько капель крови или нет?

— Ты их не вернула, — вздохнул Кай. — Ты их выпила.

— Радуйся, зеленоглазый, что ты не палх, — хмыкнула Теша. — Ведь я тут по твоей милости.

— Завтра порадуюсь, — пообещал Кай.

Утром Шалигай затих. Арма уж думала, что хиланец помер, но он уснул.

— Дал ему выпить воду Хаса и Хатуаса, — сказал Тарп. — Не знаю, каким человеком был Шалигай в Хилане, не сталкивался почти, но вчера он сражался хорошо. Настоящий воин. И посражается еще. Того же Арша потеря отрубленной тобой руки, Кай, словно сделала еще лучшим воином, чем он был. Я как-то видел, как он упражняется с мечом, смотреть было страшно. Мне даже показалось, что сама Пустота вселилась в него!

— Пустота не может вселиться, — усмехнулась Илалиджа. — Или ты, Эша, — она повернулась к старику, — можешь вселиться в кого-то? Разве только околдовать. Пустота может дать силы, принять!

— Так ты приняла Тешу? — спросил Эша.

— Она сама принялась, — ответила Илалиджа. — Я только сохранила ей жизнь.


С утра миражей не было. К полудню воды не осталось вовсе. В горле пересохло так, что Арма даже подумала, что она была бы и сама не прочь прикусить горло палху. Вот только разума хотелось бы перед этим лишиться. Впрочем, судя по плывущему в глазах миражу, до этого осталось недолго.

— Скоро, — прохрипел Кай.

В сотне шагов от жалкого укрытия отряда проявилась степь, и на ее краю стояли несколько всадников.

— Сарлата, — поднялся зеленоглазый и потянул меч из ножен.

— И Арш, — сказал Тарп. — Узнаешь?

Аршем оказался кряжистый человек в черном балахоне с диском смотрителя на груди и с обрубленной правой рукой. Он был выше всех прочих гостей на голову и держал меч в левой руке. К обрубку его правой руки был прикреплен небольшой щит. Кроме него, рядом сидели на лошадях более десятка крепких воинов и две женщины. Одна из них, что искрилась улыбкой за спиной Сарлаты, поразила Арму невозможной, убийственной красотой. Арма даже не смогла бы описать ее. Лицо незнакомки излучало мертвенное сияние совершенства, а улыбка на этом лице повергала в ужас. Вторая женщина была невыразительна, хотя и стройна. Лица ее Арма не могла рассмотреть, поскольку оно словно не существовало. Там, где должно было находиться лицо, мерцало нечто туманное.

— Вот и встретились, — процедил сквозь зубы Кай.

— Неужели я и теперь выживу? — пробормотал Эша, хватаясь за кинжал.

— Драчка, — радостно захихикала Теша.

Шалигай поднялся и, морщась от боли в культе, ухватил меч левой рукой.

— Эй! — заорал Арш, спрыгивая с коня. — Старый знакомый! Как насчет потанцевать один на один?

Бывший воевода Хилана отдал повод коня женщине с неясным лицом, которая тоже спешилась, сделал один шаг вперед, второй, третий. Остановился.

— Ты слышишь меня, Кир Харти?

— Друзья теперь зовут меня Каем! — откликнулся зеленоглазый.

— Да хоть собачьим хвостом, — отозвался Арш. — Сначала танец со мной, потом все остальное. Понятно?

— Илалиджа? — обернулся Кай.

Пустотница выпустила стрелу мгновенно, та вспыхнула и рассеялась перед лицом Арша облачком пепла. Вторая стрела полетела к незнакомке, которая скрестила руки на груди, но и до нее долетел только пепел. Кай взметнул ружье, прогремел выстрел, но только вспышка обозначила расход заряда.

— Тебе не под силу эта магия, — рассмеялся Арш. — Ты, я вижу, честно драться не хочешь? Тебе мало того, что однажды ты лишил меня руки? Но я предлагаю тебе попробовать еще раз.

Он сделал еще пять шагов вперед.

— Ну же?

— Там магия, — прошептала Арма. — Я чувствую, магия впереди.

— Эта женщина — сиун Хиссы, — сказал Кай, опуская ружье. — Но она еще не явила себя. Не ходи за мной. Смотри за ней. Запомни, сиун Хиссы — солнечный свет. Пока она не стала им, убивать ее бесполезно. Поняла?

— Да, — с трудом вытолкнула слово из пересохшей глотки Арма.

— Я иду, — вытащил меч Кай и двинулся навстречу Аршу.

Он не дошел до него десяти шагов. Безлицая стиснула кулаки, и пламя взметнулось стеной. Поглотило зеленоглазого. Арма еще успела разглядеть, что он взметнул над головой меч, но Арш что-то бросил в его сторону, и Кай тут же упал в огонь лицом вниз. Арма, Тарп, весь отряд бросился вперед, но пламя было столь жарким, что не позволяло даже подойти к нему. Арш сел на коня, всадники развернулись и стали удаляться. Илалиджа выпустила еще пару стрел, но и они рассыпались над стеной пламени. И тогда Арма выставила перед собой желтый меч и ринулась в огонь, забыв о боли. Клинок нагрелся так, что она едва не выронила его, но, уже оказавшись на той стороне, с удивлением поняла, что обошлась без ожогов, разве только ладони обварила о рукоять меча, да волосы опалила. Она бросилась к Каю, увидела языки пламени, бегущие по его спине, и начала судорожно срывать с себя рубаху, чтобы сбить пламя.

— Насусара, брось его, уходим, — крикнул уже издалека Арш.

— Отдай меч, — раздался тихий голос у нее над головой.

— Насусара, Пустота тебя задери! — выругался Арш и пришпорил коня.

Арма сбила пламя и перевернула Кая. Спереди он был обожжен чуть меньше, но в груди его торчал нож. Чуть выше сердца.

Арма наклонилась. Кай тяжело, с хрипом дышал.

— Отдай меч, — снова раздалось над ухом.

Арма поднялась. Безлицая подъехала к ней на лошади. Она осталась одна. Силуэты прочих всадников таяли в дымке.

— Отдай меч, — тянулась она к Арме.

— Вот этот? — спросила Арма, выставляя перед собой желтый меч.

— Отдай.

Безлицая стиснула кулаки, и пламя облизало клинок, обожгло пальцы, но тут же исчезло.

— А если не отдам? — прохрипела Арма.

— Отдай! — начала наливаться светом маска незнакомки.

— На, — протянула меч рукоятью Арма, и когда незнакомка наклонилась за ним, что было сил ткнула заостренным навершием в сияющую маску и, почти ослепнув от яркой вспышки, добавила, срываясь на рыдания: — Прости, что я не стала драться честно.

— Так сколько там нас осталось? — донесся откуда-то издалека голос Эши. — Что там с зеленоглазым? Он, конечно, и не из таких переделок выбирался, но что-то в этот раз… Сиунов-то, я так понял, еще пять?

## Глава 22. БОЛЬ

Они шли по степи, которая не растворилась после схватки. Растворилась пустыня. Растворилась вместе с могилой хиланцев, тентом, большею частью мешков и всеми припасами. Зато теперь у них была одна лошадь, на которой в полубеспамятстве сидел Кай. Лицо его было бледным, почти белым, на котором выделялись серые пятна на скулах и лбу, почти перекрывая старый шрам. Никто не произносил ни слова. Жажда стягивала рты и глотки. Арма, которая вела лошадь под уздцы, могла бы добыть несколько глотков воды для каждого, но вряд ли после этого она смогла бы идти.


Зрение не сразу вернулось к ней после уничтожения сиуна, но еще обливаясь слезами от рези в глазах, она на ощупь помогала Илалидже снять с зеленоглазого свернувшиеся от пламени кожаные доспехи, оставшиеся от одежды обгорелые лохмотья, чувствовала под пальцами не только обожженную плоть, но и то, что зеленоглазый жив, дышит, и от этого слезы лились из ее глаз еще обильнее. Наверное, это и помогло ей снова прозреть.

— Видишь? — Илалиджа выдавила из глянцевого мешочка серую слизь на ладонь. — Я говорила с ним, когда он спал. Тогда еще. В Холодных песках. В застенках Асаны. Я не была тогда ловчей Пустоты. Хотя уже знала, что буду ею. И он просил у меня в снах избавления от боли. Его тело отторгает кожу на его спине. А кожа не хочет отторгаться. Тем более что это кожа великого демона, которого твой избранник однажды убил. Ну, скажем точнее, не убил, а отправил восвояси. А между тем та же Теша никакой боли не испытывает. Просто потому, что не сопротивляется. А он… так и не понял, что в этом пятне его сила. Отказался принимать на тело эту мазь. Но теперь у него нет выбора. Выдергивай нож.

Илалиджа прижала ладонью рану, пропустив нож между пальцами, и когда Арма выдернула его, вдавила, заполнила слизью рану. Кай вздрогнул и задышал чуть глубже. Арма в ужасе отбросила нож. Шалигай с обезумевшими глазами не дал ему упасть. Схватил и начал вытирать вымазанное слизью лезвие о вспухшую культю.

— Каждый сам делает свой выбор, — усмехнулась Илалиджа. — А ведь твой зеленоглазый выбор свой тоже сделал. И мы можем обмазать его этим средством с головы до ног, но это его не изменит. Что ж, в таком случае ему придется по-прежнему терпеть боль. Но ведь лучше боль, чем тлен?

Пустотница рассмеялась и коснулась раны.

— Твой зеленоглазый — великий воин. Таких немного даже в Пустоте. Он знал, что Арш бросает нож ему в сердце, и мог легко отбить бросок, но не сделал этого. Присел, опустился на палец, чтобы нож не вошел в сердце, но все-таки принял его в грудь. Он шел в пламя, будучи уверенным, что будет сожжен. Рассчитывал ли он, что ты ринешься за ним? Не знаю. Любой из нас на твоем месте вспыхнул бы как сухой лист. Но если бы он не сделал то, что сделал, мы бы не прошли этого сиуна.

— Их осталось еще пять, — прошептала Арма. — Если каждого будет нужно проходить такой ценой, мы не доберемся до цели.

— Не гадай о других пропастях, если висишь на краю одной из них, — скривилась Илалиджа. — Где твой меч?

— Вот, — раздался голос Эши, и старик положил желтый клинок рядом с мечом зеленоглазого.

— Не выпускай его из рук, — посоветовала Илалиджа. — Когда против великого воина встает великий воин, завиток на гарде может оказаться важнее доблести. А теперь помогай мне. Расстели одеяло вдоль его тела. Я смажу ему ожоги, потом переверну его и продолжу. Смотри, чтобы я не пропустила ничего и чтобы не нанесла лишнего. Нам этот воин нужен здоровым, но количество боли в его теле приумножать все же не стоит. Эта мазь снимает боль с кожи демона, но селит ее на человеческой коже. Она меняет ее.

— Он станет серым? — спросила Арма.

— Какая тебе разница? — скривилась Илалиджа.

— Но Теша не стала… — прошептала Арма.

— У нее нет на спине плоти демона, — отрезала Илалиджа. — Поспеши.

Он не стонал. Но от каждого прикосновения Илалиджи сначала напрягались его скулы, а потом, когда Арма помогла перевернуть зеленоглазого на одеяло, вздрагивали плечи. Вскоре все ожоги были смазаны. Слизь исчезала почти мгновенно, и вместе с нею исчезали пузыри, обрывки кожи, растворялись угольно-черные пятна. Вскоре почти все тело Кая стало глянцевым и чуть-чуть сероватым. Но даже на фоне этой серости пятно на спине выделялось плотностью и темнотой.

— Я бы на его месте гордилась, — рассмеялась Илалиджа. — Ведь этой отметиной он породнился с очень великим воином. Честь может быть достойна страданий.

— Вот порты, — подошел к лекарям Тарп. — Больше из одежды ничего нет. Даже исподнего. Сапоги же его почти не пострадали. А вместо рубахи придется что-нибудь изобразить из одеяла. Вы сами оденете его или помочь?

— Я справлюсь, — сказала Арма.

— И тебе, кстати, надо бы что-то изобразить из одеяла, — подмигнула Арме Илалиджа. — Рубаха твоя тоже сгорела. Я, конечно, понимаю, что стесняться тебе нечего, такой красотой можно только гордиться, но нежную кожу лучше поберечь.

Только в этот миг Арма посмотрела на себя, увидела, что она обнажена по пояс, вспыхнула, но все же сначала одела зеленоглазого и только потом взяла одеяло, вырезала отверстие для головы и накинула это неказистое одеяние на себя. Кай пришел в себя еще через час. Открыл глаза, несколько секунд скрипел зубами, привыкая к боли, затем накинул на шею кисет с каменным ножом, надел на запястье туварсинский браслет, повесил на пояс меч, провел рукой по чуть приметному шраму на груди. Мазь Илалиджи и его почти залечила.

— Зачем тебе этот браслет? — не понял Эша. — В нем же нет никакой магии!

— В нем я сам, — глухо ответил Кай, оглянулся, увидел Арму, пошатываясь и морщась от боли, подошел к ней и долго смотрел в лицо, словно пытался разглядеть проблески отвращения или брезгливости. Не разглядел, с облегчением выдохнул, обнял и прижался щекой к ее щеке.

— Можешь что-то сделать для меня? — спросила она его.

— Непременно, — прошептал зеленоглазый.

— Мне… нам всем нужно, чтобы ты вновь стал сильным и здоровым. Ты едва стоишь на ногах. Если не хочешь, чтобы нас перебили в следующей схватке, садись на лошадь. И выздоравливай.

И вот теперь Арма вела лошадь под уздцы, потому что сидевший в седле Кай то и дело терял сознание от боли, хотя и ни разу не дрогнул и не вывалился из седла, и морщилась от боли, которую пыталась разделить с зеленоглазым. К тому же грубое одеяло натирало грудь.


День клонился к закату, когда Эша что-то заметил впереди. Старик, который хмуро бурчал под нос, даже напевал, словно его не беспокоила жажда, остановился, ударил себя по коленям и, обернувшись, изумленно выпучил глаза:

— Не верю своим глазам!

— Верь, — глухо произнес Кай и спрыгнул с коня. — Пройдусь немного, а то так и выздоровею с согнутыми ногами, приросшими к лошади.

— Что это? — не понял Тарп.

— Трактир, — объяснила Илалиджа. — Тот самый, в котором мы и с тобой встретились. Не узнал?

— Нет, — покачал головой Тарп. — Впрочем, мы подходили к нему с другой стороны.

— Теперь нам даже и проводник не понадобится! — крикнул Эша. — Дорога-то осталась только одна!

— Сначала переговорим с трактирщиком, — сказал Кай. — И передохнем хотя бы одну ночь.


Возле трактира было все то же самое. Только отметки Кая на стене оказались замазаны грязью.

— Вот твой графит, — протянула ему камень Арма.

— Не нужно. — Он толкнул дверь. — Думаю, что мы здесь последний раз.

Трактир был пуст. Стойка оставалась на месте. Длинный стол и скамьи были расставлены и тщательно протерты. Только хозяина не было видно.

— Муриджан! — крикнул Кай. — Ты жив еще?

В кухне что-то загремело, заскрипела дверь или топчан, раздались шаги, и за стойкой показался трактирщик. Улыбки на его лицо не было. Под глазами появились мешки, лицо стало почти таким же серым, как лицо зеленоглазого.

— Здравствуй, Муриджан, — кивнул трактирщику Кай. — Что случилось?

Трактирщик поочередно окинул мутным взглядом путников, покачал головой, оценив, насколько прорежены их ряды, произнес негромко:

— Сегодня утром у меня в трактире были разбойники. Десять воинов. Кроме них тот, кого называют Сарлата. С ним женщина необыкновенной красоты. И еще один страшный, очень страшный воин с бронзовым диском на груди. Другие называли его Аршем. Они забрали мою дочь. Забрали мою маленькую Аи. И велели передать тебе, зеленоглазый, что если и огонь тебя не берет, ты можешь попробовать ее освободить. Для этого не позднее завтрашнего утра ты должен пойти по западной дороге.

— И что же ты грустишь? — спросил Кай. — Западная дорога за дверями твоего трактира, я перед тобой, до завтрашнего утра целый вечер и целая ночь. Рано вешать нос, Муриджан.

— Если не хочешь захлебнуться болью и горем, начинай отхлебывать, пока они на подступах, — ответил трактирщик. — К тому же западная дорога — это дорога смерти. Но я надеюсь на тебя, зеленоглазый.

— Мы все надеемся на него, — встрял в разговор Эша, — но если ты, дорогой Муриджан, не принесешь нам немедленно чан холодный воды, а потом много-много еды и вина, то завтра утром некому будет идти по западной дороге. Мы умрем прямо за этим столом!

— Сейчас все сделаю, — поклонился старику трактирщик. — Что будет нужно еще?

— Одежда, — сказал Кай. — Мне, — он оглянулся на Арму, которая вновь была у его плеча, — ей. Может быть, еще кому-то. Еще нужны доспехи, какие есть. И вода. Теплая вода. Много. И что-нибудь бросить на пол. Мы заночуем у тебя, Муриджан.


Ужин прошел в молчании, а после него спутники разошлись по углам. Эша забился с выданным ему тюфяком под стол. Шалигай и Теша пристроились невдалеке от Илалиджи, которая улеглась на столе. Тарп и Кишт постелили себе у выхода, перегородив его лавками. Кай сел на пол возле Армы, прижавшись спиной к стойке. День за стенами трактира угасал. Муриджан оставил в зале на стойке только слабый масляный светильник, но даже во мраке Арма чувствовала, что глаза Кая наполнены болью.

— Нас осталось восемь человек, — сказала Арма.

— Семь, — прошептал Кай. — Илалиджа не человек. Да и Теша, и, может быть, Шалигай — уже не вполне люди. Да и я…

— Ты человек, — твердо сказала Арма.

— Надеюсь, — ответил Кай.

— Против нас пять сиунов. — Арма задумалась. — Воины Арша, которые мне показались очень опасными. Сам Арш. Сарлата. Наверное, кто-то еще.

— Тамаш, — проговорил Кай. — Я уж не знаю, что там случилось в пустотном мире, но он явно пошел против Пустоты. Этой Пагубы не должно было случиться. Тамаш ведет Арша. Я помню его. Тот, кто бросил в меня нож, уже не вполне Арш. Прежнего Арша я бы взял легко.

— Пусть, — кивнула Арма. — Пусть и Тамаш против нас. Он правит Салпой, как правит отдаленной деревней какой-нибудь староста, который хочет сохранить власть. Но почему-то не боится правителя соседнего города.

— Между городом и деревней плохая дорога, — вздохнул Кай. — Староста надеется, что паводок вовсе размоет ее, и он станет полноценным правителем своей деревни. А может быть, даже сделает из нее другой город. Впрочем, мы можем только гадать.

— Но Тамаш не староста, — заметила Арма. — Я многое слышала об этом… существе. Он воистину правитель Салпы. Даже тогда, когда нет Пагубы. Он назначает и сменяет смотрителя. Именно он вынуждает храмовников проливать потоки крови, истязать жителей Текана.

— Он сотворяет боль и питается ею, — согласился Кай. — Вся Пустота питается болью и смертью, но первая глотка — Тамаш. А теперь я и сам кормушка для Пустоты. Впрочем, пока, скорее всего, нет. У Пагубы нет доступа в Запретную долину. Здесь даже Илалиджа всего лишь воин. Очень хороший воин, но только воин.

— Кто правит Пустотой? — спросила Арма и щелкнула пальцами, накинув на себя и зеленоглазого заговор безмолвия.

— Ужас и мрак, — ответил Кай и задрожал. — Я был там. Также как и на крыше Храма Двенадцати Престолов в Анде, так и в самой Пустоте. В видении, бесплотной тенью, во сне — неважно. Но я был там. И я не могу описать то, что увидел. Это мир, в котором все вывернуто наизнанку. Там кроны уходят в землю, а корни поднимаются к небу. Там…

— Кто правит Пустотой? — повторила вопрос Арма.

— Ужас, — негромко засмеялся Кай. — Он, как муравьиная урайка, живет в пропасти. Он безобразен и страшен. Но этот ужас и сам в ужасе. Уродливый отпрыск теснит его в бездне. Рано или поздно он отберет у него правление над миром мрака. Так что ему очень нужна новая бездна. Или для собственного отпрыска. Или для себя.

— И стать этой новой бездной назначено Салпе? — выдохнула Арма.

— Всей Салпе, — кивнул Кай. — От моря Ватар до оконечностей гор Северного Рога. От вершин Восточных Ребер до Западных. Текан, Дикий лес, Вольные земли, Холодные пески, Гиблые земли — все будет захвачено ею. Больше того, границы Салпы исчезнут, и в бездну рухнет весь мир, частью которого является Салпа.

— И, — Арма облизала губы, — для этого ты идешь в Анду? Чтобы превратить Салпу в бездну?

— Для этого со мной идет Илалиджа, — ответил Кай. — А я иду для того, чтобы исправить то, что сотворили двенадцать богов, от которых теперь остался только пепел. Я надеюсь возродить их из этого пепла, а с остальным они уж справятся. Главное — освободить их, а прочее — уже их забота.

— Подожди, — прошептала Арма. — Но что тебе дает надежду на успех? Посмотри — Салпа еще не в бездне, а двенадцать уже бессильны. Если ты опрокинешь ее в бездну, что будет с ними? Ты не думаешь, что их пепел вовсе развеется прахом?

— Выходит, что Тамаш прав? — засмеялся Кай. — Лучше оставить все так, как есть?

— Нет, — мотнула головой Арма. — Так тоже плохо.

— Что ты знаешь о Храме в Анде? — спросил Кай.

— Мало, — призналась Арма. — Только то, что рассказывала мне старуха Хуш. Но она рассказывала сказки. Они мне тогда казались сказками. Она говорила, что давным-давно этим миром правили двенадцать правителей — шесть мужчин и шесть женщин. Потом в этом мире появился странник — нищий, который был равен по силе этим правителям, но не мерился с ними силой, поскольку его сила была где-то далеко. Он был то обычным человеком, то тенью, призраком.

— Сиват, — прошептал Кай.

— А потом с ним появилась девочка, — продолжила Арма. — Маленькая девочка со звонким голосом.

— Ишхамай, — произнес имя Кай.

— И она гуляла вместе с Сиватом, и в ней тоже чувствовалась сила, — сказала Арма. — А потом кто-то убил ее. Кто-то из великих, верно, почувствовавших, что эта девочка однажды вырастет и станет угрозой для них. Но убийства не могут быть безнаказанны. И в маленькой деревне люди разбираются с убийцей, а если в мире двенадцать великих, то они вместе — как маленькая деревня. И правители мира не могли оставить убийство безнаказанным. Но никто не признавался в нем. И тогда Сиват призвал построить Храм, начертить магический рисунок на его крыше и определить убийцу. Это был обман, но почему-то двенадцать великих не разгадали его.

— Потому что рисунок вычерчивали они сами, — объяснил Кай. — И Храм тоже строили они сами.

— Потом они собрались, принесли тело девочки и стали вершить колдовство, — продолжила Арма. — Но не учли главного, вина одного падает на всех. А оттого что сила их была безмерна, то и плата за преступление оказалась безмерна. Они стали пленниками Храма. И пребывают там пленниками уже тысячи лет.

— А Салпа отгородилась от всего прочего мира границей, — добавил Кай. — И защита, о которой позаботились двенадцать, сотворила Запретную долину, через которую мы и пробиваемся.

— И будет так до скончания этого мира, — закончила Арма.

— А вот с этим бы я поспорил, — прошептал Кай.

— Ты что-то можешь добавить? — спросила Арма.

— Не многое, потому что многого я так пока и не понял, — признался Кай. — Но кое-что добавлю. Сиват — и есть правитель Пустоты. Точнее, его тень, его голос, его пепел, потому как тот ужас, который правит Пустотой, смог бы поместиться в Салпе, только если бы сожрал ее вместе с горами и реками и вырыл бы себе огромную яму. Ишхамай, с убийства которой всё началось, не вполне убита. Она одновременно и мертва и жива. Она с двух сторон. Думаю, что именно она тот самый отпрыск, который однажды может отнять у Сивата Пустоту.

— Она дочь Сивата? — воскликнула Арма.

— Нет, — задумался Кай. — Она дочь Асвы. Но…

Кай некоторое время молчал, потом добавил:

— Но я не уверен в этом. Я долго думал и теперь еще думаю об этом. Боюсь, что все это произошло в том числе и потому, что каждый из шести богов-мужчин мог считать себя ее отцом. И она может оказаться моей сестрой.

— Твоей сестрой… — прошептала Арма.

— Да, — медленно выговорил Кай, — сестрой, которую я ненавижу изо всех сил.

Он положил руку на туварсинский браслет.

— А кто ее мать? — спросила Арма.

— Думаю, что Хара, — ответил Кай.

— Фу, — выдохнула Арма, — ну хоть я-то с нею не в родстве. Хотя я могу понять всех шестерых.

— Они все были там, — задумался Кай. — Все сели в приготовленную им ловушку. И Хара села, пусть она и прикидывается иногда мерзким стариком. Издевается так над остальными. Почему они пошли на это? Только потому, что все или почти все имели связь с Харой. Даже женщины. А уж мужчины точно могли предполагать, что Ишхамай может оказаться дочерью каждого, пусть даже отцовство взял на себя Асва. И все или почти все знали, кто убил Ишхамай. Мне иногда кажется, что они предчувствовали и последующее заточение, но все равно сели. Может быть, они что-то замышляли, но Сиват оказался хитрее.

— Кто убил Ишхамай? — спросила Арма.

— Сакува, — ответил Кай.

— Собственную дочь? — поразилась Арма.

— Если она была его дочерью, — ответил Кай. — Он говорил, что ударил ее, но не убивал. Что она уже была мертва. При этом она все еще жива. Хотя я уже запутался с этими порождениями Пустоты.

— Но разве Сакува и Хара порождения Пустоты? — не поняла Арма.

— Я бы сам спросил их об этом, — ответил Кай. — Но как? Сиват перехитрил всех. Он вычертил точно такой же рисунок в Пустоте. На собственной спине вычертил. И когда ударил вот этим ножом, — Кай нащупал на груди каменный нож, — тело Ишхамай, то пронзил не только его, но и плоть обоих миров. И кровь двенадцати, побежавшая по магическим линиям, побежала не только в Анде, но и в бездне Пустоты. И если бы не моя мать, здесь бы уже была вторая бездна.

— Что она сделала? — спросила Арма.

— Она правит кровью, — ответил Кай. — Кровью и страстью. Ее силы, даже стиснутой заклинанием, хватило, чтобы обратить кровь в кристаллы. Высушить ее. Заклинание остановилось. И Салпа стала тем, что она есть. А двенадцать стали пленниками.

— Но если бы она не остановила заклинание? — сдвинула брови Арма.

— Тогда двенадцать были бы уничтожены, — ответил Кай.

— И ты хочешь довершить замысел Сивата? — предположила Арма. — Или замысел двенадцати?

— Я не знаю замысла двенадцати, — ответил Кай. — Но моя мать тысячи лет думала над тем, как освободиться из плена. Возрождалась в телах обычных людей Салпы и думала, возвращалась в узилище и думала. Только из-за этого и я появился на свет. Ставки высоки, Арма. Если у меня ничего не получится, то ей не просто придется начинать все сначала. Возможно, ей и остальным не придется уже больше ничего.

Наступила тишина. Под столом сопел Эша. О чем-то негромко переговаривались у двери Тарп и Кишт. Стонал во сне Шалигай. Дышали ровно Теша и Илалиджа.

— Что ты должен сделать? — спросила Арма.

— Дойти до Храма и оживить кровь в линиях заклинания, — ответил Кай. — В моей крови не только кровь Сакува и Эшар, она впитала в себя кровь всех двенадцати. Я должен рассечь себе ладонь этим ножом и пролить ее на рисунок.

— Почему именно этим ножом? — спросила Арма.

— Думаю, что он сделан из камня, принесенного из Пустоты, — сказал Кай. — Это важно. Дотянуться до Пустоты можно только этим ножом. А оживить нужно оба рисунка. И завершить — оба заклинания. Я так думаю. Иначе, зачем мне привиделось, куда его отбросил Сиват?

— И все закончится?

— Заклинание завершится, — кивнул Кай.

— Илалиджа тоже хочет, чтобы оно завершилось, — заметила Арма. — Я не верю, что Пустота желает добра Салпе.

— Хотя бы до Анды она нам нужна, — скрипнул зубами Кай. — А там… посмотрим. Может быть, ты мне что-то подскажешь, или моя мать даст мне какой-то знак, или Шалигай достанет что-то из тайника в уцелевшей руке. Посмотрим. Перед нами еще пять сиунов и неизвестно сколько лиг. Или когда ты вступаешь в схватку, ты всякий раз знаешь каждое свое движение заранее?

— Послушай, — она понизила голос, — а тебе очень больно?

— Я привыкаю, — ответил после долгой паузы Кай. — Почти привык уже. Хотя если бы не тот лоскут на спине, сейчас бы, наверное, выл бы и катался по полу.

— Но эта боль не помешала бы тебе… — начала Арма.

— Я доберусь до Анды, даже если буду пылать в пламени, — твердо сказал Кай.

— Хватит уже пламени, — прошептала Арма. — Лучше обратиться к страсти, которой должна была наградить тебя матушка.

Она потянула шнуровку на рубахе. Он замер, протянул в темноте руку, коснулся ее груди, заставив задышать часто и глубоко.

— А тебе не будет противно? — спросил негромко.

— Какой же ты дурак, — прошептала она.

## Глава 23. РУИНЫ

Отряд вышел из трактира ранним утром. Никто не обмолвился ни словом, лишь Кай усмехнулся, глядя на Илалиджу, Тешу и Шалигая, которые стали держаться вместе:

— Ловчих Пустоты снова трое?

Илалиджа ничего не сказала, только пересчитала стрелы в туле и покачала головой — стрел оставалось мало. Арма оглянулась. Лошадь осталась у коновязи. Кай отдал ее трактирщику в качестве платы. За мешки, одежду и припасы он заплатил серебром. За доспехи трактирщик попросил лошадь. На вопрос Кая, что там на третьей дороге, ответил мрачно одно:

— Смерть.

И тут же добавил:

— И моя дочь.

Между тем где-то в той стороне, где осталась восхитившая Шалигая деревня, поднималось солнце. Дорога в окружении заросших бурьяном лугов то взбиралась на очередной холм, то спускалась в лощину. Всякий раз Арма пыталась рассмотреть, что там впереди, но всякий раз оказывалось, что впереди возвышается еще более высокий холм, рассмотреть за которым ничего нельзя. К десятой лиге пути травы и кустов на обочинах стало меньше, а потом и вовсе пошла проплешинами голая земля. Среди пятен мха заблестело битое стекло. Кое-где и на дороге обнаружились глиняные черепки, куски кирпича. Под бурьяном начали угадываться фундаменты разрушенных зданий. Над головой зажужжали мухи.

— Анда? — стянул с затылка колпак, вытер лоб Эша.

— Вряд ли, — ответил Кай. — Думаю, что в Анде мы бы увидели Храм. Поднимемся на следующий холм. Мне кажется, он выше остальных.

У подножия холма на дороге лежал труп. Тарп перевернул тело, пригляделся к вспухшему лицу, поморщился от запаха разложения.

— Кто-то из бродяг. Судя по одежде, из Намеши. Убит ножом в спину, ограблен.

— Что у него можно было грабить? — усомнился Эша.

— Оружие, — прикинул Тарп. — На поясе висел нож, остались петли от ножен. И карманы вывернуты. Но это случилось больше недели назад.

— Вот тут кое-кто посвежее! — подала голос Теша.

В десятке шагов от дороги лежал еще один труп. Тарп присел над телом, приподнял его за плечо.

— Этот вчерашний. В спине торчит стрела. Судя по всему, стрелка хиланская, значит, здесь прошел Арш. Больше некому.

— А это что? — Шалигай подцепил труп ногой, перевернул его. Под телом обнаружился мешок. Из разодранной ткани высыпались серебряные монеты, куски цепей, кольца, браслеты.

— Богатство, однако, — заметил Тарп.

— Это я нашел, — прошептал Шалигай, сбросил с плеча мешок и стал пересыпать находку к себе.

— Ждать не буду, — предупредил Кай.

— Я догоню, — крикнул хиланец.

— Разное можно сотворить с человеком, — заметила Илалиджа. — Многому научить, набить знаниями, как тюфяк соломой, но, если ума нет, его уже и не будет.

— Не всем требуется ум, — хмыкнул Эша. — Вот, к примеру, умная собака на цепи — это плохо. А дура — самое то. Собака должна лаять, а не думать!

— Послушайте. — Теша нагнулась, подняла с земли серебряную монету, подбросила ее. — Я правильно поняла, что за пределами Запретной долины эти монеты ничего не стоят?

— Их просто не будет, — отозвался Кай. — Они рассыплются пеплом на границе. Хотя пока ты в Запретной долине, можешь вернуться в трактир к Муриджану и сытно перекусить на серебряный.

— Нет уж, — серьезно сказала Теша, убирая монету в кошель. — Перекусить я перекушу. Но возвращаться не стану. Трактир Муриджана мы не минуем, даже если не будем возвращаться.

— С чего ты взяла? — удивилась Илалиджа. — Эта дорога последняя!

— С того, — прищурилась Теша. — Муриджан… особенный. С ним не закончено. Вряд ли мы доберемся до Анды, не встретившись с ним еще раз. Я чувствую.

— А ведь она права, — заметил Эша.

— Не знаю, — задумался Кай. — Я видел его много раз и недосказанности никакой в нем не заметил. Хотя, в случае удачи, дочь ему надо будет вернуть. Но если мы сначала доберемся до Анды, то уже не будет ни дочери, ни Муриджана.

— А там, в Анде? — Арма поймала взгляд зеленоглазого. — Там тоже Запретная долина или всё настоящее?

— Настоящее, — кивнул Кай. — Храм настоящий. Город — настоящий. Значит, всё настоящее. Должно быть настоящим!

— Но тогда мы не можем не почувствовать город! — воскликнула Арма. — Там должна быть граница, точно такая же, как и граница Запретной долины. Морок должен иметь и второй край.

— Значит, это не Анда, — согласился Кай.

— А я хотел бы постоять возле границы, — хихикнул Эша. — Постоять да посмотреть, как Шалигай переходит через нее с мешком серебра. Вот, наверное, рожа у него вытянется, когда серебро обратится в прах?

— Я за всю жизнь столько не заработаю, — переводя дыхание, догнал спутников Шалигай. — Да, может быть, за границей Запретной долины это серебро обратится в прах. Но это еще один довод не уходить отсюда. Дорогу до той деревеньки я знаю, а с таким количеством монет даже без руки буду завидным женихом.

— Ты сначала сделай свою работу, — кивнула на шов на уцелевшей руке Шалигая Илалиджа. — Вот доберемся до Храма Двенадцати, вскроешь послание от иши и прочитаешь: «Убей себя, мерзкий соглядатай Шалигай. Немедленно и без сомнений. Ударом ножа в грудь». И нож у тебя в кулаке. Как тогда?

— Не может такого быть, — уверенно заявил хиланец. — Слуге иши такие приказы не отдаются. Хороший слуга, словно пес. А пес не может загрызть себя сам. Всегда найдутся те, кто выполнит это за него.

— Послушай, — нахмурился Эша. — А если не себя, а еще кого-то? Есть ли что-то, что ты не стал бы делать? Ну мало ли? Тем более, как я понял, иша убит?

— Не знаю, — раздраженно бросил Шалигай. — Там посмотрим. Но то, что иша уже убит, буду держать в голове.

— Это не Анда, — послышался голос Кая.

Он поднялся на холм первым. Впереди, насколько хватало глаз, тянулись руины. Сначала просто груды покрытого мхом щебня, а дальше остовы зданий, а кое-где и целые дома и даже как будто развалины замков.

— Я видел Анду во сне, — сказал Кай. — Это не она. Да и дорога пересекает руины насквозь.

— Ты веришь снам? — спросила Теша.

— Иногда, — ответил Кай. — Кстати, каменный нож, который теперь висит у меня на груди, однажды я тоже увидел во сне.

— Вытащил его из сна? — оживился Шалигай. — Так, может, я и монеты смогу вытащить?

— Попробуй, — предложил Кай. — А пока что бери в руку меч. Дорога, по которой мы пойдем дальше, усыпана трупами.

Трупный смрад и в самом деле витал над равниной. Но среди тел, что лежали на ней уже неделю или две, хватало и свежих. Их были сотни.

— Забавлялись, — заметил Тарп, подойдя к очередному несчастному. — Воины Арша забавлялись. На лошадях, с луками. Били всех подряд. И даже не нагибались, чтобы поднять богатство. А те, что лежат неделю или больше, эти уже убивали друг друга сами. Поделить не могли удачу. А между тем тут золото всюду. Эй, Шалигай! Может быть, высыплешь серебро и заменишь его золотом?

Тарп ударил ногой по лежавшей возле одного из тел котомке, и монеты золотыми искрами полетели во все стороны.

— Смотри, монеты лежат везде, в каждом доме, у каждой ограды! — крикнула Теша, подбрасывая над головой горсть золота. — Загляни! Да хоть вон в то окно! Ты видишь? Горшки с золотом!

— Что ж ты делаешь? — завопил Шалигай.

— Задумайся, — сказал хиланцу Кай. — Задумайся, отчего Арш не подбирал монеты. И Сарлата не подбирал. Не думаю, что они не любят золота. С ними проводница, Шиттар. Наверное, она объяснила им, что это ничто. Прах!

— Ничто? — заорал Шалигай, подобрал золотую монету, вытер ее о рубаху и прикусил край. — Да это настоящее золото, лопни мои глаза. Золото!

Хиланец начал судорожно вытряхивать из мешка серебро.

— Да Пустота с ним, — сплюнул Эша. — Может, он и вправду останется здесь, да и зацепится за личный кусок морока в какой-нибудь деревеньке. А не зацепится, так хоть драться будет еще лучше, есть что оборонять.

— Идем, — поторопил Кай спутников. — Мне не хочется здесь задерживаться. Давит что-то. Нехорошее что-то давит.

— Еще бы, — мрачно покачал головой Тарп. — Трупы и руины, трупы и руины. Ничего и придумывать не надо. Рассыпать золото, и смерть наложена на тетиву. Люди сами перебьют друг друга. Каждый может набрать здесь мешок, два мешка золота! Забудем, что оно ненастоящее. Каждому хватит! А они убивают друг друга.

— Если бы опасность исходила только от этого, то не стоило бы и беспокоиться, — заметил Кай.

— А чего тут еще опасаться? — спросил Тарп. — Ни души живой!

— Есть чего, — ответил Кай. — Есть, Тарп.

— Вон тот домик один в один, как у меня в Гиме, — хихикнул Эша. — Только разоренный. Крыши нет, крыльца, окон. А если бы все поправить да занавесочки повесить голубые, то и не отличишь!

— Быстрее, — повысил голос Кай. — Конца-краю этим развалинам не видно, а мне вовсе не хочется устраивать ночевку среди трупов.

— Трупы не так страшны, как живые, — заметила Илалиджа.

— Однако развалины-то куда страшнее целых зданий, — озадаченно пробормотал Эша. — Вон башенка торчит. Не отличишь от той, что венчает ворота в Гиме. А вон там половина флигелька. Обломок, можно сказать, ну так мало что похож на флигелек нашего привратника, так еще и скамья у стены стоит точно как у него!

Арма шагала вслед за зеленоглазым и с раздражением посматривала по сторонам. Нет, она не узнала флигелька гимского привратника, но несколько домов явно переместились в этот разрушенный город из Зены. И особняк с правой стороны дороги принадлежал зенскому ураю, а вон в том маленьком домике с прогнившей крышей прошло самое счастливое время крохи Армы. Нет, лучше не смотреть. Или смотреть вполглаза, не приглядываться, главное — не упустить опасность.

— Узнала что-то? — спросил Кай.

— Многое, — кивнула Арма.

— Понимаешь, что это значит? — спросил зеленоглазый.

— То, что Запретная долина меняется, — пожала плечами Арма. — Она устраивает представления для тех, кто пришел в нее. Кто мог знать, что я окажусь здесь? Или Эша?

— Да, — задумался Кай. — А ведь башенка точно скопирована с гимской. Даже легкая кривоватость повторена. И я здесь вижу много знакомых зданий. Но главное в другом, где-то рядом сиун.

— Какой? — спросила Арма.

— Любой, — пожал плечами Кай. — Их осталось пять. Двоих мы, скорее всего, уже узнали. Хотя я не могу быть уверенным. И все же — сиун Хара таится, думаю, в Шиттар. Хара славилась красотой. Чем-то Шиттар напоминает ее. К тому же Хара не только покровительница смерти, она еще и властвует над ненавистью и безупречностью.

— То есть Сарлата связался с сиуном смерти? — удивилась Арма.

— Дали бы нам такого проводника, и мы связались бы, — кивнул Кай. — Оракул из Танаты — Наршам — скорее всего, во власти сиуна Неку. Неку — это тьма, покой, сон, холод.

— Почти смерть, — заметила Арма.

— Да, хотя с Харой они не ладили, — согласился Кай. — Здесь ему самое место. Но еще есть Эшар, Сакува и Паркуи.

— Эшар — кровь и страсть, Сакува — зрение и разум, Паркуи — камень и чистота, — пробормотала Арма. — Чистотой-то здесь даже не пахнет.

— Зато камня предостаточно, — заметил Кай. — Знаешь, что мы должны будем сделать?

— Пока нет, — пожала плечами Арма.

— Мы должны будем найти ловушку и попасть в нее, — ответил Кай.

— Не хватит ли уже ловушек? — спросила Арма.

— Еще пять осталось, — ответил Кай. — Только пять.


Ловушка отыскалась уже в сумерках. Спутники так старались покинуть руины, что забыли и об обеде и об ужине. Но солнце уже начало закатываться, и мрак застилал пространство за проваленными окнами, поэтому не заметить огонек в бойнице возле тяжелых ворот было нельзя.

— Здесь, — обернулся Кай к спутникам. — Здесь нас ждет один из сиунов. Меня-то уж точно. Это будет очень опасно, останавливаться на ночь в ловушке. Поэтому никого не неволю.

— Я с тобой, — сказала Арма.

— Служба, — хмыкнул в полумраке Тарп. — Выбирать не приходится.

— Думаю, что без тебя будет опаснее, — засмеялась Илалиджа. — Так что я… мы с тобой.

— А с чего ты взял, что это ловушка? — не понял Эша. — Мало ли кто спрятался в заброшенном здании и развел огонь?

— Это не просто заброшенное здание, — покачал головой Кай. — Это крепость. Это белоснежный Харкис. Мой родной город, из которого началось мое бегство.

— Бывал я в Харкисе, — задумался Эша. — И в самом деле похож!

— Было бы интересно заглянуть, — согласился Тарп и ударил по плечу приунывшего Кишта. — Не вешай нос, парень. Пользуйся возможностью посетить крепость, которой на земле Текана больше нет. То, что теперь строится, жалкое подобие настоящего Харкиса.

— Мы выйдем из него своими ногами? — спросил парень.

— Знаешь, чем хороша быстрая смерть? — спросил Кишта Эша. — Она делает невозможной долгую.


Кай подошел к воротам, еще раз вгляделся в огонек, который мерцал в узкой бойнице, постучал ногой в кованую дверь, вделанную в полотно ворот. Где-то в отдалении раздался окрик караульного. Потом по камню простучали сапоги, и за дверью послышался недовольный голос:

— Кто стучится в двери благословенного Харкиса? Ночь подступает, назови имя!

— Кир Харти, — подсевшим от волнения голосом назвался Кай. — Кир Харти со спутниками.

— А ну-ка? — заволновался караульный. — Наклонись к окошку!

Загремел засов, открылось отверстие в двери, в нем мелькнул мясистый нос, потом глаз пожилого воина, раздалось радостное — «ну наконец-то», а уж потом загремел и большой засов, и ворота распахнулись. Арма вслед за Каем шагнула под своды проездной башни и удивленно увидела и горящие факелы в гнездах, и лошадей, жующих сено у коновязи, и с дюжину рослых воинов у караулки, и освещенные масляными фонарями улицы, разбегающиеся по небольшой, но чистой и аккуратной крепости.

— Господин Харти! — склонил было перед Каем голову стражник, но не выдержал и заключил его в объятия. — Прости уж меня, господин Харти! Тут такое творится. Тебя давно не было, но мы ждали. Ждали и верили, что ты вернешься. Они ведь все погибли!

— Кто все? — нахмурился Кай, оглянувшись на вошедших вслед за ним спутников.

— Как кто? — удивился стражник. — Матушка твоя. Дед — урай Харкиса — урай гордого клана Сакува! Но твой дом в порядке, господин Харти. Мы следили. Да что я, ты же с друзьями с дороги? Сейчас я прикажу, чтобы все приготовили. Тиджиз!

— Я здесь! — вытянулся перед стражником молодой караульный.

— Зачем ты здесь? — сдвинул брови стражник. — Беги к ключнику, пусть хоть кипятком обольется, но чтобы моментом в доме господина Кира Харти были готовы спальни и трапезная! И чтобы лучшие блюда и быстро!

— Будет сделано! — рявкнул караульный и застучал сапогами по мостовой.

— Ну что же? — развел руками стражник. — Хоть гонца бы прислал, господин Харти! Ну как же так? Ну, ничего, Тиджиз резвый, мигом все устроит! Сейчас куда? Как?

— Не беспокойся, дорогой, — кивнул Кай стражнику. — Мы прогуляемся до дома урая. Заодно я покажу друзьям Харкис.

— Харкис — прекраснейший город Текана, — щелкнул каблуками стражник.

— Несомненно, — согласился Кай. — Идем же.


— Это розыгрыш, — ударил себя ладонями по коленям Эша, едва спутники отдалились от ворот.

— Ты прав, — почти спокойно ответил ему Кай, хотя желваки играли у него на скулах. — Как этот стражник мог узнать меня, если последний раз мы с ним виделись, когда я был еще малолетним ребенком? Я уже не говорю, что на самом деле он мертв. Мой дед погиб одним из первых, вот на этой площади. Гвардейцы Хилана вошли в Харкис и расстреляли деда вместе с лучшими воинами первым же залпом. А потом кровь полилась рекой. Матушка моя погибла позже.

— Выходит, что этот стражник сиун? — спросила Арма.

— Вон еще стражники, — оглянулся Кай. — Посмотри. Во всех окнах свет. В Харкисе была убита почти тысяча человек. Все они теперь здесь. Кто из них сиун?

— Может быть, следует убить всех? — предложила Илалиджа. — Начнем убивать, сиун себя и явит.

— Они все уже были убиты один раз, — опустил голову Кай. — С них достаточно. К тому же они не дадут так легко убить себя. Воины клана Сакува были лучшими воинами Текана. Идемте. Идемте к моему дому. Я буду думать и вспоминать.

И они шагали по гладкой, отшлифованной ногами и старанием каменотесов мостовой и раскланивались со встретившимися им горожанами, пока и не встали у ворот большого дома. На ступенях их уже ждал ключник.

— Господин Харти! — расплылся он в счастливой улыбке. — Как давно тебя не было! Маленький озорник Кир! Помнишь ли ты, как воровал у меня ключи, чтобы пробраться в каморку со сладостями?

— Конечно, помню, — улыбнулся Кир и обнял старика. — Только вынужден огорчить тебя. Теперь я уже не так интересуюсь сладким, поэтому твои ключи в безопасности. У меня к тебе просьба, старина, не мог бы ты отвести меня на то место, где погибла моя мать?

— Конечно, — склонил голову в поклоне ключник. Идите за мной. Это произошло на лестнице.

Ключник развернулся, распахнул двери, и Арма тут же увидела и белые ступени, ведущие на второй и третий этаж, и множество женщин, торопливо смывающих пыль с этих ступеней, втянула запах кушаний, доносящихся с кухни, и шепнула чуть слышно:

— Какой восхитительный морок! Поверь мне, зеленоглазый, я была бы счастлива, если бы кто-то привел меня в наш маленький домик в Зене.

— Я бы тоже, — ответил Кай вполголоса. — Если бы все ограничилось прогулкой. Но этот ключник, который ведет нас к месту гибели моей матери, сам погиб за полчаса до нее.

— Здесь, — горестно опустил голову ключник. — Вот за этими дверями лестница, которая ведет в оружейную башню. На ней ловчие иши настигли твою мать, Кир, и убили ее. Но лучшие воины Сакува спасли тебя, и вот теперь ты вернулся!

— Судя по тому, кто несет службу у ворот Харкиса, спасшие меня воины вернулись еще быстрее меня, — вполголоса обронил Кир и похлопал ключника по плечу. — Прикажи, чтобы нам накрывали в трапезной. А мы скоро придем. И вот еще, подскажи мне, как теперь складываются отношения клана Сакува с ишей Текана? Все-таки убийство моей матери и деда не могло пройти незамеченным. Как же так? Или ловчие иши сделали это случайно?

Ключник замер, обернулся и, выпучив глаза, попытался что-то сказать, но только развел руками и замер, покачиваясь с пяток на носки, с пяток на носки.

— Ну ладно, — вернул его в сознательное состояние Кай. — Это ведь неважно? Не так ли? Сейчас мы сходим в спальню, разместимся, а потом вернемся в трапезную. Не волнуйся, я помню, где спальня.

Ключник вздохнул с облегчением и затопал по лестнице, а Кай снял со стены факел и махнул рукой в сторону длинного коридора — сюда.

— Это спальня? — удивился Эша, оглядывая сводчатый зал, окна в стенах которого начинались на высоте пяти локтей от пола.

— Это зал, в котором я учился фехтованию, — объяснил Кай. — В спальне сейчас куча мамок и теток, да и не рискнул бы я располагаться в спальне.

— Тебе эти своды кажутся ненадежными? — спросила Арма.

— Да, — кивнул Кай. — Тем более что это ловушка Паркуи. Сиуна камня и чистоты.

— Почему ты так решил? — удивился Эша.

— Чисто, — объяснил Кай. — Слишком чисто на улицах Харкиса. Харкис был прекрасным городом, но чистотой мог похвастаться только после утреннего подметания улиц и не дольше, чем до полудня. Да и никто другой, кроме властителя камня, не вознес бы точную копию Харкиса.

— Но откуда? — удивилась Теша. — Откуда он мог знать о Харкисе? Разве я ослышалась? Ведь был разговор о том, что Запретная долина создана так давно, когда в Текане вовсе не было городов?

— Смотри-ка, — удивилась Илалиджа, — а ведь девка-то дело говорит?

— Не знаю, — задумался Кай. — Но если та же Арма за пределами Запретной долины могла прислушиваться к чужим мыслям, что мешает сиунам двенадцати прозреть мою память у себя дома? Во всяком случае, все, что я вижу, я помню. Или, — Кай помедлил, — или почти все… Или они покопались в таких глубинах памяти, куда я сам и вовсе не заглядываю?

— А то, о чем ты думаешь теперь, они не способны прочесть? — насторожилась Илалиджа.

— Нет, — твердо сказал Кай. — Защититься от Паркуи у меня сил хватит. Ни Эшар, ни Сакува не стали бы устраивать такую ловушку.

— А какую бы они устроили? — спросил, позвякивая мешком с монетами, Шалигай.

— Много страшнее, — ответил Кай.

— Давай-ка мы разберемся сначала с тем, что имеем, — заметила Илалиджа. — А ну-ка, девочка… — Она посмотрела на Арму. — Я уже привыкла к твоим возможностям, но вчера вечером была немало удивлена. Полог, что ты накинула на себя и на Кая, не пропускал не только звуков, но и света. Надеюсь, что ты сотворила его не для того, чтобы замыслить что-нибудь против своих спутников. Впрочем, что я говорю? Дело молодое. И все же, сиун Паркуи — сиун камня. Вокруг каменные стены, будь добра, повтори этот наговор. Да постарайся. О! Вот так!

Илалиджа посмотрела на зеленоглазого:

— Теперь я готова выслушать тебя, блудный сын Харкиса.

— Изгнанный, но не блудный, — не согласился Кай. — Нам предстоит пройти еще пять сиунов. Эта ловушка, как я думаю, устроена сиуном Паркуи. И хотя среди нас трое выходцев из клана Паркуи, из Хилана, вряд ли кто из них сталкивался с его сиуном. Напоминаю, как он выглядит. Это «образ смутный, каменный или ветреный, временами человечный, принимающий облик воздушного вихря или каменного столба, могущего рассыпаться песком и развеяться вихрем». Так о нем писали теканские мудрецы.

— И как же ты заставишь его обратиться в воздушный вихрь или каменный столб? — нахмурился Эша.

— И как собираешься сражаться с каменным столбом? — почесал затылок Тарп. — Я уж не говорю, чтобы сражаться с вихрем?

— Подождите! — подняла руку Илалиджа. — Нас восемь воинов. Да, мы кое-что можем, но мы не просто в городе, где не меньше сотни хороших воинов, которые скорее будут подчиняться Паркуи, чем вернувшемуся внуку последнего урая. Мы в ловушке. Прежде чем обсуждать, как мы будем убивать хозяина ловушки, неплохо бы было обсудить, как нам самим избежать гибели!

— Дело говорит, — заметил Эша. — Вряд ли нас заманили в ловушку, чтобы потом возить по ярмаркам в клетке.

— Камень, камень, — задумался Кай. — Тут и думать нечего. То, что легко построено, так же легко может быть и разрушено. Я удивляюсь, как оно вообще не разрушилось до сих пор. Самое простое, что можно сделать, это обрушить на наши головы своды. Другой бы сделал это сразу же. Даже теперь. Но Паркуи, как мне показалось, честолюбив. Он из тех, кто любит поиздеваться над жертвой. Поэтому и его сиун не позволит себе убить нас, не видя происходящего. Что ж, мы устроим представление. Сейчас же все выходим на улицу!

— Что скажешь? — повернулась к Арме Илалиджа.

— Пока мы не выйдем из крепости, нас никто не будет слышать, — уверила пустотницу Арма. — А вот лишить их зрения я не могу. И уж тем более вывести нас из крепости, если они сами не откроют ворота.

— Нет, — оглянулся Кай. — Выводить из крепости никого не нужно. А вы пока что, да, я говорю это тебе, Эша, и тебе, Арма, вы пока вспомните, как потрескивали камни в черной пустыне. Особенно вечером, когда холод подступал к ним. Подумайте над этим!

Они распахнули двери так внезапно, что присевший на одну из ступеней ключник едва не скатился на мостовую.

— А ну-ка, старый приятель! — обнял его за плечи Кай. — А не вспомнить ли нам ночные празднества, которые устраивал мой дед? Вот здесь, у этих ступеней он ставил столы, и любой горожанин мог подойти, присесть с ним рядом, пригубить хорошего вина, пожаловаться на что-то или попросить помощи. Помощи я, конечно, не обещаю, но жалобы выслушать готов. Сделай это для меня, старый друг. Всего-то и забот, что вынести стол из зала сюда. Не нужно особых яств. Площадь у дома моего деда велика, все, кто захочет, могут прийти ко мне, никому не будет тесно. Хорошо?

— А и легко! — расплылся в улыбке ключник и тут же вытащил из-за пазухи свисток и задал жару окрестным соням. Забегали мамки и тетки, со стороны проездной башни примчались стражники и резво вынесли на улицу сначала несколько столов, а потом и скамьи. Забегали повара и служки, и у Кая, который наблюдал за всем этим, заблестели глаза.

— Все так и было? — спросила Арма его чуть слышно.

— Нет, — покачал он головой. — Не так. По-настоящему. Но и это очень похоже. Очень. Так похоже, что сердце сжимается. Не хватает только улыбок моей мамы и раскатистого баса моего деда. Ты придумала что-нибудь?

— Есть одно заклинание, — призналась она. — Шутливое. То самое, которое нужно. Меня научила ему Хуш. Гостю подают горячий отвар, он едва не обжигается, дует на кипяток, а когда подносит его к губам, то обнаруживает, что отвар превратился в кусок льда. И в этот момент хозяева говорят, что гость слишком сильно дул. Получается довольно весело.

— Но ведь речь идет не о кубке с отваром, — заметил Кай.

— Это точно, — согласилась Арма. — Но и сиун не будет раскален до кипения, да и воды, если уж он обратится в камень, в нем будет немного. Вряд ли больше одной или двух кружек.

— И все-таки нужно будет мгновенно охладить довольно тяжелый булыжник! — заметил Кай.

— А ты понесешь после этого меня на руках? — еще тише спросила она. — Как тогда?

— Послушай, — подошел к Каю Эша, — я, конечно, начинаю догадываться, что ты замыслил, но сделать это будет не так просто. Сколько будет весить твой сиун после того, как он явится? Нет, сразу скажу, что лучше всего тут бы справился Шувай со своим молотом. Но уж что тут говорить? Нет Шувая. Ты прикрой наш разговор, девица, прикрой. Так вот, если этот сиун будет весить хотя бы с тебя, зеленоглазый, то, чтобы превратить его в хороший зажигательный камень, мне потребуется неделя. И это при том, что я не буду упускать его из вида. Кстати, если он вздумает при этом ходить, то дело еще затянется.

— Эша, — поморщился Кай. — Долгие беседы с тобой в Гиме приучили меня к тому, что из самых простых событий ты умеешь делать самые мудрые выводы. А на самые сложные вопросы умеешь отвечать просто и понятно. Пойми, мне не нужен зажигательный камень размером с сиуна. Мне нужно, чтобы он нагрелся. Но нагрелся быстро. Как можно горячее и как можно быстрее!

— Все равно очень долго, — задумался Эша. — Если камень не должен гореть, а ты не хочешь, чтобы я закончил свою долгую жизнь прямо вот за этим столом, мне все равно потребует не менее часа. Не скажу, что смогу разогреть камень докрасна, но остывать он точно будет не менее пары суток.

— Послушай, — потер виски Кай. — А если не нужно, чтобы он остывал?

— Это уж от меня не зависит, — рассмеялся старик. — Если что-то нагретое оставить в естественном виде, оно будет остывать согласно имеющейся плотности и объему. Камень остывает долго. Конечно, если исключить всякую невозможную магию со стороны этой сумасшедшей девчонки. Интересно, кто же все-таки учил ее этим фокусам?

— Подожди, — остановил старика Кай. — Подумай. Не ты ли рассказывал мне о магических иллюзиях, которые невозможно отличить от реальности до тех пор, пока они не иссякнут. Если навести иллюзию на камень, он будет способен обжечь?

— Еще как! — приподнялся на носках Эша. — Если устроить иллюзию раскаленного камня, да бросить его в костер, то пламя взметнется ничем не хуже того же, которое случается от добротного зажигательного камня, тепло в котором копится долгими усилиями. А если такой камень бросить в котел с водой, она забурлит, но бурлить будет только те несколько секунд, которые действует иллюзия! После этого камень обретет тот нагрев, который успел передать воде. И все.

— То есть какое-то время камень будет горяч по-настоящему? — спросил Кай. — И если его охладить, то он может потрескаться?

— Может, — кивнул Эша. — По той простой причине, по которой иллюзия твердых тел относится к иллюзиям действия, поскольку обретает твердость того тела, к которому применяется.

— Сделай это, Эша, — попросил Кай. — Представь себе, что сиун Паркуи ростом с меня.

— Такой, как ты? — Старик задумался, пошевелил губами. — Три секунды. Нагрею так, что будет жарко стоять в десяти шагах. Но только три секунды. А после — ничего.

— Успеешь? — повернулся к Арме Кай.

— Да, — сказала она твердо.

— Ну, не знаю, — усомнился старик. — Но кого нагревать будем?

— Я покажу тебе, — сказал Кай. — Будь готов.


Пир удался на славу. Правда, Илалиджа сначала слегка обидела ключника, когда сообщила ему, что нанята Киром Харти именно для снятия пробы со всех блюд. Тот уже был готов разразиться возмущенной речью, но пустотница просто обняла старика и поцеловала.

— Вот! — воскликнул Тарп в окружении присевших за стол стражников и множества простых жителей города. — Вот, женщины! В ваших руках и губах — великая сила! Отчего же вы ею не пользуетесь?

Ответом ему был взрыв хохота. Арма и сама с трудом сдержала улыбку и потянулась к кувшину с горячим отваром.

— Ты что делаешь? — язвительно прошептал Эша, который безостановочно бормотал какие-то заклинания и старательно прятал ладони в собственных рукавах, с тоской глядя на угощения перед его носом. — Ты готова?

— Собираюсь, — улыбнулась Арма, подняв с блюда роскошный кусок мяса и положив его в моментально открывшийся рот старика. — Удивительное дело, но для того, чтобы что-нибудь охладить, самому следует нагреться. В этом весь секрет. Ну и еще кое в чем.

— Кто тебя учил этому? — проглотил мясо Эша. — Ты и в самом деле сильная колдунья? Ибо мудрецы говорили, чем сильнее колдун, тем короче его заклинания. Сильнейший из колдунов способен щелчком пальцев совершать немыслимые чудеса. А если он творит их, лишь подумав о чуде, значит, он бог.

— Этому заклинанию меня учила Кессар, — сказала Арма, заставив Эшу открыть рот от изумления. — Но так как это были не лучшие для нее годы, то мыслью я не обойдусь. Придется щелкать.

— Я знаю, в ком таится сиун, — наконец сказал Кай.

— В ком же? — напряглась Илалиджа.

— Тиджиз, — показал зеленоглазый. — Вот тот расторопный молодой паренек. Имя не редкое, но такого парня в Харкисе не было. Я вспомнил всех воинов Сакува по именам. И уж тем более молодых. Не было такого воина. И это не промах Паркуи. Он издевается надо мной. На древнем наречии словом «Тиджиз» обозначается бог.

— И как ты собираешься его являть? — нахмурился Эша.

— Не знаю, — поднялся на ноги Кай. — Но попробую повторить трюк с деревянным истуканом на корабле. Эша и Арма, будьте готовы, — сказал он тихо, а затем, повысив голос, обратился к собравшимся:

— Друзья мои! Уж не знаю, кто из вас помнит, что произошло тут в тот день, когда погиб мой дед, но одного я не забуду никогда. Лучшие воины Текана не были побеждены. Они были убиты, но не побеждены. И если бы не ружья хиланских гвардейцев — победа была бы за Харкисом.

— Да! Точно так! — понеслось со всех сторон.

— Странно, — прошептал Арме Эша. — Наследник правителя города пиршествует в городе, которого уже давно нет, и говорит с теми, кто давно уже сгнил в земле, и, похоже, обещает им новые победы.

— Но скоро ружья будут и у нас! — выдернул из чехла ружье Кай. — Лучшие ружья. Такие ружья, с которыми нам не будет страшен никакой Хилан. Ружья, которые способны победить даже камень. Вон видите мраморную колонну, которую установил мой дед в день моего рождения? Два-три выстрела — и она будет пробита насквозь! Зажмите уши, друзья мои.

Женщины с визгом бросились зажимать уши, а Кай приложил к плечу ружье и прицелился. Последовал выстрел, и пуля выбила изрядный кусок мрамора из верхушки колонны. Воины восторженно заорали, но сквозь их ор явственно донесся голос Тиджиза:

— Не нужно.

— Еще два выстрела! — изобразил хмельного Кай.

Снова раздался грохот, и колонна лишилась еще одного куска мрамора.

— Не нужно, — повторил Тиджиз с явным раздражением и направился к зеленоглазому.

— Нужно-нужно, — закричал Кай и вновь взметнул ружье.

Выстрел обрубил колонне верхушку, и в тот же миг хрупкий паренек Тиджиз шагнул вперед, схватился за ствол ружья и тонкими, но до странности сильными руками свернул его в спираль.

— Не нужно, — громко повторил он в лицо Каю.

— А мне плевать, — ответил Кай и плюнул ему в лицо.

В следующее мгновение сильнейший удар в грудь опрокинул зеленоглазого навзничь, а Эша вдруг завыл так, что заложило в ушах. Завыл и поймал сиуна за кулак. Едва выглядевший как огромный булыжник кулак отправил Кая на мостовую, как Эша набросил на него заклинание. Половину секунды сиун пытался вернуть кулаку прежний морок. Еще половину секунды он раздумывал. И всю вторую секунду обращал себя в каменного убийцу, тем более что из-за стола с оружием взметнулись друзья Кая. Но еще до истечения третьей секунды сиун налился малиновым цветом и уже собирался расхохотаться оттого, что языки пламени поползли по столу перед ним, но не успел. Арма щелкнула пальцами, сиун взвыл и с треском разлетелся осколками в стороны. И тут Харкису наступил конец. Все те, кто сидел рядом со спутниками Кая, вдруг начали осыпаться пеплом. Пеплом осыпались блюда на столе. Пеплом осыпалась испорченная колонна. Стали оплывать, осыпаться камнями, рушиться здания и крепостные стены, да так, что спутники вынуждены были выбежать на середину площади. Даже стол, под который упал Кай, обратился в пыль.

— Что с тобой? — бросилась к подхваченному Тарпом зеленоглазому Арма.

— Смотри-ка, — удивился он, морщась от боли и вставая на ноги. — Бегаешь? Тебя, выходит, не надо уже нести на руках?

— Не теперь, — успокоила она его. — Что с тобой?

— Кажется, ребро сломано! — вздохнул зеленоглазый. — Ты представляешь, у этого парня кулак, что булыжник!

— Ну вот, — донесся разочарованный голос Эша. — Все ели нормальную еду, а как собрался поесть я, осталась одна пыль! Да и темно же! Кто-нибудь зажжет лампу?

## Глава 24. МРАК

Оставшуюся часть ночи спутники Кая провели в каких-то развалинах у дороги. Дозор держали по очереди, хотя Арма и раскинула насторожь. Эша, дорвавшийся до взятых еще в трактире припасов, довольно похихикивал:

— Взяли мерзавца, а сами никого не потеряли. Всегда бы так! Тиджиз, переломить его посередине спины! Это ж надо такое представление устроить? Эх, вот если бы я знал да смотрел бы повнимательнее…

— А ты чего бы хотел увидеть? — шуршал тряпицами, перематывая культю, Шалигай.

— Да мало ли, — вздыхал Эша. — Думать надо. Это короткую жизнь поднял к глазам и рассматривай. А длинную — мотать в обратку, не перемотать. Разве в том дело? Что показали бы, то и посмотрел. А может, и показывали что-то, кроме башенки гимской, показывали, да я не вспомнил, не зацепило. Зато теперь сиунов осталось четыре, а нас все еще восемь!

— Ты как? — спросила Арма Кая, который сидел, прижавшись к стене. Накладывать тугую повязку не пришлось, и Эша и Илалиджа ощупали огромный кровоподтек на груди зеленоглазого и уверили Арму, что не только перелома нет, но даже и трещины.

— Вглубь пустотная мазь пошла, вглубь, — удовлетворенно добавила Илалиджа, а Эша так и вовсе добавил, что у обычного мирянина от такого удара не только ребра бы переломались, но и сердце из спины выскочило, и на будущее он уже знает, как они будут штурмовать ворота Храма Двенадцати Престолов — подхватят зеленоглазого поперек туловища и будут долбить его головой укрепление, как тараном.

— Не будет там никаких ворот, — сказал Кай. — А вот колонн будет много. Стоит Храм на множестве колонн, каждая из которых принесена двенадцатью из самых главных храмов со всех концов этого мира и из других миров.

— Из других миров? — скривилась в темноте Теша. — Если другие миры лепятся так же, как твой Харкис, зеленоглазый, то за колоннами далеко ходить не надо было.

— Ладно, — оборвал разговор Тарп, которому любые упоминания Харкиса словно жгли грудь. — Хватит об этом. Спать всем. Я первым несу дозор. Что-то мне подсказывает, что дальше будет труднее.

— Ставлю собственный кинжал, что я пройду дальше всех! — хихикнул Эша.

— Да что твой кинжал? — недовольно пробурчал Шалигай, позвякивая золотыми монетами. — Я, конечно, не знаю, как ты выпрямил козьи рога для его рукояти и ножен, но цена ему гиенская чешуйка.

— Это ты зря, однорукий, — обиженно засопел Эша. — Не хотел бы я пугать тебя, но с моим кинжалом в нашей компании могут сравниться только мечи Кая и Армы. Даже меч Вериджи и копье Тиджи никуда не годятся. А уж лук Илалиджи без ее магических стрел — вовсе пустышка.

— Лучник славен рукой и глазом, — отозвалась Илалиджа. — А не стрелами. Ничего, выйдем к Анде, вернутся мои стрелки. Тул с собой, и пальцем щелкать не придется.

— А вот посмотрим, посмотрим! — задребезжал хохотком Эша.

— Спать! — повысил голос Тарп.

Арма присела рядом с Каем, прижалась к его плечу и облегченно вздохнула, когда он нашел ее ладонь и накрыл своею.

— Немного осталось, — прошептал чуть слышно, и именно в это мгновение она вспомнила, что будет должна сказать ему в Храме Двенадцати Престолов. Вспомнила слова, которые затверживала всю свою жизнь. Которые помнила уже девчонкой, когда Кай вместе с суровой красавицей Каттими явился в ее дом, чтобы убить ее мать. Или, как оказалось, дать возможность ей самой убить себя. Не эти ли слова отчеканили в ее памяти и самого зеленоглазого? С его холодным взглядом, тепло в котором находилось так глубоко, что нужно было нырять, не рассчитывая всплыть на поверхность. Как же так случилось, что она засыпала и просыпалась с его именем на устах столько лет? Может быть, он околдовал ее? Околдовал еще тогда, когда смотрел, как Каттими украшает ее детское тело защитным узором, а она прикусывает губу и терпит, терпит, терпит боль?

— Помнишь Каттими? — чуть слышно прошептал Кай. — Она была очень способной к колдовству. Даже меня многому научила. У нас могло получиться с нею. Могло, если бы она не сгорала, как лучина, которая наклонилась горящим концом вниз. К тому же она была не одна. В ней таился дух моей матери. Смешивался с ее духом. Так получилось, что меня всегда вела моя мать. Но с тех пор, как Пагуба завершилась, я остался один. Надолго. Так долго, что начинал уже думать, что все, что случилось до конца Пагубы, — это детство. Только детство. И что я всегда буду один. Но теперь все иначе. Понимаешь?

Она перевернула ладонь, стиснула его руку и вновь залилась слезами, потому что нужные слова снова всплыли у нее в голове.

— А наколдованное… — Он улыбнулся. — Помню, я как-то пытался разобраться, не околдовала ли меня Каттими. Она даже обиделась. Сказала, что наколдованное ей не нужно. Оно как золото, над которым трясется Шалигай.

— Никогда, — прошелестела она ему в самое ухо, — никогда не рассказывай мне о своих женщинах.

— Спи, — не сдержал он улыбки.

Она закрыла глаза и опрокинулась в тьму, которая показалась ей гуще обычного. Тьма была столь густой, что даже лампа, которая откуда-то взялась в ее руке, не могла рассечь окружившую ее непроглядность. И сквозь эту тьму ей слышался топот сотен или даже тысяч ног, которые ударяли о землю одновременно, да так, что заставляли осыпаться невидимые развалины. «Нужно будет много сил, — шептала она про себя и держалась за рукоять меча, который просился наружу, — нужно будет много сил».

Проснулась она от разговора. Эша рассматривал скрученное в дугу, сплющенное каменными пальцами сиуна ружье Кая и сокрушенно качал головой:

— Какая работа! Какая работа пропала! Может быть, приберечь да как-то восстановить? Я слышал, что уцелели кое-какие мастера в Кете? Да и в Хилане не мог этот мерзавец Арш всех истребить?

— Нет, — мотнул головой Кай. — Оставь его здесь. Если мы дойдем до Анды и сделаем все, что должно, нужды в нем не будет. А не дойдем, так не будет нужды в нас. Лучше возьми-ка вот этот мешок с зарядами. Это, конечно, не камни, но что-то от камней в них есть. Прикинь, можно ли как-то использовать твое умение. Только не покалечь никого.

— Не покалечу, — недовольно зашуршал мешком Эша. — Нет, если бы у меня имелось дуло, я бы не преминул вставить в него один из зарядов, но так-то… Подумаю, подумаю… И нечего хохотать, Шалигай. Посмотрим еще, как ты будешь рубиться левой рукой.

— Ловчие Хилана одинаково рубятся и правой и левой руками, — не сдержал хохота Шалигай.

Арма открыла глаза:

— Почему меня не разбудили к дозору?

— Я был дозорным за тебя, — ответил Кай, протягивая ей лепешку с мясом. — Ешь. Во фляжке вино. Тебе будут нужны все твои силы. Сегодня опять все зависит от тебя.

— С чего ты взял? — не поняла Арма.

— Чувствую, — ответил Кай. — И вижу иногда сны. Сегодня мне снилась непроглядная тьма, и единственной искрой, которая указывала путь, был твой меч.

— Нам уже снятся одинаковые сны? — едва не подавилась она лепешкой.

— Не знаю, — покачал он головой. — Я бы сослался на то, что двенадцать узников Храма знают о том, что мы идем к ним, и могли бы навеять нам хотя бы во сне подсказки к пути, но это не так. Они беспомощны и могут только ждать. Ну и влачить жизнь обыкновенных теканцев, когда магия вселяет их в тела смертных. Но пока что они только в Храме.

— Тогда кто? — спросила Арма.

— Кто-то, — ответил Кай. — Кто-то, кому нужно, чтобы мы дошли.

— Я… — Она заколебалась. — Я слышала ночью топот. Это тоже было сном?

— Нет. — Он поднялся. — Ночью на юг по дороге прошли не менее полутысячи воинов.

— Для чего? — не поняла она.

— Догадайся, — с тревогой рассмеялся он.

— Кто они? — спросила она.

— Мрак покрывал дорогу, когда они проходили, — ответил Кай. — Такой мрак, что даже я не мог его рассеять взглядом. Пришлось обратиться к науке моего слепого отчима — Куранта, к использованию слуха. На слух их было около пятисот.

— Сакува, Эшар, Хара, Неку, — перечислила оставшихся сиунов Арма.

— Неку, — сказал Кай. — Тьма, покой, сон, холод.

— Но у него не было пятисот воинов! — воскликнула Арма.

— Ну, последние дни принесли в Запретную долину много мертвых, — заметил Кай. — Не думаю, что оракул из Танаты печет из них воинов как пирожки, но развернуться ему было где. Меня беспокоит другое. Эша!

— Да, — раздраженно отбросил искалеченное ружье старик.

— Ты знаток трав, — обратился к нему Кай. — Тебе немало лет, но ты продолжаешь шагать даже тогда, когда мы все падаем от усталости.

— Ты льстишь мне, — насторожился старик.

— Нет, — улыбнулся Кай. — Я просто подглядываю за тобой, когда ты прикладываешься к крохотной фляжечке, которую прячешь под одеждой на боку.

— Вот ведь, — всплеснул руками старик. — Не думал, что у тебя глаза на затылке. А может быть, они еще где-нибудь? К примеру, на моем языке? Я порой прятался с этой фляжкой за куст или за стену! Это убийственная настойка, Кай. Я к ней привычен, капля на язык — и мое тело начинает работать как тело молодого вола! Камни можно забрасывать в желудок, и я их сумею переварить. Но всякому иному моя настойка может выпучить глаза, и не только глаза!

— Послушай, Эша, — усмехнулся Кай. — Впереди нас ждет тяжелое испытание, в котором, возможно, всех нас будет клонить в сон. Если мы уснем, то нас ничто не спасет. Ты можешь сделать так, чтобы мы устояли?

— Попробую, — неуверенно пробормотал старик. — Разведу, добавлю кое-чего. Только ведь в сон по-разному клонить может. Если тебя треснут дубиной по башке, то моя настойка не поможет. А если магия какая… тогда да, но опять же против магии магией надо…

— Заклинание бодрости даже я знаю! — воскликнула Теша. — Когда мугаи стоят в дозоре, обязательно твердят его. Иначе можно проснуться на вертеле у палхов!

— Ладно, — раздраженно махнул рукой Эша. — Только глотать будете сразу же, как начнет сон накатывать. А то ведь передеремся еще до сна, переругаемся. Жутко злая эта настойка.

— Что же ты не ругаешься, не дерешься? — удивился Тарп.

— Просто я слишком добрый, — съязвил Эша. — А когда глотаю свое снадобье, становлюсь как все.


Они выбрались из развалин через час. Перекусили, оправились, проверили оружие, подтянули доспехи, которые вряд ли сулили надежную защиту, и снова оказались на дороге. В той стороне, где еще вчера Кай водил спутников по родному городу, лежали только груды камней и пыли. Впереди, на равнине, куда вела дорога, стоял туман. Не слишком густой, но достаточный, чтобы скрадывать очертания развалин. Дорогу покрывала изморозь.

— Неку, — проговорил Кай, поднимая глаза к небу. Оно было затянуто тучами.

— Долго ли до Анды? — спросил Шалигай.

— Как доберусь, тебе скажу первому, — пообещал Кай.

— Люблю, — поддел стоптанным сапогом льдинку с дороги Эша. — Отчего-то люблю похолодание летом и оттепель зимой.

— Это к старости случается, — фыркнула Теша. — У нас была одна бабка, вот она или кто-то из ее дружков, — Теша показала на Илалиджу, — ее убили. Так вот эта бабка вечно была всем недовольна. И только когда случалась какая-то пакость, она радовалась. Град над огородом — смеется. Ногу кто-нибудь сломал — напивается. Палхи сожрали кого-нибудь — песни поет.

— Ну вот, — ухмыльнулась Илалиджа. — И от меня польза.

— Эта бабка была блаженной, — объяснил Эша. — Вам бы поклоны ей бить. Именно она не давала вам заплыть самодовольством и покрыться злобой. Ничего, поймешь со временем. Всегда нужен кто-то, рядом с кем ты будешь чувствовать себя умнее, выше, добрее.

— Вот мне рядом с тобой легко в этом смысле, — хмыкнул Шалигай.

— А мне трудно… — пробормотал Эша. — Рядом с Армой, к примеру. А рядом с Каем тоже не слишком трудно.

— Я рад этому, — обернулся Кай. — Разочарований не будет. Прибавим шаг.


Последние развалины, которые вновь напоминали заплывшие бурьяном мусорные кучи, закончились к полудню. Тучи над головой не рассеялись, но солнце грело и через них, поэтому без следа исчезла и изморозь. Эша то и дело встряхивал заветную фляжечку и бормотал, что, конечно, запас нужных трав и крепкое винцо у него еще имеется, но где же он возьмет два часа времени, чтобы обновить настойку? То битва, то дорога, то битва, то дорога, никакого уважения к старому человеку. По сторонам дороги тянулся бурьян, за бурьяном лежала кочковатая, заболоченная равнина, на которой лишь изредка виднелись раскидистые, почему-то безлистные ветлы и далекие деревеньки, заглядывать в которые ни у кого желания не возникало. Еще через час, когда тот же Шалигай трижды напомнил, что пора бы и порадовать потроха пережеванной пищей и хотя бы кубком вина, Кай остановился. Дорога спускалась в ложбину, в которой стояла деревня — четыре черных заброшенных дома с одной стороны и три дома с другой. Вместо четвертого блестел пятнами черной воды заросший ряской пруд, из которого торчали камыши. Верно, водоем собирал дожди со всей округи, потому как разлился почти до дороги и омывал фундаменты двух соседних домов. Но воспользоваться водяным изобилием было некому. Огороды покрывал бурьян, крыши на домах обрушились, стены зияли выбитыми окнами, плетни были повалены.

— Здесь, — глухо проговорил Кай.

— Здесь так здесь, — согласился Тарп и положил ладонь на рукоять меча. — Что будем делать?

— Сражаться, — облизала губы Теша и крутанула над головой копье Тиджи.

— Слюну можешь проглотить, — посоветовала ей Илалиджа. — Если на нас нападут воины Наршама, свежей крови в них ты не отыщешь.

— Но я их не вижу, — заметил Шалигай.

— Они могут спрятаться в домах, лечь на пол, — предположил Кай. — В конце концов, тот, кто правит мраком, способен отвести глаза. Мы идем точно по дороге. Если на нас нападут, то это произойдет на дне впадины. В этом случае отходим к большому дому напротив пруда.

— Да он самый разрушенный! — воскликнул Шалигай.

— У него нет крыши, и стены обрушились до середины окон, — согласился Кай, — зато в нем точно нет засады. И стена, выходящая к дороге, глухая и, судя по венцам, прочная. Сражаться будем плечо к плечу. В схватке не увлекаться, далеко от остальных не уходить.

— Пока что я не вижу, с кем схватываться, — прошептал Кишт.

— Может так случиться, что сражаться придется вслепую, — нисколько не успокоил его Кай и посмотрел на Арму. — Или какое-то время сражаться вслепую. Но не это главное. Мы можем порубить всех пятьсот воинов, что должны выйти против нас, или сами лечь здесь до единого, но, если мы не уничтожим сиуна, битва будет бесполезной.

— Ты сейчас про оракула Наршама говоришь? — спросила Илалиджа.

— Про сиуна, который должен явить себя, — ответил Кай. — В клане Неку — клане Тьмы, его прозывали тенью холода. Описывали как сгусток мглы. Правда, не белой, а серой и с приморозью. Славился тем, что озоровал. Любил среди лета проморозить горшки хозяйкам. Некоторые даже пользовались, выставляли воду в жестянках, чтобы иметь лед в погребах, если кто не запасся зимой.

— Смотри, какой добрый, — покачал головой Эша. — А умения, как у нашей Армы.

— На доброту я бы не рассчитывал, — проговорил Кай.

— У той благословенной деревеньки воины Танаты сражались с нами без сиуна, — заметила Илалиджа. — Если он и хотел полюбоваться битвой, то обходился тем, что, как я поняла, видит их глазами.

— Не уверен насчет того, что его устроит то же самое сегодня, — сказал Кай. — К тому же он видел, как мы бились. Именно поэтому и набрал половину тысячи воинов. Да, нас стало меньше, и мы не на узкой дороге. Но сиун Неку будет здесь. Если мы одолеем его войско, он вступит в схватку сам.

— И как его поразить? — не понял Кишт. — Как можно поразить сгусток мглы?

— Не знаю, — ответил Кай. — Давай свою фляжку, Эша.

— Если нападения не будет, то ее действие закончится уже ближайшей ночью! — предостерег Эша.

— Значит, заваришь еще одну порцию, — ответил Кай. Арма пригубила последней. Словно жидкое пламя расползлось по гортани, но не обожгло, а пошло теплом в голову, руки, ноги, успокоило живот, лоно, придало твердости коленям. Она посмотрела на деревню, каждая жердочка в поваленном плетне была как на ладони.

— Оставь у себя, — сказал Кай Арме, несмотря на протесты Эша. — Если что, пригубишь еще раз.


Мрак опустился на отряд в тот самый миг, когда спутники добрались до дна котловины. Словно полог упал на глаза. Темнота заполнила все. Арма поднесла ладонь к глазам и не разглядела даже ее силуэта. И в темноте начал раздаваться странный шум, словно огромное чудовище прогрызало отверстие в гнилой стене.

— Пустота меня раздери! — возмутился Эша. — Я ослеп или это шуточки очередного сиуна?

— Если что и раздерет тебя в этот раз, то это не Пустота, — успокоила старика Илалиджа.

— Быстро, — раздался голос Кая. — Вы все рядом. Протяните руки и найдите друг друга. Осторожно. Не торопитесь выдергивать мечи. Несколько секунд у нас есть.

Арма поймала за плечо Кая, почувствовала твердую руку Илалиджи на своем плече.

— Теперь отступаем к стене дома, — приказал Кай. — Тарп, ты идешь первым, вытяни руку перед собой. Еще два десятка шагов, и мы на месте.

— Так ты видишь? — удивился хиланец.

— Только силуэты, — ответил Кай. — В этот раз только силуэты. Но ты не думай, я за спинами отсиживаться не собираюсь. Поймал стену?

— Есть такое дело, — обрадовался Тарп.

— Сбрасывайте мешки к стене, — приказал Кай. — И луки кладите вдоль стены. Они не понадобятся.

— Я не сброшу свой мешок, — недовольно проворчал Шалигай.

— Смотри, как бы он не прирос к твоей спине в качестве горба, — посулил Шалигаю Эша.

— Что это? — спросил Кишт. — Справа и слева шаги, а впереди словно ручей побежал.

— Они выбираются из домов, — глухо проговорил Кай. — Но самая главная часть выходит из пруда. Вода стекает с них. Арма, ты можешь что-то сделать?

— Пока нет, — стиснула зубы Арма. — Он не желает гореть!

— Значит, ему чего-то не хватает, — спокойно ответил Кай.

— Я уже омыла его кровь своей кровью! — почти закричала Арма. — Ладонь раскровенила!

— Значит, ему чего-то не хватает, — повторил Кай. — Думай, прислушивайся. В тебе наша надежда.

— Даже мой нож отказывается светить, — прикусила губу Арма. — Мрак забирает все!

— Спокойно! — почти закричал Кай. — Осталось меньше минуты. Я буду сражаться в пяти шагах перед вами, чтобы никто меня не зацепил. Вставайте локтями друг к другу спинами к стене. Эша, советую присесть и бить своим кинжалом по ногам!

— Это чтоб меня свои зарубили? — возмутился старик.

— Начали! — зарычал Кай. И тут же послышались глухие удары.

Арма сжимала в руках меч и едва не обливалась слезами. Желтый клинок не собирался рассеивать тьму, а между тем Кай уже вступил в битву, и враг был рядом.

«Убей, — раздалось у нее в ушах. — Выбери одного, который тебе более неприятен, и убей его. И меч начнет светить. Или ты думаешь, что твоя матушка, которой он принадлежал, была более добра, чем другие? Они все были одинаковыми. Люди, тати, даже воины из Пустоты для них — все равно что мерзкие букашки под ногами. Они такими были и такими останутся. Даже если вам удастся освободить их, радуйтесь, если они покинут свое узилище и не раздавят вас. Убей одного, этому мечу нужна пища, нужна смерть. Неужели ты не понимаешь, что только настоящая смерть может напитать его, только та смерть, что вызывает сожаление, чувство утраты?»

— Тогда почему ты просишь убить того, кого мне не жалко? — спросила Арма.

«Да потому что на самом деле тебе жалко всех!» — продолжил чей-то голос, и в это мгновение Арма поняла, что его слышат все, но не по этой причине, а просто так изнутри закричала:

— Нет! Никогда!

«Тогда умри», — был ответ, и бой начался.


Ей показалось, что это продолжалось бесконечно. Воины Танаты шли живой и одновременно мертвой стеной. Она не могла разглядеть ничего, но ощущение огромной многоножки, которая скручивалась вокруг их отряда, не оставляло. Перед нею копошилась стена. Она не видела ее, но вдыхала ее мертвенный, смешанный с запахом тины аромат, чувствовала ее плотность, слышала ее движение и ощущала ветер от взмахов мечей. И отвечала этим взмахам, тыкала перед собой, рубила, отбивала клинки и старалась делать это часто, так часто, чтобы не пропустить чужой удар, но пропускала. Вот залилось огнем левое предплечье, вот засаднило правое плечо. Вот сталь воткнулась в бедро, и, ударив здоровой ногой в темноту, она пошатнулась, едва не упала, оперлась спиной о бревенчатую стену, и именно в этот миг ее меч начал светиться.

— Кай? — в ужасе выдохнула она, но тут же взметнула меч над головой и увидела все сразу: и вал порубленных тел вокруг прижавшегося к стене отряда, и Илалиджу, машущую мечом, как косой, и Тешу, тыкающую перед собой копьем, и Шалигая, и Кишта, и Эша, который кувыркался со своим кинжалом в ногах, выбирался из-под очередного сраженного мертвого воина, и тело Тарпа, которого мертвые воины рубили в пяти шагах от общего строя, и наконец самого Кая, который разрезал черную, бесконечную толпу мертвых воинов словно вихрь. И еще один вихрь, мглистый и мутный, кружился перед ним, но не подходил близко, заманивал его, заманивал в самую гущу смерти.

— Вот и славно! — наконец выбрался из-под мертвеца Эша.

— Тарп! — вскричал Кишт и начал прорубаться, рваться вперед к телу своего командира.

— А ну-ка. — Илалиджа шагнула назад, двинула на свое место покрытого мерзкой слизью Шалигая, зацепила его вспоротый мешок, из которого тут же посыпалось золото. — А ну-ка, — обратилась к Теше, — девонька, поменяем на время копье и меч, очень нужно. А ты, Арма, выше держи меч, выше.

Теша схватила левой рукой меч Илалиджи, выдернула копье из глотки очередного воина и начала рубить мечом, а пустотница одним прыжком взлетела на венец стены, вонзила серебряное копье в собственное бедро, выдернула его оттуда дымящимся, покрытым не красной, а багровой, почти черной кровью, приложила к диковинному луку, который заскрипел так, будто хотел изобразить катапульту с зубчатым приводом, и отпустила тетиву. И словно лед треснул на реке в первый весенний месяц. Мглистый вихрь осыпался грязным снегом. Недобитые мертвые воины сравнялись с теми, что уже были растерзаны, и повалились на землю так, словно лопнули нити, удерживающие их. И отступивший в стороны мрак исчез вовсе. И все кончилось.

## Глава 25. ПРОПАСТЬ

— Это еще не все, — заметил Эша, перематывая раненую руку. — В этот раз мы, конечно, — он перешел на шепот, — легко отделались, но нас стало меньше. А Тарп, — старик повысил голос, — был одним из самых лучших воинов, которых я только встречал.

Отряд остановился на отдых на противоположном краю котловины. Кишт, пряча от спутников заплаканное лицо, закладывал камнем могилу Тарпа. Никому он не позволил помогать ему. Сам копал яму, сам заворачивал тело командира в одеяло, сам закапывал.

— А ты, красавица, отдай мне фляжечку, отдай, — обратился к Арме Эша. — Однако если бы не зарубили Тарпа, и в самом деле убила бы кого-нибудь? И кого?

— Меня, — буркнул зашивающий мешок Шалигай. — Конечно, меня, кого же еще? Я ведь здесь самый мерзкий, трясусь над своим золотом.

— Ты самый глупый, — ласково ответил Шалигаю Эша. — А самый мерзкий я, потому как старый. Старость, да будет вам всем известно, мерзка. И более всего мерзка она самому старику.

— Чей это был голос? — спросила Илалиджа.

Смазывая рану на бедре, пустотница спустила порты, и Арма в который раз убедилась, что та прекрасна. По-пустотному, необычно, но прекрасна.

— Сиуна Неку, чей же еще? — удивился Эша. — Рядом никого больше не было, кто мог бы шептать нам на ухо.

— Зачем ему это? — поморщилась Илалиджа. — Чтобы потерять преимущество? Мы-то, скорее всего, устояли бы, но остались бы вдвоем с Каем. Я не так хорошо, как он, но что-то все-таки видела. Жаль, что Тарп пошел вперед. Ему было тесно с мечом. Он был отличным воином, но для того, чтобы сражаться как зеленоглазый, этого мало.

Кай стоял тут же и всматривался в продолжающуюся за котловиной равнину.

— А может, он хотел нас перессорить? — предположил Эша. — Представь себе, что Арма убила кого-нибудь. Шалигая за его глупость, меня — за мою мерзость, ту же Тешу за ее наглость, пустотная кровь как будто прибавила ей ума, но превратила в такую дрянь, что вон даже Кишт сторонится ее как припадочной. Больше убивать некого. Тарп был само достоинство, а Кишт сама молодость, которая еще не успела себя запятнать. Вот ткнула бы она кого-то мечом в спину, и нет нашего отряда. Каждый бы косился друг на друга после этого.

— Нашего отряда и так скоро не будет, — заметила Илалиджа. — Осталось только семь воинов.

— О! — восхитился Эша. — Меня сочли воином! Лестно. Семь — хорошее число. А сиунов, между тем, осталось три. И я надеюсь разглядеть каждого!

— Голос был знакомый, — задумчиво проговорила Теша.

— Да ну? — удивился Эша. — А ведь точно. И чей же? Кто сумел докричаться до нашего воинства? Что-то рядом я никого не заметил!

— Это был голос смерти, — сказал Кай. — Его слышно на любом расстоянии. Точно говорю. Но не голос Хары. Хотя он тоже показался мне знакомым. Вспоминай, Теша. Хотя теперь очередь Хары.

— Не понял? — нахмурился Эша.

— Где-то поблизости сиун Хары, — ответил Кай. — Думаю, что теперь ее очередь. Паркуи строил Храм Престолов, а Эшар вместе с Хиссой и Сакува вычерчивали рисунок на его крыше. Сиуна Хиссы мы уже миновали. Эшар встретит нас у последней черты, в этом я уверен. Сакува тоже будет тянуть до последнего, таков уж у него характер, тем более что именно он виновник произошедшего. Так что — следующая встреча с Харой.

— Подожди! — вскочил на ноги Эша. — Тогда где-то рядом Сарлата? Арш? Украденная Аи? И десять воинов? На лошадях и с луками? Что у нас есть против них? Только лук Илалиджи, луки Теши и Шалигая, да эта смешная стрелялка Армы? Ай, я же совсем забыл, Шалигай больше не может держать лук! Чего ж ты его таскаешь с собой, приятель? Отдай кому-нибудь?

— Я готов взять лук, — подошел к Шалигаю Кишт, вытирая руки.

— Бери, — равнодушно пробормотал Шалигай, пересчитывая монеты. — Но стрел осталось штук десять, не больше.

— И у меня, — подала голос Теша.

— У меня тоже, — откликнулась Илалиджа, — так что на луки надежда не слишком велика. Нет, если бы мы сидели в засаде, то хватило бы и этих стрел, но в засаде, скорее всего, будет Арш.

— Пора, — сказал Кай. — Надеюсь, что Хару мы встретим не в темноте.


Равнина закончилась через несколько лиг. Сначала горизонт показался необычно близким, словно путники приблизились к краю земли, как перед бездной ветров. Затем из нависающих над головой туч пролился дождь, смыл пыль с дороги и освежил не только неприветливую равнину, но и небо. Оно прояснилось. Спутники шли уже привычным бодрым шагом, перебрасываясь ничего не значащими словами, радуясь уже тому, что на ровном месте не так просто устроить засаду, пусть даже и укрытие на ровном месте найти не менее трудно.

— А что нам, собственно, может угрожать? — размышлял вслух Эша. — Три сиуна — это серьезно, конечно. К тому же зеленоглазый считает, что они будут более изощренны, чем предыдущие. Хотя меня более всего напрягла Кессар. Не то чтобы я не умею плавать, не знаю, может быть, и умею, но противостоять стихии — дело гиблое. С этой точки зрения, ни Сакува, ни Эшар, ни Хара особой опасности не представляют. Только вообразим себе, какая может быть стихия от правителя разума и зрения, от крови или страсти, от смерти со всей ее ненавистью и безупречностью?

— Что-что, а страсть — это самая настоящая стихия, — заметила Илалиджа. — Да-да, и в Пустоте тоже, сколько бы вы не представляли ее в виде выгребной ямы.

— Да и смерть не так проста, — вставил слово Шалигай. — По мне, так какой-нибудь мор ничем не лучше стихии.

— Гадать — не копать, — подала голос Теша. — Лучше бы представили, как мы будем сражаться с Аршем. Я правильно поняла, что он теперь вроде бы не простой воин?

— Скорее всего, — кивнул Кай.

— Смотри-ка! — воскликнул Эша. — А ведь я не удивлюсь, если мы и вправду окажемся на краю земли! Надеюсь, больше никому не придет в голову переламывать равнину?

Горизонт или и в самом деле край земли приближался с каждым шагом. Арме уже не терпелось посмотреть, что за ним, но, не подойдя к самому краю, сделать этого было невозможно. Равнина же слегка поднималась вверх, словно намеревалась усилить любопытство всякого путника. В довершение всего и дорога вздымалась на изрядную высоту. Так что причина для ворчания Эша имелась самая прямая, старику опять пришлось взбираться в гору.

— Я понимаю, когда идешь туда, куда надо, — бормотал он, карабкаясь вслед за спутниками и даже иногда помогая себе руками, — но когда идешь неведомо куда, то поругать всякий косогор, болото — совершенно необходимое дело. От ругани производится успокоение головы, сердца и даже некоторое отдохновение.

— Если бы от нее еще и путь прояснялся, — остановился на краю земли Кай.

Арма поднялась на гребень вслед за зеленоглазым и замерла. Салпа, Запретная долина или изрядная ее часть заканчивалась. Дорога, а вместе с нею и равнина — обрывались. Под ногами путников зияла пропасть, дна у которой не было, а если и было — рассмотреть его не имелось никакой возможности, потому как внизу ползли облака.

— Никакой веревки не хватит, — пробормотал Эша, осторожно ложась на край равнины. — До облаков не хватит. Сверху стенка вроде гранитная, но что ниже — не представляю. Да тут тысяча локтей только до облаков, а уж что ниже, только… сиунам известно.

— Там Анда? — протянула руку вперед Теша.

— Не знаю, — покачал головой Кай. — Но где-то она определенно есть. И уж если дорога обрывается над обрывом…

— То она совершенно точно должна продолжиться внизу, — заметила Илалиджа.

— А если она не продолжится, то мы окажемся в Анде, — закончил мысль Эша.

— Или в трактире, — добавил Шалигай. — Кто-то говорил, что мы должны оказаться там еще раз?

— Ты что? — сел Эша. — Неужели догадался, что единственный способ вынести из Запретной долины хоть какое богатство, так это потратить все монеты на еду и как следует набить живот?

— К сожалению, я не верблюд, — заметил Шалигай. — И вообще, я не согласен с тем, что я гнусный тип. Золото, что я несу, я ни у кого не украл. А если бы я хотел гибели Каю, да кому бы то ни было, то лучшего момента не сыскать. Толкнул — и готово. Либо расправляй крылышки, либо в лепешку. И никакая пустотная мазь не поможет.

— Господин Кай, — послышался голос Кишта. — Вот, я нашел. Блеснуло в траве, я прошел и увидел. Это лежало в полусотне шагов к западу по краю обрыва. Смотри. — Хиланец протянул руку. На его ладони лежала красная лента.

— Дочь Муриджана дает о себе знать, — заметила Илалиджа.

— Или ее похитители заманивают нас в ловушку, — предположила Теша.

— Меня устраивают оба исхода, — сказал Кай.


Спуск с обрыва обнаружился через пару лиг. Величественную каменную стену, по гребню которой шли спутники, пересекала складка, и вдоль нее довольно круто вниз уходила тропа. Судя по следам, не так уж давно по тропе прошел конный отряд.

— Вчера, — пошевелил ноздрями Эша. — Вчера прошли. Кони хорошие, и кормят их хорошо. Зерном. Но по такому уклону лошадей вели под уздцы, это точно.

— Я была бы не против, если бы и меня кто-нибудь взял под уздцы, — с опаской посмотрела на узкий барьер Теша.

— Там, где уздцы, там и седло, — заметил Эша и с сожалением вздохнул: — Но это забава для молодых. Зато теперь каждый поймет, что спуск гораздо более трудное дело, чем подъем. Станете стариками, почувствуете на своей шкуре. Старик спускается каждый день, каждую минуту. Посмотришь, вон он вроде лезет на дерево, а на самом деле спускается.

— В таком случае на этот спуск у тебя есть приличная компания, Эша, — заметила Илалиджа.

— Шалигай, — окликнул хиланца Кай. — Насколько я знаю, ловчих иши учат разному, но в том числе запоминать дорогу?

— А мы разве будем возвращаться? — удивился Шалигай.

— Нет, — успокоил его Кай. — Но нужно будет проверить, есть ли внизу продолжение дороги. По гребню мы прошли две лиги. Сейчас начинается спуск в ту же сторону. Возможно, тропа будет поворачивать, увеличивать или уменьшать уклон. После того как мы спустимся, ты сможешь точно сказать, сколько нам нужно будет пройти, чтобы оказаться в том месте, где дорога оборвалась?

— Конечно, — расплылся в улыбке Шалигай. — Можешь на меня положиться.

— Зачем тебе это? — удивленно прошептала Арма. — Я бы сказала тебе и сама.

— Пусть думает о дороге, а не о золотых в собственном мешке, — подмигнул Арме Кай. — А уж сколько нам останется, чтобы вернуться к дороге, я буду знать с точностью до шага и сам. Что ж, — он обернулся к спутникам, — нас осталось семеро. И я скажу, что никому из погибших я не желал смерти. И никто из выживших не бежал от нее. Пусть тем, кому повезло, везение не изменит.

— Примерно так и я хотел бы высказаться, — высморкался Эша. — Но не успел. Как-нибудь в другой раз теперь. Вы уж не обессудьте, друзья, но я пойду последним. Зато за собственный тыл вы можете не беспокоиться.

Спуск оказался и впрямь тяжелым. Одно утешало Арму, что враг шел этой же тропой с лошадьми, а значит, ему было еще тяжелее. Хотя ветер, который дул со стороны пропасти и прижимал путников к стене, облегчал спуск, но не в качестве послабления, а только в виде поддержки от случайного падения. До облаков тропа не изменила ни направления, ни уклона. Такой же она осталась и в облаках, но камни стали мокрыми, да и одежда тут же отсырела. Едва тропу заволокло туманом, как за спиной начал чихать и кашлять Эша. Старик плевался на каждом шагу и жаловался, что, оказывается, облака вовсе не мягкие и не пушистые, хотя если их как следует отжать…

Облака закончились вдруг. Именно в этом месте дорога ныряла в каменный грот, чтобы после крутого спуска вновь выбраться на поверхность стены и вести путников уже в обратную сторону, но Кай остановился у арки и принялся всматриваться в пропасть.

— Что там? — вывалился из облаков последним Эша, вытаращил глаза и сдвинул на затылок колпак. — Вот ведь как… Ну, так это… Уф…

Далеко внизу вновь лежала равнина. Рассмотреть ее всю не удавалось, потому что лигах в десяти — пятнадцати впереди громыхала гроза, и стена туч отгораживала часть горизонта, но ближе, хотя и все еще далеко-далеко внизу, паутинкой змеилась речка, торчали иглами крохотные деревья, пятнами целые рощи, и что-то еще, затянутое низким, ползущим по самой земле туманом.

— Сколько высоты здесь? — спросил Кай.

— Примерно три тысячи локтей, — прикинул Шалигай. — То есть — полторы лиги.

— Считая от самого гребня, общая высота две с половиной лиги, — кивнула Илалиджа. — Впечатляющая ямка.

— Да уж, — наконец обрел дар речи Эша. — В такую примерно ямку могло и не одно море поместиться, а целых два!

— То есть нам места хватит? — задумался Кай.

— Что тебе не нравится? — спросила Арма.

— Когда я был, пусть в видении, но был на крыше Храма Пустоты, я видел с него вершины гор. Из этой ямы никаких гор не увидишь.

— Ладно, — махнул рукой Эша. — Пошли. После того моря, а еще пуще после той бездны ветров, удивить меня трудно. Чем быстрее доберемся…

— Стоять! — зарычал Кай.

Поперек входа в грот была натянута тончайшая бечева. Эша замер с поднятой ногой, покачался и шлепнулся на ягодицы. Сплюнул, перевернулся и отполз в сторону.

— Вот это уже веселее, — скривила губы Илалиджа. — Будем перешагивать или срывать?

— Нет уж, — мотнул головой Кай, вытаскивая из-за пояса нож, — за спиной опасность оставлять нельзя.

Зеленоглазый прижался к стене, примерился и метнул в проем нож. Бечева лопнула, где-то в глубине грота разогнулся мощный лук, и тяжелая стрела молнией выщелкнула на высоте горла зеленоглазого, после чего канула где-то в глубине долины.

— Да найдет она затылок какого-нибудь мерзавца, — приложил ладони к груди Эша.

— А вот это вряд ли, — сказал Кай. — Но дальше первым иду я. И только я.


Спуск, который начался после грота и вел в обратном направлении, уже не был столь крутым, да и ширины в нем хватило бы, чтобы разъехаться двум всадникам, но зато длился он не менее четырех лиг. И под тем самым местом, где путники начали спускаться в пропасть, на обширной площадке обнаружился выстроенный из неровного камня и крытый черепицей дом на два этажа. Отряд остановился за пару сотен шагов до него.

— До долины не менее лиги еще, — прищурился, свесившись с обрыва, Шалигай. — Но дорожка дальше нормальная. В самом низу сквозь туман не разгляжу, но петляет, кособокая. Раза четыре по паре лиг навернет до дна.

— До дна, выходит, — задумался Кай и повернулся к Илалидже. — Что скажешь?

— Дорога, — расплылась она в улыбке.

— Дорога? — не понял Кай.

— Дом выстроен на дороге, — объяснила пустотница. — Да приглядись ты, весь двор пересекает наша дорога, которую мы оставили наверху. От стенки до обрыва. И дом стоит прямо на ней. Никак мы его не минуем.

— Так и дальше, — вытаращил глаза Шалигай. — Вон внизу. Смотрите! Как раз под этим домом на каждой петле тропы по куску мостовой. Вот же расстарался кто-то. Нет, так мы не заблудимся. Захотим даже если, а все одно не заблудимся.

— Ты бы устроила тут засаду? — спросил Кай Илалиджу.

— Я из Пустоты, — скривила губы та. — Засады там не устраивают. Там все… другое. Но если бы я была человеком, — Илалиджа негромко засмеялась этой мысли, — я бы отправила девчонку с парой провожатых вниз, куда там они спешили, коней отвела бы дальше по тропе, потому как та виляет вдоль скалы, есть, где оставить, чтобы мы не видели, а уж в доме бы устроила засаду. Расставила бы лучников на втором этаже, мечников в коридорах, насторожила бы самострелы, тем более что это они умеют. И ждала бы.

— До дома отсюда две сотни шагов, не больше, почему они не стреляют? — спросил Кай.

— Мы выше, — объяснила Илалиджа. — Луки у них довольно большие. Чтобы стрелять под таким углом, нужно лечь на пол и, может быть, даже держать ложе лука ногами, а тетиву тянуть на себя. Вряд ли среди этих воинов есть подобные умельцы.

— Так стреляли лапани когда-то, когда воевали орда на орду, — подал голос Эша. — Но давно это было. А больше никто в Текане.

— Им это и не нужно, — прищурилась Илалиджа. — Они и так дождутся своих целей.

— Хорошо, — задумался Кай. — Теперь прикинем обстановку со стороны целей, которые вовсе не хотят, чтобы их выцеливали. Смотрите, дом повернут к нам торцом. В нем окна только на втором этаже. Два окна. Со стороны пропасти окон будет три или четыре, и тоже на втором этаже. Подобные дома ставят в Хастерзе. На первом этаже только внушительная дверь.

— Дверь будет открыта, — заметила Илалиджа. — Им будет нужно, чтобы мы вошли в дом. Или хотя бы попытались.

— Ну что, Эша? — повернулся к старику Кай. — Опять нужны твои камни.

— Так есть, — оживился старик. — Десятка два, а больше и не нужно. Перекрытия-то все одно внутри дома деревянные! В окна забросить? Легко. Вяжи к стреле, а уж там я все устрою.

— Нет, Эша, — покачал головой Кай. — Камни вместе с тобой мне будут нужны внизу. А бросать огонь в окна второго этажа не стоит. Все-таки полной уверенности, что девчонку отправили вниз, — у меня нет. Правда, и сиуна в доме я не чувствую, но рисковать не стану. А вот напугать или отвлечь лучников хотелось бы. У тебя получилось что-нибудь с моими зарядами?

— А чего с ними должно получиться? — сморщился Эша. — Только грохот да вспышки. Даже пламени толком нет. Что там заговаривать? Крохотный запал? А все остальное не под мою магию. Да и заговорил-то я от силы десяток зарядов.

— Хватит, — повернулся к Илалидже Кай. — Сможешь попасть в окно стрелой с закрепленным зарядом?

— Я смогу, — твердо сказала Теша.

— Пять стрел отправлю в окно за половину минуты, — ухмыльнулась Илалиджа. — Успеешь добежать?

— Пять — нет. — Теша поджала губу, заколебалась. — Три стрелы успею!

— Ты? — повернулся к молодому хиланцу Кай.

— Я с мечом, — потянул клинок из ножен Кишт.

— Аккуратнее там, — высыпал из кисета на камень заряды Эша, выудил из-за пояса моток бечевы. — Хотя что я говорю? Я ж с камешками с вами должен быть. Так вот, аккуратнее надо. Дом-то чуть живой. Трещины по стенам, вот-вот рухнут, черепица едва держится, наверное, балки прогнили.

— Эша, — улыбнулся Кай, — мы жить в нем не собираемся.

— А я бы и ночевать в такой развалюхе не стал, — ответил Эша.


Они побежали вниз впятером: Кай, Арма, Кишт, Шалигай и Эша, который катился с горы едва ли не кубарем. Первые же стрелы Илалиджи и Теши достигли цели. Раздался грохот, из окон повалил дым. Пока Кай успел добежать до угла дома, еще трижды громыхнуло над головой. Ни одна стрела не полетела в сторону штурмующих. Кай выглянул из-за угла, бросил взгляд на фасад дома.

— Шалигай, — приказал он хиланцу, — проверь дом с обратной стороны. Да будь осторожнее. Мы идем через центральный вход. Окна с фасада заколочены досками, но дверь вроде бы открыта. Идем по дуге в пяти шагах от стены. Арма, держи наготове самострел, будь рядом. Кишт, в пяти шагах за мной. Эша, кидаешь по моему жесту горючие камни внутрь, а дальше посмотрим.

— А есть там кто? — скорчил гримасу Эша.

— Есть, — на мгновение закрыл глаза Кай. — Пятеро наверху и двое внизу.

Они успели пройти от угла дома только десять шагов. Сверху посыпалась черепица. Арма подняла голову и обмерла. Передняя стена дома плавно отходила от его фасада и падала вниз. Кай протянул руки к Арме, схватил ее за ворот рубахи и за ремень и передвинул, как двигают горшки с тягучим варом на кухонном столе, на два шага в сторону.

Удар был страшным. На мгновение Арма лишилась и слуха и зрения, но, когда начала оседать пыль, она поняла, что удар, который едва не проломил ей голову, уберег ее от более страшной участи. Она даже не упала, пробив головой несущийся на нее оконный проем. Но ни Кая, ни Эши, ни Кишта в клубах пыли и кучах камня не было видно.

— Ну что, зеленоглазый! — раздался радостный вопль Сарлаты. — Не ожидал? Где ты? Выползешь из-под камня и сам отдашь мой нож или мне придется раскапывать твой труп?

Арма подняла глаза. На перекрытиях второго этажа полуразрушенного дома стоял седой разбойник и размахивал обнаженным мечом. Рядом еще четверо выцеливали Арму из луков. Первый этаж заполняла клубящаяся пыль. Она медленно отбросила в сторону самострел. Очень медленно потянула из ножен меч.

— Сарлата, скрестишь со мной меч или ты умеешь баб убивать только со спины или спящими? Скрестишь или струсишь?

Наверное, будь Сарлата в окружении собственных подельников, он приказал бы проткнуть Арму стрелами. Или подсечь ей ноги, чтобы позабавиться уцелевшей частью тела. Но рядом с ним стояли воины, которым еще только предстояло доказать, что их новый командир чего-то стоит. Поэтому Сарлата спрыгнул на кучу камня и пошел к девчонке.

Она начала медленно отступать, нащупывая ногами камни, пока не оказалась на чистой части двора, и за эти десять — пятнадцать шагов успела понять, что ничего у нее не сломано, хотя ободран лоб, имеется одна или две внушительные шишки на голове и содрана кожа на плечах. К тому же ныли и саднили раны, полученные в битве с воинством Неку. Может быть, к вечеру еще заболит и спина. Но не теперь. Это было не главным. Точно так же, как не главным было пока, жив ли спасший ей жизнь Кай. Теперь главным было другое. Сможет ли чем-нибудь удивить ее Сарлата. Она его ничем удивлять не собиралась. Он должен был умереть, не успев удивиться. Но и спешить тоже не следовало. Иначе ни Шалигай, ни Илалиджа, ни Теша ничего не успеют придумать. Во всяком случае, четверо лучников, что стояли над разрушенным фасадом, были неуязвимы с горы.

Вот и Сарлата ступил на свободное от камня место. Выставил вперед правую ногу, развернул ее. Согнулся, взметнул меч, прижал подбородок к плечу. Очень похоже на школу фехтования Гиены. Гиена самый близкий город к Холодным пескам. Гиенские мечники никогда не славились в Текане, но были весьма опасны. Не умея долго вести танец, они стремились сократить схватку до одного или двух движений. Они учились убивать быстро. Что должна сделать она? Если Сарлата знает гиенское фехтование, он должен знать и еще что-то. Что знают все в Текане и окрестностях? Ну конечно, неуклюжий танец стражников Хилана. Всякий, кто появлялся на хиланской водяной ярмарке пораньше с утра, видел, как натасканные в бессмысленных движениях стражники меняют караул. Делают два быстрых шага вперед с занесенным над головой мечом, рубят сверху вниз, еще раз рубит сверху вниз, припадают на одну ногу, выставив над головой меч, изображая защиту от удара, делают два быстрых шага назад и снова прикрываются мечом. И так три раза подряд. Видел или не видел?

Между ними было десять шагов. Арма прикусила губу и тщательно, именно так, как и должна выполнять затверженные назубок движения старательная воительница, исполнила все, что мгновенно прокрутила в голове. Вернулась на исходную позицию, прищелкнула каблуками и пошла на повтор.

На губах Сарлаты уже расцветала уничижительная усмешка. Он даже поднял брови в знак сочувствия синеглазой мечнице. Верно, уже примерился, куда ее поразить, чтобы не умерла сразу и оживляла стонами последующие развлечения. Но расслабляться разбойник не собирался. Он снова выдвинул правую ногу, мгновенно подтянул к ней левую, поставил ее на носок и приблизился еще на шаг к шагающей навстречу ему Арме. «Вот почему гиенских мечников называют крабами, — вдруг подумала и с трудом сдержала усмешку ненависти Арма. — Крадутся боком и меч держат над головой, как клешню».

Она сделала два шага вперед и выполнила то, чего от нее ждал Сарлата, — «соблазнилась» близкой целью и, сделав третий шаг, выполнила рубящий удар сверху вниз прямо на его голову, которой конечно же на месте удара не оказалось. Сарлата уже разворачивался на левой ноге, перенося вес тела и закручивая гиенский вихрь, когда мечник уходит влево, а его меч прилетает с противоположной стороны и разит растерянного противника в гортань, в грудь, в живот или в бедра. Если бы разбойник знал, сколько сотен дней безжалостных упражнений пришлось ей пережить в разных кланах, и среди них целый год под руководством одного из лучших мастеров клана Смерти, он был бы более осторожен, хотя и это его бы не спасло. Меч Сарлаты еще только вспарывал пространство там, где только что упражнялась с диковинным желтым мечом старательная хиланская мечница, а Арма уже переворачивалась через голову в прыжке в сторону, и, возвращая меч после скользящего удара, была уверена, что голова Сарлаты упадет на камень после того, как на него встанут ее ноги.

— Восхищена! — захлопала в ладоши стоявшая рядом с Тешей над трупами четырех лучников Илалиджа. — Это было великолепно. Даже твое колдовство не восхитило меня в такой степени! Ты достойна зеленоглазого!

— И двое моих! — появился из пыли первого этажа чихающий Шалигай.

— Кай! — бросилась к каменной осыпи Арма.

— Я не понял, — часть каменной кучи зашевелилась, в сторону откатилась довольно увесистая глыба из скрепленных раствором камней, и за ней появилась растрепанная, вымазанная кровью и присыпанная пылью голова Эша, — меня-то кто-то думает спасать или нет?

## Глава 26. СМЕРТЬ

Он был жив. Невероятно, но Кай был жив, хотя и находился в глубоком обмороке. Когда Арма докопалась до его головы и, приложив пальцы к шее, зарыдала с криком — «жив», Илалиджа удивленно подняла брови и, помогая отбрасывать в стороны камни, предположила, что благодарить следует пустотную живучесть, привитую Каю вместе с куском кожи великого демона Пангариджи. Но когда тело зеленоглазого было освобождено от упавших на него камней, она только покачала головой. Мало того, что Кай успел спасти Арму в доли секунды, перед тем как принять на себя тяжелый удар стены толщиной в локоть, он еще успел и прикрыть одной ладонью шею, другой затылок, прижал подбородок к груди, подтянул ноги к животу и встретил камень согнутой, укрытой панцирем мышц спиной.

Кишту не повезло. У него была сломана шея и пробита голова. Шалигай и Теша выволокли тело хиланца из-под осыпи и тут же понесли его к стене обрыва, чтобы заложить камнем. Тела разбойников решили оставить как есть, только забрать у них оружие, ремни и доспехи. Эша, который сидел у угла дома и, причитая, смывал с многочисленных ран пыль, беспрерывно мотал головой:

— Я близко от стены стоял. Если бы она целиком падала, раздавило бы меня, как таракана. А она еще в полете начала рассыпаться. Да и к двери метнулся. Ну, ссадины, ухо надорвано, лысина рассечена, плечо левое вывихнул. Колени гудят, но ведь всё! А Кишт-то! Молодой парень. Наверное, мамка в Хилане ждет. А то и невеста.

— Не было у него невесты, — сухо заметила Теша. — Он со мной впервые вкусил этого дела. И остальные… Хас и Хатуас тоже со мной.

— Ну вот, — крякнул Эша. — Если правда, что после смерти где-то там и кто-то там спрашивает за все добрые дела, что мы успели совершить при жизни, то у тебя уже будет чем озаглавить пергамент оправданий.

— Хватит болтать, — остановила Илалиджа прикусившую губу Тешу. — Отправляйтесь с Шалигаем вниз по дороге. В четверти лиги должны быть стреножены или привязаны лошади. Да будьте осторожнее. Там может оказаться охрана. В крайнем случае, удлините пергамент оправданий. Эша, а ты переставай скулить над своими царапинами и помогай нам. Мне кажется, у тебя есть кое-какие снадобья. Нужно, чтобы зеленоглазый пришел в себя.

— Тогда он испытает боль, — предупредил Эша.

— Он ее всегда испытывает, — успокоила старика Илалиджа. — Мокрому наплевать, какова глубина брода.

— Если бы дело было только в глубине, — пробурчал Эша и поплелся за мешком.

Арма растянула одеяло, с помощью Илалиджи перенесла на него Кая и стала уже не в первый раз осторожно раздевать воина, одновременно ощупывая его кости и сухожилия.

— Все не так плохо, — заметила пустотница. — Имеем два сломанных ребра, четыре пальца. Все переломы закрытые, потроха не повреждены. Главное — позвоночник и срамные кости, — она хлопнула себя по ягодице, — в порядке. С ними бы пришлось повозиться. А так обойдемся тугими повязками. Но, после того как он придет в себя, головокружение ему обеспечено. И, конечно, все прочие радости. А ведь красавец, — подмигнула Илалиджа, кивнув на распростертое на одеяле обнаженное тело зеленоглазого, — давно его знаешь?

— Пятнадцать лет, — отрезала Арма. — Надо его смазать твоей мазью, давай ее сюда.

— А не боишься? — прищурилась Илалиджа. — Вдруг попадет в ранку, царапинку, станешь как я? Может быть, я сама, — она показала ладони с длинными тонкими пальцами, — его намажу?

— Дай мазь, — повторила Арма.

— На, — рассмеялась Илалиджа и бросила Арме глянцевый мешочек. — Не слишком-то и хотелось обхаживать твоего суженого. Ты уж береги его, синеглазая, а то пока что он тебя сберегает.


Кай пришел в себя только через час. Эша к тому времени устроил костерок, вскипятил воду, бросил в нее пук душистой травы, смешал масло из нескольких склянок с четвертью кубка вонючего отвара, взболтал все это и мазанул зеленоглазого под носом. Тот очнулся мгновенно, с трудом сдержал рвоту, с гримасой вытер лицо рукавом и только после этого открыл глаза. Нашел взглядом Арму, с облегчением выдохнул, осторожно ощупал перетянутое тканью туловище, осмотрел пальцы.

— Это все?

— Кишт, — бросила Илалиджа.

— Бедняга, — с гримасой покачал головой Кай. — Виноват я. Сарлата оказался хитрее.

— Твоя девчонка снесла ему голову так, словно она была насажена на соломенное чучело, — заметила Илалиджа.

— Ты, наверное, намеренно принижаешь умение разбойника, чтобы не хвалить Арму? — нащупал каменный нож на груди Кай.

— Я восхитилась ее умением, — серьезно сказала Илалиджа. — Как дальше будешь поступать? С одной стороны, беречь надо девчонку. Я так поняла, что без нее и тебя завершение колдовства в Храме Двенадцати невозможно? А с другой стороны, жаль, если такой воин, как она, будет отсиживаться за нашими спинами.

— Она не будет отсиживаться и не отсиживалась пока, — медленно попытался встать Кай, одобрительно кивнул, глядя на приведенных Тешей и Шалигаем лошадей, и тут же начал распускать пояс на портах. — Кто копался в моем исподнем?

— Все она, — показала на Арму Илалиджа. — Накрывала тебя, как орлица крыльями гнездо накрывает. Раздевала, омывала, смазывала, перевязывала, опять одевала. Если что уложила не так, как следует, дай уж ей несколько уроков. Научи хитрому ремеслу.


— Шестеро нас осталось, — уже привычно сосчитал вечером Эша, сидя у костерка, разведенного под скалой, где Теша и Шалигай обнаружили лошадей. — Мало. Но и сиунов осталось всего три. Правда, с ними еще Арш и последние четыре воина. Да и девчонку мы пока не освободили. Но все могло быть и хуже.

— Не обсчитайся, — процедила сквозь зубы Теша. — Думаешь, нельзя против нас навернуть такой пакости, что ты и счесть не можешь?

— А я и не считаю неизвестную пакость, — удивился Эша. — Я счет известной веду. Ты, девонька, запомни это дело. Не то удивительно, когда с незнакомцем знакомишься, а то плохо, когда знакомец тебя удивляет.

— Все живые знакомцы мои — здесь, — объявила Теша. — И других не предвидится. Деревни моей нет. Парней моих нет. Ни одного.

— А чем тебе Шалигай не парень? — удивилась Илалиджа. — Руки нет? Зачем тебе его рука?

— А что, только Шалигай? — скривила губы Теша. — И Эша парень хоть куда. Сед, правда, зато удачлив. Его бы удачу на тех моих четверых разделить, как раз бы сейчас меня делили, кулаками морды друг другу охаживали.

— Дело говорит девочка, — расплылся в улыбке Эша.

— И Лилай? — спросила Арма.

Быстрый взгляд бросила на Арму мугайка, но все в нем было: и боль, и слезы, и тоска, и ненависть.

— Прости, — прошептала Арма и поднялась, пошла в сторону, где Кай, назначивший спуск на утро, пытался привести себя в порядок.

— Во всем есть польза, — бормотал за ее спиной у костра Эша. — Во-первых, теперь и у меня имеется нормальный меч. Во-вторых, теперь и у меня имеется лошадь. Как и у всех, впрочем, да еще с запасом. Лошадей-то много. В-третьих, у каждого из нас теперь нормальный лук, да еще и стрел в избытке. Даже Арма стрелялку свою выбросила. Главное, теперь решить, как эту нашу силу грамотно применить. Ну, чтобы потерь по дурости не нести. Чтобы не рухнуло на нас ничего, не провалилось под ногами, чтобы отравленное что не съесть…


Кай, раздевшись по пояс, сидел на скрещенных ногах и медленными движениями растирал себе плечи, грудь, бока, шею.

— Как ты? — шепнула она чуть слышно.

— Утром буду готов, — ответил он.

— К чему? — не поняла она.

— Ко всему, — ответил он. — К спуску, к драке.

— Три сиуна, — напомнила она. — Три сиуна впереди. Арш и четыре воина. И проводница Сарлаты. Она сиун Хары? Воин из клана Смерти, который учил меня управляться с мечом, сказал, что мальчишкой мать пугала его воином с таким же именем. Стариком Хара. У него еще был крест на лысине. Крест, вырезанный ножом.

— Вот этим ножом, — прижал к груди кисет Кай. — Хара единственный, кто изменил своему облику и сел на каменный трон в образе жуткого старика с крестом на лысине. Но изначально Хара — это прекрасная женщина.

— Но его сиун — мертвец? — переспросила Арма.

— Он самый, — кивнул Кай. — «Образ отвратный и гнилостный, человечный, имеющий вид владеющего членами мертвеца». Я наизусть затвердил, что писали о сиунах мудрецы.

— И как ты собираешься его явить? — нахмурилась Арма.

— Не знаю, — пожал плечами Кай. — Но уж во всяком случае постараюсь обойтись на этот раз без глупостей.

— Спасибо, — прошептала она после паузы.

— Иди сюда, — позвал он ее к себе, и когда она присела рядом, обнял и прошептал на ухо: — И ты обойдись без глупостей. Даже на словах. Ну вот. Ты плачешь? Я жив, Арма. И вовсе не собираюсь умирать. Точно-точно. Ну, опять слезы?


Они начали спуск затемно. Шестеро всадников, еще несколько лошадей за ними. Хорошие были лошади у воинов Арша, только Кай так и не понял, купил ли он их где-то в Запретной долине или сумел как-то провести в ее пределы. Лошади слушались, кажется, даже мыслей всадников, но чем ближе становилось дно пропасти, тем сильнее охватывала их тревога.

— Я вспомнила, — подала голос Теша, когда отряд уже был на уровне сизой дымки, застилающей дно пропасти.

— Что ты вспомнила? — оглянулся Кай, придерживая коня.

— Голос, — твердо сказала Теша. — Тот голос, что в деревеньке призывал Арму убить кого-нибудь.

— И кто же это? — нахмурился Кай.

— Я… почти уверена, — сказала Теша. — Хотя он произнес при мне лишь несколько слов. Помнишь, тогда в трактире? Он крикнул, когда мы вошли: «А у нас гости!»

— Сувана! — прошептал Кай.

— Точно он, — кивнула Арма. — И что это значит?

— Лишь то, что он не только вор, — заметил Кай. — Встретим — расспросим подробнее. Поспешим!

Поспешить не удалось. На последнем спуске лошади стали упираться и у самого дна вовсе встали. Те, которые были в поводу, сорвались и умчались вверх по дороге.

— Шагов сто осталось, — с тревогой заметил Кай, вглядываясь в сизую мглу в конце спуска. — А если так?

Он спрыгнул с лошади, сунул ей в зубы кусок сухой лепешки, повел ее под уздцы. Животное всхрапывало, но шло.

— Что там может быть? — проворчал Эша, сползая на землю. — Для маленького старика забираться на такую махину все равно что крепость штурмовать.

— Однако в этакой пропасти всякий день на пару часов короче, чем наверху, — заметил Шалигай. — Наверное, и ночи темнее.

— Надеюсь, что ночь в этой пропасти мы не оценим, — ответил Кай.

— Ты насчет того, что выберемся из нее или положат нас там всех? — осторожно поинтересовался Эша.

— Оценим, — мрачно сказала Илалиджа. — Похоже, что тут всегда ночь.


Они вошли в сизую дымку и тут же перестали видеть и небо, и освещенную солнцем часть стены. Но, вопреки ожиданиям, не оказались в полной тьме. Все вокруг издавало или отражало бледно-лиловый или синеватый свет. Словно в кромешной тьме кто-то зажег тусклую лампу, накрыл ее цветным стеклом, набрал жуткого света и обрызгал им все. Но особенно ярко светились кости. Их было множество. У окончания спуска, от которого начиналась безжизненная равнина с мертвыми деревьями, лежала груда костей. И ворота, которые венчали выход на равнину, тоже были построены из костей, стянутых сухожилиями.

Лошадь Кая задрожала, затрепетала, но стоило ему пройти в костяную арку, как она упала на передние ноги, затряслась и в мгновение обратилась сначала в бездыханное тело, потом в разлагающуюся тушу, а затем и осыпалась прахом и обвалилась костяком.

— Отпускайте лошадей, — выпустил из рук уздечку Кай. — Мешки не забудьте снять.

— Научены, — пробормотал Эша. — Всё на спинах. Что это было, зеленоглазый?

— Смерть, — ответил он. — Владения сиуна Хары. Только что нам было показано, что он управляется со смертью так, как ему угодно. Но то, что забрано у смерти, смертью же и обращается.

— Ты хочешь сказать, — с ужасом оглянулся Шалигай, — что мы только что сидели на мертвых лошадях?

— Успокойся, — растянула губы в улыбке Теша. — Я не удивлюсь, если и пища, которую мы едим, на самом деле куски мертвечины. Живот пока не пучит, так и радуйся. Куда мы теперь?

— По дороге, — ответил Кай.

Дорога по-прежнему лежала перед ними. Только теперь она была такой же мертвенной, как и все вокруг, но среди разбросанных тут и там костей шла недолго. Едва закончились мертвые, без единого листа кусты, впереди обозначилась стена, тоже сложенная из костей. Пустые черепа были уложены друг на друга и присыпаны пеплом. Только ворота в стене, которая поднималась на десяток локтей и уходила в стороны, насколько позволяла ее рассмотреть сизая мгла, были железными. Ржавые прутья, скрученные в жгуты неведомым кузнецом, словно в насмешку изображали листья, цветы и поющих птиц.

Кай коснулся узорчатых воротин и распахнул их. Они разошлись с жалобным стоном, и этот звук был первым, который путники услышали в пропасти, потому как даже их шаги получались беззвучными.

— Что там? — побледнев, пролепетал Шалигай, показывая культей в открывшееся пространство. — Там что-то… плыло.

— Это тени, — мрачно заметил Эша.

— Пустота? — повернулась к Илалидже Теша.

— Поделка, — растянула та губы в улыбке. — Грубая поделка. Но если это и в самом деле тени, то это уже не Пустота. В Пустоте не успокаиваются. Это глубже, чем Пустота. Много глубже.

Они ступили в парк. От дороги во все стороны отходили усыпанные мертвыми, сухими листьями аллеи. Их окаймляли растопырившие ветви мертвые деревья. Под деревьями тянулись бесконечные могилы, обелиски, склепы, открытые погребения. Но не это наводило ужас, а тени, которые летали всюду, как весенние клочья паутины, разве только не прилипали к лицу, проплывая мимо и сквозь, обдавая холодом.

— Я так не хочу, — пробормотал Эша. — Возможно, что вот этим несчастным как раз теперь снятся сладкие сны, но если любой из них хоть на мгновение осознает, кто он теперь, где и что, то я так не хочу. Лучше вообще ничего. Мрак и небытие. Навсегда. Так не хочу.

— Как будет, так и будет, — равнодушно пробормотала Теша. — Конечно, неплохо было бы увидеться с близкими, хотя бы с матушкой, но как будет, так и будет. Матушка моя, кстати, верила, что человек словно пергамент. Когда он приходит в негодность, с него соскабливают грязные буквицы, отбеливают и пишут новые.

— И что? — скрипнул зубами Шалигай. — Что толку? Если так, то человек-то как раз с буквицами вместе в расход идет!

— Стойте! — поднял руку Кай. — Сколько мы прошли?

— Шагов сто… — пожал плечами Эша. — Минут пять.

— Сто? — зеленоглазый потянул шнуровку кисета, выудил бронзовые часы. — Мы идем уже двенадцать часов. Сейчас уже вечер! Солнце уходит.

— Да ты что? — окаменел Эша.

Двенадцать часов, подумала Арма и оглянулась. Пройденный путь затягивала дымка, но он был бесконечным. Не было за спиной никаких ворот. Только дорога, аллеи, деревья и склепы. И холод, пронизывающий все тело. И томление в коленях, которое случается только после очень долгой дороги.

— Мы пришли, — вдруг хмыкнула Илалиджа. — Или почти пришли.


Дорога выходила на площадь. Все так же светились деревья, замыкающие ее в кольцо, но на двух главных аллеях, которые вместе с дорогой расчерчивали круглую площадь крестом, в каменных чашах били фонтаны с чем-то медленным и черным. А на противоположной стороне площади стояли четверо воинов Арша и Аи. За ее спиной улыбалась Шиттар. Самого Арша не было.

— Сейчас, — сорвала с плеча лук Илалиджа и выпустила стрелу. И та полетела медленно, словно поплыла, подхваченная течением, начала разворачиваться на лету, но, лишь только миновала середину площади, осыпалась прахом.

— Это мои владения, — донесся до ушей путников тихий смех Шиттар. — Здесь ничего нельзя бросать друг другу. Ни стрел, ни ножей, ни горячих камней, ни воздушных поцелуев. Здесь могу бросать только я.

И она взмахнула сразу обеими руками, и словно стальные когти покинули ее пальцы и сразили разом всех четверых воинов Арша. И те точно так же, как лошадь Кая, оплыли и в мгновение рассыпались прахом.

— Надеюсь, — с дрожью в голосе заметил Эша, — что этот казус связан с тем, что они уже были мертвы?

— С теми, кто уже мертв, ты скоро увидишься, хитрец Эша, — ответила Шиттар и вдруг растворилась, оставив девочку одну.

— Аи! — шагнул к ней Кай, но тут же остановился.

Вокруг ребенка сгустились тени, двинулись вперед, обрели плоть, явь, выстроились светящимся строем и со скрежетом потащили из ножен мечи.

— Старый пень, и ты там? — с ужасом пробормотал Эша.

— Лилай, — захлебнулась в рыданиях Теша. — Лилай!

Их было двенадцать. По двое на каждого. Или как сложится. С обнаженными клинками замерли Мекиш, Тару, Лилай, Вериджа, Тарп, Хас, Хатуас, Кишт. Сжимали в кулаках копья Усанува и Тиджа. Гладил ладонью топорище Течима. Поигрывал тяжелым молотом Шувай.

— Она сказала, что вы должны убить их, — пролепетала Аи. — Еще раз убить их, и тогда спасете меня.

— Не верь, — процедила сквозь зубы Илалиджа.

— Еще раз убить их? — крикнул Кай. — Не хочешь ли ты сказать, что один раз мы их уже убили?

— Ты убил, — ответила девочка. — Всех, кого ты взял с собой, ты убил. Или еще убьешь.

— Хватит болтать, — выудил из-за пояса меч Эша. — Тару, старый баран. Если уж у тебя хватило наглости явиться навстречу мне после того, как я оплакал твою могилу, так уж и не взыщи, я добью тебя окончательно!

— Будем сражаться, — сказал Кай и посмотрел на Арму. — Будь осторожна. Все, — повысил он голос, — все будьте осторожны. Я никого не хочу и не хотел терять!

— Да ладно уж, — хихикнула Теша и, крутанув над головой копье Тиджи, прикусила губу. — Лилай! Я иду к тебе.


Это была странная схватка. Двенадцать воинов, вышедшие навстречу шести, были ловки и быстры, как и при жизни. Но глаза их были бесчувственны и не смотрели на противника. Под ноги Арме бросился серый Мекиш. Она с трудом отбила его удар, удивилась стальному скрежету, подпрыгнула, чтобы пропустить еще раз кувыркнувшегося малла, и в следующее мгновение сама покатилась кубарем, потому как почувствовала ветер смерти над головой. Молот Шувая опустился на камень со всей силой. Гранитные брызги полетели во все стороны, и застигнутый ударом Мекиш, которого мейкк лишил половины туловища, вдруг озарился улыбкой спокойствия и разлился той же чернотой, что изливалась из двух фонтанов. Шувай вновь взметнул над головой молот, но Арма уже подсекла ему локоть, увернулась от тяжелого оружия, ткнула великана в гортань, тут же отпрыгнув в сторону, чтобы расплескавшаяся жижа не вымазала и ее. Рядом сидел, скорчившись от боли Шалигай, культя которого укоротилась еще на ладонь. Над ним рассекала мглу копьем Илалиджа, и Вериджи уже не было видно, только Тиджа продолжал скрещивать серое оружие с его оригиналом. Не было видно и Тару, а старик Эша с перекошенным от ярости лицом рубился сразу и с Усанувой и с Течимой. Вот он обратил в черную лужу лами, а вот и кусатару не успел опустить топор, обрушился черным всплеском. Кай, вымазанный по пояс чернотой, срубил Тарпа последним из хиланцев. Вот наконец и Тиджа рассеялся черным, и Илалиджа, покрытая ранами, опустилась на колени, закрыла лицо руками и зарыдала. И Теша все-таки вонзила копье в грудь Лилая и, переступив через грязь, пошла к девочке.

«Она стала выше, — подумала Арма. — Теша стала выше и сильнее».

— Не бойся, — присела мугайка перед Аи. — Мы уже здесь.

— Хорошо, — ответила девочка, вынула руку из-за спины и ударила Тешу в грудь. И тут же перестали бить черные фонтаны. А девочка вдруг изменилась. Стала чуть выше, чуть тоньше. Ее одежда показалась Арме ветхой и старой. Аи, или уже не Аи, отступила на шаг, позволив Теше повалиться на камень, и закружилась и запела — зазвенела колокольчиком и стала стремительно удаляться, как уносимый ветром ночной светляк.

— Аи, — прошептала Арма. — Ишхамай.

## Глава 27. ПОДЪЕМ

— Мой нож, — прошептал Кай, держа Тешу на руках. — Это мой нож, тот, который украл Сувана!

Теша закашлялась, положила руки на рукоять ножа, с удивлением посмотрела на ладони. Кровь слетала с ее пальцев сухими чешуйками.

— Колдовство, — пробормотал Эша. — Это колдовство, зеленоглазый. Нож вошел в сердце, а она жива. Его нельзя трогать.

— Откуда у Аи… Ишхамай мой нож? — продолжал бормотать Кай. — Он же был украден не в этот раз, а в прошлый. Сувана отдал им? Или они убили уже и его? Кто он?

— Тринадцатый сиун? — усмехнулась Илалиджа. — Брось. Кто бы ни был, не он нам нужен, а Хара.

— Она растаяла, — заметила Арма, затягивая новую рану скулящему Шалигаю.

— На, — протянула ей мазь Илалиджа. — Хуже ему уже не станет. Потеряет ли собака четверть хвоста, половину хвоста, три четверти хвоста — она все равно будет бесхвостой собакой. Намажь прямо тряпицу, пропитает и достигнет раны.

— Это не хвост, а рука! — заныл Шалигай.

— Уже не рука, — не согласилась Илалиджа и взяла Тешу за руку. — Идти сможешь?

— Да, — глухо выговорила мугайка.

— Тогда пошли. Поставь ее, Кай. Нам нужно настичь сиуна Хары.

— Она растворилась, — напомнила Арма.

— Пойдем за Ишхамай, — предложила Илалиджа. — Если она заодно с Шиттар, значит, мы найдем обеих.

— Я возьму твой мешок, — сказал Теше Кай.

— Копье? — протянула руку Арма.

— Нет, — процедила сквозь стиснутые зубы Теша. — Копье не дам. Хочу… посмотреть, чем все это закончится. Я могу идти. Это даже не боль, это словно холод. Холод, который расползается корнями по телу. Но я могу идти. Идем.


Они шли еще долго. Когда Эша увидел впереди такие же ворота, как и на входе, он начал уверять, что путь опять длился не менее двенадцати часов, но Кай щелкнул крышкой механизма. Они шли около часа.

— Тут нет времени, — толкнула ворота Илалиджа, и те снова ответили заунывным скрипом.

— Вне этого упокоища начинается ночь, — уверил Илалиджу Кай.

— Выберись отсюда, и мы проверим, — рассмеялась пустотница.

— Хотел бы я знать, как мы это сделаем, — протянул Эша.

Глухая каменная стена начиналась через полсотни шагов после ворот. Дорога подходила к основанию утеса, вздымалась на локоть вверх и иссякала.

— Что это? — не поняла Теша, закашлялась, осторожно касаясь рукояти ножа. — Дорога кончилась?

— Чтобы проверить это, нужно подняться наверх, — заметил Эша.

— Будем искать подъем? — спросила Теша.

— Зачем его искать? — удивилась Илалиджа. — Он перед тобой.

Арма шагнула вперед. Над дорогой были забиты в скалу стальные, тронутые ржавчиной костыли. Кованые гвозди, достойные молота Шувая. Один торчал из стены на высоте в три локтя, другой на высоте в четыре локтя. Двумя локтями выше торчала еще пара. И еще выше. И еще. Костыли уходили вверх беспрерывной полосой, насколько позволяла рассмотреть мгла. Их торцы были расплющены от ударов неведомого скалолаза, но грани оставались острыми.

— Я так все руки порежу, — надул губы Эша. — Мне ж тянуться придется, я не такой высокий, как все.

— А у меня вообще одна рука! — скривился Шалигай.

— Вон. — Арма подняла голову. — В четвертом ряду на одном из костылей полоса черной ткани. Думаю, что это лоскут из платья Шиттар.

— Заманивает? — спросил Кай.

— Ага, — сплюнул Эша. — То растворяется, как призрак, и уносится, куда хочет, то карабкается по костылям? Где здравый смысл?

— Здесь — и здравый смысл? — рассмеялась Илалиджа.

— Она правит дном пропасти, — предположила Арма. — А выше — обычная Запретная долина.

— Обычнее не бывает, — кивнул Кай и повернулся к Илалидже: — Я видел, как ты сражалась с тенью Вериджи. Его меч раскололся от удара о твой.

— О его же, — поправила Кая Илалиджа.

— Дай мне его, — попросил Кай. — Ненадолго. А ты, Эша, готовь веревки. Ведь веревка Тару у тебя в мешке?

Зеленоглазый взял меч Вериджи и пошел обратно к воротам. Оглянулся на последовавшую за ним Арму, кивнул, подошел к железному плетению и стал рубить железо мечом. Вырубал кольца из плетения и надевал их на руку. Отсекал штыри и передавал их Арме.

— Это на тот случай, если где-то не будет хватать костылей, — сказал Кай.

— И чем же мы их будем забивать? — поинтересовалась Арма.

— Чем-нибудь: гардой, камнем, который выломаем из стены, — проговорил Кай и вдруг улыбнулся. — Если бы об этом спросил Эша, я бы предложил ему забивать головой.

— Две с половиной лиги! — напомнила Каю Арма.

— Ведь ты не хочешь меня испугать? — обнял он ее. — Поднимемся на сотню локтей, а там посмотрим.

— И еще на сотню, — ответила она.

— А потом еще, — согласился зеленоглазый, глаза которого, как и всё вокруг, были серо-сизыми, и окликнул Эшу: — Старина! Режь веревки на куски по десять локтей. Мне нужно шесть кусков крепкой веревки.

— Как раз на шесть шей, — пробурчал Эша.

— Не торопись, — успокоил его Кай и бросил на камень двенадцать колец. — Надеюсь, это железо не истлеет наверху, как истлела лошадь, на которой я сюда спустился? Каждый берет веревку и привязывает собственными узлами на ее концы по кольцу. Середину захлестывает на поясе. Возможно, что над нами две с половиной лиги стены. Каждый может устать, заснуть, оступиться. Может вывалиться костыль. Обломиться, наконец. Поэтому каждый надевает кольца на костыли. Поднимается, снимает кольца и надевает их на костыли выше.

— Медленно получится, — прищурилась Илалиджа.

— После того как маленькая девочка показала характер, — усмехнулся Кай, — спешить нам некуда.

— Ну что же, — звякнул кольцами Эша, — однако лучше висеть над пропастью, чем лететь в нее. Вот думаю только, первым или последним отправляться наверх? Первым боязно, а последним опасно. Мало ли, если кто свалится, может ведь сбить старика, а везение не бесконечно.

— А ты к стене прижимайся, — посоветовал Кай.

— Если я буду падать, — Теша стиснула зубы, — то оттолкнусь от стены, чтобы не зацепить тебя, Эша.

— А ведь ты не так уж и плоха, — заметил старик.

— Что ты еще забыл сказать, Эша? — спросил Кай.

— Ну как же, — вздохнул старик. — Осталось три сиуна, и нас… пока еще шесть.

— Пока еще, — кивнула Теша и шагнула к стене.


Над пропастью и в самом деле стояла ночь. Это стало ясным после того, как скалолазы поднялись на полсотни локтей. Мертвенное свечение сменилось тьмой, и только дно пропасти продолжало мерцать. Где-то наверху продолжала бороться с собственной судьбой Теша, за ней, забывая о кольцах, резво поднималась Илалиджа, порой подталкивая мугайку. Следующим, изрыгая проклятия и скрипя зубами, полз Шалигай. За ним следовала Арма. Стараясь ни на мгновение не отпускать от костылей хотя бы одной руки и опираясь на обе ноги, она закидывала наверх кольца, подтягивалась, забиралась на следующую пару костылей, отдыхала несколько секунд, думала, как справляется с нелегким путем мугайка с засевшим в ее груди ножом, и вновь бралась за кольца. Кай двигался под ней. Еще ниже ворчал Эша, возмущаясь, что забыл о главном, если кому-то придет в голову мысль облегчиться, то пострадает прежде всего он.

— Во-первых, если ты не будешь об этом напоминать, — успокаивал его Кай, — то ничего подобного и в голову никому не придет. — А во-вторых, подобное приходит вовсе не в голову.

— Если бы, — ворчал Эша. — Тем, кто надо мной, возможно, это придет и не в голову. А мне-то уж точно в самую макушку.

Так или иначе подъем продолжался. Несколько раз Кай объявлял отдых и просил Шалигая прекратить стоны, чтобы прислушаться к ветру, но ничего, кроме писка летучих мышей, так услышать и не удалось. К утру, когда лучи солнца начали прорезать пропасть с востока на запад, Арма оглянулась и поняла, что не видит противоположной стены. Либо до нее и в самом деле было далеко, либо она тонула в утреннем мареве. Нельзя было определить и протяженность пропасти. Точно так же таяла в тумане и стена над головой, и стена внизу.

— Девятьсот пятьдесят пар, — хрипло сообщил снизу Эша. — Выходит, мы поднялись на одну тысяча девятьсот локтей.

— И что? — спросил Кай.

— Половины еще нет, — сплюнул Эша. — Эх, как-то там мой ослик в конюшне клана Хара? И чего, спрашивается, меня понесло… Вот если бы мы так же поднимались на ту стену, где-то на этой высоте был бы тот домик, что наградил меня ссадинами и шишками. Ты-то как, зеленоглазый, ничего не болит?

— Привыкаю понемногу, — ответил Кай. И тут же сверху донесся шепот Илалиджи:

— Тихо. Судя по всему, у меня над головой грот или выступ. И я что-то слышу.

— Потрескивание костра, — узнала Арма.

— Поднимайся, — негромко окликнул Илалиджу Кай. — Только глупостей там не наделай.

— Смотря что считать глупостями, — ответила пустотница.


Арма поднялась наверх сразу за Шалигаем, у которого уже не было сил даже стонать — он просто мешком перевалился через край уступа. Измотанное долгим подъемом тело все же не подвело Арму, она взлетела на уступ мгновенно, и через секунду рядом с нею стоял Кай. Илалиджа и Теша замерли в пяти шагах, рядом с ними на камне сидел Шалигай.

— Ну, что там? — проскрипел Эша, еле-еле взбираясь на край скалы и путаясь в кольцах.

Все шестеро оказались на краю грота. Он был столь огромен, что довольно приличный дом, стоявший в глубине его, в полусотне шагов от пропасти, помещался в нем целиком, и сверху на него можно было бы поставить еще один такой же. Справа от дома на десяток локтей вздымались поленницы дров, слева высился стог сена, возле которого сбились в кучу несколько овец. Участь одной из их соплеменниц была печальна — ее шкура висела на связанных вышкой жердях, голова и потроха лежали в жестяном тазу, а все остальное пеклось на костре, вокруг которого сидели, срезая ломти мяса с жаркого, Сувана, Аи и Шиттар.

— Ну чего застыли? — обернулся к гостям вор. — Я, конечно, не образец благочестия, но что такое голод, знаю. Пожалуйте к нашему костру, перекусить да обсудить, если есть что.

Арма посмотрела на дом. Она явно видела его в первый раз, но дверь дома показалась ей знакомой. Вот только подойти следовало поближе, чтобы разглядеть. Или пока что следовало глядеть на Сувану?

— Быстрее, быстрее нужно соображать, — поморщился Сувана, махнул рукой, дернулся, и вот уже у костра сидел не Сувана, а Сиват, каким знала его по описаниям Арма. Порты и рубаху Суваны сменил ветхий, ползущий волокнами бурнус, ноги оказались босыми, голову накрыл колпак с широкими полями, из-под которого спустились длинные черные волосы и блеснули глаза с темными и блестящими зрачками без белков.

— Еще непонятно? — скривился Сиват. — Ишхамай!

И, повинуясь его окрику, девочка вновь обратилась в крохотное чудовище, ужас Текана — поющее дитя со светлыми локонами на голове, в легком платье, на груди которого расплывалось кровавое пятно.

— Она сейчас не поет, — улыбнулся Сиват. — Она сейчас ест. Она любит есть. Всегда ест. Рядом с нею Хара, точнее не сама Хара, а ее кукла, сотворенная ее сиуном. Хара все еще на престоле, одна из двенадцати. В силу глупости и ненависти, которая может сделать глупцом даже великого умника. А мы тут немного содействуем ей. По-родственному. Ну, отродье магии, покажи лицо Хары.

Шиттар улыбнулась и в мгновение обратилась унылым стариком с лысиной во всю голову и шрамом в виде креста на ней.

— Нет же, — поморщился Сиват. — Покажи Хару, дочь мою. Покажи самое прекрасное, что мне удалось создать.

И снова изменился облик Шиттар. Теперь она стала прекрасной женщиной, еще более прекрасной, чем тогда, когда была проводницей Сарлаты.

— Другое дело, — засмеялся Сиват. — Иногда нужно говорить правду. Она выручает. Объясняет многое. Хара моя дочь. Ишхамай моя внучка. Там, за дверями этого дома, вас ждет отец Ишхамай. И это не Асва, который забил себе голову милой ложью и даже служил ей какое-то время. И не Неку, и не Паркуи, и не Агнис, и не Паттар, крылатый безумец. Каждый из них имел основания подозревать в отцовстве себя. Так бывает. — Сиват ткнул пальцем в сторону Теши. — Вот она знает. Нет, за этой дверью вас ждет настоящий отец Ишхамай. Да, тот самый несчастный, что убил собственную дочь. Или попытался убить, ведь мы не вполне смертны. Точнее, сиун его. Впрочем, иногда это не имеет значения. Поймете потом. Ненависть плещет во мне, тысячи лет плещет. Но не месть движет мною, не из-за мести я пытаюсь помочь тебе, Кай, и твоим друзьям добраться до Храма Двенадцати. Не для этого я отправил с тобой троих верных воинов, пусть даже удержалась рядом с тобой только одна из трех.

Илалиджа склонила голову.

— Я хочу все это закончить, понимаешь? — Сиват поднялся на ноги, топнул ногой, погрозил пальцем Ишхамай. — Иди, девочка, иди к отцу. Дай нам поговорить. Вот и славно.

Бродяга дождался, когда дверь хлопнет, и продолжил:

— Я не отвлеку много внимания, Кай. Только ты можешь сделать то, что собираешься. Ты, наверное, думаешь, что я не просто так послал с тобой ловчих? Да. Ты, наверное, думаешь, что я замышляю что-то? Да. Ты, наверное, не веришь мне? Не верь. Но вон рядом с тобой девка Арма, в крови которой болтается жалкая искра даже не крови, а духа Хиссы, она сможет уверить тебя, стоит ли тебе меня слушать или нет. А пока я скажу тебе, почему я зол на всех двенадцать, и почему я хочу завершить древнее заклинание, которое сумела остановить твоя мать. Ты готов?

— Да, — хрипло сказал Кай.

— То заклинание было очень хитрым, — прошептал Сиват. — Или ты думаешь, что двенадцать не знали, что Ишхамай дочь Сакува и Хары? В конце концов, все прозрели, кроме Асвы. Или ты думаешь, что двенадцать не знали, что Ишхамай ударил ножом Сакува? Знали. Для чего же тогда они строили Храм, поднимали города, переносили в этот дикий мир тати людей, которые должны были воспевать и славить их? В том заклинании было многое, но главное, что в нем было, так это заклинание на захват Пустоты. Паркуи и Эшар вплели это в линии. Если бы оно удалось, мир Салпы и мир Пустоты слились бы в одно целое, и правили бы в нем двенадцать.

Кай посмотрел на Арму, она стояла неподвижно.

— А теперь я помогу вам в последний раз, — сказал Сиват. — Дальше только сами. Мне туда ходу нет. Злоба Эшар защищает Храм Двенадцати. Но сиуна Хары нужно уничтожить здесь. Явись!

Арма вздрогнула. Только что у костра стояла прекрасная женщина, и вот вместо нее появился ужасный мертвец, который медленно побрел к путникам. Запах тления забил ноздри. Кожа висела на его костях лохмотьями, плоть исходила гнилью, и только в провалах черепа подергивались и блестели глазные яблоки.

— У него глаза моего отчима, — сглотнул Кай.

— Так пусть сиуна развоплотит кто-то другой, — воскликнул Сиват. — Илалиджа!

Пустотница содрала с плеча лук и мгновенно выпустила стрелу. Та пронзила череп насквозь, вышибла один глаз и улетела. Но мертвец продолжал идти.

— Шалигай! — крикнул Сиват. — Не ты ли считался лучшим воином последнего иши?

Хиланец поднялся, выдернул меч из ножен, пробежал десяток шагов и опустил меч на голову мертвеца. Плоть поддалась стали, разделилась надвое — ото лба до промежности, но тут же слепилась снова, а отвратительная рука ухватила Шалигая за культю, и тот сам начал обращаться в мертвеца, пока не осыпался прахом.

— Теша! — закричал Сиват. — Теша! Может быть, ты?

Мугайка не двинулась с места. Стояла, закрыв глаза, и что-то нашептывала себе под нос.

— Все нужно делать самому, — горестно воскликнул Сиват, исчез, растворился, как дым, и явился через мгновение между сиуном и Тешей.

— Мертвое можно победить только живым!

Он ухватился за нож, торчащий в груди мугайки, и выдернул его, но выдернул не только лезвие, а что-то еще, что полилось струями света, как будто сам нож служил источником жизни, и этот источник Сиват заколотил сиуну во второй глаз. И сиун Хары рассыпался прахом. А там, где упала Теша, остался лежать высушенный труп худой и неказистой девчонки. А сам Сиват исчез.

— Вот так, — пробормотал, стуча зубами, Эша. — Путешествие близится к концу. Нас осталось четверо, а сиунов еще два. И Арша мы так и не встретили пока.

— Что скажешь? — повернулся к Арме Кай.

— Он говорил правду, — ответила она. — Я словно искупалась в черном фонтане со дна пропасти. Напилась этой мерзости. Но он говорил не всю правду.

— Всей правды не говорит никто, — заметила Илалиджа, наклонилась к останкам Шалигая и подняла рулончик пергамента. — Читай, зеленоглазый.

— «Вспомни», — прочитал Кай. — Что это?

— Угадай, — усмехнулась Илалиджа. — Твое умение читать мысли, Арма, тебя не выручило. Если бы не Сиват…

— Всех мыслей не прочитаешь, — заметила Арма.

— Но главные-то нужно улавливать, — рассмеялась Илалиджа. — Повеление иши хранилось в его голове скрытым, но, развернув этот пергамент, он бы вспомнил его и, уж поверь, убил бы зеленоглазого. Или ты поверила его ужимкам, его любви к золоту? Он даже руку потерял сознательно, потому как лучше сражался левой, хотя и старался этого не показать. Вот так отзываются письма вельможам. Не только Тамаша устраивало то, что есть, но и правителей Текана.

— Его послал не иша, — присела над прахом Арма и подняла ярлык клана Паркуи. — Обратная сторона зачернена. Вот, — она щелкнула пальцами, и ярлык пронзил солнечный луч. — Знак Пустоты!

— И этот служил Тамашу, — скрипнула зубами Илалиджа и тут же растянула губы в улыбке. — Кто будет печеного барашка?

— Что-то с аппетитом случилось, — мрачно бросил Эша. — Вот в трактире у Муриджана я бы перекусил. Там мертвечины поменьше.

— Тогда пошли дальше? — предложила Илалиджа.

— Пошли, — кивнул Кай и двинулся к дверям дома.

Арма вошла внутрь вслед за ним. Зашла и замерла, понимая, почему дверь была так знакома. Они вновь стояли в трактире Муриджана.

## Глава 28. ЧУТЬ БОЛЬШЕ

— Ну, — расплылся в улыбке трактирщик. — Что встали? Заходите! Дочка-то нашлась! Все рассказала, все расписала в подробностях, уж даже и не знаю, как благодарить вас. Трактир бы этот отдал, но нужен ли он вам? Ваша судьба — дорога, одеяло — небо, постель — трава. Впрочем, просите, чего хотите. А уж я расстараюсь с угощением и теперь, и во всякий раз, когда заглянете ко мне. На сегодняшнее утро имеются свиные отбивные с тушеными овощами и крепкое ягодное вино. Устраивает? А к ним еще соленые грибочки, пряная ягодка с медом и хлебцы с чесноком и соленым сыром! Как?

— В лучшем виде, — ответила Илалиджа.

Кай взглянул на пустотницу, которая смотрела на Муриджана с явным интересом, и кивнул. Трактирщик тут же засуетился, смахнул со стола крошки, загремел жестяными мисками, побежал в кухню, и вскоре оттуда донесся восхитительный запах и шум кипящего масла.

— Это всего лишь сиун, — объяснила Илалиджа. — Это не твой отец.

— Я понял, — кивнул Кай.

— Нужно только придумать, как явить его, — пожала плечами пустотница.

— Думаю над этим, — ответил Кай.

— Так подумай еще и о том, что Ишхамай твоя сводная сестра, — растянула губы в улыбке Илалиджа. — А уж Сиват, а точнее правитель Пустоты, потому как Сиват все равно что сиун, даже меньше сиуна, если равнять его с величием самого правителя Пустоты. Так вот, правитель Пустоты вроде как дед твой. Понятно, что не родной, но все же.

— И много у него таких внуков, как я? — спросил Кай.

— Не считала, — поставила локти на стол Илалиджа и вновь стала почти такой же, какой она была, когда появилась на ступенях замка клана Смерти. — Но вряд ли много. Мало кто может похвастаться из людей, что он желанный гость в Пустоте.

— Я там был, — сказал Кай. — Был, Илалиджа.

— В видении, — уверила его пустотница, зевнула, сняла с плеча лук, почти пустой тул, бросила на стол. — Анда близко. Чувствую. Собой становлюсь. Ты думаешь, что это мое истинное лицо? Нет, мое лицо то, что ты видел на ступенях замка клана Мертвых. Потому как лицо это то, как каждый представляет себя сам. Так что скоро я вновь стану сама собой. А в этом туле появятся дымные стрелы. Те, которые разят без промаха и пощады.

— От стрелка зависит, — заметил Кай и повторил: — Я был в Пустоте, Илалиджа. Да, в видении, но я видел не только плывущий замок и крылатых демонов на его галереях. Я видел бездну и правителя Пустоты на ее дне. И рисунок на его спине. И маленькое чудовище, которое однажды может пожрать большое.

— Вот как? — помрачнела Илалиджа. — Далеко ты забрался, парень. Или вел тебя кто, или сам… очень любопытный.

— Да ну? — хмыкнул Эша. — Так это маленькое чудовище… хе-хе. Тогда понятно, почему она до сих пор не успокоится. Выходит, что и Ишхамай что-то вроде сиуна? А ведь, судя по тому удару ножом в грудь несчастной мугайки, девочка-то и в самом деле чудовище.

— А тебе мало легенд об Ишхамай? — поинтересовался Кай.

— Так легендам тем уже тысячи лет, — отметил Эша.

— Да, — задумался Кай, — детство у этой девчушки с пятном крови на платьице затянулось.

— А я бы хотела остаться подольше в этом возрасте, — задумалась Арма. — Я была счастлива в ее возрасте.

— Что будет, когда я завершу колдовство? — спросил Кай.

— Ты еще заверши его, — вздохнула Илалиджа.

— Что будет, когда я завершу колдовство? — повторил вопрос Кай.

— А у матери своей не догадался спросить? — сдвинула брови Илалиджа. — Или ты думаешь, что я распорядителем действа служу? Мне, Тидже и Веридже было поручено сопровождать тебя до Храма Двенадцати Престолов. Сопровождать и охранять. И позволить тебе делать то, что ты сам и затеял. Ни больше ни меньше. Не это ли доказательство того, что за нами нет никаких умыслов? Делай свое дело, зеленоглазый, и будь что будет. Или я что-то не так понимаю?

— Одно не исключает другое, — пожал плечами Кай. — Делать и думать, делать и сомневаться, делать и представлять последствия своих поступков. Вчера Паркуи или все двенадцать замыслили покорение Пустоты. Завтра Пустота замыслит покорение мира Салпы. Тот, кто поднимает затвор плотины, крутит ворот и выпускает волну на волю. Но если в долине, куда пойдет волна, окажется город, то того, кто крутил ворот, ждет вечное проклятие. И никого не будет интересовать, что он и не подозревал о существовании города. Более того, никого не будет интересовать, сам ли он пошел к вороту или матушка его послала.

— А если представить, что матушка этого крутильщика некогда была самой умной и самой сильной богиней? — спросила Илалиджа. — Если представить, что, даже потеряв силу и оказавшись пленницей, она не потеряла ум, а приобрела выдержку, мудрость, умножила хитрость, придумала и родила сына, который сделал все, что она хотела? Или почти все. Неужели ты думаешь, что она не предусмотрела всего?

— Не думаю, — ответил Кай. — Она должна была предусмотреть все. Хотя десятки раз мне казалось, что ее замысел повисает на волоске.

— Мы не знаем многого, — улыбнулась Илалиджа. — Мы даже не знаем, сколько таких попыток она совершила за тысячи лет. Сколько зеленоглазых или черноглазых воинов согласно ее замыслу топтали земли Текана, сколько из них пробрались в Запретную долину, сколько дошли до Храма Двенадцати, а сколько не дошли.

— Я тоже пока еще не дошел до Храма, — заметил Кай.

— Дойдешь, — уверила его Илалиджа. — Слишком многое тебе уже удалось, чтобы судьба отвернулась от тебя перед последним шагом. Лучше подумай о том, как тебе явить сиуна Сакува и сиуна Эшар. Ты ведь понимаешь, что это самое трудное? Это не менее трудно, чем ударить ножом в грудь собственную дочь.

— Я не знаю, как явить сиуна Сакува, — признался Кай.

— Как он выглядит? — спросила Илалиджа.

— Я знаю, — подал голос Эша. — В книгах Гимы о нем говорится так: «Образ белесый и мутный, человечный, принимающий в ясный день вид выточенной из горного хрусталя линзы, искажением взгляда определяемый».

— О нем также известно, что долгое время сиун не мог осуществлять надзор над пребыванием в плотском теле самого Сакува, — добавила Илалиджа. — Ведь ты знаешь, что пленники престолов не всегда томятся в каменных узах. Нет, сила и мощь их остаются стеснены, но их осознание получает возможность испытывать все прелести бытия униженных и оскорбленных. Вплоть до телесных мук и смрадной смерти. Те же, кто защищает Запретную долину от непрошенных гостей, одновременно следят за своими подопечными и в Текане. Так вот, сиун Сакува часто терял своего подопечного. И я не знаю, — нахмурилась Илалиджа, — не знаю, как к этому относиться. То ли сам Сакува слишком изощрен, то ли его сиун недостаточно силен? Это не поможет решить нам задачу с его явлением?

— А вот и я! — раздался довольный голос трактирщика. — Вот вино, вот овощи, вот грибочки. Несколько минут, и свиные отбивные последуют на отведенное им блюдо в лучшем виде. Немного терпения, немного терпения!

— Сакува — повелитель зрения и разума, — заметил Кай, провожая взглядом трактирщика. — Недаром клан Сакува именовался кланом Зрячих. Так что не должен был упускать подопечного сиун Сакува. Поэтому над его явлением придется поломать голову. Хотя кое-что меня заинтересовало. Каким образом Пустоте удалось подчинить сиунов?

— Подчинить? — рассмеялась Илалиджа. — Признаюсь, я не занималась делами Салпы, также, как и Тиджа и Вериджа, вероятно, именно это и определило выбор… Сивата. Может быть, у правителя были подозрения относительно верности Тамаша? Но кое-что я успела изучить. Так вот, ни один сиун не был подчинен, как они не подчинены и ныне. А один сиун, а именно сиун Эшар, вовсе превозмог любые попытки воздействия на него.

— Разве так? — удивился Кай. — Отчего же они осуществляли слежку за подопечными? Да и то, что произошло с Хара…

— С Хара все случилось по-родственному, — развела руками Илалиджа. — Думаю, что Хара никогда всерьез не отдалялась от Пустоты, хотя и была во мраке времен рождена от ее правителя. Но мы не знаем ныне, кем был тогда правитель, не знаем, кто был матерью Хары. Да это и неважно. Важно другое, сиуны никогда не подчинялись Пустоте. Пустота в лице наместника Тамаша только следила за подопечными сиунов. Тот рисунок, что нанес себе на спину правитель, лишь позволял видеть глазами сиунов. Позволял войти в магический рисунок в качестве наблюдателя. Все остальное сиун делал сам. Он был охранником, поэтому и притягивался к своему хозяину, пусть даже от него оставалась только жалкая искра, а то и вовсе только пепел. Пепел. Пепел богов!

— А Пагуба? — сдвинул брови Кай.

— Всего лишь снятие пенки с кипящего молока, — хмыкнула Илалиджа. — Или ты не знаешь, что когда зайцы и куропатки плодятся сверх меры, то само собой увеличивается и количество волков? И в лесу наступает маленькая Пагуба. И кого в этом винить?

— Почему Тамаш хочет остановить меня? — спросил Кай.

— Его все устраивает, — вздохнула Илалиджа. — Он наместник, который к тому же научился вселяться в тела людей. Сиват здесь его не достанет. Салпа прогнется под весом правителя Пустоты. А никакие ловчие Пустоты с Тамашем не справятся. Он лучший после правителя.

— И он убил последнего ишу, — заметил Кай.

— Лично удостоил его ударом, — горестно опустила глаза Илалиджа. — Хотя думаю, тот служил Тамашу. Служил вопреки воле матери. И знаешь почему? Он видел, как ты сражался во время Пагубы. Видел, как ты сражался с Пангариджей и Аршем. Видел, как служившая тебе девчонка творит во дворце иши великую ворожбу. И он испугался. Правители не любят героев. Герои опасны.

— А это? — Кай выудил из-за пазухи и положил на стол каменный нож.

— Это великий талисман, — побледнела Илалиджа. — Сиват взял его, потому что он вырезан из стены его убежища. Пронзая плоть Салпы плотью Пустоты, он соединил два мира и сумел избежать гибели для своего.

— И запер чужой, — подал голос Эша.

— Не он этого хотел, — хмыкнула Илалиджа.

— Ладно, — убрал нож Кай. — Скажи тогда, зачем Тамашу Пагуба?

— Если двенадцать сиунов будут повержены, тогда, с учетом мощи вошедших на землю Салпы воинств Пустоты, Тамаш сможет позволить себе явиться в Запретную долину и остановить тебя, — выговорила Илалиджа.

— И что я буду с ним делать? — не понял Кай.

— Ничего, — усмехнулась Илалиджа. — С ним никто ничего не сможет сделать. Так что думай о том, как будешь бежать на крышу Храма, чтобы завершить давнюю ворожбу. Бежать, как заяц, уворачиваясь от ударов Тамаша. Бежать и надеяться, что Сиват и там сможет оказать тебе помощь. Но это потом, если все будет совсем плохо. А пока все хорошо. Думай, как явить Сакуву.

— А вот и опять я! — вновь подал голос Муриджан. — Свиные отбивные и чесночные хлебцы, запеченные в лучшем пергаменте с оригинальными пожеланиями каждому!

Издающие удивительный аромат блюда заняли места перед четырьмя едоками, после чего трактирщик с поклоном подал каждому сверток с румяными хлебцами.

— «Доблесть умаления больше доблести возвеличивания, поскольку не только уместить большое в малом труднее, чем малое в большом, но и первое является хитростью, а второе обманом», — громогласно прочитал выпавшие ему слова Эша и приосанился, вдыхая густой аромат. — Не очень понял, да и не так уж верю всем этим трактирным и ярмарочным гаданиям, но общий посыл ухватил — я маленький, хитрый и очень доблестный!

— Неплохо, — рассмеялась Илалиджа и развернула выпавший ей пергамент. — «Великая хитрость подобна великому лабиринту. Гость, который теряет нить выхода, рискует столкнуться со строителем, который не может покинуть собственное детище», — прочла она вслух. И пояснила: — Можно сказать и проще. Не перехитри самого себя. Только ведь есть и более простой выход. Не хитри вовсе!

— Достойно, — улыбнулся Кай и посмотрел на Арму. — А у тебя что?

— «Не будь дурой», — обиженно прочитала она.

— Лучшего высказывания я не слышала! — расхохоталась Илалиджа. — Я бы тоже не отказалась от такого напутствия. А что выпало нашему зеленоглазому?

— Читай-читай! — даже подпрыгнул на месте Муриджан.

— «Не выбирай мягкое для постели, выбирай постель», — прочитал Кай.

— Мудрено, — нахмурился Эша.

— А по мне, так мудро, — улыбнулась Илалиджа.

— «Не вмешивайся, сын мой, Луккай. Доверься мне. Сакува, отец твой», — прочитала Арма, наклонившись через плечо Кая, и подняла взгляд на трактирщика. Одно мгновение она видела его, но успела понять, что глаза Муриджана перестали мерцать и тоже стали зелеными. А в следующее мгновение трактирщик прыгнул.

Они сшиблись с пустотницей над столом. В руках у Илалиджи оказались два кинжала, Мериджан выдернул из-за пояса два кухонных ножа с широкими лезвиями, и четыре клинка вдруг затеяли такую сечу, что только искры полетели вниз. Кай и Арма разом отодвинулись вместе со скамьей к стене. Эша выпучил глаза, но когда соперники раздробили ногами блюда с отбивными, старика за столом уже не было, успел слететь со скамьи под стол, да еще вместе с блюдом и кубком. Но Арма не смотрела за стариком, в мельтешении рук и клинков она пыталась рассмотреть, на чьей стороне удача, чьи брызги крови окропили сначала стропила над головой, потом поздравительные пергаменты, потом брызнули струей на пол… А потом Муриджан спрыгнул со стола на пол, убирая ножи, а за его спиной истерзанный труп Илалиджи рухнул у противоположной стены.

— Почему? — только и выдавил из себя Кай.

— Мало времени, очень мало, — процедил сквозь зубы Муриджан.

— Почему? — повторил Кай.

— Когда доберешься до Храма, когда встанешь над рисунком, никого не должно быть в круге, кроме тех, кому ты доверяешь, — сказал Муриджан. — Потому что ты можешь завершить ворожбу, пролив кровь из запястья, а можешь завершить ее, потеряв голову.

— Почему ты убил Ишхамай? — спросил Кай. — Ведь она твоя дочь!

— А что сделал бы ты, обнаружив, что твой ребенок — ненасытное чудовище? — скривил губы Муриджан. — Или есть другой способ исторгнуть его прочь?

— Любила бы его, сколько хватало сил, — неожиданно почти выкрикнула Арма.

— Достойный ответ, — заметил Муриджан. — А если бы она сеяла вокруг себя смерть? А если бы сообщила тебе, что уже мертва? Что всегда была мертва? Что правит смертями, потому что мертва? А если бы она взяла нож, вложила в твою руку и шагнула вперед, насадила сама себя на клинок? И хохотала бы при этом, а потом закатила бы глаза и упала на траву? И смеялась, уже лежа? Ты бы все еще считала, что ты убила ее, что ты нанесла удар? Все еще корила бы себя?

— Да! — крикнула Арма. — Или ты не понимал, что она делает?

— Молодец, — устало опустился на скамью Муриджан и закрыл глаза. — Понимал. Тогда и до сих пор считаю, что убил ее, нанес удар, и корил и корю себя за это. А когда дело дошло до разбирательства, положился на Эшар и Паркуи. Положился на их разум и на точный расчет. Здесь, — Муриджан потер виски, — я знал, что я не виновен. Виновен я был здесь, — коснулся он груди у сердца.

— В чем виновен? — не понял Кай. — Ведь она жива!

— И жива и мертва, — кивнул Муриджан. — Но у нее есть основания обижаться на меня, есть. Даже ребенок-монстр — это прежде всего ребенок.

— Паркуи и в самом деле хотел захватить Пустоту? — спросил Кай.

— Нет, — качнулся Муриджан. — Он хотел плотнее захлопнуть крышку. Мы приоткрыли ее с Харой. Я приоткрыл. Да еще и потерявший голову и здравый смысл Асва постарался. Но прежде всего я. Когда у кого-то хвост за дверью, а ты обнимаешь его, тянешь к себе, хвост неминуемо приоткрывает дверь. А потом уже в эту дверь проникает Сиват. А когда проникает Ишхамай, дверь уже так просто не закрыть. Но закрыть ее надо. Паркуи этим и занялся. И преуспел бы, если бы не второй рисунок. Нет, мы знали, что будет второй рисунок. Мы подозревали, что будет нож, который пронзит оба мира и соединит два рисунка. Мы не знали, что второй рисунок вычерчен по живому — если считать живым повелителя Пустоты, и по мертвому, если иметь в виду, что он — сама смерть. И если бы не Эшар, которая сумела остановить ток крови, то все завершилось бы еще тогда. Самым отвратительным образом. И не потому, что мы были бы уничтожены, хотя это очень неприятно. Сиват тоже не получил бы ни куска мира в виде Салпы, ни всего верхнего мира. Гибель двенадцати богов в одном месте — слишком тяжелое испытание. Этот мир был бы уничтожен полностью, и Пустоте не поздоровилось бы тоже, потому что нельзя разбить сосуд снаружи, не повредив его изнутри.

— Что я должен буду делать в Храме? — спросил Кай.

— Слушай свое сердце и не ищи другого учителя, — ответил Муриджан.

— Почему ты связался с Харой? — спросил Кай.

— Она была очень красива, — сказал Муриджан и засмеялся. — Божественно красива.

— Почему ты связался с Харой? — повторил вопрос Кай. — Ведь ты разум и зрение!

— Да потому что повздорил с Эшар! — почти закричал Муриджан. — И убей меня, если я помню из-за чего!

— Ты мой отец? — спросил Кай.

Муриджан смотрел на зеленоглазого не меньше минуты, потом перевел взгляд на Арму, положил на стол нож, подмигнул ей:

— Пусть это будет не он. Ладно?

— Ты мой отец? — снова спросил Кай.

— Я сиун, — ответил Муриджан. — Но не забывай, что каждый сиун — это слуга своего хозяина. Его защитник, пусть даже он заперт в линиях древнего заклинания. Мой сиун, как и сиуны прочих богов, взял у меня главное — зрение и разум. И я, как и Эшар, дал ему чуть больше, чем дали остальные. Поэтому он немного Сакува. Немного бог. Очень немного, но больше, чем все сиуны. Кроме сиуна Эшар. Я немного Сакува, Луккай. Или ты думаешь, что Сакува на самом деле умудрялся прятаться от меня в Аке? Или ты и впрямь думаешь, что сиун Сакува не мог найти меня, будучи со мной в одном городе?

— Не понимаю, — признался Кай.

— Пусть это будет не он, — подвинул нож Арме Муриджан и поплыл. Сначала его силуэт стал бледным и молочным, как клок тумана или облака, а потом в нем стала копиться прозрачность. Арма взяла нож и метнула его в силуэт. И сиун растаял.

— Пошли, — поднялся Кай.

— Все кончилось? — беспокойно спросил из-под стола Эша.

— Нет еще, но, если мы не пойдем, не кончится никогда, — сказал Кай.

— Тогда пошли, — засуетился Эша. — Хотя я и не скажу, что мне понравилось, что Илалиджи больше нет. Я к ней как-то уже привык. Как же быть дальше-то, проводника нет, дороги все хожены. Как же дальше-то? Девонька, ты бы прибрала лук и тул Илалиджи, хорошая же вещь. И меч Вериджи тоже каких поискать. Я вот копье Тиджи прибрал. Не дома, разбрасываться не стоит.


Арма вслед за Каем шагнула из двери и замерла. Они были почти в центре Анды, потому что сияющий великолепием Храм высился на городском холме, и огромная площадь, и высокие дома были достойны столицы всей Салпы, и никак не иначе. И снежные пики вонзались в желтое небо в отдалении. И ярмарочная площадь шумела в сотне шагов. А здесь, перед дверями трактира, стояли трое путников, а против них взметнули луки и копья не менее двух сотен воинов, росту и стати которых позавидовали бы любые ловчие из любого клана Текана.

— Кай, он же Кир Харти, он же Лук, Луккай, зеленоглазый, Меченый, зачинный, несемейный, сын дочери урая Харкиса, отец неизвестен, — начал произносить глашатай. — А также девица Арма, она же синеглазая, зачинная, несемейная, она же дочь бакенщика и ворожеи из Зены. А также старец Эша, правитель и попечитель крепости Гима, мастер магии и составов. Правительница Анды Перуна приказывает задержать вас и доставить в темницу в связи с обвинением в оскорблении и нанесении увечий воину-страннику Аршу. Разбирательство по данному обвинению состоится завтра с утра на главной городской площади. Призываю, дабы избежать ненужных осложнений, а равно причинения смерти, положить железное, а также стальное и бронзовое оружие на камень.

— Ну вот, — сплюнул Эша. — Помнится, зеленоглазый, как-то, попивая горячий ягодный отвар, мы уже обсуждали с тобой это. Нельзя калечить врага, его следует убивать.

Кай один за другим выложил на камень ножи из-за пояса, из-за голенищ, из-за рукавов куртки. Сбросил с плеча тул со стрелами, заимствованный у воинов Арша, лук. Последним отстегнул от ремня меч.

Арма под довольное гудение воинов увеличила количество ножей вдвое, звякнула желтым, без ножен, мечом. Затем мечом Вериджи. Положила сверху лук Илалиджи. Вытряхнула из тула пустотницы последние стрелы, забросила его за спину.

— Прямо кладу и вижу, какие мы разбойники и убийцы, — проворчал Эша, звякая копьем. — Что? И мою бронзовую тыкалку тоже заберете? Да забирайте!

— Ты почувствовал? — шепнула Каю Арма. — Морок не кончился.

— Да, — кивнул он. — Стрелы Илалиджи не вернулись в ее тул. А ведь мы уже в Анде. Эша, ты ничего не забыл?

— Нет, — вздохнул старик. — Не забыл. Нас осталось трое без оружия и почти что без признаков жизни. Против нас один сиун, один Арш или Тамаш и двести воинов с луками, мечами и копьями. К тому же день начинается, а мы еще глаз не сомкнули со вчерашнего утра.

— Выспимся еще, — пообещал Кай.

## Глава 29. АНДА

Город, заполненный жителями, заливал солнечный свет. Все то время, пока наставившие на троицу оружие воины вели их куда-то, Арма крутила головой, рассматривала и затверживала расположение улиц, расходящихся лучами в стороны от главной площади города, что омывала возвышающийся посреди нее холм с Храмом, словно покрытое каменной чешуей озеро. Она запоминала здания, лица людей, их одежду, прислушивалась к словам, но голова против ее воли все поворачивалась и поворачивалась к холму, потому что оторвать взгляд от величественного здания было невозможно.

Оно не было слишком большим, наверное, величия ему придавал крутой, облицованный серыми плитами, между которыми змеились узкие лестницы, холм, служащий основанием сооружения, но и в самом здании было что-то особенное, что заставляло выворачивать шею, лишь бы смотреть на него и смотреть. Даже издали было ясно, что Храм не имеет никакого отношения к гармонии и привычному способу строительства Храмов — колонны, которые составляли его стены, отличались друг от друга. Арма не могла разглядеть двух похожих, некоторые так и вовсе казались кривыми. Но именно этот сумбур притягивал, словно сотня или тысяча воинов в разных доспехах, с разным оружием, разного роста, частью одноногих, одноруких или горбатых залихватски выполняли команды невидимого командира, пока он не заставил их встать безупречным рядом, вытянуться и вознести над головами серый каменный круг, который словно зубцы короны венчали двенадцать престолов.

— Иди-иди, — торопил пленников пузатый старшина, сменивший глашатая. — Нечего головой вертеть. Завтра насмотритесь на Храм Двенадцати Престолов, разбирательство, а то и возмещение ущерба состоятся у его основания. Сегодня у вас будет время подумать, отдохнуть, а также встретиться с кем-то из важных персон. Без правителей города не обходится. Нечасты у нас гости, а ну как завтра этот самый Арш снесет одному из вас, а то и всем троим головы? Он может, давно я такого воина не видел, пусть даже и части руки у него нет. Что ж ты, зеленоглазый, только руку ему отрубил? Голову надо было сносить, а теперь уж поздно. Теперь он твою снесет. И ладно бы сам пострадал, так ведь и девку под это дело потащишь, и старика своего. Кто он тебе? Отец? Дядя?

— Друг, — пробормотал в ответ Кай, погруженный в свои мысли, но Эша словно и не слышал его слов, шел, накрыв голову ладонями, и только качался, как объевшийся хмельных ягод ослик.

Вскоре конвой повернул на улицу, как и прочие, ведущую куда-то в сторону заснеженных вершин, а там уже вошел во двор мрачного здания, напоминающего замковую башню. Три ряда стальных ворот остались за спиной, пока вверх не поползла тяжелая решетка и спутники не оказались в обширном, не менее полусотни шагов в диаметре, зале. В середине его было устроено что-то вроде деревянного помоста, вдоль круглой стены тянулся желоб, в котором журчала вода. Источник ее обнаружился точно напротив решетки: из стены торчала глиняная труба.

— Акведук, — сказал Кай. — Я видел акведук над домами. Наверное, вода поставляется с ледников.

— Это морок! — воскликнула Арма.

— Да, — кивнул Кай.

— Надо же, — поморщился Эша. — Даже отхожего места нет. Судя по всему, обделываться нам предстоит прямо в этот же желоб. А уходит вода точно под ворота. Наверное, там слив. А это что?

Старик поднял голову. Купол заканчивался круглым отверстием на высоте не менее той же полусотни локтей.

— Эх, веревки нет, — покачал головой Эша. — Всю порезали! Что делать-то будем?

— Думать, — ответил Кай.

— А чего думать-то? — не понял Эша. — Видел я этого вашего Арша. Не понравился он мне. Сам по себе не понравился, а если в нем сидит или за плечом его прячется тот самый наместник правителя Пустоты в Салпе — Тамаш, то вовсе меня не радует возможность с ним схватиться. Уходить надо. Бежать уже ночью, пробираться в Храм, заканчивать свое дело и отправляться домой.

— Нет, — мотнул головой Кай. — В морок мы не пойдем в Храм. Его нужно развеять. Надо уничтожить сиуна Эшар. Для этого его следует найти и явить. Вот я и думаю…

— И думать нечего, — решительно заявил Эша. — Возьми тот же пример с оракулом. Кем он был? Правителем Танаты. Или пример с теми бабками на острове — они опять же правили лесом и островом. Так что по всему выходит, что сиун Эшар таится в местной правительнице. Опять же — она баба. Как ее там? Перуна? Ну и имечко!

— Сиун Эшар не был женщиной, — заметил Кай. — Я видел черного сиуна — сиуна Араи, сиуна клана Эшар. Даже как-то скрещивал с ним меч. Он имеет облик мужчины в черном.

— Ну да, — сдвинул складки на лбу Эша. — «Образ темно-багровый, часто черный и плывущий, человечный». Я тоже кое-что изучал. Но что ты можешь надумать, сидя в этой клетке?

— Морок другой, — подала голос Арма.

— Другой? — не понял Кай.

— Ты шел рядом со мной, — напомнила Арма. — Что ты видел, кроме Храма, домов, людей, одетых, как одеваются простые хиланцы, акведука, стражи и неба над головой?

— Горы, — пожал плечами Кай. — Горы по горизонту. Они и в самом деле видны из Анды, слишком уж высоки. Но почему другой? Это просто продолжение морока, в который мы вошли на границе Запретной долины.

— И правда, девонька, — поморщился Эша. — После переломленной степи возле бездны ветров и после исчезнувшего моря пора бы уж перестать удивляться!

— К тому же тул со стрелами пуст, — показал Кай на тул Илалиджи. — Если бы не магия долины, дымные молнии вновь полнили бы его. Но магия Пустоты здесь не действует. И это первый признак, что мы все еще под действием морока.

— Другой морок, — упрямо повторила Арма. — Другой, может быть, сотворенный сиуном Эшар специально для тебя. Тебя не удивило, что Сиват не последовал за нами? А куда делась Ишхамай? Только Арш проник сюда и только потому, что по сути своей он простой смертный.

— Этого недостаточно, — заметил Кай.

— Только фантазии, — крякнул Эша.

— Хорошо, — сдвинула брови Арма. — Вспомните, где бы мы ни были, ничего не прерывалось просто так. Степь переламывалась, но одна часть продолжала другую. Море пересыхало, но корабль оставался на дороге. И нигде не было гор! Их не было видно со вступления в пределы долины! И вот последняя встреча с Муриджаном. Когда мы входили в трактир, над головой у нас еще оставалось полторы лиги подъема! Где эта глыба? А ты, Кай, оглядывался на здание, из которого мы вышли? Знаешь, что это было? Всего лишь лавка горшечника. У нее были застекленные окна, в которых стояли горшки! Ты видел окна возле двери трактира, когда мы еще стояли изнутри?

— И все-таки морок это такая штука… — усомнился Эша. — Неужели мы бы не почувствовали границу?

— А мы и почувствовали, — уверила старика Арма. — Просто мы не были готовы, а жар, который ударил нам в лицо в дверях трактира или горшечной, сочли жаром освещенной солнцем улицы. Между тем этот жар перестал чувствоваться уже через один шаг.

— Еще? — нахмурился Кай.

— Стрелы, — сдернула с плеча тул Илалиджи Арма. — Их нет. Здесь было меньше десятка обычных стрел. Но когда я переступала через порог трактира, я почувствовала тяжесть, словно тул оказался полон. Шагнула, и он вновь стал легким. Конечно, сзади шел Эша, и он мог повиснуть на туле, чтоб не споткнуться на пороге.

— Я не висел и не спотыкался, — поторопился оправдаться Эша. — Я вообще не прикасался к твоей девчонке, Кай. Но и увидеть не мог, что внутри тула. Ростом маловат. Но жар был, отрицать не стану.

— И что это все значит? — спросил Кай Арму.

— Жди встречи с кем-то, кто придет и объяснит, — ответила она.

— Ой, не по мне это! — поморщился Эша.

— Жди, — повторила Арма.


Гостья появилась под утро. Сначала в коридоре застучали сапоги стражников, затем замелькал свет, раздалось потрескивание факелов. В коридоре показалась стража. Два факела заняли места в гнездах, у решетки встало кресло. Стражники развернулись и ушли. Арма подняла голову. Небо в отверстии в крыше только начинало светлеть.

Снова раздались шаги, и в свете факелов появилась стройная фигура в черном. Она подошла к решетке и села в кресло. Кай, Арма, Эша подошли к решетке с другой стороны. В кресле сидела женщина, лицо которой было скрыто вуалью. На руках у нее лежал грудной ребенок. Одеяло, которое прикрывало его, тоже было черным.

— Перуна? — спросил Кай, когда молчание продлилось более минуты.

— Есть ли какие-нибудь жалобы на содержание? — раздался холодный и властный голос, и Арма поняла, что все это время незнакомка разглядывала их через вуаль.

— Да как сказать? — замялся Эша, покосился на Кая и пролепетал: — Доски, конечно, могли бы быть и помягче. Да и отхожесть ничем не огорожена, а среди нас девонька. Это, конечно, хорошо, с нас не убудет, а ей неприятно.

— Еще есть ли какие жалобы? — спросила незнакомка.

— Есть вопрос, — подал голос Кай. — Когда будет разбирательство и в чем оно будет состоять?

Незнакомка ответила не сразу. Она молчала минут пять, пока наконец не вздрогнула и не произнесла как будто с усилием:

— Разбирательства не будет.

— То есть, — сдвинул брови Кай, — мы свободны?

— Разбирательства не будет, — повторила незнакомка. — Оно уже состоялось. Как правитель священного города Анды я имею право на разбирательство в отсутствие виновника. Согласно произошедшему разбирательству, стоящий передо мной Кир Харти не предъявил возражений относительно обвинения его в причинении ущерба воину Аршу. В соответствии с правилами неотвергнутого обвинения сегодня утром Кир Харти должен будет вступить в схватку с обвиняющим его воином Аршем тем оружием и на тех правилах, которые являются для него естественными и возможными.

— А потом? — спросила Арма.

— После того как обвиняемый Кир Харти будет убит воином Аршем, в схватку должен будет вступить его спутник Эша, а после гибели Эша — спутница Кира Харти — Арма. После ее гибели схватка будет объявлена состоявшейся. Такова воля обиженного.

— А что, — стянул с головы колпак и вытер вспотевший лоб Эша, — другие расклады даже не рассматриваются?

— А если Кир Харти одолеет Арша? — спросил Кай.

Пауза была долгой. Наконец незнакомка вздрогнула и произнесла:

— Пусть одолеет.

После этого, бережно удерживая ребенка, она поднялась и сделала несколько шагов прочь от решетки, но вдруг замерла, обернулась и произнесла еле слышно, так, словно говорила в бреду:

— Морок слаб. Слаб морок. Сиун слаб. Потрачена сила в Салпе. Эшар тратила силу сиуна. Слаб сиун. Сдерживает снаружи. Снаружи сдерживает. Едва сдерживает. Здесь почти не властен. Но Арш силен. Убить Арша. Если не убить Арша, он убьет. Убить Арша. Пока морок. Не будет морока, Арша не убить. Арш больше, чем Арш.

Сказала и медленно пошла к выходу.

— Зачем? — крикнул ей вслед Кай. — Зачем это все было нужно? Вы же не глупцы! Вы же боги!

Она постояла еще минуту, обернулась, вымолвила все тем же странным голосом:

— Кроме всего прочего — просто игра, — и ушла.

А через минуту вернулись стражники, забрали факелы и кресло и ушли.

— Просто игра, — устало повторил Кай, вернувшись к помосту. — Просто игра.

— Нет, — не согласился Эша. — Игра разная бывает. Вот я по молодости на хиланской ярмарке бросал кости и бросал, признаюсь вам, не всегда честно. Так вот, будь чуть помедленнее, не было бы меня сейчас с вами.

— Она была сиуном? — спросила Арма.

— Нет, — твердо сказал Кай. — Но сиун как-то может воздействовать на нее. Может быть, издалека. Не знаю, но кое-что я понял точно — Арша нужно убить до того, как морок завершится. И завершить колдовство мы сможем тоже только после того, как морок закончится.

— Осталось убить Арша и выяснить, как развеять морок, — приуныл Эша.

— Не только, — не согласился Кай. — Я бы не плотно, но все же позавтракал.


Стражники вернулись менее чем через час. Подняли решетку и дали знать, что пора идти. И вчерашний путь повторился. Небо над головой было красноватым и безмятежным, без единого облачка. Над улицами шумели голоса, позвякивали какие-то струнные инструменты, гудели дудки. Площадь была плотно заполнена народом. Даже на склонах холма за ночь были устроены леса, которые заполнили зеваки. Стражники вели троицу через проход в шумной толпе. На головы им сыпались лепестки цветов и зерно. Тут же стучали трещотками менялы.

— Похоже, что вход на площадь платный, — заметила Арма.

— А мне кажется, что на нас делают ставки! — оживился Эша. — Если бы я не был уверен, что местное золото и серебро так себе по ценности, то мог бы неплохо подзаработать!

— И на кого бы ты поставил? — спросил Кай.

— Так-то на тебя, но в этот раз я бы хотел сначала взглянуть на Арша, — признался Эша. — Тогда, когда тебя подпалили, я не очень хорошо его рассмотрел.

— Смотри теперь, — проговорила Арма.

Коридор раздался, и они оказались на открытом пространстве, огороженном выложенными кругом в несколько рядов соломенными снопами. На его дальнем краю, в сотне шагов стоял Арш. Увидев соперников, он бросил на камень меч. Звяканье заставило толпу охнуть. После этого Арш начал медленно распускать завязки рубахи. Под ней блеснула кольчуга. Сняв рубаху с одной руки, с культи, на которой был закреплен небольшой круглый щит, Арш ее сорвал, распоров рукав.

— Представление начинается, — процедила сквозь зубы Арма.

— Смотри-ка, — бросился к выложенному на войлочном ковре оружию Эша, — а ведь нас тут особо не ограничивают!

— Ограничивают, — проговорил Кай. — Посмотри, луки вернули, а стрелы нет. И ни одного ножа нет, кроме твоего кинжала.

— Мне мой кинжал дороже любого ножа, — нахмурился Эша, торопливо прилаживая оружие на привычное место. — Но меч Вериджи я возьму. Кому копье?

Кай осмотрел свой меч, набросил петлю шнура на рукоять и на запястье, мотнул головой в ответ на предложенное копье. Арма протерла тряпицей клинок желтого меча, поправила закинутый за спину пустой тул Илалиджи, подтянула бечеву, притачанную к его дну, прихватила узлом на поясе. Надела на плечо лук пустотницы.

— Может, возьмешь копье? — поднял брови Эша. — Стрел-то нет, а Илалиджа и копье из этой диковины выпускала?

— Нет, — отказалась Арма. — Я не столь сильна, как она.

— Не бойся, девонька, — вдруг стал серьезным Эша. — Если бы ты знала, какая я старая мерзость, ты бы не боялась. Даже если Кай не одолеет этого здоровяка и я попаду под его меч, все одно ему не жить. Да стоит ему только ткнуть меня мечом, из меня столько дряни выпрет, что он неминуемо задохнется. Почему ты не смеешься? Смешно ведь!

— Чуть позже, — попросила Арма. — Посмеемся чуть позже.

— Как скажешь, — стал серьезным Эша.

— Садитесь, — сказал Кай и повторил в ответ на непонимающие взгляды, — садитесь. Скамья у вас за спиной.

— Я постою, — ответила Арма, но Кай уже не слушал ее.

Он медленно пошел к центру круга. Ниже ростом Арша на голову, уже в плечах на пару кулаков. В обычных сыромятных наручах, поножах и хлипком жилете поверх обветшавшей рубахи. С серым мечом в правой руке. С туварсинским браслетом на запястье. С каменным ножом в кисете, спрятанном на груди. И с бронзовыми часами в кисете на поясе. Не обернулся. Пошел прямо к Аршу, замершему почти в центре площади, и не обернулся.

— И хорошо, — прошептала Арма чуть слышно, обернулась к Эше, присевшему скорчившись в угловатый комок на скамье, подняла взгляд и увидела сразу за рядами снопов поставленное на помост кресло. В окружении стражников сидела незнакомка с ребенком на руках.

— Перуна, — вымолвил Эша негромко, и тут же в накатившей тишине взревела труба. — Нас трое против одного сиуна, Арша и всякой другой возможной пакости, — выдохнул Эша. — Пока трое.

И схватка началась.


Воин, вставший против Кая, уже не был обычным воином. Арма поняла это сразу. Не потому, что она знала бывшего воеводу Хилана или что-то слышала о нем, нет. Просто так сражаться, как сражался Арш, никто не мог в Салпе. Разве только Кай, но и то лишь потому, что прошла одна минута, другая, третья, а из сверкающей клинками и кольчугой Арша кутерьмы не разлетались ни брызги крови, ни отсеченные руки или ноги. Тяжелый меч Арша, который был длиннее меча зеленоглазого, сверкал, словно черная молния, но лишь изредка с визгливым скрежетом сталкивался с серым клинком, а чаще звякал о камень, раскалывая плиты площади на куски. Насколько Арма могла рассмотреть, Арш был не только сильнее, но и быстрее Кая, но странным образом его быстрота никак не помогала ему разделаться с зеленоглазым. Вот они на мгновение откатились друг от друга, Кай оказался лицом к Арме, и она с ужасом поняла, что у него ссадина на лбу, на скуле, и лицо уже залито кровью, но зеленоглазый мазнул по лбу рукавом и вновь ринулся в схватку. Вот лопнули и отлетели в сторону наручи и лохмотья жилета. Вот начала развеваться разодранная рубаха. Вот зеленоглазый вовсе оказался обнаженным по пояс, и темное пятно на его спине расчертили кровавые полосы. Не глубокие раны, но кровавые полосы.

— Рискует, рискует, — скрипел зубами на скамье Эша. — Но как по другому-то, как?

Вот зеленоглазый качнулся, не отпрыгнул назад, чтобы вновь броситься в схватку с Аршем, как он проделывал до этого уже несколько десятков раз, а замер, припал на подсеченную в бедре ногу, и меч поднял только до уровня собственного лица. А когда Арш бросился на него, вовсе согнулся, сжался в комок, и воин в сверкающей кольчуге накрыл зеленоглазого тенью. А потом схватка закончилась.

Из мельтешения выкатилась голова Арша с выпученными глазами. Его меч загремел. И его тело в блестящей кольчуге рухнуло с грохотом. Заполненная под завязку народом площадь охнула. И Кай, припадая на раненую ногу, зашагал к Арме. И только кисет с каменным ножом болтался у него на груди.

— У тебя кровь-то хоть осталась еще? — крикнула она ему.

— Смотри! — ткнул он мечом вперед, показывая что-то за ее спиной.

Она оглянулась и окаменела. Незнакомка встала с кресла, выудила из-за пояса черный кинжал и воткнула его в ребенка, которого держала на руках. Нет, не в ребенка, а в черную колеблющуюся тень. И все исчезло. Исчезли снопы и зрители. Черепичные крыши на домах и стража. Акведук над крышами и помост с креслом правительницы. Остался полуразрушенный древний город с мертвым Храмом на разоренном холме, пустыня и отдаленные снежные вершины вокруг. Прихрамывающий Кай, обливающаяся слезами Арма, потирающий задницу внезапно оказавшийся без скамьи старик Эша, обезглавленный труп на покрытых пылью плитах и стремительно багровеющее небо над Запретной долиной.

## Глава 30. ХРАМ

— Быстро, — прохрипел Эша, отбрасывая в сторону меч и копье, оставшееся от пустотников.

— Что? — не понял Кай.

— Быстро, — странно изменившимся голосом повторил Эша и почти зарычал: — Зеленоглазый! Лезь на холм и делай свое дело, если не хочешь, чтобы твоя матушка все начала сначала!

Кай взглянул в заплаканные глаза окаменевшей Армы, оглянулся и увидел то, что уже видела она — обезглавленное тело Арша шевелилось, силилось встать, опираясь на руки, и, судя по горбившейся спине, что-то еще жило в нем.

— Быстро! — взвыл Эша, изогнулся, раздался в стороны, треща костями, в мгновение обратился во что-то вроде жабы, затянутой в костяные пластины, сорвал с пояса кинжал, сдернул с него ножны и рукоять, приложил, прирастил их к ставшей уродливой голове и, обращая кусок бронзы в колышущийся, словно язык дыма, меч, запрыгал к шевелящемуся телу, прохрипев совсем уже не своим голосом:

— Быстро, зеленоглазый!

— Давай, — бросил через плечо Кай, и они понеслись сначала к холму, потом по каменному завалу из рухнувших плит, наконец, по узкой, выщербленной лестнице наверх холма, туда, где множество разномастных колонн вызывали невыносимую головную боль одним только видом. Или было что-то такое снизу, что не давало им подняться, затрудняло их бег, но не могло противостоять, хотя Кай и скрипел зубами, и пот начинал размывать запекшуюся у него на спине кровь, а запястья, шею, лодыжки и талию Армы жгло пламенем. Как раз там, где почти уже забытая девчонка Каттими устроила ей защитную татуировку.

— Ты не пройдешь, Тамаш! — раздался снизу квакающий голос. — Только если убьешь меня! Ты не сможешь остановить их!

— А ты хорошо прятался, Ариджа, — прогремел еще один незнакомый голос. — Вот уж не думал, что ты еще жив. Не ты ли когда-то хотел занять мое место? Выбрал служение правителю? Зарылся в землю и ждал своего часа, соглядатай? Готовься. Твой час пробил. Последний час.

Арма оглянулась на мгновение уже у колонн. Оглянулась на удар, от которого, казалось, зашатался сам Храм, и увидела внизу на площади двух чудовищ — одного похожего на костяную жабу с дымным клинком, а второго — человека, рядом с которым и Шувай бы казался малла, и этот человек почему-то не пытался раздавить бывшего Эша ногой, а рубил его мечом Арша и все никак не мог зарубить. И десять страшных теней метались вокруг костяной жабы, истязая ее.

— Быстрее, — схватил Арму за руку Кай и потащил по узкой лестнице между колоннами наверх, туда, где через проем выхода на крышу небо уже озарялось пламенем. Они вылетели наверх через секунду. Каменные престолы, стоявшие кругом, были пусты и частью разбиты. Линии и круги, расчерчивающие крышу между ними, едва заметны.

— Что ты должна была сказать мне? — закричал Кай, срывая с шеи кисет.

— Делай, — ответила она. — Еще не время.

— Стрелы, — стиснул он губы.

— Что? — не поняла она, прислушиваясь к вою и грохоту у основания Храма.

— Стрелы, — повторил Кай. — Стрелы в туле у тебя за спиной! Смотри в небо! Никто не должен помешать мне! И перестань наконец рыдать!

Она все еще плачет? Арма коснулась собственных щек, почувствовала, что они залиты слезами, подняла глаза и потянула с плеча лук Илалиджи. Стрела, странная, дымная, тяжелая для дерева и легкая для металла стрела легла на тетиву чужого лука, и его рога медленно, очень медленно пошли назад. На фоне багрового неба к Храму неслись черные тени.

— Сейчас, — проговорил Кай, упал на колени в центре рисунка, поставил в углубление кулак и провел каменным ножом по предплечью. Рана открылась мгновенно, кровь побежала по коже, и едва капнула первая капля на камень, как все изменилось.

Линии, древние линии на камне наполнились кровью так, словно кто-то сдернул покрывало с загодя приготовленного украшения. Круги сомкнулись в единый рисунок. Престолы ожили, встали по местам, и на каждом начала проявляться какая-то фигура. Арма, не выпуская из рук лука, обернулась и разглядела всех. И властную темноволосую женщину в голубом платье с красными оторочками, за спиной которой колебался темно-багровый, почти черный сиун. И лысого старика в черной одежде, за спиной которого мерцал зверь с лошадиной гривой. И медноволосую хрупкую красавицу, смутно знакомую, за спиной которой бился водяной поток. И хрупкого старичка с острыми усами, бородкой и белоснежными крыльями. И черноволосую и черноглазую девчонку, одетую в листья. И рыжего весельчака в пламени. И высокомерную девицу с желтыми волосами с гепардом у ног. И присыпанного инеем черноволосого мужчину. И собственную, наполненную тревогой и светом матушку с венком на голове. И скуластого мужчину в белом. И кого-то странного, кто одновременно был ужасным полумертвым стариком с крестом на голове и удивительной и страшной в этом удивлении красавицей. И высокого худого человека с зеленым взглядом.

— Арма! — проскрипел Кай, и она выпустила стрелу, сбивая клекочущего над ним пустотника. Уже легче натянула лук и выпустила вторую стрелу и сразила следующего пустотника. И следующего. И еще одного, и уже выцеливая одного за другим, вдруг поняла, что лица всех двенадцати, что продолжают сидеть на престолах, искажает боль, и что за каждым начинает клубиться что-то страшное, и один за другим раздаются страшные имена: Суппариджа, Ваппиджа, Хантежиджа, Хаппараиджа, Пангариджа, Анниджази, Хартага, Истарк, Илалиджа, Вериджа, Тиджа, Ариджа!

— Ариджа! — повторил раздраженный голос, и из отверстия в крыше, проламывая и расширяя его, начала протискиваться костяная жаба, разжиревшая от сожранного противника, и лук в руках Армы переломился. И вокруг побледневшего Кая закружилась, звеня голоском, Ишхамай. И Сиват, огромный как гора Сиват склонился к крыше Храма с самого неба, чтобы взглянуть огромным глазом на крохотную синеглазую девчонку и поторопить обожравшегося Ариджу. И где-то в глубине Салпы зашевелилось страшное чудовище, на спине которого пылал тот же самый рисунок, что и на крыше Храма, и Кай спросил у Армы в последний раз:

— Что ты должна была сказать мне?

— Убей себя, — вымолвила она.

И он ударил себя в сердце.

## ЭПИЛОГ

Небо над головой было неправильным. Арма открыла глаза и сразу поняла, что небо над головой неправильное. И солнце было неправильным. Правильное небо должно было быть желтого или глиняного оттенка. А солнце мутным пятном. И облака, которые по небу иногда плывут, должны быть желтого оттенка. Или серого. Или черного. Или красного, если Пагуба. Но это небо было голубым. Голубым и невозможно высоким. Далеким. И облака, которые плыли по нему, напоминали перья птиц. Или клочья белого тумана. Такого же белого, как снежные вершины на горизонте. И солнце пылало ярко и напоминало то солнце, что было выжжено на груди зеленоглазого. И ветер был необычным. Он нес какую-то странную свежесть, и хотя дул не очень сильно, но как будто прилетел издалека.

Арма подняла голову, не увидела вокруг престолов и поняла, что Храма больше нет, потому что расчерченная плита расколота, переломана посередине, а колонны, удивительные колонны раскатились по площади мертвого города. Развалились на куски, осыпались щебнем.

Тело Кая лежало на самом сломе. Арма побежала к нему, споткнулась о собственный меч, едва не упала, ободрала колени, подскочила и, перевернув, почти задохнулась. В его груди торчал каменный нож. И чувствуя, что мертвый город начинает вращаться вокруг нее, она ухватилась за холодную рукоять, потащила, дернула, выдернула и с ужасом увидела, что нож рассыпается в ее ладони пылью.

И тут Кай вздрогнул. Зеленые нити проступили на его теле. Оплели грудь и руки. Шею и лицо. Стянули раны, отшелушили пятна серой кожи. Заполнили отверстие в груди, налились соком, побледнели и слились цветом с кожей. И Кай-Весельчак, Кир Харти, Лук, урожденный Луккай, белый циркач, бывший Меченый, зеленоглазый затрясся и вдохнул так, словно вынырнул с огромной глубины. И еще не открыв глаза, нащупал и сжал ладонь Армы.

— Как же? — только и спросила она.

— А ты не рада? — удивился он, обнял ее, прижал к себе. — Я и сам не знал. Правда не знал. Если бы знал, не получилось бы. И если бы ты раньше сказала, не получилось бы. А это… это подарок от Киклы. Помнишь, я говорил тебе, что мы с нею почти в родстве? Видела на престоле черноглазую девчонку в листьях? Так вот это — она. Оказывается, она всегда сохла по моему батюшке, а он западал на тех, кто постарше и поярче. А она сохла. Совсем как ты по мне. Ну ладно, ладно. Как я по тебе. Иди сюда…

…

— Как твоя боль?

— Ее больше нет. Знаешь, но я бы спустился и забрал наши мешки. Хотя боюсь, и вода и еда рассеялись вместе с мороком.

— Ну без воды я нас не оставлю.

— Не могу пообещать того же самого насчет еды, но сделаю все возможное.

…

— Почему они не остались? Почему никто из них не остался?

— А ты бы осталась?

## ГЛОССАРИЙ

Агнис — именование клана Огня, место проживания которого город Ламен и его окрестности; имя духа (сиуна) клана.

Анда — священный город всей Салпы, расположенный в Запретной долине между хребтами Южной и Северной Челюсти.

Арува — знать Текана.

Асва — второе название клана Лошади, место проживания которого город Гиена и его окрестности.

Вольные земли — территория, ограниченная руслами рек Хапы и Блестянки, горными хребтами Южной Челюсти и Восточных Ребер, населена беглыми подданными иши, так называемыми вольными поселенцами.

Гиблые земли — местность, расположенная за хребтами Западных Ребер и Северной Челюсти.

Гима — крепость на перевале в горах Южной Челюсти, обиталище изгоев Текана.

Дикий лес — территория, ограниченная руслами рек Блестянки и Хапы, водами моря Ватар и горным хребтом Восточных Ребер.

Запретная долина — местность, расположенная в центре Салпы между хребтами Северной и Южной Челюсти.

Зачинный — здесь: вольный человек, не отнесенный ни к какому сословию.

Иша — единовластный правитель Текана.

Ишка — жена иши.

Ишхамай — загадка Текана, «птичка», «колокольчик».

Кессар — именование клана Руки, обитающего в окрестностях города Хурнай; имя сиуна клана.

Кикла — второе название клана Травы, место проживания которого город Кета и его окрестности; имя сиуна клана.

Кусатара — тати, жители горных склонов Южной Челюсти, их основные занятия — овцеводство, добыча полезных минералов.

Лами — тати, жители гор Восточных Ребер, обладающие узким и гибким телом, строящие дома в камне.

Лапани — люди, жители Холодных песков, занимающиеся кочевым скотоводством.

Лига — расстояние в тысячу шагов.

Ловчие иши — отборное войско, дружина.

Луззи — не-знать, чернь.

Малла — тати, исконные жители Вольных земель, строящие жилье под корнями больших деревьев или в дуплах.

Мейкки — тати, гигантские человекоподобные существа, обитающие в горах Северного Рога.

Мугаи — жители южных районов Гиблых земель, потомки беглых рабов и луззи; основные занятия — овцеводство, добыча полезных минералов.

Неку — именование клана Тьмы, обитавшего в городе Ак и его окрестностях; имя сиуна клана.

Некуманза — название народов, населяющих Дикий лес.

Пагуба — губительство, мор, утрата, чума, падеж, беда, бедствие, злосчастье и др.

Палхи — тати, исконные жители Гиблых земель, занимались ритуальным и бытовым людоедством.

Паркуи — именование клана Чистых, обитавшего в городе Хилане и его окрестностях; имя сиуна клана.

Парнс — крепость, обитель мудрецов на перевале в горах Северной Челюсти.

Паттар — второе название клана Крыла, обитавшего в городе Намеша и его окрестностях; имя сиуна клана.

Пустота — сила, которая властвует над Салпой и карает ее обитателей.

Пустотник — порождение Пустоты, некое существо, умеющее летать.

Сакува — именование клана Зрячих, обитавшего в городе Харкисе и его окрестностях; имя сиуна клана.

Салпа — название всего мира под солнцем.

Сиват — загадка Текана, «ночной бродяга», призрак.

Сиун — дух клана, загадочное существо, которое, по поверьям, приносит несчастье.

Сурна — именование клана Рога, обитавшего в городе Туварсе и его окрестностях; имя сиуна клана.

Тати — собирательное название разумных существ Салпы, не относящихся к людям.

Текан — обитаемые земли, край, которым правит иша.

Треба — 1) жертвоприношение, жертва (старин.); 2) богослужебный обряд, совершаемый по нужде одного или нескольких верующих.

Тулия — собрание ураев Текана.

Урай — правитель главного города области и глава клана.

Хара — именование клана Смерти, место проживания которого город Сакхар и его окрестности; имя сиуна клана.

Хилан — столица Текана (город клана Чистых — клана Паркуи).

Хисса — именование клана Солнца, место проживания которого город Зена и его окрестности; имя сиуна клана.

Эшар — именование клана Крови, обитавшего в городе Араи и его окрестностях; имя сиуна клана.

Юдоль — 1) долина, лог (старин.), 2) место, где страдают и мучаются.